Александр Дюма

САН ФЕЛИЧЕ

Предисловие

События, о которых я собираюсь рассказать, так удивительны, люди, которых я выведу на сцену, так необыкновенны, что я считаю себя обязанным, прежде чем предоставить им первую главу моей книги, поговорить несколько минут об этих событиях и этих людях с моими будущими читателями.

События относятся к тому периоду Директории, который охватывают годы с 1798-го по 1800-й. Два важнейших события той поры — завоевание Неаполитанского королевства генералом Шампионне и восстановление на троне короля Фердинанда кардиналом Руффо; оба эти факта кажутся в равной степени невероятными, поскольку Шампионне во главе десяти тысяч республиканцев громит шестидесяти пятитысячную армию и после трехдневной осады овладевает столицей, насчитывающей полмиллиона жителей, а Руффо, отправившись из Мессины с пятью сторонниками, приумножает этот отряд, который растет как снежный ком, и, пройдя весь полуостров от Реджо до моста Магдалины, появляется в Неаполе во главе сорока тысяч санфедистов и восстанавливает на престоле свергнутого короля.

Только в Неаполе с его невежественным, изменчивым и суеверным населением могут совершаться дела столь немыслимые, становясь достоянием истории.

Итак, вот общая картина:

вторжение французов, провозглашение Партенопейской республики, деятельность выдающихся личностей, прославивших Неаполь в течение четырех месяцев, пока существовала республика, санфедистская реакция Руффо, восстановление Фердинанда на троне и последовавшие за этим убийства.

Что же касается действующих лиц, то, как и в других наших сочинениях такого рода, среди них есть и исторические и вымышленные.

Нашим читателям может показаться странным, что мы без каких бы то ни было оправданий предлагаем их вниманию персонажей, являющихся плодом нашей фантазии и относящихся к романтической части книги; но в продолжение более четверти века эти читатели были к нам столь снисходительны, что, вновь выступая после семи- или восьмилетнего молчания, мы считаем излишним взывать к их прежней благосклонности. Пусть отнесутся они к нам так же, как раньше, и мы будем вполне удовлетворены.

Зато о некоторых исторических персонажах нам представляется необходимым поговорить особо, иначе мы рискуем, что их примут если не за плоды вымысла, то, по меньшей мере, за маски, наряженные по нашей прихоти: до такой степени эти личности своими забавными причудами или звериной жестокостью превосходят не только все, что мы видим своими глазами, но и все, что можно себе представить.

Так, мы нигде не найдем королевства, подобного тому, какое создал Фердинанд, и народа, характерным представителем которого мог бы служить Маммоне. Как видите, я беру крайние точки социальной лестницы: короля — главу государства, крестьянина — главаря шайки.

Начнем с короля и, чтобы убежденные роялисты не обвинили нас в неуважении к монархии, обратимся к человеку, дважды посетившему Неаполь, видевшему и изучавшему короля Фердинанда в то самое время, в какое потребности нашего сюжета вынуждают нас теперь вывести его на сцену. Человек этот — Жозеф Гориани, французский гражданин, как он сам себя именует, автор книги «Тайные критические заметки о дворах, правительствах и нравах крупнейших итальянских государств».

Приведем три отрывка из этой книги и покажем неаполитанского короля учеником, охотником, рыболовом.

Теперь уже говорю не я, а Гориани.

ВОСПИТАНИЕ НЕАПОЛИТАНСКОГО КОРОЛЯ

«Когда скончался Фердинанд VI, король Испании, Карл III покинул неаполитанский престол, с тем чтобы занять престол испанский; при этом он объявил, что старший его сын неспособен править государством, второго сына провозгласил принцем Астурийским, третьего оставил в Неаполе, где тот был, несмотря на малолетство, провозглашен королем. Старший впал в слабоумие из-за дурного обращения с ним королевы, постоянно бившей его, как это делают с детьми дурные матери из простонародья (то была саксонская принцесса, черствая, скупая, властная и злобная). Уезжая в Испанию, Карл счел необходимым приставить к неаполитанскому королю, еще ребенку, почтенного воспитателя. Королева, обладавшая наибольшим влиянием в правительстве, поставила эту должность, одну из важнейших, на торги, и князь Сан Никандро, предложивший наиболее крупную сумму, оказался победителем.

Человек с самой подлой душой, когда-либо прозябавшей в неаполитанской грязи, невежественный, подверженный постыднейшим порокам, никогда ничего не читавший, кроме акафистов Богоматери (ее он особенно чтил, что не мешало ему предаваться самому отвратительному разврату), — вот каков был человек, которому поручили ответственное дело воспитания монарха. Легко представить себе, каковы были последствия такого выбора; сам ничего не зная, он не в состоянии был чему-либо научить своего питомца; но этого было недостаточно: чтобы монарх оставался вечным ребенком, он окружил его подобными себе людьми, удалив всех, кто был достоин уважения и способен внушить мальчику желание учиться. Пользуясь безграничной властью, Сан Никандро торговал своим благоволением, должностями, титулами. Желая сделать короля неспособным наблюдать даже за малейшими деталями управления государством, он рано привил ему вкус к охоте под предлогом, что это будет приятно его отцу, всегда увлекавшемуся этой забавой. Мало того что страсть к охоте отвлекала юного короля от дел, воспитатель внушил ему еще и страсть к рыбной ловле, и с тех пор эти развлечения стали для Фердинанда излюбленными.

Неаполитанский король — натура в высшей степени непоседливая; в детстве эта черта проявлялась в нем особенно сильно: ему нужны были непрерывные развлечения, и воспитатель придумывал для него все новые удовольствия и в то же время старался избавить ребенка от присущей его характеру излишней ласковости и доброты. Сан Никандро знал, что самой любимой забавой принца Астурийского, ныне короля Испании, было сдирать кожу с живых кроликов; он и своего воспитанника приучил к этому; иногда мальчик подстерегал несчастных животных в конце узкого прохода, куда их загоняли, и, вооружившись палкой, которая была ему по силам, убивал их, заливаясь беззаботным детским смехом. Для разнообразия он также ловил кроликов, собак или кошек и развлекался тем, что приказывал подбрасывать их до тех пор, пока они не подыхали; наконец, ради большего удовольствия, он пожелал видеть, как подбрасывают людей, и воспитатель счел это вполне разумным: тут игрушкой для коронованного дитяти стали служить крестьяне, солдаты, мастеровые и даже придворные. Однако по распоряжению Карла III этой благородной забаве был положен конец: малолетнему королю было позволено подбрасывать только животных, притом исключая собак (их король Испании взял под свое католическое и монаршее покровительство).

Вот как воспитывался Фердинанд IV, кого даже не научили читать и писать и для кого первой наставницей стала его молодая жена».

НЕАПОЛИТАНСКИЙ КОРОЛЬ — ОХОТНИК

«Плодом подобного воспитания должно было явиться чудовище, нечто вроде Калигулы. Неаполитанцы этого и ждали, но природная доброта юного монарха взяла верх над столь порочным воспитанием: из него получился бы превосходный правитель, если бы ему удалось преодолеть увлечение охотой и рыбной ловлей, отнимавшими у него много времени, которое он мог бы с пользой посвятить государственным делам. Но, боясь потерять утро, благоприятное для его любимых удовольствий, он стал пренебрегать даже самыми важными обязанностями, а королева и министры ловко пользовались его слабостью.

В январе 1788 года Фердинанд созвал во дворце Казерта Государственный совет; на нем присутствовали королева, министр Актон, Караччоло и еще несколько человек. Разбирался весьма важный вопрос. Во время обсуждения кто-то постучался в дверь; все были удивлены и не могли себе представить, кто же осмелился нарушить ход заседания. Но король бросился к двери, отворил ее и вышел; вскоре он возвратился, весь сияя от радости, и попросил поскорее закончить заседание, потому что его ждет другое, более важное дело. Заседание прервали, и Фердинанд удалился к себе: он хотел лечь спать пораньше, чтобы на следующий день встать до зари.

Охота и была для него тем делом, с которым ничто не могло сравниться по важности; стук в дверь во время заседания Государственного совета был не что иное, как условный сигнал, о каком сговорились король и его доезжачий: выполняя приказ государя, тот явился доложить, что на рассвете в лесу была замечена стая кабанов, собиравшихся в этом месте каждое утро. Ясно, что надо было прервать заседание Совета, чтобы пораньше лечь спать и быть в состоянии застать кабанов врасплох. Если б они скрылись — что сталось бы со славою Фердинанда?

В другой раз в том же зале и при тех же обстоятельствах послышался троекратный свист: это опять-таки был условленный между Фердинандом и его доезжачим сигнал; но шутка эта не пришлась по вкусу королеве и другим участникам совещания, она позабавила одного лишь короля: он быстро отворил окно и выслушал доезжачего, который доложил ему о появлении дичи и добавил при этом, что если его величеству угодно хорошо пострелять, то нельзя терять ни минуты.

Переговорив с доезжачим, король поспешно вернулся к столу и сказал королеве:

— Моя милая наставница, председательствуй вместо меня и реши по своему усмотрению вопрос, которым мы занимаемся».

КОРОЛЕВСКАЯ РЫБНАЯ ЛОВЛЯ

«Кажется забавной сказкой, когда слышишь, что неаполитанский король не только ловит рыбу, но и сам ею торгует. Однако это правда; мне лично довелось присутствовать при этом комичном и единственном в своем роде зрелище, и сейчас я его опишу.

Обычно король рыбачит в той части моря, что прилегает к горе Позиллипо, в трех-четырех милях от Неаполя. После обильного улова он возвращается на берег и, сойдя с лодки, целиком отдается самому любимому своему развлечению: на берегу раскладывается весь улов, подходят покупатели и начинают торговаться с самим монархом. Фердинанд ни в коем случае не отпускает товар в кредит; наоборот, он стремится получить деньги вперед и проявляет весьма подозрительную недоверчивость. Тут всякий может подойти к нему, особенно же пользуются этой привилегией лаццарони, ибо король относится к ним более дружественно, чем к прочим зрителям. Лаццарони, однако, всегда внимательны к иностранцам, желающим увидеть короля поближе. С началом торга картина становится крайне забавной: король старается продать товар как можно дороже, берет рыбу в свои королевские руки, расхваливает ее, приговаривая все, что, по его мнению, может соблазнить покупателя.

Неаполитанцы, вообще крайне непосредственные, обращаются с королем в данных обстоятельствах совершенно запросто и осыпают его бранью, словно это простой торговец свежей рыбой, пытающийся их обмануть; короля весьма развлекают их нападки, и он хохочет от души; затем он отправляется к королеве и рассказывает ей обо всем, что произошло во время ловли рыбы и при ее продаже, — тут множество поводов для всяческих шуток. А пока король занят охотой и рыбной ловлей, королева и министры, как уже было сказано, управляют государством по своей прихоти, и дела от этого идут не лучшим образом».

Обождите, и король Фердинанд предстанет перед нами с новой стороны.

На этот раз мы обратимся не к Гориани, путешественнику, который несколько минут наблюдал, как король торгует рыбой или видел его скачущим на охоту; мы расспросим друга дома, Пальмиери де Миччике, маркиза де Бильальба, любовника любовницы короля, и он покажет нам монарха во всей его неприкрытой низости.

Послушайте же, что говорит маркиз де Вильальба, причем на нашем языке:

«Вам известны, не правда ли, подробности отступления Фердинанда, точнее говоря, его бегства во время событий в Южной Италии в конце 1798 года? Напомню их вам вкратце.

Шестьдесят тысяч неаполитанцев под командованием австрийского генерала Макка, подбадриваемых присутствием короля, победоносно продвигались к Риму, когда Шампионне и Макдональд, соединив свои слабые войска, напали на эту армию и обратили ее в бегство.

Фердинанд узнал об этом сокрушительном поражении, когда находился в Альбано.

— Fuimmo! Fuimmo![1] — закричал король.

И он действительно бежал.

Но, прежде чем сесть в коляску, он сказал своему спутнику:

— Дорогой мой Асколи, сам знаешь, какое множество якобинцев кишит всюду в наши дни! Эти сукины дети о том только и помышляют, как бы убить меня. Примем же меры, переоденемся. В пути ты будешь королем, а я — герцогом д’Асколи. Так для меня будет безопаснее.

Сказано — сделано. Великодушный Асколи с радостью согласился на это невероятное предложение; он спешит облачиться в королевский мундир, свой отдает Фердинанду, садится в экипаже справа и — поехали!

Герцог, этот новый Дандино, мастерски играет свою роль вплоть до самого Неаполя, да и Фердинанд, став от страха изобретательнее, исполняет роль услужливого царедворца так убедительно, словно был им всю жизнь.

Правда, король навсегда остался признателен герцогу д’Асколи за такую из ряда вон выходящую преданность монарху и всю жизнь осыпал его знаками своего благоволения. Вместе с тем по странности, которую можно объяснить лишь своеобразным характером короля, он частенько осмеивал герцога с его достохвальной самоотверженностью и тут же насмехался над собственной трусостью.

Однажды, когда я вместе с этим вельможей находился у герцогини де Флоридиа, к ней приехал Фердинанд. Он предложил ей руку, чтобы вести ее к обеду. Как незаметный, скромный друг хозяйки дома я был польщен тем, что присутствую при появлении короля; пробормотав «Domine, non sum dignus»[2], я даже отступил на несколько шагов, а благородная дама, бросив последний взгляд на свой туалет, стала восхвалять герцога за беззаветную преданность ее царственному любовнику.

— Герцог несомненно ваш истинный друг, — говорила она, — преданнейший ваш слуга и пр. и пр.

— Конечно, конечно, донна Лючия, — отвечал король. — Так спросите же у Асколи, какую шутку я сыграл с ним, когда мы спасались из Альбано.

И король рассказал о переодевании, о том, как они справились со своими ролями, причем добавил со слезами на глазах, но громко хохоча:

— Он был король! Попадись мы якобинцам, его бы повесили, а я бы уцелел!

Все странно в этой истории: странный разгром, странное бегство, наконец, странное разглашение этих фактов в присутствии постороннего, ведь я был посторонним для придворных и особенно для монарха, с которым беседовал всего раз или два.

К чести для человеческого рода, наименее странное в этой истории — самоотверженность благородного вельможи».

Итак, мы обрисовали здесь портрет одного из героев нашей книги, образ, в правдивость которого, как мы опасаемся, трудно поверить, однако он был бы неполным, если бы мы представили этого коронованного пульчинеллу лишь с его стороны лаццароне. В профиль он причудлив, зато в фас — страшен.

Вот дословно переведенное с подлинника письмо, которое он написал Руффо — победителю, готовому войти в Неаполь. Король составляет список тех, кто подлежит преследованиям; он продиктован одновременно ненавистью, мстительностью и страхом.

«Палермо, 1 мая 1799 года.

Мой преосвященнейший!

После того как я прочитал, перечитал и с величайшим вниманием обдумал тот пассаж из Вашего письма от 1 апреля, где речь идет о необходимости разработки плана относительно судьбы многочисленных преступников, оказавшихся либо могущих оказаться в наших руках, будь то в провинциях или в Неаполе, если с Божьей помощью столица вновь попадет ко мне в руки, я должен прежде всего Вам заявить, что нахожу все сказанное Вами по сему поводу в высшей степени мудрым и озаренным светом разума и преданности, недвусмысленные доказательства коих Вы мне явили уже давно и продолжаете являть постоянно.

Теперь же я должен уведомить Вас о моих соображениях.

Я согласен с Вами в том, что не стоит нам проявлять чрезмерную ярость в поисках виновных, тем более что дурные подданные успели проявить себя достаточно открыто: не много времени потребуется для того, чтобы наложить руку на самых закоренелых.

Итак, мое намерение состоит в том, чтобы арестовать и посадить под стражу нижеследующие разряды преступников:

всех, кто состоял во временном правительстве, а также в исполнительной и законодательной комиссиях Неаполя;

всех членов военной комиссии и чинов созданной республиканцами полиции;

тех, кто состоял в различных муниципалитетах, или, короче говоря, всех, кто исполнял какие бы то ни было поручения Республики или французов;

всех, причастных к заседаниям комиссии по расследованию предполагаемых случаев казнокрадства и лихоимства моего правительства;

всех офицеров, состоявших на моей службе и перешедших на службу к так называемой Республике или к французам; само собой разумеется, что если эти офицеры взяты в то время, как они с оружием в руках сражались против моих войск либо войск моих союзников, их надлежит расстрелять без суда в двадцать четыре часа, равно как и любых баронов, если они оказывали вооруженное сопротивление моим или союзным солдатам;

всех, кто создавал республиканские газеты или выпускал воззвания либо другие сочинения с целью подстрекнуть мой народ к мятежу и распространить в обществе идеи нового правительства.

Равным образом надобно арестовать всех городских синдиков и местных депутатов, которые участвовали в лишении власти моего наместника генерала Пиньятелли или оказывали сопротивление выполнению его приказов и принимали меры, противоречившие долгу верности мне, которую они должны были бы сохранять.

Я также желаю, чтобы были арестованы некая Луиза Молина Сан Феличе и некто Винченцо Куоко, раскрывшие противореволюционный заговор, составленный роялистами, во главе которых стояли отец и сын Беккеры.

Когда все это будет исполнено, я намерен создать чрезвычайную комиссию из нескольких отборных, верных людей, которые по всей строгости закона будут судить главных преступников из числа арестованных военным судом.

Те, кого сочтут менее виновными, будут экономически выдворены за пределы моего королевства пожизненно, а их имущество конфисковано.

По сему поводу должен Вам заметить, что Ваши замечания относительно их выдворения нахожу в высшей степени разумными, но, если оставить в стороне известные неудобства такого решения, считаю все же, что избавиться от этих гадов куда лучше, нежели держать их у себя. Если бы у меня был остров, достаточно удаленный от моих владений и континента, я охотно одобрил бы Ваше предложение отправить их туда. Но близость моих островов к обоим королевствам делает возможным тайный сговор этих людей со всякими канальями и недовольными, еще не искорененными в моих государствах. Впрочем, основательные поражения, которые французы — хвала Создателю! — потерпели в последнее время и, надеюсь, еще потерпят в будущем, поставят высланных в такое положение, что им станет невозможно нам вредить. Вместе с тем необходимо хорошенько подумать о выборе места ссылки и способов ее безопасного осуществления: я сейчас как раз этим занят.

Что до комиссии, которая будет проводить суды над виновными, то, как только Неаполь окажется у меня в руках, я рассчитываю непременно перевести ее отсюда в столицу. Что же касается провинций и прочих мест, занятых вами, то ди Фьоре может продолжать там действовать по-прежнему, коль скоро вы им довольны. Впрочем, среди провинциальных и королевских адвокатов, не имевших никаких дел с республиканцами, сохранивших верность короне и разумных, можно отобрать некоторую часть и вручить ей всю полноту чрезвычайной власти без всяких условий, ибо нежелательно, чтобы судьи, будь то столичные или провинциальные, служившие при республиканском правлении, хотя бы они делали это, как я надеюсь, под давлением крайней необходимости, теперь сами вершили суд над предателями, к которым я их причисляю.

По отношению ко всем прочим, не принадлежащим к указанным мною разрядам, я предоставляю Вам полную свободу судить их и подвергать скорому и примерному наказанию по всей строгости закона, коль скоро Вы найдете их истинными и главными преступниками и сочтете подобное наказание необходимым.

Касательно судейских, несших службу в столичных судах, в случае если они не исполняли особых поручений французов либо республиканских властей, а только выполняли свои обычные обязанности, заседая у себя в судах, их преследовать не будут.

Таковы на сей день все меры, которые я Вам поручаю принять там, где это окажется возможным, и теми средствами, которые Вы найдете уместными.

Как только я отвоюю Неаполь, оставляю за собой право издать дополнительные распоряжения: они могут быть вызваны событиями и сведениями, которые я получу. После чего я намерен последовать своему долгу доброго христианина и любящего отца своего народа, полностью забыть прошлое и даровать всем полное прощение, которое могло бы обеспечить им забвение их былых ошибок, дальнейшее расследование коих будет мною запрещено в надежде, что их причиной были страх и трусость, а не испорченность ума.

Однако нельзя забывать о необходимости, чтобы в провинциях важные для общества должности попали в руки лиц, всегда проявлявших себя верными слугами короны и, следовательно, никогда не переходивших на сторону враждебной партии, ибо лишь действуя таким образом, мы можем быть уверены, что сохраним отвоеванное.

Молю Господа, чтобы он Вас хранил для блага моей державы и чтобы я мог в полной мере выразить Вам мою искреннюю и глубокую признательность.

Будьте мне верны и впредь.

Любящий Вас Фердинанд Б.»

Теперь, чтобы Неаполь в дни революции предстал перед читателями в своем истинном виде, нам остается ввести в наше повествование еще один персонаж, неправдоподобный и почти немыслимый; это человек, находящийся на другом конце социальной лестницы, своего рода чудовище, полутигр-полугорилла, по имени Гаэтано Маммоне.

Всего только один автор рассказывает о нем как о человеке, с которым он был лично знаком, — это Куоко. Остальные лишь повторяют то, что сказал Куоко:

«Маммоне Гаэтано, сначала мельник, потом главнокомандующий повстанцами Соры, был кровожадное чудовище, чьи зверства ни с чем не сравнимы. За два месяца на небольшой территории по его приказам было расстреляно триста пятьдесят несчастных, не считая почти вдвое большего числа жертв, убитых его подручными. Я уже не говорю о насилиях, пожарах, резне, не говорю о страшных ямах, куда он бросал несчастных, попавших ему в руки, ни о новых способах убийств, изобретенных его жестокостью: он возродил зверства Прокруста и Мезенция. Ему так нравилась кровь, что он пил ту, которая текла из ран несчастных, убитых им собственноручно или по его приказанию. Пишущий эти строки видел, как он пил собственную кровь после кровопускания, а также ходил к брадобрею за кровью людей, которым отворяли кровь до его прихода. На обеденном столе у него почти всегда высилась отрубленная голова, а пил он из человеческого черепа.

И вот к такому чудовищу Фердинанд Сицилийский обращался со словами „Мой генерал и мой друг“».

Что же касается остальных персонажей — я опять-таки имею в виду персонажей исторических, — то они более человечны: это королева Мария Каролина, чей образ мы попытались бы дать в общих чертах, если бы он уже не был выразительно нарисован принцем Наполеоном в великолепной речи, произнесенной им в сенате и оставшейся у всех в памяти; это Нельсон, чью биографию написал Ламартин; это Эмма Лайонна, чьи двадцать портретов можно увидеть в Королевской библиотеке; это Шампионне, чье имя прославлено на первых страницах истории нашей Революции и кто, как и Марсо, Гош, Клебер, Дезе, как мой отец, имел счастье не дожить до конца царства свободы; это, наконец, некоторые великие и поэтичные фигуры, что появляются и блистают во время политических катаклизмов: во Франции они именуются Дантоном, Камиллом Демуленом, Бироном, Байи, госпожой Ролан, а в Неаполе — Этторе Карафа, Мантонне, Скипани, Чирилло, Чимароза, Элеонорой Пиментель.

Относительно же героини, именем которой названа эта книга, надо сделать одно замечание.

Во Франции даму благородного происхождения или просто незаурядную женщину называют «мадам», в Англии — «миледи» или «миссис», в Италии, стране непринужденных нравов, ее называют только по фамилии. У нас подобное было бы воспринято как неуважение, в Италии же, а тем более в Неаполе, это чуть ли не дворянский титул.

Говоря об этой несчастной женщине, ставшей историческим персонажем вследствие обрушившихся на нее невзгод, никому в Неаполе не пришло бы в голову сказать «госпожа Сан Феличе» или «супруга кавалера Сан Феличе».

Говорят просто: «Сан Феличе».

Я счел долгом сохранить неприкосновенным это имя в книге, названием своим обязанной ее героине.

А теперь, любезные читатели, после того как я изложил все, что мне хотелось вам сказать, мы можем, если желаете, приступить к повествованию.

Александр Дюма.

I

ФЛАГМАНСКАЯ ГАЛЕРА

Между скалой, которую Вергилий, поместив здесь могилу Гекторова трубача, назвал Мизеной, и мысом Кампанелла, который видел на одном из своих склонов рождение изобретателя буссоли, а на другом — скитания изгнанника и беглеца, автора «Освобожденного Иерусалима», — открывается великолепный Неаполитанский залив.

Залив этот, всегда лучезарный, переполненный тысячами лодок, шумный от музыки и песен праздных людей, 22 сентября 1798 года был еще жизнерадостнее, еще оживленнее, чем обычно.

Сентябрь в Неаполе всегда великолепен, ибо томительный летний зной уже позади, а своенравные осенние дожди еще не наступили. Мы начинаем наше повествование с одного из прекраснейших сентябрьских дней. Солнце струило свои золотые потоки на обширный амфитеатр холмов, что протягивает одну свою руку до Низиды, а другую до Портичи, словно для того, чтобы прижать благодатный город к склонам горы Сант’Эльмо, увенчанной, подобно каменной короне на челе современной Партенопеи, древней крепостью государей-анжуйцев.

Залив — огромная лазурная пелена, похожая на ковер, усеянный золотыми блестками, — был подернут легкой рябью от утреннего благоуханного ветерка, такого ласкового, что на лицах, которых он касался, расцветала блаженная улыбка; такого живительного, что в груди, вдыхавшей его, сразу же возникал порыв к бесконечному, порыв, внушающий человеку горделивое сознание, что сам он некое божество или, по крайней мере, может стать божеством и что наш мир всего лишь постоялый двор, сооруженный на пути к небесам.

На колокольне храма святого Фердинанда, возвышающегося на углу улицы Толедо и площади Святого Фердинанда, пробило восемь.

Едва замер в пространстве последний звук, отмеряющий время, как тысячи колоколов трехсот неаполитанских храмов громко и радостно затрезвонили со своих колоколен, а пушки форта делл’Ово, Кастель Нуово и Кастель дель Кармине, грянув как раскаты грома, казалось, хотели приглушить свои громогласные залпы, окутав город легкой завесой. Между тем форт Сант’Эльмо, огнедышащий и дымный, как действующий кратер, казался новым Везувием, возникшим рядом с потухшим старым.

И колокола и пушки приветствовали на своем бронзовом языке великолепную галеру, которая в тот момент, отойдя от причала, проходила мимо военной гавани и под двойным напором весел и парусов величественно направлялась в открытое море в сопровождении десяти — двенадцати барок поменьше, но украшенных так же богато, как и флагманское судно, что могло бы поспорить в роскоши с «Буцентавром», везущим дожа на бракосочетание с Адриатикой.

На флагманской галере находился офицер лет сорока семи в богатой форме адмирала неаполитанского флота; его мужественное лицо, прекрасное и властное, загорело от солнца и ветра; в знак почтения к пассажирам он был без головного убора, однако высоко держал седеющую голову, и легко было догадаться, что он не раз побывал под бешеными порывами урагана и что не знатные особы, находящиеся на борту галеры, а именно он ее начальник; говорил об этом и позолоченный рупор, висевший на его правой руке; самую же убедительную печать превосходства наложила на него сама природа, наделив его пламенным взглядом и повелительным голосом.

Звали его Франческо Караччоло, и принадлежал он к старинному княжескому роду Караччоло, представители которого привыкли быть послами королей и любовниками королев.

Он стоял на мостике, как будто ожидая начала сражения.

Вся верхняя палуба была затянута пурпурным тентом, украшенным гербом Обеих Сицилии и предназначенным для защиты августейших пассажиров от жгучего солнца.

Пассажиры составляли три группы, различавшиеся как по своему положению, так и по внешности.

Первая, самая многочисленная, — пять мужчин, стоявших в центре корабля; из них трое выступали из-под тента на палубе; на шее каждого из них красовались подвешенные на лентах разных цветов орденские кресты различных государств, а груди были увешаны медалями и пестрели орденскими ленточками. У двоих на мундирах виднелись золотые ключи, свидетельствовавшие о том, что особы эти имеют честь состоять камергерами.

Главной персоной в этой группе был человек лет сорока семи, высокий и худой, хотя и крепко сложенный. От привычки склоняться к собеседнику он несколько согнулся вперед. Хотя на нем был расшитый золотом мундир, а на его груди сверкали усыпанные бриллиантами ордена, хотя поминутно с уст тех, кто к нему обращался, слетал титул «ваше величество», — вид у него был заурядный и в чертах лица не было ничего, что напоминало бы о королевском достоинстве: крупные ноги, большие руки, не отличающиеся изяществом запястья и лодыжки, низкий лоб, указывающий на отсутствие возвышенных чувств, скошенный подбородок — примета слабого, нерешительного характера, мясистый, длинный нос — знак низменного сластолюбия и грубых инстинктов; только взгляд у него был острый, насмешливый, но всегда неискренний, а порою и жестокий.

Персонаж этот был не кто иной, как Фердинанд IV, сын Карла III, Божьей милостью король Обеих Сицилии и король Иерусалима, инфант Испанский, герцог Пармы, Пьяченцы и Кастро, наследный великий князь Тосканы; однако неаполитанские лаццарони, махнув рукою на все титулы, запросто звали его «король Носатый».

Тот, к кому он преимущественно обращался, — шестидесятидевятилетний старик невысокого роста, с редкими седыми волосами, зачесанными назад, — был одет скромнее всех, хоть и носил расшитый дипломатический мундир. У него было узкое личико, что в простонародье метко называется «лезвие ножа», острый нос и такой же подбородок, ввалившийся рот, взгляд умный, ясный и испытующий; на его холеные руки ниспадали великолепные английские кружевные манжеты; на пальцах сверкали золотые кольца с драгоценными античными камеями. Он носил только два ордена — Святого Януария и красную ленточку ордена Бани с золотой звездообразной медалью, на которой изображен скипетр между розой и чертополохом, среди трех королевских корон.

То был сэр Уильям Гамильтон, молочный брат короля Георга III, уже тридцать пять лет занимавший пост посла Великобритании при дворе Обеих Сицилии.

Трое остальных были: маркиз Маласпина, адъютант короля, ирландец Джон Актон, его первый министр, и герцог д’Асколи, его камергер и друг.

Вторая группа, напоминавшая картину кисти Ангелики Кауфман, — две женщины, на которых обратил бы особое внимание даже самый равнодушный человек, не знающий ни их общественного положения, ни того, что обе они знаменитости.

Старшая из дам, хотя лучшая пора ее жизни уже миновала, еще сохранила следы редкостной красоты. Она была выше среднего роста и уже начинала полнеть, но полноту эту можно было бы счесть преждевременной благодаря свежести ее облика, не будь нескольких глубоких морщин на ее широком выпуклом лбу цвета слоновой кости. Вызванные не столько возрастом, сколько политическими треволнениями и тяжестью короны, эти морщины напоминали о том, что скоро ей исполнится сорок пять лет. Белокурые, восхитительного оттенка шелковистые волосы обрамляли лицо, черты которого с течением времени несколько изменились под влиянием горьких переживаний. Когда ее синие глаза, усталые и рассеянные, оживлялись под влиянием какой-нибудь мысли, они вспыхивали темным, будто электрическим светом, что некогда был отблеском любви, потом стал пламенем честолюбия и наконец — молнией ненависти. Прежде алые, влажные губы ее высохли и побледнели, так как их постоянно покусывали прекрасные зубки, сверкающие как жемчуг, причем нижняя ее губа, несколько выдвинутая, придавала лицу презрительное выражение. Нос и подбородок сохранили свои чисто греческие очертания; шея, плечи и руки оставались по-прежнему безупречны.

Женщина эта была не кто иная, как дочь Марии Терезии, сестра Марии Антуанетты. То была Мария Каролина Австрийская, королева Обеих Сицилии, супруга Фердинанда IV, к которому — о причинах этого мы узнаем позже — она сначала относилась безразлично, потом — с отвращением, а затем — с презрением. В данный момент она находилась в этой третьей фазе (которой суждено было остаться не последней), и царственных супругов связывала лишь политическая необходимость, в остальном же они были совершенно чужды друг другу: король проводил время охотясь в лесах Линколы, Персано, Аспрони, а отдыхал в своем гареме в Сан Леучо; королева же в Неаполе, Казерте или Портичи занималась политикой с министром Актоном или отдыхала под сенью апельсиновых деревьев в обществе своей фаворитки Эммы Лайонны, которая в данную минуту лежала у ее ног как королева-невольница.

Достаточно было, впрочем, взглянуть на лежавшую, чтобы понять не только несколько скандальное благоволение, оказываемое ей Каролиной, но и неистовый восторг, внушаемый этой чаровницей английским живописцам (они изображали ее во всевозможных видах) и неаполитанским поэтам (они воспевали ее на все лады). Если человеческое существо вообще способно достичь совершенства в красоте, то им была именно Эмма Лайонна. В своих интимных отношениях с какой-нибудь современной Сапфо она, несомненно, действовала как наследница Фаона, которого Венера одарила склянкой с драгоценным маслом, чтобы он мог внушать необоримую любовь. Когда изумленный взгляд останавливался на ней, сначала он различал это дивное тело лишь сквозь сладострастную дымку, как бы исходившую от него; потом взгляд постепенно прояснялся, и ему являлась богиня.

Попробуем описать эту женщину, опускавшуюся в самые глубокие бездны нищеты и поднявшуюся до самых сияющих вершин благосостояния, женщину, которая ко времени, когда она предстает перед нами, могла бы потягаться умом, изяществом и красотой с гречанкой Аспазией, египтянкой Клеопатрой и римлянкой Олимпией.

Она достигла — или, по крайней мере, так казалось — того возраста, когда женщина вступает в пору полного расцвета. Взору того, кто внимательно вглядывался в нее, с каждым мгновением все полнее открывалось ее бесконечное очарование. Лицо ее, нежное, как у еще не вполне созревшей девушки, обрамляли пряди темно-русых волос; лучистые глаза, оттенок которых не поддавался точному определению, блестели из-под бровей, словно выведенных кистью Рафаэля; шея была белоснежна и гибка, как у лебедя; плечи и руки своей округлостью и нежностью, своей чарующей пластичностью напоминали не холодные статуи, вышедшие из-под античного резца, а восхитительные, трепещущие создания Жермена Пилона, причем не уступали античным в своей законченности и в изяществе голубых прожилок; уста у нее были как у крестницы феи, той принцессы, что с каждым словом роняла жемчужину, а с каждой улыбкой — алмаз; уста эти казались ларчиком, хранящим бесчисленные поцелуи. В отличие от великолепного наряда Марии Каролины, на ней был простой кашемировый хитон, белый и длинный, с широкими рукавами и полукруглым вырезом наверху — наподобие греческого, на талии он был собран в складки красным сафьяновым пояском, затканным золотыми нитями и украшенным рубинами, опалами и бирюзой; застежкой пояску служила великолепная камея с портретом сэра Уильяма Гамильтона. Поверх хитона была наброшена широкая индийская шаль переливчатых оттенков с золотой вышивкой; на интимных вечерах у королевы эта накидка не раз служила Эмме при исполнении придуманного ею «танца с шалью», в котором она достигала такого волшебного совершенства и такой неги, что с ней не могла бы сравниться ни одна искусная танцовщица.

В дальнейшем мы расскажем читателю о странном прошлом этой женщины. Здесь же, в чисто описательной вступительной главе, мы можем уделить ей, хоть она и играет большую роль в нашем повествовании, лишь несколько строк.

Третья группа, как бы пара предыдущей, находилась справа от тех, кто окружал короля, и состояла из четырех человек; тут было двое мужчин разного возраста, беседовавших о науках и политической экономии, и бледная, грустная, задумчивая молодая женщина, качавшая на руках и прижимавшая к сердцу грудного ребенка.

Пятая особа, не кто иная, как кормилица младенца, полная, свежая женщина в наряде крестьянки из Аверсы, стояла в тени, но и там, помимо ее воли, выделялись блестки ее украшенного золотым шитьем корсажа.

Младший из двоих мужчин, блондин лет двадцати двух, еще безбородый, был предрасположен к ранней полноте, которой впоследствии, под влиянием яда, суждено было смениться смертельной худобой. На нем был мундир небесно-голубого цвета, расшитый золотом и увешанный орденами и медалями; то был старший сын короля и королевы Марии Каролины, наследник престола Франческо, герцог Калабрийский. От природы застенчивый и добрый, он был напуган политическими крайностями матери, ушел в литературу и науки и не требовал ничего иного, как только возможности оставаться в стороне от политической машины, страшившей его.

Собеседник его казался человеком важным и холодным, ему было лет пятьдесят с небольшим; то был не совсем ученый в итальянском значении этого слова, а гораздо более того — человек просвещенный. На его довольно скромном фраке виднелся всего лишь один орден — Мальтийский крест, что может быть пожалован только человеку из знатного рода, известного не менее двухсот лет. И действительно, то был знатный неаполитанец кавалер Сан Феличе, библиотекарь принца и придворный принцессы.

Принцесса (с нее нам, пожалуй, следовало бы начать описание), та самая молодая мать, которую мы кратко обрисовали, прижимала своего младенца к сердцу, словно предчувствуя, что ей скоро предстоит покинуть этот мир. Как и ее свекровь, она была эрцгерцогиня из надменного рода Габсбургов; звали ее Клементиной Австрийской. Пятнадцатилетней девушкой она уехала из Вены, чтобы повенчаться с Франческо Бурбонским, и то ли она оставила на родине какую-то привязанность, то ли разочаровалась в том, что нашла здесь, но никто, даже ее дочь, если бы она по возрасту своему способна была понимать и говорить, не мог бы сказать, что хоть однажды видел улыбку на ее лице. Этот северный цветок, едва распустившись, увядал под жгучим южным солнцем; ее печаль была тайной, и принцесса медленно умирала от нее, не жалуясь ни людям, ни Богу; казалось, она знала, что приговорена, и, будучи благочестивой и невинной, примирилась со своей участью искупительной жертвы, страдая не за свои собственные, а за чужие грехи. Бог, для воздания справедливости располагающий вечностью, иногда допускает такие противоречия, непостижимые с точки зрения нашей преходящей и неполной справедливости.

Дочь, которую она прижимала к сердцу и которая лишь несколько месяцев назад открыла глаза, была вторая Мария Каролина; хотя ей и будут свойственны слабости, зато у нее не будет пороков первой; впоследствии она станет супругою герцога Беррийского; кинжал Лувеля превратит ее во вдову; сама она — одна из всей старшей ветви Бурбонов — оставит по себе во Франции добрую память.

Все это общество — короли, принцы, придворные — плыло по лазурному морю, под пурпурным тентом, наслаждаясь звуками упоительной музыки, которой ведал славный Доменико Чимароза, придворный капельмейстер и композитор; галера прошла мимо Резины, Портичи, Торре дель Греко, подгоняемая ветерком, дувшим со стороны Байев и столь роковым для чести римских матрон. Под дуновением этого ветерка, полного неги и замиравшего под портиками храмов, дважды в год зацветали пестумские розы.

Между тем на горизонте, еще далеко от Капри и мыса Кампанелла, показались очертания военного корабля, который, заметив королевскую флотилию, взял курс на нее и дал орудийный выстрел.

Сбоку от гиганта сразу появилось белое облачко, а на гафеле был учтиво поднят красный английский флаг.

Несколько секунд спустя послышался протяжный грохот, подобный раскатам далекого грома.

II

ГЕРОЙ НИЛА

Корабль с красным флагом Англии на гафеле, шедший навстречу королевской флотилии, назывался «Авангардом».

Командовал им коммодор Горацио Нельсон, только что уничтоживший французский флот при Абукире, тем самым отняв у Бонапарта и у республиканской армии всякую надежду на возвращение во Францию.

Скажем в нескольких словах о том, кто же такой был коммодор Горацио Нельсон, один из самых великих флотоводцев, когда-либо живших на свете, единственный, кто оказался в силах поколебать и даже ниспровергнуть на море престиж Наполеона, незыблемый в то время на суше.

Может показаться странным, что не кто иной, как мы, восхваляем Нельсона, грозного врага Франции, пролившего ее лучшую, чистейшую кровь при Абукире и Трафальгаре; но люди, подобные ему, принадлежат цивилизации всемирной: потомство не связывает их с определенной средой и национальностью, видя в них часть величия всего рода человеческого, которую следует безгранично любить и которою подобает гордиться; сойдя в могилу, они уже перестают быть соотечественниками или чужестранцами, друзьями или недругами, они становятся Ганнибалом и Сципионом, Цезарем и Помпеем, олицетворением определенных деяний и подвигов. Бессмертие делает великих гениев сынами вселенной.

Нельсон родился 29 сентября 1758 года; следовательно, ко времени, о котором идет речь, ему было около сорока лет.

Родился он в Бёрнем-Торпе, деревушке в графстве Норфолк; отец его был там пастором, мать умерла рано, оставив одиннадцать сирот.

Дядя Нельсона, служивший во флоте и состоявший в родстве с Уолполами, взял его в качестве гардемарина на свой шестидесятичетырехпушечный корабль «Грозный».

Юноша побывал у полюса, где судно их было в течение полугода затерто льдами; ему пришлось врукопашную схватиться с белым медведем, и тот неминуемо задушил бы смельчака лапами, не окажись тут товарища, который вложил зверю дуло мушкета в ухо и выстрелил.

Он побывал на экваторе; там, заблудившись в джунглях Перу, юный моряк заснул у подножия какого-то дерева, был укушен одной из самых ядовитых змей, чуть не умер, и на всю жизнь на теле его остались белесые пятна, как на змеиной коже.

В Канаде Нельсон впервые влюбился и чуть было не совершил величайшей глупости. Не желая расставаться с предметом своей страсти, он решил подать прошение об отставке с должности капитана фрегата. Офицеры врасплох напали на него, скрутили как преступника или умалишенного, принесли на «Sea-Horse»[3], которым он тогда командовал, и развязали только в открытом море.

Вернувшись в Лондон, он женился на вдове по имени миссис Нисбет; он горячо любил ее, ибо чувства разгорались в его душе легко и пламенно, а когда настало время вновь отправиться в плавание, он взял с собою ее сына от первого брака, подростка по имени Джошуа.

Когда адмирал Трогов и генерал Моде сдали Тулон англичанам, Горацио Нельсон, служивший капитаном на «Агамемноне», был направлен в Неаполь, чтобы сообщить королю Фердинанду и королеве Каролине о взятии нашего главного военного порта.

Сэр Уильям Гамильтон, как уже было сказано, английский посол, встретился с ним у короля, затем привез его к себе домой, оставил в гостиной, а сам направился в комнату жены и объявил ей:

— Я хочу представить вам человека невысокого роста, кто вряд ли может прослыть красавцем, но кому, если я только не ошибаюсь, предстоит в свой час стать гордостью Англии и грозою ее врагов.

— Каким же образом можно предвидеть подобное? — спросила леди Гамильтон.

— Достаточно было обменяться с ним всего лишь несколькими словами. Он в гостиной; прошу вас оказать ему внимание, дорогая. Я никогда не принимал у себя ни одного английского офицера, но мне не хотелось, чтобы этот остановился где-либо вне моего дома.

И Нельсон поселился в английском посольстве на углу набережной и улицы Кьяйа.

В то время, в 1793 году, Нельсону исполнилось тридцать четыре года; он был, как и сказал Уильям, невелик ростом, бледен, голубоглаз; нос у него был орлиный, как у многих военных, вследствие чего Цезарь и Конде похожи на хищных птиц; резко очерченный подбородок свидетельствовал об упорстве, доходящем до упрямства; что же касается волос и бороды, то они были белокуры, редковаты и с проплешинами.

Нет никаких оснований предполагать, что его внешность произвела тогда на Эмму Лайонну впечатление иное, чем на ее мужа; зато поразительная красота этой женщины оказала на Нельсона ошеломляющее действие: он покинул Неаполь, заручившись обещанием двора Обеих Сицилии оказать Англии помощь, за которой он и прибыл туда, и, кроме того, будучи безумно влюблен в леди Гамильтон.

Из тщеславия ли, в надежде ли излечиться от любви, казавшейся ему безысходной, Нельсон рассчитывал найти свою смерть при взятии Кальви, где он потерял глаз, и в походе на остров Тенерифе, когда он лишился руки? Неизвестно. Но в обоих случаях он рисковал жизнью столь беспечно, что ясно было, как мало он ею дорожит.

Итак, леди Гамильтон вновь увидела его уже одноглазым и одноруким, и нет повода думать, чтобы у нее зародилась к изувеченному герою иное чувство, чем нежная жалость, с какой красота обязана относиться к мученикам славы.

Он вторично прибыл в Неаполь 16 июня 1798 года, тогда и произошла его новая встреча с леди Гамильтон.

Положение Нельсона было крайне трудным.

Ему поручили блокировать французский флот в Тулонском порту и вступить с ним в бой, если он выйдет оттуда, а этот флот ускользнул у него из-под рук, по пути занял Мальту и высадил в Александрии тридцатитысячную армию!

Мало того: флот Нельсона попал в шторм, получил серьезные повреждения и, испытывая недостаток воды и продовольствия, не мог преследовать неприятеля, так как вынужден был направиться в Гибралтар, чтобы там восстановить силы.

Нельсон оказался на краю гибели. Легко было обвинить в измене человека, который целый месяц разыскивал в Средиземном море, то есть в большом озере, флот из тринадцати линейных кораблей и трехсот восьмидесяти семи транспортных судов и не только не мог настигнуть этот флот, но даже не обнаружил его следов.

Задача Нельсона заключалась в том, чтобы на глазах у французского посла добиться у двора Обеих Сицилии разрешения запастись водой и продовольствием в портах Мессины и Сиракузы, в Калабрии же получить лес для замены поломанных мачт и рей.

Между тем Королевство обеих Сицилии было связано с Францией мирным договором, предусматривавшим строжайший нейтралитет, так что удовлетворить просьбу Нельсона означало просто изменить этому договору и нарушить данные обещания.

Но Фердинанд и Каролина до такой степени ненавидели французов и питали к Франции такую вражду, что все, о чем просил Нельсон, было ему цинично предоставлено. Нельсон понимал, что спасти его может только крупная победа, и он покинул Неаполь еще более влюбленным, более безрассудным, более безумным, чем когда-либо, дав себе клятву либо победить, либо погибнуть при первой же возможности.

Он победил, хотя был на волосок от смерти. С тех пор как изобрели порох и появились пушки, никогда еще не было такого морского сражения и такого разгрома.

Из тринадцати линейных кораблей, составлявших, как мы уже говорили, французский флот, только два не загорелись и ускользнули от врага.

«Восток», один из кораблей, взорвался; другой корабль, а также фрегат отправились на дно, девять были захвачены противником.

Все время, пока длился бой, Нельсон вел себя героически: он предлагал себя смерти, но смерть от него отказалась; все же он был тяжело ранен. Снаряд «Вильгельма Телля» на излете сорвал рею с «Авангарда», на котором находился Нельсон; обломок свалился ему на лоб в тот миг, когда он поднял голову, чтобы посмотреть, почему раздался такой страшный треск; кусок кожи, сорванный со лба, закрыл ему единственный глаз, и Нельсон, обливаясь кровью, рухнул на палубу, словно бык, сраженный дубиной.

Решив, что ранение смертельно, Нельсон приказал позвать капеллана, дабы получить последнее напутствие и передать семье последние пожелания. Но вместе со священником явился и хирург.

Он осмотрел голову: череп оказался целым, была только сорвана кожа на лбу, она свисала до самого рта.

Кожу уложили на прежнее место и закрепили, обвязав голову черной повязкой. Нельсон подобрал выпавший у него из руки рупор и, крикнув «Огонь!», вернулся к своей разрушительной деятельности. В ненависти этого человека к Франции чувствовалось дыхание титана.

Второго августа, к восьми часам вечера, как уже было сказано, от французского флота оставалось лишь два корабля, и они поспешили укрыться на Мальте.

Быстроходное судно доставило двору Обеих Сицилии и английскому адмиралтейству весть о победе Нельсона и разгроме нашей эскадры.

По всей Европе, вплоть до самой Азии, пронесся радостный крик, так все боялись французов, так все ненавидели Французскую революцию.

Особенно неистовствовал неаполитанский двор: прежде терявший разум от ярости, он теперь терял его от восторга.

Само собою разумеется, что леди Гамильтон получила от Нельсона письмо с сообщением о победе, отрезавшей в Египте от родины тридцать тысяч французов, а вместе с ними и Бонапарта.

Бонапарт, герой Тулона и 13 вандемьера, прославившийся в битвах при Монтенотте, Дего, Арколе и Риволи, победивший Больё, Вурмзера, Альвинци и принца Карла, выигравший сражения, в итоге которых менее чем за два года было взято полтораста тысяч пленных, сто семьдесят знамен, пятьсот пятьдесят крупнокалиберных пушек, шестьсот легких орудий, пять экипажей кораблей; честолюбец, назвавший Европу кротовой кучей и заявивший, что великие царства и великие революции бывали только на Востоке; отважный полководец, который к двадцати девяти годам превзошел Ганнибала и Сципиона, задумал завоевать Египет, чтобы прославиться, как Александр и Цезарь, — и вот он связан по рукам и ногам, уничтожен, вычеркнут из списка сражающихся; в великой игре, именуемой войною, он в конце концов встретился с игроком еще более удачливым и ловким. На гигантской шахматной доске — долине Нила, где пешками служат обелиски, конями — сфинксы, ладьями — пирамиды, где слоны носят имя Камбиза, короли — Сезостриса, королевы — Клеопатры, — ему был объявлен шах и мат!

Любопытно убедиться, какой ужас наводило на европейских государей сочетание слов «Франция» и «Бонапарт»; об этом свидетельствуют подношения, полученные Нельсоном от монархов, обезумевших от радости при виде униженной Франции и сраженного Бонапарта.

Награды эти нетрудно перечислить; мы приведем копию перечня, написанного рукою самого Нельсона:

от Георга III — звание пэра Великобритании и золотая медаль;

от палаты общин — титул барона Нильского и Бёрнем-Торпского (для него и двоих его ближайших наследников), а также рента в две тысячи фунтов стерлингов, начисляемая с 1 августа 1798 года, то есть со дня сражения;

от палаты пэров — такая же рента, на тех же условиях, с того же дня;

от ирландского парламента — пенсия в тысячу фунтов стерлингов;

от Ост-Индской компании — десять тысяч фунтов стерлингов единовременно;

от султана — драгоценная пряжка с пером, символ военного триумфа, стоимостью в две тысячи фунтов стерлингов, и роскошная шуба в тысячу фунтов стерлингов;

от матери султана — ларец, усыпанный бриллиантами, стоимостью в тысячу двести фунтов стерлингов;

от короля Сардинии — табакерка, усеянная бриллиантами, ценою в тысячу двести фунтов стерлингов;

от острова Закинф — шпага с золотым эфесом и трость с золотым набалдашником;

от города Палермо — золотая табакерка и золотая цепь на серебряном подносе;

наконец, от его друга Бенжамина Хэллоуэлла, капитана «Swiftsure»[4], — чисто английский подарок, о котором необходимо упомянуть ради полноты нашего перечня.

Как уже было сказано, корабль «Восток» взлетел на воздух; Хэллоуэлл подобрал грот-мачту и приказал поднять ее на борт своего судна; затем он велел корабельному плотнику и железных дел мастеру изготовить из этой мачты и ее металлических частей гроб с пластинкой, удостоверяющей его происхождение:

«Свидетельствую, что настоящий гроб сделан из дерева и металла корабля „Восток“, большая часть экипажа коего была спасена кораблем Его Величества под моим командованием в бухте Абукира.

Бен. Хэллоуэлл».

Гроб с такой надписью он преподнес Нельсону, сопроводив его следующим посланием:

«Достопочтенному Нельсону, К. Б.

Милостивый государь!

При сем посылаю Вам гроб, изготовленный из мачты французского корабля „Восток“, дабы Вы могли, покидая земную жизнь, сначала вкусить покой в своих собственных трофеях. Да пройдут до того дня еще многие годы — таково искреннее желание Вашего преданного и покорного слуги.

Бен. Хэллоуэлл».

Поспешим заметить, что из всех подношений, полученных Нельсоном, больше всего его тронул именно подарок Хэллоуэлла: он принял его с явным удовольствием, велел поместить в своей каюте, прислонив к стене как раз за креслом, в которое он садился, принимаясь за еду. Но старый слуга, которого очень огорчала эта похоронная принадлежность, упросил адмирала, чтобы ее перенесли на нижнюю палубу.

Когда Нельсон покинул «Авангард», страшно потрепанный в сражении, гроб последовал за ним на борт «Громоносного», где долгое время хранился на его полубаке.

Однажды Нельсон из своей каюты услышал, как офицеры «Громоносного» восторгаются даром капитана Хэллоуэлла. Он крикнул им:

— Любуйтесь сколько угодно, господа, все равно ни одному из вас я его не уступлю!

Наконец, при первой же возможности, Нельсон отправил гроб в Англию, поручив своему обойщику немедленно обить его бархатом (принимая во внимание, что военному гроб может понадобиться в любое время, ему хотелось, чтобы тот был полностью готов).

Нет нужды говорить, что Нельсон, убитый семь лет спустя при Трафальгаре, был похоронен именно в этом гробу.

Однако пора вернуться к нашему повествованию.

Мы говорили, что Нельсон послал быстроходные суда в Неаполь и Лондон с вестью о победе при Абукире.

Получив письмо, Эмма Лайонна сразу же бросилась к королеве Каролине и подала его ей; пробежав глазами строки Нельсона, королева вскрикнула или, лучше сказать, взвыла от радости; она позвала к себе сыновей, вызвала короля, стала как безумная метаться по дворцу, целовала всех, кто попадался ей навстречу, поминутно обнимала свою добрую вестницу и без конца повторяла: «Нельсон! Отважный Нельсон! Спаситель! Освободитель Италии! Да защитит тебя Бог! Да хранит тебя Небо!»

Затем, считая, что Франции можно уже не бояться, и пренебрегая тем, что подумает об этом французский посол Гара́ (тот самый, что прочел Людовику XVI смертный приговор, а в Неаполь был послан Директорией несомненно для устрашения короля), она распорядилась открыто начать вызывающе пышные приготовления к триумфальной встрече Нельсона.

Королева считала себя обязанной Нельсону более, чем кто-либо другой, ибо находилась в это время под двойной угрозой — из-за присутствия французских войск в Риме и провозглашения Римской республики. Не желая отставать от других монархов, она поручила первому министру Актону дать королю на подпись указ о пожаловании Нельсону титула герцога Бронте с ежегодной рентой в три тысячи фунтов стерлингов. А король, преподнеся Нельсону эту грамоту, подарил ему от себя лично шпагу, пожалованную Людовиком XIV своему внуку Филиппу V, когда тот уезжал в Испанию, чтобы взойти на королевский престол; затем шпага перешла к сыну Филиппа V, дону Карлосу, когда тот отправился на завоевание Неаполя.

Не говоря уж об исключительной исторической ценности этой шпаги, которая по завещанию короля Карла III могла перейти только к защитнику или спасителю Королевства обеих Сицилии, она к тому же была усыпана бриллиантами, и стоимость ее определялась в пять тысяч фунтов стерлингов, то есть в сто двадцать пять тысяч франков на наши деньги.

Что же касается королевы, то она приготовила Нельсону подарок, с которым не могли сравниться никакие звания, никакие милости и богатства: она решила подарить ему Эмму Лайонну, сокровище, о котором он страстно мечтал уже пять лет.

Поэтому в памятное утро 22 сентября 1798 года она сказала Эмме Лайонне, откинув с ее лба каштановые кудри, чтобы поцеловать это обманчивое чело, с виду такое невинное, что его можно было принять за ангельское:

— Бесценная моя Эмма, чтобы я оставалась королем и, следовательно, чтобы ты оставалась королевой, этот человек должен принадлежать нам, а чтобы он принадлежал нам, ты должна принадлежать ему.

Эмма потупилась и, молча схватив руки королевы, горячо поцеловала их.

Поясним, почему Мария Каролина могла обратиться к леди Гамильтон, супруге английского посла, с такой просьбой или, вернее, с подобным повелением.

III

ПРОШЛОЕ ЛЕДИ ГАМИЛЬТОН

Торопливо, несколькими штрихами набросав портрет Эммы Лайонны, мы отметили, что прошлое этой женщины странно: действительно, трудно представить себе судьбу более необыкновенную; никогда еще ни у одной женщины не было столь мрачного и вместе с тем столь блистательного прошлого. Она не знала точно ни своего возраста, ни места рождения; в самых ранних воспоминаниях она представлялась себе девочкой лет трех-четырех, в бедном холщовом платьице бредущей босиком по горной дороге, среди туманов и дождей северной страны, цепляясь озябшей ручонкой за юбку матери, бедной крестьянки, которая брала ребенка на руки, когда он уже не мог больше идти или когда надо было перебраться через ручьи, пересекавшие дорогу.

Она помнила, что во время этих странствий ей пришлось испытать голод и холод. Помнила также, что в городах, встречавшихся на их пути, мать останавливалась у подъезда какого-нибудь богатого дома или возле булочной и жалобно просила немного денег, в чем ей нередко отказывали, или кусок хлеба, а его почти всегда подавали.

Вечером мать с ребенком забредала на какую-нибудь уединенную ферму и просила приюта; хозяева пускали их то в хлев, то на гумно; ночи, когда бедным странницам позволяли устроиться в хлеву, бывали праздником: девочка вскоре согревалась от теплого дыхания животных, а утром, перед тем как отправиться в путь, чаще всего получала либо от фермерши, либо от служанки, пришедшей доить коров, кружку парного пенистого молока, которое казалось ребенку тем более вкусным, что он был мало к этому привычен.

Наконец мать с дочкой дошли до цели своих странствий — маленького городка Флинт: здесь родились мать Эммы и ее отец Джон Лайон. В поисках заработка отец перекочевал из графства Флинтшир в графство Чешир, но и здесь не нашел для себя доходного занятия. Джон Лайон умер молодым и бедным; теперь вдова его возвращалась на родину, не ведая, станет ли та ей матерью или мачехой.

В дальнейших воспоминаниях Эмма видела себя уже семи-восьмилетней: на склоне зеленого, цветущего пригорка она пасет овец местной фермерши, у которой мать ее служит работницей; тут девочка любила проводить время у прозрачного ручья: украсив голову венком из полевых цветов, она с удовольствием любовалась своим отражением в воде.

Года два-три спустя, когда ей исполнилось лет десять, в семье случилось приятное событие. Один из графов Галифакс, послушный своим аристократическим прихотям, по-видимому, нашел мать Эммы еще довольно привлекательной и прислал ей небольшую сумму, предназначенную как для облегчения ее собственной участи, так и для воспитания девочки. Эмма помнила, как ее привезли в пансион, питомицы которого ходили в соломенных шляпках, небесно-голубых платьях и черных передниках.

В пансионе она пробыла два года, научилась читать и писать, узнала основы музыки и рисования — искусств, в которых она, благодаря редкостной одаренности, делала быстрые успехи; но в одно прекрасное утро мать приехала и увезла ее. Граф Галифакс умер, забыв упомянуть их в своем завещании. Эмма уже не могла оставаться в пансионе, так как платить за нее было некому; бывшей пансионерке пришлось поступить няней в дом некоего Томаса Хоардена, чья дочь, молодая вдова, умерла, оставив трех сироток.

Однажды, когда Эмма гуляла с детьми, произошло событие, бесповоротно изменившее ее судьбу. На берегу залива она встретила известную лондонскую куртизанку по имени мисс Арабелла и ее тогдашнего любовника — одного из талантливейших живописцев; художник писал эскиз с валлийской крестьянки, а мисс Арабелла наблюдала за его работой.

Дети, которых сопровождала Эмма, с любопытством подбежали к художнику и, поднявшись на цыпочки, стали смотреть, что он делает; Эмма последовала за ними; художник обернулся, заметил ее и вскрикнул от изумления: никогда еще он не видел ничего прекраснее этой тринадцатилетней девочки.

Он спросил, кто она такая и чем занимается. Начатки воспитания, полученные в пансионе, позволили Эмме, говоря с ним, держаться довольно учтиво. Он справился, сколько она получает, ухаживая за детьми у г-на Хоардена; Эмма отвечала, что имеет кров, одежду, питание и еще десять шиллингов в месяц.

— Приезжайте в Лондон, — сказал ей живописец, — я буду платить вам по пяти гиней всякий раз, когда вы согласитесь позировать мне.

И он подал ей карточку, на которой были напечатаны следующие слова: «Джордж Ромни, Кавендиш-сквер, № 8», а мисс Арабелла тем временем вынула из-за пояса кошелечек с несколькими золотыми и предложила его Эмме.

Девушка зарделась, взяла карточку и спрятала ее на груди; от кошелька же она инстинктивно отказалась.

Мисс Арабелла стала настаивать, говоря, что деньги пригодятся ей для поездки в Лондон, но Эмма не уступала:

— Благодарю вас, сударыня. Если я поеду в Лондон, то воспользуюсь маленькими сбережениями, которые у меня уже есть, и тем, что накоплю в будущем.

— Из ваших десяти шиллингов в месяц? — спросила мисс Арабелла, смеясь.

— Да, сударыня, — просто ответила девочка.

И на этом все кончилось.

Несколько месяцев спустя сын г-на Хоардена, знаменитый лондонский хирург Джеймс Хоарлен, приехал погостить к отцу; он тоже был поражен красотой Эммы Лайонны и все время, пока находился во Флинте, был с нею ласков и добр, однако не убеждал ее, как Ромни, переехать в Лондон.

Он прожил у отца три недели и, уезжая, оставил маленькой няне две гинеи в награду за заботы об его племянниках.

Эмма приняла их без возражений.

У нее была подруга — ее звали Фанни Стронг, а у подруги был брат Ричард.

Эмма никогда не спрашивала, чем занимается подруга, хотя замечала, что та одевалась лучше, чем, казалось бы, ей позволяло ее положение; Эмма, вероятно, полагала, что Фанни имеет возможность быть нарядной, пользуясь тайными доходами брата, слывшего контрабандистом.

Однажды Эмма — ей было тогда лет четырнадцать — остановилась у лавки торговца зеркалами и загляделась на себя в большом зеркале, служившем магазину вывеской; вдруг она почувствовала, что кто-то коснулся ее плеча, и тотчас очнулась от своего созерцательного забытья.

Перед ней стояла ее приятельница Фанни Стронг.

— Что ты тут делаешь? — спросила Фанни.

Эмма покраснела и ничего не ответила. Если бы она сказала правду, ей пришлось бы признаться: «Я рассматривала себя и нашла, что недурна собой».

Но Фанни Стронг не нуждалась в ответе, чтобы понять, что творится в сердце Эммы.

— Да, — вздохнула она, — будь я такой красавицей, как ты, я недолго сидела бы в этом ужасном захолустье.

— А куда бы ты поехала? — спросила Эмма.

— В Лондон, конечно. Все в один голос говорят, что в Лондоне красивая девушка может достичь многого. Поезжай, а когда станешь миллионершей, возьмешь меня к себе в горничные.

— А хочешь, поедем вместе? — предложила Эмма.

— Охотно. Но как за это взяться? У меня нет и шести пенсов, и сомневаюсь, чтобы Дик был много богаче.

— А у меня, — сказала Эмма, — около четырех гиней.

— Да этого с избытком хватит и на тебя, и на меня, и на Дика! — воскликнула Фанни.

И было решено ехать.

В следующий понедельник, не сказав никому ни слова, трое беглецов сели в Честере в дилижанс, отправляющийся в Лондон.

Приехав на постоялый двор, где останавливался честерский дилижанс, Эмма из остававшихся у нее двадцати двух шиллингов половину отдала подруге.

Фанни Стронг и ее брат знали адрес постоялого двора, служившего пристанищем для контрабандистов: он находился на маленькой улочке Вильерс, которая выходила одним концом к Темзе, а другим — к Стренду. Эмма предоставила Дику и Фанни разыскивать их убежище, а сама наняла карету и приказала везти ее по адресу Кавендиш-сквер, дом № 8.

Джордж Ромни оказался в отъезде; где он и когда вернется, никто не знал: предполагали, что он во Франции, и не ждали его раньше чем месяца через два.

Эмма была ошеломлена. Ей не приходила в голову мысль, что она может не застать художника у себя. Но тут ей вдруг вспомнился Джеймс Хоарден, прославленный хирург, который, уезжая от отца, позаботился оставить ей две гинеи, в значительной степени покрывшие их путевые расходы.

Адреса своего он ей не оставил, зато раза два-три она носила на почту его письма к жене. Он жил на Лестер-сквер, в доме № 4.

Эмма вновь села в карету, велела везти ее на Лестер-сквер, расположенный поблизости от Кавендиш-сквер, и там робко постучалась в дверь. Доктор был дома.

Она нашла этого достойного человека таким, как и ожидала, и рассказала ему все; он пожалел ее и пообещал свое покровительство, а пока что приютил у себя, пригласил к столу и предложил быть компаньонкой г-жи Хоарден.

Спустя некоторое время доктор сказал девушке, что нашел для нее место в одном из лучших ювелирных магазинов Лондона, а накануне того дня, когда Эмма должна была приступить к своим новым обязанностям, решил порадовать ее: повести в театр.

Занавес театра Друри-Лейн, поднявшись, открыл перед нею неведомый мир; давали «Ромео и Джульетту», грезу любви, равной которой нет в целом свете; после спектакля девушка вернулась домой оглушенная, завороженная, опьяненная; ночью она ни на миг не сомкнула глаз, стараясь припомнить подробности двух чудесных сцен на балконе.

На другой день Эмма поступила в магазин; но прежде чем отправиться туда, спросила у г-на Хоардена, где можно купить пьесу, которую она видела накануне. Господин Хоарден пошел в свою библиотеку, взял собрание сочинений Шекспира и подарил его Эмме.

Через три дня она уже знала наизусть всю роль Джульетты; она мечтала о том, как бы еще раз попасть в театр и снова упиться сладостным ядом, созданным волшебным сочетанием любви и поэзии; ей хотелось во что бы то ни стало вновь оказаться в чудесном мире, едва приоткрывшемся перед нею, как вдруг у магазина остановился роскошный экипаж. Приехавшая дама вошла в магазин; вид у нее был властный, какой бывает у богатых людей. Эмма вскрикнула от неожиданности: она узнала мисс Арабеллу.

Мисс Арабелла тоже узнала ее, но ничего не сказала, купила на семьсот-восемьсот фунтов стерлингов драгоценностей и, указав время, когда она вернется домой, попросила хозяина прислать ей покупки с новой приказчицей.

Новой приказчицей была Эмма.

В назначенный час ее усадили с товаром в экипаж и отправили в особняк мисс Арабеллы.

Прекрасная куртизанка ждала Эмму; в то время благосостояние ее достигло высших пределов: она была любовницей принца-регента, которому едва исполнилось семнадцать лет.

Она все выспросила у Эммы, потом предложила ей уйти из магазина и остаться у нее, чтобы в ожидании приезда Ромни развлекать ее в минуты скуки. Эмма просила только одного: чтобы ей позволяли бывать в театре. Мисс Арабелла ответила, что в любой день, когда сама она не поедет на представление, ее ложа будет в распоряжении Эммы.

Затем она послала лакея в магазин расплатиться за покупки и сказать, что она оставляет Эмму при себе. Ювелир, считавший мисс Арабеллу одной из лучших своих покупательниц, не стал ссориться с нею из-за такого пустяка.

Из-за какой странной причуды зародилось у модной куртизанки опасное желание, непостижимая прихоть держать около себя это прекрасное существо? Враги мисс Арабеллы — а ее блистательное положение породило их немало — придавали этому особое значение, которое английская Фрина, по воле злых языков превратившись в Сапфо, даже не пожелала опровергать.

Эмма прожила у прекрасной куртизанки два месяца, прочитала все романы, попадавшие ей под руку, побывала во всех театрах, а возвращаясь в свою комнату, декламировала все увиденные ею роли, повторяла движения всех балерин, какими ей довелось любоваться на сцене. То, что для других служило бы простой забавой, становилось для нее повсечасным занятием; ей только что исполнилось пятнадцать лет, она находилась в полном расцвете юности и красоты; стан ее, стройный, гибкий, легко принимал любые позы, и благодаря природной непринужденности Эмма могла соперничать в искусстве с самыми способными танцовщицами. Что же касается лица, то, несмотря на превратности жизни, оно было все еще по-детски свежим, девственно-бархатистым и в высшей степени выразительным: в грусти оно становилось печальным, в радости — ослепительным. Можно сказать, что в чистоте ее черт сквозила ясность души, недаром один великий поэт нашего времени, не желая посрамлять этот небесный облик, сказал, говоря о ее первом прегрешении: «Она пала не от порочности, а по неосторожности и доброте»[5].

В те годы война, которую Англия вела в американских колониях, была в самом разгаре и принудительная вербовка в матросы осуществлялась по всей строгости. Ричард, брат Фанни, был завербован (воспользуемся этим принятым термином) и помимо своей воли зачислен в матросы. Фанни обратилась за помощью к своей приятельнице: она считала Эмму неотразимой красавицей и решила, что ни у кого не хватит сил отказать ей в чем бы то ни было. И она уговорила подругу очаровать адмирала Джона Пейна.

В Эмме проснулась прирожденная искусительница; она надела свое самое нарядное платье и вместе с Фанни отправилась к адмиралу; то, о чем она просила, было исполнено, но адмирал также обратился к ней с просьбой, и Эмме пришлось расплатиться за освобождение Дика если не любовью, то благосклонностью.

У Эммы Лайонны, любовницы адмирала Пейна, появились свой особняк, своя челядь, свои выезды; но вся эта роскошь блеснула как метеор: эскадра ушла, и корабль, на котором находился покровитель, скрылся за горизонтом, унося с собою ее золотые сны.

Однако Эмма была не из числа женщин, подобных Дидоне, что покончила с собою из-за измены Энея. Один из друзей адмирала, сэр Гарри Фезертонхо, богатый и красивый джентльмен, выказал готовность помочь Эмме сохранить то положение, в каком он ее застал. Уже сделав первый шаг на заманчивом пути порока, она приняла предложение и целый год была царицей празднеств, танцев и охотничьих забав; но по прошествии года, забытая первым своим любовником, униженная вторым, она постепенно впала в такую нищету, что единственным исходом стал для нее тротуар Хеймаркета, наихудшее из всех мест, где несчастным созданиям приходится вымаливать любовь прохожих.

К счастью, на отвратительную сводню, что взялась было руководить ею на пути в бездну разврата, произвели впечатление незаурядность и скромность новой постоялицы, и, вместо того, чтобы пустить ее по рукам, как остальных, она отвела Эмму к известному врачу, завсегдатаю ее заведения.

То был пресловутый доктор Грехем, таинственный адепт некоего сладострастного мистицизма, шарлатан, проповедовавший лондонской молодежи религию плотской красоты.

Эмма предстала перед ним: свою Венеру — Астарту он нашел в образе Венеры Стыдливой.

Он дорого заплатил за такое сокровище; но для него это сокровище было бесценно; он поместил ее на ложе Аполлона, под покрывало, прозрачнее той сети, в которой Вулкан держал плененную Венеру на виду у Олимпа, и объявил во всех газетах, что обрел наконец невиданный, высший образец красоты: этого одного ему до сих пор недоставало для торжества его идей.

В ответ на подобное воззвание, где сластолюбие прикрывалось именем науки, все приверженцы великой религии любви, культ которой распространяется на весь мир, поспешили в кабинет доктора Грехема.

Триумф был неслыханный: ни живопись, ни ваяние никогда еще не создавали такого совершенства; Апеллес и Фидий были побеждены.

Художники и скульпторы повалили толпой. Явился и Ромни, вернувшийся в Лондон; он узнал девушку из графства Флинтшир и стал рисовать ее в разных видах — в образе Ариадны, вакханки, Леды, Армиды (и ныне в Королевской библиотеке хранится серия рисунков, изображающих эту чаровницу во множестве сладострастных поз, созданных античной чувственностью).

Именно тогда юный сэр Чарлз Гревилл из знаменитой семьи Уорвика, прозванного «делателем королей», племянник сэра Уильяма Гамильтона, поддавшись любопытству, познакомился с Эммой Лайонной и, ослепленный ее несравненной красотой, без памяти влюбился в нее. Юный лорд рассыпался перед ней в самых заманчивых обещаниях, однако она считала себя связанной с доктором Грехемом узами признательности и устояла перед всеми соблазнами, говоря, что на сей раз расстанется с любовником только ради того, чтобы последовать за супругом.

Сэр Чарлз дал слово дворянина жениться на Эмме Лайонне, как только достигнет совершеннолетия. А в ожидании этого события Эмма дала согласие на то, чтобы ее похитили.

Любовники действительно зажили как супруги, и, полагаясь на слово своего друга, Эмма родила троих детей, и их должен был узаконить предстоящий брак.

Но за время этого сожительства произошла смена правительства и Гревилл лишился должности, с которой была связана немалая доля его доходов. Событие это произошло, к счастью, спустя три года, а к этому времени Эмма Лайонна, благодаря лучшим лондонским педагогам, сделала огромные успехи в музыке и рисовании; кроме того, она не только совершенствовалась в родном языке, но изучила также французский и итальянский; она декламировала стихи не хуже миссис Сиддонс и вполне овладела искусством пантомимы и пластики.

Несмотря на утрату должности, Гревилл не мог решиться сократить свои расходы, он только стал обращаться к дяде за денежными вспомоществованиями. Сначала сэр Уильям Гамильтон проявлял безотказную щедрость, но в конце концов на очередную просьбу ответил, что рассчитывает в ближайшие дни приехать в Лондон и воспользуется этой поездкой, чтобы ознакомиться с делами племянника.

Слово «ознакомиться» сильно встревожило молодых людей: они почти в равной степени и желали и боялись приезда сэра Уильяма. Вдруг он появился у них, не предупредив о своем прибытии. Гамильтон уже неделю находился в Лондоне и все это время наводил справки о племяннике, а те, к кому он обращался, не преминули сказать ему, что причиною бедности и расстройства дел молодого человека является публичная женщина, от которой у него трое детей.

Эмма удалилась в свою комнату, оставив возлюбленного наедине с дядей, а тот предложил племяннику на выбор либо немедленно расстаться с Эммой Лайонной, либо отказаться от дядиного наследства, то есть от единственного шанса поправить свои денежные дела.

После этого он удалился, дав Чарльзу три дня на размышления.

Теперь последней надеждой молодых людей стали чары Эммы; не кто иной, как она, должна была добиться от сэра Уильяма Гамильтона прощения ее возлюбленного, убедив старика в том, что племянник вполне его заслуживает.

Тут Эмма, отказавшись от туалетов, соответствующих ее новому положению, решила прибегнуть к одежде, какую носила в юности: к соломенной шляпе и платьицу из простого полотна; дело завершат ее слезы, улыбки, выражение лица, ласки и трогательный голос.

Появившись перед сэром Уильямом, Эмма бросилась ему в ноги; то ли благодаря удачно задуманному движению, то ли случайно ленты ее шляпы развязались, и прекрасные темно-русые волосы рассыпались по плечам.

В проявлениях скорби эта волшебница была неподражаема.

Престарелый археолог, доселе влюбленный лишь в афинские мраморы и статуи Великой Греции, впервые убеждался, что живая красота может взять верх над холодной и бледной красотой богинь Праксителя и Фидия. Любовь, которая казалась ему непонятной у племянника, вихрем ворвалась в его собственное сердце и так завладела им, что он и не пытался противостоять ей.

С долгами племянника, с низким происхождением Эммы, с ее предосудительной жизнью, ее всем известными победами, продажными ласками — со всем, вплоть до детей, явившихся плодом их любви, сэр Уильям примирился, поставив единственное условие: Эмма будет принадлежать ему.

Успех Эммы превзошел все ее ожидания. Но тут уж она решительно продиктовала условия. С Чарльзом ее связывало только данное им обещание жениться на ней; теперь она заявила, что приедет в Неаполь не иначе как в качестве законной супруги сэра Уильяма Гамильтона.

Сэр Уильям согласился и на это.

Красота Эммы произвела в Неаполе неотразимое впечатление: она не только изумляла — она покоряла.

У сэра Уильяма, выдающегося антиквара и минералога, посла Великобритании, молочного брата и друга Георга III, собиралось высшее общество Королевства обеих Сицилии: люди науки, политические деятели, художники. Эмме, натуре артистической, потребовалось немного времени, чтобы приобрести те немудреные познания в политике и науках, что были ей необходимы, и для всех посетителей гостиной сэра Уильяма суждения леди Гамильтон стали законом.

Но судьбе было угодно, чтобы торжество Эммы этим не ограничилось. Едва она была представлена ко двору, как королева Мария Каролина объявила ее своим ближайшим другом и неразлучной любимицей. Дочь Марии Терезии не только стала появляться на людях в обществе продажной женщины с Хеймаркета, кататься вместе с ней в одном экипаже по улице Толедо и набережной Кьяйа в одинаковых нарядах, но после вечеров, проведенных в самых томных и страстных позах, какие только изобрела античность, она нередко приказывала передать сэру Уильяму, весьма гордому такою милостью, что вернет ему свою подругу, без которой не может жить, лишь на следующее утро.

Вследствие стольких успехов у Эммы появилось множество завистников и врагов. Каролина знала, какие скандальные слухи порождает эта неожиданная и странная близость, но она была из числа тех женщин с твердым характером, которые встречают клевету и даже злословие с гордо поднятой головой, и всякому, кто искал благоволения королевы, приходилось угождать и Актону, ее любовнику, и Эмме Лайонне, ее фаворитке.

Всем известны события 1789 года, то есть взятие Бастилии и возвращение из Версаля Людовика XVI и Марии Антуанетты, драма 1793 года — их казнь; затем события 1796–1797 годов, то есть победы Бонапарта в Италии, потрясшие все троны и сокрушившие, пусть на время, самый древний и незыблемый из всех тронов: папский престол.

Мы видели, как в ходе этих событий, так страшно отразившихся на неаполитанском дворе, появился и возвысился Нельсон, защитник обветшавших монархий. Его победа при Абукире окрылила надежды королей, уже готовых было снять с себя колеблющиеся венцы. А Мария Каролина, женщина, жаждавшая богатства, власти, славы, во что бы то ни стало хотела сохранить свою корону. Поэтому неудивительно, что, пользуясь своим влиянием, она сказала леди Гамильтон, перед тем как представить ее Нельсону, сделавшемуся опорою деспотизма: «Этот человек должен принадлежать нам, а чтобы он принадлежал нам, ты должна принадлежать ему».

Трудно ли было леди Гамильтон сделать ради своей подруги Марии Каролины в отношении адмирала Нельсона то, что Эмма Лайонна когда-то сделала ради своей подруги Фанни Стронг в отношении адмирала Пейна?

А для сына бедного пастора из Бёрнем-Торпа, для человека, обязанного своим величием только собственной отваге, а славой — только собственным талантам, это должно было служить почетным возмещением. Наградой за полученные раны ему стали ласки короля и королевы, заискивание придворных, а за одержанные победы — обладание прекрасной женщиной, которую он боготворил.

IV

ПРАЗДНЕСТВО УЖАСА

Пушечный выстрел, раздавшийся с борта «Авангарда», почти столь же пострадавшего, как и его командир, и взвившийся на гафеле британский флаг свидетельствовали о том, что Нельсон понял: навстречу ему идет королевская флотилия.

Флагманской же галере нечем было ответить «Авангарду», ибо при выходе из Неаполя на ее мачтах, наряду с флагами Королевства обеих Сицилии, уже развевались английские флаги.

Когда суда приблизились друг к другу на расстояние одного кабельтова, оркестр флагмана грянул «God save the King!»[6], на что матросы «Авангарда», взобравшись на реи, ответили троекратным «ура», соблюдая при этом четкость, которую англичане считают обязательной в такого рода официальном приветствии.

Нельсон приказал лечь в дрейф, чтобы флагман мог приблизиться к «Авангарду», распорядился спустить трап с правого борта, что полагалось делать лишь в знак особого почета, и стал ждать, держа шляпу в руке.

Все матросы и морские пехотинцы, даже те, что еще не совсем излечились от ран, бледные и слабые, были вызваны на палубу и, выстроившись в три шеренги, взяли на караул.

Нельсон ожидал, что на борту сначала появится король, за ним королева, потом наследный принц, то есть что прием блистательных гостей пройдет в строгом соответствии с установленным этикетом; но по чисто женской прихоти — и Нельсон в письме к жене отметил этот факт — королева подтолкнула вперед прекрасную Эмму, и та, краснея от сознания, что в данном случае она поставлена выше королевы, стала пониматься по трапу; то ли искренне, то ли искусно притворившись, она ужаснулась, увидев, что у Нельсона новая рана, что лоб его обвязан черной повязкой и он бледен от потери крови; вскрикнув, она сама побледнела и, чуть не лишившись чувств, прильнула к груди героя, шепча:

— О дорогой, о великий Нельсон!

Изумленный Нельсон выронил шляпу и, радостно вскрикнув, обнял Эмму своей единственной рукой; поддерживая гостью, он крепко прижал ее к сердцу.

Это неожиданное происшествие привело его в такой восторг, что он на мгновение забыл обо всем на свете и почувствовал себя если не в христианском раю, так, по меньшей мере, в Магометовом…

Когда он пришел в себя, король, королева и придворные были уже на палубе и все шло обычным порядком.

Король Фердинанд взял Нельсона за руку и, назвав его избавителем, протянул ему великолепную шпагу; к рукоятке ее лентой только что учрежденного королем ордена Святого Фердинанда «За заслуги» был прикреплен указ о пожаловании Нельсону титула герцога Бронте; эта чисто женская лесть была задумана королевой: по сути, она нарекала его герцогом Грома Небесного, ибо Бронт — имя одного из трех циклопов, ковавших молнии Юпитера в огненных безднах Этны.

Потом к искалеченному герою подошла королева, называя его своим другом, покровителем престолов, мстителем за монархов; соединив в своих руках руки Нельсона и Эммы Лайонны, она крепко пожала их.

Стали подходить и другие гости: наследные принцы, принцессы, министры, придворные; но их похвалы и лесть не могли сравниться в глазах Нельсона с ласками королевской четы, с рукопожатием Эммы Лайонны! Было решено, что Нельсон перейдет на флагманскую галеру, где было двадцать четыре гребца, благодаря чему она могла плыть быстрее, чем парусное судно. Но от имени королевы Эмма попросила Нельсона прежде всего подробно показать им достопримечательности славного «Авангарда», раны которого от французских ядер еще не зажили, как не зажили раны и самого коммодора.

Нельсон водил гостей по кораблю, гордясь им как моряк, и в течение всего осмотра леди Гамильтон опиралась на его руку; она просила его поведать королю и королеве все подробности битвы 1 августа; по ее настояниям ему приходилось рассказывать и о самом себе.

Король собственными руками прикрепил к поясу Нельсона шпагу Людовика XIV; королева вручила ему грамоту на титул герцога Бронте; Эмма надела ему на шею ленту ордена Святого Фердинанда, причем ее прекрасные, благоухающие волосы невольно коснулись лица восхищенного Нельсона.

Было два часа пополудни; на обратный путь в Неаполь требовалось около трех часов. Нельсон передал командование «Авангардом» Генри, своему флаг-капитану, и под артиллерийские залпы и звуки музыки перешел на королевскую галеру; легкая, как морская птица, она оторвалась от гигантского корабля и изящно понеслась по волнам.

Теперь принимать гостя пришлось адмиралу Караччоло; он и Нельсон были старые знакомцы: оба участвовали в осаде Тулона, оба воевали с французами; отвага и искусство, проявленные Караччоло в этом сражении, принесли ему, несмотря на проигрыш кампании, чин адмирала, в результате чего он стал во всем равен Нельсону, причем за Караччоло оставалось еще преимущество благородного происхождения и имя, пользовавшееся славою уже три столетия.

Этой небольшой подробностью объясняется тот холодок, с каким адмиралы приветствовали друг друга, и поспешность, с какою Франческо Караччоло вернулся на свой командирский пост.

Королева пригласила Нельсона сесть рядом с нею под пурпурным тентом галеры, заявив, что остальным предоставляется распоряжаться собою как им вздумается, но адмирал остается безраздельной собственностью как ее, так и подруги; после этого Эмма, по обыкновению, расположилась у ног королевы.

Тем временем сэр Уильям Гамильтон, знавший в качестве ученого историю Неаполя лучше самого короля, объяснял Фердинанду, каким образом остров Капри, мимо которого они в то время плыли, был куплен у неаполитанцев или, вернее сказать, взят Августом в обмен на остров Искья, ибо, подходя к Капри, Август заметил, что ветви старого дуба, высохшие и склонившиеся к земле, вновь поднялись и зазеленели.

Король выслушал сэра Уильяма Гамильтона с величайшим вниманием, а потом сказал:

— Любезный посол, вот уже три дня, как начался перелет птиц; если хотите, поедемте на будущей неделе на Капри поохотиться: там будет множество перепелок.

Посол, сам страстный охотник, за что и пользовался особым благоволением короля, поклонился в знак согласия и отложил до более подходящего случая ученые рассуждения о Тиберии, его двенадцати виллах и о том, что, по всей вероятности, Лазурный грот был известен и древним, но тогда еще не отличался тем оттенком, который придает ему столько прелести в наши дни и которому он обязан своим названием, и что перемена эта объясняется изменением уровня моря: за восемнадцать веков, отделяющих нас от Тиберия, он поднялся на пять-шесть футов.

Тем временем коменданты четырех неаполитанских фортов наблюдали в подзорные трубы за королевской флотилией, в частности за флагманской галерой; заметив, что она делает поворот и берет курс на Неаполь, и предполагая, что на борту ее находится Нельсон, они дали приказ произвести грандиозный салют — сто один пушечный выстрел, — салют самый почетный, ибо именно таким образом приветствуют рождение наследника престола.

Четверть часа спустя залпы прекратились, но лишь затем, чтобы возобновиться в момент, когда флотилия, по-прежнему предводительствуемая королевской галерой, вошла в военную гавань.

У спуска, ведущего к дворцу, стояли наготове соперничавшие в роскоши экипажи — королевские и английского посольства. Было условлено, что в тот день король и королева Обеих Сицилии уступают все свои права сэру Уильяму и леди Гамильтон и что Нельсон остановится в английском посольстве, где будет дан обед, за которым последует бал.

Что же касается города, то он должен был принять участие в празднестве иллюминацией и фейерверками.

Прежде чем сойти на берег, леди Гамильтон подошла к адмиралу Караччоло и с самым любезным видом, самым нежным голосом сказала ему:

— Праздник, который мы даем в честь нашего знаменитого соотечественника, был бы неполным, если бы единственный моряк, имеющий основание соперничать с ним, не присоединился к нам, чтобы воздать должное его победе и поднять бокал за процветание Англии, за благоденствие Королевства обеих Сицилии и за посрамление высокомерной Французской республики, осмелившейся объявить войну королям этих стран. Провозгласить этот тост мы предоставим адмиралу Караччоло, человеку, так храбро воевавшему при Тулоне.

Караччоло вежливо, но сухо поклонился.

— Искренне сожалею, миледи, что не могу исполнить ваше весьма лестное для меня поручение, — сказал он. — Однако, хотя днем погода была прекрасная, ночь грозит нам страшной грозой и бурей.

Эмма Лайонна обратила взгляд к горизонту: если не считать нескольких легких облачков, набегавших со стороны Прочиды, лазурь небес была так же светла, как ее взор.

Она улыбнулась.

— Вы не верите мне, миледи, — продолжал Караччоло, — но человеку, который провел две трети жизни на своенравном море, именуемом Средиземным, известны все тайны атмосферы. Видите эти легкие тучки, плывущие по небу и стремительно приближающиеся к нам? Они свидетельствуют о том, что норд-вест превращается в вест. Часам к десяти вечера он подует с юга, то есть превратится в сирокко; неаполитанская гавань открыта для всех ветров, а для этого в особенности, вот почему я обязан наблюдать за судами его британского величества, стоящими на якорях, ибо они пострадали в сражении, а потому будут, быть может, не в силах устоять против шторма. То, что мы сделали сегодня, миледи, просто объявление Франции войны, а французы уже в Риме — другими словами, нас разделяют всего лишь пять дней марша. Поверьте, не пройдет и нескольких дней, как потребуется, чтобы оба наши флота были в полной готовности.

Леди Гамильтон склонила голову движением, в котором угадывался оттенок несогласия.

— Я принимаю, князь, ваши извинения, раз вы озабочены интересами их величеств, короля Великобритании и короля Обеих Сицилии, но мы надеемся видеть на балу хотя бы вашу прелестную племянницу Чечилию Караччоло; ее отсутствие было бы непростительно, ведь она была приглашена в тот самый день, когда мы получили письмо адмирала Нельсона.

— Ах, сударыня, я как раз собирался сказать вам, что ее мать, моя невестка, уже несколько дней очень больна, и сегодня утром, перед отъездом, я получил от бедной Чечилии письмо: она пишет, что, к великому сожалению, не сможет принять участие в вашем празднестве и поручает мне принести вашей светлости ее извинения, что я и имею честь сейчас выполнить.

Пока леди Гамильтон и Франческо Караччоло вели этот разговор, королева подошла, прислушалась и, поняв причину двойного отказа сурового неаполитанца, нахмурилась, нижняя губа ее выдвинулась вперед более обычного, и лицо чуть побледнело.

— Берегитесь, князь! — сказала она резким голосом, а в улыбке ее почувствовалась угроза, как в тех легких облачках, на которые указал адмирал своей собеседнице, сказав, что они предвещают шторм. — Берегитесь! Только те, кто приедет на бал леди Гамильтон, будут приглашены на придворные празднества.

— Увы, ваше величество, — отвечал Караччоло, ничуть не смутившись от этой угрозы, — моя невестка так тяжело больна, что даже если бы балы, которые дают ваше величество его превосходительству милорду Нельсону, длились целый месяц, то и тогда она не могла бы принять в них участие, а следовательно, не могла бы присутствовать на них и моя племянница, поскольку девушка ее возраста и положения не может даже у королевы появиться без сопровождения матери.

— Хорошо, сударь, — ответила королева, уже не в силах сдерживаться, — в свое время и в надлежащем месте мы вспомним этот отказ.

И, взяв леди Гамильтон под руку, она сказала:

— Пойдемте, милая Эмма, — а потом добавила полушепотом: — Ах, уж эти неаполитанцы! Неаполитанцы! Они меня ненавидят, знаю. Но и я от них не отстаю — они мне отвратительны!

И она поспешно направилась к правому трапу, однако адмирал Караччоло все-таки опередил ее.

Тут был дан сигнал и грянули торжественные фанфары, снова загремели пушки, сразу зазвонили все колокола, и королева, пылающая гневом, и вместе с ней оскорбленная Эмма стали спускаться, окруженные праздничной сутолокой и криками восторга.

Король, королева, Эмма Лайонна и Нельсон сели в первый экипаж; принц, принцесса, сэр Уильям Гамильтон и министр Джон Актон — во второй; свита разместилась в остальных.

Прежде всего направились в храм святой Клары, чтобы прослушать «Te Deum»[7]. Горацио Нельсон, сэр Уильям и Эмма Лайонна, как еретики, охотно обошлись бы без этой церемонии, но король, особенно когда он чего-то опасался, был слишком добрым христианином, чтобы допустить это.

Молебен служил монсиньор Капече Дзурло, неаполитанский архиепископ, превосходный человек, которого, с точки зрения короля и королевы Обеих Сицилии, можно было упрекнуть лишь в излишней склонности к либерализму; в этой торжественной церемонии с ним вместе участвовал другой духовный иерарх — кардинал Фабрицио Руффо, в то время еще известный лишь неблаговидными поступками как в общественной деятельности, так и в частной жизни.

Поэтому в продолжение всего молебна сэр Уильям Гамильтон, такой же страстный коллекционер скандальных историй, как и археологических диковинок, посвящал лорда Нельсона в похождения знаменитого porporato[8].

Вот что он рассказал Нельсону и что нашим читателям важно знать об этом человеке, кому суждена весьма значительная роль в событиях, о которых дальше пойдет речь.

Итальянская поговорка, прославляющая знатные семьи и подтверждающая их древность, гласит: «Апостолы — в Венеции, Бурбоны — во Франции, Колонна — в Риме, Сансеверино — в Неаполе, Руффо — в Калабрии».

Кардинал Фабрицио Руффо происходил из этой выдающейся семьи.

Пощечина, которую он в детстве дал Анджело Браски, будущему папе Пию VI, стала источником его благополучия.

Он приходится племянником Томазо Руффо, старшине священной коллегии. Однажды Браски, казначей его святейшества, посадил к себе на колени сына своего покровителя; маленькому Руффо вздумалось поиграть белокурыми кудрями казначея, а тот все время откидывал голову, так что ребенок испытывал своего рода муки Тантала. Тогда, воспользовавшись тем, что Браски склонился к нему, мальчик, вместо того чтобы постараться ухватиться за волосы, как он неоднократно пытался, дал ему изо всех своих слабых сил звонкую пощечину.

Тридцать лет спустя Браски, став папою, узнал в тридцатичетырехлетнем человеке того ребенка, который ударил его. Он вспомнил, что то был племянник покровителя, кому он был всем обязан, и сделал молодого человека тем, чем сам был в то время, когда получил пощечину, то есть назначил его казначеем Святого престола, на должность, которую покидают не иначе как в сане кардинала.

Фабрицио Руффо так управлял папской казною, что года через три-четыре обнаружилась недостача в три-четыре миллиона, то есть по миллиону в год. Пий VI понял, что выгоднее возвести Руффо в сан кардинала, чем оставить его в должности казначея; он пожаловал ему красную шапку и потребовал у него ключ от казны.

Однако кардинал Руффо, получая теперь в год тридцать тысяч вместо миллиона, не пожелал оставаться в Риме, где его ждало разорение; он уехал в Неаполь и, заручившись письмом папы Пия VI, попросил у Фердинанда какую-нибудь должность, ссылаясь на то, что, будучи уроженцем Калабрии, он его подданный.

Когда у Руффо спросили, каковы его способности, он ответил, что он прежде всего человек военный: не кто иной, как он, укрепил Анкону и изобрел новый способ раскаливать докрасна пушечные ядра. Словом, он просил или, вернее, выражал желание получить пост либо в армии, либо во флоте.

Но Руффо не посчастливилось понравиться королеве, а так как именно королева через своего фаворита, первого министра Актона, назначала на морские и военные посты, то кандидатура Руффо была бесповоротно отвергнута, его не брали даже на второстепенные должности.

Тогда король, чтобы не оставить без внимания рекомендацию Пия VI, назначил кардинала управляющим своей шелкоткацкой мануфактуры в Сан Леучо.

Как ни странна была такая должность для человека в сане кардинала, особенно если вспомнить обстоятельства учреждения этого поселения, Руффо принял ее. Ему прежде всего нужны были деньги, а король придал поселению еще и аббатство, приносившее двадцать тысяч ливров ренты.

Впрочем, кардинал Руффо был человек образованный, даже ученый; он отличался привлекательной внешностью, был молод, отважен и горд, как прелаты времен Генриха IV и Людовика XIII, служившие мессу лишь на досуге, а в основном носившие кирасу и не расстававшиеся со шпагой.

Рассказ сэра Уильяма продолжался до тех пор, пока монсиньор Капече Дзурло не отслужил молебен. По окончании богослужения все сели в экипажи и поехали на улицу Кьяйа, где, как мы уже говорили, находился (да и теперь еще находится) дворец английского посольства — одно из прекраснейших и обширнейших зданий Неаполя.

Как на пути к храму святой Клары, так и при возвращении из него экипажам приходилось следовать шагом, до такой степени улицы были запружены народом. Нельсон, непривычный к шумным, безудержным изъявлениям восторга, свойственным южным народам, был одурманен возгласами «Да здравствует Нельсон! Да здравствует наш избавитель!», вырывавшимися из ста тысяч грудей, и мельканием ста тысяч разноцветных платков, развевавшихся в ста тысячах рук.

Вместе с тем его несколько удивляло, что, в то время как толпа шумно славила его победу, простолюдины вели себя совершенно непринужденно: они вскакивали на подножки кареты, на переднюю и заднюю скамеечки королевского экипажа, причем ни кучер, ни лакеи, ни скороходы не обращали на это никакого внимания; лаццарони хватали короля за нос, называли его «кум Носатый», дергали косичку его парика, обращались к нему на «ты», спрашивая, когда он будет торговать рыбой на Мерджеллине или есть макароны в театре Сан Карло. Далеко здесь было до той величественной неприступности, что присуща английским королям, и до благоговения, с каким к ним относятся окружающие. Но Фердинанда, казалось, радовала такая фамильярность, он весело отвечал на выходки лаццарони простонародными шутками и солеными словечками, под стать тем, какие отпускались в его адрес, и раздавал такие крепкие тумаки тем, кто чересчур сильно дергал его за парик, что Нельсон наконец стал видеть в этом обмене фамильярностями всего лишь необузданную забаву детей, влюбленных в своего родителя, и попустительство отца, прощающего всё своим чадам.

Теперь самолюбие Нельсона ожидали новые почести.

Подъезд посольства был превращен в огромную триумфальную арку, увенчанную новым гербом, что был пожалован английским королем победителю при Абукире вместе с титулом барона Нильского и званием лорда. По сторонам арки были установлены две позолоченные мачты, наподобие тех, что в праздничные дни воздвигаются в Венеции на Пьяццетте, а к верху мачт были прикреплены длинные красные стяги, где золотыми литерами было начертано: «Горацио Нельсон»; морской ветер развевал полотнища, так что они были хорошо видны народу.

Лестница, ведущая на второй этаж, поднималась под сводом лавровых деревьев, украшенных редкостными цветами, из которых складывались инициалы Нельсона — буквы Г и Н. Пуговицы на ливреях слуг, фарфоровый сервиз — все, вплоть до скатертей на огромном столе, накрытом на восемьдесят персон в картинной галерее, все, вплоть до салфеток, было помечено этими инициалами в лавровых веночках; воздух был напоен еле уловимыми ароматами; звучала музыка, достаточно приглушенная, чтобы не мешать беседе; в обширном дворце, подобном волшебному жилищу Армиды, разливались неведомые звуки и благоухание.

За стол не садились: ждали приезда священнослужителей — архиепископа Капече Дзурло и кардинала Фабрицио Руффо.

Едва только они пожаловали, как, согласно придворному этикету, предусматривающему, что короли, где бы они ни находились, должны чувствовать себя как дома, их величествам доложили, что кушать подано.

Нельсону было предложено место напротив короля, между королевой Марией Каролиной и леди Гамильтон.

Как Апиций, который некогда тоже жил в Неаполе и которому Тиберий пересылал из Капреи тюрбо, чересчур крупную и дорогую для него самого; как Апиций, который покончил с собою, когда у него осталось всего-навсего несколько миллионов, ибо он считал, что человеку разорившемуся не стоит жить, — так и сэр Уильям Гамильтон, подчинив науку гастрономическому искусству, собрал контрибуцию с кулинаров всего мира.

В зеркалах, в канделябрах, в хрустале отражалось пламя тысяч свечей; вся волшебная галерея была залита сиянием более ярким, чем солнечные лучи в самые жаркие часы дня и самые ясные летние полдни.

Свет этот играл на золотых и серебряных позументах мундиров, трепетал разноцветными блестками на орденах, медалях, бриллиантовых крестах, украшавших грудь знатных сотрапезников, и окружал их тем ореолом, что превращает в глазах порабощенных народов королей, королев, принцев, придворных — словом, всех земных владык — в полубогов, в существа из ряду вон выходящие и привилегированные.

При каждой смене блюд провозглашался тост; пример этому дал сам Фердинанд, предложив первую здравицу за славное царствование, за безоблачное благополучие и долголетие его возлюбленного кузена и царственного союзника Георга III, короля Англии.

Королева, вопреки всем обычаям, предложила тост за Нельсона, освободителя Италии; следуя ее примеру, Эмма Лайонна выпила за здоровье героя Нила, затем передала Нельсону бокал, который она пригубила, превратив вино в пламя. И с каждым новым тостом раздавались крики «ура»: зал, казалось, готов был обрушиться. Так, со все возрастающим воодушевлением, обед подходил к концу, и тут неожиданное обстоятельство привело гостей в совсем уж неистовый восторг.

Восемьдесят сотрапезников рассчитывали, что король поднимется с места и тем самым подаст знак всем выйти из-за стола; король действительно встал, а вслед за ним остальные, но он замер на месте: раздалась торжественная, широкая, глубоко меланхолическая мелодия, заказанная Людовиком XIV Люлли в честь изгнанного из Виндзора Якова II, царственного гостя Сен-Жермена — «God save the King!». Гимн исполняли лучшие певцы театра Сан Карло в сопровождении оркестра из ста двадцати музыкантов.

Каждый куплет вызывал бурю аплодисментов, а последнему рукоплескали еще дольше и более шумно, чем остальным, ибо думали, что на этом пение кончится. Но тут какой-то голос, чистый, ясный, звонкий, запел еще один куплет, присочиненный сообразно случаю и ценный не столько своими поэтическими достоинствами, сколько намерениями, с какими он был добавлен:

Хвала спасителю державы,

Грозе врагов, любимцу славы!

Не будет Нельсон позабыт!

Египта древние равнины

И Англия, венчая сына,

Поют, ликуя, гимн единый:

«Всевышний короля храни!»[9]

В литературном переводе.

Как ни слабы были эти стихи, они вызвали новые, не менее бурные восторги, но вдруг голоса присутствующих осеклись, и испуганные взоры обратились к дверям, словно на пороге пиршественного зала показался призрак Банко или статуя Командора.

В дверях стоял человек высокого роста, со зловещим выражением лица; на нем была строгая и великолепная республиканская форма, все детали которой четко выделялись благодаря яркому освещению. То был синий мундир с широкими лацканами, красный шитый золотом жилет, белые лосины, сапоги с отворотами; левой рукой вошедший опирался на рукоятку сабли, правую заложил за жилет, а голова его — непростительная дерзость! — была покрыта треугольной шляпой с развевающимся трехцветным султаном — эмблемой той Революции, что возвысила народ до уровня трона, а королей низвела на уровень эшафота.

Это был посол Франции, тот самый Гара́, который от имени Национального конвента зачитал в Тампле смертный приговор Людовику XVI.

Легко представить себе, какой ужас охватил присутствующих при его появлении в подобный момент.

И вот среди мертвой тишины, которую никто не решался нарушить, он произнес громко, твердым и звонким голосом:

— Несмотря на неоднократные измены лживого двора, именуемого двором Обеих Сицилии, я все еще сомневался и захотел увидеть собственными глазами, услышать собственными ушами. Я увидел и услышал! Более прямолинейный, чем тот римлянин, что явился в сенат Карфагена, неся под полой своей тоги на выбор мир или войну, я несу только войну, ибо сегодня вы отреклись от мира. Итак, король Фердинанд, итак, королева Каролина, пусть будет война, раз вы того желаете; но война будет беспощадная, и предупреждаю вас: вопреки воле человека, которого вы сегодня чествуете, вопреки могуществу нечестивой державы, которую он представляет, вы лишитесь и трона и жизни. Прощайте! Я покидаю Неаполь, город-клятвопреступник. Заприте за мною городские ворота, созовите своих солдат на крепостные стены, установите пушки на башнях, сосредоточьте корабли в гаванях — тем самым вы замедлите отмщение Франции, но от этого оно не станет ни менее неотвратимым, ни менее грозным, ибо все рухнет в час, когда великая нация провозгласит: «Да здравствует Республика!»

Новый Валтасар и его гости замерли в ужасе от трех магических слов, прозвучавших под сводами галереи, и каждому чудилось, будто он видит эти роковые слова на стенах, где они начертаны огненными буквами. Вестник же, как античный фециал, бросивший на вражескую землю раскаленное и окровавленное копье — символ войны, не спеша удалился, и слышно было, как ножны его сабли ударяются о мраморные ступени лестницы.

Едва только звуки эти затихли, послышался грохот почтовой кареты, которую галопом уносила четверка сильных лошадей.

V

ДВОРЕЦ КОРОЛЕВЫ ДЖОВАННЫ

В Неаполе, в конце Мерджеллины, на последней трети дороги, подымающейся на Позиллипо (во времена, о которых мы говорим, она была едва доступна для экипажей), находятся странные руины, расположенные на утесе, постоянно омываемом морскими волнами; в часы прилива вода затопляет нижний этаж здания. Мы назвали эти руины странными, и они действительно странны, ибо это развалины дворца, который никогда не был достроен и обветшал, так и не исполнив своего предназначения.

Память народа дольше сохраняет преступления, чем добрые дела, поэтому, забыв о благодетельных царствованиях Марка Аврелия и Траяна, туристу не показывают сохранившиеся в Риме остатки зданий, которые связаны с жизнью этих императоров. Зато народ, до сего времени восторгаясь отравителем Британика и убийцею Агриппины, связывает с именем сына Домиция Агенобарба многие здания, включая даже такие, которые сооружены на восемь веков позже, демонстрирует всякому приезжему бани Нерона, башню Нерона, гробницу Нерона; так поступают и неаполитанцы, называющие руины Мерджеллины дворцом королевы Джованны, несмотря на то что постройка эта явно относится к XVII веку.

Ничего подобного. Дворец, построенный двумя веками позже царствования бесстыжей анжуйки, был заказан не преступною супругою Андрея и не любовницей Серджиани Караччоло, а Анною Карафа, супругою герцога Медины, любимца герцога Оливареса, которого звали графом-герцогом и который сам был фаворитом короля Филиппа IV. При падении своем Оливарес увлек за собою и Медину, которого отослали в Мадрид; уезжая, Медина оставил жену в Неаполе, где она стала жертвою двойной ненависти — ненависти к нему за его тиранство и к ней самой за ее надменность.

Чем покорнее и безмолвнее народы во времена процветания их угнетателей, тем они беспощаднее после их падения. Неаполитанцы, ни разу не возроптавшие, пока вице-король находился в силе, стали преследовать опального в лице его жены, и Анна Карафа, подавленная презрением аристократии, униженная оскорблениями простонародья, тоже покинула Неаполь и отправилась в Портичи, где и умерла, оставив недостроенный дворец — символ своей судьбы, сломленной на середине жизненного пути.

С тех пор народ превратил этот каменный гигант в источник мрачных суеверий; хотя фантазии неаполитанцев не свойственна склонность к туманной поэзии северян и призраки, обычные спутники тумана, обычно не решаются проникать в ясную, прозрачную атмосферу современной Партенопеи, ее жители почему-то заселили эти руины неведомыми, коварными духами. Духи наводят порчу на смельчаков, отваживающихся проникнуть в этот остов дворца, как прежде и на других, еще более дерзких, пытавшихся достроить его, не считаясь ни с лежащим на нем проклятием, ни с морем, что в своем упорном наступлении все более завладевает им. Можно подумать, что на этот раз неподвижные, бесчувственные стены унаследовали человеческие страсти или что мстительные души Медины и Анны Карафа вернулись, чтобы после смерти поселиться в покинутом разрушенном жилище, которым им не дано было владеть при жизни.

В 1798 году предрассудки, связанные с его развалинами, еще более усилились из-за россказней, распространившихся среди населения Мерджеллины, то есть в местах, прилегающих к источнику этих зловещих преданий. Молва утверждала, будто с некоторых пор из дворца королевы Джованны (ибо, как уже было сказано, народ именно так называл руины, и мы в качестве романиста следуем этой традиции, хотя возражаем против него в качестве археолога), — так вот, говорили, будто из дворца доносится лязг цепей вперемежку со стонами, будто через зияющие окна можно порой увидеть, как под мрачными сводами по сырым, пустынным залам бродят одинокие голубые огоньки. Наконец, со слов старого рыбака по имени Бассо Томео, которому многие безусловно доверяли, прошел слух, что развалины дворца стали пристанищем разбойников. Этот Бассо Томео рассказывал вот что. Как-то в бурную ночь, несмотря на ужас, внушаемый этим проклятым дворцом, ему пришлось искать убежища в бухточке возле утеса, на котором расположены развалины; оттуда он увидел, как по огромным темным проходам шествуют тени, облаченные в длинные белые балахоны, то есть в одежду кающихся, так называемых bianchi[10], что присутствуют при последних минутах приговоренных к смертной казни. Больше того, он уверял — и точно указывал время, ибо слышал бой часов на колокольне церкви Санта Мария ди Пие ди Гротта, — что в полночь видел, как один из этих мужчин или духов появился на утесе, под которым стояла его лодка, и на мгновение остановился, потом, скользя по крутому скату, ведущему к морю, направился прямо к нему. Тогда рыбак, в ужасе перед этим явлением, зажмурился и притворился спящим. Минуту спустя он почувствовал, что лодка его накренилась под тяжестью какого-то груза. Не помня себя от страха, он чуточку приоткрыл веки, ровно настолько, чтобы разглядеть, что происходит над ним, и тут как сквозь облако увидел, что призрак склоняется к нему с кинжалом в руке. Через мгновение он почувствовал, что острие кинжала касается его груди; но, решив, что то существо, с которым он имеет дело, хочет удостовериться, действительно ли он спит, он не шевельнулся и старался дышать ровно, как человек, погруженный в глубокий сон. И в самом деле, страшное видение, на несколько мгновений склонившееся над ним, выпрямилось во весь рост и тем же шагом, так же легко, как и спустилось к морю, стало подниматься наверх, причем, так же как и при спуске, на мгновение остановилось, чтобы убедиться, что рыбак по-прежнему спит, а затем снова исчезло в развалинах.

Первым побуждением Бассо Томео было изо всех сил налечь на весла и удрать, но тогда это существо, сообразил рыбак, поймет, что он не спал, а только притворялся, и это может оказаться для него роковым если не сейчас, так впоследствии.

Во всяком случае, все пережито́е произвело на Бассо Томео такое сильное впечатление, что он с тремя своими сыновьями — Дженнаро, Луиджи и Джованни, с женой и дочерью Ассунтой уехал из Мерджеллины и обосновался на Маринелле, то есть на другом конце Неаполя, в стороне, противоположной порту.

Само собой разумеется, эти слухи все более и более укоренялись среди неаполитанцев, самых суеверных людей на свете. Каждый день или, вернее, каждый вечер от холма Позиллипо до церкви Санта Мария ди Пие ди Гротта, будь то в комнате, где собиралась вся семья, или у лодок, где сходятся рыбаки в ожидании часа, когда надо вытягивать сети, начинались новые рассказы с новыми подробностями, еще страшнее прежних.

Что же касается людей разумных, которым трудно было поверить в привидения и в проклятие, лежащее на недостроенном дворце, они охотно сами распускали эти слухи или, по крайней мере, не мешали их распространению, ибо объясняли возникновение простонародных толков гораздо более серьезными причинами, чем появление призраков и стенания окаянных душ. И в самом деле, вот что говорили шепотом эти люди, тревожно оглядываясь по сторонам, отец — сыну, брат — брату, приятель — приятелю. Говорили, что королева Мария Каролина, вне себя от ярости после всего случившегося во Франции, особенно после казни своего зятя Людовика XVI и своей сестры Марии Антуанетты, учредила во имя борьбы с якобинцами Государственную джунту, приговорившую, как известно, к смерти трех несчастных юношей: Эммануэле Де Део, Витальяни и Гальяни, возраст которых всех вместе был далек до старческого, но, увидев, какой ропот вызвала эта казнь, и убедившись, что Неаполь собирается превратить трех неправедно обвиненных юношей в мучеников, королева, как передавали, подготовила в тиши орудие не столь разительного, но не менее беспощадного мщения, а именно учредила во дворце, в особой комнате, прозванной «темной», своего рода тайное, невидимое миру судилище, нареченное «Трибуналом святой веры». Название зала суда обязано тому обстоятельству, что и судьи, и обвинители заседали в темноте; говорили, что перед ними там выступали свидетели не только неизвестные, но и вдобавок скрывавшие свое лицо под маской, а приговоры выносились в отсутствие обвиняемых, которым ничего не сообщалось об их участи, поэтому несчастные узнавали, что осуждены на смерть, только оказавшись лицом к лицу с палачом, неким Паскуале Де Симоне. Рассказывали, что этого Паскуале Де Симоне, независимо от того, были обвинения против Каролины Австрийской истинными или ложными, прозвали в народе «сбиром королевы». Рассказывали, будто этот Паскуале Де Симоне говорил осужденному, перед тем как убить его, одно только слово и наносил ему такой верный удар, что ни один из попавших ему в руки уже не приходил в себя; вдобавок опять-таки утверждали: чтобы не было сомнений, кем нанесен удар, палач оставляет в ране кинжал, на рукоятке которого по сторонам креста вырезаны S и F — начальные буквы слов Santa Fede[11].

Находились люди, уверявшие, будто они поднимали с земли мертвые тела и обнаруживали в ранах кинжал; но еще больше было тех, кто признавался, что, увидев валяющийся труп, спешили убежать и поэтому не потрудились проверить, оставлен ли в ране кинжал, а тем более убедиться, есть ли на нем, как на кинжале немецкой святой Феме, знак, указывающий, чья рука им воспользовалась.

Наконец, распространялась и третья версия, быть может не самая достоверная, хотя она и казалась самой правдоподобной. Говорили, будто шайка злодеев, сообщество, столь характерное для Неаполя, где галеры не что иное, как место отдыха преступников, орудовала в собственных интересах и оставалась безнаказанной, сумев внушить властям заблуждение, будто она действует в угоду королеве и мстит за нее.

Какая бы версия ни соответствовала истине или хотя бы приближалась к ней, в тот же вечер 22 сентября, пока фейерверки взвивались на площади Кастелло, на Меркателло и площади Пинье, а толпа, подобная реке между крутыми берегами, с шумом двигалась под бесчисленными огнями иллюминации по единственной артерии, пересекавшей Неаполь из конца в конец, то есть по улице Толедо; пока во дворце английского посольства хозяева и гости мало-помалу успокаивались от тревоги, вызванной появлением французского посла и проклятием, которое он бросил им в лицо, небольшая деревянная дверца, что выходила на самый безлюдный отрезок дороги, подымавшейся на Позиллипо, между утесом Фризе и ресторацией Скьява, — небольшая дверца, повторяем, отворилась, и из нее вышел человек, закутанный в просторный плащ, которым он прикрывал нижнюю часть лица, в то время как верхняя часть его терялась в тени широкополой шляпы, надвинутой по самые глаза.

Тщательно заперев за собою дверь, незнакомец зашагал по узкой тропинке, вьющейся по склону и круто спускающейся к морю в направлении дворца королевы Джованны. Но вместо того чтобы вести ко дворцу, тропинка поворачивала к отвесной скале, возвышающейся над обрывом глубиной в десять-двенадцать футов. Правда, в тот день на скале лежала доска; другой ее конец опирался на край одного из окон первого этажа дворца, образуя таким образом подобие моста, воспользоваться которым почти столь же трудно, как пройти по острию меча, — условие, необходимое, чтобы достичь порога Магометова рая. Между тем, каким бы узким и шатким ни был мостик, человек в плаще ступил на него с беззаботностью, говорившей о том, что путь этот ему хорошо знаком. Однако в тот миг, когда он уже был готов шагнуть на подоконник, некто, прятавшийся во дворце, преградил ему путь, приставив к его груди пистолет. Но пришелец был, по-видимому, готов к такому препятствию, ибо отнюдь не встревожился и совершенно спокойно сделал остановившему его масонский знак и прошептал полслова, а тот, досказав слово до конца, посторонился, что позволило человеку в плаще спрыгнуть с подоконника вовнутрь. Спустившись, вновь прибывший хотел было заменить товарища на посту у окна, как, по-видимому, было у них заведено, чтобы ждать следующего, подобно тому как на верху лестницы королевской усыпальницы в Сен-Дени умерший король Франции ждет своего наследника.

— Не надо, — сказал ему товарищ, — мы все в сборе, недостает только Веласко, а он придет не раньше полуночи.

Тут оба совместными усилиями притянули к себе доску, что служила временным мостом между скалой и развалинами, прислонили ее к стене и, лишив непосвященных какой-либо возможности добраться до них, скрылись в глубине здания, где было темнее, чем снаружи.

Однако для этих двоих все здесь было, по-видимому, знакомо, поскольку они уверенно направились по крытому проходу, куда через щели в потолке проникало немного света, и вышли к лестнице без перил, но достаточно широкой, чтобы безопасно подниматься по ней.

Лестница вела в зал, выходивший окнами на море; около одного из окон виднелась человеческая фигура — ее можно было заметить лишь изнутри помещения, в то время как снаружи ничего не было видно.

На шум шагов это подобие призрака обернулось:

— Все ли в сборе?

— Все, — ответили два голоса.

— Значит, — продолжала тень, — нам остается только ждать посланца из Рима.

— Он запаздывает, и я вообще сомневаюсь, что ему удастся сдержать слово, во всяком случае, этой ночью, — сказал человек в плаще, бросив взгляд на волны, уже вспенивавшиеся под первыми порывами сирокко.

— Да, море начинает сердиться, — возразила тень, — но если речь идет действительно о том, кого обещал нам прислать Этторе, он не остановится из-за такого пустяка.

— Из-за пустяка! Что ты, Габриэле! Задул южный ветер, и через час к морю не подступишься. Это говорит тебе племянник адмирала.

— Не по морю, так по суше, но он все-таки появится; если не в лодке, так доберется вплавь, не вплавь, так на воздушном шаре, — возразил молодой, свежий и сильный голос. — Я его знаю, я видел его в деле. Раз он сказал генералу Шампионне: «Приду!» — значит, так и будет, пусть даже придется пройти сквозь адское пламя.

— К тому же время еще не истекло, ведь встреча назначена от одиннадцати до полуночи, — согласился человек в плаще и вынул из кармана часы с репетиром, — а пока, смотрите, нет и одиннадцати.

— В таком случае мне, как младшему, надлежит стать на вахту у окна, — сказал тот, кто назвал себя племянником адмирала и по этой причине должен был разбираться в погоде, — а вы, люди зрелые и умные, приступайте к совещанию Идите в зал, а я останусь здесь и, как только замечу огонек на лодке, сообщу вам об этом.

— Нам нечего совещаться, надо только обменяться некоторыми сведениями. Николино, хоть и сумасшедший, дает нам хороший совет.

— Если меня действительно считают сумасшедшим, то здесь четверо еще более безрассудны, чем я; это те, кто, зная, что я сумасшедший, все же приняли меня в заговор, ибо, друзья мои, хоть вы называете себя philomati[12] и объясняете свои сборища научными интересами, вы просто-напросто франкмасоны, члены запрещенной в Обеих Сицилиях секты, и замышляете низвержение его величества короля Фердинанда и провозглашение Партенопейской республики, а это называется государственной изменой и влечет за собою смертную казнь. Мы с моим другом Этторе Карафа плюем на смерть, потому что нам, как патрициям, всего лишь отрубят голову, а это не замарает наших гербов. Зато вы, Мантонне и Скипани, и Чирилло, сейчас ждущий вас там, внизу, — люди отважные, ученые, великодушные, мужественные, люди, во сто раз лучше нас, но, к несчастью, всего лишь плебеи, будете просто-напросто вздернуты на виселицу. Ну и посмеюсь же я, друзья, когда, с комфортом расположившись в окошке mannaia[13], увижу, как вы дрыгаетесь на веревках, если только illustrissimo signore[14] Паскуале Де Симоне не лишит меня этого развлечения по приказу ее величества королевы… Ступайте, совещайтесь и, когда понадобится совершить что-нибудь невозможное, то есть нечто такое, что может сделать только сумасшедший, вспомните обо мне.

Те, к кому были обращены эти слова, были, по-видимому, точно такого же мнения, как и тот, кто произнес их, ибо, одновременно и смеясь, и пожимая плечами, они предоставили Николино стеречь у окна, а сами спустились по винтовой лестнице; на ступени ее падали слабые блики от лампы, освещавшей низкий подвал, выдолбленный в скале ниже уровня моря и, по-видимому, предназначенный зодчим герцога Медины для благородной цели хранения лучших испанских и португальских вин.

В этом подвале — раз уж, не считаясь с поэтичностью и серьезностью нашего повествования, мы вынуждены называть вещи их именами — сидел, облокотившись на каменный стол, задумчивый, сосредоточенный человек; плащ его был откинут назад, лампа освещала его лицо, бледное и исхудавшее от бессонных ночей; перед ним находились перья, чернила и несколько листов бумаги, а под рукою — пара пистолетов и кинжал.

Человек этот был не кто иной, как знаменитый врач Доменико Чирилло.

Трое других заговорщиков, которых Николино назвал Скипани, Мантонне и Этторе Карафа и отправил совещаться, один за другим появились в слабом, трепещущем свете лампы; они скинули с себя плащи и шляпы, затем каждый положил перед собою по паре пистолетов и по кинжалу, после чего они не то чтобы приступили к совещанию, а просто стали обмениваться новостями, услышанными в городе.

Так как мы знаем не хуже, а даже лучше, чем они, обо всем, что произошло в тот столь богатый событиями день, то, с позволения читателя, предоставим им обсуждать эту тему, уже неинтересную для нас, а тем временем вкратце познакомимся с биографиями этих пяти лиц, ибо им суждена немаловажная роль в событиях, о которых мы собираемся рассказать.

VI

ПОСЛАНЕЦ РИМА

Посмотрим же, кто такие эти пятеро, из которых Николино, не щадя и самого себя, так насмешливо и весело троих обрек на виселицу, а двоих на гильотину, — причем его предсказаниям, за исключением одного, суждено было осуществиться.

Тот, кого мы назвали Доменико Чирилло, застав его задумчивым и сосредоточенным, одиноко сидящим облокотившись на каменный стол, напоминал героев Плутарха и являлся одним из редчайших представителей античности, когда-либо появлявшихся на неаполитанской земле. Он не принадлежал ни времени, ни стране, в которой жил, и обладал многими достоинствами, однако ему было бы достаточно одного из них, чтобы стать человеком выдающимся.

Он родился в 1739 году, в год восшествия на престол Карла III, в Грумо, деревеньке в Терра ди Лаворо. Семья его издавна славилась знаменитыми врачами, учеными-естествоиспытателями и неподкупными судьями. Еще не достигнув двадцати лет, он участвовал в конкурсе на замещение кафедры ботаники и добился ее; потом он путешествовал по Франции, познакомился с Нолле, Бюффоном, д’Аламбером, Дидро, Франклином, и если бы не его горячая любовь к матери — он сам в этом признавался, — то он отказался бы от своей настоящей родины, чтобы обосноваться на родине, избранной его сердцем.

Возвратившись в Неаполь, он продолжал научные занятия и стал одним из лучших врачей своего времени; но особенно известен он был как врач бедных, ибо считал, что для истинного христианина наука должна быть не источником благосостояния, но средством помогать страждущим; поэтому, когда его одновременно приглашали к богачу и к лаццароне, он охотнее отправлялся к нищему и сначала, пока тот был в опасности, помогал своими знаниями, а когда больной начинал поправляться — деньгами.

Несмотря на это или, лучше сказать, именно поэтому, в 1791 году он был в немилости у двора: страх перед революционными идеями и ненависть к французам вооружили Фердинанда и Каролину против всех, кого в Неаполе отличали благородное сердце и проницательный ум.

С тех пор он жил в полуопале; видя спасение своей несчастной отчизны лишь в революции, которую можно совершить с помощью все тех же любимых им французов (а любовь его к ним могла бы поспорить с любовью к матери и к настоящей родине), он, с философской решительностью своей души и со спокойной и мягкой настойчивостью своего характера, стал участником заговора, чтобы низвергнуть мрачную и жестокую тиранию Бурбонов, заменив ее разумной и братской властью Франции. Он отдавал себе отчет в том, что ставит на карту свою голову, но спокойно, упорно, без излишних восторгов, не считаясь с опасностью, шел к намеченной цели — подобно тому как стал бы, рискуя собственной жизнью, лечить больных холерой или тифом. Его единомышленники были моложе и порывистее, но к его мнению по всем вопросам относились с глубоким уважением; он был как бы нитью, ведущей их в лабиринте, огоньком, светившим им в потемках, и грустная улыбка, какою он встречал опасность, спокойное благоговение, с каким он говорил об избранниках, на чью долю выпало счастье умереть за человечество, оказывали на них то же действие, что Вергилий приписывает светилу, которому поручено рассеивать мрак и страхи, порожденные тьмой, и заменять их благодетельной и спасительной ночной тишиной.

Этторе Карафа, граф ди Руво, герцог Андрийский, тот самый, что вмешался в разговор, напомнив о непреклонной воле и отваге человека, появления которого они ждали, был одним из богатырей, создаваемых Богом для политических битв, — другими словами, то был своего рода аристократический Дантон, наделенный неустрашимым сердцем, железной волей и непомерным честолюбием.

Он отличался врожденной склонностью к трудным начинаниям, спешил навстречу опасности, как другой бежал бы от нее, проявлял мало беспокойства относительно средств, лишь бы достигнуть цели. Бесстрашный в жизни, он был, хотя это и казалось невозможным, еще бесстрашнее перед лицом смерти — словом, это был один из тех мощных рычагов, какие Провидение, охраняющее народы, вкладывает в руки революции, которая должна их освободить.

Он происходил из прославленной семьи герцогов Андрийских и носил титул графа ди Руво; но он его презирал, равно как и все титулы своих предков, если они не согласовывались с делами, благодарная память о которых могла бы остаться в истории и которые он сам мечтал совершить; он постоянно говорил, что у порабощенного народа не может быть аристократии. Он воспламенился при первых же веяниях республиканских идей, подувших в Неаполе после прибытия Латуш-Тревиля, с присущей ему отвагой устремился на опасный путь революции и, хотя по своему положению обязан был появляться при дворе, стал одним из самых пламенных глашатаев новых принципов, усерднейших их распространителей: всюду, где заходила речь о свободе, словно по какому-то волшебству появлялся Этторе Карафа. Поэтому уже в 1795 году он был арестован в числе первых патриотов, выслеженных Государственной джунтой, и заключен в замок Сант’Эльмо; здесь он вступил в сношения с большинством молодых офицеров, охранявших крепость. Его пламенное красноречие привело к тому, что они превратились в сторонников республики; вскоре они настолько подружились, что, когда ему стал грозить смертный приговор, он, не колеблясь, обратился к своим стражам с просьбой помочь ему бежать. Тут между этими благородными юношами возникли разногласия: одни считали, что даже во имя свободы нельзя изменять своему долгу и, поскольку им доверена охрана замка, с их стороны было бы преступлением содействовать побегу узника, будь он им хоть друг, хоть брат. Другие, наоборот, говорили, что ради свободы и ради спасения ее защитников патриот должен жертвовать всем, вплоть до собственной чести.

В конце концов юный лейтенант, уроженец Кальтаджироне, что на Сицилии, более пламенный патриот, чем остальные, согласился не только способствовать побегу графа, но и сопутствовать беглецу; в осуществлении замысла им помогала дочь одного из гарнизонных офицеров, влюбленная в Этторе; она передала узнику веревку, чтобы спуститься с крыши замка, а молодой сицилиец ждал его внизу.

Побег совершился благополучно. Но судьба беглецов оказалась не одинаковой: сицилиец был схвачен и приговорен к смертной казни, однако по особой милости Фердинанда казнь была ему заменена пожизненным заключением в ужасной темнице на острове Фавиньяна.

Этторе нашел убежище в доме одного друга, в Портичи; отсюда он тропами, известными только горцам, перешел границу королевства, попал в Милан, застал здесь французов и легко сошелся с ними, так как вполне разделял их взгляды. Они со своей стороны оценили его пламенную душу и неукротимое сердце, его непреклонную волю. Прекрасный характер Шампионне представлялся графу слепком с характеров Фокиона и Филопемена; граф вступил в штаб Шампионне, не заняв в нем определенной должности, а после падения Пия VI и провозглашения Римской республики, когда французский генерал направился в Рим, поехал вместе с ним. Оказавшись поблизости от Неаполя и все еще надеясь поднять там восстание, он вернулся в королевство тем же путем, каким покинул его, и вновь попросил того же друга его приютить, но уже не в качестве гонимого, а в качестве заговорщика. Друг этот был не кто иной, как Габриэле Мантонне, о котором мы уже говорили. Отсюда граф написал Шампионне, что считает Неаполь созревшим для государственного переворота и просит прислать к нему верного, выдержанного и хладнокровного человека, который мог бы сам судить о состоянии умов и положении дел. Этого-то посланца и ждали заговорщики.

Габриэле Мантонне, давшего Этторе Карафа пристанище, пламенный патриот легко привлек на свою сторону; ему было, как и самому Этторе, лет тридцать пять; происходил он из Савойи, о чем свидетельствует и его имя. Он обладал геркулесовой мощью и такою же силой воли, отличался вдохновенным мужеством и благородными порывами сердца, которые в крайних обстоятельствах исторгают из глубины души возвышенные слова, что заставляют трепетать историю, обязанную их отмечать. Это не мешало Мантонне тонко острить в повседневной жизни, а такие остроты, хоть и не доходят до потомков, высоко ценятся современниками. Поступив в неаполитанскую артиллерию в 1784 году, он в 1787-м был произведен в младшие лейтенанты, в 1789-м перешел лейтенантом в артиллерийский полк королевы, в 1794-м получил чин капитан-лейтенанта и наконец в начале 1798 года стал командиром полка и адъютантом генерала Фонсека.

Тот из четверых заговорщиков, которого мы назвали Скипани, был родом из Калабрии. Он отличался прежде всего преданностью и отвагой. Будучи безупречным подчиненным при двух талантливых командирах, какими были Мантонне и Карафа, предоставленный самому себе, он становился ненадежным из-за своего безрассудства и опасным из-за неистового патриотизма. То была своего рода военная машина, бьющая без промаха и со страшной силой, но при условии, что ею управляют опытные механики.

Что же касается Николино, оставшегося в качестве младшего на страже у окна старого замка, откуда видна была вершина Позиллипо, то был красавец-дворянин лет двадцати двух, племянник того самого Франческо Караччоло, командовавшего галерой королевы, того Караччоло, кто отказался, как мы видели, явиться на обед и отклонил приглашение своей племяннице Чечилии на бал у посла Англии, вернее, у его супруги. Николино доводился, кроме того, братом герцогу Роккаромана, самому изящному, самому отчаянному, самому рыцарственному из приближенных королевы; тому, кто в Неаполе представлял собою южный тип нашего герцога Ришелье, возлюбленного мадемуазель де Валуа и победителя при Маоне; но Николино, родившийся от второго брака своего отца, был сыном француженки; она привила ему любовь к Франции, и он унаследовал от своих французских предков те легкомыслие и беззаботность перед лицом опасности, которые в зависимости от обстоятельств превращают героя в обаятельного человека и обаятельного человека — в героя.

Четверо других заговорщиков, полные надежд, переговаривались шепотом, однако держали оружие наготове. Как ни радужны были их надежды, перед умственным взором этих политических дамоклов порою поблескивало острие сабли или кинжала, напоминая, что над головою у них висит меч. А Николино тем временем с легкомыслием, свойственным юности, мечтал не столько о свободе для Неаполя, сколько о предмете своей любви — в те дни это была одна из фрейлин королевы. Не спуская глаз с вершины Позиллипо, он наблюдал, как на небе постепенно собирается буря, которую Франческо Караччоло предсказал королеве, а сам он — своим единомышленникам.

И действительно, временами слышались далекие раскаты грома, а предшествовавшие им молнии освещали темные тучи, что ползли с юга на север: в феерическом сверкании молний на мгновение выступал из мрака черный утес Капри, затем сливавшийся с непроницаемыми тучами, словно служил им основанием. То и дело налетали порывы тяжелого, обжигающего ветра; он до самого Неаполя доносит песок из ливийской пустыни и вызывает на море фосфоресцирующую зыбь, которая на миг превращает его в пылающее озеро, после чего оно сразу же погружается в непроницаемую тьму.

Едва только подул этот опасный для рыбаков ветер, как целые стайки небольших лодок устремились в гавань; одни неслись под треугольными парусами, и вслед за ними оставалась огненная борозда; на других люди гребли изо всех сил — эти суденышки напоминали крупных водяных пауков, и при каждом ударе их весел возникал целый сноп сверкающих жидких искр. Постепенно все лодки, торопившиеся достигнуть берега, исчезли за грузными, неподвижными очертаниями замка Кастель делл’Ово и за маяком мола, желтоватый свет которого виднелся в туманной дымке, похожей на ту, что образуется вокруг луны, предвещая ненастье. Море было наконец всеми покинуто — словно для того, чтобы стихиям было вольнее бушевать без помех.

В это время на вершине Позиллипо показалась светящаяся точка — красноватый огонек, резко контрастирующий с серным дыханием бури и фосфоресцирующими испарениями моря; огонек по прямой линии направлялся ко дворцу королевы Джованны.

Казалось, этот огонек был зна́ком, поданным с небес: тотчас грянул раскат грома, пронесшийся от мыса Кампанелла до мыса Мизена, и небо, раскрывшись в том же направлении, явило испуганному взору бездонные глуби Вселенной Порывы ветра, дувшего с разных сторон, рассекали поверхность моря со скоростью и грохотом смерча, вздымались огромные валы, будто поднятые каким-то подводным кипением, ураган сбросил с себя цепи и несся по морю, как разъяренный лев.

При виде этого страшного зрелища Николино так закричал, призывая сообщников, сидевших в глубинах старого дворца, что те содрогнулись, они бросились вверх по лестнице и, оказавшись у окна, поняли, о чем идет речь.

Лодка, на которой плыл — в этом они не сомневались — ожидаемый ими посланец, на полпути от Позиллипо до дворца королевы Джованны была захвачена и как бы зажата штормом, ураган сорвал с нее четырехугольный парус, и она беспорядочно металась по волнам, которых еле достигали весла двух могучих гребцов.

Как и предполагал Этторе Карафа, никакая сила не могла остановить юношу с неустрашимой душой, которого они ждали. В соответствии с заранее намеченным маршрутом и скорее ради безопасности неаполитанских заговорщиков, чем самого посланца (ибо французский мундир и чин адъютанта генерала Шампионне оберегали его в союзном государстве, в дружественной столице), он свернул с дороги, ведущей из Рима в Санта Мария, и добрался до моря, оставив коня в Поццуоли под предлогом, будто слишком устал, чтобы ехать дальше. Тут он, то ли прибегнув к угрозам, то ли пообещав щедрое вознаграждение, уговорил двух рыбаков пуститься с ним в путь, невзирая на надвигающийся шторм; как ни возмущались рыбаки подобным легкомыслием, они все же отправились в плавание, не обращая внимания на вопли и стенания жен и детей, проводивших их до самой гавани, плиты набережной которой были уже залиты водой.

Опасения рыбаков оправдались; достигнув Низиды, они хотели было высадить пассажира и укрыться за дамбой; но молодой человек, не гневаясь, не расточая лишних слов, вынул из-за пояса пистолеты, направил дула на взбунтовавшихся, и те, увидев, что путник хоть и совершенно спокоен, но полон решимости, поняли, что, если они станут упрямиться, — им конец, а потому вновь взялись за весла и поплыли дальше.

Они вышли из бухты Поццуоли в Неаполитанский залив и тут оказались лицом к лицу со штормом: тот нашел на безбрежной поверхности моря единственную лодку и, похоже, сосредоточил на ней весь свой гнев.

Пятеро заговорщиков на минуту онемели и замерли; грозная опасность, нависшая над нашим ближним, сначала всегда ошеломляет, потом в сердце, повинуясь непобедимому инстинкту, возникает властная потребность помочь ему.

Первым прервал молчание Этторе Карафа.

— Канаты! Канаты! — закричал он, вытирая со лба вдруг выступившие капли пота.

Николино бросился за канатами: он понял мысль товарища. Вновь перекинув доску над бездной, юноша перепрыгнул с подоконника на доску, с доски — на утес, а с утеса — к въездным воротам, и не прошло и десяти минут, как он появился с канатом, сорванным с общественного колодца.

За несколько минут, ушедших на все это, шторм разбушевался еще неистовее, но вместе с тем лодка, гонимая волнами, приблизилась и находилась уже лишь в нескольких кабельтовых от дворца. Однако волны с такой яростью обрушивались на скалу, на которой он был построен, что от нее нельзя было ждать спасения, и даже наоборот, к ней было крайне опасно подойти: сила прибоя была такова, что брызги волн заливали лица заговорщиков, наблюдавших из окна второго этажа, то есть на высоте двадцати-двадцати пяти футов над пучиной.

При каждом отблеске фонаря, который горел на носу лодки, но мог быть потушен любой волной, заливавшей ее, виднелись двое гребцов, отчаянно работавших веслами; лица их были искажены ужасом, в то время как там же, выпрямившись во весь рост и словно привинченный к днищу суденышка, стоял юноша с развевающимися кудрями, с улыбкой на устах; он с презрением взирал на волны: словно Сциллова свора, они с лаем носились вокруг него, и он казался божеством, которому подвластен ураган, или, что еще величественнее, — человеком, не ведающим страха.

По тому, как он, заслоняя глаза ладонью, всматривался в гигантские развалины дворца, видно было: он надеется, что его ждут, и старается разглядеть сквозь тьму кого-нибудь из своих. Но вот на помощь ему пришла молния — она осветила темную, потрескавшуюся громаду древнего здания, и он увидел пятерых заговорщиков, которые в ужасе сгрудились и кричали ему как один человек:

— Мужайся!

В тот же миг чудовищный вал, откатившийся от скалистого основания дворца, рухнул на носовую часть лодки и, погасив фонарь, казалось, поглотил ее.

У всех в груди стеснило дыхание; Этторе Карафа в отчаянии обеими руками схватился за голову; но тут послышался спокойный и мощный голос, покрывший рев урагана:

— Факел!

За ним бросился Карафа — в углублении стены были заготовлены факелы для темных ночей; он схватил один из них, зажег его от лампы, горевшей на каменном столе, и почти в тот же миг появился на краю утеса, склонившись над морем и протянув по направлению к барке смолистый факел, светивший наперекор целым тучам брызг, бессильным погасить его.

Тут лодка, словно вынырнув из морских глубин, показалась всего лишь в нескольких футах от основания дворца; гребцы бросили весла и, стоя на коленях, воздев руки к небесам, взывали к Мадонне и святому Януарию.

— Канат! — крикнул юноша.

Николино взобрался на подоконник и, поддерживаемый силачом Мантонне, размахнулся и бросил в лодку конец каната, другой конец которого держали Скипани и Чирилло.

Едва они услышали стук, с которым канат упал на дно лодки, как огромный вал, катившийся на этот раз с моря, с невероятной силой выбросил ее на утес. Раздался зловещий треск и вопли отчаяния; потом и лодка, и гребцы, и пассажир — все исчезло.

Но тут из груди Скипани и Чирилло одновременно вырвался возглас:

— Он поймал! Держит!

И, напрягая все силы, они стали тянуть канат к себе.

Действительно, секунду спустя море у подножия утеса расступилось и при свете факела, который Этторе Карафа держал над бездной, появился юный адъютант; уцепившись за канат, он взобрался на утес, схватил руку, протянутую ему графом ди Руво, и, весь мокрый, попал в объятия друга. Посмотрев на графа ясным взглядом, он поднял голову к своим спасителям и произнес голосом, в котором не заметно было ни малейшего волнения, лишь одно слово:

— Благодарю!

В это мгновение раздался удар грома, готовый, казалось, сорвать дворец с его гранитного основания; вспыхнувшая молния метнула огненные стрелы через все окна и расщелины дворца, а море со страшным ревом вздыбилось и залило молодых людей по колени.

Но Этторе Карафа с воодушевлением, свойственным южанам и особенно волнующим по контрасту с невозмутимостью вновь прибывшего, поднял факел над головой, словно бросая стихии вызов, и воскликнул:

— Реви, гром! Сверкай, молния! Бушуй, ураган! Мы из тех греков, что сожгли Трою, а этот, — добавил он, положив руку на плечо друга, — этот из рода Аякса, Оилеева сына: он спасется наперекор богам!

VII

СЫН ПОКОЙНИЦЫ

Великим катаклизмам природы и великим политическим событиям свойственно — что, поспешим добавить, отнюдь не делает чести человечеству — сосредоточивать внимание на личностях, в том или ином случае играющим главную роль, тем, от кого ждут спасения или победы, и отодвигать в тень второстепенные персонажи, оставляя судьбу последних на волю банального и беззаботного Провидения; таким образом, люди эгоистичные (по натуре или в силу обстоятельств) препоручают несчастных Божьему милосердию, вместо того чтобы постараться помочь им.

Так случилось и в те минуты, когда лодка с посланцем, которого с нетерпением ждали заговорщики, ударилась об утес и разбилась. И повели себя так пять незаурядных человек, наделенных благородными и добрыми сердцами, эти апостолы человечества, готовые пожертвовать жизнью ради родины и блага соотечественников: они совершенно забыли о том, что двое им подобных, таких же сынов отчизны, а следовательно, их братьев, поглощены пучиною, и всецело занялись человеком, с которым были связаны не только общим делом, но и личными узами. Они сосредоточили на нем все внимание и все заботы, считая, что за спасение человека, столь необходимого для осуществления их планов, вполне можно заплатить жизнью двух второстепенных существ и в минуты опасности о них позволительно не думать.

— Но все же это были люди, — прошептал философ.

— Нет, — ответил политик, — то были нули; единицами бывают только люди высшего порядка.

Как бы то ни было, есть все основания сомневаться, что гибель двух несчастных рыбаков особенно огорчила заговорщиков, так кинулись они, с сияющими лицами и распростертыми объятиями, навстречу тому, кто с присущим ему хладнокровием и отвагой предстал перед ними, обнявшись со своим другом графом ди Руво.

То был молодой человек лет двадцати пяти; черные волосы, ниспадавшие длинными мокрыми прядями и прилипшие к вискам и щекам, обрамляли его бледное лицо; вся жизнь, все воодушевление, казалось, сосредоточились в его глазах, и этого было достаточно, чтобы оживить лицо, которое, не будь их блеска, могло бы показаться мраморным. Черные, от природы нахмуренные брови придавали этой словно изваянной голове выражение непреклонной воли, при столкновении с которой все, исключая таинственные и неумолимые веления судьбы, разбивалось и должно было разбиваться в будущем. Если бы с его одежды и кудрей, спутавшихся под ударами волн, не струилась вода, если бы море не ревело, как лев, упустивший добычу, нельзя было бы заметить на его лице ни тени волнения, ни малейшего знака, свидетельствующего о том, что он сейчас только избежал смертельной опасности. Да, это был человек, вполне соответствующий тому сравнению, что пришло на ум Этторе Карафа, чья пылкая отвага склонялась перед холодным невозмутимым мужеством друга.

Чтобы завершить портрет этого молодого человека — ему предстоит стать если не главным, то одним их главных героев нашего повествования, — поспешим добавить, что на нем был тот самый элегантный и впечатляющий республиканский мундир, который, благодаря таким, как Гош, Марсо, Дезе и Клебер, стал достоянием не только истории, но и непреходящей памяти и который мы подробно описали в связи с появлением нашего посланника Гара́, так что нет надобности еще раз возвращаться к этому.

Быть может, читателю покажется, что было несколько неосторожно со стороны посланца с секретным поручением появляться в Неаполе в таком наряде, который был не просто мундиром, но прежде всего символом; на это мы возразим, что наш герой, уезжая из Рима за двое суток перед тем, ничего не знал, как не знал и генерал Шампионне, пославший его, о событиях, которые привели к появлению Нельсона в Неаполе и к неслыханному приему, устроенному в его честь; заметим также, что молодой офицер был официально командирован с почтой к послу, а его считали по-прежнему занимающим свой пост, и что французский мундир посланца должен был, наоборот, внушать уважение в королевстве, которое, как было известно, относилось к Франции враждебно, но если не из уважения, так из осторожности должно было сохранить видимость дружелюбия, не говоря уже о том, что к этому обязывал его недавно подписанный мирный договор.

Но посланцу надлежало прежде всего встретиться с неаполитанскими патриотами, и надо было сделать все возможное, чтобы не скомпрометировать их, ибо если для офицера служили защитой его мундир и французское подданство, то тех не защищало ничто, а пример Эммануэле Де Део, Гальяни и Витальяни, повешенных всего лишь по подозрению в сговоре с французскими республиканцами, напоминал о том, что неаполитанское правительство ждет только повода, чтобы применить самые суровые меры против патриотов, и воспользуется для этого первым же представившимся случаем. После совещания с заговорщиками содержание их беседы должно было быть во всех подробностях сообщено нашему послу, дабы он знал, как ему вести себя с двором, вероломство которого в глазах современников, если судить справедливо, не уступало коварству карфагенян в древнем мире.

Мы говорили о том, с каким восторгом все бросились к молодому офицеру, и легко понять, какое впечатление должна была произвести на пылких южан холодная отвага человека: казалось, он уже забыл о только что грозившей ему опасности.

Заговорщикам не терпелось услышать привезенные им новости, но они настояли на том, чтобы прибывший сначала переоделся в платье Николино Караччоло[15], который был такого же роста и жил поблизости от дворца королевы Джованны; мундир посланца промок насквозь, а в подвале, где они находились, было свежо, и это могло сильно повредить здоровью храбреца; как он ни возражал, ему пришлось уступить; он остался наедине со своим другом Карафа, хотевшим во что бы то ни стало послужить ему камердинером. Когда Чирилло, Мантонне, Скипани и Николино вернулись в подвал, они увидели сурового республиканского офицера преображенным в элегантного горожанина, ибо Николино Караччоло, как и его брат герцог Роккаромана, считался в Неаполе одним из законодателей моды.

Как только все снова появились в зале, наш герой обратился к ним на безупречном итальянском языке:

— Господа, никто из вас, кроме моего друга Этторе Карафа, который соблаговолил поручиться за меня, не знаком со мной; я же, наоборот, знаю вас или как испытанных патриотов, или как людей ученых. Ваши имена говорят сами за себя и служат поручительством в глазах ваших сограждан. Мое же имя вам неизвестно, и обо мне вы знаете только то, что рассказал вам Карафа: я совершил несколько решительных поступков, но то же можно сказать о многих самых скромных, самых безвестных воинах французской армии. Между тем, когда идешь сражаться за общее дело, готовишься рисковать головой во имя общих идеалов, умереть, быть может, на одном эшафоте, честный человек должен рассказать о себе все, чтобы ничего не было скрыто от людей, которые сами ничего от него не скрыли. Я такой же итальянец, как и вы, господа; как и вы, я неаполитанец. Вы были изгнанниками и подвергались гонениям в разное время своей жизни, я же был обречен стать изгнанником еще прежде, чем родился.

Со всех уст слетело слово «брат», все руки устремились к протянутым навстречу рукам молодого человека.

— Мрачна моя история или, вернее, история моей семьи, — продолжал он, устремив взор вдаль, словно обращался к призраку, видимому только ему. — Она, пожалуй, послужит вам еще одним побуждением к свержению мерзкого правительства, угнетающего нашу родину.

Помолчав, он продолжал:

— Самые ранние мои воспоминания связаны с Францией. Мы вдвоем с отцом жили в уединенном домике в глуши огромного леса; у нас был только один слуга, мы у себя никого не принимали. Не помню даже, как назывался этот лес.

Нередко, и днем, и по ночам, присылали за моим отцом; тогда он садился в седло, захватив с собою хирургические инструменты, и отправлялся вместе с приехавшим за ним; часа через два или четыре, иногда через шесть часов, а то и вовсе на другой день он возвращался, но ничего не рассказывал. Позже я узнал, что отец — хирург и уезжал он, чтобы оперировать больных, причем никогда не соглашался брать за это вознаграждение.

Отец один занимался моим воспитанием; но, должен сказать, он обращал больше внимания на развитие у меня силы и ловкости, чем на развитие ума.

Однако именно он научил меня читать и писать, а затем латыни и греческому; мы с ним разговаривали и по-французски, и по-итальянски; все свободное от уроков время посвящалось физическим упражнениям.

Они заключались в верховой езде, фехтовании и стрельбе из ружья и пистолета.

В десять лет я был отличным наездником, редко промахивался, стреляя в летящую ласточку, и почти всегда попадал из пистолета в яйцо, раскачивающееся на конце нити.

Когда мне исполнилось десять лет, мы переселились в Англию; там мы прожили два года. За это время я научился английскому с помощью преподавателя, приглашенного жить и столоваться у нас. По прошествии двух лет я говорил по-английски так же свободно, как по-французски и по-итальянски.

Мне шел тринадцатый год, когда мы переехали из Англии в Германию и обосновались в Саксонии. Таким же образом, как английский, изучил я и немецкий язык и через два года знал его не хуже трех других.

В течение этих четырех лет мои физические упражнения продолжались по-прежнему. Я был отличным наездником, первоклассным фехтовальщиком, мог бы потягаться в стрельбе с лучшим тирольским стрелком и, мчась во весь опор на лошади, пулей пригвоздить дукат к стене.

Я никогда не спрашивал у отца, почему он побуждает меня к этим занятиям. Мне они доставляли удовольствие и соответствовали его желаниям, а потому я радовался своим успехам и отец был доволен.

Впрочем, до тех пор я жил на свете, так сказать не видя его, жил в трех странах, не изучив их; мне были хорошо знакомы герои Древней Греции и Рима, но я совершенно не знал своих современников.

Я знал только своего отца.

Отец был моим божеством, моим повелителем, моим властелином, моим кумиром; он приказывал — я повиновался. Разум мой и воля зависели от него, сам я имел слабое представление о добре и зле.

Мне было пятнадцать лет, когда он однажды сказал, как уже говорил два раза до этого: «Мы уезжаем».

Я и не подумал спросить: «Куда?»

Мы пересекли Пруссию, область Рейна, Швейцарию, переехали через Альпы. В дороге я говорил и по-немецки и по-французски, как вдруг, оказавшись на берегу большого озера, услышал еще другой язык — то был итальянский. Услышав родную речь, я встрепенулся.

В Генуе мы сели на корабль и поплыли в Неаполь, где остановились на несколько дней; отец купил двух лошадей, причем очень тщательно выбирал их.

В один прекрасный день в конюшню были приведены два великолепных коня — помесь английской и арабской пород; я проехался на том, который предназначался мне, и вернулся весьма гордый, что являюсь хозяином такого красавца.

Однажды вечером мы выехали из Неаполя, часть ночи провели в седлах, а часа в два прибыли в небольшое селение, где и остановились.

Здесь мы отдыхали до семи часов утра.

В семь мы позавтракали. Перед отъездом отец сказал мне: «Заряди пистолеты, Сальвато».

«Они заряжены», — ответил я.

«В таком случае разряди их и заряди заново как можно старательнее, чтобы не случилось осечки: сегодня они тебе понадобятся».

Ни слова не возразив, я уже собрался разрядить их в воздух — я ведь уже говорил, что подчинялся отцу беспрекословно, — но отец удержал мою руку.

«По-прежнему ли ты метко стреляешь?» — спросил он.

«Хотите проверить?»

«Хочу».

На другой стороне дороги стояло тенистое ореховое дерево с гладкой корой; я выстрелил в него, потом выстрелил из другого пистолета и так метко попал в первую пулю, что отцу показалось, будто я промахнулся.

Он подошел к дереву и, поковыряв его кору кончиком ножа, убедился, что обе пули лежат в одном и том же отверстии.

«Хорошо, — сказал он. — Снова заряди пистолеты».

«Уже зарядил».

«Тогда — в дорогу!»

Нас ждали два оседланных коня; я убрал пистолеты в седельную кобуру, причем заметил, что отец зарядил и свои пистолеты.

Мы отправились в путь.

Часам к одиннадцати утра мы прибыли в город, где шумела большая толпа: был базарный день и сюда съехались жители из всех окрестных деревень.

Мы ехали шагом и вскоре оказались на площади. Отец всю дорогу молчал. Но я не удивлялся этому: случалось, что он по целым дням не произносил ни слова.

На площади мы остановились; он приподнялся на стременах и огляделся по сторонам.

У трактира стояла кучка мужчин, одетых лучше остальных; некий сельский дворянин, дерзкий на вид, громко разглагольствовал и жестикулировал, держа в руках хлыст; он забавлялся тем, что стегал всех проходящих мимо — и людей и животных.

Отец коснулся моей руки; я обернулся: он был очень бледен.

«Что с вами, отец?» — спросил я.

«Ничего. Видишь этого человека?»

«Которого?»

«С рыжими волосами».

«Вижу».

«Я подойду к нему и кое-что скажу. Когда я подыму кверху палец — стреляй и всади ему пулю в лоб. Понял? Прямо в лоб! Приготовься».

Я молча вынул пистолет из кобуры; отец подошел к рыжему незнакомцу, что-то сказал ему; тот побледнел. Отец пальцем указал мне на небо.

Я выстрелил; пуля попала рыжему в самый лоб — он рухнул на землю.

Поднялась страшная суматоха, и нас хотели задержать. Но отец громким голосом объявил:

«Я Джузеппе Маджо Пальмиери. А это, — добавил он, указывая на меня, — сын покойницы».

Толпа расступилась перед нами, и мы выехали из города; никто и не подумал нас задерживать или гнаться за нами.

Выехав за город, мы пустились вскачь и остановились, только когда добрались до монастыря Монтекассино.

Вечером отец рассказал мне историю, которую теперь поведаю вам я.

VIII

ПРАВО УБЕЖИЩА

Первая часть истории, рассказанной молодым человеком, показалась заговорщикам столь странной, что они слушали не прерывая его и затаив дыхание. Они молчали даже во время краткой передышки, которую он себе позволил, и по одному этому он мог судить о том, с каким интересом они слушают его рассказ и как им не терпится узнать конец истории или, вернее, ее начало.

— Наша семья, — охотно продолжал он, — с незапамятных времен жила в городе Ларино, что в провинции Молизе, и носила фамилию Маджо Пальмиери. Отец мой, Джузеппе Маджо Пальмиери, или просто Джузеппе Пальмиери, как звали его обычно, году в тысяча семьсот шестьдесят восьмом приехал в Неаполь, чтобы закончить свое образование в хирургической школе.

— Я знал его, — заметил Доменико Чирилло, — это был благородный, храбрый юноша, немного моложе меня. Он вернулся к себе в провинцию году в тысяча семьсот семьдесят первом, когда меня только что назначили профессором. Немного погодя до нас донесся слух, что он поссорился с местным синьором, была пролита кровь, и ему пришлось скрыться.

— Благослови вас Бог, — сказал Сальвато, поклонившись. — Значит, вы знали моего отца и воздаете ему честь перед его сыном.

— Продолжайте, продолжайте! — сказал Чирилло. — Мы вас слушаем.

— Продолжайте! — в один голос поддержали его остальные заговорщики.

— Итак, году в тысяча семьсот семьдесят первом, как вы сказали, Джузеппе Пальмиери покинул Неаполь с дипломом доктора в кармане и с непререкаемой славой искусного специалиста, удачно излечившего сложнейших больных.

Он был влюблен в девушку из Ларино по имени Луиза Анджолина Ферри. Помолвленные пред разлукой, они три года хранили верность друг другу. После возвращения жениха главным радостным событием должна была стать свадьба.

Но за время его отсутствия произошло нечто весьма прискорбное: в Анджолину Ферри влюбился граф Молизе.

Вы, жители этих мест, лучше меня знаете, что представляют собою наши провинциальные бароны и какие права, по их представлению, дает им их феодальная власть; одно из этих прав заключалось в том, что барон мог по собственной прихоти позволить или запретить своим вассалам жениться.

Однако ни Джузеппе Пальмиери, ни Анджолина Ферри не были вассалами графа Молизе. Оба родились свободными и зависели только от самих себя. Более того, отец мой по своему богатству был почти равен графу.

Тот пустил в ход все — и угрозы, и обещания, лишь бы добиться благосклонности Анджолины; все это разбивалось о незыблемое целомудрие девушки, само имя которой, казалось, было символом его.

Однажды граф устроил пышное празднество и пригласил на него Анджолину. Во время этого празднества, которое должно было проходить не только в замке, но и в садах графа, брат графа, барон Боиано, собирался похитить девушку и увезти ее в Драгонарский замок, что по ту сторону реки Форторе.

Но Анджолина, приглашенная, как и все дамы из Ларино, на это празднество, не пожелала принять в нем участие, сославшись на нездоровье.

На другой день, окончательно потеряв чувство меры, граф Молизе поручил своим campieri[16] похитить девушку. Они уже начали ломать дверь, выходящую на улицу, так что Анджолина едва успела убежать через сад и скрыться во дворце епископа — в месте вдвойне священном: и само по себе, и благодаря близости дворца к собору.

На этих двух основаниях оно давало право убежища.

Вот как сложились обстоятельства к тому времени, когда Джузеппе Пальмиери возвратился в Ларино.

Епископская кафедра в то время была свободна. Епископа заменял викарий, друживший с семьей Пальмиери. Джузеппе обратился к нему, и венчание состоялось тайно в епископской часовне.

Граф Молизе узнал об этом, но, как ни был взбешен, вынужден был посчитаться со святостью места; однако он расставил вокруг епископского дворца вооруженных людей, наказав им следить за всеми входящими, а особенно — выходящими из дворца.

Отец понимал, что люди эти охотятся главным образом за ним и что если жена его рискует в данном случае честью, то сам он рискует жизнью. Нашим феодалам ничего не стоит совершить преступление. Будучи уверен в безнаказанности, граф Молизе уже давно перестал вести счет убийствам, которые он совершил собственными руками или руками своих сбиров.

Графские подручные следили зорко; ходили слухи, что за живую Анджолину обещают десять тысяч дукатов, за мертвого отца — пять тысяч.

Некоторое время отец прятался во дворце, но, к несчастью, он был не из тех, кто готов долго терпеть такое положение. Джузеппе Пальмиери надоела эта неволя, и в один прекрасный день он решил покончить со своим гонителем.

А граф Молизе имел обыкновение каждодневно за час — за два до «Ave Maria»[17] отправляться в коляске к монастырю капуцинов, расположенному в двух милях от города. Доехав до монастыря, он неизменно приказывал кучеру возвращаться домой, и экипаж легкой рысцой, почти шагом, отправлялся в обратный путь.

На полдороге от Ларино до монастыря находится источник святого Пардо, покровителя тех мест, а вокруг него — живая изгородь и заросли.

Джузеппе Пальмиери вышел из епископского дворца, переодевшись монахом, и таким образом перехитрил всех своих сторожей.

Под рясой он прятал две шпаги и пару пистолетов.

Он добрался до источника, и место это показалось ему подходящим; тут он остановился и спрятался за живой изгородью. Проехала коляска графа — он ее пропустил; у него в запасе был еще целый час.

Полчаса спустя он услышал стук возвращающегося экипажа; он скинул с себя рясу и остался в обычной свой одежде.

Коляска приближалась.

Одной рукой он вынул шпаги из ножен, в другую взял заряженные пистолеты и стал посреди дороги.

Заметив впереди человека и подозревая его в дурных намерениях, кучер направил коней по боковой дорожке, но отцу ничего не стоило в несколько прыжков снова преградить им путь.

«Кто ты такой и что тебе надо?» — спросил граф, приподнявшись в экипаже.

«Я Джузеппе Маджо Пальмиери, и нужна мне твоя жизнь», — отвечал отец.

«Стегни этого негодяя хлыстом по физиономии и поезжай дальше», — приказал граф кучеру.

И он снова развалился в коляске.

Кучер размахнулся, но прежде чем кнут успел коснуться отца, выстрел из пистолета сразил возницу.

Тот рухнул с козел на землю.

Лошади замерли на месте. Отец подошел к экипажу и распахнул дверцу.

«Я тут не для того, чтобы убить тебя, хоть и имею на это право, так как законно обороняюсь, но для того, чтобы честно драться с тобою. Выбирай: вот две шпаги равной длины, вот два пистолета. Из них только один заряжен. Это будет поистине суд Божий».

И он протянул графу в одной руке шпаги, в другой — пистолеты.

«С вассалами не дерутся, — возразил граф. — Их бьют».

И, размахнувшись, он ударил отца тростью по лицу.

Отец схватил заряженный пистолет и в упор выстрелил графу в сердце.

У графа не вырвалось ни малейшего звука, он не сделал ни единого движения: он был мертв.

Отец опять надел рясу, вложил шпаги в ножны, зарядил пистолеты и возвратился в епископский дворец так же беспрепятственно, как и вышел из него.

Что же касается лошадей, они, почувствовав свободу, тронулись с места и, отлично зная дорогу, по которой бежали два раза в день, сами возвратились к графскому дворцу. Но — странное дело! — вместо того чтобы остановиться У деревянного моста, ведущего к воротам замка, они, словно понимая, что везут не живого, а мертвеца, продолжали бежать и остановились у паперти церквушки святого Франциска, где граф, как он не раз говорил, хотел быть погребен.

И действительно, семья графа, зная об этом его желании, похоронила его здесь и воздвигла ему гробницу.

Происшествие это наделало много шуму; вражда, разгоревшаяся между графом и отцом, была общеизвестна, и, разумеется, все сочувствовали отцу и были убеждены, что убийство совершено им. А отец, словно ему самому хотелось, чтобы в этом никто не сомневался, послал десять тысяч франков вдове кучера.

Все имущество графа унаследовал его младший брат, объявивший, что считает себя обязанным отомстить (в свое время он собирался помочь графу похитить Анджолину); это был негодяй, который к двадцати одному году уже совершил три или четыре убийства, а что касается похищений и всякого рода насилий — так им и счет был потерян.

Он поклялся, что виновник не уйдет от него, увеличил вдвое стражу, окружавшую епископский дворец, и сам стал командовать ею.

Маджо Пальмиери продолжал скрываться в епископском дворце. Его родные и родные жены приносили им все необходимое из пищи и одежды. Анджолина была на пятом месяце беременности; они были всецело поглощены друг другом и счастливы в той мере, в какой это возможно, когда люди лишены свободы.

Так прошло два месяца; настало двадцать шестое мая — день святого Пардо, как я уже сказал, покровителя тех мест.

В Ларино в этот день праздник: крестьяне украшают свои повозки разноцветными лентами, гирляндами и листвой, впрягают в них разукрашенных цветами и бантами волов с позолоченными рогами; повозки следуют за крестным ходом, во главе которого везут на колеснице статую святого, воздавая ему хвалы; в процессии участвует все население Ларино и окрестных деревень. Чтобы войти в собор и выйти из него, процессия должна проследовать перед епископским дворцом, где нашли убежище молодые супруги.

Когда процессия и весь народ, остановившись на главной городской площади, стали петь и плясать вокруг колесницы, Анджолина, решив, что по случаю праздника должна быть забыта вражда, подошла к окну. Это была неосторожность, о которой ее предупреждал муж. К несчастью, брат графа тоже находился на площади, как раз напротив окна. Он узнал Анджолину через стекло, вырвал у одного из солдат ружье, прицелился и выстрелил.

Анджолина успела только вскрикнуть:

«Дитя мое!»

Услышав выстрел, звон разбитого стекла, возглас, вырвавшийся у жены, Джузеппе Пальмиери бросился к ней и успел подхватить ее.

Пуля попала несчастной прямо в лоб.

Обезумев от горя, Джузеппе Пальмиери отнес ее на постель, склонился на нею, покрыл ее поцелуями. Все напрасно! Она была мертва!

Но когда он в отчаянии обнял убитую, то вдруг почувствовал в ее чреве трепет ребенка.

У него вырвался отчаянный вопль, какая-то молния блеснула в сознании, и из самой глубины его сердца донеслись те же два слова:

«Дитя мое!»

Мать умерла, но ребенок был жив. Ребенка можно было спасти.

Джузеппе Пальмиери сделал над собою страшное усилие, смахнул капли пота, выступившие на лбу, утер глаза, полные слез, и, обращаясь к самому себе, прошептал:

«Будь мужчиной!»

Он взял ящик с инструментами, выбрал среди них самый острый и, извлекая жизнь из лона смерти, извлек ребенка из разверстого чрева матери.

Потом он положил окровавленного младенца в платок, связал уголки платка и ухватился за него зубами, а в руки взял два пистолета; сам он тоже был весь в крови, руки у него были в крови по локоть; смерив взглядом расстояние, которое ему надо было пройти, и врагов, с которыми предстояло сразиться, он бросился по ступеням, распахнул дверь епископского дворца и, опустив голову, стал рассекать толпу, крича сквозь зубы:

«Дорогу сыну покойницы!»

Двое стражников хотели было его задержать — он убил обоих; третий попытался преградить ему путь — он сразил его насмерть, ударив рукояткой пистолета; затем он пересек площадь под пулями дворцовой охраны, но ни одна из них не задела его, добежал до лесочка, бросился вплавь через Биферно, нашел лошадь, которая паслась на лугу, вскочил на нее, доскакал до Манфредонии, сел на далматинский корабль, снимавшийся в это время с якоря, и доплыл до Триеста.

Младенец этот был я. Дальнейшее вам известно; вы знаете, как пятнадцать лет спустя сын покойницы отомстил за свою мать.

А теперь, — заключил молодой человек, — после того как я рассказал вам свою историю и вы узнали, кто я такой, займемся тем, ради чего я сюда приехал. Мне надо отомстить и за свою вторую мать — за родину!

IX

КОЛДУНЬЯ

Чтобы лучше вникнуть в события, о которых мы рассказываем, а главное — для понимания их внутренней взаимосвязи нашим читателям придется оставить на время в стороне политическую часть этого сочинения — к нашему большому сожалению, мы не могли ее сократить — и вместе с нами отправиться в более живописные области, все же связанные с политикой до такой степени, что мы не могли их разъединить. А потому, если читателю угодно будет следовать за нами, снова пройдем по той доске, которую, спеша принести канат, так пригодившийся для спасения героя нашей истории — ибо мы не намереваемся долее скрывать, что мы отводим ему эту роль, — Николино Караччоло впопыхах забыл убрать. Мы пойдем по ней, поднимемся по склону, выйдем через ту же калитку, в которую вошли, спустимся по склону Позиллипо, а пройдя могилу Саннадзаро и особняк короля Фердинанда, остановимся посреди Мерджеллины, между королевским особняком и Львиным фонтаном, перед зданием, обычно именуемым в Неаполе Домом-под-пальмой, ибо во дворе его над сводом усыпанных золотистыми плодами апельсиновых деревьев поднимается стройная пальма, на две трети выше их.

Это дом, вполне достойный внимания наших читателей. Из боязни напугать тех, кто собирается воспользоваться дверью в стене, как раз против того места, где мы остановились, уйдем с улицы, направимся вдоль садовой ограды к холму, где нам, быть может, удастся, став на цыпочки, подсмотреть кое-какие тайны, скрытые за каменной стеной.

А тайны нам откроются прелестные, и читатели отнесутся к ним весьма благосклонно: достаточно им будет только взглянуть на ту, которая нам эти тайны откроет.

И в самом деле, невзирая на раскаты грома, на вспышки молний, на неистовый, пронзительный ветер, сотрясающий апельсиновые деревья, срывающий с них плоды, которые падают золотистым дождем, и гнущий пальмовые ветви с длинными листьями, что развеваются, как распущенные косы, — невзирая на все это, время от времени на каменном крыльце появляется женщина лет двадцати двух-двадцати трех, в батистовом пеньюаре, с кружевной накидкой на голове; крыльцо это ведет во второй этаж, где, как видно, находятся жилые комнаты: об этом можно судить по тому, что всякий раз, когда отворяется дверь, изнутри вырывается полоска света.

Женщина появляется ненадолго, ибо чуть только блеснет молния или прогремит гром, она вскрикивает, крестится и спешит удалиться, прижав руку к груди, словно для того, чтобы унять трепещущее сердце.

Всякий, кто увидел бы, как она, робко преодолевая страх, каждые пять минут снова отворяет дверь и закрывает ее с ужасом, готов был бы держать пари, что это нетерпение и беспокойство выдают в ней встревоженную или ревнивую влюбленную, ожидающую предмет своей страсти.

И человек такой ошибся бы; страсть еще никогда не волновала это сердце — истинное зерцало целомудрия; в душе этой, где все жгучие, чувственные побуждения еще дремлют, живо одно лишь детское любопытство, и именно любопытство, заимствуя силу у еще неведомой ей страсти, так смущает и волнует ее.

Ее молочный брат, сын ее кормилицы, лаццароне с Маринеллы, по ее настоянию обещал привести к ней старуху-албанку, чьи предсказания слывут непогрешимыми; впрочем, старуха не первая в своем роду преисполнилась духа сивилл: он осенил еще ее предков под могучими дубами Додоны, и с тех пор как ее семья после смерти Скандербега Великого, то есть в 1467 году, покинула берега реки Аос и поселилась в горах Калабрии, ни одно поколение не угасало без того, чтобы ветер, дующий над ледяными вершинами Томора, не донес до какой-нибудь новой пифии дыхание божества, наследие ее семьи.

Что же касается молодой женщины, то ожидая гостью, она одновременно и жаждет, и страшится узнать свое будущее. Она трепещет от каких-то странных предчувствий; ее молочный брат обещал, что приведет к ней колдунью в полночь, в час кабалистический (благо муж его сестры до двух часов ночи будет на придворном балу), и старуха откроет ей все тайны будущего, — тайны, которые омрачают ее наяву, но дают надежду в сновидениях.

Итак, она просто-напросто ждет лаццароне Микеле-дурачка и колдунью Нанно.

Впрочем, мы сейчас убедимся в этом.

В тот самый миг, когда из желтовато-бурых туч стали падать крупные капли дождя, у садовой калитки раздались три равномерных удара. В ответ на этот стук вдоль перил крыльца проносится нечто подобное легкому облачку, калитка отворяется, пропускает двух новых персонажей и вновь захлопывается. Один из них — мужчина, другой — женщина. На мужчине полотняные штаны, красный шерстяной колпак и балахон, какой носят рыбаки с Маринеллы; женщина закутана в черный плащ, на плечах которого, будь чуточку посветлее, можно было бы разглядеть несколько золотых нитей — остаток былой вышивки; впрочем, одежды ее совсем не видно, и только два глаза блестят в тени капюшона, накинутого на голову.

По дороге от калитки до ступенек крыльца молодая женщина успела спросить у лаццароне:

— Хоть ты, Микеле, и дурачок или считаешься таким, все же надеюсь, ты не сказал ей, кто я такая?

— Нет, клянусь Мадонной, сестрица, она даже не знает первой буквы твоего имени.

Поднявшись на крыльцо, хозяйка первая вошла в дом, лаццароне и колдунья последовали за нею.

Когда они проходили через первую комнату, можно было увидеть головку молодой служанки, приподнявшей портьеру и с любопытством взиравшей на хозяйку и двух странных гостей, которых та вела к себе.

Они вошли в следующую комнату, и портьера опустилась.

Войдем туда и мы. Сцена, которой предстоит там разыграться, окажет столь значительное влияние на будущие события, что мы опишем ее со всеми подробностями.

Полоска света, которая, как уже говорили, была заметна из сада, шла из маленького будуара, обставленного в античном стиле, вошедшем в моду после раскопок Помпей, то есть с диванами и розовыми шелковыми занавесками, усеянными голубыми цветами; лампа под белым абажуром, освещавшая комнату, бросала на все предметы перламутровые блики; она стояла на белом мраморном столике, единственная ножка которого представляла собою грифона с распростертыми крыльями. Кресло безупречных очертаний, в греческом стиле, могло бы занять место в будуаре Аспазии и свидетельствовало о том, что малейшие детали обстановки выбраны здесь любителем, обладающим непогрешимым вкусом.

Дверь, расположенная против той, через которую вошли трое наших героев, открывалась на анфиладу комнат, тянущуюся вдоль всего фасада; последняя из них не только доходила до соседнего дома, но и сообщалась с ним.

В глазах молодой женщины это обстоятельство имело, по-видимому, определенное значение, ибо она обратила на него внимание Микеле, сказав:

— Если муж вдруг возвратится, Нина доложит нам об этом, и вы уйдете через особняк герцогини Фуско.

— Хорошо, сударыня, — ответил Микеле, почтительно поклонившись.

Услышав этот ответ, колдунья, снимавшая с себя плащ, повернулась и не без горечи заметила:

— С каких это пор молочные брат и сестра перестали обращаться друг к другу на «ты?» Разве вскормленные одною и той же грудью не такие же близкие родные, как выношенные одной и той же утробой? Говорите друг другу «ты», дети мои, — продолжала она ласково, — Господь порадуется, видя, как его создания любят друг друга, невзирая на расстояние, разделяющее их.

Микеле и молодая женщина удивленно переглянулись.

— Говорил же я тебе, сестрица, что она настоящая колдунья, — воскликнул юноша, — и это приводит меня в ужас!

— А почему это приводит тебя в ужас, Микеле? — спросила молодая женщина.

— Знаешь, что она мне предсказала сегодня вечером, перед тем как сюда идти?

— Нет, не знаю.

— Она сказала, что я пойду на войну, стану полковником, а потом меня…

— Что?

— Трудно выговорить.

— Скажи все-таки.

— А потом меня повесят.

— Ах, бедняга Микеле!

— Ни больше ни меньше.

Молодая женщина с ужасом перевела взгляд на албанку: та окончательно освободилась от плаща и он лежал у ее ног, а сама она теперь предстала в своем национальном наряде — еще красочном, хоть и обветшалом от времени; однако не белый, усыпанный некогда яркими цветами, тюрбан, облегавший ее голову, не выбивавшиеся из-под него черные с серебряными нитями волосы, не красочный с золотыми бляшками корсаж, не кирпичного цвета юбка с черными и синими полосами привлекли внимание молодой женщины. Ее поразили серые, пронзительные глаза колдуньи, неподвижно устремленные на нее, как будто старуха хотела проникнуть в самую глубь ее сердца.

— О молодежь! Любопытная, неосторожная молодежь! — прошептала колдунья. — Какая-то непреодолимая сила всегда будет внушать тебе желание заглянуть в будущее, которое и без того настает всегда слишком рано.

От этого неожиданного суждения, высказанного резким, скрипучим голосом, по всему телу молодой женщины пробежала дрожь — она уже почти раскаивалась, что пригласила к себе Нанно.

— Еще не поздно отказаться, — сказала колдунья, словно ни одна мысль не могла ускользнуть от ее жадного, прозорливого взора. — Дверь, в которую мы вошли, еще не заперта, а старухе Нанно слишком часто приходилось спать в Беневенто под открытым небом, ей не привыкать ни к ветру, ни к дождю, ни к грому.

— Нет, нет, — прошептала молодая женщина, — раз уж вы пришли, то оставайтесь.

И она опустилась в кресло у стола, запрокинув голову, так что все ее лицо оказалось освещенным лампою.

Колдунья подступила на два шага к ней и тихо произнесла, как бы разговаривая сама с собою:

— Белокурая, с темными глазами — большими, прекрасными, ясными, влажными, бархатистыми и полными неги.

Молодая женщина покраснела и прикрыла лицо руками.

— Нанно! — прошептала она.

Но старуха, казалось, не слышала ее; отстранив ладони, мешавшие ей изучать лицо, она продолжала:

— Руки пухлые, округлые; кожа розовая, нежная, тонкая, матовая и полная жизненных соков.

— Нанно! — промолвила молодая женщина, разведя руки, чтобы спрятать их, но раскрыв тем самым улыбающееся лицо. — Я пригласила вас не для того, чтобы вы говорили мне любезности.

Однако Нанно, не слушая, продолжала, разглядывая черты, вновь представшие перед нею:

— Прекрасный лоб, белый, чистый, с голубыми прожилками. Брови черные, красивых очертаний, начинаются у самой переносицы, а между ними — три-четыре ломаные морщинки. Ничего не скажешь — красавица! Ты действительно посвящена Венере!

— Нанно! Нанно! — воскликнула молодая женщина.

— Да не спорь же с ней, сестрица, — сказал Микеле. — Она говорит, что ты красавица, а разве тебе самой это не известно? Разве зеркало не говорит тебе этого изо дня в день? И разве всякий, кто тебя видит, не соглашается с твоим зеркалом? Разве не твердят все, что имя кавалера Сан Феличе несет в себе предопределение: счастливый по имени, он счастлив и в самом деле[18].

— Микеле! — перебила его молодая женщина с упреком, досадуя, что, назвав имя мужа, он открыл и ее собственное.

Но колдунья продолжала разглядывать ее.

— Рот маленький, алый; верхняя губа чуть потолще нижней; зубы белые, ровные; губы цвета коралла; подбородок круглый; голос мягкий, немного тягучий, слегка хрипловатый. Вы родились в пятницу, не так ли, в полночь или около того?

— Да, правда, — прошептала молодая женщина голосом, действительно несколько охрипшим от волнения, которое она не могла преодолеть. — Мать часто говорила мне, что мой первый крик раздался при последних ударах часов, бивших в полночь между последним днем апреля и первым — мая.

— Апрель и май — месяцы цветов! Пятница — день, посвященный Венере. Все ясно. Вот потому-то Венера и господствует здесь, — продолжала колдунья. — Венера! Единственная богиня, сохранившая свое владычество над нами, в то время как все другие боги утратили его. Вы родились под знаком союза Венеры и Луны; Венера тут господствует, она-то и наделила вас этой белоснежной, округлой шеей, не очень длинной, той, что мы зовем башней из слоновой кости; именно Венера одарила вас этими округлыми, чуть покатыми плечами, этими волнистыми, густыми, шелковистыми волосами, этим изящным округлым носом с широко раскрытыми, чувственными ноздрями.

— Нанно! — воскликнула молодая женщина уже более властным голосом; она поднялась с кресла и стояла, опершись рукою на стол.

Но тщетны были ее попытки прервать старуху.

— Не кто иная, как Венера, — продолжала албанка, — наделила вас этой гибкой талией, этими тонкими запястьями, этими детскими ножками; Венера внушила вам вкус к изящным нарядам, к светлым платьям, к нежным тонам; Венера сделала вас ласковой, приветливой, простодушной, склонной к романтической любви, способной на самопожертвование.

— Не знаю, склонна ли я к самопожертвованию, Нанно, — сказала молодая женщина мягко и почти грустно, — а насчет любви ты безусловно ошибаешься.

И снова опускаясь в кресло, словно ноги отказывались ей служить, она добавила, вздохнув:

— Я ведь никогда не любила!

— Никогда еще не любила? — возразила Нанно. — А сколько тебе лет? Двадцать два, не так ли? Но подожди, подожди!

— Ты забываешь, что я замужем, — сказала молодая женщина слабым голосом, которому она напрасно старалась придать убедительность, — и что я люблю и уважаю мужа.

— Да, да, все это я знаю, — возразила колдунья, — но я знаю также, что он почти втрое старше тебя. Знаю, что ты любишь его и уважаешь; но знаю, что любишь ты его как отца и уважаешь как старца. Знаю, что ты намерена, что хочешь остаться целомудренной и добродетельной, но ведь намерения и воля бессильны перед могуществом светил. Я сейчас сказала тебе, что ты родилась под знаком союза Венеры и Луны — двух светил любви! Но, может быть, ты избежишь их влияния. Дай мне руку. Иов, великий пророк, говорит. «Бог полагает печать на руку каждого человека, чтобы все люди знали дело его».

И она протянула к молодой женщине свою сморщенную, костлявую черную ладонь, на которую, словно под влиянием какой-то колдовской силы, легла нежная, белая и изящная рука Сан Феличе.

X

ПРЕДСКАЗАНИЕ

То была левая рука — та, по которой можно прочитать тайны жизни, как утверждали древние и продолжают утверждать нынешние маги.

Прежде чем повернуть прекрасную руку молодой женщины ладонью вверх, чтобы прочесть написанное на ней, Нанно подержала ее, как мы, прежде чем открыть, несколько мгновений держим в руках книгу, которая должна поведать нам о чем-то неизвестном и сверхъестественном.

Любуясь ею, как мы любуемся прекрасным мрамором, она шептала:

— Пальцы гладкие, удлиненные, без утолщений; ногти розовые, узкие, острые; истинная рука артиста, предназначенная извлекать звуки из любых инструментов, как из струн лиры, так и из фибр человеческого сердца.

Она наконец перевернула эту трепещущую руку, так отличающуюся от ее загорелой руки, и горделивая улыбка расцвела на ее лице.

— Так я и знала! — вскричала она.

Молодая женщина с тревогой взглянула на нее, а Микеле подошел поближе, словно понимая что-то в хиромантии.

— Начнем с большого пальца, — продолжала колдунья, — в нем сосредоточен итог всех тайн руки; большой палец — главный выразитель воли и ума; слабоумные обычно родятся без больших пальцев или с пальцами неподвижными или уродливыми[19]; эпилептики во время припадков прикрывают большие пальцы другими Чтобы отвести дурной глаз, поднимают указательный палец и мизинец, а большие пальцы прячут в ладони.

— Это истинная правда, сестрица, — воскликнул Микеле, — так я и поступил, когда имел несчастье встретить на дороге каноника Йорио!

— Первая фаланга пальца, та, где ноготь, говорит о силе воли, — продолжала Нанно. — У вас она на большом пальце коротковата; значит, вы существо слабое, безвольное, вас легко увлечь.

— Уж не рассердиться ли мне? — смеясь, спросила та, к которой относились эти не особенно лестные, зато правдивые слова.

— Посмотрим Венерин холм, — сказала колдунья, касаясь бугорка на ладони у основания большого пальца ногтем, похожим на коготь, вправленный в черное дерево. — Эта часть ладони, где сосредоточены продолжение рода и материальные желания, подчинена непреодолимой власти богини; линия жизни окружает ее, как ручей, текущий у основания холма и превращающий его в островок. Венера, присутствовавшая при вашем рождении, Венера, подобная добрым феям, волшебным восприемницам юных принцесс, Венера, наградившая вас изяществом, красотой, гармонией, стремлением ко всему прекрасному, готовностью любить, желанием нравиться, благожелательностью, милосердием, нежностью, — Венера являет себя здесь особенно могущественною. Ах, найти бы нам и другие знаки столь же благоприятными, как эти, хотя…

— Что такое?

— Ничего.

Молодая женщина взглянула на колдунью, брови которой на мгновение нахмурились.

— Значит, есть и другие линии, кроме линии жизни? — спросила она.

— Их три; они образуют на ладони букву М, которую простонародье толкует по первой букве слова «Morte»[20]. Это грозный знак, которым природа напоминает человеку, что он смертен. Вторая линия — линия сердца; вот она — тянется от основания указательного пальца к основанию мизинца. Теперь взгляните на линию головы; это та, что проходит по середине ладони и делит ее на две части.

Микеле опять подошел и с глубоким вниманием слушал колдунью.

— Почему ты не объяснила всего этого мне? — спросил он. — Считаешь меня слишком глупым, чтобы понять твои рассуждения?

Нанно пожала плечами, ничего не ответив. Она продолжала, обращаясь к молодой женщине.

— Проследим сначала линию сердца. Смотри, как она тянется от холма Юпитера, то есть от основания указательного пальца, до холма Меркурия, то есть до основания мизинца. Если она короткая, это указывает на возможность счастья, если слишком длинна, как у тебя, это предвещает страшные муки; она прерывается под Сатурном, то есть под средним пальцем, это — рок; она ярко-красная и резко выделяется на матовой белизне кожи, это — любовь, жгучая до неистовства.

— Вот оттого-то я и не верю твоим предсказаниям, Нанно, — сказала Сан Феличе, улыбаясь. — Сердце мое совершенно спокойно.

— Погоди, говорю тебе, — возразила колдунья, воодушевляясь. — Погоди, погоди, неверная, ибо недалек час, когда в судьбе твоей произойдет великая перемена. И вот еще зловещий знак, смотри: между большим и указательным пальцами линия сердца сливается, как видишь, с линией головы. Это знак зловещий, но его можно побороть с помощью сходного знака на другой руке. Покажи правую руку!

Молодая женщина послушно протянула прорицательнице другую руку.

Нанно покачала головой.

— Тот же знак, — сказала она. — То же слияние.

Тут она в задумчивости отпустила руку Сан Феличе и замолчала.

— Говори же, — сказала молодая женщина, — повторяю, я не верю тебе.

— Тем лучше, тем лучше, — прошептала Нанно. — Пусть наука обманется, пусть удастся избежать неизбежного!

— Что же означает слияние этих двух линий?

— Тяжкое ранение, темницу, смертельную опасность.

— Если мне грозят телесные страдания, то ты убедишься, Нанно, как я слаба… Ты ведь сама сказала, что я не из стойких… А куда меня ранят? Говори!

— Странно! В два места: в шею и в бок, — ответила колдунья; потом, отпуская и левую руку Сан Феличе, она добавила: — Но, может быть, тебе удастся избежать этого. Будем надеяться!

— Нет, нет, — возразила молодая женщина. — Продолжай. Не надо было ничего говорить мне, а уж если говорить, так все.

— Я сказала все.

— По глазам твоим и по тону вижу, что не все; вдобавок, по-твоему, есть три линии: линия жизни, линия сердца и линия головы.

— Так что же?

— То, что ты рассмотрела только две — линию жизни и линию сердца. О линии головы ты умолчала.

И она властным движением протянула колдунье руку.

Та взяла ее и с напускным равнодушием сказала:

— Сама можешь заметить: линия головы пересекает равнину Марса, клонится к Лунному холму. Это означает мечтательность, воображение, отрешенность от мира, несбыточные надежды. Словом, жизнь как на Луне, а не наша земная.

Вдруг Микеле, внимательно разглядывавший руку сестры, воскликнул:

— Смотри-ка, Нанно!

И он с ужасом указал на одну из линий на руке своей молочной сестры.

Нанно отвернулась.

— Нет, ты посмотри, говорю тебе. У Луизы точно такая же линия, как у меня.

— Глупец! — вырвалось у Нанно.

— Пусть я глупец, — воскликнул Микеле, — но посреди этой линии обозначился крест. Это смерть на эшафоте, не правда ли?

Молодая женщина вскрикнула и растерянно посмотрела на молочного брата и на колдунью.

— Замолчи, замолчи же! — рассердилась старуха и топнула ногой.

— Смотри, сестрица, смотри, — не унимался Микеле и раскрыл левую ладонь. — Проверь сама, ведь у нас с тобою один и тот же знак — крест.

— Крест! — повторила Луиза, бледнея; потом она в волнении бросилась к колдунье: — Правда ли это, Нанно? Что это значит? Разве линии на руке человека имеют разное значение в зависимости от его положения в обществе и то, что убийственно для одного, может не иметь значения для другого? Раз уж ты начала, договаривай до конца.

Нанно осторожно высвободилась из рук молодой женщины, старавшейся ее удержать.

— Нам не следует открывать прискорбные приметы, если они отмечены печатью рока и потому неминуемы вопреки всем усилиям ума и воли, — сказала она, а затем добавила: — Разве что человек, которому грозит опасность, потребует от нас правдивого ответа в надежде победить рок.

— Требуй, сестрица, требуй! — вскричал Микеле. — Ведь, что ни говори, ты богатая, ты можешь бежать; быть может, опасность грозит тебе только в Неаполе, быть может, она не будет преследовать тебя во Франции, в Англии, в Германии!

— А почему бы и тебе не бежать, если ты считаешь, что мы отмечены одной и той же печатью?

— Ах, я — другое дело. Как же мне уехать из Неаполя, если я прикован к Маринелле, как вол к своему ярму, и, нищий, вынужден работать, чтобы прокормить мать. Что с нею, бедной, станется, если я уеду?

— А что с ней станется, если ты умрешь?

— Если я умру, Луиза, значит, Нанно говорит правду, а если она говорит правду, значит, прежде чем умереть, я стану полковником. Став полковником, я отдам матери все свои деньги и скажу: «Отложи это, mamma»[21], а когда меня повесят, раз уж так суждено, она окажется моей наследницей.

— Полковник! Бедный Микеле, и ты веришь такому предсказанию?

— Ну что же? Предположим, что в нем оправдается только смерть. Надо всегда предполагать худшее. Мать стара, я беден, мы с нею не так уж много потеряем, расставшись с жизнью.

— А как же Ассунта? — улыбнулась молодая женщина.

— Ну, об Ассунте я беспокоюсь меньше, чем о матери. Ассунта любит меня как возлюбленного, а мать — как сына. Вдова находит утешение с новым мужем, матери же не приносит утешения даже другой ребенок. Но оставим старуху Меникеллу и вернемся к тебе, сестрица, к тебе — молодой, красивой, счастливой. Слушай, Нанно, слушай, что я тебе скажу: ты должна ей сейчас же объяснить, откуда ей грозит опасность, иначе — берегись!

Колдунья уже подобрала свой плащ и теперь расправляла его на плечах.

— Нет, так тебе не уйти, Нанно! — вскричал лаццароне; он бросился к ней и схватил ее за руки. — Мне можешь говорить все что тебе вздумается, но Луизе, моей святой сестрице, — другое дело! Как ты сама сказала, мы с ней вскормлены одной грудью. Я охотно умру дважды, если понадобится: раз за себя, другой — за нее. Но я не допущу, чтобы тронули хоть один волосок на ее голове! Поняла?

И он указал рукою на молодую женщину: бледная, неподвижная, тяжело дыша, та снова опустилась в кресло, не зная, в какой степени верить албанке; во всяком случае, она была глубоко взволнована и смущена.

— Хорошо, раз вы оба этого хотите, попробуем, — сказала колдунья, подходя к Луизе. — И если возможно предотвратить рок, прибегнем к заклятию, хоть противиться тому, что предначертано, считается святотатством. Дай руку, Луиза.

Луиза протянула трепещущую, судорожно сжатую руку; албанке пришлось разогнуть ее пальцы.

— Вот линия сердца, разорванная на два отрезка под холмом Сатурна; вот крест на середине линии головы; вот, наконец, линия жизни, резко обрывающаяся между двадцатью и тридцатью годами.

— А знаешь ли ты, откуда ждать опасности? Можешь ли сказать, как предотвратить ее? — воскликнула молодая женщина, подавленная ужасом, в который повергла ее молочного брата мысль о грозящей ей опасности; тревожный взгляд, дрожащий голос, трепет, охвативший все ее существо, говорили о том, что и она охвачена страхом.

— Любовь, опять любовь! — воскликнула колдунья. — Любовь роковая, непреодолимая, смертельная!

— Но знаешь ли, по крайней мере, кто станет предметом этой любви? — спросила молодая женщина, перестав сопротивляться и отрицать, ибо уверенный тон колдуньи постепенно обезоружил ее.

— В твоей судьбе, бедняжка, все загадочно, — ответила албанка. — Я вижу его, но не знаю, кто он; он представляется мне существом не из этого мира, это дитя железа, а не плод жизни… Он рожден… Это немыслимо — и все-таки так оно и есть: он рожден покойницей!

Колдунья застыла, уставившись в одну точку, словно хотела во что бы то ни стало прочесть что-то скрытое тьмой; глаза ее расширились и стали круглыми, будто у кошки или совы, в то время как она поводила рукою, словно желая откинуть какую-то завесу.

Микеле и Луиза смотрели друг на друга: холодный пот выступил на лбу лаццароне, Луиза была бледнее своего батистового пеньюара.

— Ах, дураки мы, что слушаем эту полоумную старуху! — вскричал Микеле после минуты молчания, стараясь преодолеть гнетущий ужас. — Если меня повесят, это еще куда ни шло: я вздорный, и в моем положении, с моим нравом вполне возможно, что я скажу что-нибудь лишнее, совершу преступление — полезу в карман за ножом, замахнусь им, а дьявол тут как тут со своими искушениями; стукнешь человека, тот падает мертвым, сбир арестовывает тебя, комиссар допрашивает, судья осуждает, маэстро Донато[22] кладет тебе руку на плечо, накидывает веревку на шею и вешает тебя! Все в порядке! Но ты! Ты, сестрица! Что может быть общего между тобою и виселицей? Тебе, с твоим голубиным сердцем, и во сне не приснится никакое преступление! Кого можешь ты убить своими нежными ручками? А ведь приговаривают к смерти только тех, кто сам кого-то убил. Вдобавок, здесь не казнят богатых! Знаешь, Нанно? С нынешнего дня перестанут говорить «Микеле-дурачок», а будут говорить «Нанно-дурочка».

Тут Луиза схватила брата за руку и пальцем указала ему на колдунью.

Та сидела по-прежнему неподвижно и молча; только немного склонилась и, казалось, благодаря усилиям воли начинала кое-что различать в той тьме, на непроницаемость которой она только что жаловалась; худая шея ее выступала из черного плаща, и голова качалась из стороны в сторону, как у змеи, готовой на кого-то кинуться.

— Вот теперь вижу его, вижу, — промолвила она. — Это молодой человек лет двадцати пяти, черноглазый и черноволосый; он идет, он приближается. Ему тоже грозит великая опасность — смертельная! Следом за ним идут двое, трое, четверо… Под полою у них кинжалы… Их пятеро, шестеро…

Потом вдруг, словно внезапно прозрев, она почти радостно вскричала:

— Ах, только бы они убили его!

— А если бы они его убили, что случилось бы? — спросила Луиза в тревоге, вся обратясь в слух.

— Если бы он погиб, ты была бы спасена, потому что причиною твоей смерти явится он.

— Боже мой! — воскликнула молодая женщина, поверив колдунье, словно ей самой привиделось то, о чем поведала старуха. — Боже мой, кто бы он ни был, храни его!

Не успела она произнести эти слова, как под окнами прозвучали два пистолетных выстрела, потом крики, проклятия и лязг оружия.

— Синьора! Синьора! — вне себя закричала вбежавшая в комнату служанка. — За стеною сада кого-то убивают!

— Микеле! — воскликнула Луиза, протянув к нему молитвенно сложенные руки. — Ты мужчина, при тебе нож, ты же не оставишь человека в беде, не допустишь, чтобы его зарезали!

— Еще бы! Клянусь Мадонной! — отвечал Микеле.

Он тут же кинулся к окну и распахнул его, собираясь выскочить на улицу; но вдруг он вскрикнул, отпрянул назад и глухим от ужаса голосом прошептал, прячась за подоконник:

— Паскуале Де Симоне, сбир королевы!

— Так, значит, спасать его придется мне! — воскликнула Сан Феличе.

И она бросилась на крыльцо.

Нанно хотела было удержать ее, но опустила руки и сказала, покачав головой:

— Ступай, бедная обреченная! Да исполнится веление небесных светил!

XI

ГЕНЕРАЛ ШАМПИОННЕ

Как помнится, мы расстались с Сальвато Пальмиери в тот момент, когда он собирался сообщить заговорщикам ответ Шампионне.

Ведь Этторе Карафа от имени итальянских патриотов обратился к французскому генералу, только что назначенному командующим Римской армией, с письмом, в котором сообщал о настроении умов в Неаполе и спрашивал, можно ли, если вспыхнет революция, рассчитывать на поддержку не только французской армии, но и французского правительства.

Скажем несколько слов об этом прекрасном республиканском деятеле, одной из самых благородных личностей, появившихся у нас в те дни патриотизма. Нам предстоит отвести ему должное место в широком полотне, что мы попытаемся изобразить, однако, показывая, куда он направляется, полезно разъяснить, откуда он пришел.

В то время, о котором идет речь, генералу Шампионне было лет тридцать пять; по приветливому, ласковому лицу его можно было принять скорее за светского человека, нежели за воина; однако за этой внешностью скрывались несокрушимая воля и беззаветная храбрость.

Он был побочный сын президента местного сословного собрания; не желая передать свое имя, отец присвоил ему другое — по названию небольшого поместья, которым он владел в окрестностях Валанса, откуда был родом.

Шампионне — человек отважный; прежде чем ему пришлось командовать людьми, он с увлечением укрощал лошадей. Лет в двенадцать-пятнадцать он садился на самых норовистых коней и всегда справлялся с ними.

В восемнадцать лет он решил броситься в погоню то ли за одним, то ли за другим из тех двух призраков, что называют славой и богатством, — отправился в Испанию и под именем Бельроза нанялся в валлонские войска.

В лагере святого Рока, расположившемся у Гибралтара, среди солдат Бретонского полка он встретил нескольких своих школьных товарищей; полковник разрешил ему покинуть ряды валлонских гвардейцев и перейти в качестве добровольца в Бретонский полк.

После заключения мира он вернулся во Францию и, как блудный сын, был встречен отцом с распростертыми объятиями.

В самом начале событий 1789 года Шампионне снова поступил в армию. 10 августа раздался пушечный выстрел и образовалась первая коалиция. Тогда каждый департамент выставил по батальону волонтёров; департамент Дром образовал 6-й батальон, направленный в Безансон; командиром его был назначен Шампионне. Из этих добровольческих частей составилась резервная армия.

Пишегрю, назначенный командующим армией Верхнего Рейна, проезжая через Безансон, застал там Шампионне, с которым познакомился, когда и сам командовал батальоном волонтёров. Шампионне просил Пишегрю взять его в действующую армию, и желание его было удовлетворено.

Начиная с того времени имя Шампионне постоянно произносилось наравне с именами Жубера, Марсо, Гоша, Клебера, Журдана и Бернадота.

Он служил под их началом или, вернее, был их другом. Им так хорошо была известна отвага молодого человека, что, когда предстояло особенно трудное, почти невыполнимое дело, они говорили:

— Пошлем туда Шампионне.

А он, возвращаясь с победой, неизменно оправдывал поговорку: «Удачлив, как бастард».

Наградою за эти постоянные успехи явился чин бригадного генерала, потом дивизионного генерала, командующего войсками на побережье Северного моря от Дюнкерка до Флиссингена.

После заключения Кампоформийского мира он был отозван в Париж, куда возвратился, оставив при себе из всего своего штаба лишь адъютанта.

Среди многих схваток, в которых Шампионне приходилось участвовать, он обратил внимание на одного молодого капитана: в то время храбрость была качеством нередким, но этому офицеру все-таки удалось выделиться среди других. В каком бы предприятии он ни принял участие, всегда упоминали о его героизме. При взятии Альтенкирхена он первым бросился в атаку. Во время переправы через Лан он под неприятельским обстрелом смело обследовал эту реку и отыскал брод. В Ланбахском проходе он захватил вражеское знамя. Наконец, в стычке при Дюнах он во главе трехсот солдат атаковал полторы тысячи англичан. Отчаянной контратакой, предпринятой полком принца Уэльского, французы были остановлены, один капитан не согласился отступить ни на шаг.

Шампионне наблюдал за ним издали и заметил, как тот исчез, окруженный врагами. Сам храбрец, Шампионне восхищался отвагой других; он собрал отряд в сотню человек и бросился на выручку. Достигнув места, где он потерял из виду молодого офицера, Шампионне застал его в ту минуту, когда тот уперся ногою в грудь английского генерала, которому раздробил ногу выстрелом из пистолета; вокруг них валялись трупы; смельчак же получил три штыковые раны. Шампионне заставил его выйти из рукопашной схватки, поручил своему личному врачу позаботиться о нем, а когда раненый выздоровел, предложил капитану стать его адъютантом.

Молодой капитан согласился.

То был Сальвато Пальмиери.

Услышав это имя, Шампионне удивился, как удивлялся и поступкам молодого офицера. Ясно было, что он итальянец; впрочем, не имея никаких оснований скрывать свою национальность, Сальвато и сам подтверждал это. И все же, когда нужно было получить какие-нибудь сведения от пленных англичан или австрийцев, молодой итальянец вел допрос на их языке так свободно, словно родился в Лондоне или Дрездене.

Не входя в пространные объяснения, Сальвато рассказал Шампионне, что совсем маленьким был увезен во Францию, а образование получил в Англии и Германии, и поэтому неудивительно, что немецкий, английский и французский языки он знает не хуже, чем родной итальянский.

Генерал понял, сколь полезен ему может быть такой отважный и вместе с тем такой образованный молодой человек. Поэтому, как мы уже говорили, из всего своего штаба он оставил при себе только его и привез в Париж.

Когда Бонапарт собрался в Египет — причем никто еще не знал цели этой экспедиции, — Шампионне просил разрешения сопровождать полководца, прославившегося в сражениях при Арколе и Риволи; но Баррас, к которому он обратился с этой просьбой, ответил, положив руку ему на плечо:

— Оставайся с нами, гражданин генерал: ты понадобишься нам на континенте.

И действительно, Жубер, приняв после отъезда Бонапарта командование армией, действовавшей в Италии, потребовал, чтобы к нему перевели Шампионне и поставили его во главе Римской армии, которая должна была наблюдать за Неаполем, а в случае надобности и пригрозить ему.

На этот раз Баррас, относившийся к Шампионне особенно благосклонно, сказал, давая ему последние указания:

— Если снова вспыхнет война, тебе первому из республиканских генералов будет поручено низвергнуть с трона короля.

— Намерения Директории будут исполнены, — отвечал генерал с простотой, достойной спартанца.

И что особенно удивительно, обещанию этому суждено было осуществиться.

Шампионне уехал в Италию в сопровождении Сальвато; он уже свободно владел итальянским, ему не хватало только практики, а потому начиная со дня отъезда он разговаривал с адъютантом только по-итальянски и даже, в предвидении возможных событий, упражнялся с ним в неаполитанском наречии, которому Сальвато, забавы ради, научился у своего отца.

В Милане, где генерал остановился всего лишь на несколько дней, Сальвато познакомился с графом ди Руво и представил его Шампионне как одного из знатнейших дворян и самых пылких неаполитанских патриотов. Рассказав Шампионне, как Этторе Карафа был выслежен шпионами королевы Каролины, схвачен и заключен в тюрьму Государственной джунтой и как он бежал из замка Сант’Эльмо, Сальвато испросил для Карафа разрешения присоединиться к штабу, не занимая в нем никакой должности.

Оба они отправились вместе с Шампионне в Рим.

Генералу Шампионне были даны следующие инструкции:

«Пресечь силой оружия любые враждебные выступления против независимости Римской республики и перенести военные действия в неаполитанские владения, если неаполитанский король вздумает вторгнуться на римскую территорию, о чем он неоднократно объявлял».

Оказавшись в Риме, граф ди Руво, как уже было сказано выше, не удержался от соблазна принять активное участие в революционном движении, что, по слухам, должно было вот-вот вспыхнуть в Неаполе; он появился в городе переодетым и при посредничестве Сальвато установил связь между итальянскими патриотами и французскими республиканцами, убеждая генерала послать к ним Сальвато, которому Шампионне безгранично доверял и который способен был внушить такое же доверие своим соотечественникам. Целью этой миссии было увидеть собственными глазами положение дел, чтобы, возвратившись к генералу, доложить ему о силах, какими располагают патриоты.

Мы видели, что за опасности подстерегали Сальвато, когда он ехал на встречу с заговорщиками, и как он, принимая во внимание, что у них нет тайн от него, пожелал, чтобы и у него не было никаких тайн от них, ведь только узнав о нем все, они смогут вполне уверенно судить о том, насколько он предан общему делу.

Но, к несчастью, средства, которыми располагал Шампионне, далеко не соответствовали тому, что требовалось для защиты Римской республики. Он приехал в Вечный город год спустя после убийства генерала Дюфо, которое если не поощрил, то, по крайней мере, допустил и оставил безнаказанным папа Пий VI, что повлекло за собою вторжение в Рим французских войск и провозглашение Римской республики.

Честь возвестить миру об этом восстании суждена была Бертье. Он въехал в Рим и поднялся на Капитолий, как античный триумфатор, идя по той самой виа Сакра, по которой за семнадцать веков до этого шли покорители мира. Достигнув Капитолия, Бертье дважды обошел вокруг площади, где возвышается статуя Марка Аврелия, под неистовые возгласы «Да здравствует свобода!», «Да здравствует Римская республика!», «Да здравствует Бонапарт!», «Да здравствует непобедимая французская армия!»

Потом, потребовав тишины, немедленно воцарившейся, глашатай свободы произнес следующую речь:

— Души Катона, Помпея, Брута, Цицерона, Гортензия! Примите дань уважения свободных людей на том Капитолии, где вы столько раз отстаивали права народа и своими речами или поступками прославляли Римскую республику. Сыны Галлии с оливковой ветвью в руке пришли в это священное место, чтобы восстановить алтари свободы, воздвигнутые первым из Брутов. И ты, римский народ, вновь обретший свои законные права, вспомни, какая кровь течет в твоих жилах! Обрати взгляд на окружающие тебя памятники славы, вспомни высокий дух отцов, прояви себя достойным былого величия и докажи Европе, что есть еще души, не утратившие доблести своих предков!

Трое суток в Риме сияла иллюминация, пускали фейерверки, сажали деревья Свободы, плясали, пели вокруг этих деревьев и кричали: «Да здравствует Республика!» Но восторги длились недолго. Спустя десять дней после речи Бертье, в которой, кроме обращения к душам Катона и Гортензия, содержалось обещание относиться с неизменным уважением к доходам и богатствам Церкви, ее ценности по приказу Директории были отправлены на Монетный двор, с тем чтобы их переплавили в золотые и серебряные монеты, причем с гербом не Римской республики, а Французской. Затем монеты было предписано сдать: по словам одних, в казну Люксембургского дворца, по словам других — в казну армии; тех, кто говорил об армейской казне, было меньшинство, а еще меньше было таких, кто этому верил.

Затем началась распродажа национальных имуществ: Директория, по ее утверждению, очень нуждалась в средствах для Египетской армии, а потому имущества продавались крайне поспешно и по ценам, что были значительно ниже их действительной стоимости. Тогда с призывом жертвовать деньги и ценности обратились к богатым людям, но у них при всем их патриотическом рвении, которое, надо сознаться, основательно поостыло в результате постоянных притязаний французского правительства, вскоре опустели карманы.

Таким образом, немалые жертвы, принесенные состоятельной прослойкой общества не исправили положения: Директории требовались все новые средства, их не хватало даже на самые необходимые издержки; через три месяца после провозглашения республики оказалось, что ни национальным войскам, ни государственным чиновникам жалованье за все это время не выплачивалось.

Рабочие, не получая заработанных денег и к тому же, как известно, не питая особенной склонности к труду, бросили все и стали кто разбойниками, кто попрошайками.

Что же касается представителей власти, которые, казалось бы, должны были служить примером спартанской честности, то они, лишившись жалованья, стали еще большими взяточниками и ворами, чем прежде. Ведомство анноны, обязанное снабжать жителей съестными припасами (возникнув еще при императорах, оно сохранилось и в папском Риме), не могло произвести нужные закупки на бумажные деньги, к которым в народе совершенно пропало доверие; не располагая ни мукой, ни оливковым маслом, ни мясом, что ведомство объявило, что не знает, как предотвратить голод. Поэтому в те дни, когда в Рим приехал Шампионне, жители перешептывались о том, что в городе осталось продовольствия лишь на трое суток и что если неаполитанский король не явится со своей армией в ближайшее время, чтобы изгнать французов, восстановить святого отца на папском престоле и вернуть народу прежнее благосостояние, то не останется ничего другого, как есть друг друга или умереть с голоду.

Вот с какими вестями Сальвато был послан к неаполитанским патриотам — ему поручили рассказать о бедственном положении Римской республики, о том, как она нуждается в помощи, заботе и бескорыстии. Шампионне начал с того, что выгнал из Рима всех налоговых чиновников и взял на себя ответственность за передачу на нужды города и армии всех денежных средств, откуда бы они ни поступали на имя Директории.

Кроме того, Сальвато должен был передать некоторые сведения насчет французской армии: положение ее было не лучше дел в Римской республике.

Римская армия, возглавляемая Шампионне, по расчетам Директории, должна была состоять из тридцати двух тысяч человек, в действительности же она насчитывала лишь восемь тысяч. Эти восемь тысяч, не получавшие ни одного су уже в течение трех месяцев, испытывали острую нужду в обуви, одежде, хлебе и находились как бы в окружении армии неаполитанского короля, состоявшей из шестидесяти тысяч солдат, хорошо обутых, хорошо одетых, сытых и получающих жалованье ежедневно. Все боеприпасы французской армии состояли из ста восьмидесяти тысяч патронов, то есть на человека приходилось по пятнадцать зарядов. В крепостях недоставало не только провианта, но даже пороха; его нехватка доходила до того, что солдаты из Чивитавеккья не смогли помешать берберийскому судну захватить рыбацкий баркас вблизи крепости на половине расстояния пушечного выстрела. Имелось всего-навсего девять пушек. Все орудия были переплавлены на медную монету. В некоторых крепостях, правда, пушки имелись, но вследствие то ли предательства, то ли небрежности нигде калибр ядер не соответствовал калибру орудий, а кое-где ядер и вовсе не было.

Арсеналы были также пусты: не удалось снабдить ружьями даже два батальона национальной гвардии — и это в стране, где не встретишь пешего без ружья на плече, а всадника — без ружья поперек седла.

Но Шампионне обратился за помощью к Жуберу, и ему должны были доставить из Алессандрии и Милана миллион патронов и десять пушек с их парком.

Что же касается ядер, то Шампионне построил печи, и в них отливалось по четыре-пять тысяч ядер в день. Одного только просил он у патриотов — не торопиться, так как ему требовалось еще около месяца, и не для того чтобы наступать, а чтобы выстоять.

Сальвато должен был также передать письмо генерала французскому посланнику в Неаполе; в нем Шампионне объяснял Гара́ положение и просил принять все меры к тому, чтобы отсрочить разрыв между двумя правительствами. К счастью, письмо это, вложенное в плотно закрытый сафьяновый бумажник, не пострадало от воды.

Впрочем, Сальвато знал его наизусть, и если бы уже нельзя было прочитать ни строчки, он передал бы содержание письма слово в слово; но в таком случае Гара́ не знал бы, в какой мере можно доверять посланцу.

Когда все это было сообщено заговорщикам, воцарилось молчание: они переглядывались вопросительно и тревожно.

— Как же быть? — спросил граф ди Руво, самый нетерпеливый из всех.

— Надо следовать указаниям генерала, — ответил Чирилло.

— А чтобы точнее следовать им, я немедленно поспешу к французскому посланнику.

— Ехать — так поскорее! — раздался с верха лестницы голос, от которого все заговорщики, в том числе и Сальвато, содрогнулись, ибо этого голоса они в тот вечер еще не слышали. — Посланник, говорят, сегодня ночью или завтра утром отправится в Париж.

— Веласко! — в один голос воскликнули Николино и Мантонне.

Потом Николино добавил:

— Не тревожьтесь, синьор Пальмиери, — это шестой наш друг, которого мы ожидали; по моей вине — вине непростительной — он прошел по доске, которую я забыл убрать, причем забыл дважды: в первый раз — когда принес канат, во второй — когда принес одежду.

— Николино! Николино! Из-за тебя нас повесят, — заметил Мантонне.

— Я еще прежде тебя сказал, что повесят, — беспечно возразил Николино. — Зачем же вы приняли в заговор сумасшедшего?

XII

ПОЦЕЛУЙ МУЖА

Если слова Веласко соответствовали истине, нельзя было медлить ни минуты, ибо, с точки зрения Шампионне, отъезд посланника, означавший объявление войны, должен был повлечь за собою великие бедствия, прибытие же Сальвато могло задержать гражданина Гара́ и убедить его в необходимости повременить.

Каждому хотелось проводить Сальвато до посольства, но он, благодаря собственной памяти и плану отлично знавший топографию Неаполя, наотрез отказался от такой услуги. Когда цель его приезда станет всем очевидна, всякому, кого увидят вместе с ним, может грозить гибель; такой человек стал бы жертвой неаполитанской полиции или пал бы от кинжала королевских сбиров.

К тому же, Сальвато надо было идти только вдоль побережья, оставляя море вправо от себя, — так он должен был добраться до французского посольства, занимавшего второй этаж дворца Караманико; следовательно, заблудиться он никак не мог, ориентиром ему служили трехцветный флаг и фасция, увенчанная красным колпаком.

Но все же он в знак дружбы, да и ради предосторожности обменял свои намокшие пистолеты на пистолеты Николино Караччоло, потом пристегнул под плащом саблю, спасенную им во время гибели лодки, и подвесил ее на крючок, чтобы ее бряцание по каменным плитам не выдало его.

Было решено, что он уйдет первым, а минут десять спустя один за другим выберутся из подвала остальные и каждый отправится к себе, петляя по переулочкам, чтобы сбить с толку возможных соглядатаев, а это нетрудно сделать в городе-лабиринте, именуемом Неаполь и превосходящем в этом отношении даже Критский лабиринт.

Николино проводил молодого адъютанта до выхода на улицу и сказал, указывая на склон Позиллипо и редкие огоньки, еще мерцавшие в Мерджеллине:

— Идите вот так. И не позволяйте никому ни следовать за вами, ни подходить к вам.

Молодые люди обменялись рукопожатием и разошлись.

Сальвато осмотрелся вокруг: нигде не было ни души, к тому же ураган еще не совсем стих; дождь прекратился, но молнии, сопровождаемые громом, еще часто сверкали, освещая все небо.

Когда Сальвато проходил мимо самого темного угла дворца королевы Джованны, ему показалось, будто на фоне стены вырисовывается силуэт мужчины; юноша рассудил, что из-за этого останавливаться не стоит: он хорошо вооружен, да и что может сделать ему незнакомец?

Однако шагов через двадцать он все-таки обернулся: тот человек переходил улицу и, по-видимому, собирался направиться по ее левой стороне.

Еще через десяток шагов Сальвато показалось, будто над стенкой, что тянется вдоль моря и служит парапетом дороги, показалась голова, а при его приближении она поспешила спрятаться; он склонился над парапетом и огляделся, но обнаружил лишь сад с пышными деревьями, листва которых поднималась до самого парапета.

Тем временем другой мужчина уже успел догнать его и шел рядом; Сальвато сделал вид, будто хочет подойти к нему, но в то же время не спускал глаз с того места, где исчезла голова.

Тут он при вспышке молнии увидел позади себя человека, который перелезал через стену, а потом, как и он, направился в сторону Мерджеллины.

Сальвато пощупал свой пояс и, убедившись, что пистолеты можно легко вынуть, продолжал путь.

Двое незнакомцев по-прежнему шли по дороге: один — чуть впереди и слева от него, другой — чуть позади, справа.

Возле королевского особняка посреди улицы двое каких-то мужчин ссорились, без конца размахивая руками и крича во все горло, как это свойственно неаполитанскому простонародью.

Сальвато взвел под плащом курки пистолетов. Он сразу заметил, что спорщики не собираются посторониться, и у него возникло подозрение, что ему готовят ловушку, а потому он направился прямо к ним.

— Ну-ка, дорогу! — сказал он по-неаполитански.

— Это почему же такое? — насмешливо возразил один из них, тотчас позабыв о ссоре.

— Потому, — отвечал Сальвато, — что середина мостовых его величества короля Фердинанда предназначена для дворян, а не для таких проходимцев, как вы.

— А если вам дорогу не уступят? — продолжал другой спорщик. — Что вы тогда скажете?

— Сказать ничего не скажу, а уступить заставлю.

И, вытащив из-за пояса два пистолета, он двинулся прямо на них.

Они посторонились и пропустили его.

Сальвато слышал, как один из них, по-видимому главарь, сказал:

— Да, конечно, это он!

Как читатель помнит, Николино советовал Сальвато не только не подпускать к себе никого, но и не позволять за собою следовать; к тому же фраза, услышанная им, предупреждала о том, что ему грозит опасность.

Он остановился. Заметив это, неизвестные тоже замерли.

Они находились шагах в десяти от него.

Место было пустынное.

Слева стоял дом, все его ставни были затворены, а дальше шла стена сада, над которой высились верхушки апельсиновых деревьев и колышущиеся ветви великолепной пальмы.

Справа — море.

Сальвато прошел еще десять шагов и опять остановился.

Незнакомцы, следовавшие за ним, увидев это, тоже остановились.

Тогда Сальвато пошел назад; четверо неизвестных, которые теперь соединились и были явно из одной шайки, ожидали его.

— Я не только не допущу, чтобы мне преграждали путь, но не позволю кому бы то ни было выслеживать меня, — сказал он, когда между ними оставалось шага четыре.

Двое из шайки уже выхватили ножи и держали их наготове.

— Подождите, — сказал главарь, — мы еще, может быть, столкуемся; ведь судя по тому, как вы говорите по-неаполитански, вас не примешь за француза.

— А что тебе до того — француз я или неаполитанец?

— Это уж мое дело. Отвечайте откровенно.

— Ты, кажется, позволяешь себе допрашивать меня, негодяй?

— Ах, господин дворянин, я же делаю это для вашей пользы, а не для своей. Скажите, вы тот человек, что приехал из Капуа верхом, во французском мундире, нанял в Поццуоли лодку и заставил двух моряков везти себя, несмотря на шторм, ко дворцу королевы Джованны?

Сальвато мог бы отпереться, воспользоваться своим знанием неаполитанского наречия, и тем самым подкрепить сомнения того, кто его расспрашивал, но ему показалось, что лгать, даже сбиру, все же значит лгать, то есть совершать нечто унижающее человеческое достоинство.

— А будь это я, что тогда? — спросил Сальвато.

— Будь это вы, тогда я был бы обязан убить вас, — мрачно ответил тот. — Разве что вы согласились бы по доброй воле отдать мне документы, которые везете при себе.

— Тогда вам, мерзавцы, следовало, набрать человек двадцать, а не четверых: этого недостаточно, чтобы убить или даже обокрасть адъютанта генерала Шампионне.

— Ну, точно, это он! — воскликнул предводитель. — Хватит пререкаться! Беккайо, ко мне!

В ответ на его зов из темной дверцы в стене сада выскочили двое и стремительно бросились к Сальвато, намереваясь напасть на него сзади.

Но при первом же их движении Сальвато выстрелил из двух пистолетов в тех, кто был с ножами: одного он убил, другого ранил.

Потом, отстегнув плащ и отбросив его прочь, он обернулся, выхватил саблю и полоснул по лицу того, кого предводитель назвал Беккайо, а следующим ударом нанес тяжкую рану его соратнику.

Сальвато уже думал, что избавился от нападающих — четверо из них выбыли из строя; теперь ему оставалось только справиться с предводителем и со сбиром, который благоразумно держался от него шагах в десяти. Казалось, он легко одолеет обоих, как вдруг, в тот миг, когда он повернулся, чтобы броситься на них, что-то со свистом вылетело из руки предводителя, блеснув как молния, и он почувствовал резкую боль в правой стороне груди. Убийца, не решаясь приблизиться, метнул в него нож; лезвие вонзилось между плечом и ключицей, а рукоятка торчала, раскачиваясь.

Сальвато схватил нож левой рукой, вырвал его, попятился назад — ему показалось, что почва уходит из-под ног, — в поисках опоры натолкнулся на стену и прислонился к ней. Почти тотчас все закружилось перед ним, и последним его ощущением было, что стена ускользает от него, как ускользнула земля.

Молния, прорезавшая все небо, показалась ему уже не голубоватой, а красной, как кровь; он раскинул руки, выронил саблю и упал без чувств.

При последнем проблеске сознания Сальвато почудилось, что двое неизвестных склонились к нему. Он сделал усилие, чтобы оттолкнуть их, но тут сознание его померкло и, казалось, жизнь покинула его навсегда.

Все это произошло за несколько мгновений до того, как в ответ на выстрелы окно Луизы распахнулось и на испуганный возглас Микеле: «Это Паскуале Де Симоне, сбир королевы!» — молодая женщина воскликнула: «Так, значит, спасать его придется мне!»

От будуара до крыльца и от крыльца до садовой калитки было совсем близко, но, когда Луиза дрожащей рукой отворила калитку, убийцы уже скрылись, тело же молодого человека, прислонявшегося к калитке, рухнуло наземь, как только Сан Феличе распахнула ее.

Тут молодая женщина, собрав все силы, оттащила раненого поглубже в сад, заперла калитку не только на ключ, но и на засов и, вся в слезах, позвала на помощь Нину, Микеле и Нанно.

Все трое тотчас прибежали. Микеле из окна видел, как убегали злодеи; теперь же послышались медленные, мерные шаги патруля, который, вероятно, подберет убитых и раненых, а следы молодого офицера будут потеряны даже для самых зорких глаз; поэтому тем, кто пришел ему на помощь, уже нечего было опасаться.

Микеле приподнял тело юноши. Нина взялась за ноги, Луиза поддерживала голову, и так осторожно, как только женщины умеют обращаться с больными и ранеными, его перенесли в дом.

Нанно оставалась позади. Склоняясь к земле, она шептала заклинания и искала какие-то известные ей травы среди тех, что в изобилии росли в саду и в расщелинах каменной ограды.

Когда дошли до будуара, Микеле задумался; потом вдруг, встряхнув головой, сказал:

— Сестрица, скоро вернется кавалер. Что он скажет, увидев, что в его отсутствие и не спросясь его ты внесла этого красавца в дом?

— Он его пожалеет, Микеле, и похвалит меня, — ответила молодая женщина, и ясный взгляд ее засветился нежностью.

— Да, само собой разумеется, будь это обыкновенное убийство, все так бы и вышло. Но когда кавалер узнает, что нападал не кто иной, как Паскуале Де Симоне, он, чего доброго, спросит себя, пристало ли ему как приближенному принца Франческо давать приют человеку, раненному сбиром королевы?

Молодая женщина на несколько мгновений задумалась, потом согласилась:

— Ты прав, Микеле. Посмотрим, есть ли при нем какие-нибудь документы, по которым можно было бы узнать, куда его отнести.

Они обшарили все карманы раненого, но, кроме кошелька и часов, ничего не нашли; из этого можно было заключить, что напали на него не воры. Что же касается каких-либо бумаг, если они и были у него, то исчезли.

— Боже мой! Боже мой! Что же делать? — воскликнула Луиза. — Но ведь не могу же я оставить человеческое существо в таком положении.

— Сестрица! — сказал Микеле решительно, как человек, нашедший выход. — Если бы кавалер пришел, пока Нанно тебе гадала, нам пришлось бы скрыться в доме твоей приятельницы герцогини Фуско, ведь он пустует, а ключи у тебя.

— Ты прав, ты прав Микеле! — воскликнула молодая женщина. — Конечно, отнесем его к герцогине. Мы положим его в одной из комнат, выходящих окнами в сад. Там есть дверь. Спасибо, Микеле! Если он, бедняга, выживет, мы сможем там ухаживать за ним, как того потребует его состояние.

— А муж твой, — продолжал Микеле, — ничего не зная, сможет, если понадобится, сослаться на свое неведение. Но он не стал бы делать это, если бы ему об этом рассказали.

— Конечно, не стал бы: он скорее признает себя виновным, чем солжет. Он не должен ничего знать, ни в коем случае! Не то что я сомневаюсь в его великодушии, но, как ты и сам говоришь, мне не следует ставить его в такое положение, когда долг по отношению к его другу-принцу окажется несовместимым с долгом христианина. Посвети нам, Нанно, — сказала молодая женщина колдунье, которая возвратилась с пучком различных трав, — тут не должно остаться ни малейшего следа от присутствия этого юноши.

Нанно пошла впереди со светильником, а за нею понесли раненого; пройдя три-четыре комнаты, группа наконец скрылась за дверью, ведущей в соседний дом.

Но не успели уложить раненого на кровать в комнате, выбранной Луизой, как Нина, менее озабоченная, чем ее хозяйка, в тревоге коснулась ее руки.

Молодая женщина поняла, что камеристка хочет на что-то обратить ее внимание, и прислушалась.

В ворота сада стучались.

— Это кавалер! — воскликнула Луиза.

— Скорей, скорей, сударыня, ложитесь в постель в пеньюаре, — сказала Нина, — остальное я беру на себя.

— Микеле! Нанно! — прошептала молодая женщина, жестом прося их позаботиться о раненом.

Их ответные жесты успокоили ее, насколько это вообще было возможно.

Потом словно во сне, пошатываясь, задыхаясь, наталкиваясь на стены, шепча какие-то бессмысленные слова, она добралась до своей комнаты, успела только бросить на стул чулки и туфли, растянуться в постели и, с бьющимся сердцем, затаив дыхание, закрыть глаза и притвориться спящей.

Пять минут спустя кавалер Сан Феличе, которому Нина объяснила, что ворота сада оказались запертыми по ее недосмотру, на цыпочках, улыбаясь, вошел с подсвечником в руке в спальню жены.

Он минуту постоял возле кровати, полюбовался Луизой, освещенной розовой восковой свечой, которую он держал в руке, потом медленно склонился и поцеловал ее в лоб, прошептав:

— Спи, ангел чистоты, да хранит тебя Бог! И да избавит тебя Небо от всякого соприкосновения с силами зла, с которыми я только что расстался!

Потом, оберегая покой, принятый им за сон, он на цыпочках вышел из спальни, осторожно затворил за собою дверь и направился на свою половину.

Но едва только в комнате Луизы погас последний отблеск свечи, как молодая женщина приподнялась на локте и, широко раскрыв глаза, внимательно прислушалась.

Все снова погрузилось в безмолвие и тьму.

Тогда она не спеша откинула шелковое одеяло, лежавшее на постели, спустила босую ногу на керамический пол, встала, держась за изголовье кровати, опять прислушалась и, убедившись, что все тихо, пошла к двери, противоположной той, через которую вошел и вышел ее муж, направилась в коридор, отворила дверь, ведущую к герцогине, и, легкая и безмолвная как тень, оказалась на пороге комнаты, где лежал больной.

Он по-прежнему был без сознания; Микеле толок травы в бронзовой ступке, а Нанно выжимала из них сок на раны больного.

XIII

КАВАЛЕР САН ФЕЛИЧЕ

Мы, кажется, уже говорили в одной из предшествующих глав (быть может, в первой), что кавалер Сан Феличе был ученый.

Но хотя ученые, как и стерновские путешественники, могут разделяться и даже подразделяться на множество категорий, следует различать два основных их разряда: ученые скучные и ученые занимательные.

Первый разряд — самый многочисленный и считается самым знающим.

За свою жизнь нам довелось встретиться и с несколькими учеными занимательными; собратья обычно отмежевывались от них как от людей, наносящих ущерб делу тем, что примешивают к науке остроумие или воображение.

Хотя это и может повредить кавалеру Сан Феличе в глазах читателей, мы все же вынуждены признать, что он принадлежал ко второй разновидности, то есть к разряду ученых занимательных.

Мы говорили также, но давно, а потому читатели могли и забыть это, что кавалеру Сан Феличе было лет пятьдесят с небольшим, одевался он очень просто, но в то же время изысканно и что, не приобретя в своих занятиях, продолжавшихся всю жизнь, никакой определенной специальности, он был скорее человеком знающим, чем ученым.

Будучи аристократом, постоянно живя при дворе или среди вельмож, отдав в молодости много времени путешествиям, особенно по Франции, он отличался тем чарующим обхождением и той любезной непринужденностью, какие свойственны были людям типа Бюффона, Гельвеция и Гольбаха, причем он не только разделял общественные взгляды этих людей, но воспринял их созерцательность и их философское почти что безверие.

И действительно, изучив, подобно Галилею и Сваммердаму, бесконечно большие и бесконечно малые, спустившись с миров, вращающихся в эфире, к инфузориям, плавающим в капле воды, поняв, что звезда и атом занимают в сознании Бога одинаковое место и пользуются той же беспредельной любовью, какою Создатель окружает все свои творения, кавалер почувствовал, что душа его, как искорка, вылетевшая из божественного очага, загорелась любовью ко всему сущему. Но малые создания возбуждали в нем больше любопытства и нежности, чем величественные, и мы решаемся почти что утверждать, что превращения личинки в куколку и куколки в скарабея, наблюдаемые в микроскоп, казались ему не менее захватывающими, чем медленное вращение гигантского Сатурна, объем которого в девятьсот раз больше объема Земли, причем один оборот его вокруг Солнца, вместе с громоздким оснащением в виде семи лун и еще не разгаданным украшением в виде кольца, длится около тридцати лет.

Ученые занятия несколько отдалили его от действительной жизни и погрузили в жизнь созерцательную. Поэтому, когда из окна своего дома, унаследованного от отца и деда, в жаркие ночи неаполитанского лета он наблюдал, как под веслом рыбака или в дорожке, бегущей за лодкой, зажигается голубоватый огонек, словно отсвет Венеры; когда целый час, а то и всю ночь он, опершись на подоконник, любовался заливом, блистающим огнями; когда он смотрел, как при южном ветре от волны к волне протягиваются огненные гирлянды, скрывающиеся от его взора за Капри, но несомненно доходящие до самых берегов Африки, — люди удивлялись: «Чем занимается там мечтатель Сан Феличе?» А Сан Феличе просто переносился из мира вещественного в мир невидимый, от жизни шумной — к жизни безмолвной. Он понимал, что огромный огненный змий, обвивающий земной шар, не что иное, как совокупность микроскопических существ, и воображение его в ужасе отступало перед страшным богатством природы, громоздящей под нашим миром, над нашим миром, вокруг нашего мира иные миры, о которых мы и не подозреваем и посредством которых высшая бесконечность, ускользающая от нашего взора в потоках света, беспрерывно сливается с бесконечностью низшей, уходящей в бездны и теряющейся во мраке.

Мечтатель Сан Феличе за этой двойственной бесконечностью созерцал и самого Бога — не так, как созерцал его пророк Иезекииль в грозе и буре; не так, как узрел его Моисей в неопалимой купине, нет, — Бог открывался ему осиянный величавым покоем извечной любви, подобной гигантской лестнице Иакова, по ступеням которой восходит и нисходит все сотворенное.

Теперь, пожалуй, можно было бы предположить, что эта бесконечная любовь, равномерно отданная всей природе, несколько ослабляет иные чувства, которые имел в виду римский поэт, сказав: «Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо». Нет, у кавалера Сан Феличе особенно ясно сказывалось то различие между душою и сердцем, которое позволяет наместнику Творца быть как Бог — спокойным и ясным, когда душа его поглощена созерцанием; то как человек — радостным или удрученным, когда он чувствует сердцем.

Но из всех чувств, возвышающих жителя нашей планеты над окружающими его животными, самые искренние и самые преданные кавалер посвятил дружбе, и надобно подчеркнуть, что именно дружба оказала глубокое, исключительное влияние на его жизнь.

Кавалер Сан Феличе, воспитанный в дворянском коллеже, основанном Карлом III, учился там одновременно с человеком, приключения, изящество и блистательная карьера которого наделали много шуму в неаполитанском обществе на исходе минувшего века; то был князь Джузеппе Караманико.

Если бы этот человек был всего лишь князем, Сан Феличе, вероятно, питал бы к нему обычное уважение или ревнивую зависть, какие дети всегда питают к товарищам, пользующимся снисходительностью преподавателей только из-за своего титула; но Джузеппе Караманико был сам по себе прелестным ребенком, добрым и простосердечным, как со временем стал обаятельным человеком, благородным и преданным.

Между князем Караманико и кавалером Сан Феличе произошло, однако, то, что неизбежно случается с друзьями: один из них оказался Орестом, другой — Пиладом; Сан Феличе досталась роль менее блистательная в глазах света, зато самая похвальная в глазах Господних: он стал Пиладом.

Легко понять, как будущий ученый, с его выдающимся умом и склонностью к наукам, выделялся среди своих школьных соперников и, наоборот, каким плохим учеником, по своей аристократической беззаботности, был будущий неаполитанский министр, будущий посол в Лондоне, будущий вице-король Палермо.

Так вот, благодаря трудолюбивому Пиладу, который учился за двоих, ленивому Оресту всегда удавалось оставаться в первом ряду; он получал столько же наград и похвальных листов, столько же поощрений, как и Сан Феличе, а в глазах преподавателей, не знавших или не желавших знать секрет его успехов, имел даже больше заслуг. Он сохранял это превосходство как бы благодаря своему происхождению и словно ничуть не заботясь о нем.

Но сам Орест знал тайну этой преданности и, отдадим ему справедливость, ценил ее по достоинству, как станет ясно из дальнейшего нашего рассказа, когда она подвергнется испытанию.

Когда молодые люди вышли из коллежа, каждый вступил на тот путь, на который его влекло или призвание, или общественное положение: Караманико избрал военную карьеру, Сан Феличе — науку.

Караманико поступил капитаном в полк Липариотов, названием своим обязанный Липарским островам, откуда происходили почти все его солдаты; полк был сформирован самим королем; командовал им тоже король, имевший звание полковника, и служить там считалось высшей честью, на какую только мог рассчитывать знатный неаполитанец.

Сан Феличе стал путешествовать, объездил Францию, Германию, Англию; он пять лет не был в Италии, а когда вернулся в Неаполь, Караманико стал уже первым министром и возлюбленным королевы.

Придя к власти, Караманико прежде всего позаботился о том, чтобы создать своему любезному Сан Феличе независимое положение; в его отсутствие он сделал его рыцарем Мальтийского ордена, освобожденным от обета; впрочем, на эту милость имел право всякий, кто мог доказать, что достоин ее. Кроме того, Караманико исхлопотал для него аббатство, приносящее две тысячи дукатов дохода. Эта рента, вместе с тысячей дукатов, которую приносило ему родовое достояние, превращала кавалера Сан Феличе, чьи вкусы, как у настоящего ученого, были весьма неприхотливы, в человека, не имеющего причин завидовать даже самому богатому жителю Неаполя.

Молодые люди уже познакомились с жизнью и возмужали, но по-прежнему любили друг друга; однако, поскольку один был занят наукой, а другой — политикой, виделись они редко.

В 1783 году поползли слухи о предстоящей опале князя Караманико; они очень занимали горожан и беспокоили Сан Феличе. Говорили, что Караманико, считая, вопреки мнению короля, Неаполитанское королевство державой скорее морской, чем континентальной, и желая создать достойный ее флот, но будучи обременен государственными делами, обратился к великому герцогу Тосканскому Леопольду с просьбой милостиво уступить ему офицера, которого неоднократно превозносили в связи с походом против берберийцев, с тем чтобы он, в чине адмирала, был поставлен во главе неаполитанского флота.

То был кавалер Джон Актон, ирландец, родившийся во Франции.

Но едва Актон благодаря Караманико оказался в Неаполе в положении, о котором даже мечтать не смел, как он стал прилагать все усилия к тому, чтобы заменить своего покровителя и в сердце королевы, и на посту первого министра, который Караманико занял благодаря не столько своим заслугам и титулу, сколько расположению к нему королевы.

Однажды вечером Сан Феличе с удивлением увидел входящего к нему Караманико: князь приехал как простой смертный и не позволил доложить о себе.

В тот теплый майский вечер Сан Феличе был занят в своем прекрасном саду, который мы попытались описать, ловлей светлячков, желая понаблюдать, как уменьшается их свечение по утрам.

Увидев друга, он радостно вскрикнул, бросился в его объятия и прижал его к груди.

Князь ответил на эти объятия со свойственной ему сердечностью, проявившейся в этот раз особенно пылко оттого, что его сердце терзали заботы и печаль.

Сан Феличе хотел было повести его в дом, но Караманико, проводившему с утра до вечера время в кабинете, не хотелось упускать случая подышать воздухом, напоенным ароматом апельсиновых деревьев, листва которых, отливающая металлом, шуршала над его головой; с моря веял теплый ветерок, небо было светлое; в вышине, отражаясь в заливе, сияла луна. Караманико указал другу на скамью, стоявшую у ствола пальмы, и они сели на нее.

Караманико немного помолчал, как бы не решаясь нарушить безмолвие окружающей природы, потом, вздохнув, сказал:

— Друг мой, я пришел с тобою проститься, быть может, навсегда.

Сан Феличе вздрогнул и посмотрел князю в лицо; ему казалось, что он ослышался.

Князь печально покачал своей красивой головой и добавил с выражением глубокого уныния на бледном лице:

— Я устал бороться. Я сознаю, что имею дело с человеком сильнее меня. Борьба эта, может быть, лишит меня чести, а уж жизни — наверняка.

— А королева Каролина? — спросил Сан Феличе.

— Королева Каролина — женщина, друг мой, а следовательно, существо слабое и изменчивое, — ответил Караманико. — Теперь она на все смотрит глазами этого ирландского интригана; боюсь, он доведет государство до разорения. Что ж, пусть трон падет, но без моего участия. Я не хочу содействовать его крушению и уезжаю.

— Куда же ты поедешь? — спросил Сан Феличе.

— Я согласился на пост посла в Лондоне; это ссылка почетная. Я беру с собою жену и детей: не хочу оставлять их одних и подвергать опасности; но есть человек, которого я вынужден оставить в Неаполе. Я рассчитываю, что ты заменишь меня возле нее.

— Возле нее? — переспросил ученый с некоторой тревогой.

— Не беспокойся, — ответил князь, силясь улыбнуться, — это не женщина, это девочка.

Сан Феличе вздохнул с облегчением.

— Да, — продолжал князь, — в горестные минуты я искал утешения у одной молодой женщины. Это был ангел небесный, и он вернулся на Небо, оставив мне живое воспоминание о себе — девочку, которой недавно исполнилось пять лет.

— Я слушаю, слушаю, — прошептал Сан Феличе.

— Я не могу ни признать ее своей дочерью, ни создать ей какое-либо положение в обществе, ведь она родилась в то время, когда я уже был женат; к тому же королева не знает и не должна знать о существовании этого ребенка.

— Где она?

— В Портичи. Время от времени я велю привозить ее ко мне, иногда сам езжу ее повидать. Я очень люблю это невинное создание, родившееся, боюсь, в злосчастный день, и поверь, Сан Феличе, клянусь тебе, мне легче расстаться со своей должностью, с Неаполем, с родиной, чем покинуть это дитя, истинный плод моей любви.

— Я тоже, Караманико, я тоже полюблю ее, — сказал кавалер ласково и просто.

— Тем лучше, ибо я рассчитывал, что ты заменишь меня подле нее, — продолжал князь. — Я хочу, как ты сам понимаешь, чтобы у нее было ни от кого не зависящее состояние. Вот полис на твое имя на пятьдесят тысяч дукатов. Помести эти деньги в какой-нибудь банк, и лет через пятнадцать сумма удвоится от простого прироста процентов; деньги, необходимые на ее содержание и воспитание, трать из своих собственных, а когда она достигнет совершеннолетия или выйдет замуж, ты возместишь свои издержки.

— Караманико!

— Позволь, друг мой! — сказал, улыбнувшись, князь. — Я прошу тебя оказать мне услугу и предоставь мне определить условия.

Сан Феличе нахмурился.

— Неужели ты любишь меня меньше, чем я думал? — прошептал он.

— Нет, мой друг, — отвечал Караманико. — Ты не только человек, которого я люблю больше всех, но и тот, кого я больше всех уважаю, и лучшее доказательство тому, что именно тебе я доверяю единственную часть своего сердца, оставшуюся чистою и целостною.

— Друг мой, — сказал ученый, несколько колеблясь, — я хотел бы просить тебя об одной милости, и если моя просьба не противна тебе, сделай милость — удовлетвори ее.

— Что такое?

— Я живу один, без семьи, почти без друзей; я никогда не скучаю, потому что человек не может скучать, имея перед глазами великую книгу природы; я люблю все — люблю траву, что утром склоняется под тяжестью росинок, словно под непомерным для нее грузом; люблю светлячков, которых я собирал, когда ты пришел сюда; люблю жука с золотыми крылышками, в которых отражается солнце; люблю своих пчел, которые строят для меня целый город; муравьев, которые образуют целую республику, но я ничему не отдаю предпочтения, а меня не любит никто. Если бы мне дозволено было взять к себе твою дочь, я, верно, любил бы ее больше всего на свете, и она, чувствуя, что я ее очень люблю, быть может, немножко полюбила бы и меня. Воздух на Позиллипо превосходный; из моих окон открывается чудесный вид; у нее был бы большой сад, чтобы бегать за бабочками, много цветов под руками и апельсинов у самых губ, она росла бы гибкой, как эта пальма, и стала бы такой же изящной и крепкой. Скажи, согласен ты, чтобы твоя дочка жила у меня?

Караманико смотрел на него со слезами на глазах и соглашался, ласково кивая.

— Кроме того, — продолжал Сан Феличе, думая, что еще не вполне убедил своего друга, — у ученого мало забот. Я занялся бы ее воспитанием, научил бы ее читать и писать по-английски и по-французски. Я знаю много всего, и знания мои, поверь, куда обширнее, чем думают окружающие. Наука занимает меня, но я не люблю о ней говорить. Все эти неаполитанские библиотечные крысы, эти знатоки Геркуланума, эти копатели Помпей, не понимают меня и полагают, что я невежда, поскольку не прибегаю к высокопарным словам и говорю просто обо всем, что создано Богом и что мы находим в природе. Но это не так, Караманико. Я знаю не меньше их, а может быть, и больше. Даю тебе честное слово… Ты молчишь, мой друг?

— Нет, слушаю тебя, Сан Феличе, слушаю и восхищаюсь тобою. Ты существо совершенное. Ты избранник Божий. Да, возьми мою дочь! Да, возьми моего ребенка! Да, моя дочь будет любить тебя! Но постоянно говори ей обо мне и постарайся, чтобы после тебя она больше всех на свете любила своего отца.

— О, как ты добр! — воскликнул кавалер, утирая слезы. — Ты говоришь, она в Портичи? Как мне найти ее дом? Как ее зовут? Надеюсь, ты дал ей красивое имя?

— Друг мой, — отвечал князь, — вот ее имя и адрес женщины, которая заботится о ней; тут распоряжение этой женщине, чтобы она в мое отсутствие относилась к тебе как к настоящему отцу девочки… Прощай, Сан Феличе, — сказал князь, вставая. — Гордись, мой друг, — сейчас ты даровал мне единственное счастье, единственную радость, единственное утешение, на которые я еще могу надеяться.

Друзья обнялись, как дети, и заливаясь слезами, как женщины.

На другой день князь Караманико уехал в Лондон, а маленькая Луиза Молина вместе со своей няней поселилась в Доме-под-пальмой.

XIV

ЛУИЗА МОЛИНА

В то утро, когда маленькой Луизе предстояло уехать из Портичи, можно было видеть, как кавалер Сан Феличе, не желая доверить кому бы то ни было это важное дело, сам бегает по лавкам игрушек на улице Толедо, спеша накупить множество белых барашков, заводных кукол, кувыркающихся пульчинелл; люди, знающие, что все это отнюдь не надобно самому ученому, могли подумать, будто он исполняет просьбу какого-нибудь знатного иностранца, пожелавшего собрать для своих детей полный набор неаполитанских игрушек. Но люди эти ошиблись бы: все его странные приобретения предназначались для крошки Луизы Молины.

Затем подготовились к ее переезду. Лучшая комната, одно из окон которой выходило в сторону залива, а другое — в сад, была приготовлена для новых обитательниц; прелестную медную кроватку, какие так изящно делают в Неаполе, поставили рядом с кроватью для няни; по указанию ученого кавалера и под его присмотром над детским ложем была протянута кисейная сетка, все размеры которой, геометрически выверенные, должны были расстроить самые ловкие маневры осаждающих — этот прозрачный полог должен был уберечь ребенка от укусов комаров.

Одному из пастухов, которые гонят по улицам Неаполя стада коз и заставляют их подниматься иной раз до шестого этажа домов, было приказано ежедневно останавливаться у их подъезда. В стаде выбрали самую красивую белую козу, чтобы она одарила малютку своим молоком, и тут же нарекли избранницу мифологическим именем Амалфеи.

Когда было приготовлено все необходимое для удобства, забавы и питания ребенка, кавалер нанял уютный, вместительный экипаж и отправился в Портичи.

Переезд совершился без малейшей помехи, и спустя три часа после отбытия Сан Феличе в Портичи Луиза, радовавшаяся, как все дети, перемене обстановки, уже одевала и раздевала куклу, которая не уступала ей в величине и обладала столь же богатым и разнообразным гардеробом, как Мадонна дель Весковато.

Долгие недели и даже месяцы кавалер забывал о всех чудесах природы, занимаясь только чудом, что находилось у него перед глазами; и действительно, чего стоит набухающая почка, распускающийся цветок или созревающий плод в сравнении с юным сознанием, которое, развиваясь, день ото дня рождает новую мысль и придает большую ясность мысли, возникшей накануне. Формирование ума ребенка, связанное с совершенствованием его органов чувств, иной раз порождало у кавалера сомнение в существовании бессмертной души, коль скоро она зависит от развития этих органов так же, как цветок или плод зависят от питательных соков, и, стало быть, душа, которую мы наблюдали, так сказать, во время ее рождения, роста, приобретения ею сил, затем в зрелом возрасте наслаждается своим расцветом и наконец неощутимо, но, тем не менее, неуклонно теряет силы, по мере того как органы ее грубеют и, старея, отмирают, подобно тому, как цветы утрачивают аромат, а плоды — вкус, когда иссякают питающие их соки. Но кавалер Сан Феличе, как все великие умы, был отчасти пантеистом, и даже пантеистом психологическим; он считал Бога всеобъемлющей душою мироздания, а потому индивидуальная душа казалась ему чем-то избыточным, однако он сожалел об этом, как сожалел, что, в отличие от птиц, у него нет крыльев; однако эта бережливость Неба, осуществляемая за счет человека, совсем не возмущала его.

Вынужденный отказаться от обычного течения жизни, он искал утешения в ее видоизменениях. Египтяне клали скарабеев в гробницы своих любимых покойников. Почему они так поступали? Потому, что скарабей, как гусеница, трижды умирает и трижды возрождается.

Неужели Бог в своем бесконечном милосердии делает для человека меньше, чем для насекомого? Так рассуждал народ, чьи бесчисленные гробницы сохранили до нашего времени реликвии, завернутые в священные пелены.

Теперь кавалер Сан Феличе задавался вопросом, который я тоже задаю себе и над которым, несомненно, задумывались и вы: помнит ли гусеница о яйце, помнит ли куколка бабочки о гусенице, помнит ли бабочка о куколке и, наконец, в довершение круга превращений, — помнит ли яйцо о бабочке?

Увы, это мало вероятно: Богу не угодно было, чтобы человек, обладая такою памятью, возгордился, принимая во внимание, что животным такой памяти не дано. Если бы человек помнил, чем он был до того, как стал человеком, он обрел бы бессмертие.

Пока кавалер размышлял над всем этим, Луиза росла, незаметно для самой себя научилась читать и писать и обращалась к нему за разъяснением всех занимавших ее вопросов либо по-французски, либо по-английски, потому что кавалер раз навсегда объявил, что будет отвечать только на вопросы, заданные на одном из этих языков. А так как Луиза была крайне любопытна и, следовательно, задавала множество вопросов, она вскоре научилась не только спрашивать по-французски или по-английски, но и отвечать на этих языках.

Постепенно, сама того не замечая, она научилась и многому другому. Астрономию она постигла настолько, насколько это подобает женщине; например, она знала, что Луна особенно любит Неаполитанский залив и объясняется это, вероятно, тем, что, одаренная богаче гусеницы, скарабея и человека, Луна помнит, как некогда она была дочерью Юпитера и Латоны, родилась на плавучем острове, звалась Фебой, была влюблена в Эндимиона, а будучи, как все женщины, кокеткой, она имеет слабость часто смотреться в зеркало и не находит на всей земле лучшего, чем Неаполитанский залив.

Луна очень занимала маленькую Луизу; девочка называла ее небесной лампадой; в полнолуние она всегда говорила, что видит на Луне лицо, а когда Луна убывала, она спрашивала: неужели на небе водятся крысы, и неужели там, наверху, они грызут Луну, как здесь, внизу, грызут сыр?

И вот кавалер Сан Феличе, довольный тем, что может показать ребенку научный опыт и желая сделать его доступным для детского понимания, с радостью принялся за изготовление большой модели нашей звездной системы. Он показал Луизе Луну, наш спутник, по размеру в сорок девять раз уступающий Земле; он вращал его вокруг нашей планеты, заставляя в течение минуты совершать путь, который тот проходит за двадцать семь дней, семь часов и сорок три минуты, вращаясь при этом также и вокруг собственной оси; он показал, как за это время Луна то приближается к нам, то удаляется; объяснил, что наиболее удаленная от нас точка ее орбиты называется апогеем и в это время расстояние от Земли до Луны достигает девяноста одной тысячи четырехсот восемнадцати льё, а ближайшая точка ее орбиты, когда расстояние между нею и Землей сокращается до восьмидесяти тысяч семидесяти семи льё, называется перигеем. Он объяснил, что Луна, как и Земля, сияет лишь светом, отраженным от Солнца, и поэтому нам видна только та ее сторона, куда падают солнечные лучи, и не видна та, на которую Земля отбрасывает свою тень; следовательно, мы видим ее различные фазы; он разъяснял девочке, что лицо, которое мерещится ей на Луне в полнолуние, не что иное, как выпуклости на поверхности планеты, впадины, где сгущаются тени, и горы, отражающие свет; он даже на большой карте Луны, недавно составленной в Неаполитанской обсерватории, показал девочке то, что представляется ей подбородком, и объяснил: это всего лишь вулкан, тысячи лет тому назад извергавший пламя, подобно Везувию, а затем он потух, как со временем потухнет и Везувий. Сначала она многого не понимала и просила повторить все это, но после второго или третьего объяснения стала кое-что улавливать.

Однажды в их доме появился трепел — его купили, чтобы обновить медную кроватку Луизы, — и девочка увидела, как кавалер рассматривает в микроскоп этот красноватый порошок; она подошла к нему на цыпочках и спросила:

— Что ты тут разглядываешь, милый Сан Феличе?

— Подумать только — ведь сто восемьдесят семь миллионов таких инфузорий составят всего лишь один гран этого порошка! — воскликнул кавалер, говоря сам с собой и в то же время отвечая Луизе.

— Сто восемьдесят семь миллионов чего? — спросила девочка.

Ответить на это было нелегко. Кавалер посадил Луизу к себе на колени и сказал:

— Земля, милая крошка, не всегда была такою, как теперь, то есть покрытой травами, цветами, осененной олеандрами, гранатовыми и апельсиновыми деревьями. Прежде чем на ней появились человек и известные тебе животные, она была покрыта сначала водой, потом гигантскими папоротниками, затем огромными пальмами. Подобно тому как дома растут не сами по себе, а их надобно строить, так и Богу, великому зодчему мира, пришлось строить Землю. Ну вот, как дома сооружают из камня, извести, цемента, песка и черепицы, так и Бог соорудил мир из разных материалов, и один из таких материалов составляют микроскопические существа, у которых, как у устриц, имеются раковины и, как у черепах, панцири. Их хватило на то, чтобы создать огромные горные цепи в Перу, именуемые Кордильерами. Апеннины в Центральной Италии, вершины которых ты видишь, тоже построены из их останков, а их чешуйки, превращенные в еле уловимую пыль, служат для полировки меди. Вот посмотри.

И он указал ей на кровать, которую полировал слуга.

В другой раз, увидев прекрасное коралловое деревце, принесенное кавалеру рыбаком из Торре дель Греко, девочка спросила, почему у коралла есть ветви и нет листьев.

Кавалер объяснил ей, что коралл — не растение, как она думает, а животное образование. К великому ее изумлению, он рассказал ей, как тысячи полипов соединяются, как затем из извести, которой они питаются и которую неистовые волны вырывают из скал, образуются ветви — сначала мягкие, поэтому их обсасывают и объедают рыбы, но затем постепенно твердеющие и приобретающие тот прелестный красный цвет, что поэты сравнивают с женскими устами. Он сказал ей, что крошечное существо вермет, которое он покажет ей в микроскоп, заполняет пустоту, оставляемую мадрепорами и кораллами, и строит таким образом барьер вокруг Сицилии, в то время как другие микроскопические существа тубипоры образуют в Океании острова в тридцать льё в окружности, причем соединяют их подводными рифами, и те со временем преградят путь кораблям и помешают судоходству.

По тому, что мы сейчас рассказали, можно представить себе, какое образование получила маленькая Луиза Молина, находясь на попечении у такого неутомимого и знающего учителя; она получила, в соответствии со своим умственным развитием, ясное, понятное и точное объяснение всего, что вообще объяснимо, и благодаря этому в уме ее не осталось никаких неопределенных, туманных представлений, тревожащих воображение подростков.

Притом, как обещал Сан Феличе своему другу, она выросла крепкой и гибкой, словно та пальма, у подножия которой в большинстве случаев и давались ей эти объяснения.

Кавалер Сан Феличе поддерживал постоянную переписку с князем Караманико; дважды в месяц он сообщал ему сведения о Луизе, а девочка в каждом письме опекуна добавляла несколько слов для своего отца.

Около 1790 года князь Караманико был переведен из Лондона в Париж, но когда роялисты сдали Тулон англичанам, а правительство Обеих Сицилии, не объявляя себя союзником г-на Питта, послало войска против Франции, Караманико, слишком честный, чтобы оставаться на своем новом посту, подал в отставку. Актон ни за что не соглашался на это; наконец он добился назначения Караманико вице-королем Сицилии, вместо только что скончавшегося маркиза Караччоло.

Караманико направился к новому месту службы, минуя Неаполь.

Едва лишь князь стал правителем прекрасной страны, именуемой Сицилией, его выдающийся ум и природная благожелательность стали творить там чудеса, и происходило это именно в то время, когда под пагубным правлением Актона и Каролины Неаполь катился в пропасть: тюрьмы его были переполнены самыми выдающимися гражданами, Государственная джунта требовала введения пыток, отмененных еще в конце средневековья, город стал свидетелем казни Эммануэле Де Део, Витальяни и Гальяни, то есть троих несовершеннолетних.

Поэтому неаполитанцы, сравнивая ужасы, окружающие их и законы, грозящие им изгнанием и смертью, с благосостоянием сицилийцев и гуманными порядками, действующими там, если и не решались иначе как шепотом осуждать королеву, зато вслух осуждали Актона, возлагая всю вину на этого чужестранца, и не скрывали, что хотели бы, чтобы Караманико сменил Актона, как Актон некогда сменил Караманико.

Более того, говорили, что королева, памятуя свою первую любовь, разделяет желания неаполитанцев и что, если бы не ложный стыд, она также одобрила бы подобную замену.

Слухи эти держались так упорно, что могло показаться, будто в Неаполе действительно есть народ и что он не лишен голоса. Между тем кавалер Сан Феличе однажды получил от Караманико письмо следующего содержания.

«Друг мой!

Не знаю, что со мной творится, но вот уже десять дней, как волосы мои седеют и выпадают, зубы шатаются и еле держатся в деснах; я чувствую непреодолимую слабость и нахожусь в гнетущем унынии. Тотчас по получении этого письма приезжай с Луизой на Сицилию, иначе можешь не застать меня.

Твой Джузеппе».

Это происходило в конце 1795 года; Луизе шел двадцатый год, и она уже четырнадцать лет не виделась с отцом; она помнила его любовь, но образ его забыла; память сердца оказалась у нее крепче, чем память зрительная.

Сан Феличе сначала не открыл девушке всей истины, он только сказал, что отец болен и желает видеть ее, и тотчас поспешил в гавань, чтобы подыскать подходящее судно. К счастью, один из быстроходных кораблей, именуемых сперонарами, только что доставил пассажиров в Неаполь и собирался без груза идти обратно на Сицилию; кавалер зафрахтовал его на месяц, чтобы уже не заботиться о возвращении, и в тот же день отплыл вместе с Луизой.

Все благоприятствовало этому печальному путешествию: погода стояла прекрасная, дул попутный ветер. Три дня спустя они бросили якорь в порту Палермо.

Едва лишь кавалер и Луиза ступили на берег, им показалось, что они попали в некрополь; на улицах царило уныние, город, сам себя называвший Счастливым, был словно окутан траурным крепом.

Дорогу им преградил крестный ход: в собор несли раку святой Розалии.

Они прошли мимо храма; он был обтянут черным, там молились за умирающих.

— Что случилось? — спросил кавалер у человека, входившего в церковь. — Почему у всех такой печальный вид?

— Вы не сицилиец? — спросил тот.

— Нет, я неаполитанец и только что прибыл из Неаполя.

— Наш отец умирает, — сказал сицилиец.

Храм был так полон, что человек этот не мог в него войти; он стал на колени на паперти и громко воскликнул, ударяя себя в грудь:

— Пресвятая Матерь Божья! Скажи своему божественному сыну, пусть возьмет мою душу, если смерть бедного рыбака, вроде меня, может стать выкупом за жизнь нашего возлюбленного вице-короля.

— Слышишь, друг мой? — вскричала Луиза. — Молятся за моего отца. Мой отец умирает… Скорей, скорей!

XV

ОТЕЦ И ДОЧЬ

Пять минут спустя Сан Феличе и Луиза стояли у входа в старинный дворец Рожера, в противоположном порту конце города.

Князь уже никого не принимал. При первых же признаках болезни он отослал жену и детей в Неаполь, сославшись на то, что должен заняться делами.

Хотел ли он избавить их от зрелища смерти? Или желал умереть на руках у той, с кем был разлучен всю жизнь?

Если бы у нас оставались какие-либо сомнения на этот счет, то письмо, посланное князем Караманико кавалеру Сан Феличе, окончательно развеяло бы их.

Так как было приказано никого не принимать, вновь прибывших тоже вначале не хотели впустить в дом, но едва только Сан Феличе назвал себя, едва он произнес имя Луизы, как камердинер бросился в комнаты князя, радостно восклицая:

— Ваше сиятельство, это он! Ваше сиятельство, это она!

Князь уже три дня не поднимался со своего кресла, и когда он пил лекарства, несколько успокаивавшие боль, его приходилось поддерживать под руки, но тут он встал на ноги:

— Я знал, что Господь, послав мне столько испытаний, все-таки позволит перед смертью увидеть их обоих!

Князь распахнул объятия; кавалер и Луиза появились на пороге его спальни. В сердце умирающего уже не было места для двоих, и Сан Феличе подтолкнул к нему Луизу, сказав:

— Иди, дитя мое, — это твое право.

— Отец! Отец! — воскликнула девушка.

— Какая красавица! — прошептал умирающий. — О, ты превосходно выполнил свое обещание, мой бесценный друг!

Одной рукою прижимая к сердцу свою дочь, он протянул другую руку кавалеру.

Луиза и Сан Феличе разрыдались.

— Утешьтесь — сказал князь с какой-то невыразимой улыбкой. — Не плачьте! Сегодня для меня праздник. Ведь требовалось какое-то великое событие, вроде того, что вскоре свершится, чтобы мы еще раз увиделись в этом мире. И как знать — быть может, смерть разделяет меньше, чем разлука. Разлука — явление, всеми испытанное, смерть же — тайна. Поцелуй меня, дорогое дитя; да, поцелуй меня двадцать, двести, тысячу раз; поцелуй меня за все годы, за каждый день, за каждый час этих четырнадцати лет, что мы провели врозь! Какая ты красавица! И как я благодарю Бога за то, что он позволили мне запечатлеть в сердце твой образ и унести его с собою в могилу!

И с силою, какой сам не подозревал в себе, князь прижал дочь к груди, словно хотел, чтобы она действительно проникла в его сердце.

Потом он сказал стоявшему в стороне камердинеру:

— Кто бы ни пришел, — слышишь, Джованни, — не впускать никого, даже врача, даже священника! Теперь войти сюда имеет право только смерть!

Изнемогая от непосильного волнения, князь снова упал в свое кресло; дочь опустилась возле него на колени, чело ее оказалось на уровне его губ; Сан Феличе стоял рядом.

Князь медленно поднял голову, поглядел в лицо другу и слабеющим голосом прошептал:

— Они меня отравили.

Дочь его залилась слезами.

— Я удивляюсь только, что они так долго медлили. Они дали мне три года жизни, и я воспользовался отсрочкой, чтобы сделать кое-что хорошее для этой несчастной страны. Надо быть им благодарным за это. Два миллиона сердец пожалеют обо мне, два миллиона уст за меня помолятся.

Дочь смотрела на него, словно что-то припоминая; заметив это, он сказал:

— Конечно, ты не помнишь меня, милая дочка. Но даже если бы помнила, ты не узнала бы меня, настолько я изменился. Еще недели две тому назад, Сан Феличе, я, несмотря на свои сорок восемь лет, казался молодым человеком. За две недели я постарел на полстолетия… Значит, мне уже сто — пора умирать!

Потом, положив руку на голову Луизы, он добавил:

— Зато я узнаю тебя. У тебя все те же прекрасные белокурые волосы и большие черные глаза; теперь ты прелестная девушка, но и ребенком ты была очаровательна! Когда я последний раз видел ее, Сан Феличе, я ей сказал, что мы расстаемся надолго, может быть, навсегда; она разразилась рыданиями, как вот сейчас; но тогда еще была надежда, а потому я обнял ее и сказал: «Не плачь, дитя мое, ты огорчаешь меня». А она, подавляя вздохи, воскликнула: «Прочь от меня, горе, — такова воля отца!» И сквозь слезы она улыбнулась мне. Нет, даже ангел, выглянувший из небесных врат, не мог бы быть ласковее и милее…

Умирающий приник губами к голове девушки, и две крупные слезы скатились на ее волосы, которые он целовал.

— Но сегодня я так уже не скажу, — прошептала Луиза, — потому что сегодня горе мое безмерно… Отец, дорогой отец, неужели никак нельзя спасти вас?

— Актон — сын искусного химика и учился под его руководством, — отвечал Караманико.

Потом он обернулся к Сан Феличе:

— Прости меня, Лучано, но я чувствую приближение смерти и хотел бы остаться на несколько минут наедине с дочерью, не ревнуй — я прошу тебя о нескольких минутах, а тебе я ее оставил на целых четырнадцать лет… Четырнадцать!.. Я мог бы быть так счастлив все эти годы!.. О, как безрассуден человек!

Кавалер, растроганный тем, что князь вспомнил имя, которым называли его в коллеже, пожал руку друга и тихо удалился.

Князь следил за ним взглядом, а когда он скрылся за дверью, сказал:

— Вот мы и одни, моя Луиза. Насчет состояния твоего я спокоен, ибо на этот счет принял необходимые меры, но я беспокоюсь о твоем счастье… Так вот, забудь, что я для тебя почти что чужой человек, забудь, что мы были разлучены целых четырнадцать лет; представь себе, что ты выросла возле меня и привыкла доверять мне все свои помыслы. Если бы так было в действительности, если бы мы дожили так до этого рокового дня — что ты могла бы поведать мне?

— Только одно, отец: когда мы подъезжали ко дворцу, мы видели простолюдина; он опустился на колени на паперти храма, где молились за вас, и присоединился к общей молитве, воскликнув: «Пресвятая Матерь Божья! Скажи своему божественному сыну, пусть возьмет мою душу, если смерть бедного рыбака, вроде меня, может стать выкупом за жизнь нашего возлюбленного вице-короля». Ни вам, ни самому Господу я не могла бы сказать ничего другого, как повторить слова этого человека, обращенные к Мадонне.

— Жертва была бы непомерной, — сказал князь, ласково покачав головой. — Хорошо ли, плохо ли — я прожил свое, а тебе, дитя, еще предстоит жить. Не скрывай же от меня ничего, тогда, быть может, я еще успею что-нибудь сделать для твоего счастья.

— У меня нет тайн, — ответила девушка, обратив на него взгляд, и в ее больших ясных глазах заметно было некоторое удивление.

— Тебе девятнадцать лет, Луиза?

— Да, отец.

— Неужели ты еще никого не любила?

— Я люблю вас, отец; люблю кавалера, заменившего мне вас. Вот и все мои привязанности.

— Ты меня не понимаешь, Луиза, или делаешь вид, что не понимаешь. Я спрашиваю, не отдавала ли ты предпочтение какому-нибудь юноше из числа тех, кого встречала у Сан Феличе или видела где-нибудь еще?

— Отец, мы никогда никуда не выезжали, и я не видела у своего опекуна никаких молодых людей, если не считать моего молочного брата Микеле; он приезжает к нам каждые две недели за небольшой суммой, которую я посылаю его матери.

— Итак, ты ни в кого не влюблена?

— Ни в кого, отец.

— И тебе до сих пор жилось счастливо?

— Очень счастливо.

— И у тебя не бывало никаких желаний?

— Мне хотелось повидаться с вами — вот и все.

— А была бы ты рада, если бы могла пожить еще некоторое время так, как жила до сегодняшнего дня?

— Я молила бы Бога довести меня этой дорогой до небес. Кавалер такой добрый!

— Послушай, Луиза! И все-таки ты никогда не поймешь, чего стоит этот человек.

— Не будь на свете вас, отец, я бы сказала, что не знаю никого лучше, ласковее, преданнее его! Всем известно, какой это прекрасный человек, только сам он себя не ценит, и это еще одно его достоинство.

— Луиза, уже несколько дней, вернее, с тех пор как мне остались только две мысли — о смерти и о тебе, — я думаю, что у тебя есть одна возможность прожить свой век в нашем жестоком и развратном мире, не соприкасаясь с ним. Послушай, у нас нет времени для околичностей, поэтому положа руку на сердце скажи мне: согласилась бы ты стать женою Сан Феличе?

Девушка вздрогнула и посмотрела на князя.

— Ты слышала, что я сказал?

— Слышала, отец. Но ваш вопрос так неожидан…

— Хорошо, Луиза, оставим этот разговор, — сказал князь, приняв ответ девушки за скрытый отказ. — Я старый эгоист и задал этот вопрос скорее в своих, чем в твоих интересах. Когда человек умирает, его охватывает растерянность и смятение, особенно при мысли о тех, кому еще предстоит жить. Я умер бы спокойно и был бы уверен в твоем благополучии, если бы доверил тебя человеку, обладающему таким глубоким умом, таким благородным сердцем. Оставим, однако, эту тему и позовем его… Лучано!

Луиза быстро сжала руку отца, как бы для того, чтобы помешать ему еще раз произнести имя кавалера.

Князь взглянул на нее.

— Я вам еще не ответила, отец, — сказала она.

— Так говори же! Времени у нас не много.

— Я никого не люблю, отец, — отвечала Луиза, — но даже если бы я любила кого-нибудь, желание, высказанное вами в такой момент, стало бы для меня приказом.

— Подумай хорошенько, — прошептал князь, и лицо его засветилось радостью.

— Я все сказала, отец! — добавила девушка, твердый ответ которой объяснялся, по-видимому, торжественностью минуты.

— Лучано! — крикнул князь.

Сан Феличе вошел в комнату.

— Скорее, скорее, друг мой! Она согласна, согласна!

Луиза протянула кавалеру руку.

— С чем ты согласна, Луиза? — спросил кавалер, как всегда, нежным, ласковым голосом.

— Отец говорит, что умрет счастливым, если я, друг мой, пообещаю стать вашей женой, а вы — моим мужем. За себя я дала слово.

Если Луиза не ожидала предложения подобного рода, то кавалер был подготовлен к нему еще меньше; он с изумлением взглянул на князя, потом на Луизу и растерянно воскликнул:

— Но ведь это совершенно невозможно!

Между тем взгляд, обращенный им на Луизу, ясно говорил, что если серьезные препятствия существуют, так, во всяком случае, не с его стороны.

— Невозможно? А почему? — спросил князь.

— Да ты посмотри на нас. Посмотри на нее, она стоит на пороге жизни во всем блеске юности, она не ведает любви, а еще только мечтает познать ее, — и посмотри на меня… На меня, сорокавосьмилетнего, седеющего, с головою, поникшей от научных трудов!.. Сам видишь, это немыслимо, Джузеппе.

— Она сейчас мне сказала, что только нас двоих и любит на всем свете.

— Вот так оно и есть; она любит нас одинаковой любовью. Мы с тобой дополняли друг друга: ты был ей отцом по крови, я — по воспитанию; но недалек день, когда ей станет такой любви мало. Юности нужна весна: почки распускаются в марте, цветы — в апреле, свадьбы в природе совершаются в мае; садовник, который вздумал бы нарушить порядок времен года, оказался бы не только безумцем, но и святотатцем.

— А я так надеялся! — прошептал князь.

— Видите, отец, не я, а он отказывается.

— Да, но это решение мне диктует разум, а не сердце. Разве зима откажется когда-нибудь от солнечного луча? Будь я эгоистом, я сказал бы: «Согласен!» Я унес бы тебя на руках, как в древности боги похищали нимф. Но, как тебе известно, Плутон, женившись на дочери Цереры, хоть и был богом, все же не мог подарить ей ничего другого, кроме вечной ночи, и она умерла бы от тоски и печали, если бы мать не дарила ей шесть светлых месяцев. Нет, Караманико, не помышляй больше об этом: ты думаешь составить счастье дочери и твоего друга, а на самом деле ты искалечил бы два сердца.

— Он любит меня как дочь, но не хочет, чтобы я была его женой, — сказала Луиза. — А я люблю его как отца и все-таки хотела бы, чтобы он стал моим мужем.

— Будь благословенна, дочь моя! — воскликнул князь.

— А я, Джузеппе, лишаюсь родительского благословения? Как можешь ты, — продолжал Сан Феличе, пожав плечами, — как ты, испытавший на себе все страсти, можешь до такой степени обманываться насчет великой тайны, именуемой жизнью?

— Ах, именно потому, что я испытал все страсти, — воскликнул князь, — именно потому, что вкусил от этих плодов Асфальтового озера и нашел в них только прах, я и мечтал для нее о жизни тихой, спокойной, далекой от бурь, о такой жизни, какую она вела до нынешнего дня и в какой она и полагает свое счастье! Ты ведь сказала, что до сего времени была счастлива?

— Да, отец, очень счастлива.

— Слышишь, Лучано?

— Бог мне свидетель, — сказал кавалер, обняв Луизу и целуя ее в лоб, как делал это каждое утро, — я тоже был счастлив. Бог мне свидетель также, что в день, когда Луиза покинет меня, чтобы последовать за своим супругом, я буду оставлен всем, что мне дорого в мире, всем, что привязывает меня к жизни. В тот день, друг мой, я облекусь в саван и буду ждать смерти.

— Так в чем же дело тогда? — вырвалось у князя.

— Но говорю же тебе, она полюбит какого-нибудь юного счастливца! — воскликнул Сан Феличе с такой скорбью, какая еще не звучала в его голосе. — Она полюбит, и этим избранником буду не я. Согласись, пусть она лучше влюбится, будучи девушкой и свободной, чем женщиной и стесненной. Свободная, она улетит, как улетает птичка на зов другой птички, и какое дело упорхнувшей до того, что ветка, на которой она сидела, задрожит, станет вянуть и умрет, не перенеся разлуки?

И он добавил с глубокой грустью, свойственной его поэтичной натуре:

— Если бы еще можно было надеяться, что птичка вернется на покинутую ветку, чтобы свить себе здесь гнездо!

— В таком случае, отец, я никогда не выйду замуж, ибо не хочу вас ослушаться, — сказала Луиза.

— Бесплодный отпрыск дерева, сломленного бурей, погибай же вместе с ним! — прошептал князь.

И он склонил голову на грудь. Слеза скатилась из его глаз на руку Луизы, а девушка, подняв руку, молча указала на нее кавалеру.

— Что ж, если вы оба хотите этого, я согласен, — сказал кавалер, — согласен на то, чего в одно и то же время страшусь и желаю больше всего на свете. Но при одном условии.

— При каком? — спросил князь.

— Пусть свадьба состоится не раньше, как через год. За это время Луиза увидит свет, которого еще не видела, познакомится с молодыми людьми, которых пока не знает. Если ни один из юношей, что встретятся на ее пути, не придется ей по душе, если год спустя она так же будет готова отречься от света, как соглашается сегодня, — словом, если по истечении этого срока она придет и скажет мне: «Во имя моего родителя, друг мой, стань мне супругом!» — тогда мне нечего будет возразить, и пусть я даже не изменю своего мнения, год испытания обезоружит меня.

— О друг мой! — воскликнул князь, сжимая руки Сан Феличе.

— Но выслушай, что я еще хочу сказать тебе, Джузеппе, и будь свидетелем торжественного обещания, которое я даю, будь беспощадным мстителем, если я не выполню его. Конечно, я верю в чистоту, в целомудрие, в добродетели этого ребенка, как верю в добродетель ангелов, но все же она женщина и может не устоять.

— О! — прошептала Луиза, закрыв лицо руками.

— Она может не устоять, — повторил Сан Феличе. — В таком случае обещаю тебе, друг, клянусь, брат мой, на распятии, символе безграничного самопожертвования, перед которым сейчас соединятся наши руки, что, если такое несчастье случится, оно встретит с моей стороны сострадание и прощение и я повторю слова, сказанные Спасителем о блуднице: «Кто из вас без греха, первый брось на нее камень». Дай руку, Луиза!

Девушка протянула ему руку. Караманико взял распятие и благословил их.

— Караманико, — сказал Сан Феличе, положив свою руку, сплетенную с рукою Луизы, на распятие — клянусь тебе, что, если Луиза не изменит своих намерений, ровно через год, день в день, час в час, она станет моей женой. Теперь, друг мой, ты можешь умереть спокойно — я поклялся.

И действительно, несколько часов спустя, в ночь с 14 на 15 декабря 1795 года, князь Караманико скончался с улыбкой на устах, сжимая в своей ладони соединенные руки Сан Феличе и Луизы.

XVI

ГОД ИСПЫТАНИЯ

Великая скорбь объяла Палермо. Похороны, происходившие, по обыкновению, ночью, отличались небывалой пышностью. Все население участвовало в погребальном шествии. Собор во имя святой Розалии, сиявший множеством свечей, не мог вместить всех собравшихся; толпа растеклась по всей площади, а с площади, хотя она и была огромной, — по улице Толедо.

Катафалк был покрыт огромным черным бархатным полотнищем, усеянным серебряными звездочками; на полотнище лежали первостепенные ордена Европы Два пажа вели за катафалком боевого коня князя, и бедное животное горделиво выступало под расшитой золотом попоной, не ведая понесенной им утраты и ожидающей его участи.

Когда гроб вынесли из храма, коня вновь повели за погребальной колесницей Но тут старший конюший князя подошел к лошади с ланцетом в руке, и, в то время как она, узнав его, стала ржать и ласкаться к нему, он перерезал ей шейную вену. Благородное животное испустило слабый стон: боль была невелика, но рана смертельна; конь встряхнул головой, украшенной, соответственно цвету княжеского герба, султаном из белых и зеленых перьев, и продолжал путь; лишь тонкая, но непрерывная струйка крови стекала с его шеи на грудь, оставляя алый след на мостовой.

Четверть часа спустя конь споткнулся, потом встал на ноги и заржал, но уже не от радости, а от боли.

Шествие продолжалось; духовенство пело молитвы, свечи сияли, дым кадильниц плыл в воздухе; процессия шла по улицам, завешенным черными полотнищами, под траурными арками кипарисов.

На кладбище капуцинов для князя была приготовлена временная могила, ибо прах его впоследствии предстояло перенести в родовой склеп в Неаполе.

У городских ворот конь, все более слабея от потери крови, опять споткнулся, он заржал от ужаса, и в глазах его сверкнуло безумие.

Никому здесь не известные чужаки — мужчина и женщина — шли за гробом на этих почти что королевских похоронах, объединивших высшие и беднейшие слои населения; то были кавалер Сан Феличе и Луиза; они плакали, она шептала: «Отец!», а он: «Друг мой!..»

Процессия подошла к могиле, обозначенной лишь большой каменной плитой с высеченными на ней гербом и именем князя; плиту приподняли, чтобы можно было опустить гроб, и громкое «De Profundis»[23], подхваченное многотысячной толпой, вознеслось к небесам.

Умирающий конь, потерявший по пути половину крови, упал на колени; можно было подумать, что бедное животное тоже молится за своего господина, но, когда замерла последняя нота песнопения, конь рухнул на плиту, прикрывшую могилу, вытянулся на ней, как бы охраняя ее, и испустил дух.

То был отголосок воинственных и поэтических обычаев средневековья: коню нельзя пережить своего господина. Сорок две другие лошади, все, что были в конюшнях князя, были заколоты над трупом первой.

Погасили свечи, и огромная процессия, молчаливая, словно шествие призраков, возвратилась в темный город, где не брезжило во мраке ни одного огонька ни на улицах, ни в окнах. Можно было подумать, что обширный некрополь освещался всего лишь одним факелом и, когда смерть потушила его, все погрузилось в ночь.

На другой день, на рассвете, Сан Феличе и Луиза вновь отплыли в Неаполь. Три месяца были заполнены искренней скорбью, то было время, когда они жили по-прежнему, только грустней, — вот и все.

По прошествии этих месяцев Сан Феличе потребовал, чтобы начался испытательный срок, то есть чтобы Луиза стала бывать в свете; он купил экипаж и лошадей: экипаж самый изящный и лошадей самых лучших, каких только мог найти; челядь свою он пополнил кучером, камердинером и камеристкой и вместе с Луизой стал ежедневно появляться среди гуляющих по улице Толедо и Кьяйе.

Его соседка герцогиня Фуско, тридцатилетняя вдова и обладательница огромного состояния, держала открытый дом, принимая лучшее неаполитанское общество. Почувствовав к Луизе симпатию, столь сильно действующую на итальянцев, герцогиня не раз приглашала ее на свои вечера, но девушка неизменно отказывалась, ссылаясь на то, что ее опекун ведет замкнутый образ жизни. Теперь же Сан Феличе сам отправился к герцогине и попросил ее снова пригласить его воспитанницу, что герцогиня весьма охотно исполнила.

Итак, зима 1796 года была для бедной сироты временем и траура и празднеств; всякий раз, когда опекун давал ей возможность появиться и, следовательно, блистать в свете, она упорно противилась этому, ибо ей трудно было подавить горестное чувство. Но Сан Феличе отвечал ей на это словами из ее детства: «Прочь от меня, горе, — такова воля отца».

Горе не проходило, а только пряталось; Луиза скрывала его в глубине сердца, но оно сказывалось в ее взоре, в выражении лица; эта нежная грусть обволакивала девушку, как облачко, делая ее еще прекраснее.

К тому же всем было известно, что если она и не богатая наследница, то все же представляет собою, как говорится в брачных делах, «приличную партию». Благодаря мерам, принятым ее отцом, а также заботам опекуна, она обладала приданым в сто двадцать пять тысяч дукатов — другими словами, в полмиллиона, — помещенным в лучшем неаполитанском банкирском доме придворных банкиров господ Симоне и Андреа Беккеров и Сº. Кроме того, хоть Сан Феличе и не был богачом, он все же владел кое-каким капиталом, а Луизу считали его побочной дочерью, причем других наследников у него не было.

В таких вопросах люди, склонные заниматься подсчетами, проявляют отменную скрупулезность.

У герцогини Фуско Луиза встретила человека лет тридцати-тридцати пяти, представителя одной из самых знатных неаполитанских семей, отличившегося, кроме того, при Тулоне в военных действиях 1793 года; он только что получил чин бригадира и принял командование кавалерийским корпусом, предназначенным в помощь австрийской армии в войне, которая должна была начаться в Италии в 1796 году. Звали его князь Молитерно.

В то время ему еще не был нанесен удар саблей по лицу, который, лишив храбреца одного глаза, увековечил его отвагу, хотя и без того ее никто никогда не думал оспаривать.

Князь обладал громким именем, недурным состоянием, дворцом на Кьяйе. Увидев Луизу, он влюбился в нее, попросил герцогиню Фуско быть посредницей между ним и ее молодой подругой, но получил отказ.

Катаясь по Кьяйе и улице Толедо в прекрасном экипаже с великолепными лошадьми, подаренными опекуном, Луиза не раз встречалась с очаровательным всадником лет двадцати пяти, не более, представлявшим собою в Неаполе одновременно и Ришелье и Сен-Жоржа. То был старший брат Николино Караччоло, с которым мы познакомились во дворце королевы Джованны, — герцог Роккаромана.

На его счет носилось множество слухов; они, пожалуй, не сделали бы чести человеку в наших северных столицах, зато в Неаполе, стране легких нравов и снисходительной морали, только придавали ему больший вес и возбуждали зависть неаполитанской золотой молодежи. Говорили, будто он был мимолетным любовником королевы, из числа тех, которых фаворит первый министр Актон позволял ей иметь, как разрешал это Потемкин Екатерине II, с тем условием, что сам он остается любовником постоянным; говорили, что не кто иной, как королева, оплачивает и великолепных лошадей, и многочисленную челядь князя, ибо собственное его состояние, будучи весьма значительным, все же не позволяло ему таких расходов; но говорили также, что герцог, если сердце его и не вполне свободно, все же в любовных делах может добиться всего, чего пожелает.

В один прекрасный день герцог Роккаромана, не зная, как войти в дом Сан Феличе, приехал к нему от имени наследного принца Франческо, при котором он состоял в Должности главного конюшего. Он привез грамоту на звание библиотекаря его высочества; то была своего рода синекура, которую принц даровал Сан Феличе за его известные всем заслуги.

Сан Феличе отказался: не оттого, что не мог стать библиотекарем, а потому, что его пугала необходимость подчиняться множеству мелких условностей этикета, связанных с придворной должностью. На другое утро коляска принца остановилась у ворот Дома-под-пальмой, и принц лично повторил Сан Феличе предложение, переданное ему главным конюшим.

Отказаться от такой чести, предложенной самим наследником престола, было невозможно, и Сан Феличе только попросил осуществление этой милости отложить на полгода, ведь через шесть месяцев Луиза должна была стать либо его женой, либо женой кого-нибудь другого. Если она выйдет за другого, он сам будет нуждаться в развлечениях, если же за него, то это откроет ей доступ в придворные круги и он сможет доставить ей удовольствие.

Принц Франческо, человек умный, влюбленный в серьезную науку, согласился на такую отсрочку, сказал Сан Феличе несколько любезных слов по поводу красоты его воспитанницы и удалился.

Зато теперь дверь была открыта для Роккаромана, который целых три месяца напрасно расточал перед Луизой сокровища своего красноречия и обаяние своей особы.

Подходило время, когда судьба девушки должна была решиться, а Луиза, несмотря на все окружающие ее соблазны, по-прежнему придерживалась твердого решения выполнить обещание, данное родителю. Тогда Сан Феличе почел себя обязанным представить ей точные сведения относительно ее состояния, с тем чтобы отделить это состояние от своего и таким путем сделать Луизу, хоть она и будет его женою, полной хозяйкой своего капитала. Он попросил банкиров Беккеров, которым пятнадцать лет тому назад было вверено пятьдесят тысяч дукатов, представить ему то, что на банковском языке называется балансом. Андреа Беккер, старший сын Симоне Беккера, явился к Сан Феличе со всеми документами, относящимися к этому вкладу. Хотя Луиза и не проявляла особого интереса к подробностям отчета, Сан Феличе пожелал, чтобы она присутствовала при их разговоре. Андреа Беккер никогда еще не видел ее вблизи и был ошеломлен этой дивной красотой. Чтобы снова побывать у Сан Феличе, он сослался на то, что некоторых документов недостает; он стал приходить часто и в конце концов признался Сан Феличе, что без ума влюблен в его воспитанницу. В случае женитьбы он намерен изъять из банка отца миллион, пустить в оборот полмиллиона франков Луизы и за несколько лет увеличить этот капитал в два, четыре, шесть раз. Тогда Луиза станет одной из самых богатых женщин в Неаполе, сможет соперничать в элегантности с высшей аристократией и затмить всех знатных дам роскошью, как уже затмила их красотой.

Луиза не дала ослепить себя этой блестящей будущностью. Сан Феличе был бесконечно доволен и горд тем, что ради него она отвергла и знатность князя Молитерно, и остроумие и изящество герцога Роккаромана, и богатство и роскошь Андреа Беккера. Последнего он пригласил бывать у него сколько ему вздумается, но с условием, что молодой человек безусловно откажется от мысли посещать его дом в качестве жениха.

Четырнадцатого декабря 1796 года истек срок обещания, данного Сан Феличе умирающему князю Караманико, и в очень скромной обстановке, без малейшей торжественности, Сан Феличе и Луиза Молина были обвенчаны в храме Пие ди Гротта в присутствии одного лишь принца Франческо, пожелавшего быть свидетелем у своего будущего библиотекаря.

Сразу же после свадьбы Луиза попросила своего супруга вернуться к тому укладу в доме, какой был прежде; ей хотелось жить так же просто, как она прожила здесь четырнадцать лет. Поэтому кучера и лакея отпустили, лошадей и коляску продали; отставили только Нину, молоденькую служанку, которая была, казалось, искренне предана своей госпоже; старухе-домоправительнице, все еще сожалевшей о своем Портичи, определили пенсию, и она уехала туда, радуясь, как изгнанник радуется возвращению на родину.

Из всех знакомых, что появились у нее за девять месяцев светской жизни, Луиза сохранили лишь одну подругу: то была герцогиня Фуско, богатая вдова, как мы уже говорили, на десять лет старше ее; в отношении герцогини даже самое изощренное злословие было бессильно; не одобряли ее лишь за то, что она чересчур громко и свободно осуждает политические действия правительства и частную жизнь королевы.

Вскоре подруги стали неразлучны; их два дома составляли некогда одно владение и были обособлены друг от друга лишь при семейном разделе. Теперь же было решено дверь, забитую тогда, снова открыть, чтобы беспрепятственно видеться в любое время дня и даже ночи. Об этом намерении сказали кавалеру Сан Феличе, и он, не видя тут ничего дурного, сам нанял мастеровых. Он мог только радоваться за жену, что у нее подруга такого положения, такого возраста и с такой репутацией, как герцогиня Фуско.

С тех пор приятельницы стали неразлучны.

Целый год длилось безоблачное счастье. Луизе пошел двадцать второй год, и, быть может, вся жизнь ее протекла бы тихо и безмятежно, если бы несколько неосторожных слов, сказанных герцогиней Фуско насчет Эммы Лайонны, не были переданы королеве. Каролина не шутила, когда дело касалось ее фаворитки: министр полиции предложил герцогине на некоторое время удалиться в свое поместье.

Она взяла туда с собою одну из своих приятельниц — Элеонору Фонсека Пиментель, также скомпрометированную, причем Элеонору обвиняли не только в том, что она сказала что-то неугодное двору, но и написала об этом.

Срок изгнания герцогини Фуско не был определен: о разрешении возвратиться в Неаполь ей должен был сообщить тот же министр.

Она уехала в Базиликату, где находилось ее имение, оставив ключи от дома Луизе, чтобы та позаботилась о всех мелочах, связанных с содержанием роскошной обстановки.

Луиза оказалась в одиночестве.

Принц Франческо очень привязался к своему библиотекарю, обнаружив у него, под внешностью светского человека, столь же глубокие, сколь и обширные познания; он уже не мог обходиться без его общества, предпочитая его обществу своих придворных. Принц действительно обладал мягким и робким характером, ставшим впоследствии, под влиянием страха, глубоко скрытным. Напуганный политическими крайностями своей матери, чувствуя, что она все более теряет в общественном мнении и трон уже колеблется под ее ногами, он хотел сохранить популярность, которой лишалась Мария Каролина, и ради этого подчеркивал, что совершенно чужд, даже враждебен политике, проводимой неаполитанским правительством. Наука служила ему убежищем; библиотекарь стал для него как бы щитом, и принц казался всецело поглощенным своими археологическими, геологическими и филологическими занятиями, но вместе с тем зорко следил за повседневными событиями, которые, по его мнению, близились к катастрофе.

Итак, принц Франческо придерживался той ловкой подспудной либеральной позиции, к какой при деспотическом образе правления всегда бывают склонны наследники престола.

Между тем Франческо тоже женился и весьма торжественно привез в Неаполь юную эрцгерцогиню Марию Клементину, чьи постоянная грусть и бледность производили среди этого двора такое же впечатление, как ночной цветок в саду, всегда готовый закрыться при ярких солнечных лучах.

Принц настойчиво просил Сан Феличе привозить свою жену на балы, которые давались по случаю их бракосочетания, но Луиза, знавшая от герцогини Фуско немало подробностей о разврате, царившем при дворе, просила мужа избавить ее от посещения королевского дворца. Сан Феличе, очень довольный тем, что жена всему предпочитает свои целомудренные покои, всячески старался оправдать ее. Принимались ли эти отговорки всерьез? Важно было, чтобы они казались достойными внимания и были благосклонно приняты.

Но, как мы уже сказали, герцогиня Фуско отсутствовала уже почти год, и ее юная приятельница оставалась в одиночестве. Одиночество порождает мечтательность, и Луиза, чей муж постоянно задерживался во дворце, а подруга находилась в изгнании, стала предаваться мечтам.

О чем? Она и сама не знала. Грезы ее были неопределенны, никаких призраков в них не появлялось — то было нежное, упоительное томление, смутное, сладостное влечение к неведомому. У нее не было ни в чем недостатка, ничего она не желала, и, тем не менее, она ощущала странную пустоту если не в самом сердце, так вокруг него.

Она говорила себе, что муж ее, знающий все на свете, несомненно мог бы разъяснить ей это состояние, такое непривычное для нее самой. Но она не понимала, почему предпочла бы умереть, чем просить у него объяснений на этот счет.

Именно в таком настроении она находилась в тот день, когда к ней пришел ее молочный брат Микеле и стал ей рассказывать о колдунье-албанке. Поколебавшись, Луиза попросила его привести к ней старуху на другой день, вечером, когда муж ее, вероятно, задержится во дворце на ночном празднестве, которое устроят в честь Нельсона и в ознаменование победы, одержанной им над французами. Мы видели, что происходило в ту ночь в трех разных местах — в английском посольстве, во дворце королевы Джованны, в Доме-под-пальмой, — и помним, как колдунья то ли случайно, то ли по своей проницательности, то ли благодаря действительному знанию таинственной науки, дошедшей до нас из средневековья под названием кабалы, разгадала сердце молодой женщины и предрекла ей перемену, которую вызовут в ее сердце, еще таком целомудренном и чистом, зарождающиеся страсти.

По прихоти ли случая или по велению рока за предсказанием этим тотчас последовало и его осуществление. Увлекаемая непреодолимым чувством к юноше, которому ее внезапное появление, по-видимому, спасло жизнь, впервые затаив в сердце тайну от мужа, она уклонилась от встречи с ним, притворившись спящей, приняла, объятая волнением, спокойный супружеский поцелуй, а когда Сан Феличе вышел из спальни, поспешно встала с постели и босиком, полная беспокойства, бросилась к раненому, над которым уже витала смерть.

Оставим Луизу, трепещущую от пробуждающейся в ее сердце любви, терзаемую тревогой, у изголовья умирающего и посмотрим, что происходило на совете короля Фердинанда на другой день после того, как французский посол бросил гостям сэра Уильяма Гамильтона грозные прощальные слова.

XVII

КОРОЛЬ

Если бы мы задумали вместо рассказа об исторических событиях, на которые истина накладывает свою глубоко трагическую печать и которые заняли неизгладимое место в анналах всего мира, если бы мы задумали сочинить просто роман в двести — триста страниц с пошлой целью развлечь легкомысленную читательницу или пресыщенного читателя описанием более или менее красочных приключений, более или менее захватывающих событий, рожденных нашей фантазией, — мы последовали бы примеру древнеримского поэта и, спеша к развязке, сразу же познакомили бы читателей с ходом Государственного совета, на котором присутствовал король Фердинанд, а председательствовала королева Каролина, и не стали бы ближе знакомить их с этими двумя монархами, чьи силуэты были намечены нами в первой главе. Но в таком случае наше повествование, выиграв в стремительности, утратило бы в занимательности.

По нашему мнению, чем лучше знаешь героев, тем интереснее становятся их добрые или дурные поступки. Да и характеры двух коронованных особ, чьи действия нам предстоит описать, столь причудливы, что некоторые страницы нашего повествования показались бы невероятными и непостижимыми, если бы мы не прервали на время рассказ, чтобы превратить беглые наброски углем в портреты, (писанные маслом и тщательно отделанные, вовсе не похожие — обещаем это заранее — на шаблонные изображения королей и королев, рассылаемых министром внутренних дел в главные города провинций и департаментов для украшения префектур и мэрий.

Присмотримся же внимательно к событиям или, вернее, к личностям, о которых идет речь.

Кончина Фердинанда VI в 1759 году призвала на испанский трон его младшего брата, короля Неаполитанского, наследовавшего ему под именем Карла III.

У Карла III было три сына; старший, Филипп, с восшествием его отца на престол должен был стать принцем Астурийским и наследником испанского трона, если бы не сошел с ума или, вернее, не впал в слабоумие из-за дурного обращения с ним матери; второй, Карл, заняв место, освободившееся вследствие болезни старшего брата, правил под именем Карла IV; наконец, третий сын, Фердинанд, получил от отца неаполитанскую корону, которую тот завоевал своей шпагой и от которой был вынужден отказаться.

Принцу Фердинанду ко времени отъезда отца в Испанию было всего семь лет, и он попал под двойную опеку — политическую и моральную. Политическим его опекуном стал Тануччи, регент королевства, моральным — его воспитатель князь Сан Никандро.

Тануччи был проницательный и хитрый флорентиец, обязанный видным положением, которое он занимает в истории, не великим личным заслугам, а малым заслугам министров, его преемников: казавшийся незаурядным оттого, что рядом с ним не было крупных деятелей, он сразу стал бы посредственностью, если бы пришлось сравнивать его с Кольбером или даже с Лувуа.

Что же касается князя Сан Никандро, как уверяют, он купил у матери Фердинанда, королевы Марии Амелии[24], той самой, что дурным обращением довела старшего сына до полного умственного расстройства, разрешение сделать из младшего если не слабоумного, так невежду. За это разрешение он заплатил, опять-таки если верить молве, тридцать тысяч дукатов. Он был самым богатым, самым бездарным, самым развращенным из придворных, кишевших в середине минувшего века вокруг трона Обеих Сицилии.

Невольно возникает вопрос, как подобный человек мог стать, даже с помощью денег, воспитателем наследника престола, когда министром был такой умный человек, как Тануччи. Ответ очень прост: Тануччи, регент королевства — другими словами, истинный король Обеих Сицилии, — отнюдь не был против того, чтобы остаться правителем и после совершеннолетия его августейшего питомца. Он был флорентиец, и перед его взором стоял пример флорентийки Екатерины Медичи, которая правила последовательно при Франциске II, Карле IX и Генрихе III, и сам он непременно должен был остаться правителем при Фердинанде или над Фердинандом — как вам будет угодно, — в случае если князю Сан Никандро удастся превратить своего ученика в юношу столь же невежественного и ничтожного, как и он сам.

И надо заметить, если таковы были намерения Тануччи, то князь Сан Никандро оказался самым подходящим для этого наставником. Преподавать французский язык будущему королю был приглашен немец-иезуит, так ничему его и не научивший, а поскольку сочли излишним обучать принца итальянскому, то ко времени своей женитьбы он говорил только на диалекте лаццарони, усвоенном им от слуг и от ребятишек из народа, которых допускали к нему для развлечения. Мария Каролина пристыдила молодого супруга за такое невежество, научила его читать и писать — ни того, ни другого он почти не умел — и заставила немного поучиться итальянскому языку, которого он не знал вовсе, а потому в минуты веселого настроения или супружеской нежности он называл Каролину не иначе как «моя милая наставница», намекая на три пробела в его воспитании, которые она старалась по мере возможности устранить.

Желаете ли пример глупости князя Сан Никандро? Вот, пожалуйста.

Однажды достопочтенный воспитатель обнаружил в руках Фердинанда «Записки Сюлли»: юный принц старался разобраться в них, так как слышал, что он происходит от Генриха IV, в чье царствование Сюлли был министром. Книга была у него тотчас же отнята, а благородный, но неосторожный человек, давший ему ее, получил суровый выговор.

Князь Сан Никандро признавал только одну книгу, единственную, которую он читал за всю свою жизнь: «Акафисты Богоматери».

Мы подчеркиваем изъяны первоначального образования короля Фердинанда затем, чтобы снять с него излишнюю ответственность за те его отвратительные деяния, о которых будет рассказано в дальнейшем.

Став на беспристрастную историческую точку зрения, посмотрим, что же это было за воспитание.

Для душевного спокойствия князя Сан Никандро было недостаточно того обстоятельства, что, сам ничего не зная, он и ученика своего ничему научить не мог. Но чтобы держать принца в состоянии непреходящего детства, он отстранял от него все — будь то человек или книга, — что могло заронить в ум его воспитанника малейшую искорку познания красоты, добра и справедливости, зато старательно развивал при помощи суровых упражнений его физические силы, которыми его наделила природа.

Король Карл III, подобно Нимроду, был сильным звероловом пред Господом. Князь Сан Никандро сделал все возможное, чтобы в этом отношении сын пошел по стезе отца. Он восстановил все строгости, изжитые уже при Карле III: браконьеров снова, как встарь, стали заключать в темницы, заковывать в кандалы, даже вздергивать на дыбу; в королевские угодья выпустили крупную дичь; увеличили число лесников, а из опасения, как бы после бурных забав охоты уставшему принцу не вздумалось употребить свободное время — что было мало вероятно, но возможно — на занятия науками, воспитатель пристрастил его к рыбной ловле, развлечению обывательскому и спокойному, вполне подходящему для отдыха от забавы чисто королевской и неистовой.

Когда Сан Никандро думал о будущем народа, которым предстояло править его воспитаннику, князя особенно тревожил мягкий, добрый нрав Фердинанда; он полагал, что надлежит прежде всего устранить эти два недостатка и ни в коем случае не дать им окрепнуть в сердце короля.

Вот как Сан Никандро взялся за искоренение этих изъянов.

Ему было известно, что старший брат его подопечного, ставший принцем Астурийским и последовавший за отцом в Испанию, во время своего пребывания в Неаполе развлекался тем, что сдирал кожу с живых кроликов.

Князь хотел привить вкус к этой забаве и Фердинанду, но бедному ребенку оно было столь противно, что пришлось ограничиться простым избиением животных. Чтобы придать этой забаве привлекательность, какая возникает при преодолении трудностей, и опасаясь, чтобы мальчик не поранился, ведь ребенку лет восьми-девяти еще нельзя было давать в руки оружие, на двор выпускали с полсотни кроликов, пойманных сетями, и гнали их, заставляя пролезать в лазейку для кошек, проделанную в двери; юный принц становился за дверью с палкой в руке и, когда кролики появлялись, либо промахивался, либо убивал их.

Другое развлечение, которое пришлось по душе ученику князя Сан Никандро не меньше, чем подобное истребление кроликов, заключалось в том, что животных подбрасывали на одеялах; к несчастью, однажды ему пришло в голову подбрасывать одного из королевских охотничьих псов, за что он получил суровое внушение, причем ему было строго-настрого запрещено так обращаться с этими благородными четвероногими.

После того как король Карл III отбыл в Испанию, князь Сан Никандро счел возможным вернуть воспитаннику утраченную им свободу и даже предоставить ему для игры не только четвероногих, но и двуногих. Так, однажды, играя в мяч, Фердинанд заметил среди зрителей, любующихся его ловкостью, некоего молодого человека — худого, с напудренной головой и в платье священника. Увидев его, юный король не мог справиться с мгновенно вспыхнувшим желанием «подбросить» незнакомца. Он шепнул несколько слов на ухо лакею, ожидавшему его распоряжений; лакей побежал в замок — дело происходило в Портичи — и возвратился с одеялом в руках; едва лишь оно было доставлено, король и трое игроков отделились от остальных, велели лакею привести намеченную жертву и уложить ее на одеяло, а сами взяли его за четыре угла и стали подбрасывать незнакомца под хохот присутствующих и улюлюканье черни.

Человек, которому нанесли это оскорбление, был младшим отпрыском знатной флорентийской семьи Мадзиньи. Ему было так стыдно оказаться игрушкою для короля и посмешищем для челяди, что он в тот же день уехал из Неаполя, скрылся в Риме, заболел там и через несколько дней умер.

Тосканский двор обратился с жалобами к правительствам Неаполя и Мадрида, но смерть юного аббата, младшего в семье, была слишком незначительным событием, чтобы за нее понес ответственность сам виновник или его отец.

Легко понять, что король-ребенок, всецело погруженный в подобного рода забавы, скучал в обществе людей образованных, а став юношей, сам устыдился своего невежества, поэтому он все время проводил на охоте, на рыбной ловле либо в военных занятиях со сверстниками, собирая их во дворе замка и вооружая палками от метел; он раздавал своим будущим придворным чины сержантов, лейтенантов, капитанов и стегал плеткой тех, кто плохо маршировал или нечетко командовал. Но удары плеткой, полученные от монарха, принимались за честь, и вечером те, кому досталось больше других, мнили себя особенно облагодетельствованными его величеством.

Несмотря на дурное воспитание, король сохранил долю здравого смысла, приводившего его к добру и справедливости, когда на него не влияли в противоположном направлении. В молодости, до Французской революции, когда он еще не боялся распространения того, что впоследствии называл пагубными веяниями, то есть науки и прогресса, он, едва грамотный, никогда не отказывал ни в должностях, ни в пенсиях тем, кого ему представляли как людей, обладающих обширными знаниями; владея лишь портовым диалектом, он все же не был глух к языку возвышенному и яркому.

Однажды францисканский монах отец Фоско, терпевший притеснения со стороны братии своего монастыря, потому что был образованнее других и лучше произносил проповеди, добрался до короля, пал ему в ноги и рассказал, как он страдает от зависти и невежества окружающих.

Король был поражен изяществом его речи и силою рассуждений и долго слушал его. Наконец он ему сказал:

— Напишите мне свое имя и возвращайтесь в обитель; даю вам слово, что первая же вакантная епископская кафедра будет ваша.

Первою освободилась кафедра в Монополи, что в провинции Бари на Адриатическом море.

По обыкновению, главный духовник представил королю трех кандидатов на это место; все трое принадлежали к знатнейшим семьям, но Фердинанд сказал, покачав головой:

— Ну уж нет! С тех пор как вы стали предлагать мне кандидатов, я по вашему совету вручил митру немалому числу ослов, кому вполне достаточно было бы вьючного седла. Теперь я желаю назначить епископа по собственному вкусу и надеюсь, что он будет лучше всех тех, кто по вашей милости у меня на совести; за назначение их я молю прощения у Господа Бога и у святого Януария.

Тут король перечеркнул имена всех троих кандидатов и написал имя отца Фоско.

Отец Фоско оказался, как и предполагал Фердинанд, одним из самых выдающихся епископом королевства. Однажды кто-то, выслушав его проповедь, отозвался с похвалой не только о красноречии, но и обо всей деятельности бывшего францисканца. Король на это заметил:

— Я всегда выбирал бы таких, но до сего времени мне встретился среди пастырей всего один достойный человек; главный духовник предлагает мне в епископы одних ослов. Что поделаешь, бедняга знаком только со своими собратьями по конюшне.

Фердинанд иной раз проявлял благодушие, напоминавшее его предка Генриха IV.

Однажды, когда он в военном мундире гулял в парке Казерты, к нему подошла крестьянка.

— Меня уверяли, сударь, что король часто прогуливается по этой дорожке, — сказал она. — Как вы думаете, могу я сегодня повстречать его?

— Моя милая, — ответил Фердинанд, — затрудняюсь тебе точно сказать, когда он здесь появится, но, если у тебя к нему просьба, я готов передать ее королю, так как я у него служу.

— Вот в чем дело, — продолжала женщина, — у меня идет тяжба, а я бедная вдова, денег, чтобы дать докладчику суда, у меня нет, вот он и тянет уже четвертый год.

— А ты заготовила прошение?

— Как же, сударь. Вот оно.

— Давай его мне и приходи завтра в это же время, я верну его тебе с королевской отметкой.

— У меня всего-то добра три откормленные индюшки, — сказала женщина. — Однако если вы исполните обещание — они ваши.

— Приходи завтра, милая, с тремя индюшками и получишь свое прошение с ответом его величества.

Женщина явилась точно в назначенное время. Но и король был точен. У Фердинанда в руках было прошение, у крестьянки — три индюшки; король взял индюшек, женщина — бумагу.

Пока король ощупывал индюшек, чтобы убедиться, что они, как уверяла крестьянка, хорошо откормлены, она развернула прошение, желая проверить, действительно ли на нем что-то написано.

Каждый из них сдержал слово; женщина пошла своей дорогой, король — своей.

Король вошел к королеве, держа индюшек за лапки; Мария Каролина недоумевала, каким образом птицы оказались в руках ее супруга.

— Так вот, милая моя наставница, — сказал он, — вы все говорите, что я ни на что не пригоден и что, не будь я королем, то умер бы с голоду, — смотрите же, вот три индюшки, мне их дали за мою подпись!

И он все рассказал королеве.

— Бедная женщина! Мне жаль ее! — воскликнула королева, выслушав его рассказ.

— Почему бедная?

— Потому что она просчиталась. Неужели вы думаете, что судейский примет во внимание вашу подпись?

— Я и сам сомневался, — отвечал Фердинанд с лукавой усмешкой. — Но у меня есть идея.

Королева действительно оказалась права: резолюция ее супруга не произвела на докладчика суда ни малейшего впечатления и дело тянулось по-прежнему.

Вдова снова пришла в Казерту; она не знала имени офицера, принявшего у нее жалобу, поэтому стала разыскивать человека, которому отдала трех индюшек.

Приключение это получило огласку. Королю доложили о приходе жалобщицы.

Король велел впустить ее.

— Ну, милая, вы пришли сообщить мне, что дело ваше улажено?

— Как бы не так! Видно, с королем не очень-то считаются. Когда я вручила судейскому прошение с надписью его величества, он мне сказал: «Хорошо, хорошо! Король торопится, но ему придется, как всем, подождать». А потому, если вы честный человек, верните мне моих индюшек или, по крайней мере, заплатите за них.

Король рассмеялся:

— При всем желании вернуть их вам мне не удастся, но заплатить я могу.

Он выгреб из кармана все имевшиеся у него золотые монеты и подал их крестьянке.

— Что же касается судейского… Сегодня у нас двадцать пятое марта, так вот увидите: на первом же заседании в апреле ваша жалоба будет разобрана.

И действительно, когда несколько дней спустя докладчик суда пришел за жалованьем, ему сказали:

— Его величество распорядился выдать вам жалованье лишь после того, как будет разобрано дело, по поводу которого он оказал вам честь, обратившись к вам.

Как и предсказывал король, решение по делу было принято на первом же заседании.

В Неаполе ходило о короле множество рассказов такого рода. Мы удовольствуемся двумя-тремя из них.

Однажды, охотясь в лесу Персано в такой же одежде, как и его стража, он увидел женщину: прислонившись к дереву, она рыдала.

Он первый заговорил с нею, спросив, что произошло.

— Я вдова, у меня семеро детей; единственное мое богатство — небольшое поле, и вот оно потравлено королевскими доезжачими и псами. — Потом, вся сжавшись и зарыдав еще громче, она добавила: — Как тяжко быть подданными человека, который ради минутной потехи готов разорить целое семейство! Скажите на милость, зачем этот злодей уничтожил мои посевы?

— Ты совершенно права, моя милая, — отвечал Фердинанд, — а так как я служу у короля, то доложу ему о твоих жалобах, умолчав, разумеется, о бранных словах, которые ты к ним присовокупила.

— Говори ему что хочешь, — продолжала отчаявшаяся крестьянка, — от такого себялюбца я никакого добра не жду, а причинить мне зла больше, чем уже причинили, нельзя.

— Но ты все-таки покажи мне свое поле: хочу посмотреть, в самом ли деле оно так разорено, как ты говоришь.

Вдова повела его на поле. Урожай действительно был потравлен людьми, лошадьми и собаками, так что от него ничего не осталось.

Тогда король подозвал находившихся поблизости крестьян и попросил их по совести оценить убыток вдовы.

Они оценили его в двадцать дукатов.

Король порылся в карманах; в них оказалось шестьдесят дукатов.

— Вот вам двадцать дукатов за посредничество, — сказал он двоим крестьянам, — а остальные сорок отдадим пострадавшей Когда короли наносят ущерб, они должны возмещать его, по меньшей мере, вдвое, чем это пристало простым смертным.

В другой раз женщина, чей муж был приговорен к смертной казни, по совету адвоката пешком отправилась из Аверсы в Неаполь, чтобы похлопотать о помиловании осужденного. Подойти к королю было нетрудно, потому что он постоянно прогуливался то пешком, то на лошади по улице Толедо или вдоль набережной Кьяйа. На сей раз, к несчастью или, вернее, к счастью просительницы, короля не оказалось ни во дворце, ни на набережной Кьяйа, ни на улице Толедо. Он находился в Каподимонте: настало время перелета славок, а отец Фердинанда, блаженной охотничьей памяти король Карл III, построил этот замок, обошедшийся в двенадцать с лишним миллионов, с единственной целью: оказаться на пути этой мелкой дичи, столь ценимой чревоугодниками.

Бедная женщина изнемогала от усталости: она чуть ли не бегом прошла около пяти льё. Подойдя к воротам дворца и узнав, что король в Каподимонте, она попросила у начальника караула разрешения подождать его; начальник проникся к ней сочувствием: увидев ее слезы и узнав о причине, которая их вызвала, пожалел плачущую женщину и позволил ей остаться. Она села на ступеньку лестницы, по которой король должен был пройти во дворец, но, как ни была она озабочена своим горем, усталость взяла верх над тревогой, и, наперекор тщетным попыткам в течение нескольких часов побороть изнеможение, бедняжка закрыла глаза и уснула, прислонившись головой к стене.

Не проспала она и четверти часа, как король возвратился. Превосходный стрелок, в этот день он стрелял особенно метко и потому был в самом благодушном настроении, когда заметил ждавшую его женщину. Ее хотели разбудить, но король жестом приказал не беспокоить ее. Он подошел, посмотрел на спящую с любопытством и участием и, заметив прошение, торчавшее у нее из-за пазухи, осторожно вынул его, прочел и, потребовав перо и чернил, написал внизу: «Fortuna e duorme», что приблизительно соответствует нашей поговорке «Счастье приходит во сне», и подписался: «Фердинанд Б.»

Затем он приказал ни в коем случае не будить крестьянку, не допускать ее к нему, казнь же отсрочить, и засунул прошение на прежнее место.

Полчаса спустя просительница открыла глаза, спросила, не возвратился ли король, и узнала, что он прошел мимо нее, пока она спала.

Велико было ее отчаяние! Она упустила возможность, ради которой прошла такой долгий, такой утомительный путь. Она стала умолять начальника караула, чтобы ей позволили подождать, пока король опять выйдет из дворца; начальник ответил, что ему это решительно запретили. Крестьянка в отчаянии отправилась назад в Аверсу.

Вернувшись домой, она прежде всего пошла к адвокату, посоветовавшему ей воззвать к милосердию короля. Она рассказала, что с нею произошло и как она по собственной вине упустила благоприятный случай, который уже не повторится. У адвоката были при дворе друзья; он велел ей дать ему прошение, рассчитывая придумать средство, как вручить его королю.

Женщина протянула ему бумагу, он машинально развернул лист и, бросив на него взгляд, радостно вскрикнул. В данных обстоятельствах поговорка, приведенная и подписанная королем, была равносильна помилованию, и действительно, по настоянию адвоката, по смыслу королевской надписи, а главное, ввиду распоряжения, данного лично монархом, неделю спустя заключенный был выпущен на свободу.

В своих любовных приключениях король не отличался особой разборчивостью. Обычно он не обращал внимания ни на сословие, ни на образование женщины — была бы она только молода и хороша собою. Во всех лесах, где он развлекался охотою, у него были прелестные домики в четыре-пять комнат, обставленные весьма незатейливо, но чисто. Он заезжал сюда, чтобы позавтракать, пообедать или просто отдохнуть. В каждом из этих домиков была хозяйка, выбранная среди самых молоденьких и привлекательных девушек из соседних сел. На обязанности одного из слуг было заботиться о том, чтобы королю не попадались часто одни и те же лица. Однажды король сказал этому слуге:

— Смотри, чтобы королева не проведала о том, что тут творится.

На это слуга откровенно ответил:

— Не извольте беспокоиться, ваше величество. У ее величества не меньше вашего секретов, и там не принимают особых мер предосторожности!

— Замолчи! — перебил его король. — Ничего плохого тут нет; это обновляет породу.

И в самом деле, видя, что королева отнюдь не считается с условностями, король решил тоже не стесняться и в конце концов образовал свою пресловутую колонию Сан Леучо, во главе которой, как мы уже говорили, поставил кардинала Фабрицио Руффо. Колония эта насчитывала человек пятьсот-шестьсот; они пользовались рядом преимуществ: например, освобождались от воинской повинности, имели собственный суд, могли жениться или выходить замуж без согласия родителей и, наконец, пользовались правом на получение приданого лично от короля. Зато было условлено, что ни один муж или отец ни при каких обстоятельствах не посмеет застать у себя в доме короля Фердинанда, а посему никогда не потребует отворить дверь, если она, по известным соображениям, окажется на запоре. В итоге население этого нового Салента, основанного новым Идоменеем, представляло собою собрание медалей, отчеканенных лично королем, и антиквары опознают в них бурбонский тип лица даже тогда, когда этот тип совершенно исчезнет в других местах.

Из всех этих забавных историй нетрудно сделать вывод, что король Фердинанд, как убедился в этом еще его наставник князь Сан Никандро, отнюдь не был жестоким по натуре, но к тому времени, о котором мы говорим, то есть к 1798 году, жизнь его уже можно рассматривать в двух ее фазах: до Французской революции и после нее.

В начале своего царствования это человек, каким мы его видели, то есть простодушный, остроумный, питающий склонность скорее к добру, чем ко злу.

После же Французской революции он становится таким, каким мы его увидим, — боязливым, неумолимым, подозрительным и склонным, напротив, скорее ко злу, чем к добру.

В своего рода нравственном портрете, описанном нами, быть может, слишком пространно, но при помощи не только слов, а и фактов, мы стремились показать читателю странный характер короля Фердинанда, его природный ум в сочетании с невежеством, равнодушие к славе, черствость, страх перед любой опасностью, бессердечие, неукротимое сластолюбие, вероломство, возведенное в правило, преувеличенное представление о правах, даруемых королевской власти, доведенное до такой же степени, как у Людовика XIV, цинизм как в области политики, так и в частной жизни, притом ничуть не скрываемый вследствие глубокого презрения к окружающим вельможам, в которых он видел всего лишь придворных лизоблюдов. Мы стремились показать народ, который он попирал, видя в нем только рабов, показать низменные инстинкты короля, что влекли его к грубым любовным приключениям, его склонность к физическим упражнениям, развивавшим его тело за счет ума; на основании всего этого и следует судить о человеке, который взошел на престол почти столь же юным, как Людовик XIV, и умер почти в столь же преклонном возрасте, пробыв у власти с 1759 по 1825 год, то есть шестьдесят шесть лет, включая и малолетство. На его глазах произошли грандиозные события второй половины минувшего века и первой половины нынешнего, но ему не дано было понять ни величия этих событий, ни глубины катастроф. Жизнь Наполеона прошла при нем от начала до конца; он был свидетелем его появления, роста, заката и падения. Наполеон родился на шестнадцать лет позже него, умер за пять лет до него; не имея никаких заслуг, а являясь просто венценосным статистом, Фердинанд оказался в самом центре гигантских событий, потрясших весь мир — от Вены до Лиссабона и от Нила до Москвы-реки.

Бог назвал его Фердинандом IV, Сицилия — Фердинандом III, Венский конгресс — Фердинандом I, лаццарони называли его Носатым.

Бог, Сицилия и конгресс ошиблись. Из этих четырех имен только одно стало действительно популярным — то, что дали ему лаццарони.

У каждого народа бывал король, являвшийся выразителем национального духа; у шотландцев — Роберт Брюс, у англичан — Генрих VIII, у немцев — Максимилиан, у русских — Иоанн Грозный, у поляков — Ян Собеский, у испанцев — Карл V, у французов — Генрих IV, у неаполитанцев это был Носатый.

XVIII

КОРОЛЕВА

Мария Каролина, эрцгерцогиня Австрийская, уехала из Вены в Неаполь в апреле 1768 года — там ее ждал брак с Фердинандом IV. В своем будущем королевстве этот августейший цветок появился вместе с весной; царственной невесте едва исполнилось шестнадцать: она родилась в 1752 году. Любимая дочь Марии Терезии, по умственному развитию она казалась гораздо старше своих лет: была не только образованной, но и ученой; не только умной, но и философом; правда, иной раз любовь к философии оборачивалась у нее ненавистью к тем, кто ею занимается.

Мария Каролина была в полном смысле слова прекрасна, а когда хотела — и очаровательна; ее белокурые волосы отливали золотом, просвечивающим сквозь пудреный парик; у нее был гладкий лоб, еще не тронутый морщинами, появившимися на нем позже как следствие государственных забот, ненависти и мстительности; глаза ее могли бы поспорить в ясности с лазурью небес, под которыми ей предстояло царствовать; прямой нос и чуть выступающий подбородок, признак непререкаемой воли, придавали ее профилю сходство с греческим; лицо у нее было овальное, губы пунцовые и влажные, зубы белее слоновой кости; наконец, этот образ совершенства дополняли шея, грудь и плечи, словно изваянные из мрамора и готовые выдержать сравнение с самыми прекрасными статуями, извлеченными в Помпеях и Геркулануме или привезенными в Неаполь из музея Фарнезе. В первой главе этой книги мы видели, что сохранилось от этой красоты тридцать лет спустя.

Королева свободно владела четырьмя языками: прежде всего своим родным — немецким, затем французским, испанским и итальянским, но во время разговора, особенно в минуты сильного волнения, у нее обнаруживался некоторый изъян в произношении, словно во рту она держала камешек, однако ее сверкающие живые глаза, а особенно ясность мыслей возмещали этот изъян.

Она была гордой и высокомерной, как и подобало дочери Марии Терезии. Она любила роскошь, власть, могущество. Что до других страстей, которым предстояло развиться в ней, то они еще были скрыты под девственным покровом шестнадцатилетней невесты.

Мария Каролина приехала еще полная немецких поэтических мечтаний, в неизвестную ей страну, где зреют лимоны, как сказал германский поэт; она приехала, чтобы жить на благословенной земле, la campagna felice[25], где родился Тассо, где умер Вергилий. Наделенная пылким сердцем, поэтическим умом, она мечтала одной рукой сорвать на Позиллипо лавровый лист с могилы Августова певца, другой лист — с дерева, осеняющего в Сорренто колыбель певца Готфридова. Жениху, с которым ее обручили, было семнадцать лет; столь юный и столь знатный, он, казалось ей, должен быть красив, изящен и отважен. Будет ли то Эвриал или Танкред, Нис или Рено? Сама она готовилась стать Камиллой или Эрминией, Клориндой или Дидоной.

Наперекор ее девичьим надеждам и поэтическим мечтам, у жениха, с кем вы уже знакомы, оказался крупный нос, большие руки, крупные ноги, и говорил он на портовом диалекте, жестикулируя, как лаццарони.

Первая встреча состоялась 12 мая в Портелле, в беседке, обитой шелком с золотым узором; принцессу сопровождал ее брат Леопольд, которому было поручено передать сестру в руки жениха. Леопольд II, как и его брат Иосиф II, был проникнут философскими идеями; он хотел произвести в своем государстве множество изменений, и, действительно, Тоскана помнит, что в числе прочих реформ в его царствование была отменена смертная казнь.

Леопольд был крестным отцом своей сестры, а Тануччи — опекуном короля. Юная королева и старый министр с первого же взгляда не понравились друг другу. Каролина угадала в Тануччи честолюбивую посредственность, лишившую ее будущего мужа всякой возможности стать выдающимся королем и даже просто королем, ибо опекун поощрял его врожденную неразвитость. Она, конечно, оценила бы таланты своего супруга, будь он умнее ее, и, преклоняясь перед ним, стала бы послушной королевой, преданной женой. Но получилось иначе. Она, наоборот, поняла, насколько муж по уму и знаниям уступает ей и, подобно тому как ее мать сказала своим венграм: «Я король Мария Терезия», — объявила неаполитанцам: «Я король Мария Каролина».

Это шло вразрез с желаниями Тануччи: ему не требовалось ни короля, ни королевы — он хотел быть первым министром.

К несчастью, в брачный контракт августейших супругов вкрался незаметный пункт, которому Тануччи, будь он уже знаком с молодой эрцгерцогиней, должен был бы придать огромное значение: Мария Каролина получала право присутствовать на заседаниях Государственного совета, как только подарит своему супругу наследника.

То было оконце, через которое австрийский двор мог наблюдать за двором неаполитанским. До тех пор, после восшествия на испанский престол Карла III, неаполитанский двор находился, естественно, под влиянием Мадрида, а еще раньше, при Филиппе V и Фердинанде VI, — под влиянием Франции.

Тануччи слишком поздно понял, что благодаря оконцу, открытому перед Марией Каролиной, наступает пора влияния австрийского.

Правда, наследника престола Мария Каролина родила на шестом году замужества, а потому получила возможность пользоваться Обещанным ей преимуществом лишь с 1774 года.

До тех пор она, находясь во власти своих девичьих иллюзий, все еще надеялась коренным образом перевоспитать мужа; это казалось ей тем легче, что Фердинанд был поражен ее ученостью. Слушая беседы Каролины с Тануччи и немногими образованными людьми из числа придворных, король в изумлении хлопал себя по лбу и восклицал:

— Королева знает все!

Позже, когда Фердинанд понял, какую роль в его собственной судьбе начинает играть премудрость супруги, упорно отклоняя его от пути, по которому ему хотелось бы следовать, он добавлял к словам «Королева знает все!»:

— И при этом она делает больше глупостей, чем я, кто просто осел!

Однако это не мешало ему поддаваться влиянию этой умной женщины, и он покорно выполнял уроки, что она ему задавала: как мы уже говорили, она в буквальном смысле слова научила его читать и писать. Зато ей так и не удалось ни привить ему изящество манер, обычное при дворах северных государств, ни приучить его быть внимательным к собственной внешности, что особенно редко в жарких странах, где вода должна быть не только необходимостью, но еще и удовольствием; Фердинанду также не было суждено ни оценить свойственную женщинам любовь к цветам и к духам, неотъемлемым от их нарядов; ни усвоить способность к нежной, чарующей болтовне, напоминающей то журчание ручейка, то пение малиновок и соловьев.

Превосходство Каролины уязвляло Фердинанда; грубость Фердинанда ранила Каролину.

Правда, это превосходство, неоспоримое в глазах ее супруга, судившего о ней предвзято, могло оспариваться людьми по-настоящему образованными, ибо они усматривали в болтовне королевы плоды тех поверхностных знаний, которые теряют в глубине то, что выигрывают в обширности. И действительно, если судить о ней здраво, надо заметить, что в ее речах было больше пустой болтовни, чем рассудительности; к тому же в них сквозил педантизм, свойственный представителям Лотарингского дома и особенно сильно сказывавшийся у ее братьев Иосифа и Леопольда: Иосиф, разговаривая, никогда не давал собеседнику времени ответить, а Леопольд, чьи познания соответствовали уровню школьного учителя, был создан, скорее чтобы держать в руках указку Орбилия, чем скипетр Карла Великого.

Такова была королева. Она хранила небольшую тетрадь, исписанную тончайшим почерком; то были собранные ею изречения философов, начиная с Пифагора и кончая Жан Жаком Руссо; когда ей предстояло принять какое-нибудь лицо, на которое требовалось произвести впечатление, она просматривала свою рукопись и, сообразно с обстоятельствами, вставляла в разговор заимствованные оттуда мысли.

Особенно удивительно было то, что, кокетничая свободомыслием, королева, тем не менее, разделяла все суеверия, свойственные неаполитанскому простонародью.

Приведем два примера. В нашей книге мы собираемся изобразить не только королей, принцев, придворных, людей, жертвующих жизнью ради какого-нибудь идеала, и тех, кто жертвует всеми идеалами ради золота и милостей, но также народ — изменчивый, суеверный, невежественный, жестокий; покажем поэтому, какими средствами можно этот народ поднять на бунт или умиротворить.

Океан вскипает под напором урагана; неаполитанский народ бушует под влиянием суеверий.

В Неаполе жила женщина по прозвищу Святая камней.

Эта особа уверяла, что, хотя она ничем не больна, из нее каждый день выделяются камешки; их она дарила своим почитателям, веровавшим в их святость. Камешки эти, невзирая на путь, по которому они выбирались на свет Божий, обладали способностью творить чудеса и со временем стали соперничать с реликвиями самых чтимых в Неаполе святых.

Мнимую святую по просьбе ее духовника и доктора поместили в больницу Пеллегрини в Неаполе, где ей предоставили лучшую палату и кормили с особого стола. Обосновавшись здесь, она, в результате потворства духовника и хирургов, кому это было выгодно, открыла широкую торговлю чудодейственными камешками.

Напрасно мы сказали «торговлю»; нет, камни эти не продавались, а раздавались. Но святая, давшая обет не брать денег, во имя Господне смиренно принимала одежду, драгоценности — словом, всевозможные дары.

Такой промысел во всяком другом городе привел бы подобную святую либо в уголовную полицию, либо в Птит-Мезон; в Неаполе это сочли очередным чудом — только и всего.

Так вот, королева оказалась одной из самых ревностных почитательниц Святой камней; она посылала ей подарки, собственноручно писала — на письма она была щедра — и просила, чтобы та молилась за нее, веруя, что молитвы святой будут услышаны.

Само собою разумеется, когда стало известно, что даже королева, притом королева свободомыслящая, прибегает к заступничеству самозванной чудотворицы, последние сомнения, если они еще оставались, исчезли или притаились.

Одна только наука не поверила чудесам.

А в то время наука — мы имеем в виду медицину — была представлена тем самым Доменико Чирилло, с которым мы уже познакомились (он был во дворце королевы Джованны в ту грозовую ночь, когда посланец генерала Шампионне с таким трудом добрался до скалы, где высится этот дворец). Доменико Чирилло, человеку передовых взглядов, было больно видеть, что его родина так отстала от всего просвещенного света: он считал для Неаполя позорным, что здесь все еще возможна комедия под стать тем, какие разыгрывались во мраке XII–XIII веков, и это в то время, когда над миром сверкают молнии энциклопедистов.

Прежде всего он переговорил с хирургом, что был со «святою» заодно, и попытался добиться от него признания в мошенничестве.

Хирург упорствовал, утверждая, что перед ними чудо.

Доменико Чирилло пообещал ему возместить убыток, который он понесет, если согласится сказать правду.

Хирург стоял на своем.

Чирилло понял, что придется разоблачить не одного, а двух плутов.

Он добыл несколько камней, извергнутых «святою», обследовал их, убедился, что некоторые из них — простые голыши, подобранные на взморье, другие — затвердевший известняк, третьи — обыкновенная пемза. Ни один из них не относился к числу тех, что могут образоваться в человеческом организме вследствие болезней печени или почек.

Ученый с камнями в руках явился к хирургу. Но тот продолжал защищать «святую».

Чирилло убедился, что не остается ничего другого, как предать дело широкой огласке.

Талант и научный авторитет давали Чирилло особые права по отношению ко всем лечебницам, а потому он в один прекрасный день решил нагрянуть в больницу Пеллегрини в сопровождении нескольких врачей и хирургов, приглашенных им для этой цели; он вошел в палату «святой» и обследовал ее ночные выделения.

Она уже заготовила четырнадцать камней для раздачи своим почитателям.

Чирилло распорядился запереть ее и наблюдать за нею два-три дня, но она по-прежнему исправно выделяла камешки, только количество их бывало разное; однако все они были такого же рода, как мы сказали.

Тогда Чирилло велел ученику, которого он приставил к мнимой святой, следить за нею как можно тщательнее, и тот заметил, что «святая» постоянно держит руки в карманах, а время от времени подносит их ко рту как бы с тем, чтобы положить в рот леденец.

Ученик велел ей убрать руки из карманов и запретил подносить их ко рту.

Чтобы не препираться со стражем и тем самым не выдать себя, она попросила понюшку табака, а поднеся пальцы к носу, сунула в рот три-четыре камешка и ухитрилась проглотить их.

Правда, то были последние: молодой человек заметил уловку, схватил мошенницу за руки и вызвал женщин: по его распоряжению или, точнее, по распоряжению Чирилло, они раздели ее.

На внутренней стороне ее сорочки обнаружили мешочек; в нем было пятьсот шестнадцать мелких камешков.

Кроме того, на шее у нее висел другой мешочек, который прежде принимали за ладанку, и там оказалось еще около шестисот камешков.

Обо всем этом был составлен протокол, и Чирилло передал дело в ведение уголовной полиции, обвиняя мнимую святую в мошенничестве. Суд приговорил ее к трем месяцам тюремного заключения.

В комнате «святой» обнаружили сундук, наполненный серебряной посудой, кружевами, драгоценными предметами; некоторые из этих вещей, притом наиболее дорогих, были получены ею от королевы, чьи письма она предъявила суду.

Королева пришла от всей этой истории в страшную ярость, но судебный процесс получил такую огласку, что она не решилась вызволить эту женщину из рук правосудия. Зато Чирилло стал жертвою мести королевы, и именно этим объясняются преследования, которым он подвергся и которые из ученого превратили его в революционера.

Что же касается «святой», то, несмотря на протокол, составленный Чирилло, несмотря на приговор суда, признавшего ее виновной, в Неаполе осталось немало легковерных, продолжавших посылать ей подарки и поручавших себя ее молитвам.

А вот второй пример суеверия королевы, о котором мы обещали рассказать.

Около 1777 года, то есть ко времени рождения принца Франческо, того самого, кого мы видели на флагманской галере уже взрослым и о котором говорили позже как о покровителе кавалера Сан Феличе, в Неаполе жил монах-францисканец, лет восьмидесяти; ему удалось создать себе репутацию святого, поощряемую монастырем, где он жил, ибо это было монастырю выгодно. Монахи, его собратья, распустили слух, будто шапочка, что он обычно носил, наделена особой силой, помогающей беременным женщинам; поэтому все рвали друг у друга из рук чудодейственную шапочку, а монахи, как нетрудно догадаться, выпускали ее из монастыря не иначе как за большие деньги. Женщины, роды которых благодаря шапочке проходили легко, кричали об этом на всех перекрестках и тем самым подкрепляли репутацию этого благословенного предмета. Тех же, что рожали трудно или даже умирали, обвиняли в недостатке веры, и, таким образом, репутация шапочки оставалась незыблемой.

В последние дни беременности Каролина доказала, что она прежде всего женщина, а потом уж королева и философ: она послала за шапочкой, сказав, что станет платить за нее монастырю по сто дукатов в день.

Она продержала шапочку пять дней, к великой радости монахов и к великому отчаянию других рожениц, которым пришлось обойтись без помощи чудесной реликвии.

Мы не можем сказать, принесла ли шапочка счастье королеве, зато положительно утверждаем, что Неаполю она счастья не принесла: Франческо был трусливым и двуличным принцем и стал двуличным и жестоким королем.

Свойственная Каролине и ее братьям Иосифу и Леопольду склонность мнить себя учеными доходила у нее до мании: когда в 1780 году заболел малолетний принц Карл, герцог Апулийский, родившийся в 1774 году и провозглашенный наследником престола (кстати, именно его появление на свет открыло перед его матерью доступ в Государственный совет), к нему были приглашены знаменитейшие врачи, однако Каролина вмешивалась во все вопросы лечения, притом ею владели не беспокойство матери, а самоуверенность всезнайки.

Фердинанд, довольствовавшийся ролью отца, был крайне удручен (надо отдать ему справедливость), видя, что наследник находится в смертельной опасности; однажды, слушая хладнокровные рассуждения королевы о причинах подагры, в то время как сын их умирал от оспы, он не выдержал, поднялся с места и сказал, взяв ее за руку:

— Неужели ты не понимаешь, что быть королевой еще не значит быть врачом и что медицину надо изучить? Я всего лишь осел и сознаю это, а потому довольствуюсь тем, что молчу и пла́чу. Ты тоже молчи и плачь или уходи вон.

Она, однако, собиралась продолжить свои разглагольствования; тогда король довольно решительно подтолкнул ее к двери и пинком помог ей удалиться, что было бы к лицу скорее какому-нибудь лаццароне, чем монарху.

Малолетний принц умер, к великому горю своего родителя; что же касается Каролины, то в утешение ему она могла только повторить известное изречение спартанки, которого бедный король никогда раньше не слышал и возвышенный стоицизм которого не в силах был оценить:

— Производя его на свет, я уже знала, что придет час, когда он умрет.

Легко понять, что люди со столь различными характерами не могли ужиться; поэтому, хотя у Фердинанда и Каролины не было таких веских оснований для бесплодия, как у Людовика XVI и Марии-Антуанетты, все же на первых порах их союз не приносил столь обильных плодов, как впоследствии.

Действительно, взглянув на генеалогическое древо, составленное дель Поццо, мы видим, что первым ребенком Фердинанда и Каролины была принцесса Мария Терезия, родившаяся в 1772 году, в 1790 году ставшая эрцгерцогинею, в 1792-м — императрицею и скончавшаяся в 1803 году.

Итак, прошло четыре года, прежде чем у супругов появился первый ребенок. Правда, с этого момента положение изменилось, будущее исправило медлительность прошлого: тринадцать принцев и принцесс убедительно доказывали, что примирения супругов были столь же частыми, как и их размолвки. Весьма возможно, что инстинктивное отвращение, отдалявшее Каролину от ее супруга, было преодолено из политических соображений. Королева, женщина молодая, красивая, горячая, изучила характер супруга и поняла, какими средствами ей удастся подчинить его своей воле. В самом деле, Фердинанд никогда не мог ни в чем отказать своим любовницам, а тем более жене — и какой жене! — Марии Каролине Австрийской, одной из самых обольстительных женщин, когда-либо живших на земле!

На первых порах эту тонкую, чувствительную женщину отталкивала чувственная, вульгарная натура ее мужа, присущее ему простонародное начало. Так, всякий раз, когда король отправлялся в Сан Карло слушать оперу, он приказывал подать себе в ложу ужин. Ужин этот, не столь изысканный, сколь обильный, не обходился без национального кушанья — макарон; но король ценил тут не столько само излюбленное блюдо, сколько восторг, который он вызывал у народа своей манерой его есть. Поглощая макароны, лаццарони выказывают необыкновенную ловкость рук, обусловленную их презрением к вилке. Так и Фердинанд, неизменно подчеркивавший, что он король лаццарони, брал блюдо со стола, подходил с ним к балюстраде ложи и под оглушительные рукоплескания партера принимался есть руками, с ужимками пульчинеллы, покровителя пожирателей макарон.

Однажды, когда он предавался этому занятию в присутствии королевы и вызвал бурю рукоплесканий, она не выдержала, поднялась с места и удалилась, зна́ком приказав своим фрейлинам Сан Марко и Сан Клементе следовать за нею.

Обернувшись, король увидел, что ложа пуста.

Между тем легенда утверждает, что удовольствия такого рода разделялись и королевой, но в ту пору она была во власти своей первой любви и была столь же робка, сколь впоследствии стала бесстыдной. Во время маскарада с открытыми лицами, о чем мы сейчас расскажем, королева нашла повод подойти к красавцу-князю Караманико, который, как мы видели, так преждевременно умер в Палермо.

Король набрал собственный полк и с удовольствием им командовал; он называл этих солдат своими липариотами на том основании, что большинство из них было завербовано на Липарских островах.

Мы сказали, что Караманико был капитаном этого полка, а Фердинанд — его полковником.

Однажды король назначил своему любимому полку большой смотр в долине Портичи, у подножия Везувия, этой вечной угрозы разрушения и смерти. Были разбиты великолепные палатки, куда из королевского дворца свезли вина различных местных сортов и всевозможную снедь.

Одну из палаток занимал сам король, наряженный хозяином постоялого двора, — другими словами, одетый в белую холщовую куртку и такие же штаны, с традиционным колпаком на голове, с красным шелковым кушаком, к которому вместо шпаги (какой Ватель перерезал себе горло) был привязан огромный кухонный нож.

Никогда еще король не чувствовал себя так удобно, как в этом наряде; ему хотелось бы остаться в нем на всю жизнь.

Десять-двенадцать трактирных слуг в таких же нарядах готовы были исполнять распоряжения хозяина и угождать офицерам и рядовым.

А все это были первые придворные синьоры, аристократы, занесенные в Золотую книгу Неаполя.

В другой палатке находилась королева, одетая как хозяйка харчевни из комической оперы — в шелковой юбке небесно-голубого цвета, черном, расшитом золотой канителью казакине и вишневого цвета фартуке, расшитом серебром; на ней был полный гарнитур украшений из розовых кораллов — ожерелье, серьги, браслеты; грудь и руки были полуприкрыты, а в волосах — не напудренных и, следовательно, представших во всем своем изобилии и великолепии, — сверкали золотистые колоски; лазоревая сетка сдерживала их, словно водопад, готовый прорвать плотину.

Примерно двенадцать молодых придворных дам, наряженных как театральные служанки, со всей изысканностью и кокетством, подчеркивающими природное очарование каждой из них, являли собой летучий отряд, ничуть не уступавший тому, что был у Екатерины Медичи.

Но, как мы уже заметили, в этом маскараде без масок только любовь была в маске. Проходя между столиками, Каролина касалась платьем мундира молодого капитана, обнажая при этом часть своей восхитительной ножки, а капитан не сводил с нее глаз и только подхватывал и прижимал к сердцу цветы, что срывались с ее груди, когда она наливала ему вина. Увы! Одно из двух сердец, так жарко пылавших взаимной любовью, уже остановилось навеки; другое еще билось, но под влиянием ненависти и жажды мести.

Нечто подобное имело место десять лет спустя в Малом Трианоне; такая же комедия, хоть в ней, правда, и не участвовала грубая солдатня, разыгрывалась между королем и королевой Франции. Король был мельником, королева — мельничихой, а работник их, зовись он хоть Диллон, хоть Куаньи, ничуть не уступал князю Караманико ни в изяществе, ни в красоте, ни даже в знатности.

Как бы то ни было, пылкий нрав короля вовсе не согласовался с супружескими прихотями Каролины, и любовь свою, которою пренебрегала его супруга, ему приходилось предлагать другим женщинам. Но Фердинанд так робел перед королевой, что иной раз даже не в силах был скрывать свои измены. Тогда — отнюдь не от ревности, а лишь затем, чтобы соперницы не оказывали на короля влияния, на которое она сама притязала, — королева притворялась любящей супругой и добивалась изгнания дамы, чье имя король выбалтывал ей. Так случилось с герцогиней Лузиано: король сам предал ее жене, и эта соперница тотчас же была сослана в свое поместье. Герцогиня, возмутившись безволием царственного любовника, оделась в мужское платье, подстерегла его, когда он ехал куда-то, и осыпала его упреками. Король признал свою неправоту, бросился перед герцогиней на колени и горячо умолял простить его, однако ей все же пришлось удалиться от двора, покинуть Неаполь, даже уехать в свое поместье, откуда Фердинанд осмелился вызвать ее лишь семь лет спустя!

Подобное же наказание постигло герцогиню де Кассано Серра, однако за совсем иное поведение. Напрасно король упорно ухаживал за нею: она оставалась непреклонною. Король, столь же нескромный в отношении своих поражений, как и в отношении побед, признался королеве, чем он так огорчен. Для Каролины строгая добродетель являлась живым упреком, и она распорядилась изгнать герцогиню Кассано за ее сопротивление, так же как она изгнала герцогиню Лузиано за податливость.

Король на этот раз смолчал.

Правда, иной раз у него иссякало терпение.

Однажды, когда у королевы не было повода для гонений на какую-нибудь фаворитку, она придралась к фавориту: то был герцог д’Альтавилла, которым, как ей казалось, она имела основания быть недовольною. А поскольку в минуты гнева королева теряла над собою власть и не скупилась на оскорбления, она до того забылась, что упрекнула герцога, будто он, желая угодить королю, оказывает ему услуги, недостойные порядочного человека.

Оскорбленный до глубины души, герцог д’Альтавилла тут же отправился к Фердинанду, рассказал ему, что произошло, и попросил позволения удалиться в свое поместье. Взбешенный король немедленно отправился к королеве, но, вместо того чтобы успокоить, та еще более его возмутила резкими ответами, так что, хоть она и была дочерью Марии Терезии, а сам он — королем Фердинандом, спор кончился пощечиной, которая не уступила бы по звучности оплеухе, полученной дочерью носильщика от какого-нибудь грузчика.

Королева ушла к себе, заперлась в своих покоях, кричала, плакала, дулась, но на этот раз Фердинанд проявил твердость и ей пришлось первой искать примирения и даже просить того же герцога д’Альтавилла, чтобы он помог ей в этом.

Мы уже говорили о том, какое впечатление произвела Французская революция на Фердинанда; когда знаешь, сколь различны были характеры супругов, легко представить, что на Каролину она подействовала еще сильнее, но с другой стороны.

Фердинанд судил о случившемся сугубо эгоистически, он думал прежде всего о собственном положении; судьба Людовика XVI и Марии Антуанетты — он не был знаком с ними — мало взволновала его, он лишь испугался, что то же самое грозит и ему.

В Каролине же грозные события затронули и чисто семейные чувства. Эта женщина, спокойно пережившая смерть своего ребенка, обожала мать, братьев, сестру и Австрию, и в жертву им она постоянно приносила Неаполь. Ее королевской гордости было нанесено смертельное оскорбление — не столько даже казнью родственников, сколько гнусностью их казни; тут была и жгучая ненависть к отвратительному французскому народу, дерзнувшему так поступить не только с монархами, но и с монархией вообще. Все это вызвало у Каролины жажду мщения, и она, как некогда Ганнибал в отношении Рима, дала клятву, что месть ее будет беспощадной.

Действительно, узнав сначала о смерти Людовика XVI, а через восемь месяцев о гибели Марии Антуанетты, Каролина почти обезумела от ярости. Под влиянием ужаса и гнева, бушевавших в ее душе, черты лица ее исказились и мысли стали путаться — ей всюду мерещились Мирабо, Дантоны, Робеспьеры; всякий, кто уверял, что народ ей предан и любит ее, рисковал оказаться в немилости. Под влиянием ненависти к Франции ей стало казаться, что в ее королевстве появилась республиканская партия, которой в действительности не было, но возможности появления которой сама же способствовала, по любому поводу затевая политические преследования; она наделяла кличкой якобинца всякого, чьи личные достоинства и заслуги обращали на себя внимание, каждого, кто отваживался читать парижские газеты, всякого денди, одевавшегося по французской моде, а особенно тех, кто коротко стриг волосы; чистосердечные и простые устремления к общественному прогрессу считались преступлением, искупить которое можно лишь смертью или пожизненным заключением. Из mezzo ceto[26] по ее подозрениям были схвачены Эммануэле Де Део, Витальяни и Гальяни, трое юношей, кому в общей сложности не было и шестидесяти пяти лет, — их безжалостно казнили на площади Кастелло; затем были арестованы такие, как Пагано, Конфорти, Чирилло; потом впервые подозрения королевы обратились на высшую аристократию: на князя Колонна, Караччоло, Риарио и, наконец, на графа ди Руво (мы видели его вместе с Чирилло среди заговорщиков во дворце королевы Джованны) — все они были безо всякого основания заключены в замок Сант’Эльмо и поручены тюремщикам как опаснейшие злоумышленники.

Король и королева, обычно так расходившиеся во взглядах, теперь были единодушны в одном — в ненависти к французам, с той лишь разницей, что неприязнь короля была вялой и могла бы удовлетвориться их высылкой из пределов государства, в то время как жгучая ненависть Каролины требовала не изгнания французов, а полного их истребления.

Высокомерная, властная Каролина давно уже поработила беззаботного Фердинанда; лишь изредка, когда природный здравый смысл говорил ему, что его сбивают с правильного пути, он позволял себе противоречить. Но со временем королева терпением и настойчивостью всегда добивалась своего.

Так, в надежде принять участие в какой-нибудь коалиции против Франции или даже начать с ней войну один на один она при содействии Актона набрала и снарядила, почти без ведома мужа, армию в семьдесят тысяч человек, построила флот, насчитывавший около ста кораблей разного водоизмещения, позаботилась о запасах воинского снаряжения — короче, сделала все, для того чтобы в любое время можно было по приказу короля начать войну.

Но этого мало. Зная беспомощность неаполитанских генералов, никогда еще не имевших случая командовать армией в условиях войны, и понимая, как мало доверия внушат они солдатам, которым, как и ей, известна их неопытность, — она обратилась к своему племяннику, австрийскому императору, с просьбой предоставить ей барона Макка, считавшегося лучшим стратегом того времени, хотя пока он был известен только своими неудачами. Император поспешил удовлетворить ее просьбу, и теперь со дня на день ожидалось прибытие этой важной персоны, о чем знали только королева и Актон, в то время как король пребывал в полном неведении.

В разгар этих событий Актон, чувствовавший себя хозяином положения и уверенный, что свергнуть его и занять его место может только один человек, решил избавиться от этой опасности, ибо отстранения соперника ему казалось мало.

Однажды в Неаполе стало известно, что князь Караманико, вице-король Сицилии, заболел; на другой день — что он при смерти, а еще через день — что он скончался.

Никто, пожалуй, не был так потрясен этим известием, как Каролина; эта любовь — самая первая — за годы разлуки не угасла, а пустила глубокие корни в душе королевы, и теперь истребить ее могла только смерть. Сердце ее разрывалось на части, и отчаяние было тем глубже, что ей приходилось скрывать его от любопытства окружающих. Она сказалась больной, заперлась в самой отдаленной комнате своих покоев и, рухнув на ковер, билась в судорогах, рвала на себе волосы, заливалась слезами и выла, как раненая пантера; она проклинала Небо, короля, свою корону, проклинала давно опостылевшего любовника, который убил того единственного, кто был ей дорог; она проклинала себя, а больше всего народ, на улицах обсуждавший это событие и обвинявший ее в том, что она принесла эту человеческую жертву своему приспешнику Актону. Наконец, она дала себе слово обратить всю желчь, заливавшую ее сердце, против Франции и французов.

Проникнуть к ней во время этого приступа удалось только одной Эмме Лайонне — фаворитке, которой она доверяла все свои тайны и которая разделяла ее ненависть.

Два года, минувшие со дня этой смерти, причинившей ей, пожалуй, самое большое горе за всю жизнь, сделали ее лицо более непроницаемым, но отнюдь не заживили раны, кровоточившие в ее сердце.

Правда, отсутствие Наполеона, задержавшегося в Египте, прибытие в Неаполь победителя при Абукире со всем его флотом, уверенность в том, что при помощи Цирцеи, именуемой Эмма Лайонна, ей удастся сделать Нельсона своим союзником в ненависти к Франции и соучастником мести, — все это внушало ей горькую радость, единственно доступную скорбящим сердцам, отчаявшимся душам.

Таково было ее душевное состояние, а потому сцена, разыгравшаяся накануне вечером в английском посольстве, — появление французского посла и его грозные слова, равносильные объявлению войны, — не только не испугала нашу неумолимую мстительницу, а наоборот, прозвучала в ее ушах как набат, зовущий к бою, которого она так долго и с таким нетерпением ожидала.

Иначе отнесся к происшествию король; эта сцена произвела на него столь тяжелое впечатление, что он не спал всю ночь. Разумеется, необходимо было поскорее отвлечь себя от горьких предчувствий, поэтому, придя в свои покои, его величество распорядился, чтобы на другой день в лесах Аспрони была устроена охота на кабана.

XIX

ОСВЕЩЕННАЯ КОМНАТА

Когда король с королевой возвратились из английского посольства к себе во дворец, было уже около двух часов ночи. Король, как мы уже говорили, крайне обеспокоенный, отправился прямо в свои покои, а королева, редко приглашавшая его к себе, не воспрепятствовала этому поспешному исчезновению: она и сама, казалось, торопилась остаться в одиночестве.

Король не заблуждался насчет серьезности создавшегося положения; между тем у него был человек, с которым он имел обыкновение советоваться, относясь к нему с некоторым доверием, ибо почти всегда получал от него полезную рекомендацию, а потому ценил его, предпочитая всему окружающему придворному сброду.

Советчик этот был не кто иной, как кардинал Фабрицио Руффо, с которым мы уже познакомили наших читателей, когда он совместно с неаполитанским архиепископом, старшиной священной коллегии, служил «Te Deum» в кафедральном соборе столицы по случаю прибытия Нельсона.

Руффо присутствовал на ужине, что был устроен сэром Уильямом Гамильтоном в честь победителя при Абукире, а следовательно, видел и слышал все. Поэтому королю достаточно было шепнуть ему при выходе из посольства:

— Жду вас ночью во дворце.

Руффо поклонился в знак того, что готов к услугам его величества.

Действительно, не прошло и десяти минут после того как король возвратился к себе, предупредив дежурного офицера, что ждет посещения кардинала, а ему уже доложили: Руффо прибыл и спрашивает, угодно ли королю принять его.

— Просите! — воскликнул Фердинанд громко, чтобы кардинал услышал его. — Мне очень даже угодно его принять.

Услышав это, кардинал не стал ждать возвращения офицера, а поспешил предстать перед королем.

— Так что же вы скажете, мой высокопреосвященный, насчет того, что разыгралось в вашем присутствии? — спросил король, опускаясь в кресло и жестом предлагая кардиналу занять место рядом.

Кардинал знал, что высшая степень почтительности, когда речь идет о монархах, состоит в незамедлительном подчинении их велениям и что приглашение с их стороны равносильно приказу, а потому он пододвинул стул и сел.

— Я считаю, что это событие чрезвычайной важности, — сказал кардинал, — к счастью, скандал возник потому, что вы желали воздать честь Англии, и теперь честь обязывает Англию поддержать вас.

— По сути дела, какого вы мнения об этом бульдоге Нельсоне? Будьте откровенны, кардинал.

— Ваше величество столь милостивы ко мне, что с вами я всегда откровенен.

— Так скажите же.

— Что до храбрости, то это лев, в смысле военных талантов это гений, но в отношении ума это, к счастью, посредственность.

— К счастью, говорите вы?

— Именно так, государь.

— Почему же к счастью?

— Потому что при помощи двух приманок его можно повести куда угодно.

— Каких приманок?

— Любви и честолюбия. Что касается первого, то предоставим это леди Гамильтон, второе же — дело ваше. Происхождения он низкого, образования у него никакого. Он дослужился до больших чинов, не обивая порогов приемных, а благодаря тому, что в Кальви лишился глаза, на Тенерифе потерял руку, а при Абукире ему сорвало со лба кожу. Обращайтесь с этим человеком как с родовитым дворянином, тем самым вы вскружите ему голову и тогда делайте с ним все, что захотите. А в леди Гамильтон вы уверены?

— Королева говорит, что она уверена.

— В таком случае больше ничего и не требуется. При содействии этой женщины вы вполне преуспеете; она приведет к вашим стопам и мужа и любовника. Оба от нее без ума.

— Боюсь, как бы она не стала разыгрывать недотрогу.

— Эмма Лайонна? Недотрогу? — протянул Руффо с выражением величайшего презрения. — Ваше величество вряд ли допускает нечто подобное.

— Я говорю «недотрога» вовсе не потому, что до нее нельзя дотронуться, черт побери!

— Тогда что же?

— Ваш Нельсон не так уж хорош собою — без руки, с выколотым глазом, с рассеченным лбом. Если стать героем обходится так дорого, я предпочитаю остаться тем, кто я есть.

— Да, но у женщин бывают самые странные причуды, кроме того, леди Гамильтон так обожает королеву! Если она и не уступила бы ради любви, то совершит это ради дружбы.

— Допустим! — вздохнул король, как человек, полагающийся в трудном деле на Провидение.

Потом он спросил, обращаясь к Руффо:

— А теперь скажите, можете вы мне дать какой-нибудь совет?

— Конечно, притом единственно разумный.

— А именно?

— Ваше величество заключили союзный договор с австрийским императором, вашим племянником?

— У меня со всеми союзные договоры — это-то меня и тревожит.

— Как бы то ни было, а вам, государь, придется выделить для будущей коалиции некоторое число солдат.

— Тридцать тысяч.

— И вам необходимо согласовать свои действия с Австрией и Россией.

— Разумеется.

— Так вот, государь, как бы этого от вас ни требовали, не начинайте военных действий, прежде чем их начнут австрийцы и русские.

— Конечно, так я и решил. Сами понимаете, преосвященнейший, я не стану ради забавы в одиночку затевать войну с французами. Но…

— Что вы хотели сказать, государь?

— А вдруг Франция не станет дожидаться коалиции? Она мне войну уже объявила. Что, если она в самом деле начнет воевать?

— Мне кажется, государь, что, основываясь на сведениях, полученных мною из Рима, Франция начать войну сейчас не может.

— Ну, это несколько успокаивает меня.

— А теперь, если позволите, ваше величество…

— Что такое?

— Второй совет.

— Конечно, продолжайте.

— Ваше величество просили у меня только один. Но, правда, второй совет лишь следствие первого.

— Говорите, говорите.

— Так вот, будь я на месте вашего величества, я бы собственноручно написал своему племяннику-императору, чтобы узнать — не дипломатическим путем, а конфиденциально, — когда он предполагает начать кампанию, и, получив его ответ, стал бы действовать, применяясь к нему.

— Вы правы, мой преосвященнейший: я сейчас же ему напишу.

— Есть ли у вас верный человек, которого можно послать к императору?

— Есть, мой курьер Феррари.

— Но он действительно верный, верный, верный?

— Любезный кардинал, вы хотите человека трижды верного, когда так трудно найти просто верного.

— А все-таки?

— Я считаю, что он более верный, чем кто-либо другой.

— И у вашего величества имеются доказательства его преданности?

— Их сотня.

— Где он?

— Как где? Он тут где-нибудь, спит в моей лакейской не сняв ни сапог, ни шпор, чтобы отправиться по первому моему слову в любое время дня и ночи.

— Сначала надо написать, а там уж мы его разыщем.

— Легко сказать «написать», преосвященнейший! Где взять чернила, бумагу и перья в такой поздний час?

— В Евангелии сказано: «quaere et invenies».

— Я, ваше преосвященство, латыни не знаю.

— «Ищите, и найдете».

Король направился к письменному столу, один за другим выдвинул все ящики, но ничего нужного не нашел.

— Евангелие заблуждается, — сказал он.

И с безнадежным вздохом снова опустился в кресло.

— Ничего не поделаешь, кардинал. Я терпеть не могу писать.

— Но ваше величество все же решили сегодня ночью взять на себя этот труд.

— Конечно, однако — как видите — у меня ничего нет под рукою, пришлось бы поднять на ноги всех слуг, да и то… Сами понимаете, друг мой, раз король не пишет, ни у кого не найти ни перьев, ни чернил, ни бумаги. Конечно, можно бы попросить у королевы, у нее-то все это есть. Она любительница писать. Но если узнают, что я кому-то писал, подумают — да, впрочем, так оно и есть, — что королевство в опасности. «Король послал письмо… Кому? Зачем?» Такое событие взбудоражит весь дворец.

— Государь! Значит, найти выход должен я.

— А как вы его найдете?

Кардинал поклонился королю, вышел и минуту спустя возвратился с бумагой, чернилами и перьями.

Король посмотрел на него с восторгом.

— Где вы добыли все это, кардинал?

— Очень просто. У ваших секретарей.

— Как же так? Несмотря на мое запрещение, у этих мошенников имеются и бумага, и чернила, и перья?

— Но ведь все это им необходимо, чтобы записывать имена тех, кто просит аудиенции у вашего величества.

— Никогда ничего подобного я у них не видел.

— А они прячут это в шкаф. Я нашел шкаф, и вот, пожалуйста, все, что нужно вашему величеству.

— Нечего сказать, мой преосвященнейший, вы человек находчивый. Однако, — продолжал король с жалобным видом, — действительно ли так уж необходимо, чтобы письмо было написано моей собственной рукою?

— Так было бы лучше: письмо будет выглядеть более доверительным.

— В таком случае диктуйте.

— Что вы, государь…

— Диктуйте, говорю вам, а то я и за два часа не напишу и полстранички. Ах, надеюсь, что Сан Никандро проклят не только в нынешней жизни, но и на веки вечные за то, что превратил меня в такого осла.

Кардинал обмакнул остро отточенное перо в чернила и подал его королю.

— Пишите же, государь.

— Диктуйте, кардинал.

— По вашему повелению, государь, — сказал Руффо, кланяясь, и стал диктовать.

«Превосходнейший брат мой, кузен и племянник, свойственник и союзник, считаю долгом незамедлительно поставить Вас в известность о том, что произошло вчера вечером во дворце английского посла. Сэр Уильям Гамильтон устроил прием в честь лорда Нельсона, остановившегося в Неаполе по пути из Абукира, а гражданин Тара, посланник Республики, воспользовался этим обстоятельством, чтобы от имени своего правительства объявить мне войну.

Поэтому, превосходнейший брат мой, кузен и племянник, свойственник и союзник, сообщите мне с тем же нарочным, который доставит Вам это письмо, каковы Ваши намерения в отношении будущей войны, а главное — точное время, когда Вы рассчитываете начать кампанию, ибо я не хочу решительно ничего предпринимать иначе как одновременно и в согласии с Вами.

Ожидаю ответа Вашего Величества, чтобы иметь возможность сообразовать любые свои действия с Вашими указаниями.

Это все, что я хотел довести до Вашего сведения, а потому в заключение ваш добрый брат, кузен и дядя, свойственник и союзник желает Вашему Величеству всяческого благополучия».

— Уф! — вздохнул король.

И, подняв голову, он взглянул на кардинала.

— Вот дело и сделано, государь, и вашему величеству остается только подписать послание.

Король подписал, по обыкновению: «Фердинанд Б.»

— И подумать только — я потратил бы на такое письмо всю ночь. Благодарю вас, дорогой мой кардинал, благодарю.

— Что вы ищете, ваше величество? — осведомился Руффо, заметив, что король в беспокойстве осматривается вокруг.

— Конверт.

— Хорошо, — ответил Руффо, — сейчас мы соорудим его.

— Вот и этому не научил меня Сан Никандро, — не умею я их делать. Правда, забыв научить меня грамоте, он, вероятно, счел бесполезным искусство мастерить конверты.

— Вы позволите мне? — спросил Руффо.

— Еще бы не позволить! — воскликнул король, вставая с кресла. — Садитесь на мое место, дорогой мой кардинал.

Кардинал опустился в королевское кресло и очень проворно, ловко сложил и обрезал бумагу, которая должна была послужить конвертом для королевского письма.

Фердинанд с восхищением следил за ним.

— А теперь, — сказал кардинал, — не соблаговолит ли ваше величество сказать мне, где хранится печать?

— Сейчас дам ее, сейчас. Не трудитесь, — сказал король.

Конверт запечатали, король надписал адрес, затем уперся подбородком в руки и задумался.

— Не осмеливаюсь задать королю вопрос, — промолвил с поклоном Руффо.

— Я хочу, чтобы никто не знал, что я написал это письмо и с кем его отправил, — отвечал король, по-прежнему погруженный в свои мысли.

— В таком случае, ваше величество, прикажите убить меня при выходе из дворца, — засмеялся Руффо.

— Вы, дорогой мой кардинал, для меня не кто-нибудь: вы мое второе «я».

Руффо поклонился.

— Нет, не благодарите, — это не такой уж лестный комплимент.

— Однако как же быть, государь? Ведь кого-то все-таки придется послать за Феррари.

— Вот об этом я и думаю.

— Знай я, где он, я бы сам за ним отправился, — сказал Руффо.

— Черт побери, да и я отправился бы, если бы знал, — возразил король.

— Вы говорили, что он во дворце.

— Конечно, во дворце, но дворец обширен. Постойте, постойте! Право, я даже еще глупее, чем думал.

Он приоткрыл дверь и свистнул.

Лежавшая на ковре возле кровати своего хозяина крупная испанская ищейка вскочила, положила лапы на грудь короля, всю разукрашенную орденами и орденскими лентами, и принялась лизать его лицо, по-видимому доставляя этим своему хозяину не меньшее удовольствие, чем себе самой.

— Это воспитанник Феррари, — сказал король, — он мне его тотчас же приведет.

Потом изменив голос и словно обращаясь к ребенку, он сказал:

— Где же наш дорогой Феррари, Юпитер? Пойдем поищем его. Ату, ату!

Юпитер все понял: он раза три-четыре пробежал вокруг комнаты, принюхиваясь и радостно лая, потом стал скрестись в дверцу потайного хода.

— Ах, так мы уже напали на след, славный мой пес? — воскликнул король.

Засветив от большого канделябра свечу, он отворил дверцу и приказал:

— Ищи, Юпитер, ищи!

Кардинал следовал за королем, сначала чтобы не оставлять его одного, а затем из любопытства.

Юпитер кинулся в конец прохода и стал скрестись во вторую дверь.

— Значит, мы на правильном пути, милый мой Юпитер? — продолжал король.

И он отворил вторую дверь; за нею была пустая приемная.

Юпитер бросился к двери, находившейся против той, откуда они вошли, и уперся в нее лапами.

— Смирно, смирно! — приказал король и повернулся к Руффо: — Мы у цели, кардинал.

И он отворил третью дверь.

Она вела на узенькую лестницу. Юпитер бросился туда, проворно пробежал ступеней двадцать и опять стал скрестись в дверь, повизгивая.

— Zitto! Zitto![27] — сказал король.

Король отворил и эту, четвертую дверь; на сей раз он оказался у цели: курьер, одетый и обутый, спал на походной койке.

— Видели? — спросил король, гордый догадливостью своего пса. — Подумать только — ни одному из моих министров, включая и министра полиции, не сделать того, что сделал сейчас этот пес!

Юпитеру очень хотелось броситься на ложе своего воспитателя и кормильца Феррари, но король рукой сделал ему знак, и он спокойно стал позади хозяина.

Фердинанд направился прямо к спящему и слегка коснулся его плеча.

Как ни легко было это прикосновение, Феррари тотчас же проснулся и сел на койке, растерянно озираясь, как человек, которого разбудили в самом начале сна; но, узнав короля, он тотчас соскочил с койки и стал, вытянув руки по швам, в ожидании распоряжений его величества.

— Можешь отправиться в путь? — спросил король.

— Могу, государь, — отвечал Феррари.

— И поспешить в Вену, не останавливаясь в дороге?

— Да, государь.

— Сколько дней тебе потребуется, чтобы добраться до Вены?

— В последний раз я потратил пять дней и шесть ночей; но я рассчитал, что можно ехать быстрее и выиграть часов двенадцать.

— А сколько дней надо тебе отдыхать в Вене?

— Столько, сколько потребуется лицу, к которому обращается ваше величество, на то, чтобы ответить вам.

— Значит, ты можешь вернуться сюда через двенадцать дней?

— Даже раньше, если меня там не задержат и если не случится никакой беды.

— Пойди в конюшню, сам оседлай лошадь; скачи на ней как можно дольше — даже если совсем загонишь ее; потом оставь на любом постоялом дворе, а на обратном пути заберешь.

— Будет исполнено, государь.

— Никому не говори, куда едешь.

— Не скажу, государь.

— Вручи это письмо императору в собственные руки, а другому никому не отдавай.

— Будет исполнено, государь.

— Никому, даже самой королеве, не доверяй ответ.

— Не доверю, государь.

— Деньги у тебя есть?

— Есть, государь.

— В таком случае поторопись.

— Отправляюсь, государь.

И в самом деле, преданный слуга поспешил спрятать королевское послание в кармашек, вшитый в подкладку его куртки, взял под мышку узелок с бельем и надел на голову картуз. Затем он, ни о чем больше не спросив, собрался выйти на лестницу.

— Ты что ж, даже с Юпитером не простишься? — спросил король.

— Я не осмеливался, государь, — ответил Феррари.

— Ну, обнимитесь, ведь вы старые друзья и оба мои верные слуги.

Человек и пес бросились друг другу в объятия, они только и ждали позволения.

— Благодарю вас, государь, — сказал курьер.

И, смахнув слезинку, он устремился вниз по лестнице, чтобы нагнать утраченные минуты.

— Либо я сильно ошибаюсь, либо это человек, который, не задумываясь, даст убить себя ради вас, государь, — сказал кардинал.

— Мне и самому так кажется. Поэтому я думаю, как бы вознаградить его.

Феррари давно уже исчез из виду, когда король с кардиналом еще не добрались до нижних ступенек лестницы.

Тем же путем, каким они недавно вышли из покоев Фердинанда, оба возвратились обратно, затворяя за собою остававшиеся открытыми двери.

Секретарь королевы ожидал в передней, чтобы подать королю ее записку.

— Вот как? — произнес король, взглянув на часы. — В три часа ночи? Должно быть, что-то особенно важное.

— Государь, королева увидела, что ваша комната освещена, и предположила, что вы еще не спите.

Король распечатал письмо с тем неприязненным чувством, какое всегда вызывали у него записки жены.

— Что ж, занятно! — сказал он, пробежав первые строки. — Похоже, назначенная на завтра охота летит ко всем чертям!

— Не смею спросить у вашего величества, о чем говорится в письме.

— Ах, спрашивайте, спрашивайте, ваше преосвященство. Меня извещают о том, что по возвращении с празднества и вследствие полученных важных новостей генерал-капитан Актон и ее величество королева решили назначить на сегодня, на вторник, чрезвычайное заседание Совета. Да будут благословенны королева и господин Актон! Но разве я их тревожу? Так пусть следуют моему примеру и оставят меня в покое.

— Государь, на этот раз мне кажется, что ее величество королева и господин генерал-капитан правы; заседание Совета представляется мне совершенно необходимым, и чем раньше оно состоится, тем лучше.

— В таком случае я хочу, чтобы и вы приняли в нем участие, дорогой кардинал.

— Я, государь? Я не имею на это права.

— Зато у меня есть право вас пригласить.

Руффо поклонился.

— Хорошо, государь, — сказал он. — Другие принесут на совещание свои способности, а я — свою преданность.

— Вот и отлично. Передайте королеве, что я буду завтра на Совете к тому времени, которое она мне назначает, а именно — в девять часов. Ваше преосвященство, слышали?

— Да, государь.

Секретарь удалился.

Руффо собирался последовать за ним, когда под сводами дворцовых ворот раздался конский топот.

Король схватил кардинала за руку.

— Как бы то ни было, — сказал он, — Феррари отправился в дорогу. Обещаю вам, преосвященнейший, что вы одним из первых узнаете ответ моего любезного племянника.

— Благодарю вас, государь.

— Спокойной ночи, ваше преосвященство… Пусть они завтра на Совете будут настороже! Предупреждаю королеву и господина генерал-капитана, что я буду не в духе.

— Ничего, государь, — ответил кардинал, смеясь, — ночь образумит.

Войдя к себе в спальню, король стал так яростно дергать сонетку, что чуть не сломал ее. Камердинер прибежал испуганный, подумав, что королю дурно.

— Раздеть меня и уложить! — крикнул король громовым голосом. — И впредь потрудитесь тщательно затворять ставни, чтобы не было видно, как в три часа ночи моя комната еще освещена.

А теперь пришло время поведать о том, что произошло в темной комнате королевы в то время, как рассказанное нами сейчас происходило в освещенной комнате короля.

XX

ТЕМНАЯ КОМНАТА

Едва королева вернулась в свои покои, как ей доложили, что генерал-капитан Актон просит его принять: у него две важные новости. Но, по-видимому, королева ждала не его — во всяком случае, не его одного, — ибо она довольно сухо ответила:

— Хорошо. Проводите его в гостиную. Как только освобожусь, я выйду к нему.

Актон уже привык к такого рода королевским причудам. Взаимная любовь давно угасла в их сердцах; он оставался фаворитом по должности, так же как был первым министром, причем это не мешало существованию и других министров.

Этих былых любовников теперь связывали лишь политические узы. Чтобы оставаться у власти, Актону необходимо было влияние, которым пользовалась королева у короля, а королеве — чтобы удовлетворять чувства ненависти или любви, которым она предавалась с одинаковой страстью, необходимы были коварный ум Актона и его безграничная снисходительность к ее прихотям.

Королева поспешно сняла с себя все парадные украшения — цветы, бриллианты, — стерла с лица румяна, охотно употреблявшиеся в ту пору дамами и особенно царственными особами, накинула белый халат, взяла свечу и направилась по длинному коридору в уединенную, строго обставленную комнату, дверь которой выходила на потайную лестницу; один ключ от двери был у королевы, другой — у ее сбира Паскуале Де Симоне.

Окна этой комнаты днем были всегда закрыты, и ни малейший луч света не проникал в нее.

Посреди стола высилась ввинченная в столешницу бронзовая лампа с абажуром; свет ее падал только на поверхность стола, а все вокруг оставалось в тени.

Именно здесь выслушивались доносы. Если посетители, несмотря на царившую в помещении темноту, все же боялись быть узнанными, они могли являться в масках или облачаться в прихожей в длиннополый плащ, вроде тех, в каких bianchi сопровождают покойника на кладбище или преступника на казнь, — это внушающие ужас саваны, в которых люди кажутся призраками; дыры, прорезанные в них для глаз, напоминают пустые глазные впадины мертвеца.

Трое инквизиторов, заседавших за этим столом, обрели печальную известность, увековечившую их имена; то были Кастельчикала, министр иностранных дел, Гвидобальди, несменяемый уже четыре года вице-президент Государственной джунты, и Ванни, прокурор фиска.

Последнего королева, в воздаяние за услуги, недавно пожаловала титулом маркиза.

Но в ту ночь за столом никто не восседал, лампа не горела, комната была пуста, единственным живым или, вернее, казавшимся живым существом здесь были часы: только унылое раскачивание их маятника и пронзительный бой нарушали могильное безмолвие, которое, казалось, спускалось с потолка и давило на пол.

Беспросветная тьма, вечно царившая в этом помещении, казалось, уплотнила воздух, превратив его в какую-то дымку, вроде той, что стелется над болотами; входя сюда, человек сразу чувствовал, что не только температура воздуха тут иная, но и сам воздух состоит здесь из других элементов, чем снаружи, и ему становилось трудно дышать.

Народ, видевший, что окна этой комнаты постоянно затворены, прозвал ее «темная комната», а смутные слухи, ходившие о ней как обо всяком таинственном явлении, и острая инстинктивная догадливость, свойственная простым людям, привели к тому, что они более или менее понимали, какие дела здесь вершатся; поскольку же как могильная тьма, так и распоряжения, исходившие отсюда, были опасны не для рядовых неаполитанцев, а для людей позначительнее, то именно простолюдины больше и распускали слухи об этой комнате, хотя в конечном счете страшились ее меньше, чем аристократы.

Когда королева, бледная, освещенная, как леди Макбет, пламенем свечи, которую она держала в руке, вошла в эту душную комнату, раздался своеобразный хрип, предшествующий бою часов, а затем пробило половину третьего.

Как уже было сказано, комната была пуста, и это, казалось, удивило королеву, словно она рассчитывала кого-то здесь застать. Она замерла было на месте, но вскоре, преодолевая испуг, вызванный неожиданным боем часов, внимательно осмотрела углы комнаты, противоположные двери, в которую она вошла, и, не торопясь, в задумчивости села к столу.

Стол этот, совсем непохожий на тот, что находился в кабинете короля, был завален папками, подобно столу какого-нибудь судьи, и на нем имелось в тройном количестве все необходимое для письма — бумага, чернила, перья.

Королева рассеянно перелистала некоторые страницы; взор ее пробегал по ним, но она не вникала в смысл написанного; напряженный слух ее старался уловить малейший шорох, ум витал где-то в стороне. Минуту спустя, не в силах сдерживать нетерпения, она поднялась, подошла к двери, ведущей на потайную лестницу, и, приложив к ней ухо, стала прислушиваться.

Немного погодя она услышала, что в замке скрипнул ключ; тогда она прошептала слово, красноречиво свидетельствовавшее о ее нетерпении:

— Наконец-то!

Она отворила дверь и спросила:

— Это ты, Паскуале?

— Я, ваше величество, — отозвался из темной глубины лестничного проема мужской голос.

— Поздно являешься, — сказала королева, нахмурившись, и опять села к столу.

— Клянусь, еще бы чуть-чуть — и я вовсе бы не появился, — ответил тот, кого упрекнули в медлительности.

Голос все более приближался.

— И что же могло задержать тебя?

— Задача там оказалась нелегкой, — сказал человек, появляясь наконец на пороге.

— Но с нею, по крайней мере, покончено?

— Покончено, государыня, — Бог и святой Паскуале, мой покровитель, помогли мне. Работа сделана, и сделана отлично, но обошлась она дорого.

С этими словами сбир положил на кресло плащ, в карманах которого звякнуло что-то металлическое.

Королева наблюдала за ним, причем взгляд ее выражал и любопытство и отвращение.

— Во сколько же? — спросила она.

— Один убит, трое ранены — только и всего.

— Ну что ж, вдове будет назначена пенсия, раненые получат вознаграждение.

Сбир поклонился в знак благодарности.

— Значит, их было несколько? — спросила королева.

— Нет, ваше величество, там был один; но то был лев, а не человек; мне пришлось бросить в него нож с расстояния в десять шагов, а не то и мне бы несдобровать.

— И чем же кончилось?

— Кончилось тем, что с ним справились.

— И вы силою отняли у него послание?

— Нет, государыня, он отдал его по доброй воле: он был мертв.

— О, — проронила королева, вздрогнув. — Значит, вам пришлось убить его?

— Разумеется, а может быть, и дважды. Но, клянусь честью, мне это было тяжело. Уж только ради вашего величества.

— Как? Тебе было тяжело убить француза? Я не думала, что ты такой мягкосердечный, когда речь идет о солдатах Республики.

— Он не француз, государыня, — ответил сбир, покачав головой.

— Что ты мне толкуешь?

— Никогда французу не удалось бы так чисто говорить на неаполитанском наречии, как говорил этот бедняга.

— Да уж не ошибся ли ты? — воскликнула королева. — Я ведь ясно указала тебе на француза, который ехал верхом из Капуа в Поццуоли.

— Так оно и есть, ваше величество, а из Поццуоли — на лодке ко дворцу королевы Джованны.

— Это адъютант генерала Шампионне.

— С ним-то мы и сразились. К тому же он сам любезно сказал нам, кто он такой.

— Значит, ты говорил с ним?

— Конечно, государыня. Услышав, что он болтает по-неаполитански как настоящий лаццароне, я испугался — не ошибиться бы, и я просто-напросто спросил у него, тот ли он, кого мне приказано убить.

— Дурак!

— Не такой уж я дурак, раз он ответил: «Тот самый».

— Он ответил: «Тот самый»?

— Ваше величество понимает, что он вполне мог бы ответить мне как-нибудь иначе; сказал бы, например, что он из Бассо Порто или с Порта Капуана, и тогда я оказался бы в великом затруднении, ибо никак не мог бы опровергнуть его. Однако, нет — он не стал выкручиваться. «Я тот, кого вы ищете». И — пиф-паф — два выстрела из пистолета, и двое оказываются на земле. Потом — трах-бах — и падают еще двое, сраженные двумя ударами сабли. Вероятно, он считал, что ложь ему не к лицу: благородный был человек, уверяю вас.

Услышав, как убийца расхваливает свою жертву, королева нахмурилась.

— И он умер?

— Да, государыня, умер.

— Куда же вы дели труп?

— А тут, признаюсь, ваше величество, как раз появился патруль, и так как, скомпрометировав себя, я тем самым скомпрометировал бы свою государыню, то я предоставил патрулю подобрать мертвых и перевязать раненых.

— В таком случае в нем опознают французского офицера.

— Основываясь на чем? Вот его плащ, его пистолеты и сабля — все это я подобрал. Да, он недурно владел и саблей и пистолетом, смею вас уверить. Что же касается документов, то их не оказалось, если не считать вот этого бумажника и скомканного письма, прилипшего к нему.

Тут сбир бросил на стол обагренный кровью сафьяновый бумажник; к нему действительно пристал измятый лист бумаги, похожий на письмо, — кровь запеклась, и комок прилип к сафьяну.

Сбир равнодушно разъединил их и бросил на стол.

Королева протянула руку, но она явно не решалась взяться за окровавленный бумажник, ибо прежде спросила:

— А с мундиром его что ты сделал?

— И мундир тоже мог бы подвести меня, но дело в том, что никакого мундира на нем не оказалось. Под плащом у него был бархатный сюртук с черным галуном. Прошла сильная гроза, и он, вероятно, оставил мундир у кого-нибудь из приятелей, а тот взамен одолжил ему сюртук.

— Странно! — заметила королева. — А ведь мне сообщили о нем вполне определенные данные. Впрочем, документы из этого бумажника должны развеять все наши сомнения.

Руками в перчатках она приоткрыла бумажник, причем кончики ее пальцев окрасились кровью, и вынула из него письмо с надписью:

«Гражданину Гара́, послу Французской республики в Неаполе».

Королева разломила печать с гербом Республики, развернула письмо и, едва прочитав первые строки, радостно вскрикнула.

По мере того как она пробегала глазами по строкам, радость ее возрастала, а дойдя до конца, она объявила:

— Ты бесценный человек, Паскуале. Я облагодетельствую тебя.

— Ваше величество обещает мне это уже давно, — заметил сбир.

— На этот раз, будь уверен, я сдержу слово. А пока вот тебе, для начала.

Она взяла лист бумаги и написала на нем несколько слов.

— Возьми чек на тысячу дукатов, пятьсот для тебя и пятьсот для твоих храбрецов.

— Благодарю, государыня, — ответил сбир; он подул на бумагу, чтобы высохли чернила, затем спрятал ее в карман. — Но я еще не сообщил вашему величеству всего, о чем хотел сообщить.

— А я еще не расспросила обо всем том, о чем должна расспросить. Но сначала дай мне еще раз прочитать письмо.

Королева опять прочла письмо и осталась при втором чтении столь же довольна им, как и при первом.

Наконец, дочитав последние строки, она сказала:

— Так что же, мой верный Паскуале, ты хотел мне сказать?

— Я хотел сказать вам, государыня, что, поскольку этот молодой человек находился среди руин дворца королевы Джованны с половины двенадцатого до часа и обменял там свой военный мундир на гражданский сюртук, значит, он находился в руинах не один. Вероятно, у него имелись послания от его генерала не только к французскому послу, но и к другим лицам.

— Именно об этом и я думала, пока ты говорил, дорогой Паскуале. А насчет этих лиц у тебя нет никаких предположений?

— Нет еще. Но надеюсь, мы о них кое-что узнаем.

— Слушаю тебя, Паскуале, — сказала королева, обратив на него сверкающий взгляд.

— Из восьми человек, которыми я командовал этой ночью, я исключил двоих, решив, что шестерых достаточно, чтобы справиться с нашим адъютантом. Я чуть было жестоко не поплатился за свой просчет, но не в этом дело… Так вот, этих двоих я оставил в засаде под стеною дворца королевы Джованны, приказав им последовать за теми, кто выйдет до или после человека, которого я беру на себя, и постараться выяснить, кто они такие или, по крайней мере, где они живут.

— И что же?

— Так вот, ваше величество, я назначил им свидание возле статуи Джиганте и сейчас, с вашего разрешения, пойду узнать, стоят ли они на посту.

— Иди. Если они там — приведи их ко мне, я хочу сама расспросить их.

Паскуале Де Симоне исчез в коридоре, и, по мере того как он спускался по лестнице, шаги его доносились все тише и глуше.

Оставшись одна, королева рассеянно взглянула на стол и заметила вторую записку; сбир принял ее за какой-то комочек, прилипший к бумажнику, и вместе с ним бросил на стол.

Королеве так не терпелось прочитать письмо генерала Шампионне и она была так рада, когда прочла его, что совсем забыла об этой записке.

То было послание, написанное на изящной бумаге; почерк был женский, тонкий, аристократический; с первых же слов королева поняла, что в руках у нее любовная записка.

Оно начиналось словами: «Caro Nicolino»[28].

К огорчению королевы, кровь почти совсем залила страницу; можно было только различить дату — 20 сентября — и понять, что пишущая очень сожалеет, что не может прийти на обычное свидание, ибо обязана сопровождать королеву, отправляющуюся встречать адмирала Нельсона.

Подпись состояла всего лишь из одной буквы — «Э».

Тут королева пришла в полное недоумение.

Письмо женщины, письмо любовное, письмо, помеченное 20 сентября, наконец, письмо дамы, которая извиняется, что вынуждена отменить свидание то той причине, что обязана сопровождать королеву, — не могло быть обращено к адъютанту генерала Шампионне, который 20 сентября, то есть за три дня до этого, еще находился в пятидесяти льё от Неаполя.

Возможно было одно только объяснение, и оно сразу же мелькнуло в проницательном уме королевы.

Письмо это, по-видимому, находилось в кармане того сюртука, который во дворце королевы Джованны был дан на время посланцу генерала Шампионне одним из его приспешников. Адъютант переложил свой бумажник из мундира в тот карман сюртука, где лежало письмо; кровь из раны приклеила письмо к бумажнику, хотя между этими двумя предметами не было ничего общего.

Тут королева поднялась, подошла к креслу, на которое Паскуале положил плащ, осмотрела его и, распахнув, увидела портупею с саблей и пистолетами.

Плащ был самый обыкновенный, какие положены по уставу французским кавалерийским офицерам.

Сабля, как и плащ, была уставного образца; по-видимому, она принадлежала владельцу плаща. Иное дело — пистолеты.

На щегольских пистолетах работы неаполитанской королевской мануфактуры сверкали серебряные позолоченные украшения, на рукоятках красовался герб с буквой «Н».

Постепенно на загадочное происшествие проливался луч света. Пистолеты, несомненно, принадлежали тому самому Николино, кому было адресовано письмо.

В ожидании дальнейших расследований королева отложила в сторону и пистолет и письмо — тут уже имелась какая-то зацепка, что может привести к истине.

В эту минуту Симоне возвратился, сопровождаемый двумя своими подручными. Однако сведения, сообщенные ими, ничего не разъясняли.

Спустя минут пять-шесть после появления адъютанта им показалось, что от берега удаляется лодка с тремя мужчинами; она, видно, двигалась в сторону виллы, пользуясь тем, что море стало спокойнее.

Двое мужчин гребли.

Однако рассуждать об этой лодке было бессмысленно; она, естественно, ускользала от сбиров, поскольку они не могли последовать за ней.

Зато почти в ту же минуту у ворот, выходящих на дорогу к Позиллипо, показались три других человека; предварительно убедившись, что дорога свободна, они вышли, тщательно затворив за собою ворота. Но они не стали спускаться по дороге в сторону Мерджеллины, как молодой адъютант, а пошли вверх к вилле Лукулла.

Двое сбиров направились вслед за этими тремя незнакомцами.

Шагов приблизительно через сотню один из троих стал взбираться на холм справа, потом вышел на тропинку и скрылся за кактусами и алоэ; этот был, по-видимому, совсем юн, судя по легкости, с какой он карабкался по склону, и по его свежему голосу, когда он крикнул друзьям:

— До свидания!

Те тоже взобрались на холм, только помедленнее, и направились по другой тропинке, которая, обогнув склон холма и повернув в сторону Неаполя, должна была привести их в Вомеро.

Сбиры устремились было за ними по той же тропинке, однако двое неизвестных заметили, что их выслеживают, каждый тотчас вынул из-за пояса по паре пистолетов, и оба, приостановившись, крикнули им:

— Ни шагу дальше! Иначе вам конец!

Угроза была произнесена голосом, не оставлявшим ни малейшего сомнения в том, что она будет осуществлена, а потому сбиры, не имевшие приказа доводить дело до крайности да и не располагавшие иным оружием, кроме ножей, прекратили слежку и удовольствовались тем, что проводили неизвестных взглядом, пока те не скрылись.

Следовательно, ничего нового эти люди сообщить не могли, и единственными нитями, руководствуясь которыми можно было бы узнать что-то о заговоре, терявшемся в лабиринтах дворца королевы Джованны, были любовное письмо к Николино да пистолеты, купленные в королевской мануфактуре и отмеченные буквою «Н».

Королева зна́ком показала Паскуале, что он и его люди могут удалиться; она бросила в шкаф саблю и плащ, которые пока что были бесполезны, а бумажник, пистолеты и письмо унесла к себе.

Актон все еще ждал.

Пистолеты и бумажник она положила в ящик секретера, письмо же не убрала и вошла в гостиную, держа его в руках.

При появлении королевы Актон встал и поклонился, ничем не выдавая своей досады, вызванной тем, что его заставили так долго ждать.

Королева подошла к нему.

— Вы ведь химик, не правда ли? — спросила она.

— Если я и не химик в точном смысле слова, государыня, то некоторыми познаниями в химии все же обладаю.

— Как вы думаете, можно ли с этого письма удалить кровь, которою оно залито, не смыв самого текста?

Осмотрев письмо, Актон нахмурился.

— Государыня, — сказал он, — ради устрашения и наказания тех, кто проливает кровь, Провидение позаботилось о том, чтобы очень трудно было уничтожить кровавые следы. Если чернила, какими написан этот текст, обычные, то есть если они состоят из красящего вещества и закрепителя, то задача будет трудной, ибо хлористый калий, смывая кровь, смоет и текст. Если же, что мало вероятно, чернила содержат азотнокислое серебро или составлены из животного угля и растительной смолы, то раствором гипохлорита извести можно смыть кровь, не повредив написанного.

— Хорошо, так постарайтесь же. Мне необходимо узнать содержание этого письма.

Актон поклонился.

Королева продолжала:

— Вы просили доложить мне, сударь, что у вас есть для меня две важные новости. Что ж, я жду!

— Сегодня вечером, во время празднества, прибыл генерал Макк; он, как я и предлагал, остановился у меня. Когда я возвратился домой, он уже был там.

— В добрый час! Решительно, я начинаю думать, что Провидение за нас. А вторая новость?

— Не менее важная, государыня. Я обмолвился несколькими фразами с адмиралом Нельсоном: он имеет возможность помочь нам раздобыть столько денег, сколько будет угодно вашему величеству.

— Благодарю! Это венец всем добрым вестям.

Каролина подошла к окну, раздвинула штору, взглянула на окна королевских покоев и, убедившись, что они освещены, сказала:

— К счастью, король еще не спит; я напишу ему, что утром состоится чрезвычайное заседание Совета и его присутствие крайне необходимо.

— Насколько помнится, он сегодня собирался на охоту, — возразил министр.

— Вот еще! — пренебрежительно пожала плечами королева. — Пусть отложит ее на другой день.

Затем она взяла перо и набросала несколько строк, которые, как мы видели, и были тут же переданы королю.

Актон все еще стоял, как бы ожидая распоряжений, но королева сказала ему с самой обворожительной улыбкой:

— Спокойной ночи, мой дорогой генерал! Очень сожалею, что так задержала вас, но, узнав, что я предприняла, вы убедитесь, что я не теряла времени даром.

Она протянула Актону руку; министр почтительно поцеловал ее, поклонился и направился к двери.

— Кстати, — окликнула его королева.

Актон обернулся.

— Король будет не в духе на Совете.

— Боюсь, что так, — согласился Актон, улыбнувшись.

— Посоветуйте вашим коллегам не говорить лишнего, а только отвечать, когда их спросят. Вся комедия должна быть разыграна только между королем и мною.

— О, я уверен, — заметил министр, — что ваше величество избрали для себя удачную роль.

— Надеюсь, что удачную. Впрочем, увидите сами.

Актон поклонился еще раз и вышел.

Королева позвонила своим камеристкам и прошептала:

— Если Эмма исполнит то, что обещала, все пойдет отлично!

XXI

ВРАЧ И СВЯЩЕННИК

Оставим события этой бурной ночи и продолжим рассказ, теперь уже не будучи вынужденными прерывать его или возвращаться вспять.

Если читатель прочел предыдущую главу внимательно, он, конечно, помнит, что после отъезда Сальвато Пальмиери заговорщики разделились на две группы, по трое в каждой; одна из них поднялась на Позиллипо, другая на лодке отплыла в море.

На Позиллипо взошли Николино Караччоло, Веласко и Скипани. Во вторую группу, что отправлялась от главного портика дворца королевы Джованны на лодке, которая была пришвартована здесь и выдержала шторм, входили Доменико Чирилло, Этторе Карафа и Мантонне.

Этторе Карафа, как было уже сказано, скрывался в Портичи, Мантонне там жил. У Мантонне, страстного рыболова, была собственная лодка. На ней он, с помощью Этторе Карафа, добирался морем из Портичи во дворец королевы Джованны. Оба были сильными гребцами, и в тихую погоду этот путь занимал у них всего два часа. Когда дул ветер, и притом попутный, они плыли под парусом и могли не грести.

В ту ночь они, как обычно, возвращались из дворца королевы Джованны на веслах, потому что ветер утих и на море было спокойно; по пути им предстояло высадить Чирилло в Мерджеллине. Чирилло жил в конце набережной Кьяйа, поэтому они не поплыли прямо в направлении Портичи, и сбиры видели, как они идут вдоль берега.

Добравшись до королевского особняка, которым ныне владеет князь Торлониа, они выбрали место, где склон не так крут и легче было выйти на дорогу, в наши дни ставшую улицей; тут Чирилло сошел на берег.

Потом они снова пустились в море, на этот раз стараясь как можно больше отдалиться от берега, и взяли курс на мыс, где высится Кастель делл’Ово.

Итак, Чирилло, никем не замеченный, без труда выбрался на дорогу, как вдруг, пройдя сотню шагов, он увидел группу солдат; они остановились посреди дороги и, по-видимому, что-то обсуждали; пламя двух факелов, отражаясь на дулах их ружей, освещало тела двух мужчин, лежавших на земле; солдаты рассматривали их.

Чирилло понял, что это дежурный патруль.

И действительно, это был тот самый патруль, приближение которого услышал Паскуале Де Симоне, когда он поспешил скрыться, чтобы не скомпрометировать королеву.

Как и предполагал сбир, патруль, дойдя до места схватки, нашел на lastrico[29] одного убитого и одного раненого; двое других раненых — тот, что получил удар сабли по лицу, и тот, которому раздробили плечо пулею, нашли в себе силы убежать по улочке, идущей вдоль северной ограды сада Сан Феличе.

Патрулю нетрудно было убедиться, что один из лежавших на земле умер и, следовательно, заниматься им бесполезно; второй же, хоть и был без сознания, еще дышал, и патрульные подумали, что его, может быть, удастся спасти.

Они находились шагах в двадцати от Львиного фонтана; кто-то из солдат, набрав там в свою шапку воды, плеснул ею раненому в лицо, и тот, почувствовав неожиданную свежесть, очнулся и открыл глаза.

Увидев обступивших его солдат, он попытался приподняться, но это ему не удалось; совершенно обессиленный, он мог только поворачивать голову из стороны в сторону.

— Скажите, друзья мои, — проговорил раненый, — если мне остается только умереть, нельзя ли перенести меня на койку помягче?

— Право же, это славный малый, — сказали солдаты, — кто бы он ни был, надо исполнить его просьбу.

И они попытались поднять его.

— Ох, черт возьми, беритесь за меня бережно, словно я стеклянный! Mannaggia la Madonne![30] (Это ругательство одно из самых крепких, какое только может вырваться у неаполитанца; по одному этому легко было судить, какую нестерпимую боль ему причинили.)

Когда Чирилло увидел эту группу, первой его мыслью было как-нибудь обойти ее, но он тут же сообразил, что патруль и тела, лежащие на дороге, находятся как раз в том месте, где должен был пройти Сальвато Пальмиери, направляясь к французскому послу, и что это скопление людей, вернее всего, объясняется каким-то страшным происшествием, в котором участвовал и сыграл свою роль молодой посланец генерала Шампионне.

Поэтому он решительно двинулся вперед, в то время как начальник патруля собирался взломать дверь дома, расположенного на углу улицы по ту сторону Львиного фонтана, ибо одна из отличительных черт неаполитанцев состоит в том, что они не любят помогать ближнему, даже если он находится в смертельной опасности.

Но грозный приказ начальника и особенно стук прикладами в дверь привели к тому, что она наконец отворилась и до слуха Чирилло донеслись два-три голоса, спрашивавшие, где можно отыскать хирурга.

И чувство долга, и любопытство побудили его предложить свои услуги.

— Я врач, а не хирург, — сказал он, — но это не важно: в крайнем случае могу сойти за хирурга.

— Ах, господин доктор, — вмешался раненый, которого принесли в дом, так что он слышал слова Чирилло, — боюсь, как бы я не оказался плохим пациентом.

— Ничего! — возразил Чирилло. — Голос у вас бодрый.

— Только язык у меня и ворочается, — сказал раненый, — им я и пользуюсь.

Тем временем с кровати сняли матрас, положили его на стол, стоявший посреди комнаты, и перенесли на него раненого.

— Подушек, подушек под голову, — распорядился Чирилло, — голова раненого всегда должна лежать высоко.

— Спасибо вам, доктор, спасибо! — сказал сбир. — Я буду благодарен вам, даже если вы потерпите неудачу.

— А кто вам сказал, что я потерплю неудачу?

— Ну, что ни говорите, в ранах я разбираюсь. Тут очень глубокая.

Он жестом попросил Чирилло приблизиться. Врач склонился к раненому.

— Я отнюдь не сомневаюсь в вашем искусстве, — заметил тот, — а все ж, сдается мне, вы бы хорошо сделали, если бы послали за священником, но так, будто вам самому пришла в голову эта мысль.

— Разденьте этого человека как можно осторожнее, — сказал Чирилло.

Потом он обратился к хозяину дома: тот вместе с женой и двумя ребятишками с любопытством рассматривал раненого.

— Пошлите кого-нибудь из детей в церковь Санта Мария ди Порто Сальво, и пусть они позовут сюда дона Микеланджело Чикконе.

— Да мы его знаем! Беги, Торе, беги! Слышал, что сказал господин доктор?

— Я мигом! — ответил мальчик.

И он бросился из дому.

— Здесь неподалеку аптека, — крикнул ему вдогонку врач, — когда пойдешь мимо, разбуди аптекаря и скажи ему, что доктор Чирилло сейчас пришлет к нему с рецептом. Пусть не запирает дверь и ждет.

— И какая вам корысть в том, чтобы я остался жив? Ради чего вы стараетесь? — спросил раненый.

— Корысть? — возразил Чирилло. — Корысти никакой, я действую во имя человечности.

— Чудно́е слово! — молвил сбир, горестно ухмыльнувшись. — Первый раз слышу… Ах, Madonna del Carmine![31]

— Что с вами? — спросил Чирилло.

— А то, что боль прямо адская… пусть они лучше меня не раздевают!

Чирилло открыл свою сумку с инструментом, вынул скальпель и разрезал штаны, куртку и рубаху сбира, так что обнажился весь его левый бок.

— Ловко! — сказал раненый. — Вот камердинер, знающий свое дело! Если вы так же хорошо сшиваете, как режете, то вы молодчина, доктор!

И он указал на рану, зиявшую между ребрами:

— Вот она.

— Вижу, — кивнул доктор.

— Неудачное место, не правда ли?

— Промойте рану свежей водой, и как можно бережнее, — обратился доктор к хозяйке дома. — Есть у вас белье помягче?

— Особенно мягкого нет, — отвечала она.

— В таком случае — держите, вот мой носовой платок; и сейчас же пошлите к аптекарю за лекарством, которое я выпишу.

И он тут же выписал карандашом успокаивающее сердечное средство, состоящее из обыкновенной воды, нашатыря и лимонного сока.

— А кто платить будет? — спросила женщина, обмывая рану при помощи платка доктора.

— Я, конечно, — ответил Чирилло.

Он завернул в рецепт монетку и сказал второму малышу:

— Беги скорее. Сдача будет твоя.

— Доктор! — сказал сбир. — Если я выживу, то постригусь в монахи и всю жизнь буду молиться за вас.

Тем временем врач достал из своей сумки серебряный зонд и подошел к раненому.

— Ну, друг мой, — промолвил он, — надо быть мужчиной.

— Вы хотите воткнуть его в рану?

— Придется, иначе не узнаешь, что с ней делать.

— А ругаться можно?

— Можно, только не забывайте, что на вас смотрят и все слышат. Если вы станете уж очень кричать, вас сочтут неженкой, а будете чересчур ругаться — скажут, что вы безбожник.

— Доктор, вы упомянули о сердечном снадобье. Я не отказался бы от глотка перед операцией.

Мальчик вернулся, запыхавшись, с бутылочкой в руке.

— Мама, мне осталось шесть гранов, — похвастался он.

Чирилло взял у него бутылку.

— Дайте ложку, — попросил он.

Ему подали ложку; он налил в нее лекарства и велел больному выпить его.

— Надо же, — промолвил раненый, — мне от него лучше.

— Для этого я вам его и даю.

Затем Чирилло сурово спросил:

— Теперь вы готовы?

— Готов, доктор, — отвечал раненый, — верьте, я постараюсь не подвести вас.

Врач медленно, но решительно ввел зонд в рану. По мере того как инструмент погружался в нее, лицо пациента все больше искажалось; однако он не издал ни единого стона. Страдания его и мужество были столь очевидны, что в тот момент, когда врач вынул зонд, у солдат, с любопытством наблюдавших за этим волнующим и мрачным зрелищем, вырвался вздох облегчения.

— Все в порядке, доктор? — спросил сбир, весьма гордый самим собою.

— Я даже не ожидал такого самообладания, друг мой, — сказал Чирилло, рукавом вытирая пот с его лба.

— Дайте-ка попить, а не то мне совсем дурно станет, — попросил раненый слабым голосом.

Чирилло дал ему еще ложку лекарства.

Рана была не только тяжелой, она была, как понял и сам раненый, смертельной.

Острие сабли вонзилось между нижними ребрами, задело грудную аорту и прошло сквозь диафрагму. Все средства медицины могли лишь уменьшить кровотечение при помощи давящей повязки и таким образом продлить жизнь умирающего на несколько минут — только и всего.

— Дайте мне какого-нибудь полотна, — сказал Чирилло, озираясь вокруг.

— Полотна? — переспросил хозяин. — У нас нет полотна.

Чирилло отворил шкаф, выхватил оттуда рубашку и разорвал ее на узкие полосы.

— Что вы делаете? — закричал хозяин. — Вы рвете мои рубашки!

Чирилло вынул из кармана два пиастра и подал их ему.

— Ну, за такие деньги рвите хоть все, — сказал тот.

— Послушайте, доктор, — сказал раненый, — если у вас много таких пациентов, как я, вы вряд ли разбогатеете.

Из нескольких лоскутов Чирилло сделал тампон, из других получился бинт.

— Теперь вам получше? — спросил он у раненого.

Тот медленно, осторожно вздохнул.

— Получше.

— Значит, вы можете ответить на мои вопросы? — спросил патрульный офицер.

— На вопросы? А зачем?

— Я обязан составить протокол.

— Ну, ваш протокол я вам продиктую в трех словах, — к ответил раненый. — Доктор, еще ложечку снадобья.

Приняв лекарство, сбир продолжал:

— Мы вшестером поджидали некоего молодого человека, чтобы убить его; он сразил одного из наших, троих ранил, — я из их числа. Вот и все.

Легко понять, как внимательно слушал Чирилло рассказ умирающего; значит, предположения его оправдывались: тот молодой человек, которого сбиры поджидали, чтобы убить, несомненно был Сальвато Пальмиери, да и кто иной, кроме него, мог бы вывести из строя четверых человек из шести?

— А как зовут ваших товарищей? — спросил офицер.

Раненый попытался улыбнуться.

— Ну, дорогой мой, вы уж чересчур любопытны. Если и узнаете их имена, так, во всяком случае, не от меня. Вдобавок, даже назови я их вам, пользы вам от этого не будет.

— Польза получилась бы та, что их бы поймали.

— Вы так полагаете? Ну что ж, я назову вам человека, который их знает; если угодно — обратитесь к нему.

— А кто это такой?

— Паскуале Де Симоне. Сказать, где он живет? Бассо Порто, на углу Каталонской улицы.

— Сбир королевы! — зашептали вокруг.

— Благодарю, друг мой, — сказал офицер, — протокол мой готов.

Потом он обратился к патрулю:

— Теперь — в дорогу! Мы потеряли здесь целый час!

Послышались лязг оружия и удаляющиеся мерные шаги.

Чирилло остался возле раненого.

— Заметили вы, как они поспешили удрать? — спросил сбир.

— Заметил, — отвечал Чирилло. — И понимаю, что вы не хотели сказать ничего, что принесло бы вред вашим товарищам, но мне вы, надеюсь, не откажетесь сообщить кое-какие сведения, которые никого не порочат и интересны только мне?

— Вам-то, доктор, я все охотно расскажу. Вы хотели мне помочь и помогли бы, если бы это было возможно. Но торопитесь, я все больше слабею; спрашивайте поскорее, что вы хотите знать, а то у меня язык заплетается, это, как говорится, начало конца.

— Всего несколько вопросов. Тот молодой человек, которого Паскуале Де Симоне подкарауливал, чтобы убить, был французский офицер?

— По-видимому, это был француз. Но по-неаполитански он говорил не хуже нас с вами.

— Он умер?

— Не решусь утверждать, могу только сказать, что если и жив, так тяжело ранен.

— Вы видели, как он упал?

— Видел, но не особенно отчетливо, сам я уже лежал на земле и был занят не столько им, сколько самим собою.

— А все-таки что же вы видели? Постарайтесь припомнить: мне крайне важно узнать, что сталось с этим юношей.

— Так вот, я видел, что он свалился у калитки сада, где пальма, и мне показалось, будто калитка отворилась и женщина в белом платье повлекла его за собой. Однако, может быть, это было видение и я принял за женщину в белом ангела смерти, спустившегося с небес за его душой.

— А больше вы ничего не видели?

— Видел. Видел Беккайо, — он бежал, обхватив голову руками; кровь совсем залила ему глаза.

— Благодарю вас, друг мой. Я узнал все, что хотел. И к тому же мне как будто послышался…

И Чирилло напряг слух.

— Да, это священник с колокольчиком. Я тоже слышал… Когда этот колокольчик приближается ради тебя, его слышишь издалека.

Наступило молчание; колокольчик звенел все ближе.

— Итак, — обратился сбир к Чирилло, — всему конец, не правда ли? О земном уже думать нечего?

— Вы доказали мне, что вы настоящий мужчина, и я скажу вам, как мужчина мужчине: вы еще успеете примириться с Богом — но и только.

— Аминь! — промолвил сбир. — А теперь еще одну, последнюю ложечку вашего снадобья, чтобы у меня хватило сил продержаться до конца: мне очень плохо.

Чирилло исполнил просьбу умирающего.

— Теперь сожмите мне руку, да покрепче.

Чирилло сжал его руку.

— Покрепче, — повторил сбир, — я не чувствую.

Чирилло изо всех сил стиснул его уже бесчувственную ладонь.

— Перекрестите меня. Бог свидетель, я хотел сделать это сам, но не могу.

Чирилло перекрестил его, а раненый совсем ослабевшим голосом прошептал: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь!»

В эту минуту в дверях показался священник, предшествуемый мальчиком, который был послан за ним: в левой руке мальчик нес крест, в правой — святую воду, а сам священник нес причастие.

При его появлении все стали на колени.

— Меня звали сюда? — спросил он.

— Да, отец мой, — ответил умирающий, — жалкий грешник собирается отдать Богу душу, если только она у него есть, и в этом трудном деле он хотел бы, чтобы вы помогли ему своей молитвой, а вашего благословения он даже не решается просить, так как сознает, что недостоин его.

— В благословении, сын мой, я не отказываю никому, — отвечал священник, — а чем грешнее человек, тем больше он в нем нуждается.

Он пододвинул стул к изголовью и сел, держа дароносицу в руках и приложив ухо к губам умирающего.

Чирилло уже ничего не оставалось делать возле этого несчастного, которому он по возможности облегчил предсмертные минуты: врач сделал свое дело, теперь настала очередь священника. Чирилло удалился, торопясь на место схватки, чтобы убедиться, что сбир сказал ему правду относительно Сальвато Пальмиери.

Местность эта нам знакома. Увидев пальму, изящные ветви которой колыхались над апельсиновыми и лимонными деревьями, Чирилло узнал дом кавалера Сан Феличе.

Сбир очень точно описал место происшествия. Чирилло направился прямо к калитке, за которой — как видел сбир, или как ему показалось — скрылся раненый; Чирилло осмотрел калитку и увидел на ней какие-то пятна.

Но являлись ли эти черные потеки следами крови или просто сырости? У Чирилло не было платка — он оставил его у женщины, которая промывала рану сбира; он снял с себя галстук, смочил один конец его водой из Львиного фонтана, потом вернулся к калитке и потер то место, что казалось самым темным.

Неподалеку отсюда, в направлении дворца королевы Джованны, перед статуей Мадонны светилась лампада.

Чирилло поднялся на каменную приступку и поднес галстук к огоньку.

Сомнений не оставалось: на ткани была кровь.

— Сальвато Пальмиери здесь, — прошептал он, протянув руку к жилищу кавалера Сан Феличе, — но жив ли он или мертв? Это я узнаю сегодня же.

Он повернулся назад и, проходя мимо дома, куда отнесли раненого сбира, заглянул в окно.

Раненый только что скончался; дон Микеланджело Чикконе молился у его изголовья.

Когда Доменико Чирилло входил к себе, на церкви Пие ди Гротта пробило три часа.

XXII

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ СОВЕТ

Помимо заседаний, которые проводились у королевы, в той самой темной комнате, куда мы ввели нашего читателя, и которые более всего напоминали тайные судилища инквизиции, во дворце еженедельно происходило четыре обычных заседания Совета: по понедельникам, средам, четвергам и пятницам.

В состав Государственного совета входили следующие лица.

Король — в тех случаях, когда важность обсуждаемых вопросов делала его присутствие необходимым.

Королева, присутствовавшая здесь по праву, которое мы уже объяснили.

Генерал-капитан Джон Актон, председатель Совета.

Князь Кастельчикала, министр иностранных дел, мореходства и торговли, а в свободное время также шпион-доносчик и судья.

Бригадный генерал Джованни Баттиста Ариола, военный министр, человек умный и сравнительно порядочный.

Маркиз Саверио Симонетти, министр юстиции.

Маркиз Фердинандо Коррадино, министр вероисповеданий и финансов, который был бы самым бездарным министром, если бы не Саверио Симонетти, также заседавший там, не являл собою еще более совершенного примера бездарности.

В случаях необходимости к этим господам добавляли маркиза де ла Самбука, князя Карини, герцога ди Сан Николо́, маркиза Бальтазара Чито, маркиза дель Галло и генералов Пиньятелли, Колли и Паризи.

В отличие от короля, из десяти заседаний обычно посещавшего только одно, королева неизменно присутствовала на всех; правда, часто она, казалось, просто слушала обсуждение, расположившись поодаль от стола, где-нибудь в углу или у окна вместе со своей любимицей Эммой Лайонной, которую она брала с собой в зал заседаний в качестве своей неотъемлемой принадлежности, имевшей не больше значения, чем сопутствовавшая Фердинанду его любимая испанская ищейка Юпитер.

В этой комедии каждый старательно играл свою роль: министры делали вид, будто что-то глубокомысленно обсуждают, Фердинанд притворялся внимательно слушающим, Каролина напускала на себя рассеянность, король почесывал голову своего пса, королева перебирала кудри Эммы; любимец и любимица лежали, растянувшись: один — у ног своего повелителя, другая — склонив голову на колени хозяйки. Министры то мимоходом, то в перерывах между обсуждаемыми вопросами ласкали Юпитера, говорили что-нибудь лестное Эмме, причем наградой за эту ласку или комплимент была благосклонная улыбка хозяина или хозяйки.

Генерал-капитан Джон Актон, единственный лоцман, который отвечал за этот корабль, застигнутый революционным ураганом, что несся из Франции, и оказавшийся вдобавок в море со множеством опасных рифов и сирен, за шесть столетий погубивших восемь различных владычеств, — Актон сидел нахмурившись, и руки у него дрожали, словно в самом деле лежали на руле; казалось, он один сознавал серьезность положения и надвигавшуюся опасность.

Надеясь на английский флот, почти не сомневаясь в поддержке Нельсона, а главное, вдохновляясь ненавистью к Франции, королева была готова не только встретить опасность, но и опередить ее, бросив ей вызов.

Фердинанд же, напротив, прикрываясь своим напускным добродушием, лавировал, предпочитая если не согласиться на все требования Франции, то, во всяком случае, не давать ей повода к ссоре.

И вот из-за неосторожности Каролины события стали развертываться скорее, чем предполагал король, которому хотелось не торопить их, а наоборот, предоставить им развиваться с разумной неспешностью; после торжественной встречи Нельсона, вопреки договорам, заключенным с Францией, английский флот был принят в неаполитанском порту; наконец, после ослепительного празднества, устроенного в честь победителя при Абукире, посол Республики, не выдержав всего этого вероломства, лжи и оскорблений и даже не рассчитав, готова ли Франция к такому испытанию, объявил от ее имени войну правительству Обеих Сицилии; а теперь, в довершение всех бед, королю, назначившему на вторник 27 сентября великолепную охоту, о которой должны были возвестить троекратные сигналы рога, пришлось, как мы видели, получив записку королевы, отменить охоту и превратить ее в заседание Государственного совета!

Впрочем, и министры, и члены Совета были предупреждены Актоном о том, что его величество, вероятно, будет не в духе и поэтому им следует придерживаться пифагорова молчания.

Королева пришла на заседание раньше короля и застала тут, кроме министров и советников, также кардинала Руффо; Каролина тотчас осведомилась, какому счастливому обстоятельству она обязана его присутствием, и тот ответил, что он здесь по собственному распоряжению его величества; королева и кардинал обменялись приветствиями: она еле склонила голову, он низко поклонился — и все стали ждать появления монарха.

В четверть десятого двери широко распахнулись и секретарь объявил:

— Его величество!

Фердинанд вошел весьма недовольный; его нахмуренная, угрюмая мина особенно бросалась в глаза рядом с победоносно сияющей королевой; наш знакомец Юпитер, не уступая в уме коням Ипполита, брел за своим хозяином, понурив голову и поджав хвост. Хотя охота и была отложена, король, как бы протестуя против совершенного над ним насилия, появился в охотничьем наряде.

Он утешался этим, и поведение его поймут только те, кому известно, как он увлекался забавой, которой его лишили.

При его появлении все встали, даже королева.

Фердинанд искоса посмотрел на нее, тряхнул головой и вздохнул как человек, который оказался перед камнем преткновения, препятствующим его утехам.

Потом, раскланявшись направо и налево в ответ на поклоны министров и членов Совета и отвесив особый, отдельный поклон кардиналу Руффо, он произнес печально:

— Господа, я в отчаянии, что мне пришлось побеспокоить вас в день, когда вы, быть может, как и я сам, рассчитывали, вместо того чтобы здесь заседать, заняться на досуге своими делами или развлечениями. Уверяю вас, не я повинен в этом: нам, оказывается, необходимо обсудить весьма важные вопросы, которые, по мнению королевы, могут быть рассмотрены только при моем участии. Ее величество изложит вам суть дела; вы обсудите вопрос и поможете мне своим советом. Садитесь, господа.

Он и сам сел — несколько позади других, напротив королевы.

— Пойди ко мне, мой друг Юпитер, — заговорил он снова, похлопав себя по колену, — мы с тобой славно позабавимся.

Пес подошел, позевывая, и лег возле короля, вытянув вперед лапы, в позе сфинкса.

— Господа, — начала королева с раздражением, которое супруг всегда вызывал у нее своей манерой говорить и действовать, столь отличной от ее собственной, — вопрос очень простой, и если бы король был сегодня в настроении, он изложил бы его нам в двух словах.

Затем, видя, что все слушают ее с величайшим вниманием, она добавила:

— Посол Франции, гражданин Гара́, этой ночью уехал из Неаполя, объявив нам войну.

— И надо добавить, господа, — заметил король, — что объявления войны мы вполне заслужили и наш добрый друг Англия добилась своего. Теперь остается только выяснить, в чем будет заключаться ее помощь, а это дело господина Актона.

— И отважного Нельсона, ваше величество, — вставила королева. — Впрочем, он только что доказал при Абукире, что может совершить талант и отвага.

— Все же, сударыня, — сказал король, — должен откровенно заметить вам, что война с Францией — дело трудное.

— Не такое уж трудное, согласитесь, — колко возразила королева, — раз гражданин Буонапарте, хоть он и именует себя победителем при Дего, Монтенотте, Арколе и Мантуе, теперь застрял в Египте и останется там до тех пор, пока Франция не построит новый флот, чтобы отправиться ему на выручку; надеюсь, это даст ему возможность увидеть всходы репы — ее семена ему послала Директория, чтобы засеять берега Нила.

— Да, — не менее язвительно возразил король, — но в отсутствие гражданина Буонапарте, который так добр, что именует себя победителем лишь при Дего, Монтенотте, Арколе и Мантуе, хоть мог бы приписывать себе по праву также победы при Роверето, Бассано, Кастильоне и Миллезимо, у Франции остаются еще Массена, победитель при Риволи, Бернадот, победитель при Тальяменто, Ожеро, победитель при Лоди, Журдан, победитель при Флёрюсе, Брюн, победитель при Алкмаре, Моро, победитель при Раштадте, — так что там немало победителей, особенно сравнительно с нами, никогда никого не побеждавшими. Да, я забыл еще о Шампионне, победителе при Дюнах, который, замечу мимоходом, находится всего лишь в тридцати льё от нас, то есть в трех переходах.

Королева пожала плечами и презрительно улыбнулась; улыбка ее относилась к Шампионне, о чьем временном бессилии она знала, но король принял насмешку на свой счет.

— Если я и ошибаюсь, сударыня, так лишь на два-три льё, не более, — сказал он. — С тех пор как французы заняли Рим, я не раз справлялся, на каком расстоянии они находятся от нас, — это надо знать.

— А я отнюдь не оспариваю ваших познаний в географии, государь, — отвечала королева, оттопырив свою австрийскую губу до самого подбородка.

— Конечно, понимаю. Вы довольствуетесь тем, что оспариваете мои способности в области политики. Но как ни старался Сан Никандро превратить меня в осла и хоть, по-вашему, он, к несчастью, преуспел в этом, я все же обращу внимание присутствующих господ, имеющих честь быть моими министрами, что положение усложняется. В самом деле, теперь уже речь не о том, чтобы, как в тысяча семьсот девяносто третьем году, послать в Тулон три-четыре корабля и пять-шесть тысяч солдат. Да и то не мешало бы вспомнить, в каком виде тогда вернулись из Тулона и корабли и люди! Гражданин Буонапарте, хоть и не одержал еще никаких побед, изрядно потрепал их! Теперь наша задача не в том, чтобы, как в тысяча семьсот девяносто шестом году, послать в помощь союзникам четыре кавалерийских полка, которые совершили чудеса храбрости в Тироле, что не помешало Куто попасть в плен, а Молитерно лишиться лучшего из своих прекрасных глаз. Заметьте к тому же, что в девяносто третьем и девяносто шестом годах мы были защищены границей, тянущейся вдоль Северной Италии, где стояли войска вашего племянника, который — не в обиду будь сказано, — кажется, не особенно торопится приступить к военным действиям, впрочем, гражданин Буонапарте порядком убавил ему спеси Кампоформийским договором. Дело в том, что ваш племянник Франц — человек осмотрительный. Чтобы начать войну, ему мало тех шестидесяти тысяч солдат, предлагавшихся ему вами; он ждет еще пятьдесят тысяч штыков, обещанных русским императором. Французов он хорошо знает: он уже бился с ними, и они изрядно его побили.

Тут Фердинанд, понемногу приходивший в хорошее расположение духа, рассмеялся — ему понравилась игра слов, так кстати пришедших ему на ум по поводу неудач австрийского императора; тем самым он подтвердил глубокое и грустное изречение Ларошфуко, что в несчастье друга для нас всегда заключается нечто приятное.

— Я позволю себе заметить вашему величеству, что неаполитанское правительство, в отличие от правительства Австрии, не свободно в выборе времени, — ответила Каролина, задетая шуткой короля. — Не мы объявляем Франции войну, а Франция объявляет ее нам, и даже уже объявила. Следовательно, надо как можно скорее выяснить, какими мы располагаем средствами для ведения этой войны.

— Конечно, это надо выяснить, — сказал король. — Начнем с тебя, Ариола. Вот называют цифру в шестьдесят пять тысяч солдат. Где они, твои шестьдесят пять тысяч?

— Где они, государь?

— Да, покажи мне их!

— Нет ничего легче! И генерал-капитан Актон подтвердит, что я говорю правду.

Актон утвердительно кивнул.

Король посмотрел на него искоса. Иной раз ему случалось не то чтобы испытывать ревность — для этого он был слишком склонен смотреть на вещи философски, — а позавидовать. Поэтому в присутствии короля Актон нарушал молчание лишь в тех случаях, когда тот обращался непосредственно к нему.

— Генерал-капитан Актон ответит за себя, когда я удостою его вопросом, — заметил король, — а пока что отвечай сам за себя, Ариола. Так где же они, твои шестьдесят пять тысяч?

— Государь, двадцать две тысячи находятся в лагере Сан Джермано.

По мере того как Арриола перечислял свои войска, Фердинанд покачивал в такт головой и загибал пальцы.

— Еще шестнадцать тысяч в Абруцци, — продолжал Ариола, — восемь тысяч в долине Сессы, шесть тысяч в Гаэте, десять тысяч в Неаполе и на побережье, наконец, три тысячи в Беневенто и Понтекорво.

— Что ж, счет правильный, — сказал король, когда Ариола кончил перечисление. — Значит, у меня есть армия в шестьдесят пять тысяч солдат.

— И все в новом обмундировании, по австрийскому образцу.

— Иначе говоря, в белом?

— Да, государь, вместо прежнего зеленого.

— Ах, дорогой мой Ариола! — вскричал король с выражением комической скорби. — Будь они в белом, будь в зеленом, все равно разбегутся, что ни говори…

— Вы плохого мнения о своих подданных, государь, — возразила королева.

— Плохого мнения, сударыня? Наоборот, я считаю их очень умными, даже чересчур, а потому сомневаюсь, чтобы они стали жертвовать жизнью за дела, отнюдь их не касающиеся. Ариола говорит, что у него шестьдесят пять тысяч штыков; среди этих шестидесяти пяти тысяч, должно быть, тысяч пятнадцать старых солдат, это правда; но старики эти никогда не зажигали запала, никогда не слышали свиста пуль. Тем не менее, есть надежда, что они, пожалуй, не побегут при первом же выстреле. Что до остальных пятидесяти тысяч, то на военной службе они только месяц или полтора, да и как их набрали? Вы заблуждаетесь, господа, если думаете, будто я ничего не замечаю, потому что, пока вы обсуждаете дела, я бо́льшую часть времени беседую с Юпитером, животным весьма сообразительным. Я же, напротив, не пропускаю ни одного сказанного вами слова. Я только предоставляю вам свободу; начни я с вами спорить, мне пришлось бы доказывать, что я лучше вас знаю, как управлять государством, но эти материи не так уж прельщают меня, чтобы из-за этого ссориться с королевой, которую это весьма занимает. Так вот, рекрутов этих вы набрали не на основании какого-то закона, не по жребию; нет, вы по собственному произволу вырвали их из родных деревень, насильственно отторгнули от семей, и все это делали, как им вздумается, ваши управители или их помощники. Каждый округ поставил по восемь рекрутов на тысячу мужского населения, и, если хотите, я скажу вам, как это происходило. Сначала наметили самых богатых, но они откупились и в солдаты не пошли. Потом взялись за тех, кто менее богат, но и эти могли заплатить и тоже избежали вербовки. Так, переходя от более зажиточных к менее зажиточным, собрали три-четыре контрибуции, но о них, мой бедный Коррадино, тебе ничего не доложили, хоть ты и министр финансов; и вот добрались наконец до тех, у кого не оказалось ни гроша за душой. Этим-то уж поневоле пришлось повиноваться. Каждый из таких новобранцев являет собою жертву вопиющей несправедливости, произвольных поборов. Нет никаких законных причин, что обязывали бы их служить, никаких нравственных соображений, что удерживали бы их под знаменами. Такого новобранца приковывает к армии только страх перед наказанием — вот и все. И вы хотите, чтобы эти люди рисковали головой ради неправедных министров, ради алчных управителей, их вороватых помощников и, наконец, во имя короля, который занят охотой, рыбной ловлей, развлечениями, а со своими подданными соприкасается, только когда появляется со сворой гончих в их владениях и опустошает их нивы! Только беспросветные дураки способны на подобное геройство. Будь я солдатом в моей армии, я в первый же день дезертировал бы и ушел в разбойники: те, по крайней мере, сражаются и жертвуют жизнью ради самих себя.

— Должен признаться, что ваши слова во многом справедливы, государь, — ответил военный министр.

— Еще бы! — подхватил король. — Я всегда говорю правду, когда у меня нет основания скрывать ее, конечно. А теперь рассудим. Я принимаю твои шестьдесят пять тысяч; вот они построены в ряды, заново обмундированы по-австрийски, у них на плечах — ружье, на боку — сабля, позади — лядунка. Кого ты поставишь командовать ими, Ариола? Самого себя?

— Государь, я не могу одновременно быть и военным министром, и главнокомандующим.

— И ты предпочитаешь остаться военным министром? Понимаю.

— Государь!

— Говорю тебе: я понимаю. Один отказывается. Ну, а ты, Пиньятелли, возьмешься командовать шестьюдесятью пятью тысячами солдат Ариолы?

— Признаюсь, государь, я не решился бы взять на себя такую ответственность, — отозвался спрошенный.

— Второй отказывается. А ты, Колли? — продолжал король.

— И я также, государь.

— А ты, Паризи?

— Государь, я ведь всего лишь бригадный генерал.

— Знаю. Все вы хотите командовать бригадой, в крайнем случае — дивизией, а вот начертить план кампании, осуществить стратегические замыслы, сразиться и одержать победу над искушенным противником — за это никто из вас не возьмется.

— Напрасно ваше величество утруждает себя поисками того, кто станет главнокомандующим, — заметила королева, — главнокомандующий у нас есть.

— Вот как? — промолвил Фердинанд. — Надеюсь, он нашелся не в моем государстве?

— Нет, государь, не беспокойтесь, — отвечала королева. — Я просила моего племянника предоставить нам человека, чья репутация внушала бы уважение нашим врагам и вместе с тем удовлетворяла наших друзей.

— И кто же это такой? — спросил король.

— Барон Карл Макк… У вас имеются какие-нибудь соображения против него?

— Я мог бы сказать, что французы его разгромили, — возразил король, — но, поскольку такая неудача постигла всех военачальников императора, включая и его дядю, вашего брата принца Карла, я все же предпочитаю Макка кому-либо другому.

Бесстыдство этой жестокой насмешки состояло в том, что король высмеивал других в их отсутствие. Королева закусила губу, но, справившись с раздражением, встала с места и спросила:

— Итак, вы принимаете барона Карла Макка в качестве главнокомандующего вашей армией?

— Охотно, — отвечал король.

— В таком случае позвольте…

И она направилась к двери; король провожал ее взглядом, не представляя себе, что она собирается сделать, как вдруг охотничий рот громко затрубил под окнами дворца, возвещая подъем зверя; он звучал так мощно, что в зале задрожали оконные стекла, а члены Совета, ничего не понимая, стали с удивлением переглядываться.

Потом все взоры снова обратились к королю, как бы вопрошая его, что означает этот нежданный охотничий клич.

Но король, казалось, был удивлен не меньше остальных, а Юпитер — не меньше короля.

Фердинанд несколько мгновений прислушивался, как бы не веря собственным ушам.

Потом он воскликнул:

— Что взбрело в голову этому бездельнику? Ведь он должен знать, что охота отменена. Зачем же возвещать подъем?

Доезжачий продолжал неистово трубить.

Король в волнении поднялся с места: заметно было, что он отчаянно борется сам с собою.

Он подошел к окну и распахнув его, крикнул:

— Замолчи, болван!

Потом, сердито захлопнув окно, он в сопровождении Юпитера вернулся на свое место.

Но за это время на сцене при содействии королевы появился новый персонаж: пока король разговаривал с доезжачим, она отворила дверь, ведущую из ее покоев в зал совещания, и ввела какого-то человека.

Все с недоумением смотрели на незнакомца, и сам король был изумлен не менее остальных.

XXIII

ГЕНЕРАЛ БАРОН КАРЛ МАКК

Неизвестному, так удивившему всех своим появлением, было лет сорок пять; он был высок, белокур, бледен лицом; на нем был австрийский мундир с генеральскими знаками отличия и среди других регалий — ордена и ленты Марии Терезии и Святого Януария.

— Государь, — сказала королева, — имею честь представить вашему величеству барона Карла Макка, которого вы только что назначили главнокомандующим ваших армий.

— Счастлив познакомиться с вами, генерал, — сказал король, с некоторым удивлением глядя на орден Святого Януария, украшавший грудь вошедшего, ибо он не помнил, чтобы когда-либо имел случай наградить генерала этим знаком отличия.

И Фердинанд обменялся с Руффо беглым взглядом, говорившим: «Внимание!»

Макк отвесил глубокий поклон и, вероятно, собирался ответить на приветствие короля, когда в разговор вмешалась королева.

— Я подумала, государь, что нам незачем ждать прибытия барона в Неаполь, чтобы должным образом выразить ему уважение, которое вы к нему питаете итак, еще прежде чем он выехал из Вены, я поручила вашему послу вручить генералу орден Святого Януария.

— И я, государь, — воскликнул барон с восторгом чересчур театральным, чтобы быть искренним, — преисполнившись признательности за милость вашего величества, поспешил прибыть сюда, чтобы сказать вам: «Государь, моя шпага к вашим услугам»

С этими словами Макк извлек шпагу из ножен, отчего король слегка подался назад. Как и Якову I, ему претил вид железа.

Макк продолжал:

— Эта шпага будет неустанно служить вам и ее величеству королеве; она не возвратится в ножны, пока не разгромит гнусную Французскую республику, попирающую человечность и являющуюся позором Европы. Принимаете ли вы мою присягу, государь? — громко вскричал Макк, грозно потрясая шпагой.

Фердинанд, по характеру чуждый аффектации и наделенный здравым смыслом, не мог не заметить, насколько нелепо бахвальство генерала Макка; он прошептал на неаполитанском наречии, знакомом только тем, кто родился у подножия Везувия, одно-единственное слово:

— Ceuza!

Мы охотно перевели бы это восклицание, сорвавшееся с уст короля Фердинанда, но, к сожалению, ему нет соответствия во французском языке. Удовольствуемся пояснением, что оно означает нечто среднее между «дурак» и «кривляка».

Макк, разумеется, не понявший его и ожидавший со шпагою в руке, что король примет его клятву, в явном замешательстве обернулся к королеве.

— Его величество, кажется, удостоил меня своим обращением, — пробормотал он.

— Его величество одним словом, полным значения, выразил вам свою благодарность, — не смущаясь, ответила королева.

Макк поклонился и величественно вложил шпагу в ножны, в то время как с лица короля не сходило выражение добродушной иронии.

— Надеюсь, — сказал король, поддаваясь тому насмешливому настроению, которое было ему так по душе, — что мой любезный племянник, направив ко мне одного из талантливейших своих полководцев, чтобы сокрушить гнусную Французскую республику, одновременно прислал и план кампании, разработанный его придворным советом?

Этот вопрос, заданный с превосходно разыгранным простодушием, прозвучал весьма ядовито, ибо именно придворным советом были разработаны планы кампаний 96-го и 97-го годов, в итоге которых австрийские генералы и сам эрцгерцог Карл потерпели поражение.

— Нет, государь; на этот счет я просил его величество, моего августейшего повелителя, предоставить мне свободу действий, — отвечал Макк.

— И, надеюсь, он вам ее предоставил? — спросил король.

— Да, государь, он оказал мне эту милость.

— И вы, не сомневаюсь, не откладывая, займетесь этим планом, любезный мой генерал? Признаюсь, я с нетерпением жду возможности ознакомиться с ним.

— Он уже разработан, — ответил генерал с видом человека вполне довольного собою.

— Слышите, господа? — воскликнул Фердинанд, снова приходя в благодушное настроение, как это всегда с ним случалось, когда можно было над кем-нибудь посмеяться. — Еще прежде того как гражданин Гара́ от имени гнусной Французской республики объявил нам войну, гнусная Французская республика, благодаря таланту нашего главнокомандующего, уже оказалась разбитой! Воистину, нам покровительствуют Бог и святой Януарий. Благодарю вас, дорогой генерал, благодарю.

Макк, гордый похвалой, которую он принял всерьез, снова отвесил королю поклон.

— Какая досада, что у нас нет под рукой карты нашего государства и папских владений и мы не можем проследить по ней военные операции генерала! — воскликнул Фердинанд. — У гражданина Буонапарте, говорят, в его кабинете на улице Шантерен в Париже висит большая карта, на которой он заранее показывает своим секретарям и адъютантам места, где он разгромит австрийских полководцев. Барон также мог бы заранее показать нам пункты, в которых он разгромит французских генералов. Закажи для военного министерства и передай в распоряжение барона Макка такую же карту, какая имеется у гражданина Буонапарте, — слышишь, Ариола?

— Не извольте беспокоиться, государь, у меня есть превосходная карта.

— Не хуже карты гражданина Буонапарте? — спросил король.

— Думаю, что не хуже, — самодовольно ответил Макк.

— А где она? — продолжал король. — Где? Мне не терпится увидеть карту, на которой заранее бьют врага.

Макк приказал секретарю принести папку, оставленную им в соседней комнате.

Королева, хорошо знавшая своего августейшего супруга и понимавшая цену притворных славословий, расточаемых ее фавориту, опасалась, как бы генерал не почувствовал, что является жертвой язвительности короля. Поэтому она возразила, что сейчас, пожалуй, не время заниматься этим вопросом. Однако Макк, не желая упустить случая показать трем-четырем присутствующим генералам свои стратегические познания и покрасоваться перед ними, поклонился в знак того, что почтительно настаивает на своем предложении, так что королеве пришлось уступить.

Секретарь внес большую папку, на которой с одной стороны был золотом оттиснут австрийский герб, с другой — имя и титулы Макка.

Генерал вынул из папки большую карту папских владений с обозначением их границ и разложил ее на столе.

— Внимание, мой военный министр! Внимание, мои генералы! — сказал король. — Вслушивайтесь в каждое слово барона. Прошу вас, барон, мы вас слушаем.

Офицеры подошли к столу с величайшим интересом: в те времена, так же как и впоследствии, барон Макк почему-то считался одним из величайших стратегов мира.

Зато королева, не желая принимать участия в том, что она считала насмешкой со стороны короля, отошла на несколько шагов в сторону.

— Как же так, сударыня, — сказал король, — барон соглашается показать, где именно он разобьет ненавистных вам республиканцев, а вы в это время уходите.

— Я не сведуща в стратегии, государь, — язвительно откликнулась королева. — И быть может, только займу место того, кто в ней отлично разбирается, — добавила она, указывая на кардинала Руффо.

Затем, подойдя к окну, она стала барабанить пальцами по стеклу.

В тот же миг, точно условный сигнал, со двора опять донеслись звуки охотничьего рога; но на этот раз он трубил не подъем зверя, а зверь на виду.

Король замер, словно ноги его вросли в мозаичный паркет зала; он помрачнел, и лицо его вместо насмешливо-добродушного приняло злобное выражение.

— Да что же это, наконец, — воскликнул он, — совсем одурели они, что ли, или хотят меня свести с ума? Нашли время травить оленя или кабана, когда мы охотимся за республиканцами!

Он снова бросился к окну, распахнул его еще порывистее, чем в первый раз, и крикнул:

— Замолчи, дурак несносный! А не то спущусь во двор и задушу тебя собственными руками.

— Это было бы, государь, слишком высокой честью для подобной скотины, — сказал Макк.

— Вы так полагаете, барон? — отозвался король, опять приходя в благодушное настроение. — Так пусть живет, а мы займемся уничтожением французов. Обсудим же ваш план, генерал, обсудим!

И он затворил окно с таким спокойствием, какого трудно было бы ожидать после того, как рог привел его в крайнее раздражение; к счастью, пошлая лесть генерала Макка чудом успокоила его.

— Смотрите, господа, — начал Макк тоном мудрого наставника, который обращается к своим ученикам, — наши шестьдесят тысяч солдат размещены в четырех-пяти местах вдоль линии между Гаэтой и Акуилой.

— Но ведь вы знаете, что у нас шестьдесят пять тысяч, — заметил король, — поэтому не стесняйтесь.

— Мне достаточно шестидесяти тысяч, государь, — сказал Макк. — Все мои планы построены из этого расчета, и будь у вашего величества хоть стотысячная армия, я не возьму ни одного лишнего штыка. К тому же у меня самые точные сведения о численности французского войска, — там не наберется и десяти тысяч.

— Значит, нас будет шестеро против одного, — заметил король, — в таком случае я вполне спокоен. В кампаниях девяносто шестого и девяносто седьмого года у моего племянника было только по двое на одного, когда их разгромил гражданин Буонапарте.

— Там не было меня, государь, — с самодовольной улыбкой отвечал Макк.

— Это правда, — согласился король с самым серьезным видом, — там были всего лишь Больё, Вурмзер, Альвинци и принц Карл.

— Государь, государь! — шепнула королева, дернув супруга за фалду его охотничьего камзола.

— Не беспокойтесь, я знаю, с кем имею дело, и отнюдь не собираюсь обижать генерала.

— Итак, — продолжал Макк, — основная часть нашей армии, тысяч двадцать, расположится в Сан Джермано, остальные сорок тысяч — вдоль реки Тронто, в Сессе, в Тальякоццо и в Акуиле. Десять тысяч человек переправятся через Тронто, выгонят французский гарнизон из Асколи, займут этот пункт и двинутся по Эмилиевой дороге на Фермо. Четыре тысячи выступят из Акуилы, займут Риети и направятся на Терни; тысяч пять-шесть спустятся из Тальякоццо в Тиволи, чтобы предпринимать набеги в Сабине; восемь тысяч выйдут из лагеря в Сессе и проникнут в папские владения по Аппиевой дороге; наконец, шесть тысяч погрузятся на корабли, отправятся в Ливорно и преградят пути французам, отступающим через Перуджу.

— Отступающим через Перуджу… Генерал Макк, в отличие от гражданина Буонапарте, точно не указывает нам места, где он разобьет неприятеля; он ограничивается тем, что заранее намечает путь его отступления.

— Отнюдь нет, — торжествующе ответил Макк, — я назову также и места, где разобью его.

— Так послушаем же, — сказал король; казалось, война могла доставить ему не меньше удовольствия, чем охота.

— Вместе с вашим величеством и двадцатью-двадцатью пятью тысячами солдат я выступаю из Сан Джермано.

— Так вы выступаете вместе со мною?

— Иду на Рим.

— Опять-таки со мною?

— Направлюсь по дорогам на Чепрано и Фрозиноне.

— Дороги скверные, генерал. Мне случалось на них спотыкаться.

— Неприятель оставляет Рим.

— Вы в этом уверены?

— Рим не относится к числу городов, которые можно оборонять.

— А когда противник оставит Рим, что вы делаете?

— Он отступает к Чивита Кастеллана, представляющей собою могучую крепость.

— Вот как? И там вы его, конечно, не беспокоите?

— Напротив, я атакую его и разбиваю.

— Прекрасно! А вдруг случится, что вы его не разобьете?

— Если мне выпадает честь сказать вашему величеству, что я разобью врага, это равносильно тому, что он уже разбит, — провозгласил Макк, приложив руку к сердцу и склоняясь перед королем.

— В таком случае все в порядке, — отвечал король.

— Имеются ли у вашего величества какие-либо замечания относительно изложенного мною плана?

— Решительно никаких, кроме одного, насчет которого мы должны прийти к соглашению.

— Какого, государь?

— В вашем плане предусматривается, что вы выступаете из Сан Джермано вместе со мною?

— Именно так, государь.

— Значит, я участвую в войне?

— Разумеется.

— Вы первый сообщаете мне об этом. А какой чин предлагаете вы мне в моей армии? Это не чересчур нескромный вопрос, не правда ли?

— Вы будете верховным главнокомандующим, государь, а я буду счастлив и горд выполнять распоряжения вашего величества.

— Верховный главнокомандующий… гм…

— Вы отказываетесь, ваше величество? А мне давали надежду…

— Кто давал?

— Ее величество королева.

— Ее величество королева бесконечно добра. Но ее величество королева всегда слишком высокого мнения обо мне, в данном же случае она забывает, что я человек не военный. Мне стать верховным главнокомандующим? — продолжал Фердинанд. — Ведь Сан Никандро не воспитывал меня как будущего Александра или Ганнибала. И я не учился в Бриенском училище, как гражданин Буонапарте! Я не читал Полибия! Равным образом не читал я и «Записки» Юлия Цезаря, а также труды шевалье Фолара, Монтекукколи, маршала Саксонского, как ваш брат принц Карл! Ведь я понятия не имею обо всех тех вещах, что нужно изучить, чтобы быть разбитым по всем правилам! Да я в жизни никем, кроме моих липариотов, не командовал.

— Потомку Генриха Четвертого и внуку Людовика Четырнадцатого все это известно без учения, ваше величество, — отвечал Макк.

— Эту чепуху, любезный генерал, рассказывайте какому-нибудь болвану, а не мне — я всего лишь дурачок.

— Что вы, ваше величество! — воскликнул Макк, смущенный тем, что монарх так откровенно высказывается о самом себе.

Макк подождал. Король почесывал у себя за ухом.

— И что же? — спросил генерал, видя, что король колеблется и нужно как-то взбодрить его.

Фердинанд наконец решился.

— Одним из главных качеств полководца является храбрость, не так ли?

— Несомненно.

— Значит, что касается вас — вы храбры?

— Государь!

— Вы уверены, что храбры, не правда ли?

— О!

— Ну, а я вот не уверен в себе.

Королева покраснела до ушей; Макк в изумлении смотрел на короля. Министры и советники, привыкшие к цинизму Фердинанда, улыбались; ничто исходящее от него их не удивляло — так хорошо знали они эту странную личность.

— Однако я, быть может, заблуждаюсь: вдруг я тоже храбр, сам того не подозревая? Поживем — увидим.

Затем он повернулся к советникам, министрам и военачальникам и спросил:

— Вы слышали, господа, план кампании, предложенный бароном?

Все утвердительно склонили головы.

— Ты одобряешь его, Ариола?

— Да, государь, — ответил военный министр.

— Ты тоже, Пиньятелли?

— Да, государь.

— А ты, Колли?

— Да, государь.

— А ты, Паризи?

— Да, государь.

Наконец король обратился к кардиналу, который все время находился в некотором отдалении.

— А вы, Руффо? — спросил он.

Кардинал молчал.

На каждое одобрение Макк отвечал улыбкой. На этого церковника, не торопившегося одобрить его план, он посмотрел с недоумением.

— Может быть, кардинал подготовил другой план, лучше этого? — спросила королева.

— Нет, ваше величество, — не смущаясь, отвечал Руффо, — я ведь не знал, что война так близка, и никто не удостоил меня чести справиться о моем мнении.

— Если у вашего преосвященства имеются какие-либо замечания, я готов выслушать их, — насмешливо заметил Макк.

— Я не осмелился бы высказать свое мнение без позволения вашего превосходительства, — с изысканной вежливостью ответил кардинал, — но, поскольку ваше превосходительство приглашает меня…

— Ах, прошу вас, прошу, — засмеялся Макк.

— Если я правильно уразумел расчеты вашего превосходительства, — продолжал Руффо, — то цель плана, с которым вы соблаговолили познакомить нас…

— Посмотрим, какова же моя цель, — сказал Макк, решив, что и ему представляется случай над кем-то поиздеваться.

— Посмотрим, посмотрим, — подхватил Фердинанд, уверенный в торжестве кардинала по одной той причине, что королева ненавидит его.

Королева нетерпеливо топнула ногой; кардинал заметил это движение, однако не посчитался с ним; он знал, что Мария Каролина его недолюбливает, но не обращал на это внимания, а потому совершенно спокойно продолжал:

— Растягивая линию фронта, ваше превосходительство рассчитывает, благодаря значительному численному перевесу, обогнуть фронт французской армии, сжать его с обеих сторон, бросить войска на противника, вызвать в его рядах смятение и, поскольку путь отступления будет у нет закрыт Тосканой, уничтожить его или взять в плен.

— Даже если бы я подробно разъяснил свой план, вы не могли бы лучше понять его, кардинал! — восторженно сказал Макк. — Я всех их, до последнего, захвачу в плен, и ни один француз не вернется на родину, чтобы рассказать о судьбе своих товарищей, и это так же достоверно, как то, что меня зовут барон Карл Макк. А вы можете предложить что-нибудь лучше?

— Если бы со мною посоветовались, я бы предложил нечто иное, — ответил кардинал.

— А что вы предложили бы?

— Я предложил бы всего лишь разбить неаполитанскую армию на три группы. Тысяч двадцать пять — тридцать я сосредоточил бы между Риети и Терни; я направил бы двенадцать тысяч солдат на Эмилиеву дорогу, чтобы напасть на левый фланг французов, и десять тысяч — в Понтийские болота, чтобы разбить их правый фланг. Наконец, восемь тысяч я направил бы в Тоскану.

Я приложил бы все усилия, сосредоточил бы всю энергию, на какую только способен, чтобы прорвать центральный фронт врага, отрезать оба фланга его армии так, чтобы они не в состоянии были оказать друг другу поддержку. Тем временем тосканский отряд, пополненный всем, что только может дать эта местность, поспешил бы присоединиться к нам и помочь нам в соответствии с обстоятельствами. Это позволило бы молодой, неопытной неаполитанской армии действовать сплоченно, и она уверовала бы в свои силы. Вот, — закончил Руффо, — что я предложил бы. Но я всего лишь бедный священнослужитель, и я преклоняюсь перед искушенностью и талантом генерала Макка.

С этими словами кардинал, подошедший к столу, чтобы показать на карте предлагаемое им расположение войск, снова чуть отошел в сторону, показывая тем самым, что больше в обсуждении не участвует.

Генералы удивленно переглянулись; всем было ясно, что план, предложенный кардиналом, превосходен. Макк, рассеивая неаполитанскую армию и расчленяя ее на слишком мелкие подразделения, тем самым подвергал их опасности быть разбитыми по отдельности хотя бы и немногочисленным врагом. Руффо, наоборот, предлагал образ действий, вполне исключавший подобный риск.

Макк покусывал губы; он тоже понимал, насколько только что предложенный план лучше его собственного.

— Сударь, — сказал он. — король еще волен в выборе: отдать предпочтение вам или мне, вашему плану или моему. Быть может, и в самом деле, приступая к войне, которая заслуживает названия священной, лучше обратиться к Петру Отшельнику, чем к Готфриду Бульонскому, — добавил он, смеясь, хоть и через силу.

Король не вполне ясно представлял себе, кто такие Петр Отшельник и Готфрид Бульонский; но, хотя в душе он и подсмеивался над Макком, обидеть генерала ему не хотелось.

— Полно, дорогой генерал! — воскликнул он, — что касается меня, я считаю ваш план превосходным, и, как вы сами видели, все собравшиеся такого же мнения: они его одобрили. Я принимаю его от начала до конца и не хочу решительно ничего в нем менять. Ну вот, теперь армия у нас имеется. Хорошо. Имеется и главнокомандующий. Прекрасно, прекрасно! Недостает только денег. Что скажешь, Коррадино? — продолжал король, обращаясь к министру финансов. — Ариола показал нам своих воинов, а ты покажи свои денежки.

— Как изволите знать, ваше величество, недавние расходы на оснащение и обмундирование армии совершенно опустошили казну, — отвечал тот, к кому с такой прямотой обратился король.

— Плохи дела, Коррадино, плохи. Мне всегда говорили, что деньги — нерв войны. Вы слышали, сударыня: денег нет.

— Государь, — ответила королева, — деньги у вас появятся, как появились армия и главнокомандующий, а пока что вы располагаете миллионом фунтов стерлингов.

— Отлично, — сказал король. — Но кто же тот алхимик, который так удачно добывает золото?

— Сейчас я буду иметь честь его вам представить, — отвечала королева, направляясь к тем же дверям, откуда в зал недавно вступил генерал Макк.

Затем, обращаясь к кому-то, кого еще не было видно, она спросила:

— Не соблаговолит ли ваша светлость подтвердить королю то, что я сейчас имела честь ему сказать, а именно, что для войны с якобинцами у нас не будет недостатка в деньгах?

Все взоры обратились к дверям, и на пороге появился сияющий Нельсон; за его спиной, словно райская тень, виднелась легкая фигурка Эммы Лайонны, только что заплатившей первым поцелуем за преданность Нельсона и субсидии Англии.

XXIV

ОСТРОВ МАЛЬТА

Появление Нельсона в такую минуту было знаменательно: злой гений Франции явился лично, чтобы принять участие в Государственном совете Неаполя и поддержать ложь и предательство Каролины могуществом своего золота.

Нельсона знали все, кроме генерала Макка, который, как было сказано, прибыл ночью. Королева подошла к Макку и, взяв за руку, подвела будущего победителя при Чивита Кастеллана к победителю при Абукире.

— Представляю героя на суше герою на море.

Нельсону этот комплимент, по-видимому, пришелся не совсем по вкусу, но в данную минуту он был в слишком хорошем расположении духа, чтобы обидеться на такое сопоставление, гораздо более лестное для его соперника. Он вежливо приветствовал Макка, потом обратился к королю:

— Государь, я счастлив, что могу сообщить вашему величеству и господам министрам, что я наделен полномочиями моего правительства, чтобы от имени Англии обсудить, с вами все вопросы, относящиеся к войне с Францией.

Король понял, что его перехитрили: пока он дремал, Каролина связала его по рукам и ногам, как опутали Гулливера в Лилипутии; ему поневоле пришлось смириться, однако он еще попытался ухватиться за последнее возражение, мелькнувшее в его уме.

— Однако известно ли вашей светлости, — сказал он, — сколь серьезны затруднения, с какими мы столкнулись? Наш министр финансов, зная, что мы в кругу друзей, а от друзей ничего не скрывают, только что откровенно признался, что казна наша опустошена; вот я и напомнил, что без денег не возможна никакая война.

— И ваша величество проявили здесь, как всегда, глубочайшую мудрость, — отвечал Нельсон, — но вот, к счастью, полномочия господина Питта, позволяющие мне сразу же преодолеть это препятствие.

И Нельсон выложил на стол документ, составленный в следующих выражениях.

«Лорд Нельсон, барон Нильский, уполномочен по прибытии в Неаполь договориться с сэром Уильямом Гамильтоном, нашим послом при дворе Обеих Сицилии, относительно поддержки нашего августейшего союзника, короля Неаполя, во всех вопросах, касающихся войны с Французской республикой.

У. Питт.

Лондон, 7 сентября 1798 года».

Актон перевел несколько строк, обращенных Питтом к королю, а тот подозвал к себе кардинала, как бы нуждаясь в помощи перед лицом нового союзника королевы.

— Стало быть, если королева не ошибается, ваша милость может предоставить в наше распоряжение… — начал было Фердинанд.

— Миллион фунтов стерлингов, — сказал Нельсон.

Король обернулся к Руффо, как бы спрашивая, что представляет собою миллион фунтов стерлингов.

Руффо понял короля.

— Приблизительно пять с половиной миллионов дукатов, — ответил он.

— Гм! — проронил Фердинанд.

— Эта сумма — только первый взнос, на ближайшие расходы.

— Но ведь, пока вы уведомите ваше правительство о переводе нам этой суммы, пока еще ее нам переведут и до того, наконец, как она прибудет в Неаполь, пройдет немало времени. Сейчас осеннее равноденствие, а кораблю потребуется месяц или полтора, чтобы доплыть до Англии и возвратиться; за такой срок французы, чего доброго, успеют добраться до Неаполя.

Нельсон собрался ответить, но королева перебила его.

— На этот счет, ваше величество, можете не беспокоиться, — сказала она, — французы сейчас не в состоянии воевать с нами.

— Однако войну они нам объявили.

— Кто объявил?

— Посол республики. Право, можно подумать, что я сообщаю вам новость.

Королева презрительно улыбнулась:

— Гражданин Гара́ чересчур поторопился. Он повременил бы со своими воинственными демонстрациями, если бы знал, в каком положении находится генерал Шампионне в Риме.

— А вы знаете о положении генерала Шампионне лучше, чем сам посол, не так ли, сударыня?

— Думаю, что намного лучше.

— Вы переписываетесь со штабом республиканского генерала?

— Я не стала бы доверять сведениям, полученным от иностранцев, государь.

— Значит, вы получили сведения от самого генерала Шампионне?

— Вот именно. Могу показать вам письмо, которое посол Республики получил бы сегодня утром, если бы он не поспешил уехать вчера вечером.

И королева вынула из конверта письмо, которое сбир Паскуале Де Симоне похитил накануне у Сальвато Пальмиери и отдал в «темной комнате» королеве. Каролина подала его королю.

Король взглянул на него.

— Оно по-французски, — сказал он таким тоном, словно говорил: «Оно по-древнееврейски».

Потом добавил, передавая бумагу кардиналу, как бы доверяя ему одному:

— Господин кардинал, переведите нам эти строки.

Руффо взял письмо и среди полной тишины прочел следующее:

«Гражданин посол!

Я прибыл в Рим лишь несколько дней тому назад и считаю своим долгом сообщить Вам, в каком положении находится армия, которою мне доверено командовать, дабы Вы, на основании данных, сообщенных мною, могли решить, как держать себя по отношению к вероломному двору, что, находясь под влиянием Англии, нашего заклятого врага, только выжидает удобного момента, чтобы объявить нам войну…»

При последних словах королева и Нельсон переглянулись, улыбаясь. Нельсон не знал ни французского, ни итальянского языка, но, по-видимому, ему заранее перевели письмо на английский.

Руффо продолжал, не заметив усмешек королевы и Нельсона:

«Во-первых, эта армия, состоящая на бумаге из тридцати пяти тысяч солдат, в действительности насчитывает только восемь тысяч воинов; им недостает обуви, одежды, хлеба, к тому же они уже три месяца не получают жалованья. В распоряжении этих восьми тысяч всего лишь сто восемьдесят тысяч патронов, следовательно, на каждого приходится в среднем по пятнадцати выстрелов; крепости не обеспечены даже порохом, и в Чивитавеккья его не хватало даже на то, чтобы обстрелять берберийский корабль, подошедший к берегу с целью разведки…»

— Слышите, государь? — сказала королева.

— Слышу, слышу, — отвечал король. — Читайте, господин кардинал.

Кардинал продолжал:

«У нас только пять пушек и артиллерийский парк с запасами на четыре орудия; нехватка ружей такова, что я не мог вооружить два батальона добровольцев, которых рассчитывал направить против повстанцев, окружающих нас со всех сторон…»

Королева вновь переглянулась с Макком и Нельсоном.

«Состояние наших крепостей не лучше состояния арсеналов; ни в одной из них нет ядер и пушек одного и того же калибра; в некоторых имеются пушки, но нет ядер, в других есть ядра, но нет пушек. Положение отчаянное — этим и объясняются распоряжения Директории, что я Вам сообщаю для руководства.

Нам поручено воспрепятствовать вражескому выступлению против Римской республики и перенести военные действия на неаполитанскую территорию, но только в том случае, если неаполитанский король приступит к вторжению, о чем давно говорят…»

— Слышите, ваше величество? — сказала королева. — С восемью тысячами солдат, пятью пушками и ста восемьюдесятью тысячами патронов война эта не так уж нам страшна.

— Продолжайте, преосвященнейший, — сказал король, потирая руки.

— Да, продолжайте, — повторила королева, — и вы узнаете, что думает сам французский генерал о своем положении.

«Итак, гражданин посол, — продолжал читать кардинал, — с теми средствами, которыми я располагаю, как Вы сами понимаете, я не могу противостоять вражескому наступлению, а тем более — перенести военные действия на неаполитанскую территорию…»

— Это для вас убедительно? — спросила королева.

— Гм, — проронил король. — Послушаем до конца.

«Поэтому я могу посоветовать Вам, гражданин посол, лишь стремиться к тому, чтобы между Республикой и двором Обеих Сицилии сохранялись добрые отношения, если это будет не в ущерб достоинству Франции, и всячески умерять нетерпение неаполитанских патриотов; любое движение, начавшееся ранее чем через три месяца, то есть до того как я успею привести армию в боевое состояние, окажется преждевременным и неизбежно потерпит поражение.

Мой адъютант, человек надежный, не раз доказавший свою храбрость и к тому же неаполитанец по рождению, говорящий не только по-итальянски, но и на неаполитанском наречии, уполномочен доставить Вам это послание, а также войти в сношения с предводителями неаполитанских республиканцев. Отошлите его ко мне как можно скорее с подробным ответом и точными сведениями о Ваших отношениях с двором Обеих Сицилии.

С братским приветом

Шампионне.

18 сентября 1798 года».

— Так вот, государь, — сказала королева, — если у вас еще оставались какие-то сомнения, теперь вы можете быть вполне спокойны.

— В одном отношении — да, сударыня, но в другом — нет.

— Ах, понимаю. Вы имеете в виду республиканцев в Неаполе, в существование которых вы так долго отказывались поверить. Теперь вы убедились, что это не миф: они существуют, раз требуется их успокоить, и желают того сами якобинцы.

— Но как, черт возьми, вам удалось завладеть этим письмом? — спросил король, принимая послание из рук кардинала и с любопытством рассматривая его.

— Это мой секрет, ваше величество, — сказала королева, — и позвольте мне не открывать его. Но я, кажется, помешала его милости лорду Нельсону ответить на заданный вами вопрос.

— Я сказал, что в сентябре и октябре море бурное и что нам, пожалуй, потребуется месяц или полтора на получение из Англии денег, нужных нам как можно скорее.

Эти слова короля перевели Нельсону.

— Государь, — ответил Нельсон, — все это предусмотрено, и ваши банкиры Беккер и сын учтут вам, с помощью своих контрагентов в Мессине, Риме и Ливорно, вексель в миллион фунтов стерлингов, который выдаст сэр Уильям Гамильтон, а я индоссирую. Вашему величеству придется только, ввиду значительности суммы, заранее предупредить господ банкиров.

— Отлично, отлично, — сказал король. — Попросите сэра Уильяма выдать вексель, индоссируйте его, передайте мне, а я сговорюсь с Беккерами.

Руффо что-то шепнул Фердинанду.

Тот кивнул ему.

— Но моя добрая союзница Англия, как бы ни была расположена к Королевству обеих Сицилии, не дает денег даром, я ее знаю, — продолжал король. — Что она требует в обмен на этот миллион фунтов?

— Нечто очень простое, что никак не повредит вашему величеству.

— А именно?

— Она просит, чтобы, когда британский королевский флот, который собирается блокировать Мальту, отнимет этот остров у французов, ваше величество отказались бы от своих прав на него, с тем чтобы король Великобритании, не имеющий в Средиземном море иных владений, кроме Гибралтара, мог превратить Мальту в базу для английских кораблей.

— Превосходно! Мне легко уступить остров. Он принадлежит не мне, а Ордену.

— Так точно, государь. Но когда Мальта будет взята, Орден распустят, — заметил Нельсон.

— Если Орден будет распущен, — поспешил вставить Руффо, — Мальта должна вернуться во владение Королевства обеих Сицилии, принимая во внимание, что император Карл Пятый в качестве наследника Арагонского королевства пожаловал остров рыцарям-госпитальерам, изгнанным в тысяча пятьсот тридцать пятом году с острова Родос Сулейманом Вторым. Если же Англия нуждается в базе на Средиземном море, то уплатить за нее двадцать пять миллионов франков было бы недорого.

Обсуждение, вероятно, сосредоточилось бы на этом вопросе, но тут со двора в третий раз послышался звук рога и произвел такое же неожиданное и ошеломляющее впечатление, как два предыдущих.

Что касается королевы, то она переглянулась с Макком и Нельсоном, как бы говоря: «Не беспокойтесь, я знаю, что это такое».

Зато король, ничего не понимая, устремился к окну и распахнул его, когда рог еще не умолк.

Егерь возвещал начало травли.

— Постойте, — вскричал он в бешенстве, — скажут ли мне наконец, что означают эти злосчастные сигналы?

— Они означают, что ваше величество может отправиться в любую минуту, — отвечал трубач. — Будьте уверены, вам не придется потерять время даром, кабаны уже повернули.

— Повернули! — повторил король. — Кабаны повернули!

— Так точно, государь. Стадо в пятнадцать голов.

— Пятнадцать кабанов!.. Слышите, сударыня? — воскликнул король, обращаясь к Каролине. — Пятнадцать кабанов! Пятнадцать? Слышите, господа? Пятнадцать кабанов! Ты слышишь, Юпитер? Пятнадцать! Пятнадцать!

Потом он снова подошел к окну.

— Да разве ты не знаешь, несчастный, — отчаянным голосом крикнул он трубачу, — что сегодня охоты не будет?

Королева привстала с места.

— А почему бы, государь, ей сегодня не быть? — спросила она с самой чарующей улыбкой.

— Потому, что после записки, присланной мне вами минувшей ночью, я ее отменил.

И он обернулся к Руффо, как бы беря его в свидетели, что распоряжение было отдано при нем.

— Возможно, государь, — возразила королева, — но, подумав о том, как огорчит вас отказ от этой забавы, и предполагая, что совещание кончится рано и вы сможете все-таки поохотиться, я задержала посланного и ваше первоначальное распоряжение осталось в силе. Я только отложила ваш отъезд с девяти часов на одиннадцать. Сейчас как раз бьет одиннадцать, совещание закончено, кабаны повернули, и, следовательно, нет никаких помех для отъезда вашего величества.

По мере того как королева говорила, лицо короля все явственнее озарялось улыбкой.

— Ах, любезная наставница, — так Фердинанд всегда называл Каролину в минуты дружеского расположения, — моя любезная наставница! Вы достойны заменить не только Актона в качестве первого министра, но даже герцога делла Саландра в качестве главного ловчего. Вы сказали: совещание кончилось, у вас есть главнокомандующий на суше, есть главнокомандующий на море, у нас будет пять-шесть миллионов дукатов, на которые мы не рассчитывали; все, что вы предпримете, будет сделано отлично; единственное, о чем я прошу вас, — не приступать к военным действиям прежде императора. Клянусь, я готов начать войну; оказывается, я действительно человек храбрый… Прощайте, дорогая наставница! Прощайте, господа! Прощайте, Руффо!

— А как же с Мальтой? — спросил кардинал.

— А, да поступайте как хотите; я обхожусь без Мальты уже двести шестьдесят три года, могу обойтись и впредь. Скверная скала, пригодная для охоты лишь два раза в году, когда пролетают перепела. Там нельзя держать фазанов, потому что нет воды, там не растет даже редис, все приходится возить с Сицилии! Пусть берут Мальту и избавят меня от якобинцев, — ничего другого я у них не прошу! Пятнадцать кабанов! Юпитер, ату! Юпитер, ату!

И король вышел, насвистывая четвертый сигнал.

— Милорд, — сказала королева, обращаясь к Нельсону, — вы можете сообщить своему правительству, что уступка Мальты Англии не встретит со стороны короля Обеих Сицилии никаких препятствий.

Потом она обратилась к министрам и советникам:

— Господа, король благодарит вас за добрые советы, которые вы дали ему. Совещание окончено.

Поклонившись всем и бросив при этом иронический взгляд на Руффо, она отправилась в свои покои в сопровождении Макка и Нельсона.

XXV

ДОМАШНИЙ УКЛАД УЧЕНОГО

Было девять часов утра. Ночью прошла гроза, и свежий воздух был изумительно прозрачен; рыбачьи лодки тихо скользили по заливу между лазурным небом и таким же морем, и из окна столовой, от которого кавалер Сан Феличе то отходил, то вновь приближался, он мог бы увидеть и пересчитать дома, которые, как белые пятнышки, громоздились в семи льё отсюда, на темных склонах Анакапри. Но кавалер в то время был обеспокоен двумя вопросами: во-первых, мнением Бюффона, высказанным в его книге «Эпохи природы», — мнением, которое казалось Сан Феличе чересчур смелым, — о том, что Земля оторвалась от Солнца в результате падения кометы, а во-вторых, чересчур продолжительным сном своей жены. Впервые со времени женитьбы он, выйдя из своего кабинета около восьми часов утра, не застал Луизу за приготовлением кофе, раскладкой хлеба, масла, яиц и фруктов, составлявших каждодневный завтрак ученого, который сама она разделяла с ним, радуя добрейшего кавалера своим молодым аппетитом. Завтрак она обычно подавала ему с почтительным, словно дочерним старанием и супружеской нежностью.

После завтрака, то есть часов в десять, с пунктуальностью, соблюдаемой им во всем (если только его не обуревала какая-нибудь идея научного или нравственного характера), кавалер целовал Луизу в лоб и отправлялся в библиотеку; когда погода была не чересчур уж скверная, он неизменно шел туда пешком как ради удовольствия и развлечения, так и для выполнения гигиенического совета своего друга Чирилло, а путь этот, длиной километра в полтора, лежал между Мерджеллиной и королевским дворцом.

Там по шести месяцев в году жил наследный принц, проводя остальные полгода в Фаворите или в Каподимонте; в течение этого полугода один из его экипажей предоставлялся в распоряжение Сан Феличе.

Живя в королевском дворце, принц около одиннадцати часов неизменно спускался в свою библиотеку и заставал библиотекаря на лесенке за поисками какого-нибудь редкого или нового издания. Увидев принца, Сан Феличе обычно собирался сойти с лесенки, но принц всегда просил его не беспокоиться. Между ученым, взобравшимся на лесенку, и его учеником, расположившимся в кресле, завязывался разговор на какую-нибудь литературную или научную тему. Около половины первого принц уходил к себе. Сан Феличе спускался с лесенки, чтобы проводить его до двери, вынимал из кармашка часы и клал их на письменный стол, чтобы знать точное время, ибо он был любим, а работа так увлекала его, что он мог совсем забыться. Без двадцати два кавалер прятал работу в ящик стола, запирал его на ключ, клал часы в кармашек, брал шляпу, которую нес в руках до самого подъезда в знак уважения, какое в то время истинные роялисты питали ко всему, что относилось к королю. Иной раз, по рассеянности, он шел с непокрытой головой всю дорогу от дворца до дому, а подойдя к нему, дважды стучал в дверь; причем почти всегда это случалось в тот самый момент, когда часы в доме били два пополудни.

Луиза либо сама отворяла дверь, либо ожидала его на крыльце.

Обед всегда бывал уже готов; садились за стол; за трапезой Луиза рассказывала ему обо всем, что она делала, о гостях, посетивших ее, о мелких событиях, случившихся по соседству. А кавалер сообщал об увиденном по дороге, о новостях, полученных от принца, о том, что ему пришлось узнать в области политики, которая, впрочем, не так уж волновала его, а тем более Луизу. После обеда Луиза, смотря по настроению, либо садилась за клавесин, либо брала гитару и напевала какую-нибудь веселую песенку Санта Лючии или сицилийскую грустную мелодию, а то супруги уходили пешком побродить по живописной дороге на Позиллипо или в экипаже отправлялись до Баньоли или Поццуоли, и во время этих прогулок у Сан Феличе всегда находилось время рассказать какой-нибудь исторический анекдот или поделиться тем или иным любопытным наблюдением, причем обширная эрудиция позволяла ему никогда не повторяться и неизменно увлекать.

Возвращались вечером; редко случалось, чтобы кто-нибудь из друзей Сан Феличе или приятельниц Луизы не приходил провести у них вечер: летом под пальмами, где ставился стол, зимой — в гостиной. Из мужчин частым их гостем, если он не уезжал в Петербург или в Вену, бывал Доменико Чимароза, автор «Горациев», «Тайного брака», «Итальянки в Лондоне», «Импресарио в затруднении». Знаменитый маэстро любил послушать отрывки из своих еще не изданных опер в исполнении Луизы, ценя помимо отличной школы, которою она была обязана отчасти именно ему, ее свежий, ясный голос, без фиоритур, что так редко встречается в театре. Иной раз бывал у них юный живописец, блестящий талант, чарующий острослов, отличный музыкант, великолепный гитарист, которого звали Витальяни, как и того мальчика, казненного вместе с двумя другими подростками Эммануэле Де Део и Гальяни, что стали жертвами первой реакции. Посещал их, правда редко, потому что многочисленные пациенты оставляли ему мало свободного времени, также и славный доктор Чирилло, с которым мы раза два-три уже встречались и еще встретимся в дальнейшем. Почти каждый вечер, когда она жила в Неаполе, приходила к ним герцогиня Фуско. Часто бывала женщина, замечательная во всех отношениях, Элеонора Фонсека Пиментель, соперница г-жи де Сталь в области публицистики и импровизации, ученица Метастазио, который еще в раннем ее детстве предсказал ей блистательное будущее. Порою заглядывала к ним также синьора Баффи, жена ученого коллеги Сан Феличе, которая, подобно Луизе, была вдвое моложе мужа и, тем не менее, любила его так же беззаветно, как Луиза любила своего. Собрания эти продолжались часов до одиннадцати, редко дольше. Беседовали, пели, читали стихи, угощались мороженым, сладостями. Иной раз, в хорошую погоду, когда на море бывало тихо, а луна украшала залив серебряными блестками, садились в лодку; тогда с морской глади поднимались к небу чудесные песни, дивные гармонические созвучия, приводившие славного Чимарозу в восторг; или же Элеонора Пиментель, стоя на корме, бросала на ветер, как античная сивилла, строфы, казавшиеся как бы отзвуками Пиндара или Алкея, а ветер развевал ее длинные черные волосы, разметавшиеся по простой тунике в греческом вкусе.

На другой день, с такой же пунктуальностью, повторялось то же самое. Ничто никогда не нарушало и не омрачало эту жизнь.

Как же могло случиться, что Луиза, которую он, возвратясь в два часа ночи, застал в постели спящею безмятежным сном, как могло быть, что она, всегда встававшая в семь утра, в девять часов все еще не выходила из спальни, а служанка Джованина на все его вопросы отвечала:

— Госпожа спит и просила ее не будить.

Но вот пробило четверть десятого, и кавалер уже собирался, не в силах побороть тревогу, сам постучаться в спальню Луизы, как вдруг она появилась на пороге столовой, немного побледневшая, с несколько усталым взглядом, но в этом новом, необычном облике еще более привлекательная.

Он шел с намерением побранить ее и за столь долгий сон, и за беспокойство, которое она причинила ему; но, когда увидел нежную, ясную улыбку, озарившую это прелестное лицо, словно утренний луч зари, он в силах был только любоваться ею; он улыбнулся в ответ, ласково сжал ладонями ее белокурую головку, поцеловал в лоб и в мифологическом стиле, в то время еще не успевшем устареть, любезно произнес:

— Супруга дряхлого Тифона заставляет себя ждать; значит, она наряжалась, чтобы предстать как возлюбленная Марса!

Луиза густо покраснела и склонила головку на грудь кавалера, словно хотела укрыться в его сердце.

— Друг мой, этой ночью мне снились такие страшные сны, что право, до сих пор мне не по себе.

— Неужели эти ужасные сновидения лишили тебя аппетита?

— Боюсь, что лишили, — отвечала Луиза, садясь за стол.

Она сделала над собою усилие, но тщетно: ей казалось, будто горло ее сжато железной рукой.

Муж с удивлением наблюдал на нею, а она чувствовала, что под его взглядом краснеет и бледнеет, хотя он смотрел на нее скорее с тревогой, чем с недоумением. Внезапно до их слуха донеслись три размеренных удара — кто-то стучался в калитку сада.

Кто бы то ни был, появление его было для Луизы желанно, ибо отвлекало кавалера от беспокойства, а ее избавляло от смущения.

Поэтому она торопливо встала из-за стола, чтобы самой отворить калитку.

— А где же Нина? — спросил Сан Феличе.

— Не знаю, — отвечала Луиза, — должно быть, вышла.

— Во время завтрака? Зная, что хозяйке нездоровится? Быть того не может, дорогая!

В калитку снова постучали.

— Позвольте мне отворить, — сказала Луиза.

— Нет, нет. Это мое дело. Тебе нездоровится, ты устала. Сиди спокойно, я так хочу.

Кавалер изредка говорил: «Я так хочу», но говорил так ласково, так мягко, что это звучало как просьба отца, обращенная к дочери, а отнюдь не как приказание мужа жене.

И Луиза предоставила кавалеру спуститься с крыльца и отворить калитку. Но каждая новая мелочь, которая могла бы зародить у мужа подозрение насчет ночного происшествия, пугала ее, и она подбежала к окну, высунулась наружу и, еще не понимая, кто это, увидела немолодого человека в широкополой шляпе; он так внимательно разглядывал калитку, к которой прислонился Сальвато, и порог, где Сальвато упал, что Луизу пробрала дрожь.

Калитка отворилась, человек вошел в сад, но Луиза так и не узнала его.

Только когда муж, явно обрадовавшись, пригласил гостя в дом, Луиза поняла, что это друг.

В волнении, совсем побледнев, она снова села за стол.

Кавалер вошел; с ним был Чирилло.

Она вздохнула с облегчением. Чирилло очень любил ее, и Луиза тоже была расположена к нему, потому что он, будучи некогда врачом князя Караманико, часто говорил о нем с любовью и уважением, хотя и не знал о родственных узах, связывающих ее с князем.

При виде его она поднялась с места и радостно вскрикнула; со стороны Чирилло она не могла ждать ничего дурного.

Увы, не раз в течение этой ночи, которую она почти всю провела у изголовья раненого, она думала о добром враче и, не вполне полагаясь на познания Нанно, уже собиралась послать за ним Микеле. Но она не решилась сделать это. Что подумал бы Чирилло, узнав, что она скрывает от мужа страшное происшествие, став его свидетельницей, и как отнесется он к доводам, побудившим ее сохранить все это в полнейшей тайне?

Теперь Луиза недоумевала, каким образом Чирилло, которого она не видела уже несколько месяцев, появился здесь именно теперь, когда присутствие его так желательно?

Войдя в комнату, Чирилло на мгновение остановил взор на Луизе, потом, следуя приглашению Сан Феличе, пододвинул стул к столу, за которым завтракали супруги, и Луиза по восточному обычаю, принятому и в Неаполе как в преддверии Востока, подала ему чашку черного кофе.

— Что и говорить, — сказал Сан Феличе, кладя руку ему на колено, — только визит в половине десятого утра и может искупить вашу вину, — вы ведь совсем забыли нас. Мы могли раз двадцать умереть, милый друг, прежде чем узнали, не умерли ли вы сами!

Чирилло посмотрел на Сан Феличе так же внимательно, как раньше посмотрел на его жену, и заметил, что, в то время как на лице жены лежит загадочный отпечаток беспокойной, тревожной ночи, выражение лица мужа говорит о простодушной беззаботности и счастье.

— Значит, вы рады видеть меня сегодня утром, любезный кавалер? — сказал Чирилло, особенно подчеркивая слова «сегодня утром».

— Я всегда рад вас видеть, дорогой доктор, и утром и вечером, и вечером и утром; но сегодня утром я особенно рад вам.

— Почему так? Объясните!

— По двум причинам… Но пейте же кофе… Хотя, что касается кофе, вам не повезло, сегодня его варила не Луиза… Ленивица встала… В котором часу? Угадайте.

— Лучано! — промолвила Луиза, краснея.

— Видите! Ей самой совестно… В девять часов!

Чирилло заметил румянец Луизы, тут же сменившийся мертвенной бледностью.

Еще не зная, чем вызвано это волнение, Чирилло пожалел бедную женщину.

— Вы хотели видеть меня по двум причинам, дорогой Сан Феличе… По каким же?

— Во-первых, — отвечал Сан Феличе, — представьте себе: вчера я принес из дворцовой библиотеки «Эпохи природы» графа де Бюффона. Принц выписал этот труд тайком: он запрещен цензурою, быть может, потому — не знаю наверное, — что не вполне согласуется с Библией.

— Ну, мне это безразлично, лишь бы он согласовался со здравым смыслом, — смеясь, заметил Чирилло.

— Вот как! — воскликнул кавалер. — Значит, вы не разделяете его мнения, что Земля — обломок Солнца, оторвавшийся при столкновении с кометой?

— Так же как не думаю, дорогой кавалер, что зарождение живых существ совершается посредством органических молекул и неких «внутренних форм». Это ведь теория того же автора, и, на мой взгляд, столь же нелепая, как первая.

— Слава Богу! Значит, я не такой невежда, каким боялся оказаться.

— Вы — невежда, друг мой? Да вы самый ученый человек из всех, кого я только знаю.

— Ну-ну, дорогой доктор! Говорите потише, чтобы никто не услышал такого вздора. Но теперь ясно, не правда ли? Мне нет надобности заниматься этим вопросом. Земля не обломок Солнца… Теперь один из двух вопросов разрешен, а так как из двух он наименее важный, я начал с него. Второй вопрос — у вас перед глазами. Что вы скажете об этом лице?

И он указал на Луизу.

— Лицо прекрасно, как всегда, — ответил Чирилло, — но синьора выглядит несколько утомленной, она бледновата, может быть, ее что-то напугало ночью?

Доктор сделал упор на последних словах.

— Что напугало? — спросил Сан Феличе.

Чирилло взглянул на Луизу.

— Ночью не произошло ничего такого, что могло бы испугать вас, синьора? — спросил Чирилло.

— Нет, нет, ничего, дорогой доктор.

И она бросила на Чирилло умоляющий взгляд.

— Значит, вы плохо спали, вот и все, — успокоил ее Чирилло.

— Конечно, — поддержал его Сан Феличе, смеясь, — ей снились дурные сны, а между тем вчера, когда я вернулся из английского посольства, она спала так крепко, что даже не проснулась, когда я вошел к ней и поцеловал ее.

— А в котором часу вы вернулись из посольства?

— В половине третьего или около того.

— Правильно, — заметил Чирилло, — тогда все уже было кончено.

— Что кончено?

— Ничего, — отвечал Чирилло. — Всего-навсего у ваших дверей убили человека.

Луиза стала белее своего батистового халатика.

А Чирилло продолжал:

— Убийство совершено в полночь, синьора в это время спала, а вы приехали лишь в третьем часу ночи, поэтому вы ничего и не знаете.

— В первый раз слышу. К сожалению, убийства на улицах Неаполя не редкость, особенно в Мерджеллине, где такое плохое освещение и где все ложатся спать уже в девять часов… Теперь я понимаю, почему вы пришли к нам так рано.

— Вот именно, друг мой. Я хотел убедиться, что это убийство, являющееся событием гораздо более значительным, чем рядовое происшествие, и притом совершенное у вас под окнами, не причинило вам никакого беспокойства.

— Как видите — ни малейшего. Но как вы о нем узнали?

— Я проходил мимо ваших ворот как раз в это время. Какой-то мужчина, по-видимому очень сильный и отважный, защищаясь, убил двух сбиров, а двух других ранил.

Луиза ловила каждое слово, произносимое доктором. Все эти подробности — не надо о том забывать — были ей неведомы.

— Неужели? Убийцами были сбиры? — спросил Сан Феличе, понизив голос.

— Под командованием Паскуале Де Симоне, — ответил Чирилло, тоже вполголоса.

— Вы верите всей этой клевете? — спросил Сан Феличе.

— Приходится.

Чирилло взял Сан Феличе за руку и подвел к окну.

— Видите, — спросил он, — за Львиным фонтаном, у входа в дом, что на углу площади и улицы, гроб и вокруг него четыре свечи?

— Вижу.

— Так вот, в гробу — тело одного из двух раненых сбиров. Он умер у меня на руках, а перед смертью все мне рассказал.

Произнося последние слова, Чирилло внезапно обернулся, чтобы посмотреть, какое впечатление они произвели на Луизу.

Молодая женщина стояла, платком вытирая со лба испарину.

Она поняла, что это было сказано специально для нее. Силы ее оставили; сложив руки, она опустилась на стул.

Чирилло дал ей понять, что и ему все ясно, и поспешил взглядом успокоить ее.

— Я тоже очень рад, дорогой кавалер, что все это произошло in partibus[32] — то есть ни синьора, ни вы ничего не видели и не слышали. Но коль скоро синьоре все-таки нездоровится, позвольте мне расспросить ее и прописать ей что-нибудь подкрепляющее. А так как врачи порой задают весьма нескромные вопросы, да и у дам в отношении здоровья часто имеются секреты — здесь сказывается их застенчивость, — разрешите мне увести синьору в ее комнату, чтобы поговорить без помех.

— Уводить ее незачем, милый доктор, — бьет десять часов, я уже опаздываю на двадцать минут. Оставайтесь здесь с Луизой и выведайте у нее все. А я отправляюсь к себе в библиотеку… Кстати, вы слыхали, что произошло прошлой ночью в особняке английского посла?

— Кое-что слышал.

— Так вот, это повлечет за собой важные события. Я уверен, что принц придет в библиотеку раньше обычного, а может быть, уже ждет меня там. Вы кое-что сообщили мне утром, а вечером я, быть может, тоже кое-что вам сообщу, если вы еще раз заглянете сюда… Ох, и наивен же я! Сюда никогда не заглядывают, разве что заблудившись… Мерджеллина — северный полюс Неаполя, и я живу среди ледяных торосов.

Затем он поцеловал жену в лоб, сказав:

— До свидания, дорогая. Расскажи доктору все, и как можно подробнее: не забывай, что твое здоровье — моя радость, а жизнь твоя — моя жизнь. До свидания, доктор. — Потом взглянул на часы и воскликнул: — Четверть одиннадцатого! Подумать только, уже четверть одиннадцатого!

Помахав шляпой и зонтом, он сбежал по ступенькам крыльца.

Чирилло недолго смотрел ему вслед; даже не дождавшись, пока Сан Феличе пройдет сад, он в нетерпении обернулся к Луизе и спросил с глубокой тревогой:

— Он здесь, не правда ли?

— Да! Да! Да! — прошептала Луиза, падая перед Чирилло на колени.

— Живой или мертвый?

— Живой.

— Слава Создателю! — воскликнул Чирилло. — А вы, Луиза…

Он посмотрел на нее с нежностью и восторгом.

— А я… — прошептала Луиза, вся дрожа.

— Вы… будьте благословенны! — воскликнул врач, поднимая ее и прижимая к сердцу.

Теперь сам Чирилло беспомощно опустился на стул и стал платком вытирать себе лоб.

XXVI

ДВОЕ РАНЕНЫХ

Луиза почти ничего не поняла в только что разыгравшейся сцене. Она догадывалась, что спасла жизнь человека, которым Чирилло очень дорожит, — вот и все.

Заметив, что доктор совсем побледнел от пережитых волнений, она подала ему стакан холодной воды, и он сделал несколько глотков.

— А теперь, — сказал Чирилло, порывисто поднявшись с места, — не будем терять ни минуты. Где он?

— Там, — шепнула Луиза, сделав жест в сторону коридора.

Чирилло направился было туда, но Луиза удержала его.

— Но… — нерешительно пробормотала она.

— Но? — повторил Чирилло.

— Выслушайте меня, а главное — простите, друг мой, — ласково сказала она, положив руки ему на плечи.

— Я слушаю, — ответил Чирилло с улыбкой. — Но он не при смерти, не правда ли?

— Нет, слава Богу. Мне кажется, что в его положении ему могло бы быть куда хуже; во всяком случае, такое у меня было впечатление часа два тому назад, когда я ушла от него. Так вот что я хотела вам сказать: необходимо, чтобы вы узнали об этом, прежде чем увидеться с ним. Я не решалась послать за вами, потому что вы друг моего мужа, а я безотчетно чувствую, что ему лучше ничего не знать о случившемся. Я не хотела посвятить врача, в котором не была бы вполне уверена, в важную тайну; ведь здесь действительно кроется тайна, не правда ли, друг мой?

— Тайна страшная, Луиза!

— Королевская, не так ли? — продолжала она.

— Тсс! Кто вам сказал это?

— Сказало само имя убийцы.

— Вам оно известно?

— Микеле, мой молочный брат, узнал Паскуале Де Симоне… Но дайте мне договорить. Так вот, я хотела сказать, что, не решаясь послать за вами и боясь обратиться к другому врачу, я попросила одного человека, который случайно находился поблизости, оказать раненому первую помощь.

— А этот человек сведущ в науке? — спросил Чирилло.

— Нет, но он уверен, что знает секреты врачевания.

— Значит, какой-то шарлатан.

— Нет. Но простите меня, дорогой доктор, я так взволнована, что голова идет кругом. Мой молочный брат Микеле, прозванный Микеле il Pazzo[33]… вы, кажется, знакомы с ним?

— Знаком и замечу вам мимоходом: остерегайтесь его! Он заядлый роялист, и я не решился бы попасться ему на глаза, будь у меня прическа на манер Тита и панталоны, а не кюлоты; он только о том и говорит, как бы перевешать и сжечь всех якобинцев.

— Да, но он никогда не выдаст тайну, к которой я имею хотя бы малейшее отношение.

— Возможно. Люди из нашего простонародья представляют собою смесь добра и зла, но у большинства из них зло преобладает над добром. Итак, вы сказали, что ваш молочный брат Микеле…

— Видите ли, под предлогом погадать мне — клянусь, друг мой, что затея эта пришла в голову ему, а не мне — он привел сюда какую-то албанскую колдунью. Она предсказала мне кучу всякого вздора и находилась здесь как раз в то время, когда я подобрала несчастного юношу; с помощью каких-то трав, действие которых ей, по ее словам, хорошо известно, она остановила кровотечение и наложила первую повязку.

— Гм! — недоверчиво буркнул Чирилло.

— Что?

— И у нее не было оснований вредить раненому, не правда ли?

— Никаких: он ей незнаком; напротив, она, казалось, приняла близко к сердцу его беду.

— Значит, вы не боитесь, что она умышленно применила какие-нибудь ядовитые травы?

— Боже мой! — воскликнула Луиза, бледнея. — Мне такое и в голову не приходило! Нет, этого быть не может. После перевязки раненому стало, по-видимому, лучше; осталась только сильная слабость.

— Эти женщины действительно иной раз знают превосходные средства, — пробормотал Чирилло, как бы говоря с самим собою. — В средние века, прежде чем наука пришла к нам из Персии благодаря ученикам Авиценны и из Испании благодаря ученикам Аверроэса, такие знахарки были наперсницами природы, и не будь медицина столь чванливой, она призналась бы, что некоторыми своими самыми ценными открытиями она обязана именно этим женщинам. Но, дорогая Луиза, — продолжал он, снова обращаясь к ней, — существа такого рода дики и ревнивы, и если ваша ворожея узнает, что больного лечит еще кто-то, кроме нее, это может повредить ему. Поэтому постарайтесь удалить ее, чтобы я мог осмотреть раненого наедине.

— Я как раз подумала об этом, друг мой, и хотела вас предупредить, — ответила Луиза. — Теперь, когда вам все известно и когда у вас самого зародились те же опасения, что и у меня, — пойдемте! Вы войдете в соседнюю комнату, я под каким-нибудь предлогом удалю Нанно, и тогда, тогда, дорогой доктор, — сказала Луиза, молитвенно сложив руки, — вы спасете его, правда?

— Спасает, дитя мое, природа, а не наш брат-врач, — отвечал Чирилло. — Мы помогаем ей — только и всего, и я надеюсь, она уже сделала для нашего дорогого раненого все что могла. Однако не будем терять время: в таких случаях быстрая помощь много значит для выздоровления. Надо доверяться природе, но нельзя все предоставлять ей одной.

— Так пойдемте же, — сказала Луиза.

Она пошла впереди, доктор последовал за нею.

Миновали длинную анфиладу комнат, составляющую часть особняка Сан Феличе, потом отворили дверь, ведущую в соседний дом.

— Отлично! — воскликнул Чирилло, отметив эту игру случая, оказавшую столь хорошую службу в таких обстоятельствах. — Это великолепно! Понимаю, понимаю… Он не у вас, он у герцогини Фуско. Есть Провидение, дитя мое!

И Чирилло обратил взгляд к небу, благодаря Провидение, которому медики в общем-то мало доверяют.

— Так вы согласны, что его надо скрывать?.. — сказала Луиза.

Чирилло понял, что она имеет в виду.

— Скрывать от всех, без малейшего исключения, — запомните. Если узнают, что он в этом доме, хоть дом и не ваш, это может страшно скомпрометировать прежде всего вашего мужа.

— Значит, я не ошиблась и хорошо сделала, что ни с кем не поделилась этой тайной! — радостно воскликнула Луиза.

— Да, вы поступили отлично, а чтобы окончательно развеять ваши сомнения, скажу вам одно: если бы этот юноша был опознан и арестован, в опасности оказалась бы не только его жизнь, но и ваша, и жизнь вашего супруга, и моя, да и многих других, куда более ценных, чем моя.

— О, ценнее вас нет никого, друг мой, и никто лучше меня не знает этого. Однако мы у цели, доктор. Позвольте, я войду, а вы подождите.

— Конечно, — отозвался Чирилло, отходя в сторону.

Луиза повернула ключ, и дверь отворилась без малейшего скрипа.

Были, по-видимому, приняты все меры к тому, чтобы она отпиралась бесшумно.

К великому удивлению молодой женщины, она застала возле раненого одну только Нину. Держа в руке маленькую губку, девушка по каплям выжимала из нее на грудь больного сок, добытый из трав, которые собрала колдунья.

— Где Нанно? Где Микеле? — спросила Луиза.

— Нанно ушла, синьора. Она говорит, что все идет хорошо и сейчас она здесь не нужна, у нее и других дел много.

— А Микеле?

— Микеле сказал, что после событий минувшей ночи на Старом рынке будет, вероятно, большая сумятица, а так как он один из главарей своего квартала, то непременно хочет быть там.

— Значит, ты осталась одна?

— Совсем одна, синьора.

— Входите, входите, доктор, — сказала Луиза, — никого нет.

Доктор вошел.

Больной лежал на кровати, изголовье которой было прислонено к стене. Грудь его была совсем обнажена, если не считать полотняной повязки, расположенной крест-накрест и уходившей за плечи. Она поддерживала бинты, непосредственно прилегавшие к ране. На рану Нина капала сок, выжатый из трав.

Сальвато лежал неподвижно, сомкнув веки; при появлении Луизы он открыл глаза, и на лице его появилось блаженное выражение, так что следы страданий стали незаметны.

Когда доктор вошел в комнату, раненый сначала посмотрел на него с тревогой. Что за человек? Чей-то отец, вероятно; быть может, муж?

Узнав Чирилло, он с трудом приподнялся, прошептал его имя и протянул ему руку.

Потом опять откинулся на подушки, обессилев от этого легкого движения.

Чирилло приложил палец к губам, показывая, что больному следует молчать и не шевелиться.

Он подошел к Сальвато, снял повязку, сжимавшую ему грудь, и, поддерживая бинты, стал внимательно разглядывать остатки трав, истолченных Микеле, попробовал на вкус выжатый из них сок и улыбнулся, поняв, что перед ним вяжущий настой дымянки, подорожника и полыни.

— Это хорошо, — сказал он Луизе, на которую больной по-прежнему взирал с улыбкой, — можете пользоваться снадобьями колдуньи. Сам я, пожалуй, этого не прописал бы, но и лучшего ничего не смог бы придумать.

Потом, вернувшись к больному, он тщательно осмотрел его.

Благодаря вяжущим свойствам соков, которыми непрерывно смачивали рану, края ее сблизились; они были розового цвета, на вид здоровые и подавали надежду, что внутреннего кровоизлияния не произошло, а если оно и началось, то было прервано тем, что хирурги называют сгустком — чудесным творением природы, которая борется за свои создания столь умно, что науке никогда не сравниться с нею.

Пульс был слабый, но ровный. Оставалось выяснить, в каком состоянии легкое. Чирилло приник ухом к груди больного и прислушался к его дыханию. Луиза внимательно следила за всеми движениями врача. По-видимому, он остался вполне доволен, ибо, поднявшись, взглянул на Луизу и улыбнулся ей.

— Как вы себя чувствуете, дорогой мой Сальвато? — спросил он у раненого.

— Превосходно, только слабость ужасная, — ответил больной. — Хотелось бы так вот и лежать.

— Браво! — воскликнул Чирилло. — Голос у вас лучше, чем я ожидал. Нанно лечит вас отлично, и я полагаю, что вас не очень утомит, если вы ответите мне на несколько вопросов, а важность их вы сами осознаете.

— Понимаю, — отозвался больной.

И действительно, при других обстоятельствах чирилло отложил бы на другой раз своего рода допрос, которому он собрался подвергнуть Сальвато; но положение было настолько серьезно, что следовало, не теряя ни минуты, принять необходимые меры.

— Как только устанете — помолчите, — сказал он раненому, — а если Луиза сможет ответить на вопросы, которые я буду задавать, я прошу ее отвечать вместо вас: тем самым вы будете избавлены от этого труда.

— Вас зовут Луиза? — спросил Сальвато. — Это было одно из имен моей матери. По воле Господней одно и то же имя дано женщине, которая даровала мне жизнь, и той, которая мне ее спасла. Благодарение Богу!

— Друг мой, поберегите силы, — сказал Чирилло. — Я упрекаю себя за каждое слово, что заставляю вас произнести. Не говорите ни одного лишнего!

Сальвато кивнул в знак повиновения.

— В котором часу ночи к раненому вернулось сознание? — спросил Чирилло, обращаясь к обоим.

Луиза поспешила ответить за Сальвато:

— В пять часов утра, друг мой, как раз когда стало светать.

Раненый улыбнулся: при первых лучах солнца он и увидел Луизу.

— Что вы подумали, очнувшись в этой комнате и увидев возле себя незнакомую женщину?

— Первой моей мыслью было, что я умер и ангел Господень снизошел сюда, чтобы вознести меня на небо.

Луиза хотела скрыться за спиной Чирилло, но Сальвато так порывисто протянул к ней руку, что врач задержал ее, и она осталась у раненого на виду.

— Он принял вас за ангела смерти, — сказал ей Чирилло, — докажите ему, что вы, наоборот, ангел жизни.

Луиза вздохнула, приложила руку к сердцу, чтобы умерить его биение, и, уступая воле доктора, приблизилась к раненому.

Взгляды молодых людей встретились и уже не могли оторваться друг от друга.

— Знаете ли вы, кто вас ранил? — спросил Чирилло.

— Я знаю их, — поспешила сказать Луиза, — и я их вам уже назвала. Это приспешники королевы.

Следуя совету Чирилло предоставить Луизе отвечать за него, Сальвато ограничился утвердительным кивком.

— И вы догадываетесь, с какой целью они хотели убить вас?

— Они сами мне об этом сказали, — ответил Сальвато, — они хотели отнять у меня бумаги, что были при мне.

— А где лежали бумаги?

— В кармане плаща, который мне одолжил Николино.

— И что же с ними сталось?

— Когда я уже терял сознание, мне показалось, что кто-то отнимает их у меня.

— Можно мне осмотреть вашу одежду?

Раненый кивнул в ответ, но тут Луиза заметила:

— Если хотите, я подам вам его плащ. Но это бесполезно: карманы пусты.

Чирилло взглянул на нее, как бы говоря: «Откуда это вам известно?»

— Мы прежде всего стали искать какие-нибудь документы, которые помогли бы нам опознать раненого, — объяснила Луиза, поняв этот немой вопрос. — Если бы оказалось, что в Неаполе у него есть мать или сестра, я почла бы своим первейшим долгом во что бы то ни стало известить их. Но мы ничего не обнаружили, помнишь, Нина?

— Решительно ничего не обнаружили, синьора.

— А что представляют собою документы, которые в настоящее время находятся в руках ваших врагов? Вы помните их, Сальвато?

— Документ был всего лишь один — письмо генерала Шампионне, в котором французскому послу предписывалось по возможности поддерживать добрые отношения между Францией и Королевством обеих Сицилии, поскольку генерал еще не готов к войне.

— А говорил ли генерал о патриотах, которые вошли с ним в контакт?

— Говорил: он советовал удержать их от несвоевременных выступлений.

— Называл ли он их имена?

— Нет.

— Вы в этом уверены?

— Уверен.

Раненый устал отвечать на вопросы доктора: он закрыл глаза и побледнел.

Луизе показалось, что он теряет сознание, и она в ужасе вскрикнула.

При этом возгласе больной открыл глаза и на губах его снова появилась улыбка, красноречиво говорившая то ли о благодарности, то ли о любви.

— Не беспокойтесь, синьора, не беспокойтесь, — проговорил он.

— Довольно, — сказал Чирилло, — ни слова больше. Все, что мне надо было узнать, я узнал. Если бы дело касалось только моей жизни, я бы не спрашивал ни о чем и предписал бы вам хранить полнейшее молчание. Но вы знаете, что я не один, и простите меня.

Сальвато взял протянутую доктором руку и крепко пожал ее, доказывая тем самым, что он по-прежнему энергичен.

— А теперь — помолчите и успокойтесь, — сказал Чирилло. — Беда не так велика, как я опасался; могло быть хуже.

— Но как же поступить с генералом? — сказал раненый, нарушая предписание врача. — Ведь должен же он знать о положении дел.

— Не пройдет и трех дней, как генерал получит донесение, которое успокоит его на ваш счет, — ответил Чирилло. — Он узнает, что вы опасно, но не смертельно ранены. Узнает, что вы вне досягаемости неаполитанской полиции, как она ни ловка; узнает, что около вас сиделка, которую вы приняли за ангела небесного, прежде чем убедиться, что это просто сестра милосердия; узнает, наконец, дорогой мой Сальвато, что любой раненый хотел бы оказаться на вашем месте и просил бы у своего врача только одного — чтобы он не вылечил его слишком скоро.

Чирилло подошел к столу, где лежали бумага, перо и чернила, и стал писать, в то время как Сальвато завладел рукою Луизы, которую она, краснея, не отнимала у него.

Написав рецепт, Чирилло отдал его Нине, и та сразу же отправилась за лекарством.

Затем доктор подозвал молодую женщину и сказал ей тихо, чтобы больной не услышал:

— Ухаживайте за ним как стала бы ухаживать сестра за братом, больше того — как мать за своим ребенком. Пусть никто, даже Сан Феличе, не знает, что он здесь. Провидение избрало ваши ласковые, целомудренные руки, чтобы доверить им жизнь одного из своих избранников. Вам придется отвечать за него Провидению.

Луиза вздохнула, потупившись. Совет этот, увы, был излишен, ибо голос ее собственного сердца звучал не менее проникновенно, чем голос Чирилло, как бы убедителен тот ни был.

— Я приду послезавтра, — продолжал врач. — Если не случится ничего особенного, не посылайте за мною, потому что после событий минувшей ночи полиция, несомненно, приставит ко мне самых зорких шпионов. Я сделал все необходимое. Позаботьтесь, чтобы у больного не было никаких потрясений — ни физических, ни душевных. Для всех, даже для Сан Феличе, больны одна только вы, ради вас я и прихожу.

— А если муж все-таки узнает?.. — прошептала молодая женщина.

— Тогда я все беру на себя, — отвечал Чирилло.

Полная благодарности, Луиза подняла глаза к небу: на душе у нее стало спокойнее.

Тем временем Нина возвратилась с лекарством.

С помощью девушки Чирилло наложил на рану больного свежеистолченные травы, забинтовал его, посоветовал отдохнуть и, почти уверенный в его выздоровлении, попрощался с Луизой, пообещав прийти через день.

Когда Нина затворяла за ним дверь, с Позиллипо как раз спускалась carrozzella[34].

Чирилло зна́ком подозвал возницу и сел в карету.

— Куда прикажете, ваше превосходительство?

— В Портичи, друг мой. И получишь пиастр, если мы доберемся туда за час…

Он показал кучеру монету, но не отдал ее.

— Viva San Gennaro![35] — воскликнул возница.

Он подстегнул лошадь, и та понеслась галопом.

При такой езде Чирилло домчался бы до места назначения менее чем за час; но, доехав до улицы Нуова Марина, он увидел огромную толпу, совершенно преградившую дорогу.

XXVII

ФРА ПАЧИФИКО

Микеле не ошибся: на Старом рынке действительно была сумятица, но причина ее оказалась не совсем та, о которой подумал молочный брат Луизы, или, во всяком случае, причина эта была не единственная.

Попробуем рассказать, что же произошло в этом шумном уголке старого Неаполя, своего рода Дворе Чудес, где между лаццарони, каморристами и гуаппи ведется нескончаемый спор о том, кто здесь главный, где Мазаньелло начал свое восстание, где в течение пяти веков зарождались все бунты, потрясавшие столицу Обеих Сицилии, подобно тому как в Везувии зарождались все землетрясения, разорявшие Резину, Портичи и Торре дель Греко.

Часов в шесть утра соседи монастыря святого Ефрема, расположенного на подъеме Капуцинов, могли видеть, как, по обыкновению, из монастырских ворот вышел брат-сборщик, заботящийся о пропитании братии; он гнал перед собою осла, направляясь вниз по длинной улице, ведущей от ворот святой обители к улице Инфраската.

Этим двум персонажам — двуногому и четвероногому — суждено играть роль в нашем повествовании, а потому они, особенно двуногий, заслуживают подробного описания.

Монах был в коричневой сутане капуцина с откинутым на спину капюшоном и в сандалиях (согласно уставу, на босу ногу) с деревянными подошвами, что держались на двух желтых кожаных ремнях и не только стучали по мостовой, но и били по его пяткам. На бритой голове капуцина сохранился лишь венчик из волос, напоминающий о терновом венце Христа; стан его был перехвачен чудо-веревкой святого Франциска, внушающей верующим глубокое уважение к этому ордену, ибо три символических узла на ней напоминают об обетах, которые монахи приносят, отрекаясь от мира, а именно: обеты бедности, целомудрия и послушания.

Сборщика пожертвований, которого мы сейчас вывели на сцену, звали фра Пачифико, что в переводе означает «брат Миротворец». Облачившись в рясу святого Франциска, он, похоже, принял имя, наименее подходящее для его нрава и внешнего облика.

Брат Пачифико был мужчина лет сорока, роста пять футов восемь дюймов, с мощными, мускулистыми руками, геркулесовой грудью, крепкими ногами. У него была черная густая борода, прямой широкий нос, белые, как слоновая кость, зубы, темное от загара лицо и глаза с ужасным взглядом, который во Франции встречается лишь у уроженцев Авиньона и Нима, а в Италии — только у абруццских горцев, потомков самнитов, которых римлянам было так трудно одолеть, или у марсов, которых они и вовсе не одолели.

Что касается нрава, то он у этого монаха был желчный, склонный к беспричинным ссорам. Поэтому, когда брат Миротворец был моряком — а он вначале служил на флоте, и мы вскоре скажем, какие причины побудили его служение королю поменять на служение Богу, — итак, в те давние дни брат Миротворец, звавшийся тогда Франческо Эспозито, ибо отец забыл признать его своим детищем, а мать решила, что не обязана его кормить[36], — поэтому, повторяем, редко случалось, чтобы брат Миротворец не затевал драки то на борту своего корабля с кем-нибудь из товарищей, то на площади Мола, то на улице Пильеро, то на Санта Лючии с каким-нибудь каморристом или гуаппо, воображавшими, будто имеют такие же права на землю, какие, как считал Франческо Эспозито, он имеет на океан и на Средиземное море.

В качестве матроса на фрегате «Минерва», которым командовал адмирал Караччоло, Франческо Эспозито участвовал в Тулонской экспедиции как преданный союзник французских роялистов и изо всех сил помогал им, когда Тулон был отдан англичанам и роялисты стали расправляться с якобинцами. Правда, за это Франческо был сурова наказан адмиралом Караччоло, не допускавшим, чтобы благие намерения толкали на убийство; но наказание это, вместо того чтобы излечить Франческо от ненависти к «санкюлотам», только усилило ее: теперь одного лишь вида человека, который, следуя новейшей моде, принес в жертву на алтарь отечества косичку и кюлоты и стал носить прическу на манер Тита и панталоны, достаточно было, чтобы вызвать у Франческо такие судороги, что, будь то средние века, пришлось бы прибегнуть к изгнанию из него нечистой силы.

Однако Франческо Эспозито оставался примерным христианином; каждый день, утром и вечером, он исправно молился. На груди он носил образок Богоматери, который надела на него родительница, прежде чем сдать мальчика в приют; при этом она постаралась не оставить ни малейшего признака, дававшего маленькому Эспозито надежду, что в один прекрасный день его востребуют родители. По воскресеньям, когда ему разрешали съездить в Тулон, он с примерным благоговением выслушивал мессу и ни за какие блага в мире не вышел бы из храма, прежде чем священник не удалится в ризницу, и до этого ни за что не отправился бы с приятелями в кабак, чтобы опорожнить бутылочку красного вина с Ламальга или белого из Касиса. Впрочем, столь похвальное благочестие не мешало тому, чтобы распитие бутылочки красной или белой жидкости постоянно не сопровождалось появлением в перечне дружеских шрамов какого-нибудь более или менее широкого пореза или более или менее глубокого прокола — следствия поединка на ножах, столь обычного в той темной среде, где жил Франческо Эспозито и где убийства воспринимаются как самое обычное дело.

Все знают, как окончилась осада: это произошло совсем неожиданно. Однажды ночью Бонапарт захватил Малый Гибралтар; на другой день были взяты форты Эгийетт и Балагер и имевшиеся там орудия были тотчас же обращены против английских, португальских и неаполитанских кораблей. Нечего было и думать о сопротивлении. Караччоло, владевший фрегатом, как всадник своим конем, приказал поднять на «Минерве» все паруса, начиная с нижних и кончая бом-брамселями. Чтобы развернуть парус на брам-стеньге, наверх был послан Франческо Эспозито, как один из самых крепких и ловких матросов. Несмотря на сильную качку, ему, к великой радости своего капитана, удалось справиться с этой задачей, как вдруг на расстоянии полуметра от мачты французское ядро сорвало рею, на которой стоял матрос. От толчка он потерял равновесие, однако успел ухватиться за развевающийся парус и крепко держался за него. Положение создалось опасное; Франческо чувствовал, что парус постепенно рвется. Смельчаку оставалось только броситься в море, выбрав момент, когда качка позволит сделать это, — в таком случае у него было на спасение пятьдесят шансов из ста. Если же мешкать и дотянуть до момента, когда парус окончательно разорвется, можно упасть на палубу и тут уж из ста шансов девяносто девять будет за то, что свернешь себе шею. Франческо выбрал первый вариант, суливший пятьдесят шансов на благополучный исход, а чтобы заручиться благосклонностью Провидения, он дал обет своему заступнику, святому Франциску, что если останется жив, то снимет с себя матросскую куртку и облачится в монашескую рясу. Тем временем капитан, очень ценивший Эспозито, несмотря на его буйный нрав, и считавший этого храбреца одним из лучших своих матросов, дал знак находившейся неподалеку шлюпке, чтобы она подошла к фрегату и готова была прийти ему на помощь. Смельчак, бросившись с высоты шестидесяти футов, упал в трех метрах от шлюпки, так что, когда он вынырнул из воды, несколько ошеломленный падением, ему оставалось только сделать выбор между протянутыми к нему руками и веслами. Решив, что руки надежнее, матрос ухватился за те, что оказались ближе; его вытащили из воды и водворили на палубу, где Караччоло не замедлил поздравить бравого моряка с успешным полетом. Однако Эспозито выслушал похвалы капитана весьма равнодушно, а на вопрос Караччоло о причинах такого безразличия поведал о данном им обете, причем твердил, что теперь в нашем ли, в другом ли мире с ним неминуемо случится беда, если он нарушит клятву даже в обстоятельствах, независимых от его воли. Караччоло, не желавший брать на себя ответственность за гибель души столь славного христианина, пообещал Эспозито, что тотчас же по возвращении в Неаполь уволит его по всей форме, но с условием, что на другой же день после пострижения и, следовательно, вступления в тот или иной монашеский орден Эспозито явится к нему на борт «Минервы» и повторит в рясе прыжок, который он совершил будучи в матросской форме. Само собою разумеется, что та же шлюпка, с теми же людьми будет наготове, чтобы прийти к нему на помощь, как и в первый раз. Эспозито был полон веры; он ответил, что убежден в помощи своего святого заступника и, не колеблясь, готов повторить испытание. Затем Караччоло приказал подать ему двойную порцию водки и отослал его отдохнуть, освободив на сутки от всякой работы. Эспозито поблагодарил капитана, спустился в люк, выпил двойную порцию водки и крепко заснул, несмотря на адский грохот, исходивший из трех французских фортов: они палили и по городу, и по трем союзническим эскадрам, торопившимся выйти из порта; все вокруг было освещено заревом пожара — то горел арсенал, подожженный отступавшими англичанами.

Невзирая на французские ядра, преследовавшие «Минерву» на рейде, и на шторм, встретивший ее в открытом море, фрегат под командованием отважного капитана достиг Неаполя без особых повреждений. По возвращении в порт Караччоло, верный своему слову, подписал увольнение Эспозито и напомнил ему об обязательствах, которые тот на себя принял и обещал исполнить.

Франческо Караччоло, став, как мы, кажется, уже сказали, адмиралом именно после тулонского дела, совершенно забыл и самого Эспозито, и его увольнение, и условия, на которых это увольнение было тому дано, как вдруг 4 октября 1794 года, в день святого Франциска, находясь на борту своего фрегата, расцвеченного флагами и дававшего орудийные залпы в честь тезоименитства наследного принца, носившего имя Франческо, он заметил, что от берега отчалила дюжина лодок, полных капуцинов с крестами и хоругвями; лодки эти стройной колонной, словно руководимые опытным капитаном, приближались к «Минерве», причем с них доносились песнопения, исполнявшиеся несколько гнусавыми голосами, как то свойственно ордену францисканцев. Сначала адмирал подумал, что лодки идут на абордаж, и хотел было объявить боевую тревогу, но вскоре повсюду, от фок-мачты до бизань-мачты, на вантах, куда забрались матросы, чтобы поглазеть на это странное зрелище, раздались возгласы:

— Франческо Эспозито! Франческо Эспозито!

Караччоло все понял: присмотревшись к флотилии с людьми в рясах, он увидел своего бывшего матроса на первой лодке, которая, по-видимому, вела за собою остальные. Франческо Эспозито, одетый в рясу капуцина, участвовал в благочестивом песнопении и громовым голосом славил своего святого заступника.

Лодка, управляемая Эспозито, скромно причалила к трапу левого борта; но Караччоло через своего помощника приказал ей перейти к правому борту, а сам стал на верху почетного трапа, чтобы должным образом встретить неофита.

Эспозито поднялся один, а дойдя до верхней ступеньки трапа, по-военному отдал адмиралу честь со словами:

— Вот и я, адмирал; прибыл выполнить данное мною слово.

— Так поступают истинные моряки! — ответил Караччоло. — И я от своего имени и от имени всех твоих товарищей благодарю тебя за то, что ты своего обещания не забыл, — это делает честь и капуцинам монастыря святого Ефрема, и экипажу «Минервы». Но, с твоего разрешения, я удовольствуюсь проявленной тобою доброй волей и надеюсь, что Господу она будет столь же приятна, как и мне.

Но Эспозито покачал головой.

— Простите, адмирал, — возразил он, — но так не пойдет.

— Почему же, если я вполне удовлетворен?

— Неужели вы, ваше превосходительство, пожелаете повредить нашей бедной обители и лишить меня надежды быть канонизированным после смерти?

— Объяснись.

— Тут, ваше превосходительство, вот какая штука: то, что сегодня здесь произойдет, станет великим торжеством для капуцинов святого Ефрема.

— Не понимаю.

— Да все же ясно, как вода из Львиного фонтана, адмирал. Ни в одном из ста монастырей, существующих в Неаполе, не найдется монаха — к какому бы ордену он ни принадлежал, — который мог бы совершить то, что я должен сделать сегодня, как и было обещано.

— Да, я и сам в этом не сомневаюсь, — отвечал, смеясь, Караччоло.

— Значит, одно из двух, адмирал: либо я утону и окажусь мучеником, либо спасусь и стану святым. В обоих случаях я обеспечиваю своему монастырю преимущество перед всеми остальными и приношу ему процветание.

— Да, но я не желаю, чтобы такой славный малый, как ты, ставил на карту свою жизнь. А что, если я воспротивлюсь такому опыту?

— Черт побери, адмирал, не вздумайте противиться! Если надежды капуцинов не оправдаются, они подумают, что я сам попросил отменить прыжок, и запрячут меня где-нибудь in pace[37].

— А ты все-таки твердо решил стать монахом?

— Я не решил стать монахом, адмирал, — со вчерашнего дня я уже монах. И мне даже сократили срок послушничества до трех недель, с тем чтобы опасный прыжок состоялся в день святого Франциска. Сами понимаете, это придаст событию большую торжественность и возвеличит моего заступника.

— А тебе какая будет от этого польза?

— Я поставил определенные условия.

— Надеюсь, хоть попросил, чтобы тебя сделали игуменом?

— Не такой я простофиля, адмирал!

— Ну, спасибо!

— Нет, я попросил — и получил — должность сборщика пожертвований. Эта работа сулит некоторые развлечения. Если бы мне пришлось запереться в стенах монастыря вместе с остальными олухами-монахами, я бы помер от скуки, сами понимаете, ваше превосходительство. Зато брату-сборщику скучать не приходится. Он носится по всем окрестностям Неаполя, от Маринеллы до Позиллипо, от Вомеро до Мола, потом, встретив в порту друзей, выпьет с ними по стаканчику вина, за которые никому платить не приходится.

— Как это не приходится? Эспозито, друг мой, ты, кажется, заблуждаешься.

— Наоборот, я на правильном пути.

— Разве в заповедях Господних не сказано: «Не кради»?

— А разве я не опоясан веревкой святого Франциска, адмирал? Разве все, к чему прикоснется эта благословенная веревка, не становится roba[38] монаха? Возьмешь у трактирщика графинчик вина, возьмешь два-три графинчика, а ему предложишь понюшку табаку, дашь его жене приложиться к твоему рукаву — и все в порядке.

— Правда. Я забыл об этом преимуществе.

— Кроме того, адмирал, — с самодовольным видом продолжал Эспозито, — согласитесь, что ряса производит недурное впечатление. Не такое, конечно, как мундир, но ведь вкусы бывают разные, и если верить тому, о чем толкуют в монастыре, то…

— Что же там говорят?

— Говорят, адмирал, будто францисканцы, и особенно капуцины святого Ефрема, постятся не во все дни, указанные в календаре как постные.

— Замолчи, нечестивец! Услыхали бы тебя собратья!..

— Ничего, у них тоже язык без костей, клянусь нашим святым покровителем! Короче говоря, иной раз мне чудится, что монахом я был, когда служил во флоте, а моряком стал лишь после того, как постригся в монахи. Однако они там, похоже, волнуются — это я не о братии моей, а про тех, что на берегу.

Адмирал посмотрел в направлении, указанном Эспозито, и увидел, что на молу, набережной, в окнах домов на улице Пильеро много зрителей: узнав о готовящемся зрелище, они собрались, чтобы приветствовать торжество капуцинов святого Ефрема над монахами всех прочих орденов.

— Хорошо! Ничего не поделаешь, будь по-твоему. Эй, там! — крикнул Караччоло. — Приготовить шлюпку!

Приказ стали исполнять с обычной во флоте поспешностью, а адмирал тем временем спросил:

— С какой же стороны ты собираешься прыгать?

— Да с той же, с какой и в тот раз, — с левой. Тогда хорошо получилось. Вдобавок левая сторона видна с берега. Зачем обижать этих славных людей — они же собрались посмотреть?

— С левой так с левой. Ребята, шлюпку к левому борту!

Не успел Караччоло отдать это распоряжение, как на воде появилась шлюпка с четырьмя гребцами, двумя дополнительными матросами и старшиной.

Тут адмирал, решив, что этому народному зрелищу надо придать особенно торжественный характер, взял рупор и крикнул:

— Все на реи!

По свистку боцмана две сотни матросов бросились как один к мачтам и стали, словно обезьяны, карабкаться по снастям и размещаться на реях, от нижних до самых верхних, а тем временем морская пехота под барабанный бой выстроилась на палубе лицом к набережной.

Легко представить себе, что зрители не остались равнодушны к этим приготовлениям, развертывавшимся как пролог великой драмы, посмотреть которую они собрались. Они рукоплескали, махали платками, кричали, в зависимости от того, кого им хотелось больше почтить, основателя ордена капуцинов или адмирала: одни — «Слава святому Франциску!», другие — «Слава Караччоло!»

Надо заметить, что в Неаполе Караччоло был почти так же чтим, как святой Франциск.

Тут двенадцать лодок с капуцинами образовали широкий полукруг от носа до кормы «Минервы», оставив свободным большое пространство между лодками и фрегатом.

Караччоло взглянул на своего бывшего матроса и, видя, что тот полон решимости, все же счел нужным спросить:

— Итак, ты по-прежнему непоколебим?

— Больше чем когда-либо, адмирал, — отвечал тот.

— Не снять ли тебе рясу и веревку? Так было бы хоть шансов больше.

— Никак нельзя, адмирал, ведь обет матроса должен выполнить монах.

— Не хочешь ли оставить какие-либо распоряжения на случай неудачи?

— В случае неудачи прошу ваше превосходительство распорядиться, чтобы за упокой моей души была отслужена месса. Они клянутся отслужить их сотни, но я их знаю, шельмецов. Умри я — ни один и пальцем не шевельнет, чтобы вытащить меня из чистилища.

— Я отслужу не одну, а целых десять месс.

— Обещаете?

— Клянусь честью адмирала!

— Большего и не требуется. Кстати, командир, вам-то оно все равно, так я уж попрошу вас: распорядитесь, чтобы мессы служили не по Эспозито, а по брату Миротворцу. В Неаполе такое множество Эспозито, что мессы на ходу перехватят и сам Господь в них не разберется.

— Значит, теперь ты зовешься фра Пачифико?

— Так точно, ваша светлость. Это имя — узда, которую я сам наложил на прежний свой нрав.

— А ты не боишься, что, напротив, Господь, еще не успевший тебя оценить, не узнает тебя под новым именем?

— Тогда, ваша светлость, святой Франциск, которого я собираюсь прославить, укажет на меня перстом; я ведь умру в его рясе, опоясанный его веревкой.

— Будь по-твоему. Во всяком случае, насчет месс не сомневайся.

— Да уж раз адмирал Караччоло сказал «Я сделаю!», так это верней, чем если бы другой сказал «Я сделал!» — отвечал монах. — А теперь, адмирал, я весь к вашим услугам.

Караччоло понял, что в самом деле настало время действовать.

— Внимание! — крикнул он так громко, что его услышали не только на фрегате, но и во всех уголках взморья.

Затем боцман извлек из своего серебряного свистка резкий звук, за который последовали продолжительные переливы.

Не успели эти звуки замереть, как фра Пачифико, нимало не стесненный своей рясой, устремился к вантам левого борта, чтобы быть на виду у зрителей, и с проворством, доказывавшим, что послушничество ничуть не повредило его матросской ловкости, добрался до грот-марса, пролез в его отверстие, бросился к грот-салингу, не останавливаясь здесь, перешел на брам-стеньгу и, подбадриваемый поощрительными криками, которые понеслись со всех сторон, когда зрители увидели, как монах перелетает с троса на трос, поднимается по грот-бом-брам-стеньге, что уже было сверх обещанного, и, не колеблясь, не задерживаясь, с возгласом «Святой Франциск, помоги!» кидается в море.

У всех вырвался громкий крик. Многие из собравшихся рассчитывали стать свидетелями всего лишь нелепого зрелища, а на деле оно приняло величественный характер, как всегда бывает, когда на карту ставится человеческая жизнь и исполнитель трюка мужественно играет свою роль. За общим восклицанием, выражавшим ужас, любопытство и восторг, последовала тишина, вызванная страхом; каждый ждал появления монаха на поверхности воды и боялся, как бы тот, подобно шиллеровскому герою, не остался на дне.

Прошли три секунды, показавшиеся зрителям тремя веками, и ни малейший звук не нарушил тишины. Вдруг присутствующие увидели, что волна, еще не улегшаяся после погружения фра Пачифико, снова разверзлась и появилась его бритая голова, а он, едва вынырнув из воды, громовым голосом возгласил хвалу и благодарение своему покровителю:

— Слава святому Франциску!

Как только он показался на поверхности, четверо гребцов одним взмахом весел подошли к нему. Те двое, у кого руки были свободны, подхватили монаха и ловко вытащили из воды. Капуцины со всех лодок дружно запели «Te Deum laudamus», матросы прокричали троекратное «ура», зрители же, стоявшие на молу и набережной, глядящие из окон домов, разразились приветственными возгласами и рукоплесканиями, которые в Неаполе доходят до неистовства при всяком торжестве, а когда дело касается решения какого-нибудь религиозного вопроса — прославления особо чтимой статуи Мадонны или любимого святого, — восторги толпы принимают совершенно фантастический размах.

XXVIII

СБОР ПОЖЕРТВОВАНИЙ

После описанного нами зрелища легко понять, что на капуцинов монастыря святого Ефрема было обращено всеобщее внимание и обитель их прославилась.

Что же касается самого фра Пачифико, то с этого дня он стал кумиром неаполитанского простонародья. Не было человека — мужчины, женщины, ребенка, — который бы не знал его и не считал если не святым, так, во всяком случае, избранником Господним.

Популярность его тотчас же сказалась на сборе пожертвований. Сначала новоиспеченный монах исполнял свои обязанности, как и его собратья по другим нищенствующим орденам, с мешком за плечами. Но за час странствий по улицам Неаполя его мешок уже оказывался полным; он стал брать два мешка, но и второй через час тоже переполнялся. Поэтому однажды, возвратясь в монастырь, фра Пачифико объявил, что, будь в его распоряжении осел и имей он возможность продолжить обход до Старого рынка, до Маринеллы и до Санта Лючии, к вечеру он привозил бы на осле немалую поклажу из фруктов, овощей, рыбы, мяса — словом, всякого рода снеди, притом самой отборной, отменного качества.

Пожелание его было принято к сведению; братия собралась, и после краткого обсуждения вопроса мудрейшими монахами, обсуждения, в ходе которого заслуги фра Пачифико были высоко оценены, все единодушно проголосовали за покупку осла. На это было ассигновано пятьдесят франков, причем фра Пачифико предоставили выбрать осла по своему усмотрению.

Решение это было принято в воскресенье. Фра Пачифико не стал терять время; на другой же день, в понедельник, то есть в первый из трех дней недели, когда на неаполитанском базаре продают скот (это бывает также по четвергам и субботам), фра Пачифико отправился к Порта Капуана, где происходит торг, и выбрал могучего абруццского ciuccio[39].

Хозяин хотел за него сто франков, и справедливо будет заметить, что цена эта была умеренной. Но фра Пачифико заявил продавцу, что, согласно привилегии, дарованной его ордену, о чем такому доброму христианину подобает знать, монаху достаточно было бы положить свой пояс на спину животного и произнести слова «святой Франциск», как осел стал бы его собственностью, поскольку он, фра Пачифико, — посланец святого. А тогда совершенно излишне было бы платить за осла пятьдесят франков, которые он добровольно предлагает продавцу. Продавец согласился с доводами монаха и признал законными права святого, но так как ему все же казалось, что честь послужить святому Франциску не вполне возмещает потерю пятидесяти франков, он попытался отговорить фра Пачифико от его выбора, уверял его, как друг, что лучше бы ему присмотреть другого осла, ибо тот, которого он облюбовал, страдает досадной особенностью — ему свойственны решительно все недостатки, присущие ослиному племени: он прожорлив, упрям, похотлив, норовист, любит поваляться, ни с того ни с сего брыкается, не терпит на себе никакой ноши и годен, в общем-то, только для продолжения рода. Поэтому, чтобы воздать должное сразу всем порокам, которыми наделено злосчастное животное, хозяин после долгих размышлений присвоил ему имя Джакобино — единственное, которого тот достоин, и единственное, достойное его.

Излишне разъяснять, что кличка эта соответствует французскому «якобинец».

Фра Пачифико радостно вскрикнул. Порою в нем давал себя знать его прежний норов: возникала настоятельная потребность ссориться, бранится, драться, как в те времена, когда он был матросом. Строптивый осел по имени Джакобино! Ему ниспосылается спасение души, и как раз в то время, когда он меньше всего на это рассчитывал! С такой зловредной скотиной у него будет множество законных поводов приходить в ярость, а когда гневу потребуется изливаться в определенных действиях, вместо того чтобы ограничиваться бранью, он теперь будет знать, кого лупить! Итак, все к лучшему в этом лучшем из миров — вплоть до красноречивого имени, данного ослу его хозяином.

Действительно, всем в Неаполе было известно, какое негодование вызывает у брата Миротворца одно лишь слово «якобинец». Обзывая, проклиная, браня животное его собственным именем, он тем самым клял и поносил всю ненавистную ему секту, которая — если судить по стриженым головам и самых разнообразных цветов панталонам, что день ото дня все чаще стали появляться в городе, — приобретала все больше сторонников. Поэтому выбор фра Пачифико окончательно остановился на Джакобино, и чем больше говорилось об осле дурного, тем больше ему хотелось его приобрести.

Принимая во внимание общепризнанное право монаха бросить свою веревку на спину осла и одним этим движением отобрать его в свою пользу, продавцу не оставалось ничего другого, как проявить сговорчивость в отношении цены; поэтому он согласился на предложенные фра Пачифико пятьдесят франков, боясь, как бы и вовсе ничего не получить; итак, за десять пиастров с изображением Карла III, с которых фра Пачифико потребовал девяносто шесть гранов сдачи, так как пиастр оценивался в двенадцать карлино и восемь гранов, животное стало собственностью монастыря или, вернее сказать, монаха.

Но то ли из любви к прежнему своему владельцу, то ли из неприязни к новому скотина решила, не сходя с места, показать фра Пачифико образцы своего дурного нрава, перечисленные продавцом.

По неаполитанскому обычаю, коня полагается продавать с уздой, а осла — с веревкой. Таким образом, Джакобино был вручен покупателю вместе со своей веревкой. Фра Пачифико взялся за веревку и стал тащить его вперед. Но тот уперся всеми четырьмя ногами, и не было никакой возможности заставить его отправиться на Инфраскату. Несколько попыток, оказавшихся бесполезными, могли повредить представлению о могуществе святого Франциска, поэтому фра Пачифико решил прибегнуть к крайним средствам. Он вспомнил, что, будучи моряком, видел, как на африканском побережье погонщики ведут верблюдов при помощи веревок, пропущенных через носовую перегородку животных. Он правой рукой вынул из кармана нож, левой зажал ноздри Джакобино, прорезал носовую перегородку, и, прежде чем осел, не подозревавший о такой операции, успел оказать сопротивление, в прорезанное отверстие была продернута веревка и узда у осла оказалась не в зубах, а в носу. Животное вздумало было продолжать упрямиться и потянуло в свою сторону, однако фра Пачифико дернул в свою. Джакобино взревел от боли, бросил на своего прежнего хозяина отчаянный взгляд, как бы говоря: «Видишь, я сделал что мог», и побрел за фра Пачифико в монастырь святого Ефрема покорно, словно собака на поводке.

В монастыре фра Пачифико запер Джакобино в подвале, который должен был служить ему стойлом, затем отправился в сад, выбрал ствол лавра, представлявший собою нечто среднее между дубинкой Неистового Роланда и палицей Геркулеса, обрубил его, укоротил до трех с половиной футов, ободрал кору, продержал часа два в горячей золе, а затем, вооружившись этим нового вида жезлом, возвратился в подвал и запер за собою дверь.

Что там произошло между ослом и братом Миротворцем, осталось тайной; но на другое утро монах с дубинкой в руке и Джакобино с корзинами на спине вышли из монастыря рядом как неразлучные друзья; только шкура животного, блестящая и гладкая накануне, стала тусклой, во многих местах израненной и окровавленной, и это доказывало, что дружба их установилась не без некоторых возражений со стороны Джакобино и не без яростной настойчивости со стороны фра Пачифико.

Как последний и обещал, он продолжил теперь свой обход до Старого рынка, пристани, Санта Лючии и к вечеру возвратился домой, приведя осла с такой огромной поклажей мяса, рыбы, дичи, фруктов и овощей, что братия могла излишки пустить в продажу и теперь стала устраивать три дня в неделю у ворот монастыря маленький базар, где запасались снедью благочестивые души и набожные желудки улицы Инфраскаты и подъема Капуцинов.

Так тянулось года четыре; фра Пачифико и его друг жили в полном согласии, которое Джакобино уже не пытался нарушить, и вот однажды, как всегда бывало трижды в неделю, они вышли из обители и стали спускаться по склону, в честь которого улица получила название; осел с пустыми корзинами на спине шел впереди, фра Пачифико с лавровой дубинкой — за ним.

При первых шагах, пройденных монахом и ослом по улице Инфраската, даже самый неосведомленный в неаполитанских нравах человек мог бы убедиться в их популярности: дети охапками приносили ослу морковную ботву и капустные листья, которые Джакобино на ходу пожирал с явным удовольствием, женщины подходили к фра Пачифико за благословением, мужчины просили назвать им счастливые номера в предстоящей лотерее.

К чести Джакобино и фра Пачифико, следует отметить: если осел принимал все, что ему предлагали, то монах не отказывал ни в чем, что у него просили, — щедро раздавал благословения и называл счастливые номера, не ручаясь, однако, ни за то ни за другое. Случалось, что какая-нибудь особенно набожная ханжа бросалась перед монахом на колени. Если она бывала молода и красива, Пачифико позволял ей приложиться к подкладке своего рукава, что давало ему возможность погладить ее по подбородку, а к этому маленькому чувственному удовольствию он не был безразличен. Если женщина была стара и безобразна, он ограничивался тем, что совал ей в руки свою веревку, вертеть и лобызать которую ей предоставлялось сколько угодно. Но этим приходилось удовольствоваться, во всякой иной милости ей безжалостно отказывали.

В первые дни сбора пожертвований, когда фра Пачифико еще пользовался только простым мешком, обитатели Инфраскаты, улицы Студи, площади Спирито Санто, Порт’Альба и других кварталов, которые он имел обыкновение обходить, платили за его благословения и счастливые номера фруктами, овощами, хлебом, мясом и даже рыбой, хотя рыба редко достигает тех высот, где расположены названные нами улицы, и все это принималось: мешок был не гордый. Но сборщик пожертвований заметил, что вся снедь, которую приносят обитатели домов, отдаленных от торговых улиц, — не первого сорта, это главным образом и побудило его настаивать на покупке осла. А когда осел был приобретен, фра Пачифико расширил поле деятельности и стал доходить до таких мест, где рассчитывал получить самую лучшую провизию, а от той, что предлагали ему по пути, мог отказываться.

Мы не решаемся утверждать, что огородники со Старого рынка, мясники переулка Ротто, рыбаки с Маринеллы и садоводы из Санта Лючии, у которых фра Пачифико забирал самый лучший товар, не предпочли бы, чтобы монах начинал сбор сразу же по выходе из монастырских стен и чтобы его корзины прибывали к ним не совершенно пустыми, а уже наполненными на две трети или хотя бы наполовину. Не раз случалось, что, завидев его, торговцы пытались утаить какой-нибудь отменный кусочек, чтобы приберечь его для богатых покупателей, но фра Пачифико обладал на этот счет изумительным нюхом и раскрывал любое надувательство. Он устремлялся прямо к товару, который пытались от него скрыть, и, если означенный товар не отдавали по доброй воле, веревка святого Франциска решала дело. Чтобы избегать этих мелких ссор, фра Пачифико в конце концов не стал ждать, пока ему что-то пожертвуют: он клал на товар свою веревку и брал его — вот и все. И торговцы, еще во времена Мазаньелло взбунтовавшиеся против налога, которым герцог д’Аркос вздумал обложить торговлю фруктами, если не охотно, так, во всяком случае, терпеливо мирились с десятиной, что посланец монастыря святого Ефрема взимал со всех их товаров, и никому в голову не приходило восстать против этой повинности. Если фра Пачифико, выбрав какой-нибудь товар, замечал на лице того, кого он удостоил своим вниманием, некоторое неудовольствие, он вынимал из кармана роговую табакерку, узкую и глубокую, как ружейный патрон, и предлагал пострадавшему торговцу понюшку табака, и редко случалось, чтоб эта особая милость не возвращала улыбку на лицо обиженного. Когда же этого оказывалось недостаточно, физиономия фра Пачифико, оставшегося таким же вспыльчивым, как прежде, вопреки его имени, из загорелой становилась серой, как зола; взор его начинал метать молнии, лавровая дубинка колотила по lastrico, и никогда не бывало, чтобы при виде этих трех грозных явлений к дурному католику не вернулось миролюбивое настроение и чтобы он с великой радостью не почтил бы святого Франциска самым упитанным своим гусем, самой душистой дыней, самым нежным мясом или самой свежей рыбой.

В тот день фра Пачифико, по обыкновению, углубился в лабиринт улочек, тянувшихся от Викариа до улицы Эджициака а Форчелла, останавливаясь лишь для того, чтобы одного благословить, другому дать возможность приложиться к рукаву своей рясы, а кому — назвать амбы, терны, кватерны и квины в предстоящей лотерее; затем он двинулся по виа Гранде, переулку Барретари и вышел на площадь Старого рынка как раз позади церквушки Святого Креста: причт ее хранит — не из благоговения, просто чтобы показывать любопытным — плаху с гербом, на которой герцог Анжуйский, смуглый монарх, по словам Виллани «мало спавший и никогда не смеявшийся», отрубил головы Конрадину и герцогу Австрийскому.

Миновав эту церквушку, фра Пачифико оказывался в совсем иной стране.

Это истинный край молочных рек и кисельных берегов, где царство животное и царство растительное сливаются воедино, где хрюкают свиньи, кудахчут куры, гогочут гуси, поют петухи, кулдыкают индюки, крякают утки, воркуют голуби, где разложены золотисто-коричневые фазаны из Каподимонте, зайцы из Персано, перепелки с Мизенского мыса, куропатки из Ачерры, дрозды из Баньоли, а рядом с ними лежат на земле бекасы с болот Линколы и нырки с озера Аньяно, груды пунцового перца, темно-красных помидоров, корзины лиловой смоквы с Позиллипо и Поццуоли, изображение которой неаполитанцы в течение года выбивали на монетах как символ своей призрачной свободы; а над всем этим высились горы цветной капусты и брокколи, пирамиды арбузов и разных сортов дынь, башенки укропа и сельдерея.

Среди этих-то богатств фра Пачифико через каждые два дня и собирал урожай целыми корзинами.

И в тот день он собрал свою привычную десятину, но ему показалось, что над базаром нависла какая-то тревога. Торговцы что-то обсуждали, женщины перешептывались, дети собирали кучки из камней; к какому бы торговцу фра Пачифико ни подходил, тот, против обыкновения, не обращал особого внимания на снедь, овощи, дичь, фрукты, птицу, которые монах облюбовывал и складывал в свои корзины. Когда же корзины были уже на две трети полны, фра Пачифико подумал, что пора перейти к мясным рядам, и направился к Сан Джованни а Маре, где по преимуществу держали свои товары macellai и beccai, то есть мясники и убойщики баранов и козлов, — люди соприкасающихся профессий, однако в Неаполе обособленные одни от других. Итак, он направился к улице Сан Джованни а Маре, но и здесь народ почему-то не обращал на него никакого внимания. С самого его появления на Старом рынке ни одна женщина не обратилась к нему за благословением, ни один мужчина не попросил предсказать номера, на которые падут выигрыши в предстоящей лотерее.

Что же могло так занимать население старого Неаполя?

Фра Пачифико предстояло скоро узнать это, ибо со стороны улочки Меркато, выходящей одним концом на Старый рынок, а другим — на набережную, доносился сильный гул. Улочка эта в то время носила поэтичное название — переулок Соспири делл’Абиссо[40], но современный муниципалитет счел нужным лишить ее этого имени, которое объяснялось тем, что именно здесь проходили приговоренные к смерти, направляясь к обычному месту казни — Старому рынку; появляясь в этом переулке и впервые завидев плаху, они почти всегда испускали столь глубокий вздох, будто он исходил из бездны.

Путь фра Пачифико волей-неволей лежал именно по этому переулку, не говоря уже о том, что монах рассчитывал прихватить баранью ножку у одного мясника, чья лавочка находилась тут же на углу улицы Сант’Элиджио.

Таким образом, он неизбежно должен был узнать, что тут произошло.

А было это, по-видимому, нечто важное, ибо, по мере того как он приближался к улице Сант’Элиджио, толпа становилась все многочисленнее и выглядела все более взбудораженной; ему показалось, будто всюду слышатся произносимые с ненавистью слова «французы» и «якобинцы». Но толпа расступалась перед монахом с обычной почтительностью, а потому он довольно скоро добрался до лавки, где намеревался, как мы уже сказали, получить одну из семи или восьми бараньих ножек, которые на другой день должны были быть поданы к столу братии.

Лавочка оказалась полной мужчин и женщин, и все они вопили как одержимые.

— Эй, Беккайо! — крикнул монах.

Лавочница, растрепанная мегера с седыми и редкими волосами, узнала монаха по голосу и, растолкав спорщиков энергичными движениями локтей, кулаков и плеч, сказала ему:

— Проходите, отец мой. Сам Бог посылает вас к нам. Тут великая надобность в вас и в веревке святого Франциска! Посмотрите на бедного Беккайо!

Поручив Джакобино одному из подручных живодера, лавочница повела фра Пачифико в заднюю комнату, где лежал на постели окровавленный Беккайо: его лицо было рассечено от виска до губ.

XXIX

АССУНТА

Именно несчастье, случившееся с Беккайо, взбудоражило Старый рынок; оттого и стоял такой гул на улице Сант’Элиджио и в улочке Соспири делл’Абиссо.

Но как легко себе представить, несчастье это истолковывали на сотню ладов.

Беккайо, у которого оказалась разрезана щека, выбито три зуба, поранен язык, не мог или не пожелал дать точных разъяснений. Только слова «giacobini» и «francesi», которые он прошептал, давали повод предполагать, что так отделали его неаполитанские якобинцы, друзья французов.

Ходил слух и о том, что одного из друзей Беккайо нашли мертвым на месте схватки и еще двое других были ранены, причем один так тяжело, что ночью он скончался.

Каждый высказывал свое мнение об этом случае и о том, чем он был вызван, и болтовня пятисот-шестисот человек, собравшихся тут, сливалась в единый гул, еще издали услышанный фра Пачифико, когда он направлялся к лавке убойщика баранов.

Только один юноша, лет двадцати шести — двадцати восьми, стоял молча, в задумчивости прислонясь к двери. Но многие суждения присутствовавших, а особенно толки о том, будто Беккайо и его трое товарищей, возвращаясь из таверны Скьява, подверглись возле Львиного фонтана нападению пятнадцати злодеев, вызывали у него смешок, и он так многозначительно пожимал плечами, что это равнялось самому решительному опровержению.

— Почему ты смеешься и пожимаешь плечами? — спросил его приятель по имени Антонио Авелла, которого все звали Пальюкелла по привычке, свойственной неаполитанскому простонародью, давать каждому прозвище соответственно его внешности или нраву.

— Смеюсь, потому что мне хочется смеяться, — ответил молодой человек, — а плечами пожимаю потому, что это мне нравится. Вам никто не запретит говорить всякий вздор, мне же никто не запретит смеяться над ним.

— Если ты убежден, что мы говорим вздор, значит, ты осведомлен лучше нас?

— Быть осведомленным лучше тебя не так-то уж трудно, Пальюкелла. Надо только уметь читать.

— Я не научился читать потому, что не было у меня случая, — отвечал тот, кого упрекнули в его невежестве, а упрекнул его не кто иной, как наш друг Микеле. — У тебя-то возможность была, это не так уж трудно, если молочная сестра — богачка, да еще замужем за ученым. А презирать товарищей из-за этого все-таки не следует.

— Я не презираю тебя, Пальюкелла, откуда ты это взял? Ты славный, добрый малый, и уж если бы у меня было что сказать, так я тебе первому бы и выложил.

Вероятно, он и в самом деле доказал бы приятелю, насколько он ему доверяет, и вытащил бы его из толпы, чтобы рассказать кое-какие известные ему подробности, но в этот миг на плечо Микеле легла чья-то тяжелая рука.

Он обернулся и вздрогнул.

— Если бы ты что-то знал, ему сказал бы первому? — обратился к насмешнику человек, положивший ему на плечо свою увесистую руку. — Но учти, если тебе кое-что известно, в чем я сильно сомневаюсь, и ты это выболтаешь кому бы то ни было, то поистине заслужишь прозвище Микеле-дурачок.

— Паскуале Де Симоне! — прошептал Микеле.

— Поверь, лучше бы тебе сходить в церковь Мадонны дель Кармине, — продолжал сбир, — там сейчас молится Ассунта. Ты ведь утром не застал ее дома, что и привело тебя в такое дурное настроение. Вот и шел бы туда, чем торчать здесь и толковать о том, чего ты, к великому своему счастью, не видел.

— Вы правы, синьор Паскуале, — отвечал Микеле, весь дрожа. — Иду. Только дозвольте мне пробраться.

Паскуале посторонился, оставив между стеной и собою лазейку, через которую мог бы пролезть разве что десятилетний ребенок. Микеле прошел через нее легко — так он съежился со страху.

— Уж конечно, не расскажу! — шептал он, поспешно, не оглядываясь, шагая по направлению к церкви дель Кармине. — Буду помалкивать, не скажу ни слова, можешь быть спокоен, господин Кинжал! Скорее язык себе отрежу… Но и немой заговорит, слушая, как они уверяют, будто на них напали пятнадцать человек, в то время как на самом-то деле это они вшестером навалились на одного. Как бы то ни было, ни французов, ни якобинцев я не люблю, но еще противнее мне сбиры и sorici[41], и я рад, что тот француз их немного потрепал. Из шести — двое убитых и двое раненых — viva San Gennaro! Что и говорить, уж этот-то не может пожаловаться ни на ревматизм в руках, ни на подагру в пальцах.

Он засмеялся, весело потряхивая головой, и в одиночку сплясал посреди улицы несколько па тарантеллы.

Хотя и считается, что монолог противен природе, Микеле, прозванный дурачком именно потому, что имел обыкновение разговаривать вслух сам с собою и при этом сильно жестикулировать, так и продолжал бы восхвалять Сальвато, не окажись он, все еще смеясь и приплясывая, на площади Кармине, у паперти церкви.

Он приподнял тяжелый грязный полог, висящий перед дверью, вошел и осмотрелся вокруг.

Церковь дель Кармине, о которой мы не можем не сказать мимоходом несколько слов, — одна из наиболее почитаемых в Неаполе, а находящаяся здесь статуя Мадонны слывет одной из самых чудотворных. Откуда идет подобная слава, чем вызвано это благоговение, разделяемое всеми слоями общества? Тем ли, что в храме покоятся останки юного и поэтичного Конрадина, племянника Манфреда, и его друга Фридриха Австрийского? Тем ли, что здешняя статуя Христа однажды склонила голову, чтобы избежать пушечного ядра Рене Анжуйского, причем на голове ее так обильно растут волосы, что неаполитанский синдик раз в год приезжает в храм и торжественно стрижет их золотыми ножницами? Тем ли, наконец, что Мазаньелло, герой лаццарони, был убит поблизости и покоится здесь в каком-то уголке, причем никто не знает точно, где именно, — до того забывчив народ даже в отношении тех, кто умирает ради него? Как бы то ни было, церковь дель Кармине, повторяем, одна из самых чтимых в Неаполе, а потому именно в ней дается большинство обетов; дал здесь свой обет и старик Томео, а по какой причине он так поступил, мы вскоре узнаем.

В церкви, как всегда полной верующих, Микеле трудно было найти ту, что он искал, но в конце концов он все же увидел ее: она благоговейно молилась у одного из боковых алтарей в левом приделе храма.

Алтарь этот, весь залитый светом свечей, был посвящен святому Франциску.

В зависимости от того, любезный читатель, пессимист ли вы в делах любви или оптимист, можно сказать, что Микеле, на беду свою или на счастье, был влюблен. Бунт на рынке, который он предвидел и которым воспользовался, чтобы оправдать в глазах Нины свой поспешный уход, был второстепенной причиной. Главной причиной его нетерпения было желание поскорее увидеть и поцеловать Ассунту, дочь Бассо Томео, того старого рыбака, который, как вы помните, однажды ночью, когда его лодка стояла возле дворца королевы Джованны, увидел, как над ним склонился какой-то призрак и прикоснулся к нему острием кинжала, желая убедиться, что он действительно спит; затем призрак стал взбираться на развалины замка и исчез среди них.

Явление это, напомним, до того перепугало старика, что он переехал из Мерджеллины на Маринеллу, и теперь от прежнего жилья его отделяли набережная Кьяйа, Кьятамоне, Кастель делл’Ово, Санта Лючия, Кастель Нуово, Мол, порт, улица Нуова и, наконец, ворота дель Кармине.

Как истинный странствующий рыцарь, Микеле последовал за своей возлюбленной до самой окраины Неаполя, а готов был бы отправиться и на край света.

В тот день, о котором мы говорим, он нашел дверь старика Бассо Томео запертой, в то время как она должна была бы быть открытой как всегда, и это слегка встревожило его.

Где могла быть Ассунта, почему она ушла из дому?

Помимо обычных сомнений, которые всегда терзают влюбленного, как бы он ни надеялся, что горячо любим, Микеле суждено было пережить и некоторые другие беды.

Старый рыбак Бассо Томео, богобоязненный, глубоко чтущий святых угодников, трудолюбивый, был не особенно расположен к Микеле, которого не только, как все, считал дурачком, но, кроме того, называл лентяем и безбожником.

Трое братьев Ассунты — Гаэтано, Дженнаро и Луиджи — были юноши весьма почтительные и, следовательно, не могли не разделять насчет Микеле мнения их отца. Поэтому когда в доме возникали какие-либо неприязненные толки о Микеле, у бедняги находилась одна только защитница — Ассунта; зато обвинителей оказывалось целых четверо — отец и трое сыновей, так что они в подобных спорах представляли собою подавляющее большинство.

К счастью, ремесло рыбака — трудное занятие, и Бассо Томео, как и его сыновья, хвалившиеся тем, что они не лентяи, вроде Микеле, и работают на совесть, часть вечера проводили за расстановкой сетей, часть ночи — в ожидании, когда в них попадется рыба, и часть утра — за вытягиванием сетей из воды. В итоге восемнадцать часов из двадцати четырех в сутки Бассо Томео и его сыновья проводили вне дома, остающиеся же шесть часов спали, а потому никак не могли быть несносными соглядатаями любовных утех Микеле и Ассунты.

Поэтому Микеле терпеливо сносил все невзгоды. Бассо Томео ему сказал, что отдаст за него дочь только после того, как тот займется доходным и честным ремеслом или получит наследство. Микеле на это возразил, что не знает ни одного ремесла, одновременно и доходного и честного, ибо эти два качества несовместимы, и тут надо заметить, что в Неаполе суждение это звучит не так уж парадоксально. При этом Микеле ссылался на самого Бассо Томео, который, занимаясь честным ремеслом вместе с тремя сыновьями и трудясь по восемнадцати часов в сутки, почти за пятьдесят лет с того дня, как впервые бросил в море сети, не смог накопить и полсотни дукатов. А потому Микеле ожидал наследства, имея в виду несуществующего дядюшку, который по указаниям Марко Поло отправился в империю Катай. Если же наследство не объявится, что вообще-то возможно, так он уж непременно станет полковником, раз Нанно это ему предсказала. Правда, в доме Бассо Томео он обнародовал лишь первую часть предсказания, умолчав о виселице и посчитав уместным сказать правду только своей молочной сестре Луизе, как нам известно из разговора, предшествовавшего еще более зловещему пророчеству колдуньи насчет самой Луизы.

Итак, приход Ассунты в церковь Мадонны дель Кармине, ее усердная молитва в приделе святого Франциска и множество свечей перед его образом служили Микеле, хоть его и считали дурачком, убедительным доказательством, что Бассо Томео не извлекает больших доходов из своего тяжелого труда. Действительно, три последних дня были так неудачны, что старик дал обет поставить перед образом святого Франциска двенадцать свечей, надеясь, что его покровитель ниспошлет ему улов вроде того, какой евангельские рыбаки вытянули на Геннисаретском озере; при этом старик потребовал, чтобы все утро — другими словами, все время, пока он будет вынимать сети, — Ассунта, поддерживая этот обет, горячо молилась за него.

Обет был дан накануне, после последней ловли, которая оказалась еще хуже, чем две предыдущие, и Ассунта никак не могла предупредить Микеле, ибо он весь вечер провел у Луизы, а всю ночь — возле раненого; потому-то Микеле и нашел дверь дома Бассо Томео запертой, Ассунту же — коленопреклоненной перед образом святого Франциска, а не поджидающей его у себя на крыльце.

Убедившись, что Паскуале Де Симоне сказал правду, Микеле испустил такой громкий вздох облегчения, что Ассунта обернулась, радостно вскрикнула и, ласковой улыбкой, благодаря его за догадливость, знаком предложила преклонить колена рядом с нею. Второго приглашения Микеле не потребовалось. Он тотчас подошел к алтарю и опустился на колени на той же ступеньке, где молилась Ассунта.

Мы не рискнули бы утверждать, что после этого девушка продолжала молиться так же горячо, как в отсутствие Микеле, и была не менее сосредоточенна. Но в данный момент это не имело особого значения, ибо ловля уже закончилась и сети были выбраны. Можно было отважиться на несколько любовных словечек вперемежку с благоговейными обращениями к святому.

Только тут молодой человек узнал от Ассунты о событиях, которые мы, в качестве историка, описали нашим читателям даже раньше, чем о них проведал Микеле, а он, в свою очередь, рассказал девушке о недомогании Луизы, объяснив его как мог, об убийстве, совершенном у Львиного фонтана, и о сумятице на улице Сант’Элиджио, в переулке Соспири делл’Абиссо, возле лавки Беккайо.

Как истинной дочери Евы, Ассунте, едва только она услышала, что на Старом рынке поднялось волнение, захотелось во что бы то ни стало узнать о подлинной его причине. А так как в рассказе Микеле кое-что все же осталось для нее неясно, она распрощалась со святым Франциском, благо молитва ее и так уже была закончена, если не полностью, то почти. Она в последний раз склонилась перед алтарем святого, у выхода из храма опустила пальцы в чашу со святой водой, дотронулась влажной рукой до руки возлюбленного, последний раз перекрестилась, взяла, еще не выйдя из церкви, Микеле под руку и, легкая, как готовый вспорхнуть жаворонок, напевая, вышла из церкви дель Кармине, полная уверенности в помощи святого и не сомневаясь, что улов у отца и братьев на этот раз чудесный.

XXX

ДВА БРАТА

Ассунта оказалась права, уповая на святого Франциска: отец ее и братья взяли поистине чудесный улов.

Когда рыбаки начали выбирать сети, они показались им такими тяжелыми, что возникло предположение — не зацепились ли снасти за подводную скалу, однако они не чувствовали того непреодолимого сопротивления, какое может оказывать камень, лежащий на морском дне, и стали опасаться уже иного явления, которое порой случается и неизменно служит грустным предзнаменованием для тех, кто с ним столкнется: они стали беспокоиться — не попался ли в сети труп какого-нибудь самоубийцы или утопленника, погибшего случайно.

Но, по мере того как они приближались к берегу, рыбаки стали чувствовать копошение и рывки, указывавшие на то, что в сетях — живые существа, и притом очень сильные, которые пытаются, но все же не могут освободиться.

Вскоре на поверхности моря появились брызги и послышались всплески — это пленники, поняв свое положение, делали отчаянные усилия разорвать тенета или выпрыгнуть из них.

Дженнаро и Гаэтано вошли в воду, а старик и Луиджи, собрав все силы, старались укротить бунтующую добычу; наконец первым двум удалось обойти сети и, хотя воды им было по горло, справиться с нею.

По их возгласам и жестам было легко понять, что святой Франциск щедро помог им.

Происходило это в заливе, против улицы Нуова, возле большого дома, что одной стороной выходит на набережную, а другой — на улицу Сант’Андреа дельи Скопари.

Дом этот, известный под названием дворца делла Торре, действительно принадлежал герцогу, носившему это имя.

Так как мы собираемся рассказать о подлинно исторических событиях, нам приходится привести некоторые подробности, касающиеся здания, где эти события произошли, и людей, живших в нем.

У окна второго этажа стоял молодой человек лет двадцати шести — двадцати восьми, одетый по последней парижской моде, если не считать того, что вместо сюртука с пелеринками или фрака с длинными фалдами и высоким стеганым воротничком, какие носили в то время, на нем был элегантный бархатный халат алого цвета, застегнутый на груди шелковыми брандебурами. Черные волосы, уже давно не знавшие пудры и подстриженные, вились сами собою, образуя локоны; тонкая батистовая сорочка, украшенная изящным кружевным жабо, слегка приоткрывалась, обнаруживая юношескую шею, белую, словно у женщины; руки у него были белые, изящные — признак аристократизма; на мизинце левой руки виднелся бриллиант. Он рассеянно следил за облаками, плывущими в небе, а движения правой руки были выразительны и красноречивы, как у поэта, отбивающего ритм стихов.

И действительно, то был поэт, поэт в духе Саннадзаро, Бертена, Парни — то был дон Клементе Филомарино, младший брат герцога делла Торре, один из самых элегантных неаполитанских юношей, соперничающий в отношении моды с юными Николино Караччоло и Роккаромана, вдобавок прекрасный наездник, искусный охотник, ловкий фехтовальщик, стрелок, пловец; хоть и младший в семье, он все же был богачом, поскольку герцог делла Торре, будучи старше его на двадцать пять лет, заявил, что отказывается от брачных уз, дабы оставить состояние своему юному брату, которому он дает почетное поручение продолжить род герцогов делла Торре, — честь, от какой сам он, похоже, отказался.

Сам же герцог делла Торре был поглощен задачей, по его мнению, гораздо более важной для современников и будущего, чем продолжение их рода и воспитание наследников. Он был страстным библиоманом: собирал редкие книги и ценные рукописи. Даже Королевская библиотека — неаполитанская, разумеется, — не могла сравниться с его собранием эльзевиров, или, иначе произнося, эльзевьеров. Действительно, в книгохранилище герцога имелось почти полное собрание изданий Лодевейка, Исаака и Даниила — другими словами, отца, сына и племянника[42]. Мы говорим «почти полное собрание», потому что ни один коллекционер не может похвастаться, что обладает всеми их изданиями, начиная с первого, вышедшего в свет в 1592 году под титулом «Eutropii historiae romanae, lib. X»[43], до «Pastissier françois»[44], появившегося у Лодевейка и Даниила и помеченного 1655 годом. Однако герцог с гордостью показывал любителям эту почти уникальную коллекцию, на каждом томе которой в виде издательского знака на фронтисписе красуются: ангел, держащий в одной руке книгу, в другой — косу; виноградная лоза, обвивающая вяз, с девизом «Non solus»[45], Минерва и оливковое дерево с надписью «Ne extra oleas»[46]; виньетка с головой буйвола, которую Эльзевиры сделали своей эмблемой начиная с 1629 года; сирена, сменившая буйвола в 1634-м; заставка, изображающая голову Медузы; гирлянда из штокроз и, наконец, два жезла, скрещенные над щитом, ставшие их последним издательским знаком. Вдобавок все эти издания, тщательно подобранные, отличались шириной полей, достигавшей в некоторых экземплярах пятнадцати и даже восемнадцати линий.

Что же касается автографов, то коллекция герцога была самой богатой в мире. Она начиналась с рукописи, скрепленной печатью Танкреда де Отвиля, за нею следовали автографы королей, принцев, вице-королей, правивших Неаполем, вплоть до подписей ныне царствующих Фердинанда и Каролины.

Странное дело! Эта беззаветная страсть, обычно делающая коллекционера равнодушным ко всем человеческим чувствам, ничуть не повлияла на почти отеческую любовь герцога делла Торре к своему юному брату дону Клементе, оставшемуся сиротою в пять лет. Особенно привязала герцога к этому ребенку с самого дня его рождения, по-видимому, мысль, что отныне он может не думать о женитьбе, грозившей если не совсем помешать его собирательству, то, во всяком случае, отвлечь его от этой страсти. Мы просто не в состоянии перечислить все заботы, предметом которых стал ребенок, призванный освободить герцога от обязанностей главы семьи. Во время всех более или менее тяжелых болезней, обычных для детей, старший брат был его единственной сиделкой, проводя возле него ночи напролет за работой над своими каталогами или за розысками в редких книгах опечаток, подтверждающих подлинность данного экземпляра. Дон Клементе из ребенка превратился в подростка, из подростка — в юношу, из юноши он вот-вот готов был стать мужчиной, но глубокая, нежная любовь к нему старшего брата оставалась все такою же. Ему уже было двадцать шесть лет, а герцог по-прежнему относился к нему как к ребенку. Не было случая, чтоб дон Клементе садился в седло, отправляясь на охоту, и брат не кричал бы ему в окно: «Будь осторожен на воде! Будь осторожен с ружьем — проверь, хорошо ли оно заряжено! Будь осторожен, как бы лошадь не понесла!»

Когда в Неаполь прибыл адмирал Латуш-Тревиль, дон Клементе Филомарино, как и многие его сверстники, стал брататься с французскими офицерами и в качестве поэта, наделенного пылким воображением и возмущенного злоупотреблениями и тройным гнетом скипетра, сабли и кропила, примкнул к самым пламенным патриотам и попал в тюрьму вместе с ними.

Герцог делла Торре, всецело погруженный в свои библиофильские занятия и поиски рукописей, почти не заметил появления французского флота и, во всяком случае, не придал этому событию никакого значения. Будучи и сам философом, но отнюдь не связывая философию с политикой, он ничуть не удивлялся, что брат его издевается над правительством, армией и монахами. И вдруг он узнаёт, что дон Клементе Филомарино арестован и заключен в форт Сант’Эльмо.

Упади к его ногам молния — он был бы не столь ошеломлен, как этим известием; некоторое время он собирался с мыслями, потом поспешил в Викариа к регенту — должность эта соответствует нашему префекту полиции.

Он хотел узнать, в чем обвиняется брат.

Он был крайне удивлен, когда ему ответили, что его брат — заговорщик, ему предъявлены весьма тяжкие обвинения и, если они будут доказаны, речь пойдет об его голове.

Плаха, на которой погибли Витальяни, Эммануэле Де Део и Гальяни, только что была убрана с площади Кастелло; герцогу показалось, что она вновь воздвигается, чтобы уничтожить его брата. Он побежал к судьям, ломился в двери всяких Ванни, Гвидобальди, Кастельчикал; он предложил отдать в казну все свое состояние; все рукописи, эльзевиры; он предлагал, чтобы вместо брата взяли его самого. Он умолял первого министра Актона, он бросился в ноги королю, в ноги королеве; все было тщетно. Следствие шло своим чередом. Но на этот раз, несмотря на пагубное влияние кровавой троицы, все обвиняемые были признаны невиновными.

Именно тогда королева, видя, что месть в рамках законности ускользает от нее, основала знаменитую «темную комнату», где наши читатели уже побывали, и учредила тайное судилище, где Ванни, Кастельчикала и Гвидобальди были судьями; я Пускуале Де Симоне — палачом.

Пока брат находился в тюрьме, герцог делла Торре едва не сошел с ума; он перестал собирать эльзевиры и разыскивать рукописи; но полтора года тюремного заключения отнюдь не исцелили дона Клементе Филомарино от его либеральных убеждений, склонности к философствованию и врожденной насмешливости, напротив, они только укрепили его оппозиционные настроения. Беспристрастный суд, вопреки тайным настояниям королевы и явным — официальных обвинителей, признал его невиновным и выпустил на свободу. Теперь юноша считал, что опасаться ему нечего, а потому стал постоянным посетителем гостиной французского посла и, наоборот, вовсе перестал появляться при дворе, куда ему, в соответствии с его знатным происхождением, всегда был открыт доступ.

Герцог делла Торре, успокоившись насчет судьбы брата, снова пустился в погоню за рукописями и эльзевирами, и заботы его теперь ограничивались тем, что он, по обыкновению, советовал этому блудному сыну быть как можно осторожнее, садясь в седло, отправляясь на охоту или в плавание в заливе.

В описываемый нами день оба они были в превосходном расположении духа.

Дон Клементе Филомарино узнал об отъезде французского посла и о том, что посол объявил королю Фердинанду войну, а так как он склонен был считать себя скорее гражданином мира, чем неаполитанским подданным, у него зародилась надежда, что не пройдет и месяца, как он вновь увидит в Неаполе своих любезных друзей-французов, в то время как король с королевой отправятся ко всем чертям.

Тем временем герцог делла Торре получил от букиниста Дюра — самого известного в Неаполе книготорговца — письмо, в котором тот сообщал, что ему попался один из двух эльзевиров, недостающих в собрании герцога, и спрашивал, доставить ли книгу герцогу или ждать его приезда в магазин.

Распечатав это письмо, герцог делла Торре не сдержал радостного возгласа; сгорая от нетерпения, он повязал галстук, накинул плащ и спустился с третьего этажа, полностью отведенного под библиотеку, на второй, где были жилые комнаты — как его собственные, так и брата; он появился здесь в ту самую минуту, когда дон Клементе Филомарино дописывал последние строки своей комической поэмы в духе «Налоя» Буало, в которой бичевались три главных порока не только неаполитанских монахов, но монахов вообще: сластолюбие, лень и обжорство.

Дону Клементе достаточно было бросить взгляд на брата, чтобы понять, что с ним случилось одно из тех великих библиофильских событий, которые совершенно сводили его с ума.

— Что с вами, братец? — воскликнул он. — Уж не нашли ли вы, случаем, Теренция тысяча шестьсот шестьдесят первого года?

— Нет, дорогой Клементе; но суди сам, какое счастье: мне попался Персии тысяча шестьсот шестьдесят четвертого!

— А в самом ли деле это он? Вспомните, сколько раз вы говорили мне: «Мне попался», а когда дело доходило до покупки книги, вам пытались всучить какой-нибудь фальшивый эльзевир, где вместо оливкового дерева или вяза красовалась сфера!

— Да, но я не поддавался. Старую лису, вроде меня, не проведешь! К тому же пишет мне об этом не кто иной, как Дюра, а Дюра не станет меня обманывать. Он дорожит своим добрым именем. Смотри, вот его письмо:

«Господин герцог, приезжайте поскорее; я счастлив уведомить Вас, что мне встретился Персии 1664 года с двумя жезлами, скрещенными над щитом; великолепный экземпляр; поля пятнадцати линий со всех сторон».

— Поздравляю, братец! И вы, конечно, спешите к Дюра?

— Бегу! Он обойдется мне, по меньшей мере, в шестьдесят или восемьдесят дукатов, но что поделаешь? Со временем библиотека перейдет к тебе, а если я разыщу еще и Теренция тысяча шестьсот шестьдесят первого года — коллекция будет полной. А знаешь, сколько стоит полная коллекция эльзевиров? Двадцать тысяч дукатов, ни больше ни меньше!

— Об одном молю вас, дорогой братец, — никогда не беспокойтесь о том, что вы мне оставите или не оставите. Я надеюсь, что, хотя у нас с вами и нет заслуг Клеобиса и Битона, боги будут достаточно благосклонны, чтобы послать нам смерть в один и тот же день и час. А пока вы будете любить меня, я богач.

— Ах, негодник, — ответил герцог, положив руки на плечи брата и глядя на него с непередаваемой нежностью, — ты ведь знаешь, я люблю тебя как сына, даже более того. Ибо будь ты всего лишь моим сыном, я побежал бы прямо к Дюра, а обнял бы тебя, лишь вернувшись от него!

— Что ж, обнимите меня и скорее бегите за своим Теренцием.

— За Персием, невежда! За моим Персием! Увы! — продолжал герцог, вздохнув. — Из тебя получится лишь посредственный библиофил, и даже в этом я не вполне уверен… Прощай, Клементе, прощай!

И герцог делла Торре бросился вон из дома.

Дон Клементе подошел к окну.

Бассо Томео и его сыновья только что вытянули сети на берег; вокруг них собралась целая толпа рыбаков и лаццарони, сбежавшихся посмотреть на небывалый улов.

XXXI

ГЛАВА, В КОТОРОЙ ПОЯВЛЯЕТСЯ ГАЭТАНО МАММОНЕ

Как было уже сказано в начале предыдущей главы, святой Франциск постарался — улов оказался поистине чудесным.

Можно было предположить, что святой, которому так горячо молилась Ассунта и которого Бассо Томео отблагодарил заказанной мессой и двенадцатью свечами, пожелал собрать в сети старого рыбака и его сыновей образцы всех рыб, что водятся в заливе.

Когда невод показался из воды и его перенесли на берег, он был до такой степени полон, что, казалось, сейчас прорвется; можно было подумать, что не Средиземное море, а сам Пактол выбросил на сушу все свои богатства.

Дорада с золотистыми бликами, макрель с чешуей стального цвета, серебристая спинола, тригла с красным оперением, зубатка с бордовыми плавниками, круглорылый лобан, луна-рыба, которую можно принять за упавший в море баскский бубен, наконец, рыба святого Петра, на боках которой остались следы от пальцев апостола, — все они как бы служили свитою и были придворными, министрами, камергерами великолепного тунца весом, по меньшей мере, в шестьдесят ротоли, казавшегося тем морским царем, которого в «Немой из Портичи» словами чарующей песни обещает своим друзьям Мазаньелло.

Старик Бассо Томео хватался обеими руками за голову и подпрыгивал от радости, не веря собственным глазам. Когда наполнили корзины, принесенные стариком и его сыновьями в надежде на богатый улов, то оказалось, что в них поместилась лишь треть великолепного урожая, собранного с поля, что само себя возделывает.

Юноши стали искать, куда бы сложить рыбу, а Бассо Томео, преисполненный благодарности, рассказывал всем, что такой удачей он обязан исключительному покровительству святого Франциска, его заступника, у алтаря которого он заказал мессу и засветил двенадцать свечей.

Особенный восторг у старика и всех присутствующих вызывал тунец; он так трепыхался в сетях, что только чудом не разорвал их и не ускользнул в дыру, которая открыла бы дорогу всему чешуйчатому отродью, барахтавшемуся вокруг него.

Слушая рассказ Бассо Томео и разглядывая улов, каждый крестился и восклицал: «Evviva san Francisco!»[47] Один только дон Клементе, наблюдавший эту сцену из своего окна, сомневался, казалось, в участии святого и приписывал чудесный улов счастливой случайности, выпадающей иной раз на долю рыбаков.

С того места, где находился дон Клементе, а именно из окна второго этажа, взору его было доступно все, вплоть до поворота набережной Маринеллы, и он видел то, чего не видел и не мог видеть Бассо Томео, окруженный зеваками, которые глазели на добычу и поздравляли его.

Дон Клементе видел, а Бассо Томео не видел фра Пачифико, шедшего со своим ослом от рынка, важно держась, по обыкновению, середины дороги; если он никуда не свернет, то неизбежно наткнется на груду рыбы, выловленной стариком.

Так и случилось: увидя толпу, преграждавшую ему дорогу, и не зная причины такого скопления, фра Пачифико решил поскорее проложить себе путь — он взял Джакобино за повод и пошел впереди него, крича:

— Дорогу! Во имя святого Франциска — дорогу!

Легко понять, что в среде людей, славящих основателя ордена кордельеров, всякий, кто при проявлении своем упоминает имя святого, должен быть встречен с уважением, и в данном случае толпа очистила ему место тем поспешнее и почтительнее, что все сразу узнали фра Пачифико и его осла Джакобино, широко известных как усердные слуги святого.

Итак, фра Пачифико продвигался сквозь толпу, не зная, что именно находится в ее центре, как вдруг он оказался лицом к лицу со стариком Томео и чуть не упал, наткнувшись на гору рыб, которые еще содрогались в предсмертных судорогах.

Этой-то минуты и ждал дон Клементе, ибо он предвидел, что между рыбаком и монахом произойдет забавная стычка. И действительно, едва узнав Пачифико, ведущего за собою Джакобино, и сразу поняв, какую огромную десятину ему придется уплатить, Бассо Томео в ужасе вскрикнул и побледнел, а лицо монаха наоборот, осветилось блаженной улыбкой при виде выпавшей на его долю редкостной удачи.

Как нарочно, на базаре было мало рыбы, и, хоть это происходило накануне постного дня, он не нашел ничего подходящего для таких тонких знатоков, как капуцины святого Ефрема.

— Посмотрим, посмотрим! — сказал дон Клементе вслух, но так как он был достаточно высоко, то внизу не смогли разобрать его слова. — Любопытно, чем дело кончится.

Несколько человек подняли головы, но, не поняв, что имеет в виду юный аристократ в бархатном халате, тотчас же опять обратили взоры к Бассо Томео и фра Пачифико.

Впрочем, монах не заставил Бассо Томео долго томиться во власти сомнений: он взял свою веревку, положил ее на тунца и произнес обычное заклятие:

— Во имя святого Франциска!

Это-то и предвидел дон Клементе; тут он громко расхохотался.

Было очевидно, что сейчас последует сражение между двумя сильнейшими двигателями человеческих поступков: суеверием и корыстью.

Откажется ли Бассо Томео, твердо верящий, что уловом он обязан святому Франциску, отдать лучший кусок тому же святому или, что совершенно то же самое, его представителю?

Исход этого столкновения позволил бы дону Клементе заключить, могут ли патриоты рассчитывать на поддержку народа в предстоящей борьбе за права и будет ли народ, ради которого они станут ниспровергать предрассудки, за или против них.

Итог испытания был для философа неблагоприятен.

После внутренней борьбы, длившейся, впрочем, лишь несколько мгновений, корысть была побеждена суеверием, и старый рыбак, собиравшийся было защитить свою собственность и искавший глазами сыновей, которые отправились за корзинами, отступил на шаг, явив предмет спора, и смиренно произнес:

— Святой Франциск дал мне ее, святой Франциск у меня ее забирает. Хвала святому Франциску! Рыба ваша, отец!

— Какой болван! — вырвалось у дона Клементе.

Все подняли головы, и взоры толпы обратились к молодому насмешнику; лица зрителей пока что выражали только удивление, ибо никто так и не понимал, к кому относится этот возглас.

— Это тебя, Бассо Томео, я обозвал болваном! — воскликнул дон Клементе.

— А за что так, ваша светлость?

— За то, что ты и трое твоих сыновей, честные, трудолюбивые люди и к тому же здоровенные молодцы, позволяете наглому, бессовестному лентяю-монаху отнять у вас плод вашего труда.

Фра Пачифико, считавший, что уважение, внушаемое его рясой, служит ему достаточной защитой, при столь прямом и неожиданном нападении, дотоле казавшемся ему совершенно невозможным, взревел от ярости и погрозил дону Клементе своей дубиной.

— Побереги, монах, дубину для своего осла — только ему она и страшна.

— Пусть! Но предупреждаю вас, дон Чичило[48], у моего осла кличка Якобинец.

— Значит, у осла человеческое имя, а тебя зовут как скотину.

В толпе засмеялись, — при любой стычке толпа всегда на стороне того, кто остроумнее.

Взбешенный фра Пачифико не нашел ничего лучшего, как обозвать дона Клементе этим же именем, ведь в его представлении оно было самым обидным:

— Ты и есть сущий якобинец! Человек этот — якобинец, братья мои; посмотрите: волосы у него подстрижены под Тита, а из-под халата торчат длинные панталоны. Якобинец! Якобинец! Якобинец!

— Будь по-твоему — я якобинец и горжусь этим!

— Слышите? — завопил брат Пачифико. — Он сам сознается!

— Да знаешь ли ты, что такое якобинец? — ответил ему дон Клементе.

— Это обманщик, санкюлот, сентябрист, цареубийца.

— Во Франции, может быть, так оно и есть, а в Неаполе — слушай и постарайся запомнить — якобинец это тот человек, кто любит родину, хочет добра народу и, следовательно, выступает против предрассудков, которыми его одурманивают; это человек, желающий равенства, то есть одинаковых законов и для великих мира сего, и для малых; требующий свободы для всех — чтобы рыбаки могли на равных правах забрасывать сети во все части залива и не было бы у Портичи, Кьятамоне и Мерджеллины участков, доступных только избранным, пусть даже самому королю, ибо море принадлежит всем, как воздух, которым мы дышим, как солнце, что одинаково светит нам всем. Якобинец — это, наконец, тот человек, кто стремится к братству, то есть относится ко всем людям как к братьям и говорит: «Несправедливо, что одни бездельничают и побираются, а другие работают и устают; это человек, не желающий, чтобы нищий рыбак, каждую ночь расставляющий сети и каждый день их вытягивающий и волей случая раз в десять лет выловивший рыбу ценою в тридцать дукатов…»

Толпе цена, по-видимому, показалась непомерной; раздались смешки.

— Даю за нее тридцать дукатов! — объявил Филомарино. — Так вот, повторяю, якобинец — это тот человек, кто не хочет, чтобы у бедного рыбака, выловившего рыбу ценою в тридцать дукатов, украл бы ее какой-то человек — простите, какой-то монах. Монах не человек; названия «человек» достоин только тот, кто оказывает своим братьям услуги, а не тот, кто обкрадывает их; тот, кто полезен обществу, а не тот, кто ему в тягость; тот, кто трудится и честно получает заработок, чтобы кормить жену и детей, а не тот, кто отвлекает женщину от дела и развращает детей, приучая их к лености и безделью. Вот, монах, что такое якобинец, а если так — то я и есть якобинец!

— Слышите, что он говорит? — вскричал монах в бешенстве. — Он поносит Церковь, поносит веру, поносит святого Франциска! Он атеист!

— Что значит «атеист»? — спросили несколько человек.

— Это человек, который не признает Бога, не верит в Мадонну, в Христа и в чудеса святого Януария, — пояснил фра Пачифико.

Дон Клементе Филомарино заметил, что при каждом из этих обвинений глаза у всех разгорались и блестели все жарче. Стало ясно, что, если стычка между ним и монахом продолжится, судить их будет невежественная и фанатичная толпа и она будет не на его стороне. При последних словах фра Пачифико у нескольких мужчин вырвались злобные выкрики; они стали грозить ему кулаками и повторять вслед за монахом:

— Он якобинец! Он безбожник! Он не верит в чудеса святого Януария!

— Вдобавок, — продолжал монах, оставивший этот довод напоследок, — он сторонник французов.

Это обвинение побудило мужчин взяться за камни.

— А вы… вы ослы и всегда будете таскать тяжести, так вам и надо! — бросил им дон Клементе.

И он затворил окно.

Но едва успел он прикрыть его, как кто-то закричал:

— Долой французов! Смерть французам!

И пять-шесть камней полетели в окно, разбили стекла, а один попал дону Клементе в лицо и слегка ранил его.

Не появись молодой человек вновь у окна, толпа, быть может, удовлетворилась бы этой местью и ярость ее улеглась бы; но, взбешенный как нанесенным ему оскорблением, так и болью, он схватил заряженное охотничье ружье, опять подошел к окну; его лицо пламенело гневом и сверкало презрением; указывая на окровавленную щеку, он спросил:

— Кто бросил камень? Кто ранил меня?

— Я бросил, — отозвался человек лет сорока, невысокий, но могучего сложения, одетый в белую куртку и такие же короткие штаны, с соломенной шляпой на голове; он скрестил руки на груди, и от этого движения с куртки его посыпалась мука. — Бросил камень я, Гаэтано Маммоне.

Едва человек в белой куртке произнес эти слова, как дон Клементе Филомарино вскинул ружье и нажал на курок.

Но вспыхнул только запал.

— Чудо! — воскликнул фра Пачифико, уже взвалив мешок с рыбой на осла и предоставляя дону Клементе сражаться с толпой. — Чудо!

И он стал спускаться в сторону Иммаколателлы, продолжая восклицать:

— Чудо! Чудо!

Вслед за ним человек двести стали кричать: «Чудо!» Тем временем, покрывая весь этот хор, голос, уже раздававшийся раньше, повторил:

— Смерть якобинцу! Смерть безбожнику! Смерть стороннику французов!

Тут все голоса, кричащие «Чудо!», подхватили:

— Смерть, смерть!

Война была объявлена.

Часть толпы бросилась в ворота, чтобы напасть на дона Клементе изнутри дома, другие приставили к окну лестницу и стали карабкаться по ней.

Дон Клементе снова выстрелил в самую гущу толпы, не целясь; какой-то мужчина упал.

Тем самым неосторожный юноша отказывался от пощады. Ему не оставалось ничего другого, как продать свою жизнь возможно дороже.

Ударом приклада он сбил первого же, чья голова показалась на уровне окна; тот взмахнул руками и навзничь повалился вниз.

Дон Клементе бросил в комнату ружье, приклад которого раскололся от этого страшного удара, и схватил в обе руки пистолеты; как только первые двое из числа нападавших показались наверху, они получили по пуле — один в голову, другой в грудь.

Оба сорвались с лестницы и, бездыханные, упали на мостовую.

Бешеные крики стали еще неистовее; со всех концов набережной сбегался народ на помощь нападающим.

Тут дон Клементе Филомарино услышал, что дверь парадного входа затрещала и тут же раздался шум приближавшихся шагов.

Он бросился к двери и запер ее на ключ.

Но она была слабой преградой для смерти.

Перезарядить пистолеты он не успел, а ружье его было разбито. Но в качестве орудия для драки у него оставался ствол ружья, которым он мог воспользоваться как палицей, и еще — дуэльные шпаги.

Он снял их со стены, положил на стул позади себя, взял в руки ружейный ствол и решил защищаться до последней возможности.

В окне показался новый нападающий; ружье обрушилось на него; если бы удар пришелся по голове — она раскололась бы, но нападающий мгновенно отклонился и тем самым спас голову, а удар пришелся в плечо. Он обеими руками схватил ружье, уцепился обеими руками за его выступающие части, спусковую скобу и курок. Поняв, что предстоит тяжелая борьба, во время которой могут выломать дверь, дон Клементе выпустил ствол из рук, в то время как противник, рассчитывая на сопротивление, лишился точки опоры и рухнул вниз; зато дон Клементе остался без своего самого грозного оружия.

Он бросился к шпагам.

Раздался страшный треск: топор пробил тонкую дверь.

Воспользовавшись тем, что топор исчез из виду перед новым ударом, молодой человек просунул шпагу в отверстие, пробитое топором, и до слуха его донеслось страшное проклятие.

— Попал! — воскликнул дон Клементе с тем диким смехом, когда радуются отмщению те, у кого остается одна только надежда: нанести перед смертью как можно больше вреда противнику.

За спиной у него послышалось падение какого-то тяжелого тела: это с балкона прыгнул в комнату человек с кинжалом в руке.

Узкое лезвие шпаги, скрестившись с кинжалом, блеснуло как молния; нападающий испустил вздох и упал; лезвие выступило на шесть дюймов между его лопатками.

Второй удар топора выбил филенку двери. Дон Клементе собрался дать отпор новым противникам, как вдруг увидел, что сверху на улицу летят бумаги и книги.

Он понял: взбешенные осаждающие пробрались на третий этаж, взломали дверь в апартаменты его брата, который, быть может, не предвидя опасности и торопясь к Дюра, сам оставил ее незапертой, и летящие бумаги не что иное, как рукописи, книги, эльзевиры герцога делла Торре, которые невежественные бунтари выбрасывают из окна, не подозревая, какие это сокровища.

Когда его ранило брошенным камнем, он лишь вскрикнул от бешенства; теперь же он застонал, почувствовав душевную боль от совершающегося святотатства:

— Бедный брат! Каково же будет его отчаяние, когда он возвратится домой!

Дон Клементе забыл об опасности, грозящей лично ему, забыл, что, когда герцог делла Торре возвратится, тому придется, вероятно, узнать об утрате еще большей, чем гибель рукописей и эльзевиров. Он теперь видел перед собою только эту совершенно неожиданно и притом по его же собственной вине открывшуюся бездну, которая в один миг поглотит плоды тридцатилетних упорных разысканий и забот, и его охватил гнев против этих негодяев, не удовлетворявшихся местью человеку, а вымещавших злобу и на неодушевленных предметах, которые они уничтожали, не ведая их ценности, просто подчиняясь инстинкту разрушения.

У него мелькнула мысль войти с ними в переговоры, сдаться им и своей смертью выкупить драгоценные книги и рукописи брата. Но при виде их лиц, выражавших в равной мере бешенство и тупость, он понял: люди эти, уверенные, что ему от них не ускользнуть, не пойдут на соглашение, а узнав о ценности вещей, которые он хочет спасти, наоборот, еще рьянее станут уничтожать их.

Поэтому он решил ни о чем не просить осаждающих, а так как смерть казалась ему неминуемой и ничто уже не могло отвратить ее, он хотел только одного — чтобы она наступила скорее и была не так уж мучительна.

Когда он будет мертв, жажда мести у нападающих утихнет.

Дону Клементе оставалось только хладнокровно обдумать положение и отомстить за себя наилучшим образом.

В окно нападающие больше не пытались забраться — это было слишком опасно. Дон Клементе подбежал к нему; на набережной собралось тысячи три лаццарони; к счастью, ни у кого из них не было огнестрельного оружия, так что он мог сверху наблюдать за ними.

Под окном собравшиеся складывали огромный костер; одни тащили топливо с набережной, где находится обширный склад дров и строительного леса, в то время как другие под сложенные дрова и доски подкладывали книги и рукописи, которые все еще сыпались с третьего этажа и предназначались для разведения огня.

Между тем дверь готова была рухнуть под напором осаждавших, а главное — под ударами топора, наносимыми человеком в белой куртке.

Дверь могла продержаться еще несколько секунд; за это время дон Клементе, не терявший присутствия духа, ловкий и точный в движениях, еще мог перезарядить пистолеты.

Известно, как быстро перезаряжаются дорожные пистолеты, где пулю не надо забивать в ствол. Пистолеты были заряжены в тот момент, когда дверь поддалась.

Осаждающие гурьбой ввалились в комнату; два выстрела, словно две молнии, вспыхнули одновременно, двое свалились на пол.

Дон Клементе обернулся, чтобы схватить шпаги, но не успел даже протянуть к ним руки, как оказался буквально в кольце ножей и кинжалов.

Вот-вот десятка два лезвий должны были сразить его, и он всеми силами души рвался навстречу этой скорой смерти, избавлявшей его от мучительной агонии, как вдруг человек в белой куртке, размахивая топором, воскликнул:

— Прочь от него! Кровь этого человека принадлежит мне!

Приказ прозвучал вовремя, иначе в дона Клементе вонзились бы девятнадцать лезвий из двадцати, однако владелец этого двадцатого, опередив остальных, успел нанести удар в шею, под подбородком. Единственное, что мог сделать убийца во исполнение приказа, — это отступить на шаг, оставив нож в ране.

Раненый устоял, но зашатался, как человек, готовый упасть. Гаэтано Маммоне бросил топор, кинулся к нему, поддержал и, одной рукой прислонив к стене, другой разорвал на нем халат, батистовую рубашку, обнажил грудь, вынул лезвие, остававшееся в ней, и жадно прильнул губами к ране, из которой струилась алая кровь. У дона Клементе уже не было ни желания, ни силы воли, чтобы воспрепятствовать ему.

Гаэтано действовал как тигр, когда, повиснув на шее коня, он прокусывает артерию и пьет горячую кровь.

Дон Клементе чувствовал, что этот человек или, вернее, хищный зверь безжалостно лишает его жизни; он инстинктивно уперся руками ему в плечи и попытался оттолкнуть, подобно тому как Антей тщился оттолкнуть душившего его Геркулеса. Но то ли противник был слишком силен, то ли дон Клементе очень ослаб, но руки его мало-помалу обмякли. Ему казалось, что человек этот высасывает из него не только кровь, не только жизнь, но и душу; на лбу у него выступил холодный пот, смертельный озноб пробежал по опустевшим венам, он испустил долгий вздох и потерял сознание.

Почувствовав, что жертва уже не трепещет, вампир оторвался от нее: на губах его появилась жуткая улыбка, говорившая о чудовищном удовлетворении.

— Напился, — промолвил он. — Теперь делайте с этим трупом все, что вам заблагорассудится.

И Гаэтано Маммоне перестал поддерживать дона Клементе; бесчувственное тело склонилось и рухнуло на пол.

В это время герцог делла Торре, радуясь, как ребенок радуется вожделенной игрушке, из рук букиниста Дюра получил Персия 1664 года. Убедившись в подлинности издания, каждая книжка которого была украшена фронтисписом со щитом и двумя скрещенными жезлами, он, не колеблясь, согласился уплатить за него шестьдесят два дуката, назначенные продавцом. Да, теперь ему остается только раздобыть Теренция 1661 года, и его коллекция эльзевиров будет полной — такой удачей могли похвалиться только три любителя: один в Париже, один в Амстердаме и один в Вене.

Обогатившись бесценным изданием, герцог думал только о том, как бы поскорее сесть в ожидавшую его carrozzello и отправиться домой. Как он ликовал при мысли, что сейчас увидит дона Клементе, изумит брата своим сокровищем и докажет ему, насколько радости библиомана выше радостей всех прочих людей! Ах, если бы ему удалось увлечь этой страстью молодого человека, у которого при стольких прекрасных качествах недостает только увлечения книгами, тогда юноша стал бы совершенным дворянином. А пока дон Клементе был в том же положении, что и коллекция герцога: у него были все качества, кроме одного, у счастливого же библиомана имелись все издания эльзевиров — отца, сына и племянника, — кроме Теренция.

Он ехал, улыбаясь и перебирая в уме все эти concetti[49], впрочем подсказанные не столько умом, сколько сердцем; он смотрел на драгоценный том, сжимал его в руках, прикладывал к груди, сгорая от желания покрыть его поцелуями, что он, несомненно, и сделал бы, будь он один; как вдруг, подъезжая к Суппортико Стреттела, он стал смутно различать огромную толпу, собравшуюся, как ему показалось, перед его дворцом. Нет, конечно, он ошибается: что делать этим людям у его дворца?

Но было нечто, выглядевшее еще необычнее, чем все эти толпящиеся здесь люди, а именно книги и бумаги, вылетавшие, казалось, подобно птичьей стае, из окон его библиотеки! Нет, тут какой-то обман зрения. Нет, быть не может: окна, из которых то и дело высовываются люди, гневными жестами объясняющиеся с теми, что находятся на улице, — не его окна!

Но, по мере того как карета приближалась к месту, сомнения герцога стали рассеиваться и сердце сжалось от непреодолимой тревоги; однако чем ближе было до дворца, тем картина казалась менее четкой. Какой-то туман застилал взор герцога, как бывает во сне, и он еле слышно, но с растущим смятением шептал, вытянув шею, не отрывая глаз от дворца:

— Это сон! Это сон! Это сон!

Однако вскоре несчастному пришлось признать, что все это ему не грезится и что над его домом и над ним самим разразилась неожиданная, страшная катастрофа.

Толпа разлилась вплоть до переулка Марина дель Вино, и каждый из собравшихся исступленно вопил:

— Смерть якобинцу! Смерть безбожнику! Смерть стороннику французов! На костер! На костер!

Перед герцогом молнией сверкнула страшная картина: растерзанные, полуголые, окровавленные люди мелькали в окнах комнат его брата. Он выпрыгнул из кареты как безумный, бросился в толпу, испуская отчаянные вопли, расталкивая куда более крепких мужчин с силой, какой он в себе не подозревал, и чем глубже он погружался в этот людской океан, тем больше возмущался, негодовал, ожесточался.

Наконец он добрался до центра людского скопища, и тут у него вырвался отчаянный вопль.

Перед ним был костер из дров и досок, и на нем — полуобнаженное, изуродованное, бесчувственное тело брата. Ошибки быть не могло, нельзя было подумать: «Это не он». Нет, нет, никакого сомнения: это он, дон Клементе, дитя его сердца, единоутробный брат!

Герцогу стало ясно одно, до прочего ему уже не было дела: эти рычащие тигры, эти воющие людоеды, эти демоны, поющие и хохочущие вокруг костра, — убийцы его брата.

Надо отдать герцогу справедливость: считая брата убитым, он ни минуты не думал, что переживет эту утрату; даже возможности такой он не представлял себе.

— Негодяи! Подлые убийцы, предатели! Гнусные палачи! — вскричал он. — Вам все же не удастся помешать нам с братом умереть вместе!

И он упал на тело брата.

Вся свора взвыла от радости — теперь у нее не одна, а две жертвы и, кроме жертвы бесчувственной, недвижимой, почти бездыханной, есть и живая, которую еще можно вдоволь помучить.

Домициан говорил, имея в виду христиан: «Мало того, что они умрут; надо, чтобы они чувствовали, что умирают».

Неаполитанский народ в этом отношении достойный преемник Домициана.

В одну секунду герцог делла Торре был привязан к своему брату.

Тут дон Клементе приоткрыл глаза. Он почувствовал на губах прикосновение родных губ.

Дон Клементе узнал герцога.

Уже в смертельном забытьи он прошептал:

— Антонио! Антонио! Прости меня!

— Ты говорил, дон Клементе, — отвечал герцог, — что боги благоволят к нам: подобно Клеобису и Битону, мы умрем вместе! Да будет благословение мое с тобою, брат моего сердца, Клементе!

В эту минуту среди радостных возгласов, безбожных шуток, богохульственных криков толпы к груде рукописей и книг, сложенных у костра, на которые герцог даже не взглянул, подошел человек с факелом, собираясь поджечь их; но другой закричал:

— Воды! Воды! Надо сделать так, чтобы они подольше мучались!

И действительно, пытка братьев продолжалась три часа!

Лишь три часа спустя, насладившись их страданиями, толпа разбрелась, и каждый уносил на острие своего ножа, кинжала или палки лоскут обуглившейся кожи.

Кости остались в костре и медленно догорали там.

Теперь доктор Чирилло получил возможность продолжать путь в Портичи — агония двух мучеников более не преграждала ему дорогу.

Так погибли герцог делла Торре и его брат дон Клементе Филомарино — две первые жертвы народных бесчинств в Неаполе.

На гербе города изображена идущая кобылица; но кобылица эта, потомок коней Диомеда, не раз питалась человеческим мясом.

Пятьдесят минут спустя доктор Чирилло был уже в Портичи, и возница получил свой пиастр.

В тот же вечер Этторе Карафа, переодетый, отправившись знакомой дорогой, что уже однажды вывела его из Неаполя, пересек папскую границу и поспешил в Рим, чтобы сообщить генералу Шампионне о несчастье, постигшем его адъютанта, и обсудить меры, которые следовало принять в этих тяжелых обстоятельствах.

XXXII

КАРТИНА ЛЕОПОЛЬДА РОБЕРА

Предоставим Этторе Карафа взбираться по горным тропам, а сами, в расчете опередить его, направимся, с позволения читателей, по главной дороге, ведущей из Неаполя в Рим, — по той самой, какою ехал наш посол Доминик Жозеф Гара́, — и, не останавливаясь ни у лагеря в Сессе, где маневрировали войска короля Фердинанда, ни у башни Кастеллоне близ Гаэты, ошибочно называемой гробницей Цицерона, без всякой задержки, обогнав даже коляску нашего посла, которую галопом мчит четверка лошадей, так что она быстро движется по склону Кастеллоне; тем не менее, мы ее опередим в Итри, где Гораций, направляясь в Брундизий, отведал угощение Капитона и переночевал у Мурены:

Murena praebente domum, Capitone culinam.[50]

Теперь же, то есть в ту эпоху, куда наше повествование переносит читателей, городок Итри более не urbs Mamurrarum[51]; в числе его четырех с половиною тысяч обитателей уже нет людей столь знаменитых, как прославленный римский законник или зять Мецената.

К тому же мы не нуждаемся здесь в пище, и проситься на ночлег нам не надо; речь идет лишь об остановке на несколько часов у местного каретника, где наш посол не преминет к нам присоединиться, ибо он ехал по очень плохой дороге.

Дон Антонио делла Рота — так именуют его не только за благородное происхождение, которое он возводит к испанцам, но и за особое изящество, с каким он придает столь непокорному ясеню и вязу форму колеса, — живет в доме возле почтовой конторы, напротив гостиницы «Del Riposo d’Orazio»[52], в чем сказывается и предусмотрительность, и ум ее хозяина. Название гостиницы говорит о притязании на честь занимать то самое место, где некогда стоял дом Мурены. Дон Антонио делла Рота весьма прозорливо рассудил, что, обосновавшись возле почтовой конторы, где путникам приходится менять лошадей, и против гостиницы, где они закусывают, привлеченные напомнившей им о себе античностью, он может быть уверен, что ни одна повозка, разбитая всем известными дорогами, где карета самого Фердинанда дважды опрокидывалась, не преминет остановиться здесь для починки.

И действительно, вследствие нерадивости чиновников, ведающих главными дорогами его величества Фердинанда, дела дона Антонио шли превосходно; поэтому наши читатели при входе к нему не удивятся, услышав веселые звуки местного тамбурина в сочетании с испанской гитарой — знак радостного настроения.

Впрочем, помимо предрасположения к веселью, которое возникает у всякого коммерсанта, когда предприятие его процветает, у дона Антонио в тот день было особое основание ликовать: он выдавал дочь Франческу за своего старшего работника Пеппино, которому собирался, отойдя от дел, передать заведение. Итак, если мы проследуем по темному проходу, который тянется сквозь все здание, и бросим взгляд вокруг, то убедимся, что, насколько фасад, выходящий на улицу, суров, а двор пустынен и тих, настолько внутренний дворик привлекателен и оживлен.

Та часть владения дона Антонио, куда мы проникли, состоит из террасы с балюстрадой и лестницей в шесть ступенек; она спускается во двор, который покрыт особого рода глиной и служит во время жатвы гумном; и двор и терраса представляют собою просторную беседку, ибо над ними густо переплелись виноградные лозы — они свисают с соседних деревьев и цепляются за стену дома, покрывая зеленым узором весь побеленный фасад. Тень от листвы, колышущейся при каждом дуновении ветерка, смягчает чересчур резкую белизну стены, и, при содействии самой природы, она прекрасно сочетается с красной черепицей крыши, четко вырисовывающейся на темно-синем небе. Солнце заливает все это теплыми утренними тонами ранней осени и, проникая сквозь прорези густой листвы, покрывает золотистыми бликами мраморные плиты террасы и утрамбованную глину двора.

За садом тянется тополевая рощица; беспорядочно посаженные деревья связаны между собой длинными лозами, с которых свисают кисти винограда, слава и украшение этого райского уголка; темно-красных кистей так много, что каждый прохожий считает себя вправе сорвать кусок лозы, чтобы полакомиться или утолить жажду; дрозды же, зяблики и воробьи клюют отдельные виноградинки, подобно тому как прохожие срывают целые кисти. Несколько кур разгуливают между вязами под бдительным оком важного, почти неподвижного петуха; они также не пренебрегают добычей: то подбирают упавшие ягоды, то взлетают к нижним кистям, и порою даже повисают на них, ухватившись за них клювом и дав волю своей прожорливости. Но что этой роскошной природе до воров, мародеров и дармоедов! Все равно урожая винограда достанет на нужды будущего года; самые щедрые дары Провидения и созданы для душ бездеятельных и умов беззаботных!

За садом виднеются склоны Апеннинских гор, где в старину жили суровые пастухи-самниты, что заставили пройти под ярмом легионы Постумия, и непобедимые марсы, с которыми избегали воевать римляне, еще две тысячи лет назад старавшиеся превратить их в своих союзников. Здесь-то и скрывается, множась при каждой политической встряске, терзающей равнину и долины, дикое и непокорное племя разбойников.

А теперь, когда занавес поднят, выведем на сцену актеров.

Их три группы.

Первую, возглавляемую метром Антонио делла Рота, составляют люди, именующие себя разумными не потому, что разум пришел к ним, а потому, что ушла молодость; они сидят на террасе, за столом, уставленным бутылками с высоким горлышком и соломенной оплеткой.

Вторая группа состоит из юношей и девушек; они танцуют тарантеллу или, вернее, тарантеллы, а верховодят ими Пеппино и Франческа — жених и невеста, которым предстоит вскоре стать супругами.

Наконец, третью группу образуют музыканты: один из них бренчит на гитаре, двое других бьют в баскские бубны; на нижней ступеньке лестницы, спускающейся с террасы во двор, восседает гитарист; еще двое стоят рядом с ним, чтобы не стеснять своих движений и иметь возможность в определенные моменты, подобно игре на органе, ударять по тамбуринам локтем, головой или коленом.

Наблюдает за собравшимися единственный зритель — молодой человек лет двадцати — двадцати двух; он полусидя привалился к почти развалившейся стене, отделяющей владение дона Антонио от двора его кума и соседа шорника Джансимоне, так что трудно сказать, где этот юноша находится в гостях: у шорника или у каретника.

Зритель этот, хотя он сидит неподвижно и с виду совершенно равнодушен, вызывает явное беспокойство и у Антонио, и у Франчески, и у Пеппино: их взгляды, поминутно обращаемые к нему, красноречиво говорят, что было бы предпочтительно, если бы неудобный сосед устроился где-нибудь подальше, а лучше бы и вовсе отсутствовал.

Поскольку остальные персонажи, которых мы представили читателям, являются в нашей драме всего лишь статистами или вроде того, в то время как этому юноше предназначена в ней довольно значительная роль, мы им сейчас и займемся.

Как уже было сказано, это хорошо сложенный молодой человек лет двадцати — двадцати двух; у него белокурые, почти рыжие волосы, большие, на редкость умные голубые глаза, в их блеске временами угадывается невероятная жестокость; цвет лица его не пострадал в детстве от непогоды, но кожа отмечена редкими веснушками; нос прямой; тонкие, приподнятые по углам губы прикрывают два ряда маленьких, белых и острых, как у шакала, зубов; еще редкие усы и борода чуть рыжеваты; в довершение портрета этого странного юноши, полукрестьянина, полугорожанина, заметим, что в его манере держаться, в одежде, вплоть до широкополой шляпы, лежащей возле него, есть что-то выдающее в нем бывшего семинариста.

Это младший из трех братьев Пецца; старшие ходят за плугом; его же, не столь крепкого, родители действительно предназначали вначале в священнослужители: у крестьян из провинций Терра ди Лаворо, Абруцци, Базиликата или Калабрия считается большой честью вывести одного из сыновей в духовное сословие. Вот почему отец поместил его в школу в Итри, а когда мальчик научился грамоте, исхлопотал для него у настоятеля храма Спасителя место ризничего.

До пятнадцати лет все шло отлично: мальчик благоговейно прислуживал при литургии, с блаженным видом кадил во время крестных ходов, смиренно звонил в колокольчик, предшествуя священнику со святыми дарами, — всем этим он заслужил расположение набожных людей, так что они, опережая события, стали звать его фра Микеле, и он уже привык к этому; но переход от юности к возмужанию, видимо, вызвал в молодом chierico[53] физические перемены, повлиявшие и на его психологический склад. Он стал участвовать в развлечениях, доселе ему чуждых; танцевать он не танцевал, но завистливо поглядывал на тех, у кого была хорошенькая партнерша; однажды вечером его застали в тополиной роще с ружьем в руках — он охотился на дроздов и зябликов; как-то вечером услышали робкие звуки гитары, доносившиеся из его комнаты; ссылаясь на пример царя Давида, который танцевал перед ковчегом, он как-то в воскресный день довольно ловко попробовал сплясать тарантеллу. Целый год он колебался между благочестивыми пожеланиями родителей и светским призванием; в конце концов, как раз когда ему исполнилось восемнадцать лет, он объявил, что, тщательно проверив свои вкусы и наклонности, он решительно отказывается от Церкви и требует себе места в миру и доли в торжествах и делах Сатаны; отныне образ действий его стал являть собою полную противоположность тому, как ведут себя вновь обращенные, отказываясь от света, отрекаясь от всех его греховных соблазнов.

Соответственно такому умонастроению фра Микеле поступил к метру Джансимоне в качестве ученика шорника, считая, что истинное призвание, от которого он временно отклонился, посвятив себя Церкви, непреодолимо влечет его к изготовлению конских хомутов и вьючных седел для мулов.

Это было великим горем для семьи Пецца, у которой отнимали самую дорогую мечту: видеть одного из своих отпрысков в среде священников или, по крайней мере, капуцинов или кармелитов; но брат Микеле высказал свое желание так решительно, что пришлось согласиться.

Что же касается Джансимоне, к которому бывший ризничий хотел переселиться, то для шорника это желание было просто лестно. Фра Микеле нельзя было назвать юношей, помышляющим только о Небесах, как это можно было предположить, основываясь на его имени, но он не слыл и шалопаем. Лишь в двух-трех случаях, да и то когда зачинщиком ссоры был не он, вчерашний клирик показал зубы и крепко сжал кулаки, да еще однажды, увидев, что его противник выхватил из-за пазухи нож, рассчитывая захватить его врасплох, он тоже вынул из кармана нож и так ловко им орудовал, что больше никто уже не предлагал ему такой забавы. Кроме того, немного позже Микеле втихомолку, как он делал все (что было, может быть, следствием его церковного воспитания), овладел искусством танцевать, стал, как уверяли, хоть никто не мог это доказать, одним из лучших стрелков в городе и, научившись неизвестно где и у кого, перебирал струны гитары так нежно и упоительно, что, когда он играл, не затворив окна, все девушки с музыкальным слухом с удовольствием останавливались у его дома.

Однако среди девушек Итри лишь одной суждено было привлечь к себе взоры молодого chierico, но именно она одна из всех своих подруг казалась совершенно равнодушной к гитаре фра Микеле.

Этой бесчувственной была не кто иная, как Франческа, дочь дона Антонио.

Мы же, в качестве историка и романиста, зная о Микеле Пецца многое такое, чего еще не ведают даже его земляки, не побоимся сообщить, что главной причиной, побудившей нашего героя избрать ремесло шорника и к тому же поступить в подмастерья именно к Джансимоне, было то, что дом его стоял рядом с домом дона Антонио; вдобавок полуразрушенная стена, разделявшая их владения, превращала два сада в один, особенно для такого ловкого молодца, каким был фра Микеле. С полной уверенностью можно утверждать, что, будь Джансимоне не шорником, а портным или слесарем, лишь бы он обитал в этом доме, фра Микеле открыл бы в себе такое же влечение к кройке и шитью платья или к слесарной работе, какое он почувствовал к набивке седел и изготовлению хомутов.

Первым, кто разгадал этот его секрет, был дон Антонио: юный шорник по окончании работы так упорно простаивал часы у окна, выходящего на террасу, двор и сад каретника, что тот обратил на это особое внимание; он проследил, куда именно обращены взоры соседа: рассеянные и безразличные в отсутствие Франчески, при появлении ее они сразу же становились столь пристальными и выразительными, что девушка давно уже поняла, какое чувство она внушает юноше, а вскоре убедился в этом и ее отец.

Когда дон Антонио сделал это открытие, фра Микеле уже полгода состоял в подмастерьях у Джансимоне. В отношении дочери это не вызвало у него тревоги; он поговорил с нею, и девушка призналась, что ничего не имеет против Пецца, но любит Пеппино.

Любовь эта вполне согласовалась с планами дона Антонио, и он от всего сердца одобрил ее. Но так как равнодушие Франчески не могло стать достаточной защитой от притязаний молодого chierico, отец решил как-нибудь удалить его. Задача эта представлялась ему совсем простой: от каретника до шорника рукой подать; к тому же дон Антонио и Джансимоне были не только соседи, но и кумовья, а это, особенно в Южной Италии, узы крепкие. Поэтому дон Антонио отправился к соседу, изложил ему дело и попросил в доказательство дружбы выставить брата Микеле за дверь; Джансимоне счел просьбу кума вполне резонной и пообещал исполнить ее, как только юноша хоть в чем-нибудь провинится.

Но все выходило наоборот. Можно было подумать, что при фра Микеле, как при Сократе, состоит добрый дух, дающий ему благие советы. Начиная с того дня юноша, до этого хороший ученик, стал превращаться в ученика отличного. Джансимоне тщетно старался придраться к чему-нибудь: парень был очень усидчив, ему полагалось работать на хозяина по восьми часов в день, он же трудился по восьми с половиной, а то и по девяти часов. Не к чему было придраться и в отношении качества его работы: он со дня на день делал такие успехи, что единственное, чем мог бы его попрекнуть Джансимоне, — это то, что заказчики стали предпочитать изделия ученика изделиям самого хозяина. Невозможно было придраться и к его поведению: едва закончив работу, фра Микеле уходил в свою комнату, спускался вниз только к ужину, а затем снова уходил к себе и появлялся лишь утром. Джансимоне думал было побранить его за пристрастие к гитаре, заявить, что звуки этого инструмента действуют ему на нервы, но юноша сам забросил гитару, когда заметил, что та единственная, для кого он играет, не слушает его.

Каждую неделю дон Антонио попрекал кума, что тот еще не выгнал ученика, и всякий раз Джансимоне отвечал, что выгонит его на будущей неделе; но неделя проходила, и в воскресенье дон Антонио снова видел фра Микеле, неотступно стоящего у окна.

Наконец, под нажимом дона Антонио, Джансимоне в один прекрасный день решил сказать своему ученику, что они должны расстаться, и притом как можно скорее.

Весть об увольнении пришлось повторить фра Микеле дважды, после чего, решительно и проницательно устремив взор в смущенные глаза хозяина, юноша спросил:

— А по какой причине должны мы расстаться?

— Ну вот еще! — возразил шорник, напуская на себя строгость. — Осмеливаешься спрашивать? Ученик допрашивает хозяина!

— Я имею право, — спокойно отвечал фра Микеле.

— Право! Право!.. — пробурчал шорник удивленно.

— Да, право. Ведь мы заключили договор…

— Никакого договора мы не заключали, — прервал его Джансимоне, — я ничего не подписывал.

— И тем не менее, мы его заключили: для этого не требуется бумаги, пера и чернил; среди порядочных людей достаточно слова.

— Среди порядочных… Среди порядочных… — забормотал шорник.

— Разве вы не порядочный человек? — холодно спросил фра Микеле.

— Порядочный, конечно! — ответил Джансимоне.

— Так вот, повторяю, раз мы с вами порядочные, значит, у нас есть договор о том, что я обязан у вас работать как ученик, а вы со своей стороны должны научить меня своему ремеслу и, пока я не дам вам повода для неудовольствия, не имеете права прогнать меня.

— Верно. А если ты даешь повод для неудовольствия? Что тогда?

— А я давал повод?

— Ты их даешь поминутно!

— Какие же?

— Какие, какие!..

— Я помогу вам припомнить, если они имеются. Разве я лентяй?

— Этого я не говорю.

— Буян?

— Нет.

— Пьяница?

— Уж этого-то нет, пьешь одну воду.

— Безобразник я?

— Этого еще только не хватало, несчастный!

— Так что же, если я не безобразник, не пьяница, не буян, не лентяй — какой же я даю повод к неудовольствию?

— Мы не сходимся в характерах.

— Не сходимся в характерах? — повторил подмастерье. — Да ведь у нас с вами сейчас первая размолвка. К тому же скажите мне, чем у меня плохой характер, и я исправлюсь.

— Надеюсь, ты не станешь отрицать, что ты малый упрямый.

— Потому что не хочу уходить от вас?

— Значит, ты признаешься, что не хочешь от меня уходить?

— Конечно, не хочу.

— А если я тебя выгоню?

— Если выгоните — это дело другое.

— Тогда уйдешь?

— Уйду. Но так как вы тем самым окажетесь человеком несправедливым и нанесете мне незаслуженное оскорбление, которого я не прошу…

— Ну, и что тогда? — спросил Джансимоне.

— А то, — отвечал юноша, ничуть не возвышая голоса, но посмотрев на Джансимоне каким-то особенно пристальным взглядом, — что я вас убью, и это так же верно, как то, что меня зовут Микеле Пецца.

— Он, чего доброго, и вправду убьет! — воскликнул шорник, шарахнувшись в сторону.

— Вы ведь не сомневаетесь в этом, не так ли? — заметил фра Микеле.

— Право, не сомневаюсь.

— Поэтому, любезный хозяин, раз уж вам попался такой ученик: не буян, не пьяница, не лентяй, уважающий вас всем сердцем, всей душой, — не лучше ли вам самому пойти к дону Антонио и сказать ему, что вы слишком порядочный человек, чтобы прогнать от себя бедного малого, которым вы можете только похвалиться? Вы с этим согласны?

— Да, — ответил Джансимоне, — это будет, пожалуй, самым справедливым.

— И всего безопаснее, — добавил молодой человек с легкой иронией. — Итак, вопрос решен, не правда ли?

— Я же сказал.

— Руку?

— Вот она.

Фра Микеле сердечно пожал руку хозяина и принялся за работу так невозмутимо, как будто ничего не произошло.

XXXIII

ФРА МИКЕЛЕ

На другой день, в воскресенье, Микеле Пецца собрался, по обыкновению, к обедне; он не пропустил ни одной службы с тех пор, как стал мирянином. В храме он встретился с родителями, почтительно поклонился им, проводил их из церкви после обедни домой, попросил и получил их благословение на брак с дочерью дона Антонио, если сверх ожидания тот согласится выдать за него девушку; потом, чтобы ни в чем не упрекать себя, он явился к дону Антонио с намерением просить руки Франчески.

У дона Антонио в это время сидели его дочь и будущий зять; он крайне удивился, когда увидел гостя. Кум Джансимоне не решился рассказать ему о том, что произошло между ним и подмастерьем; он, как и прежде, только попросил дона Антонио потерпеть еще немного и обещал исполнить его просьбу на будущей неделе.

При появлении фра Микеле разговор оборвался так круто, что вошедшему нетрудно было догадаться: речь шла о семейных делах, в которые его отнюдь не собираются посвящать.

Пецца весьма учтиво поклонился всем троим и попросил у дона Антонио позволения поговорить с ним наедине.

Милость эта была оказана ему не так уж охотно; у потомка испанских завоевателей мелькнула мысль, не опасно ли оставаться с глазу на глаз с молодым соседом, а ведь он еще не подозревал, до какой степени решительным нравом отличается этот благочестивый юноша.

Он зна́ком велел Франческе и Пеппино удалиться.

Пеппино подал невесте руку и ушел, насмешливо улыбнувшись фра Микеле.

Пецца не вымолвил не слова, ничем не выразил своего неудовольствия, хоть ему казалось, что множество гадюк терзает его, как они терзали дона Родриго, заточенного в склепе.

— Сударь, — обратился он к дону Антонио, как только дверь затворилась за счастливой парой, должно быть безжалостно потешавшейся над бедным влюбленным, — не правда ли, нет надобности говорить вам, что я люблю вашу дочь?

— Если нет надобности, — насмешливо возразил дон Антонио, — так зачем же толковать об этом?

— Нет надобности для вас, сударь, а для меня есть, потому что я пришел просить ее руки.

Дон Антонио расхохотался.

— Тут, сударь, ничего смешного нет, — совершенно спокойно продолжал Микеле Пецца, — я говорю серьезно, а потому имею право, чтобы и мне ответили без шуток.

— Еще бы, чего уж серьезнее, — ответил каретник, все так же издевательски. — Господин Микеле Пецца удостаивает дона Антонио чести просить у него руки его дочери!

— Я не имел намерения, сударь, оказывать вам особую честь, — отвечал Пецца все так же невозмутимо. — Я считаю, что честь тут взаимная и в руке вашей дочери вы мне откажете; я знаю это наперед.

— Зачем же ты в таком случае напрашиваешься на отказ?

— Для успокоения совести.

— Совесть Микеле Пецца! — воскликнул, хохоча, дон Антонио.

— А почему бы у Микеле Пецца не быть совести, если она есть у дона Антонио? — возразил юноша все так же хладнокровно. — Как и у дона Антонио, у него две руки для работы, две ноги для передвижения, два глаза, чтобы видеть, язык, чтобы разговаривать, сердце, чтобы любить и ненавидеть. Почему бы ему не иметь и совести, как у дона Антонио, чтобы судить: это хорошо, а это плохо?

Самообладание собеседника, неожиданное у столь юного существа, совершенно сбило дона Антонио с толку. Тем не менее, он, уловив намек Микеле, подчеркнул:

— Для успокоения совести? Значит, если я не выдам за тебя дочь, случится какая-то беда?

— Вероятно, — отвечал Микеле Пецца по-спартански кратко.

— И что же произойдет? — спросил каретник.

— Это одному Богу да еще колдунье Нанно известно, — сказал Пецца. — Но беды не миновать, потому что, пока я жив, Франческе не быть женою другого.

— Ну, знаешь, ступай-ка ты вон отсюда! Совсем рехнулся.

— Я не рехнулся, но ухожу.

— Вот и хорошо! — прошептал дон Антонио.

Микеле Пецца направился к выходу, но на полпути остановился.

— Вы так спокойны только потому, что воображаете, будто ваш кум Джансимоне выгонит меня из дому так же, как вы гоните меня сейчас.

— Что такое? — удивился дон Антонио.

— Не обольщайтесь! Мы с ним объяснились, и я останусь у него, пока мне не надоест.

— Ах, несчастный! — вскричал дон Антонио. — А ведь он мне обещал…

— Обещать-то обещал, а сдержать слово не может. Вы имеете право выставить меня за дверь, и я на вас за это не обижаюсь, ведь я здесь посторонний, а он не имеет такого права, потому что я его ученик.

— Ну и что же? — вызывающе спросил дон Антонио. — Останешься ты у кума или не останешься — какое мне дело? Каждый из нас у себя хозяин. Однако предупреждаю тебя: после того как ты осмелился грозить мне и сам признался в своих дурных намерениях, если я застану тебя в своем доме или увижу, что днем ли, ночью ли ты шляешься в моих владениях, — я пристрелю тебя как бешеную собаку.

— Это ваше право, но я поостерегусь. А вам бы лучше еще раз подумать.

— Все уже обдумано.

— Отказываетесь выдать за меня Франческу?

— Раз и навсегда.

— Даже если Пеппино от нее отступится?

— Даже если Пеппино от нее отступится.

— Даже если Франческа согласится выйти за меня?

— Даже если Франческа согласится выйти за тебя.

— И вы безжалостно гоните меня, не оставляя мне никакой надежды?

— Гоню тебя, говоря: нет, нет и нет!

— Вспомните, дон Антонио, что Бог карает не отчаявшихся, а тех, кто довел их до отчаяния.

— Так говорят ханжи.

— Так утверждают достойные люди. Прощайте, дон Антонио! Да ниспошлет вам Господь душевный мир.

И Микеле Пецца удалился.

У ворот каретника ему повстречались два-три парня из Итри, и он, как всегда, обменялся с ними улыбками.

Затем он вернулся к Джансимоне.

У него был самый безмятежный вид, и нельзя было подумать или хотя бы предположить, что он один из тех отчаявшихся, о которых только что упомянул.

Он поднялся в свою каморку и заперся на ключ. Но на этот раз он не подошел к окну, а сел на кровать, уперся руками в колени, склонил голову на грудь, и тихие крупные слезы потекли по его щекам.

Уже два часа Микеле неподвижно сидел в этой позе и плакал, как вдруг в дверь постучались.

Он поднял голову, поспешно вытер глаза и прислушался.

Стук повторился.

— Кто там? — спросил он.

— Я, Гаэтано.

Это явился один из его товарищей: друзей у него не было.

Микеле Пецца опять утер слезы и пошел отпереть дверь.

— Что тебе, Гаэтано?

— Я зашел узнать, не хочешь ли поиграть в шары на городской аллее? Знаю, ты никогда не играешь, но может быть, сегодня…

— Если я никогда не играю, так почему бы мне играть сегодня?

— Потому что сегодня у тебя горе и тебе надо развлечься.

— У меня сегодня горе?

— Я так полагаю. Всякий огорчится, если он влюблен и ему отказывают в руке любимой.

— Ты, стало быть, знаешь, что я влюблен?

— Ну, брат, это всему городу известно.

— И тебе известно, что мне отказано?

— Само собой, притом из верного источника. Нам об этом сказал Пеппино.

— И как он вам это сказал?

— Так и сказал: «Фра Микеле пришел к дону Антонио просить руки его дочери и получил от жилетки рукава».

— Больше он ничего не добавил?

— Как же, добавил, что если жилетки мало, так он даст тебе еще кюлоты и ты будешь полностью одет.

— Так и сказал?

— Слово в слово.

— Ты прав, — продолжал Микеле Пецца, подумав минутку и убедившись, что нож у него в кармане, — действительно, мне надо поразвлечься. Идем играть в шары.

И он последовал за Гаэтано.

Быстрым, но мерным шагом, причем темп задавал Гаэтано, приятели вышли на главную дорогу, ведущую к Фонди; потом они свернули влево, то есть в сторону моря, к аллее, обсаженной двумя рядами платанов; аллея служит местом прогулок благонравных жителей Итри, а также спортивной площадкой для детей и молодежи. Здесь групп двадцать играли в различные игры, а преимущественно в ту, где участник должен как можно ближе подогнать свой большой шар к шару маленькому.

Микеле и Гаэтано обошли пять-шесть групп, прежде чем обнаружили ту, где играл Пеппино; наконец они увидели подмастерье каретника в самой отдаленной группе. Микеле направился прямо к нему.

Пеппино стоял, склонившись, и обсуждал чей-то бросок; выпрямившись, он увидел Пецца.

— Вот как, это ты, Микеле! — сказал он, невольно содрогаясь под градом молний, сыпавшихся из глаз соперника.

— Как видишь, Пеппино. Удивлен?

— Я думал, ты не играешь в шары.

— Так оно и есть, не играю.

— Тогда зачем же ты пришел сюда?

— Я пришел получить кюлоты, что ты мне обещал.

Пеппино держал в правой руке маленький шар, на который нацеливаются игроки и который имел размер четырехфунтового ядра. Поняв, с какой целью Микеле явился к нему, он развернулся и изо всех сил метнул в соперника шар.

Микеле, не спускавший с Пеппино глаз, по выражению его лица догадался об его намерении и только опустил голову. Деревянный шар, брошенный словно из катапульты, со свистом пронесся у самого его виска и разбился на мелкие куски об стену.

Пецца подобрал с земли камень.

— Я мог бы, подобно юному Давиду, размозжить этим камнем твою голову, — сказал он, — и нанес бы тебе лишь тот же урон, что ты сам хотел нанести мне. Но, вместо того чтобы запустить его тебе в лоб, как Давид — филистимлянину Голиафу, я удовольствуюсь тем, что сшибу с тебя шляпу.

Камень полетел, свистя, и сорвал с головы Пеппино шляпу, продырявив ее насквозь, словно ружейная пуля.

— А теперь полно шутить, — продолжал Пецца, сдвинув брови и стиснув зубы, — храбрецы не дерутся на расстоянии, да еще деревяшками и камнями.

Он выхватил из кармана нож.

— Они дерутся тело к телу и с ножами в руках.

Собравшиеся тут парни с любопытством наблюдали эту сцену: она была вполне в духе местных нравов, притом развертывалась с редкостным ожесточением. Микеле обратился к ним:

— Смотрите же: вы свидетели, что зачинщиком был Пеппино, будьте и судьями того, что сейчас произойдет.

Он направился к сопернику — тот стоял в шагах в двадцати и ждал его с ножом в руке.

— На сколько дюймов будем драться? — спросил Пеппино[54].

— На все лезвие, — отвечал Пецца. — Тогда не удастся сплутовать.

— До первой или второй крови? — спросил Пеппино.

— До смерти! — отвечал Пецца.

Эти фразы, словно зловещие молнии, скрестились среди гробовой тишины.

Противники сбросили куртки, и каждый намотал свою на левую руку, чтобы она послужила ему щитом. Потом они двинулись друг на друга.

Зрители образовали круг, внутри которого стояли соперники; все хранили полное молчание, ибо понимали, что произойдет нечто страшное.

Враги являли собой натуры совершенно разные: один был мускулистым, другой сухожилистым; один должен был нападать, как бык, другой — как змея.

Пеппино, ожидая Микеле, стоял напружинившись, вобрав голову в плечи, протянув вперед обе руки; лицо его налилось кровью, он громко поносил своего врага.

Микеле подходил медленно, молча и был мертвенно-бледен; глаза его, зеленовато-голубые, казалось, завораживали, как взгляд боа.

В первом ощущалась звериная отвага, сочетавшаяся с мощью мускулов; во втором угадывалась непреклонная, несокрушимая воля.

Микеле был явно слабее и, вероятно, не столь ловок; но — странное дело — если бы в здешних нравах было заключать пари между зрителями, то три четверти поставили бы на него.

Первые удары прошли впустую: они то приходились в складки куртки, то вообще терялись в воздухе; клинки скрещивались, как жала резвящихся гадюк.

Вдруг правая рука Пеппино обагрилась кровью: Микеле порезал ему лезвием четыре пальца.

Нанеся удар, он отскочил назад, чтобы дать противнику время переложить нож в другую руку, если он уже не может орудовать правой.

Сам решительно отказываясь от пощады, Микеле не допускал, чтобы враг просил о ней.

Пеппино зажал нож в зубах, носовым платком перевязал раненую руку, намотал на нее куртку и взял нож в левую.

Пецца, не желая, по-видимому, пользоваться преимуществом, которого лишился его противник, тоже переложил нож в другую руку.

Не прошло и полминуты, как Пеппино опять был ранен — теперь в левую руку.

Он взвыл — не от боли, а от бешенства; ему становилось ясно намерение врага: Пецца хотел не убить его, а обезоружить.

И действительно, правой рукой, теперь незанятой и не утратившей силы, Пецца схватил левую руку Пеппино у запястья и сжал ее как клещами своими длинными, тонкими, цепкими пальцами.

Пеппино попытался высвободиться, ибо в таком положении противник при желании мог хоть десять раз всадить ему нож в грудь. Но все было тщетно: лиана торжествовала над дубом.

Рука Пеппино слабела. У него была вскрыта вена, и раненый терял одновременно и кровь и силы; несколько мгновений спустя нож выпал из его онемевших пальцев.

— Вот! — радостно воскликнул Пецца, показывая тем самым, что достиг желанной цели.

И он наступил на нож.

Обезоруженный Пеппино понял, что ему остается только одно: он бросился на врага и стиснул его в своих могучих, но израненных, кровоточащих руках.

Отнюдь не отказываясь от этого нового вида поединка, в котором, казалось, он мог быть задушен, как Антей, и желая показать, что не намерен воспользоваться своим преимуществом, Пецца взял нож в зубы и тоже обхватил противника руками.

Тут борцы собрали все свои силы, пустили в ход всю ловкость и все хитрости, но, к великому удивлению наблюдателей, Пеппино, победивший в такого рода поединках всех своих приятелей (с Пецца же он никогда не сходился), заметно сдавал, как сдал уже в предыдущей схватке.

Вдруг оба дерущихся, словно два дуба, сраженные молнией, пошатнулись и свалились на землю. Это Пецца, собрав все силы, еще ничуть не ослабевшие, страшным рывком, которого Пеппино никак не ожидал от своего худосочного врага, сорвал его с места и повалился на него.

Не успели зрители прийти в себя от изумления, как Пеппино лежал на спине, а Микеле приставил ему нож к горлу и уперся коленом в грудь.

Торжествуя, Пецца заскрежетал зубами.

— Честно и по правилам ли все произошло? — спросил он у окружающих.

— Честно и по правилам, — в один голос отозвались зрители.

— Жизнь Пеппино в моих руках?

— В твоих.

— А ты сам как считаешь, Пеппино? — спросил Пецца, касаясь его горла острием ножа.

— Убей меня, твое право, — прошептал или, вернее, прохрипел Пеппино.

— А ты бы меня убил, если бы держал так?

— Убил бы, но не стал бы мучить.

— Итак, признаешь, что жизнь твоя в моих руках?

— Признаю.

— Искренне?

— Искренне.

Тут Пецца склонился к его уху и прошептал:

— Ну так вот, возвращаю ее тебе или, лучше сказать, даю на время; но в день, когда ты женишься на Франческе, я отберу ее у тебя.

— Ах, несчастный! — вскричал Пеппино. — Ты дьявол во плоти! И звать тебя надо не фра Микеле, а фра Дьяволо!

— Зови меня как хочешь, но помни, что жизнь твоя принадлежит мне и в определенный, известный тебе час я попрошу у тебя позволения завладеть ею.

Он поднялся, рукавом рубашки вытер кровь с ножа и, пряча его в карман, спокойно добавил:

— Теперь ты свободен, Пеппино, можешь опять взяться за шары.

И он не спеша пошел прочь, жестом руки и кивком послав прощальное приветствие ошеломленным парням, которые недоумевали: что такое мог он шепнуть на ухо Пеппино, если тот замер на месте, приподнявшись с земли в позе раненого гладиатора?

XXXIV

ПУСТОМЕЛЯ И ТРЯПКА

Несмотря на угрозу Пецца, Пеппино, разумеется, не оставлял мысли о женитьбе на Франческе. Никто не слышал, что́ Микеле сказал ему на ухо. Зато если бы он отказался от руки Франчески, в которую, как все знали, Пецца был влюблен, каждый догадался бы, что именно шепнул Микеле своему сопернику.

Свадьбу должны были сыграть между жатвой зерновых и сбором винограда, а только что описанная сцена разыгралась в конце мая.

В течение июня, июля и августа ничто не давало повода ожидать исполнения трагических намерений, о которых Пецца предупредил своего врага.

Седьмого сентября, в воскресенье, приходский священник во время проповеди объявил, что на 23 сентября назначено венчание Франчески и Пеппино.

Жених с невестой находились в храме, а в нескольких шагах от них стоял Микеле. Когда священник объявил об этом, Пеппино взглянул на Микеле, но тот, казалось, не обратил на оглашение ни малейшего внимания, словно не слышал его. Однако, выходя из храма, Микеле подошел к Пеппино и сказал тихо, чтобы посторонние не слышали:

— Ну что ж, значит, тебе осталось жить еще семнадцать дней.

Пеппино так вздрогнул, что Франческа, которую он держал под руку, испугалась. Она обернулась и увидела Микеле Пецца; тот на ходу поклонился ей.

С тех пор как Пецца в поединке дважды ранил Пеппино ножом, он продолжал здороваться с Франческой, но она ему не отвечала.

В следующее воскресенье объявление о предстоящей свадьбе, которое, как известно, полагается повторять три раза, было снова оглашено священником. Как и в предыдущее воскресенье, Микеле Пецца подошел к Пеппино и угрожающе, но очень спокойно сказал:

— Тебе остается жить еще десять дней.

Неделю спустя повторились то же оглашение и та же угроза, но срок жизни, даруемый Микеле жениху, естественно, сократился до трех дней.

Столь желанное и столь грозное 23 сентября, наконец, наступило: оно пришлось на вторник. Ночью прошла гроза, а утро, как уже было упомянуто в одной из предыдущих глав, выдалось великолепное, и свадьба должна была состояться в одиннадцать часов утра. Гости, друзья дона Антонио, друзья и подруги Пеппино и Франчески, собрались в доме невесты, где и должны были отпраздновать свадьбу; хозяин закрыл свою мастерскую, чтобы устроить свадебный стол на террасе, а танцы во дворе и в саду.

Терраса, двор и сад, залитые солнцем и осененные листвой, были полны гостей, и всюду слышались веселые речи. Мы попытались описать эту обстановку, когда говорили о стариках, выпивающих на террасе, о молодежи, танцующей под звуки тамбурина и гитары, о музыкантах, из которых один сидел, а другие стояли на ступеньках террасы, а за всем этим следил неподвижный и мрачный наблюдатель, облокотившийся на стену между владениями каретника и шорника, в то время как крестьянин, развалившись на тележке с соломой, пронзительным голосом тянул в бесконечных импровизациях медлительную песню, распространенную у contadini[55] неаполитанских провинций; куры же, дрозды, воробьи и зяблики бойко поклевывали ягоды с виноградных лоз, тянущихся от тополя к тополю во дворике, который именовался садом и простирался от дома до самого подножия горы.

А теперь, после того как мы приоткрыли занавес над прошлым, нашим читателям ясно, почему дон Антонио, Франческа и особенно Пеппино временами с тревогой посматривают на юношу, будучи не вправе прогнать его от стены, где он устроился. А кум Джансимоне уверяет их, хотя и не в состоянии убедить их в этом полностью, в миролюбии молодого человека: с того памятного дня, когда у них произошло объяснение, хозяин ни разу не упоминал об увольнении ученика и теперь не мог нахвалиться им.

Пробило половину двенадцатого. Как раз в эту минуту отплясали одну из самых бурных тарантелл.

Едва замер последний удар часов, как послышались хорошо знакомые дону Антонио звуки: то были бубенцы почтовых лошадей, глухой, тяжелый грохот кареты и крики двух кучеров, вызывающих дона Антонио такими басистыми голосами, что от них бы не отказался и какой-нибудь gran cartello[56] из театра Сан Карло.

По этим звукам достопочтенный хозяин и вся честная компания поняли, что дорога из Кастеллоне в Итри, как всегда, позабавилась с путешественниками, и теперь каретник, а может быть, и местный хирург не останутся без работы, ибо у экипажей обычно ломаются колеса и оси, а у пассажиров — руки и ноги.

Но прибывший, которому нужны были услуги дона Антонио, к счастью, ничего себе не сломал; каретника вызывали только к его экипажу, и надобности в хирурге не было.

Один из кучеров крикнул: «Скорее, дон Антонио, пассажир очень торопится!» — на что каретник ответил: «Тем хуже для него: сегодня у нас не работают».

И тут все увидели самого пассажира; он появился в конце двора и спросил:

— А почему, скажите, пожалуйста, гражданин Антонио, у вас сегодня не работают?

Почтенный каретник, недовольный тем, что его беспокоят в такой день, и еще более тем, что к нему обращаются со словом «гражданин» вместо благородного «дон», тем самым оскорбляя его, уже собрался ответить грубостью, как это было в его благородных привычках; однако, бросив взгляд на путника, он понял, что перед ним слишком важная особа, чтобы вести себя с ним бесцеремонно.

Он не ошибся в этом, так как путник, потревоживший дона Антонио в день семейного торжества, был не кто иной, как наш посол, выехавший из Неаполя поздно ночью и настолько торопившийся покинуть пределы Королевства обеих Сицилии, что не позволил возницам попридержать лошадей на спуске из Кастеллоне. А это привело к тому, что при переправе через один из многочисленных ручьев, пересекающих дорогу и впадающих в местную безымянную речку, заднее колесо экипажа сломалось.

Вследствие этого происшествия ему пришлось, как он ни спешил добраться до папской границы, последнее полу-льё пройти пешком. Поэтому следует особенно ценить спокойствие, с каким он осведомился: «А почему, скажите, пожалуйста, гражданин Антонио, у вас сегодня не работают?»

— Простите, генерал, — отвечал каретник, подходя к путешественнику, которого он по его одежде принял за военного, а чтобы ехать на четверке, военный, казалось ему, должен быть, по крайней мере, генералом. — Я не знал, что имею честь разговаривать со столь высокопоставленной особой, как ваше превосходительство, в противном случае я не ответил бы: «Сегодня у нас не работают», я бы сказал: «Работать начнут через час».

— А почему нельзя начать работать немедленно? — спросил путешественник самым миролюбивым тоном, как бы предупреждая, что если это зависит от денег, так он готов на жертвы.

— Потому что, ваше превосходительство, колокол уже звонит и, даже если бы речь шла о починке кареты его величества короля Фердинанда — да хранит его Бог, — я не заставил бы ждать господина священника.

— Итак, я, кажется, попал на свадьбу? — сказал путешественник, оглядываясь.

— Именно на свадьбу, ваше превосходительство.

— И кто же эта прелестная невеста? — благосклонно полюбопытствовал путешественник.

— Это моя дочь.

— Поздравляю вас! Ради ее прекрасных глаз я подожду.

— Если вашему превосходительству угодно будет оказать нам честь и отправиться вместе с нами в храм, задержка, быть может, покажется вам не столь томительной. Господин священник произнесет прекрасную проповедь.

— Благодарю вас, друг мой. Я предпочитаю подождать здесь.

— Ну что ж, подождите. А как воротимся, уж не откажитесь выпить стаканчик вина из этих лоз за здоровье новобрачной; это ей будет на счастье, а мы после глотка доброго винца только станем лучше работать.

— Хорошо, почтенный. А сколько времени продлится церемония?

— Около часа, не больше. Ну, дети, в храм!

Все поторопились исполнить распоряжение дона Антонио, который на этот день объявил себя церемониймейстером, однако Пеппино помедлил и вскоре оказался наедине с Микеле Пецца.

— Что ж, Пецца, — сказал он Микеле, протянув ему руку и улыбаясь, хоть улыбка и казалась несколько натянутой, — сегодня нам надо забыть старые распри и чистосердечно помириться.

— Ошибаешься, Пеппино, — возразил Пецца. — Теперь тебе остается только приготовиться, чтобы предстать перед Богом, — вот и все.

Потом он взобрался на стену и торжественно провозгласил:

— Нареченный Франчески, жить тебе осталось всего час!

Тут он спрыгнул в сад Джансимоне и скрылся за стеной.

Пеппино осмотрелся вокруг и, видя, что поблизости никого нет, перекрестился и прошептал:

— Господи! Господи! Вручаю душу свою в руки твои!

Затем он догнал невесту и тестя, уже подходивших к храму.

— Какой ты бледный! — сказала Франческа.

— Дай Бог, чтобы тебе через час не быть еще бледнее!

У посла не оставалось иного развлечения, как наблюдать за жителями Итри: одни шли по делам, другие просто прогуливались; за свадебным кортежем он следил до тех пор, пока его участники не исчезли за углом улицы, ведущей к церкви.

Потом он рассеянно, как свойственно человеку праздному и томящемуся в ожидании, взглянул в противоположную сторону, и, к великому его удивлению, ему показалось, что в конце дороги из Фонди, то есть в направлении, противоположном тому, куда спешил он сам, другими словами — из Рима в Неаполь, едут люди во французской военной форме.

То были капрал и четверо драгунов; они сопровождали почтовую карету, ход которой сообразовался не с привычным аллюром лошадей, которые ее везли, а с неспешным шагом тех коней, что ее сопровождали.

Впрочем, любопытство гражданина Гара́ вскоре должно было быть удовлетворено: карета и ее эскорт приближались, так что он получал возможность рассмотреть их без помех: в любом случае путники либо удовольствуются сменой лошадей в почтовой конторе, либо остановятся на постоялом дворе: контора помещается в первом доме справа, а постоялый двор — напротив.

Но гражданину Гара́ даже не пришлось ждать, пока карета остановится: при виде мундира высокопоставленного чиновника Республики капрал пустил своего коня галопом, опередил карету на сто — полтораста шагов и остановился перед послом, приложив руку к каске и ожидая его вопросов.

— Друг мой, — произнес тот с обычной своей приветливостью, — я гражданин Гара́, посол Республики в Неаполе, что дает мне право спросить: кто те особы, которые находятся в карете и которых вы сопровождаете?

— Две пожилые женщины, гражданин посол, и притом в довольно скверном состоянии, да еще один из «бывших»: обращаясь к ним, он называет их принцессами.

— А вам известны их имена?

— Одну зовут мадам Виктория, другую — мадам Аделаида.

— Вон оно что! — проронил посол.

— Да, они, кажется, тетки покойного тирана, которого гильотинировали, — продолжал капрал. — Когда началась Революция, они удрали в Австрию, а из Вены перебрались в Рим; в Риме они напугались, когда там установилась республика, — словно она воюет с такими старыми ночными чепцами. Им очень хотелось бежать из Рима, как они бежали из Парижа и Вены; но, оказывается, у них есть еще сестра, третья, самая древняя развалина по имени мадам Софи; она захворала, две другие не захотели ее оставить, и это очень похвально с их стороны. Кончилось тем, что они исхлопотали у генерала Бертье разрешение на пребывание… Но я, кажется, надоедаю вам своей болтовней…

— Нет, друг мой, напротив, — то, что ты рассказываешь, мне очень интересно.

— Пусть так. Видно, вас нетрудно заинтересовать, гражданин посол. Ну вот, неделю спустя после приезда генерала Шампионне, который через день посылал меня справиться о здоровье больной, та умерла и была похоронена, и тут уж ее сестры исхлопотали разрешение уехать из Рима в Неаполь, где у них, как говорят, есть высокопоставленные родственники. Но они боялись, как бы в дороге их не сочли за подозрительных лиц и не задержали. Тут генерал Шампионне мне и говорит: «Капрал Мартен, ты человек воспитанный, ты умеешь разговаривать с женщинами. Подбери четырех подходящих человек и проводи старух до границы: ведь они все же дочери Франции. Итак, капрал Мартен, оказывай им полное уважение — понял? Обращайся к ним не иначе как в третьем лице и приложив руку к каске, как полагается обращаться к людям вышестоящим». — «Но, гражданин генерал! — возразил я ему. — Раз их только две, то как же мне обращаться к ним в третьем лице?» Генерал расхохотался над этой глупостью, которую сам же мне сказал, и добавил: «Капрал Мартен, я и не ожидал, что ты такой остряк. Их трое, друг мой. Но третий — мужчина, это их придворный кавалер, и зовут его граф де Шатильон». — «Гражданин генерал, — удивился я, — мне-то думалось, что графов больше уже нет». — «Их нет во Франции, это правда, — возразил он, — но за границей и в Италии они кое-где еще попадаются». — «А как же мне обращаться к этому Шатильону — называть его графом или гражданином?» — «Называй как хочешь, но думаю, что ему, как и тем, кого он сопровождает, будет приятнее, если ты обойдешься без „гражданина“; а так как это не имеет ровно никакого значения и никому не вредит, ты вполне можешь величать его господин граф». Так я и поступал всю дорогу, и это, видно, в самом деле нравилось старухам, потому что они сказали: «Вот воспитанный малый, любезный граф. Как тебя зовут, друг?» Мне хотелось ответить, что я и вправду воспитан лучше, чем они, раз не обращаюсь к их графу на «ты», как они ко мне. Но я ограничился тем, что сказал: «Ладно, чего уж, зовите меня Мартеном». И всю дорогу, когда им хотелось спросить о чем-нибудь, они обращались ко мне: «Скажи-ка, Мартен», «Послушай-ка, Мартен». Но сами понимаете, гражданин посол, это не влечет за собой никаких последствий, раз младшей из них и то шестьдесят девять лет.

— А до какого места Шампионне приказал вам их сопровождать?

— До границы и даже дальше, если они пожелают.

— Отлично, гражданин капрал. Ты выполнил приказание, раз миновал границу и проехал еще две почтовые станции. К тому же продолжать путь было бы опасно.

— Для меня или для них?

— Для тебя.

— Ну, гражданин посол, это пустяки. Капрал Мартен знаком с опасностью и не раз проводил с ней ночь.

— Но в данном случае отвага бесполезна и может обернуться бедой. Поэтому немедленно скажи своим принцессам, что служба твоя у них кончилась.

— Они завопят, предупреждаю вас, гражданин посол. Бог мой, что же будут делать бедные девушки без своего Мартена? Вон, полюбуйтесь: они заметили, что меня нет возле них, и уже ищут, выпучив глаза, куда это я подевался.

И в самом деле, во время этого разговора или, вернее, рассказа — ведь здесь интересен именно рассказ капрала Мартена, ибо вопросы гражданина Гара́ потребовались нам лишь для того, чтобы капралу пришлось на них отвечать, — карета престарелых принцесс остановилась у гостиницы «Del Riposo d’Orazio» и бедные путницы, увидев, что их покровитель занят оживленной беседой с человеком в форме высокопоставленного чиновника Республики, испугались, не замышляется ли что-то против них и не отменено ли разрешение на их переезд. Они стали ласково звать своего защитника, чем бесконечно польстили его самолюбию.

Чтобы избежать затруднительного объяснения, гражданин Гара́ направился к дому каретника и уселся на террасе, где в то время никого не было. Мартен же по его знаку подошел к окошку кареты и, приложив руку к каске, как учил его Шампионне, передал августейшим путешественницам, что вышестоящим лицом ему было предложено вернуться в Рим.

Как резонно и предполагал капрал Мартен, это уведомление привело бедных старых дев в великое смятение; они посоветовались между собою, посовещались со своим придворным кавалером, и наконец было решено, что тот отправится к неизвестному в синем мундире и с трехцветным султаном на каске, дабы осведомиться о причинах, препятствующих капралу Мартену и его четырем подопечным продолжать путь.

Граф де Шатильон вышел из кареты, направился по дорожке, по которой, как он видел, удалился республиканский чиновник, и застал его на террасе дона Антонио. Рассеянный взор республиканца следил за каким-то юношей, который в момент его появления спрыгнул со стены, разделяющей владения каретника и шорника, и теперь с ружьем на плече шел по саду.

В этой стране люди чувствуют себя независимо, все ходят с оружием, а заборы, кажется, поставлены лишь для того, чтобы прохожие упражнялись в ловкости. Поэтому в юноше с ружьем не было ничего необычного и посол не обратил на него особого внимания, к тому же он отвлекся от своих наблюдений, увидев графа де Шатильона.

Поняв, что граф направляется к нему, посол поднялся с места.

Гара́, сын врача из Юстариса, получил прекрасное воспитание, был образован, ибо дружил с философами и энциклопедистами, а за сочиненные им похвальные слова о Сугерии, г-не де Монтозье и Фонтенеле удостоился академических премий.

Он был человек светский, прекрасный оратор, причем якобинским лексиконом пользовался только в официальных собраниях, когда говорить иначе было невозможно.

Увидев приближающегося графа, посол двинулся ему навстречу.

Они приветствовали друг друга с изысканной вежливостью, отдававшей куда больше двором Людовика XV, чем Директорией.

— Называть ли вас господином или гражданином? — с улыбкой спросил граф де Шатильон.

— Как вам будет угодно, граф. Я почту за честь ответить на вопросы, которые вы, по-видимому, желаете задать мне по поручению их королевских высочеств.

— Прекрасно! — промолвил граф. — Я рад встретить в этой дикой стране благовоспитанного человека. Так вот, я пришел сюда от имени их королевских высочеств — раз вы позволяете мне сохранить этот титул за дочерьми короля Людовика Пятнадцатого, — чтобы спросить у вас, не в смысле упрека, а только ради объяснения, необходимого для их спокойствия, по чьей воле и в силу каких препятствий им нельзя оставить при себе до Неаполя ту охрану, которую любезно предоставил генерал Шампионне.

Гара́ улыбнулся.

— Я отлично понимаю разницу между словами «препятствие» и «воля» и докажу вам, граф, что препятствие действительно имеется, а если здесь сказывается и чья-то воля, то она скорее благожелательная, чем враждебная.

— В таком случае начнем с препятствия, — сказал, поклонившись, граф.

— Препятствие, сударь, заключается в том, что вчера ночью объявлена война между Королевством обеих Сицилии и Французской республикой; из этого следует, что охрана, состоящая из пяти вражеских военных, как вы сами понимаете, скорее повредит их королевским высочествам, чем защитит их. Что же касается воли — в данном случае моей, — она, как видите, обусловлена этим препятствием и направлена на то, чтобы не подвергать августейших путешественниц оскорблениям, а ее стражей — опасности быть убитыми. Вы задали мне прямой вопрос, и я так же откровенно ответил вам, не правда ли, граф?

— Так откровенно, сударь, что я был бы счастлив, если бы вы согласились повторить их высочествам то, что изволили сейчас сказать мне.

— Я сделал бы это с большим удовольствием, граф, но чувство деликатности, которое вы, несомненно, одобрили бы, если бы знали его причину, лишает меня, к великому моему сожалению, чести лично засвидетельствовать им свое почтение.

— И по какой-то причине вы желаете хранить это чувство в тайне?

— Вовсе нет, сударь. Я только опасаюсь, что присутствие мое будет им неприятно.

— Этого не может быть.

— Я знаю, с кем имею честь говорить, сударь. Вы граф де Шатильон, придворный кавалер их королевских высочеств. Я об этом осведомлен; тут мое преимущество перед вами, ибо вам неизвестно, кто я такой.

— Могу засвидетельствовать, сударь, что вы светский человек, и притом исключительно любезный.

— Вот поэтому, сударь, Конвент и оказал мне роковую честь, поручив именно мне прочитать королю Людовику Шестнадцатому смертный приговор.

Граф де Шатильон отступил на шаг, словно вдруг увидел перед собой ядовитую змею.

— Значит, вы Гара́, член Конвента? — воскликнул он.

— Я самый, граф. Если мое имя так поразило вас, хотя вы, насколько мне известно, не родственник королю Людовику Шестнадцатому, — посудите сами, какое впечатление оно произвело бы на бедных принцесс, которые доводятся ему тетками. Правда, — добавил посол, тонко улыбнувшись, — при жизни племянника они не особенно любили его. Но теперь, я уверен, они его боготворят. Смерть подобна ночи — она примиряет.

Граф поспешил откланяться и пошел доложить об итоге этой беседы мадам Виктории и мадам Аделаиде.

XXXV

ФРА ДЬЯВОЛО

Граф де Шатильон возвращался к двум престарелым принцессам в чрезвычайном волнении, ведь только что ему пришлось говорить не только с одним из убийц короля, но вдобавок с тем из них, кто прочел Людовику XVI смертный приговор. Принцессы, порученные заботам капрала Мартена, уже немного известны тем читателям, кто знаком с нашими произведениями: эти дамы уже появлялись, будучи лет на тридцать моложе, в нашей книге «Джузеппе Бальзамо», и не только под теми именами, что были названы здесь, но и под менее поэтичными прозвищами Тряпка и Пустомеля, которые с отеческой непринужденностью дал им Людовик XV.

Мы знаем, что третья его дочь принцесса Софи, которой царственный родитель, под стать первым двум, дал благозвучное прозвище Ворона, скончалась в Риме, причем из-за ее болезни задержался отъезд двух сестер. По воле случая их появление в Итри совпало с приездом в этот город французского посла.

Скандальная летопись придворных нравов всегда с уважением относилась к мадам Виктории, чей образ жизни был неизменно безупречен. Но, так как злоязычникам всегда требуется какая-нибудь жертва, они напали на мадам Аделаиду. Она действительно слыла героиней довольно постыдного приключения, героем которого был ее собственный отец. Людовик XV не был патриархом, и сомневаюсь, что Бог, если бы ему вздумалось сжечь современный Содом, стал бы посылать своего ангела к королю, как некогда к Лоту, с повелением покинуть про́клятый город; но все же приключение это если не в подробностях, то в основе своей считалось повторением истории ханаанеянина Лота, как известно, прискорбно позабывшего о семейных узах и ставшего отцом Моава и Бен-Амми. Забывчивость короля Людовика XV и его дочери мадам Аделаиды имела последствие вдвое меньшее: плодом ее явился всего лишь один ребенок мужского пола. Он родился в Колорно, в великом герцогстве Пармском, получил имя графа Луи де Нарбонна и стал одним из самых блестящих и в то же время самых легкомысленных вельмож двора Людовика XVI. Госпожа де Сталь, после отставки своего отца г-на Неккера, оставившего пост председателя Совета, все же сохранила некоторое влияние и в 1791 году содействовала назначению графа де Нарбонна военным министром. Обольщаясь нравственными и умственными достоинствами этого очаровательного человека, она попыталась поделиться с ним своим талантом и благородством, но потерпела неудачу. Положение дел требовало, чтобы человек был гигантом, а г-н де Нарбонн оказался карликом или, если угодно, существом заурядным. Под тяжестью испытаний он не устоял.

Оказавшись 10 августа в списке обвиняемых, он пересек пролив и примкнул в Лондоне к эмигрировавшим членам королевской семьи, однако никогда не поднимал шпаги против Франции. Он был слишком слабым ее сыном, чтобы спасти ее, но заслуживал похвалы хотя бы тем, что никогда не желал ей гибели.

Когда престарелые принцессы решили покинуть Версаль, не кто иной, как г-н де Нарбонн был уполномочен подготовить их побег; они уехали 21 января 1791 года; по этому случаю Мирабо произнес одну из своих последних и притом самых ярких речей, названную им «О свободе эмиграции».

Из рассказа капрала Мартена мы знаем, что их высочества жили последовательно в Вене и Риме и, отступая перед Республикой, которая, захватив сначала север, стала потом вторгаться и на юг Италии, решили, наконец, поселиться в Неаполитанском королевстве у высокопоставленных родственников.

Эти родственники, которым в скором времени предстояло стать отнюдь не столь высокопоставленными, были не кто иные, как король Фердинанд и королева Каролина.

Как и предвидел капрал Мартен, весть, принесенная принцессам графом де Шатильоном, очень взволновала их. Мысль продолжать путь без охраны, с одним только придворным кавалером действительно не могла их не пугать, хотя граф, щадя нервы несчастных принцесс, и скрыл, что поблизости находится страшный член Конвента. Они были в полном отчаянии, а тут еще слуга из гостиницы почтительно постучал в дверь и доложил графу, что некий молодой человек, приехавший накануне, просит разрешения переговорить с ним.

Граф де Шатильон вышел и почти тотчас вернулся; он сообщил их высочествам, что посетитель, просивший принять его, — воин армии Конде; он привез письмо графа Луи де Нарбонна, предназначенное их высочествам и особенно мадам Аделаиде.

Принцессам было приятно, что письмо доставил воин армии Конде, а главное — что оно от графа де Нарбонна.

Посланца пригласили войти.

То был молодой человек лет двадцати четырех, блондин с белокурыми усами и светлой бородкой, приятной внешности, свежий и розовый, как женщина, одетый просто, но опрятно; его манера держаться, не лишенная некоторой чопорности, возникающей как следствие привычки носить военный мундир, свидетельствовала о благородном происхождении и умении вести себя в обществе.

Приостановившись в дверях, он почтительно поклонился принцессам. Граф де Шатильон указал ему на мадам Аделаиду; юноша прошел по комнате шага три, преклонил колено и протянул старой принцессе письмо.

— Прочитайте, Шатильон, прочитайте, — сказала мадам Аделаида, — мои очки куда-то подевались.

И она, ласково улыбаясь, жестом попросила молодого человека встать.

Граф прочитал письмо и, обращаясь к принцессам, сказал:

— Письмо действительно от графа Луи де Нарбонна; он почтительно представляет вашим высочествам господина Джованни Баттиста Де Чезари, корсиканца по происхождению, служившего в армии Конде, так же как и его спутники. Графу его рекомендовал шевалье де Вернег собственной персоной. Повергая к стопам ваших королевских высочеств свои верноподданнические чувства, он добавляет, что вам никогда не придется раскаиваться в том, что вы сделаете для этого юноши.

Мадам Виктория предоставила сестре ответить, а сама только одобрительно закивала.

— Итак, сударь, вы человек благородный? — спросила мадам Аделаида.

— Сударыня, мы, корсиканцы, все считаем себя благородными; но так как мне хочется, чтобы вы прежде всего поверили моей искренности, я скажу вам, что происхожу всего лишь из старинного рода caporali[57]. Известно, что наш предок, в звании caporale, правил некоей корсиканской провинцией во время одной из бесконечных войн, которые мы вели с генуэзцами. Из моих товарищей один только господин де Боккечиампе — человек благородный в том смысле, как это понимает ваше королевское высочество; пятеро остальных, как и я сам, не имеют права быть занесенными в Золотую книгу, хотя один из них и принадлежит к знаменитому роду Колонна.

— Вы заметили, господин де Шатильон, как превосходно выражается этот молодой человек? — промолвила мадам Виктория.

— Я ничуть не удивлена этим, — сказала мадам Аделаида. — Согласитесь, дорогая, что господин де Нарбонн не прислал бы к нам первого встречного.

Потом она обратилась к Де Чезари:

— Продолжайте, молодой человек. Итак, вы говорите, что служили в армии принца Конде?

— Да, мадам, служили, и я, и трое моих товарищей: господа де Боккечиампе, Колонна и Гуидоне. Мы находились при его королевском высочестве в Виссамбуре, Гагенау и Бертшайме, где мы с господином де Боккечиампе были ранены. К сожалению, вскоре был заключен Кампоформийский мир, и принцу пришлось распустить свою армию, а мы оказались в Англии без денег и без определенного положения; тут-то шевалье де Вернег изволил вспомнить, что видел нас в бою, и засвидетельствовал господину де Нарбонну, что мы не опозорились, исполняя свой долг. Не зная, что делать дальше, мы обратились к графу. Он посоветовал нам направиться в Неаполь, где, по его словам, король готовится к войне и мы как военные найдем применение своим способностям. В Неаполе мы, к сожалению, никого не знаем, но граф де Нарбонн успокоил нас, сказав, что если не в Неаполе, так во всяком случае в Риме мы застанем ваши королевские высочества, и он оказал мне великую честь, поручив доставить письмо, которое я только что передал графу де Шатильону.

— Но как же случилось, сударь, что мы встретились с вами именно здесь и почему вы не привезли нам письмо раньше? — спросила принцесса.

— Мы действительно могли бы иметь честь вручить его вашим высочествам в Риме. Но, во-первых, вы находились у постели умирающей принцессы Софи и в эти горестные минуты не могли бы принять нас; во-вторых, мы знали, что за нами следит республиканская полиция, и боялись повредить вашим высочествам. У нас было немного денег; мы расходовали их бережно в ожидании более благоприятного времени, когда можно будет просить вашего покровительства. Неделю тому назад вы лишились ее королевского высочества принцессы Софи и решили уехать в Неаполь. Мы осведомились о намерениях ваших высочеств и накануне вашего отъезда отправились сюда, куда и прибыли вчера ночью. Увидев охрану, сопровождавшую вашу карету, мы сначала подумали, что все пропало. Но, напротив, Провидению угодно было, чтобы именно здесь вашей охране было приказано возвратиться в Рим. Мы пришли, чтобы предложить вашим королевским высочествам заменить ее. Если речь идет лишь о том, чтобы, служа вам, пожертвовать жизнью, так мы сумеем сделать это не хуже других и просим оказать нам предпочтение.

Молодой человек произнес последние слова с большим достоинством, а поклон, которым они сопровождались, был так изысканно-почтителен, что престарелая принцесса, обратясь к графу де Шатильону, заметила:

— Согласитесь, Шатильон, что вам встречалось немного дворян, которые изъяснялись бы с таким благородством, как этот юный корсиканец, хотя он всего лишь капрал.

— Простите, ваше высочество, — возразил Де Чезари, улыбнувшись ее оплошности, — caporale, то есть правителем провинции, был мой предок, а я, как и господин де Боккечиампе, имел честь служить в армии принца де Конде в чине лейтенанта артиллерии.

— Будем надеяться, что вы не пойдете в артиллерии по пути, избранному маленьким Буонапарте, вашим соотечественником.

Затем она обратилась к графу:

— Вот видите, Шатильон, все устраивается как нельзя лучше. В то время как мы остались без охраны, Провидение, по справедливому выражению господина де… господина де… Как вы себя назвали, друг мой?

— Де Чезари, ваше высочество.

— Провидение, как справедливо заметил господин Де Чезари, посылает нам другую охрану. По-моему, следует ею воспользоваться. Как вы думаете, сестрица?

— Как я думаю? Думаю, надо благодарить Бога за то, что он избавляет нас от якобинцев, чьи трехцветные плюмажи доводили меня чуть не до обморока.

— А я рада, что избавляюсь от их главаря, гражданина капрала Мартена, который постоянно докучал мне, ожидая распоряжений моего королевского высочества. И подумать только — мне приходилось ему улыбаться, в то время как я хотела бы свернуть ему шею! Сударь, — сказала она, обращаясь к Де Чезари, — можете представить мне своих товарищей. Право же, мне хочется поскорее с ними познакомиться.

— Может быть, вашим королевским высочествам лучше подождать отъезда капрала Мартена и его солдат, — заметил граф де Шатильон.

— А зачем, граф?

— Чтобы он не встретился у вас с этими господами, когда явится с вами проститься.

— Проститься с нами?.. Но я надеюсь, что у этого негодяя не хватит наглости явиться к нам. Шатильон, возьмите десять луидоров и отдайте их капралу Мартену — для него и его подчиненных. Я не хочу, чтобы говорили, будто мерзкие якобинцы оказали нам какие-то услуги безвозмездно.

— Я выполню распоряжение вашего королевского высочества, но сомневаюсь, что капрал примет.

— Что примет?

— Десять луидоров, которые жалует ему ваше королевское высочество.

— Он предпочел бы сам взять их из моих рук, не правда ли? Но этого он не дождется: ему придется просто получить их. Однако мне послышалась какая-то музыка. Что это? Или мы узнаны и нам дают серенаду?

— Таков был бы долг населения, мадам, если бы оно знало, какой удостоилось чести, принимая вас у себя в городе, — заметил, улыбнувшись, молодой корсиканец. — Но никто здесь об этом не знает, по крайней мере я так полагаю, а музыка просто доносится со свадьбы: молодожены возвращаются из церкви. Дочь каретника, дом которого напротив этой гостиницы, выходит замуж, а так как у жениха имеется соперник, то думают, что дело не обойдется без трагедии. Мы здесь вторые сутки и уже успели узнать кое-какие новости.

— Ну что ж, нам до этих людей дела нет, — сказала мадам Аделаида. — Представьте нам своих товарищей, господин Де Чезари, прошу вас. Если они похожи на вас, мы отнесемся к ним так же благосклонно. А вы, Шатильон, отдайте десять луидоров гражданину капралу Мартену, если же ему вздумается сюда явиться, чтобы поблагодарить нас, скажите ему, что нам с сестрой нездоровится.

Граф де Шатильон и лейтенант Де Чезари удалились, чтобы выполнить данные им распоряжения.

Де Чезари первый вернулся, ведя за собой своих спутников, и тут не было ничего удивительного; молодым людям не терпелось узнать, что решат их королевские высочества, и они ждали в передней. Следовательно, им оставалось только перешагнуть порог комнаты, дверь которой распахнул перед ними их товарищ.

Мадам Виктория, всегда отличавшаяся набожностью, взяла в руки часослов и читала его, поскольку ей не пришлось в тот день слышать мессу. Она удовольствовалась тем, что бросила на молодых людей беглый взгляд и одобрительно кивнула им. Иначе отнеслась к их появлению мадам Аделаида: она устроила им настоящий смотр.

Де Чезари представил ей каждого. Все они были корсиканцы. Мы уже знаем имена их вожака и еще троих: Франческо Боккечиампе, Уго Колонна и Антонио Гуидоне; остальных звали Раймондо Корбара, Лоренцо Дурацци и Стефано Питталуга.

Мы просим у читателей прощения за все эти подробности, но неумолимая история заставляет нас ввести в повествование большое число персонажей различных национальностей и рангов, и нам приходится подробно описывать тех из них, кому предстоит играть более или менее значительную роль.

Коль скоро мы пишем грандиозную эпопею, то подражая Гомеру, царю эпических поэтов, вынуждены заняться описанием наших воинов.

Де Чезари, как и мы, последовал в некотором смысле примеру автора «Илиады»: он одного за другим представил мадам Аделаиде своих шестерых товарищей; но слова юного корсиканца о дворянском происхождении Боккечиампе произвели на принцессу особое впечатление, и ее внимание было привлечено именно к нему.

— Господин Де Чезари сообщил нам, что вы дворянин, — начала она.

— Он оказал мне чрезмерную честь, ваше королевское высочество, — просто я благородного происхождения.

— Так вы, сударь, отличаете понятие «дворянин» от понятия «благородный человек»?

— Разумеется, мадам. Я принадлежу к сословию, которое очень дорожит своими правами по той именно причине, что в наше время их не признают. А поэтому я не считаю возможным присваивать себе права, что мне не принадлежат. Я мог бы доказать знатность нашего рода на протяжении двухсот лет, мог бы стать рыцарем Мальтийского ордена, если бы орден еще существовал. Но подтвердить доказательствами свое благородное происхождение с тысяча триста девяносто девятого года я бы затруднился и поэтому не мог бы занять место в карете короля.

— В нашей, сударь, вы все же займете место, — величественно возразила престарелая принцесса.

— Только выйдя из нее, мадам, я смогу похвастаться своим дворянством, — отвечал молодой человек, кланяясь.

— Слышишь, сестрица, слышишь? — воскликнула мадам Аделаида. — Как изящно он выражается! Наконец-то мы в своей среде.

И старая принцесса с облегчением вздохнула.

В эту минуту возвратился граф де Шатильон.

— Ну что, Шатильон? — спросила мадам Аделаида. — Что сказал капрал Мартен?

— Он просто-напросто ответил, что если бы ваше королевское высочество сделали ему такое предложение не через меня, а через кого-то другого, он этому другому оборвал бы уши.

— А вам?

— Меня он соблаговолил помиловать. Он даже принял то, что предложил ему я.

— Что же вы ему предложили?

— Рукопожатие.

— Рукопожатие! Шатильон, вы предложили рукопожатие якобинцу! Почему же вы возвращаетесь не в красном колпаке, раз уж на то пошло? Уму непостижимо! Какой-то капрал отказывается от десяти луидоров, граф де Шатильон пожимает руку якобинцу! Решительно ничего не понимаю в нынешних нравах.

— Скажите лучше: до чего все перемешалось! — вставила мадам Виктория, не отрываясь от часослова.

— Перемешалось! Вы правы, сестрица, именно перемешалось. Но доживем ли мы до того времени, когда все станет на свои места, — вот в чем я сомневаюсь. А пока что распорядитесь, Шатильон. Мы уезжаем в четыре часа. С такой охраной, как эти господа, мы можем смело ехать и ночью. Господин де Боккечиампе, отобедайте с нами.

И жестом, в котором сохранилось больше властности, чем достоинства, престарелая принцесса отпустила своих защитников, даже не подумав о том, что, выделив наиболее знатного из них и пригласив его к обеду, она тем самым обидела остальных.

Боккечиампе кивнул товарищам, прося у них прощения за милость, которой он удостоился, а те в ответ пожали ему руку.

Как и сказал Де Чезари, музыка, которую они слышали, сопровождала возвращавшихся из храма Франческу и Пеппино и их гостей. Толпа шла большая, ибо, как сказал тот же Де Чезари, все ждали какого-то несчастья, памятуя о влюбленном Микеле Пецца. Поэтому новобрачные, поднявшись на террасу, прежде всего обратили взоры на полуразвалившуюся стену, где с самого утра сидел тот, кто внушал им опасения.

На стене никого не было.

К тому же, ничто не выглядело мрачным, а ведь в глазах того, кто мнит себя царем творения, его исчезновение из этого мира всегда, кажется, должен предвещать сумрак. Был полдень. Солнце сияло во всем своем великолепии, просачиваясь сквозь листву над головами гостей; дрозды посвистывали, зяблики пели, воробьи чирикали, а в кувшинах с вином поблескивали в рубиновой влаге золотые искорки.

Пеппино с облегчением вздохнул: нигде не мерещилась ему смерть, зато всюду он видел жизнь.

Так хорошо на душе, когда обвенчаешься с любимой женщиной, когда наконец наступит день, которого ждал целых два года!

На мгновение он забыл о Микеле Пецца, забыл его последнюю угрозу, наводившую на него ужас.

Что касается дона Антонио, то он, не столь озабоченный, как Пеппино, прежде всего увидел у ворот сломанный экипаж, а на террасе — его владельца.

Каретник направился к нему, почесывая за ухом.

Работать в такой день ему не хотелось.

— Итак, ваша милость желает во что бы то ни стало продолжать путь сегодня? — спросил он у посла, которого все еще принимал просто за знатного путешественника.

— Во что бы то ни стало, — отвечал гражданин Гара́. — Меня ждут в Риме по важнейшему делу, а из-за сегодняшней поломки я уже потерял, по меньшей мере, три или четыре часа.

— Ну что ж, порядочный человек должен держать слово, я сказал, что, после того как вы удостоите нас чести и выпьете стаканчик за счастье молодоженов, мы примемся за работу. Так выпьем же — и за дело!

В стаканы, стоявшие на столе, налили вина, а чужестранцу подали почетный бокал с золотой сеткой. Выполняя свое обещание, посол выпил за счастье новобрачных; девушки провозгласили «Да здравствует Пеппино!», юноши — «Да здравствует Франческа!», затем бубны и гитары грянули самую веселую тарантеллу.

— А теперь, — сказал мастер делла Рота, обращаясь к Пеппино, — хватит любоваться возлюбленной, принимайся за дело. Всему свое время. Поцелуй, друг мой, женушку — и за работу!

Не было надобности повторять Пеппино первую часть распоряжения: он обнял жену и прижал ее к сердцу, обратив благодарный взгляд на небо.

Но в тот миг, когда он с неизъяснимым чувством радости вновь посмотрел на ту, которую так долго желал, и когда уста его готовы были коснуться уст Франчески, грянул выстрел, просвистела пуля и раздался какой-то глухой удар.

— Вон оно что, — промолвил посол, — пуля, кажется, предназначалась мне.

— Ошибаетесь, — прошептал Пеппино, падая к ногам Франчески, — это мне.

Из горла его хлынула кровь.

Франческа вскрикнула и бросилась на колени у тела мужа.

Все взоры обратились туда, откуда раздался выстрел: шагах в ста, сквозь листву тополей, вился беловатый дымок.

И тут между деревьями мелькнул юноша с ружьем в руке, взбиравшийся на гору.

— Фра Микеле! — закричали присутствующие. — Фра Микеле!

Бегущий на мгновение остановился и, угрожающе подняв руку, крикнул:

— Нет больше фра Микеле, отныне имя мое — Фра Дьяволо.

Под этим именем он действительно стал известен впоследствии: крещение убийством взяло верх над крещением во имя искупления.

А раненый почти тотчас же испустил дух.

XXXVI

ДВОРЕЦ КОРСИНИ В РИМЕ

Воспользовавшись тем, что мы находимся на дороге в Рим, опередим нашего посла в доме Шампионне, как ранее уже опередили у каретника дона Антонио.

Огромный дворец Корсини последовательно занимали Жозеф Бонапарт, посол Республики, и Бертье, приехавший, чтобы отмстить за два убийства: Бассвиля и Дюфо. А в четверг 24 сентября около полудня в одном из самых просторных залов дворца прогуливалось двое; время от времени они останавливались у больших столов, где были развернуты план Рима, как древнего, так и современного, план Папской области в границах, установленных Толентинским договором, и целая коллекция гравюр Пиранези, на других, меньших столах были разложены книги по древней и новой истории, тут вперемешку лежали сочинения Тита Ливия, Полибия, Монтекукколи, «Записки» Цезаря, сочинения Тацита, Вергилия, Горация, Ювенала, Макиавелли, кончая почти полным собранием классических трудов по истории Рима и истории войн, которые вели римляне. На каждом столе виднелись, кроме того, чернильницы, перья, листы бумаги, испещренные пометками, и чистая бумага, готовая к услугам желающего воспользоваться ею. Все это говорило о том, что временный хозяин дворца отдыхает от бранных трудов, если не работая как ученый, так развлекаясь как образованный человек.

Эти два персонажа были почти ровесниками: одному сравнялось тридцать шесть лет, другому тридцать три.

Старший был ростом пониже; он еще носил старорежимный напудренный парик с косичкой и отличался аристократической наружностью, что подчеркивалось опрятностью его платья, белоснежностью и тонкостью белья; взгляд его черных глаз был живой, решительный и смелый; бороду свою он холил, зато не носил ни усов, ни бакенбард; на нем был республиканский генеральский мундир времен Директории. Шляпа его, сабля и пистолеты лежали на столе возле стула, на котором он обычно сидел, когда писал, и, чтобы достать их, ему стоило только протянуть руку.

Это был тот, о ком мы уже не раз говорили нашим читателям: Жан Этьенн Шампионне, главнокомандующий Римской армией.

Другой, белокурый, ростом был, как уже сказано, повыше; свежий цвет его лица говорил о том, что он уроженец севера; глаза у него были голубые, ясные, лучистые, нос небольшой, губы тонкие, а подбородок резко очерченный — все это свойственно натурам хищным, завоевателям; во всем его облике чувствовалось спокойствие, невозмутимость, подлинное хладнокровие, и это делало его в сражениях не только бесстрашным солдатом, но и выдающимся военачальником. Он происходил из ирландского рода, но родился во Франции; сначала он служил в ирландском полку Диллона, отличился при Жемапе, после чего получил чин полковника, одержал в нескольких боях победу над герцогом Йоркским, в 1795 году переправился по льду через Ваал, захватил, командуя своей пехотой, голландский флот, был возведен в чин дивизионного генерала и, наконец, направлен в Рим, где под начальством Шампионне командовал дивизией.

То был Жозеф Александр Макдональд, будущий маршал Франции, получивший впоследствии титул герцога Тарентского.

Всякому, кто увидел бы их за беседой, они показались бы двумя воинами; зато человек, которому довелось бы услышать их разговор, счел бы их философами, археологами, историками.

Французской революции было свойственно — и это вполне понятно, поскольку в формировании армии приняли участие все слои общества, — ставить рядом с Карто, Россиньолем, Люкнером таких людей, как Миоллис, Шампионне, Сегюр, — другими словами, сочетать начало материальное, грубое с началом интеллектуальным, духовным.

— Знаете ли, любезный мой Макдональд, — говорил Шампионне своему помощнику, — чем больше я изучаю римскую историю в самом Риме, и в частности историю того великого полководца, великого оратора, великого законодателя, великого поэта, великого философа, великого политика, имя которому Цезарь и «Записки» которого должны быть основою основ для всякого, кто хочет командовать армией, — тем более я убеждаюсь, что наши историки заблуждаются относительно того, что представлял собою в Риме Цезарь. Пусть Лукан создал во славу Катона один из прекраснейших своих стихов, Цезарь воплощал в себе человечество, а Катон — всего лишь право.

— А что же вы в таком случае скажете о Бруте, о Кассии? — спросил Макдональд, недоверчиво улыбнувшись.

— Брут и Кассий — вы сейчас подпрыгнете под потолок, потому что, знаю, я коснусь предмета вашего культа, — были всего лишь начинающие республиканцы: один чистосердечный, другой — злонамеренный; нечто вроде лучших учеников афинской школы, плагиаторы Гармодия и Аристогитона, близорукие люди, не видевшие далее своего кинжала, ограниченные умы, не сумевшие вместить идею ассимиляции мира, о котором мечтал Цезарь; и я добавлю, что мы, разумные республиканцы, должны славить именно Цезаря, а проклинать — его убийц.

— Это парадокс, который можно защищать, дорогой генерал. Но чтобы его приняли за истину, требуется, по меньшей мере, ваш ум и ваше красноречие.

— Ах, любезный мой Жозеф, вспомните нашу вчерашнюю прогулку по Капитолийскому музею; не напрасно я вам говорил: «Макдональд, посмотрите на бюст Брута; Макдональд, посмотрите на голову Цезаря». Помните их?

— Конечно.

— Так вот, сравните могучий, но сжатый по бокам лоб Брута, прикрытый волосами, спускающимися до самых бровей, — это, кстати, чисто римский тип, — сравните его брови, густые и нахмуренные, нависшие под мрачным челом, с широким, открытым лбом Цезаря, с его орлиными глазами.

— Или ястребиными, occhi griffagni[58], по выражению Данте.

— «Nigris et vegetis oculis» — по выражению Светония, и, если позволите, я сошлюсь именно на него: «Глаза черные и живые». Удовольствуемся этим, и вы убедитесь, кто же обладал подлинным умом. Цезаря упрекали в том, что он распахнул двери сената таким сенаторам, которые даже не знали туда дороги; в этом духовная мощь Цезаря и в то же время мощь Рима. Афины, а под Афинами я разумею всю Грецию, лишь помышляют о колониях; греки только и думают, как бы рассеяться во все стороны. Рим же — весь собранный, он стремится к завоеванию мира и ассимилирует его; восточная культура: Египет, Сирия, Греция — все было доступно Риму. Западные варварские племена — Иберия, Галлия, даже Арморика — все станет ему доступно. Семитский мир, представленный Карфагеном, а также Иудея оказывают Риму сопротивление: Карфаген разрушают, иудеи рассеиваются по всему свету. Все народы в свой черед будут царствовать над Римом, потому что весь мир заключен в Риме; за Августом, Тиберием, Калигулой, Клавдием, Нероном, то есть за римскими Цезарями, следуют Флавии — уже всего лишь италийцы; потом Антонины — испанцы или галлы; потом Септимий, Каракалла, Гелиогабал, Александр Север — африканцы и сирийцы. До Аврелиана и Проба, грубых иллирийских земледельцев, на римский престол взошли араб Филипп и гот Максимин, а рухнул престол под гунном Ромулом Августулом, который умер в Кампании, получая содержание в шесть тысяч фунтов золотом от Одоакра, царя герулов. Все рушится вокруг Рима, только сам Рим еще высится по-прежнему. Capitoli immobile saxum[59].

— Не думаете ли вы, что недостаток мужества и изнеженность, наблюдаемые ныне у итальянцев, являются следствием этого смешения рас? — спросил Макдональд.

— Ах, дорогой Макдональд, вы, как и все, судите о внутренних качествах по внешности. Если лаццарони ленивы и подлы, — да и то мы, пожалуй, со временем изменим свое мнение на этот счет, — то разве из этого следует, что ленивы и подлы все неаполитанцы? Взгляните на двух представителей, присланных к нам Неаполем: на Сальвато Пальмиери и Этторе Карафа; отыщете ли вы во всех наших войсках две более могучие личности? Разница между итальянцами и нами, дорогой Жозеф, — и, боюсь, она не в нашу пользу, — состоит в том, что мы, исповедуя культ преданности, умираем за какого-нибудь человека, а в Италии в основном умирают за идеи. Итальянцам, правда, не свойственна бесполезная игра с опасностью — это наследие наших предков галлов; итальянцам не свойствен, в отличие от нас, рыцарский культ женщины: за всю их историю у них не было ни одной Жанны д’Арк, ни одной Агнессы Сорель; они не вспоминают с восторгом феодальное прошлое, потому что у них не было ни Карла Великого, ни Людовика Святого. Зато у них есть другое — суровый дух, чуждый расплывчатым симпатиям. Война стала у них наукою; итальянские кондотьеры — наши учителя по части стратегии. Разве можно сравнивать наших средневековых военачальников, наших рыцарей, сражавшихся при Креси, Пуатье и Азенкуре со Сфорца, Малатеста, Браччо, Кангранде, Фарнезе, Карманьола, Бальони, Эццелино? Величайший полководец античности, Цезарь, был уроженцем Италии, а Буонапарте, который одного за другим всех нас поглотит, как Чезаре Борджа хотел поглотить всю Италию по листочку, маленький Бонапарт, которого считают сидящим в ловушке в Египте, так или иначе, на крыльях ли Дедала, на гиппогрифе ли Астольфа, он все же вырвется оттуда, — опять-таки итальянец. В этом легко убедиться, взглянув на его худощавое, сухое лицо: оно напоминает одновременно и Цезаря, и Данте, и Макиавелли.

— Но, как вы ни восторгаетесь ими, любезный генерал, вы все же согласитесь, по крайней мере, что есть разница между римлянами времен Гракхов и даже времен Кола ди Риенци и нынешними.

— Ну, уж не такая большая, как вам кажется, Макдональд. Призванием Древнего Рима была военная или политическая деятельность: сначала покорить мир, затем управлять им. Когда же настала пора самому Риму быть покоренным, когда он уже не мог действовать, он принялся мечтать. Я здесь уже три недели и не перестаю восхищаться на улицах и площадях этим величественным народом; скажу вам, дорогой мой, что люди эти для меня словно барельефы, сошедшие с бронзовой колонны Траяна, живые и подвижные; каждый из них civis romanus[60] — слишком большой вельможа, слишком великий властелин мира, чтобы заниматься простым трудом. Жнецов своих они выписывают из Абруцци, грузчиков — из Бергамо; если у них прохудится плащ, они поручат залатать его не женам своим, а евреям. Ведь жена — это римская матрона, да еще не времен Лукреции: та сама пряла шерсть и охраняла свой очаг; нет, это матрона времен Каталины и Нерона, которая сочла бы для себя позором держать иголку в руке, если только игла не предназначена для того, чтобы проткнуть язык Цицерону или выколоть глаза Октавии. Можно ли требовать, чтобы потомки тех, кто ходил от дома к дому, собирая спортулы; потомки тех, кто по полгода жил на средства, вырученные от продажи своего голоса на Марсовом поле; потомки тех, кому Катон, Цезарь и Август раздавали пшеницу по нескольку буасо; тех, для кого Помпей сооружал форумы и бани; тех, у кого был префект анноны, которому поручалось их кормить, — впрочем, он существует и ныне, но уже не кормит их, — можно ли от этих потомков ожидать, чтобы их благородные руки занимались рабским трудом? Нет, нельзя требовать, чтобы эти люди работали. Разве не был этот народ народом нищих? Что ж, единственное, чего можно требовать от него, — это чтобы, лишившись короны, он нищенствовал благородно, а он так и поступает. Обвиняйте его в жестокости, если хотите, но никак не в слабости, ибо на это ответит вам его нож. Нож с ним неразлучен, подобно тому как меч был неразлучен с легионером: это его оружие. Нож — меч раба.

— На этот счет нам кое-что известно. Вот тут из окна, выходящего в сад, мы можем видеть место, где они убили Дюфо, а из этого, что выходит на улицу, — место, где они убили Бассвиля… Но что это там такое?.. — вдруг удивленно воскликнул Макдональд. — Подъехала почтовая карета. Боже мой! Да ведь это гражданин Гара́!

— Какой Гара́?

— Посол Республики при неаполитанском дворе.

— Не может быть!

— Он самый, генерал.

Шампионне выглянул на улицу, тоже узнал Гара́ и, сразу поняв важность происходящего, бросился к двери гостиной, приспособленной им под библиотеку и рабочий кабинет.

Когда он отворил дверь, посол уже вступил на последнюю ступеньку лестницы и появился на площадке.

Макдональд хотел было удалиться, но Шампионне остановил его.

— Вы моя левая рука, — сказал он, — а иной раз и правая. Оставайтесь, дорогой генерал.

Оба с нетерпением ждали новостей, привезенных Гара́ из Неаполя.

Приветствия были краткими: Шампионне и Гара́ пожали друг другу руки; Макдональд был представлен послу, и тот стал рассказывать.

Он рассказал о том, что произошло у нас на глазах: о прибытии Нельсона, о празднествах, устроенных в его честь, и о заявлении, которое посол счел необходимым сделать, чтобы не уронить достоинства Республики.

Затем, в дополнение, Гара́ поведал о том, как между Кастеллоне и Итри сломался экипаж, в котором он ехал; о том, как это вынудило его остановиться у каретника дона Антонио; как он повстречал престарелых принцесс и их охрану и запретил солдатам ехать дальше; как у него на глазах молодой человек по прозвищу Фра Дьяволо убил зятя дона Антонио и, согласно обычаю, тут же скрылся в горах, чтобы стать разбойником и, таким образом, избежать наказания за содеянное; как, наконец, он оставил в Итри капрала Мартена, приказав последнему доставить ему починенную карету, а сам нанял в Фонда другой экипаж и прибыл в Рим без приключений, если не считать опоздания на шесть часов.

Капрал Мартен и четверо сопровождающих прибудут, вероятно, на другой день.

Шампионне предоставил послу рассказывать, не прерывая его и все еще надеясь услышать что-нибудь о своем посланце. Но гражданин Гара́ умолк, так ни словом и не упомянув Сальвато Пальмиери. У генерала уже стало возникать опасение — не выехал ли посол из Неаполя раньше, чем его, Шампионне, адъютант прибыл туда, и, следовательно, не разминулись ли они в пути.

Главнокомандующий, весьма обеспокоенный и недоумевавший, что же могло случиться с Сальвато после отъезда Гара́, собирался расспросить посла на этот счет, но тут его внимание привлек шум, доносившийся из передней. В тот же миг дверь отворилась и дневальный доложил, что какой-то мужчина, одетый по-крестьянски, настойчиво домогается позволения переговорить с генералом.

Тут, заглушая объяснения дневального, раздался громкий голос:

— Это я, генерал, я, Этторе Карафа! Я с вестями о Сальвато!

— Впустите же, впустите! — крикнул Шампионне. — Я как раз собирался спросить о нем у гражданина Гара́. Входите, Этторе, скорее! Вы самый желанный гость!

Граф ди Руво вбежал в зал и бросился генералу на шею.

— Ах, генерал, дорогой мой генерал! — восклицал он. — Как я рад вас видеть!

— Вы упомянули Сальвато, Этторе? Что же вы скажете о нем?

— И хорошее и дурное. Хорошее потому, что он мог бы умереть, но не умер. Дурное потому, что, пока он был без сознания, у него выкрали письмо, которое вы поручили ему доставить гражданину Гара́.

— Вы давали ему письмо для меня? — спросил Гара́.

Этторе обернулся.

— Ах, так это вы, сударь, посол Республики? — спросил он.

Гара́ поклонился.

— Дурные вести! Дурные! — прошептал Шампионне.

— Почему дурные? Что случилось? Объясните мне, — потребовал посол.

— Дело в том, что мы не в состоянии воевать, и я писал вам об этом. Я предупреждал, что у нас всего недостает — и денег, и людей, и хлеба, и обмундирования, и боеприпасов. Я просил вас сделать все возможное, чтобы на некоторое время сохранить мир между Королевством обеих Сицилии и Республикой; а теперь оказывается, что мой посланец опоздал, вы к тому времени уже уехали, он был ранен, и все сорвалось. Расскажите подробно, Этторе. Если мое письмо попало в их руки, это большое несчастье, но еще большим несчастьем будет, если мой дорогой Сальвато умрет от ран; ведь вы говорите, что он ранен, его хотели убить, — не так ли?

— Это им почти что удалось. Его выслеживали от самого дворца королевы Джованны, в Мерджеллине его подстерегали шесть человек. Вы хорошо знаете Сальвато и потому легко можете представить, что он не дал себя зарезать как цыпленка, он убил двоих и еще двоих ранил, но в конце концов один из сбиров, кажется, Паскуале Де Симоне, кровавый подручный королевы, бросил в него свой нож, и нож по самую рукоятку вонзился ему в грудь.

— И он упал? Но куда же?

— Будьте покойны, генерал, некоторым молодцам везет: он упал на руки самой прекрасной женщины Неаполя, и она скрыла его от всех, прежде всего — от мужа.

— А рана? Как рана? — воскликнул генерал. — Вы ведь знаете, Этторе, я люблю Сальвато как родного сына.

— Рана тяжелая, очень тяжелая, но не смертельная. К тому же лечит его и о нем заботится лучший неаполитанский врач, наш сторонник. Да что и говорить, Сальвато был великолепен. Он никогда не рассказывал вам, генерал, свою историю? Настоящий роман, и вдобавок роман страшный: как шекспировский Макдуф, он был живым извлечен из лона умершей. В один прекрасный день, а скорее вечером, на бивуаке, он расскажет вам все это, чтобы скоротать время. Но сейчас речь не о том. В Неаполе началось избиение наших. Чирилло на два часа опоздал на набережную, куда он спешил, чтобы сообщить мне то, о чем я вам говорю. И что же задержало его? Огромный костер, перегородивший улицу, на котором лаццарони заживо жгли двух братьев делла Торре.

— Негодяи! — вскричал Шампионне.

— Подумать только: поэт и библиофил, — чем они могли им досадить? Толкуют, кроме всего прочего, о важном совещании, состоявшемся во дворце; мне сказал о нем Николино Караччоло, а он любовник Сан Клементе, фрейлины королевы. На совещании решено начать войну против Республики, главнокомандующего уже выписали из Австрии.

— Вам он известен?

— Это барон Карл Макк.

— Репутация у него не такая уж страшная.

— Да, не особенно. Гораздо страшнее то, что в дело вмешивается Англия и дает деньги. У них шестьдесят тысяч солдат, готовых начать наступление на Рим хоть через неделю, если понадобится, и… Впрочем, я, кажется, все сказал…

— Черт побери! По-моему, и этого хватит, — пробормотал Шампионне.

Потом он обратился к послу:

— Сами видите, дорогой Гара́, нельзя терять ни минуты; к счастью, вчера я получил два миллиона патронов; пушек у нас нет, но с помощью этих патронов и десяти-двенадцати тысяч штыков мы захватим пушки неаполитанцев.

— По словам Сальвато, как мне помнится, у вас только девять тысяч штыков.

— Да, но я рассчитываю получить еще три тысячи. Вы устали, Этторе?

— Ничуть, генерал.

— Так вы готовы отправиться в Милан?

— Надо только позавтракать и переодеться, ибо я умираю с голоду и, как видите, весь в грязи. Я шел через Изолетту, Ананьи, Фрозиноне по жутким дорогам, совсем размытым грозою. Вполне понятно, что ваши часовые не хотели пропустить меня к вам в таком виде.

Шампионне позвонил в особый звоночек; появился его камердинер.

— Приготовьте завтрак, ванну и одежду для гражданина Этторе Карафа. Да поживее: ванна через десять минут, одежда — через двадцать, завтрак — через полчаса.

— Ни один из ваших костюмов не будет впору гражданину Карафа; он ростом на голову выше вас.

— Вот ключ от моего сундука, — сказал Гара́, — отоприте его и возьмите там белье и одежду для графа ди Руво; он приблизительно моего роста, кроме того, здесь уместно сказать: на войне как на войне.

— В Милане вы встретитесь с Жубером… Это я вам говорю, Этторе, слушайте! — продолжал Шампионне.

— Я весь внимание, генерал.

— В Милане вы встретитесь с Жубером. Скажите ему, чтобы он выкручивался как хочет, но мне необходимы три тысячи солдат, иначе Рим погиб; пусть передаст их, если сможет, генералу Келлерману; это отличный кавалерист, а кавалерии нам особенно недостает; вы примете их, Этторе, и направите к Чивита Кастеллана; там, вероятно, мы с вами и встретимся. Не стоит говорить, что действовать надо без промедления.

— Человеку, который прошел семьдесят льё в горах за двое суток, напоминать об этом излишне, генерал.

— Вы правы.

— А я беру на себя довезти гражданина Карафа до Милана, — сказал Гара́, — моя карета должна прибыть завтра.

— Не ждите вашей кареты, дорогой посол, возьмите мою, — сказал Шампионне. — В данных обстоятельствах нельзя терять ни минуты. Прошу вас, Макдональд, напишите от моего имени командирам всех частей, расположенных в Террачине, Пиперно, Просседи, Фрозиноне, Вероли, Тиволи, Асколи, Фермо и Мачерате, чтобы они не оказывали противнику ни малейшего сопротивления, а как только узнают, что неприятель перешел границу, отступили бы к Чивита Кастеллана, избегая соприкосновения с вражескими войсками.

— Как? — вскричал Гара́. — Вы сдаете Рим неаполитанцам, даже не пытаясь отстоять его?

— Сдаю, если удастся, без единого выстрела. Но будьте уверены, ненадолго.

— Вам лучше знать, дорогой генерал.

— О войне я знаю всего лишь то, что говорит о ней Макиавелли.

— А что он говорит?

— Неужели надо напоминать об этом вам, дипломату, который должен бы знать Макиавелли наизусть? Он говорит… Слушайте, Этторе; слушайте и вы, Макдональд… Он говорит: «Весь секрет ведения войны заключается в следующих двух положениях: предпринимать такие действия, которых враг никак не может предвидеть, и предоставить ему предпринимать все то, что вы заранее предвидели. Следуя первому положению, вы разрушите его планы защиты, следуя второму — обезвредите его наступательные замыслы». Читайте Макиавелли, это великий человек, дорогой мой Гара́, а когда прочтете…

— Что тогда?

— Перечитывайте снова.

Дверь отворилась, и появился камердинер.

— Ну вот, дорогой мой Этторе, — сказал Шампионне, — Сципион пришел доложить, что ванна готова. Пока Макдональд будет писать письма, я расскажу Гара́ о том, что он должен сообщить Директории о грабежах, которые учиняют здесь ее чиновники, а затем мы сядем за стол и выпьем вина из подвалов его святейшества за наше предстоящее победное вступление в Неаполь.

XXXVII

ДЖОВАННИНА

Читатели, вероятно, замечают, как заботливо мы ведем их по незнакомой им стране, среди незнакомых персонажей, дабы сохранить как целостность повествования, так и точность в мелочах. Эта заботливость привела к некоторым длиннотам, но в дальнейшем их больше не будет, потому что почти все персонажи, что встретятся нам в пути, уже выведены нами на сцену и, насколько это было в наших возможностях, успели проявить свои характеры в поступках. Впрочем, мы считаем, что продолжительность или краткость любого повествования не поддается материальному измерению: либо произведение интересно, и тогда, займи оно хоть двадцать томов, читателю покажется мало, либо скучно, и поместись оно всего лишь на десяти страничках, читатель закроет брошюру и выбросит ее, не перелистав до конца. Что касается нас, то, в общем, наибольший успех имели и читались с особым увлечением как раз самые объемистые наши сочинения, те, в которых мы позволили себе дать наиболее развернутые характеры и описать особенно много событий.

Теперь мы возобновим свой рассказ, говоря о лицах, уже известных читателю, о персонажах, к портретам которых нам остается добавить лишь несколько штрихов. На первый взгляд может показаться, что повествование наше отклонилось в сторону, когда мы последовали в Рим за нашим послом и графом ди Руво; но это было необходимо, в чем легко будет убедиться позже, когда мы вернемся в Неаполь неделю спустя после отъезда Этторе Карафа в Милан, а гражданина Гара́ — во Францию.

Итак, мы находимся около десяти утра на набережной Мерджеллины, кишащей рыбаками, лаццарони и другими людьми из простонародья; все они, как и повара из богатых особняков, спешат на торг, устроенный королем Фердинандом напротив его особняка. Сам король, одетый как рыбак, стоит у стола, заваленного рыбой, и лично распродает свой улов. Невзирая на заботы, связанные с политическими делами, невзирая на ожидание ответа, который он с минуты на минуту должен получить от своего племянника австрийского императора, невзирая на трудности, связанные с получением двадцати пяти миллионов по векселю, выданному сэром Уильямом Гамильтоном и индоссированному Нельсоном от имени г-на Питта, король не мог отказаться от двух своих главных забав: вчера он охотился в Персано, сегодня утром ловил рыбу возле Позиллипо.

Среди толпы, привлеченной этим нередким, но всегда новым для неаполитанского народа зрелищем, толпы, движущейся по набережной Мерджеллины, мы не можем не заметить нашего старого друга Микеле-дурачка — поспешим отметить это, — не имеющего ничего общего с Микеле Пецца, после убийства Пеппино скрывшимся в горах; нет, мы имеем в виду нашего Микеле, а он, вместо того чтобы, подобно всем прочим, бродить без дела по набережной, остановился у калитки сада, уже хорошо известного нашим читателям. Правда, у калитки стоит, прислонившись к стенке и обратив взор в небесную лазурь или, скорее, в безбрежность своих мечтаний, девушка, чье второстепенное положение в нашем повествовании позволило нам уделить ей до сих пор лишь немного внимания.

Это Джованна, или Джованнина, служанка Луизы Сан Феличе, обычно кратко именуемая Ниной.

Среди крестьян из окрестности Неаполя она представляет собою особый тип, своего рода человеческий гибрид, который порою с удивлением находишь под жгучим южным солнцем.

Это девушка лет двадцати, роста выше среднего и прекрасно сложенная; общение с выдающейся женщиной привило ей вкус к чистоплотности, редкостный в народной среде, к которой она принадлежит; густые ухоженные волосы уложены в шиньон, обвязанный небесно-голубой ленточкой, они яркого рыжеватого цвета, похожего на пламя, порхающее над челом падших ангелов; лицо у нее молочно-белое, но испещрено веснушками, которые она старается уничтожить при помощи косметики и настоек, заимствуемых с туалетного столика хозяйки; глаза у нее зеленоватые, отливающие золотом, как у кошки, и зрачки их часто суживаются; губы у Нины тонкие и бледные, но при малейшем возбуждении становятся кроваво-красными, они прикрывают безупречные зубы, за которыми она ухаживает и которыми гордится, словно какая-нибудь маркиза; на руках ее, белых и холодных, как мрамор, не видно вен. До того времени, когда мы знакомим с нею наших читателей, она, казалось, была беззаветно предана хозяйке и не давала ей иных поводов к неудовольствию, кроме тех, что объясняются девичьим легкомыслием и причудами еще не вполне устоявшегося характера. Если бы тут находилась колдунья Нанно и если бы она изучила ее руку, как изучила руку ее госпожи, она сказала бы, что, в отличие от Луизы, родившейся под счастливым знаком Венеры и Луны, Джованнина родилась под пагубным союзом Луны и Меркурия и что именно этому роковому сочетанию она обязана приступами зависти, от которых у нее порою сжимается сердце, и порывами честолюбия, волнующими ее ум.

В общем, Джованнина не представляет собою то, что зовется прекрасной женщиной или миловидной девушкой; это существо странное, влекущее и завораживающее взгляд многих юношей. Стоящие ниже ее или равные ей не раз обращали на нее внимание, но ни одному из них она не ответила взаимностью; она честолюбиво мечтает возвыситься и не раз говорила, что предпочтет остаться на всю жизнь в девушках, чем выйти за человека низшего или даже равного с нею положения.

Микеле и Джованнина — старые знакомые; за шесть лет, что Джованнина служит у Луизы Сан Феличе, они имели множество случаев видеться; Микеле, как и других парней, привлекало внешнее и душевное своеобразие девушки, он даже пытался за нею ухаживать. Но она напрямик объявила молодому лаццароне, что полюбит только синьора, даже если синьор не ответит ей взаимностью.

В ответ на это Микеле, отнюдь не будучи платоником, пожелал ей всяких благ и обратился в сторону Ассунты: она была чужда аристократическим притязаниям Нины и вполне удовлетворилась Микеле. А так как молочный брат Луизы, если не обращать внимания на его несколько восторженные политические убеждения, — превосходный малый, он, вместо того чтобы обидеться на Джованнину за отказ, предложил ей свою дружбу и просил ее о том же. Джованнина, чья повышенная требовательность распространялась лишь на любовные дела, протянула ему руку, и девушка и лаццароне обменялись обещаниями доброй и искренней дружбы.

Вот почему Микеле, собиравшийся, вероятно, навестить свою молочную сестру, при виде Джованнины, задумчиво стоявшей у калитки сада, остановился и не пошел к королевскому торгу.

— Что это ты уставилась на небо? — спросил он.

Девушка пожала плечами.

— Сам видишь — мечтаю, — отвечала она.

— А мне сдается, мечтают только знатные дамы, нашему же брату довольно и того, что мы думаем. Но я забыл, что если ты и не знатная дама, так рассчитываешь стать ею в один прекрасный день. Как жаль, что Нанно не видела твоей руки! Она, верно, предсказала бы, что быть тебе герцогиней, как предсказала мне, что я стану полковником.

— Я не знатная дама, и Нанно не станет тратить время на гадание мне.

— А я-то разве вельможа? Все же она мне погадала. И то сказать, должно быть, ей просто вздумалось посмеяться надо мною.

Джованинна отрицательно покачала головой.

— Нанно не лжет, — сказала она.

— Значит, меня повесят?

— Возможно.

— Благодарю покорно. А почему ты думаешь, что Нанно не лжет?

— Потому, что хозяйке она сказала правду.

— Какую правду?

— Ведь она описала ей молодого человека, спускающегося с Позиллипо: рослый, красивый, молодой, двадцати пяти лет. И она сказала ей, что его выслеживают четверо, а затем шесть человек. А еще она сказала, что этому неизвестному, с которым мы потом познакомились, грозит великая опасность. Она сказала даже, что для хозяйки было бы счастьем, если бы этого молодого человека убили, потому что, если его не убьют, она влюбится в него и любовь эта окажется для нее роковой.

— Ну и что же?

— А то, что, по-моему, все так и случилось: незнакомец спускался с Позиллипо, он был молод, красив, ему было двадцать пять лет, за ним следовали шестеро, ему грозила великая опасность, его почти смертельно ранили возле этой калитки. Словом, — продолжала Джованнина чуть дрогнувшим голосом, — предсказание сбылось и сбудется, вероятно, во всем. Короче говоря, хозяйка в него влюблена.

— Что ты говоришь! — воскликнул Микеле. — Перестань!

Джованнина осмотрелась вокруг.

— Нас не подслушивают? — спросила она. — Нет. Так что же? Ты ведь предан своей молочной сестре не меньше, чем я своей хозяйке?

— Предан до гробовой доски. Она может похвалиться этим.

— В таком случае в один прекрасный день ты, быть может, понадобишься ей, а я ей и сейчас уже нужна. Что, по-твоему, я делаю здесь у калитки?

— Ты же сказала, что любуешься небесами.

— Тебе кавалер Сан Феличе не встретился по дороге?

— Вблизи Пие ди Гротта? Встретился.

— Я смотрела, не повернул ли он домой, как вчера.

— Неужели? Вернулся с дороги? Уж не заподозрил ли он чего?

— Заподозрил? Бедный милый синьор! Он скорее поверит в то, во что не хотел поверить на днях: что, мол, Земля всего лишь кусок, оторвавшийся от Солнца при столкновении с кометой, а что жена ему изменяет — не поверит никогда. Да она ему и не изменяет… во всяком случае, еще не изменила. Она влюблена в синьора Сальвато — вот и все. Однако если бы муж сейчас пожелал видеть хозяйку, я оказалась бы в страшном затруднении, потому что она возле своего дорогого раненого, которого не оставляет ни днем ни ночью.

— Значит, она поручила тебе убедиться, что кавалер Сан Феличе действительно идет в направлении к королевскому дворцу?

— Нет, нет, слава Богу, до этого еще не дошло; но дойдет, будь покоен. Просто я заметила, что она волнуется, мечется по комнатам, заглядывает в коридор, потом в сад, умирает от желания стать у окна, но не решается. Тут я ей сказала: «Может, вам проведать, не нужны ли вы господину Сальвато, ведь вы ушли от него в два часа ночи?» — «Не решаюсь, дорогая Нина, — ответила она, — боюсь, как бы муж не забыл чего-нибудь и не вернулся, как вчера. А доктор Чирилло, помнишь, говорил, как это важно, чтобы муж мой не знал о том, что молодой человек находится у герцогини Фуско». — «Ну и что же, — говорю, — я могу последить за улицей, и если хозяин, как вчера, с полпути повернет обратно, то я, едва только увижу его, прибегу предупредить вас». — «Ах, милая моя Нина, — вздохнула она, — ты будешь столь добра?» — «Разумеется, госпожа, — отвечала я, — да и мне это пойдет на пользу, мне полезен свежий воздух». Вот я, как часовой, и стала у калитки, где имею удовольствие беседовать с тобою, пока моя хозяйка с удовольствием беседует со своим раненым.

Микеле взглянул на Джованнину с некоторым удивлением: в словах девушки чувствовалась какая-то горечь и голос ее звучал резковато.

— А он-то как, раненый? — спросил Микеле.

— Что?

— Влюблен в нее?

— Еще бы! Глаз с нее не спускает. Едва она выйдет из комнаты, веки его смыкаются, словно ему уже не на что глядеть и даже света Божьего не надо. Доктор Чирилло, который не позволяет, чтобы мужья знали о том, что их жены ухаживают за привлекательными ранеными юношами, запрещает нашему раненому разговаривать, иначе у него может что-то разорваться в легком. Но доктора не слушаются. Едва только они останутся вдвоем, так щебечут, не умолкая ни на минуту.

— О чем же они говорят?

— Не знаю.

— Как? Не знаешь? Что же, они тебя прогоняют?

— Нет, напротив. Госпожа почти всегда зна́ком предлагает мне остаться.

— Значит, они разговаривают шепотом?

— Нет, они говорят громко, но по-английски или по-французски. Кавалер — человек предусмотрительный, — добавила Нина с язвительным смешком, — он научил жену двум иностранным языкам, чтобы она могла свободно говорить о своих делах с иностранцами, а домашние ничего не понимали. Вот госпожа и пользуется этим.

— Я шел, чтобы повидаться с Луизой, — сказал Микеле, — но после твоего рассказа боюсь, что помешаю ей; поэтому ограничусь пожеланием, чтобы и для нее и для меня все кончилось лучше, чем предсказала Нанно.

— Нет, Микеле, не уходи; в прошлый раз, когда ты приходил, она побранила меня за то, что я тебя отпустила и ты не повидался с нею; раненый, кажется, тоже хочет тебя поблагодарить.

— Что ж, я тоже не против сказать ему несколько лестных слов — это славный малый, и Беккайо на собственном опыте убедился, какая тяжелая у него рука.

— Так пойдем в дом. Теперь уже нет опасности, что кавалер вернется. Я доложу о тебе хозяйке.

— Ты уверена, что она не рассердится на мое появление?

— Говорю тебе — она будет очень рада.

— Ну, так пойдем.

И они скрылись в саду, но вскоре промелькнули на террасе и вошли в дом.

Как и сказала Нина, с полчаса до этого ее хозяйка появилась в комнате раненого.

С семи часов утра, когда она обычно вставала, и до десяти, когда муж уходил из дому, она не решалась навещать больного, хотя ни на минуту не забывала о нем. Все это время она посвящала хозяйству, которым пренебрегла в день появления Чирилло; но далее пренебрегать им показалось ей опасным. Зато с десяти до двух часов дня она не оставляла Сальвато ни на минуту, а в два, как мы знаем, обычно возвращался ее муж. После обеда, часа в четыре, кавалер Сан Феличе удалялся к себе в кабинет и оставался там час или два.

В течение часа, по меньшей мере, Луиза могла быть спокойна и тоже уходила к себе под предлогом, что ей надо переодеться; но, легкая, как птичка, она то и дело выпархивала в коридор, и ей удавалось раза три-четыре навестить раненого, и каждый раз она просила его не волноваться и не двигаться; потом, с семи до десяти вечера, во время приема гостей или прогулки, она снова покидала Сальвато, поручая его заботам Нины; около одиннадцати, то есть как только муж удалялся в свою комнату, она опять приходила к Сальвато и оставалась у его изголовья до двух часов ночи; в два она возвращалась к себе и выходила из спальни, как было уже сказано, лишь в семь.

Так, без малейших изменений, все происходило со дня первого посещения Чирилло, то есть в течение девяти дней.

Сальвато всегда с великим нетерпением ждал прихода Луизы, а в тот день он и вовсе не отрывал глаз от часов и, казалось, не мог дождаться появления молодой женщины.

Как ни легки были шаги прекрасной гостьи, ухо раненого привыкло отличать их, по первому же поскрипыванию двери узнавать, что отворяет ее не кто иной, как Луиза; когда он улавливал шорох ее атласной туфельки, касающейся пола, на уста его возвращалась улыбка, вновь исчезавшая с уходом Луизы, а взор обращался к двери и останавливался на ней так же неотступно, как буссоль, обращенная к северной звезде.

Наконец, Луиза вошла.

— А, вот и вы! — сказал он ей. — Я боялся, что, опасаясь неожиданного возвращения мужа, вроде вчерашнего, вы придете позже. Но, слава Создателю, вы тут как всегда, в тот же час!

— Да, вот и я — благодаря нашей доброй Нине; она сама предложила мне посторожить в саду у калитки. Как провели вы ночь?

— Отлично. Но скажите…

Сальвато взял руки молодой женщины, стоявшей у его кровати, и, приподнявшись, чтобы приблизиться к ней, обратил на нее пристальный взор.

Луиза, недоумевая, что именно он хочет спросить, тоже смотрела на него. Во взгляде молодого человека не было ничего такого, что побудило бы ее потупиться. Взгляд его был нежным, но скорее вопрошающим, чем страстным.

— Что же вы хотели узнать? — спросила она.

— Вы ушли отсюда вчера в два часа ночи, не правда ли?

— Да.

— А после больше не входили?

— Нет.

— Нет? Вы решительно отвечаете: «Нет»?

— Решительно.

— Значит, то была она, — прошептал молодой человек, обращаясь к самому себе.

— Кто это «она»? — спросила крайне изумленная Луиза.

— Моя мать, — ответил юноша, и взгляд его стал мечтательно-неопределенным, а голова поникла на грудь; он вздохнул, но во вздохе этом не было ничего страдальческого, ни даже грустного.

При словах «моя мать» Луиза вздрогнула:

— Но ведь ваша мать умерла?

— А верите ли вы, дорогая Луиза, — отвечал молодой человек, глядя перед собою все так же мечтательно, — что среди людей встречаются натуры избранные, которые нельзя распознать по каким-либо внешним признакам, причем они и сами не сознают своих способностей, натуры, которым дано общаться с духами?

— Я несколько раз слышала, как кавалер Сан Феличе рассуждал об этом с немецкими учеными и философами; они считают, что такое общение между обитателями нашего мира и обитателями мира высшего служит доказательством бессмертия души; они называли таких людей ясновидящими, а таких посредников — медиумами.

— Самое удивительное, Луиза, в вас то, — промолвил Сальвато, — что вы, сами того не подозревая, под женской грацией таите образованность, достойную ученого, и знания, достойные философа; поэтому с вами можно говорить обо всем, даже о явлениях сверхъестественных.

— Значит, — взволнованно прошептала Луиза, — вы считаете, что ночью, после того как мы расстались…

— Раз не вы входили ко мне этой ночью и не вы склонились над моим ложем — думаю, то была моя мать.

— Но, друг мой, — спросила Луиза, трепеща, — как объясняете вы появление души, разлученной с телом?

— Есть вещи, не поддающиеся объяснению, Луиза, — сами знаете. Ведь говорит же Гамлет, когда перед ним появляется тень отца:

There are more things in heaven and earth, Horatio,

Than are dreamt of in your philosophy.[61]

Вот об одном из таких чудес я вам и говорю.

— А ведь вы порою пугаете меня, друг мой, — сказала она.

Молодой человек ласково сжал руку Луизы и с нежностью посмотрел на нее.

— Но как могу пугать вас я, готовый с радостью пожертвовать ради вас жизнью, которую вы спасли? — возразил он.

— Пугаете потому, — продолжала молодая женщина, — что порою вы представляетесь мне существом не из нашего мира.

— Да я и в самом деле, чуть было не покинул этот мир, еще не появившись в нем, — засмеялся Сальвато.

— Неужели правду сказала колдунья Нанно, что вы рождены покойницей? — бледная, проговорила Луиза.

— Колдунья вам так сказала? — спросил юноша с удивлением, приподнявшись на постели.

— Да. Но ведь этого не могло быть, не так ли?

— Нанно сказала правду, Луиза; эту историю я как-нибудь вам расскажу, мой друг.

— Да, конечно, и я буду слушать вас всем сердцем.

— Но только не сейчас.

— Когда хотите.

— Сегодня у меня не хватит на это сил, — продолжал молодой человек, вновь откинувшись на подушки. — Скажу только, что меня извлекли из материнского лона, и первый трепет мой смешался с последними содроганиями умирающей, но какие-то неизъяснимые узы, вопреки могиле, продолжали связывать нас друг с другом. Так вот, то ли это галлюцинация крайне возбужденного ума, то ли действительное явление, то ли, наконец, в известных ненормальных обстоятельствах законы, существующие для прочих людей, перестают действовать для тех, кто рожден вне этих законов, но время от времени — я едва решаюсь говорить об этом, столь это невероятно, — время от времени мать, несомненно потому, что она была и мученицей и святой, испрашивает у Создателя позволения посетить меня.

— Что вы говорите! — прошептала Луиза, содрогнувшись.

— Я говорю то, что есть. Но то, что есть для меня, может быть, не существует для вас, а между тем не я один был свидетелем этого чудесного явления.

— Кто-то другой, кроме вас, видел ее? — воскликнула Луиза.

— Да, совсем простая женщина, крестьянка, не способная выдумать такую историю: моя кормилица.

— Ваша кормилица видела тень вашей матушки?

— Да. Хотите, я расскажу вам об этом? — спросил молодой человек, улыбаясь.

Вместо ответа Луиза схватила руки раненого и обратила на него пристальный взор.

— Мы жили во Франции, ибо если мои глаза открылись и не во Франции, то видеть они начали там. Дом наш стоял в большом лесу; отец взял для меня кормилицу из деревни, находившейся в полутора или двух льё от нашего жилья. Однажды она попросила отца отпустить ее к ребенку: ей сказали, что он заболел; это был тот самый младенец, которого она отняла от груди, чтобы я занял его место; отец не только отпустил кормилицу, но пожелал проводить ее и навестить этого ребенка; меня напоили, уложили в колыбель, а так как я никогда не просыпался раньше десяти часов вечера, а отец тратил на поездку в деревню и обратно не более полутора часов, то он запер дверь, положил ключ в карман, усадил кормилицу на лошадь рядом с собою и спокойно отправился в путь.

Болезнь младенца оказалась неопасной, отец успокоил кормилицу, оставил ее мужу рецепт и луидор, чтобы быть уверенным, что предписание его будет выполнено; он уже совсем собрался домой вместе с кормилицей, как вдруг к ним прибежал юноша, весь в слезах, и сообщил, что его отец, лесник, минувшей ночью был опасно ранен браконьером. Мой отец не мог не откликнуться на такое горе, он передал ключ от нашего дома кормилице и велел ей возвращаться, не теряя ни минуты, тем более что надвигалась гроза.

Кормилица ушла. Было семь часов вечера; она рассчитывала еще до восьми оказаться дома, а отец, после того как он убедился, что она пошла по дороге, которая должна была привести ее ко мне, отправился к леснику. В течение получаса все шло хорошо, но потом вдруг стемнело, загремел гром и разразилась страшная гроза с молниями и проливным дождем. К несчастью, кормилица, стремясь поскорее добраться до дому, свернула с проторенной дороги и пошла по тропинке, которая сокращала расстояние, но идти по ней было гораздо труднее из-за темноты. Дорогу кормилице перебежал волк, сам напуганный грозой; вне себя от страха, она свернула в лесную поросль, заблудилась в ней и шла уже наугад; ее охватывал все больший ужас, она кричала, плакала, звала на помощь, но в ответ слышала только крики филинов и сов.

Так целых три часа брела она в темноте, обезумев от ужаса, наталкиваясь на деревья, спотыкаясь о корни, падая в канавы и слыша, как среди раскатов грома где-то бьет девять, потом десять, одиннадцать часов. Наконец, при первых ударах двенадцати, яркая молния озарила наш дом, оказавшийся совсем близко, а когда молния погасла и лес снова погрузился во тьму, путеводным огоньком послужил ей свет из комнаты, где стояла моя колыбелька; она подумала, что отец вернулся раньше нее, и ускорила шаг. Но как мог он войти в дом, если отдал ей ключ? Значит, у него был запасной? Так она подумала. Насквозь промокшая, вся разбитая, в ушибах, ослепленная молниями, она отворила и захлопнула за собою входную дверь, посчитав, что заперла ее, поспешно поднялась по лестнице, прошла через комнату отца и открыла детскую.

Но на пороге она остановилась, вскрикнув…

— Друг мой! Друг мой! — прошептала Луиза, сжав руки молодого человека.

— У моей колыбели стояла женщина в белом, — продолжал он дрогнувшим голосом. — Она тихо напевала песенку из тех, какими матери убаюкивают младенцев, а рукою качала колыбель. У этой женщины, молодой, красивой, но смертельно бледной, на лбу было красное пятнышко.

Кормилица прислонилась к косяку двери, чтобы не упасть; у нее подкашивались ноги.

Она понимала, что перед нею существо сверхъестественное и благодатное, ибо свет, озарявший комнату, исходил от него; впрочем, контуры видения, сначала вполне четкие, стали стираться; черты лица становились все расплывчатее, тело и одежда, в равной степени бледные, стали сливаться, очертания их стушевываться; тело превратилось в облачко, облачко — в пар, наконец и он исчез, оставив после себя непроницаемую тьму, в которой разлился какой-то неведомый аромат.

Тут возвратился отец; кормилица услышала его шаги и, еле живая, позвала его. Он поднялся наверх, зажег свечу и увидел кормилицу, словно прикованную к месту, трепещущую, с выступившим на лбу потом, еле переводящую дух.

Появление моего отца и зажженная свеча вернули ей самообладание, она бросилась к колыбели, взяла меня на руки: я безмятежно спал. Думая, что я ничего не ел с четырех часов и проголодался, она дала мне грудь, но я отвернулся.

Тут она все рассказала отцу, кого крайне озадачили и темнота, которую он застал, и волнение кормилицы, и ее страхи, и в особенности загадочный запах, еще витавший в комнате.

Отец выслушал ее внимательно, как человек, старающийся проникнуть во все тайны природы и поэтому не удивляющийся ни одной из них, а когда кормилица описала облик женщины, которая напевала, покачивая мою колыбель, и прибавила, что заметила у нее на лбу красное пятнышко, он в ответ лишь сказал: «Это была его мать».

— И не раз, — продолжал раненый взволнованным голосом, — отец рассказывал мне впоследствии об этом случае. Этот несуеверный и умный человек не сомневался в том, что, слыша мой крик, блаженная тень вымолила у Бога позволения снизойти на землю, чтобы утолить голод младенца и утешить его.

— А позже, говорите вы, вам тоже случалось видеть ее?

— Три раза, — отвечал молодой человек. — Первый раз это случилось в ночь накануне того дня, когда я отомстил за нее: я увидел, что она приближается к моей постели, на лбу у нее красное пятнышко; она склонилась, чтобы поцеловать меня; я почувствовал прикосновение ее холодных уст, а когда она выпрямилась, нечто похожее на слезинку скатилось мне на лоб; я хотел обнять и удержать ее, но она исчезла. Я вскочил с постели, бросился в спальню отца; горела свеча, я подошел к зеркалу; то, что я принял за слезу, оказалось каплей крови, выступившей из ее раны; я разбудил отца, он спокойно выслушал мой рассказ и заметил, улыбнувшись: «Завтра рана закроется».

На другой день убийца моей матери был мною застрелен.

Луиза в ужасе зарылась лицом в подушку раненого.

— После той ночи я видел ее еще дважды, — продолжал Сальвато почти совсем глухим голосом. — Но теперь она была отомщена, и красное пятно с ее чела исчезло.

То ли от усталости, то ли от волнения, но под конец этого рассказа, обессиленный, в изнеможении, бледный, Сальвато откинулся на подушки.

Луиза вскрикнула.

Раненый, тяжело дыша, смежив глаза, вытянулся на своем ложе во весь рост.

Луиза бросилась к двери и, отворяя ее, чуть было не сшибла с ног Нину, которая подслушивала, приложившись ухом к замочной скважине.

Но Луиза почти не обратила на это внимания.

— Эфиру! — вскричала она. — Скорее эфиру! Ему дурно!

— Эфир у вас в спальне, госпожа, — ответила служанка.

Луиза бросилась в спальню, но пузырька не нашла. Когда она вернулась к раненому, Джованнина одной рукой поддерживала его голову и, прижав ее к груди, другою давала ему нюхать эфир.

— Не сердитесь на меня, госпожа, — сказала Нина. — Пузырек стоял на камине, за часами. Когда я увидела, как вы взволнованы, я сама потеряла голову. Но все к лучшему. Господин Сальвато уже приходит в себя.

Действительно, молодой человек открыл глаза, и они уже искали Луизу.

Заметив, куда направлен его взор, Джованнина осторожно опустила его голову на подушку и отошла к окну, утирая набежавшую слезинку, а Луиза снова заняла свое место у изголовья больного.

В это время Микеле, заглянув в полуотворенную дверь, спросил:

— Я тебе нужен, сестрица?

XXXVIII

АНДРЕА БЕККЕР

Взгляд Луизы, прикованный к глазам Сальвато, выражал всю глубину ее чувств, а раненый постепенно приходил в себя и, улыбаясь, узнавал ее в облике женщины, которая ухаживала за ним.

Он широко раскрыл глаза и прошептал:

— Какое счастье — так умереть!

— Нет, нет, не надо умирать! — воскликнула Луиза.

— Знаю, что лучше бы так жить, — продолжал Сальвато, — однако…

Он глубоко вздохнул, и от этого вздоха волосы молодой женщины зашевелились, а ее лица словно коснулось жгучее веяние сирокко.

Она тряхнула головой, несомненно для того, чтобы освободиться от магических флюидов, которыми окутал ее этот огненный вздох, уложила голову раненого поудобнее на подушку и села в кресло, стоявшее у его изголовья. Потом она обернулась к Микеле и ответила, — пожалуй, с запозданием, — на его вопрос:

— Нет, ты мне, к счастью, больше не нужен, но все же входи и посмотри, как поправляется наш больной.

Микеле подошел на цыпочках, словно боялся разбудить спящего.

— Да, вид у него куда лучше, чем тогда, когда мы со старухой Нанно уходили отсюда.

— Друг мой, — сказала Сан Феличе раненому, — это тот юноша, кто помог нам спасти вас в ночь, когда вас чуть было не убили.

— Да, я узнаю его, — улыбнулся Сальвато, — он толок травы, а женщина, которую я с тех пор не видел, прикладывала их к ране.

— Он приходил не раз, потому что, как все мы, принимает в вас горячее участие, только его к вам не допускали…

— Да ничего, я на это не сержусь, я не обидчивый, — промолвил Микеле.

Сальвато с улыбкой протянул ему руку.

Микеле взял руку Сальвато и задержал ее, рассматривая.

— Погляди, сестрица, — сказал он, — рука совсем как женская. И подумать только — этой-то ручкой он нанес такой славный удар Беккайо. Ведь, что и говорить, вы нанесли ему саблей действительно славный удар!

Сальвато вновь улыбнулся.

Микеле огляделся вокруг.

— Что ты ищешь? — спросила Луиза.

— Ищу саблю: раз я видел руку, хорошо бы посмотреть и на то, что в ней было — должно быть, отменное оружие.

— Тебе такое потребуется, когда ты станешь полковником, не правда ли, Микеле? — засмеялась Луиза.

— Господин Микеле будет полковником? — полюбопытствовал Сальвато.

— Ну, теперь уж непременно буду, — отвечал лаццароне.

— Почему же непременно? — спросила Луиза.

— Потому что мне это предсказала старуха Нанно, а все, что она предсказала тебе, в точности сбывается.

— Микеле! — воскликнула молодая женщина.

— А как же? Ведь она предсказала, что красивому молодому человеку, спускавшемуся с Позиллипо, грозит великая опасность: его выслеживают шесть человек, и для тебя было бы великим счастьем, если бы эти шестеро убили его, так как тебе предстоит его полюбить, а эта любовь станет причиною твоей смерти.

— Микеле! Микеле! — вскричала Луиза, отодвигая свое кресло от кровати, в то время как побледневшая Джованнина спрятала лицо за красную оконную штору.

Раненый внимательно посмотрел на Микеле и Луизу.

— Как? — спросил он. — Вам предсказали, что я окажусь причиною вашей гибели?

— Совершенно точно! — подтвердил Микеле.

— И, не зная меня, не имея, следовательно, никаких оснований сочувствовать мне, вы все же воспрепятствовали сбирам исполнить то, что было им приказано?

— Вот именно! — сказал Микеле, отвечая вместо Луизы. — Когда она услышала выстрелы, когда она увидела, что я, мужчина, и притом не из трусливых, не решаюсь прийти вам на помощь, потому что вы имеете дело со сбирами королевы, она воскликнула: «Значит, спасать его придется мне!» И она бросилась в сад. Если бы вы только видели ее, ваше превосходительство! Она не бежала, она летела!

— О! Микеле! Микеле!

— А разве не так было, сестрица? Разве не так ты воскликнула?

— Но зачем же повторять это? — проронила Луиза, закрыв лицо руками.

Сальвато протянул руку, отнял ладони Луизы от лица, залитого румянцем смущения и влажного от слез.

— Вы плачете! — сказал он. — Теперь вы жалеете, что спасли мне жизнь?

— Нет. Но мне стыдно за то, что сказал вам этот юноша. Его прозвали Микеле-дурачок, и он вполне заслуживает это прозвище.

Затем она обратилась к служанке.

— Напрасно, Нина, я побранила тебя за то, что ты не пускала его сюда. И не надо было пускать!

— Ах, сестрица, сестрица! Нехорошо ты говоришь! — заметил лаццароне. — И ты говоришь наперекор собственному сердцу!

— Дайте руку, Луиза, дайте руку! — умолял раненый.

Молодая женщина, в изнеможении от стольких противоречивых чувств, откинула голову к спинке кресла, закрыла глаза и протянула раненому трепещущую руку.

Сальвато жадно схватил ее. Луиза вздохнула — ее вздох подтверждал все, что сказал лаццароне.

Микеле наблюдал эту сцену, ничего не понимая в ней, зато ее отлично понимала Джованнина: судорожно сжав руки, она устремила взгляд в одну точку и в этот миг похожа была на статую Ревности.

— Так будь же покоен, дорогой мой, — весело сказал Сальвато, — не кто иной, как я, вручу тебе полковничью саблю; не ту, которой я расправился с негодяями, — они ее у меня утащили, — а другую, не хуже той.

— Ну вот и отлично, — сказал Микеле, — теперь мне недостает только патента, эполет, мундира и коня.

Потом он обратился к служанке:

— Разве ты не слышишь, Нина? Кто-то так звонит, что звонок оборвется.

Нина как бы очнулась от сна.

— Звонят? — удивилась она. — Где?

— У входа, где же еще?

— Да, у входа в дом, — сказала Луиза.

Потом она поспешила шепнуть Сальвато:

— Это не муж, он всегда возвращается через сад. Пойди, — сказала она Нине, — беги скорее. Меня здесь нет, понимаешь?

— Сестрицы здесь нет, понимаешь, Нина? — повторил Микеле.

Нина вышла, не произнеся ни слова.

Луиза приблизилась к раненому; сама не зная почему, она чувствовала себя свободнее, слушая болтовню Микеле, чем под немым взглядом Нины; но, повторяем, чувство это было у нее чисто инстинктивным: она не задумывалась ни о добром отношении к ней молочного брата, ни о дурных побуждениях служанки.

Минут через пять Нина вернулась и, с таинственным видом подойдя к хозяйке, шепнула ей:

— Это Андреа Беккер, госпожа. Ему надо с вами переговорить.

— А вы не сказали ему, что меня здесь нет? — громко спросила Луиза, чтобы Сальвато, не слышавший слов Нины, услышал, по крайней мере, ответ Луизы.

— Я колебалась, госпожа, — продолжала Нина по-прежнему шепотом, — в основном потому, что, насколько я знаю, он ваш банкир; к тому же он утверждает, что у него важное дело.

— Важные дела обсуждаются с моим мужем, а не со мною.

— Знаю, госпожа, — продолжала Нина все так же тихо, — но я побоялась, как бы он не пришел снова, когда кавалер будет дома, и не сказал бы, что не застал вас, а так как вы не умеете лгать, я подумала, что лучше вам принять его.

— Ах, вот что вы подумали? — промолвила Луиза, пристально посмотрев на девушку.

Нина потупилась.

— Если я поступила дурно, еще можно поправить дело; но бедняга будет очень огорчен.

— Нет, — сказала Луиза, поразмыслив минуту, — действительно, лучше принять его. Ты, дитя мое, поступила правильно.

Потом она обратилась к Сальвато, который немного отодвинулся, когда Джованнина что-то шептала хозяйке.

— Сейчас вернусь, — сказала она ему, — не беспокойтесь, разговор будет недолгий.

Молодые люди обменялись улыбкой, пожали друг другу руки, и Луиза вышла.

Едва только за нею затворилась дверь, Сальвато смежил глаза, как он всегда делал, когда Луизы не было рядом.

Микеле подумал, что раненый хочет вздремнуть. Он подошел к Нине.

— Кто это был? — спросил он шепотом с простодушным любопытством полудикаря, не привыкшего согласовывать свои побуждения с приличиями, принятыми в обществе.

Нина, разговаривавшая с хозяйкой шепотом, несколько повысила голос, с тем чтобы Сальвато, не услышавший, что она сказала хозяйке, услышал, что она говорит Микеле.

— Это очень богатый банкир и щеголь, — сказала она, — да ты его знаешь!

— Вот как? — ответил Микеле. — По-твоему, у меня есть знакомые среди банкиров?..

— Неужели ты не знаешь господина Андреа Беккера?

— Что это за господин Андреа Беккер?

— Что ты! Забыл?.. Белокурый красавец, не то немец, не то англичанин, — не знаю в точности; он ухаживал за госпожой до того, как она вышла за кавалера.

— Да, да, помню. Ведь Луиза держит у него весь свой капитал.

— Наконец-то сообразил!

— Отлично. Когда я стану полковником и у меня будут эполеты и сабля, обещанные господином Сальвато, мне для полной экипировки будет недоставать только коня, вроде того, какой у господина Беккера!

Нина промолчала; разговаривая с Микеле, она не сводила глаз с раненого и по еле заметным изменениям в его лице поняла, что он не спал и не пропускал ни слова из того, что она говорила Микеле.

Луиза тем временем вошла в гостиную, где ее ждал посетитель, о котором ей доложили; в первые минуты она с трудом узнала Андреа Беккера: он был в придворном мундире, сбрил свои английские белокурые бакенбарды, которые, заметим мимоходом, терпеть не мог король Фердинанд; на шее у него висел командорский крест Константиновского ордена Святого Георгия, грудь украшала орденская звезда, на нем были короткие кюлоты, на боку висела шпага.

По губам Луизы скользнула легкая улыбка. С каким намерением молодой банкир явился к ней в таком эффектном придворном наряде в половине двенадцатого утра? Сейчас она, несомненно, узнает это.

Поспешим, впрочем, заметить, что Андреа Беккер, представитель англосаксонской расы, был очаровательный молодой человек лет двадцати семи, белокурый, свежий, розовый, с квадратным лбом любителя цифр, острым подбородком упорного дельца и лопатообразными руками, привыкшими считать деньги.

Чрезвычайно элегантный, в большинстве случаев беззастенчивый, он на сей раз чувствовал себя несколько скованным в этом необычном наряде, который, однако, доставлял ему такое удовольствие, что он как бы случайно расположился против зеркала, чтобы видеть, как выглядит крест Святого Георгия у него на шее и знак этого же ордена на груди.

— Ах, Боже мой, до чего же вы великолепны, дорогой господин Андреа! — сказала Луиза, полюбовавшись на него некоторое время и предоставив ему отвесить почтительный поклон. — Я не удивляюсь, что вы были так настойчивы: не повидаться со мною вы хотели, конечно, а доставить мне удовольствие увидеть вас во всем блеске. Куда вы собрались в таком виде? Ведь не для того же вы облеклись в придворный мундир, чтобы поговорить со мною по делу?

— Если бы я предполагал, сударыня, что вам будет приятнее видеть меня в этом мундире, чем в обычном платье, я не стал бы дожидаться нынешнего дня, чтобы надеть его. Но, сударыня, я слишком хорошо знаю, что вы одна из тех умных женщин, которые, всегда выбирая платья, лучше всего идущие им к лицу, мало внимания обращают на туалеты окружающих. Пришел я потому, что мне хотелось видеть вас; однако облик, в каком я предстаю перед вами, и впрямь объясняется некоторыми особыми обстоятельствами. Три дня тому назад король соблаговолил сделать меня командором Константиновского ордена Святого Георгия и пригласить на сегодняшний обед в Казерту.

— Вы приглашены королем в Казерту? — воскликнула Луиза с удивлением, и в нем выразилось ее не особенно лестное мнение насчет милости, которой удостоился молодой банкир, — сидеть за столом Фердинанда, самого вульгарного простолюдина на улицах и самого спесивого короля в своих покоях. — Что ж, от души поздравляю вас, господин Андреа!

— Вы правы, сударыня, что удивляетесь чести, оказываемой сыну банкира, — заметил молодой человек, несколько задетый тоном, каким Луиза поздравляла его. — Но разве вы не слышали, что Людовик Четырнадцатый, каким бы ни был он аристократом, пригласил на обед в Версаль банкира Самюэля Бернара, у которого собирался занять двадцать пять миллионов? Так вот, оказывается, королю Фердинанду требуется сумма не меньшая, чем его предку Людовику Четырнадцатому, а поскольку мой отец — неаполитанский Самюэль Бернар, то король приглашает его сына Андреа Беккера на обед в Казерту, представляющую собою Версаль его величества Фердинанда, а чтобы быть уверенным, что двадцать пять миллионов не ускользнут от него, он повесил на шею ничтожества, приглашенного к обеду, недоуздок, с помощью которого он рассчитывает привести банкира к его денежному сундуку.

— Вы истинный остроумец, господин Андреа. Не впервые, поверьте, я убеждаюсь в этом, и вы могли бы получать приглашения ко всем владыкам мира, если бы при помощи одного только ума можно было отворять ворота королевских замков. Вы сравнили вашего отца с Самюэлем Бернаром, господин Андреа; мне хорошо известны его безупречная честность и широта в ведении дел, поэтому я вполне принимаю ваше сравнение. Самюэль Бернар был благородный деятель, который не только в царствование Людовика Четырнадцатого, но и при Людовике Пятнадцатом оказал Франции великие услуги. Что вы так смотрите на меня?

— Я не смотрю на вас, сударыня, я вами восхищаюсь.

— Почему?

— Потому что вы, вероятно, единственная в Неаполе женщина, знающая, кто такой Самюэль Бернар, и обладающая талантом сказать комплимент человеку, который сам понимает, что, явившись к вам с простым визитом, предстает перед вами в весьма нелепом наряде.

— Может быть, мне следует извиниться перед вами, господин Андреа? Я готова.

— Нет, нет, сударыня! Любая саркастическая фраза, срываясь с ваших уст, превращается в реплику прелестной беседы, которую даже самый тщеславный человек желал бы продолжить, хотя бы и в ущерб собственному самолюбию.

— Право же, господин Андреа, вы начинаете смущать меня, и, чтобы выйти из затруднительного положения, я хочу спросить у вас: что, через Мерджеллину проложена какая-нибудь новая дорога в Казерту?

— Такой дороги, сударыня, нет, но в Казерте мне надо быть только к двум часам, и я подумал, что успею переговорить с вами по делу, относящемуся как раз к моей поездке туда.

— Боже мой! Уж не хотите ли вы, сударь, воспользоваться проявленным вам благоволением, чтобы просить о назначении меня фрейлиной королевы? Предупреждаю вас сразу же, что я откажусь.

— Избави меня Боже! Хоть я и преданный слуга королевского семейства и готов пожертвовать ради него жизнью, а как банкир — бо́льшим, чем жизнь: всем своим капиталом, все же я знаю, что существуют души непорочные, которым надо держаться подальше от мест, где приходится дышать особым воздухом. Точно так же люди, желающие сохранить здоровье, должны избегать миазмов Понтийских болот и испарений озера Аньяно; но золото — металл стойкий, и ему не опасно появляться в таких местах, где горный хрусталь может помутнеть. Наш банкирский дом затевает, сударыня, большую сделку с королем; король удостоил нас чести, заняв у нас двадцать пять миллионов, причем заем гарантирован Англией; это дело верное, и капитал может принести семь-восемь процентов годовых вместо обычных четырех-пяти. В наш банк вложены ваши полмиллиона, сударыня. Теперь у нас будут просить купоны этого займа, в который сами мы вкладываем восемь миллионов. И я пришел узнать у вас, прежде чем это дело будет предано гласности, не желаете ли вы принять в нем участие?

— Дорогой господин Беккер, я бесконечно благодарна вам за предложение, — ответила Луиза, — но вы знаете, никаких дел, особенно денежных, я не касаюсь: всем ведает муж. В этот час — вам ведь известны привычки кавалера — он, вероятно, беседует, стоя на своей лесенке, с его королевским высочеством принцем Калабрийским; следовательно, если вы желали повидаться с господином Сан Феличе, вам надо было бы направиться в дворцовую библиотеку, а не сюда. К тому же присутствие престолонаследника куда лучше, чем мое, оправдывало бы ваш парадный костюм.

— Как вы жестоки, сударыня, к человеку, столь редко имеющему случай приветствовать вас! Разве мог он не поспешить воспользоваться такой возможностью?

— А разве, — возразила Луиза самым простодушным тоном, — кавалер не говорил вам, господин Беккер, что мы всегда дома по четвергам от шести до десяти вечера? Если он забыл сказать вам об этом, — говорю вместо него я, если же вы просто забыли — напоминаю.

— Сударыня! Сударыня! — воскликнул Андреа. — Будь на то ваша воля, вы составили бы счастье человека, любившего вас, а теперь он может только преклоняться перед вами.

Луиза обратила на него спокойный взор своих черных глаз, ясных, как алмаз Нигритии, потом подошла и протянула ему руку.

— Господин Беккер, — сказала она, — когда-то вы оказали мне честь, попросив у Луизы Молина руку, которую ныне протягивает вам жена кавалера Сан Феличе. Если бы я позволила вам пожать ее не только как другу, это значило бы, что вы ошиблись во мне и обратились к женщине, недостойной вас; отдать предпочтение кавалеру, а не вам побудила меня не мимолетная прихоть; он в три раза старше меня, в два раза старше вас; я предпочла его потому, что была полна дочерней благодарности к нему; каким он был для меня два года назад, таким остается и теперь. Будьте же и вы тем, кем кавалер, весьма уважающий вас, предложил вам быть, то есть моим другом, и докажите, что вы достойны этой дружбы. Вы докажете это, если никогда не станете напоминать об обстоятельствах, когда мне пришлось обидеть отказом — впрочем, без тени недоброго чувства — благородное сердце, в котором теперь не должно оставаться ни злобы, ни надежды.

Потом, с достоинством сделав реверанс, она прибавила:

— Кавалер будет иметь честь посетить вашего отца и даст ему соответствующий ответ.

— Вы не позволяете ни любить вас, ни боготворить, — ответил молодой человек, — но вы не можете запретить восхищаться вами.

И он удалился, благоговейно поклонившись и подавив вздох.

Что же касается Луизы, она, едва заслышав шум удаляющейся кареты Беккера и не сознавая в своей молодой наивности, насколько ее поведение противоречит морали, которую она только что сама проповедовала, бросилась в коридор и вернулась в комнату раненого живо и легко, словно птичка, возвращающаяся в свое гнездо.

Прежде всего она, разумеется, обратила взор на Сальвато.

Юноша лежал с закрытыми глазами, он был очень бледен, а на лице, неподвижном, как у мраморной статуи, читалось жестокое страдание.

Луиза, взволнованная, подбежала к нему, но он, против обыкновения, не открыл глаз при ее появлении.

— Вы спите, друг мой? — спросила она по-французски и тут же, охваченная тревогой, которую нельзя было не заметить, вскричала: — Или вам дурно?

— Я не сплю, и мне не дурно; не беспокойтесь, сударыня, — отвечал Сальвато, открыв глаза, но не глядя на нее.

— «Сударыня»! — повторила Луиза в недоумении. — «Сударыня»!

— Но я страдаю, — продолжал молодой человек.

— От чего?

— Все дело в моей ране.

— Вы обманываете меня, мой друг… Я ведь изучила ваше лицо за три дня, когда вам было очень плохо. Нет, вы страдаете не от раны, здесь кроется что-то другое.

Сальвато покачал головой.

— Скажите мне тотчас же, чем вы расстроены? — воскликнула Луиза. — Я так хочу!

— Вы этого хотите? — спросил Сальвато. — Вы понимаете, чего вы хотите?

— Да, это мое право. Ведь врач сказал, что я должна оберегать вас от всякого волнения.

— Ну, раз вы настаиваете… — сказал Сальвато, пристально смотря на молодую женщину, — я ревную.

— Ревнуете? Боже мой, да кого же? — спросила Луиза.

— Вас.

— Меня? — вскрикнула она, ничуть не рассердившись. — Почему? Как? По какому поводу? Чтобы ревновать, нужен повод.

— Почему вас не было целых полчаса, хотя вы должны были выйти отсюда всего лишь на несколько минут? И что вам до этого Беккера, с какой стати ему дается право украсть у меня полчаса вашего присутствия?

Лицо молодой женщины озарилось небесной радостью. Ведь он сказал, что любит, хотя и не произнес этого слова; она склонилась к раненому так близко, что волосы ее почти касались его лица и он ощущал ее дыхание; она ласково смотрела на него.

— Дитя! — произнесла она голосом, исходившим из самой глубины души. — Кто он такой? Что ему здесь надо? Почему он пробыл тут так долго? Сейчас я все вам скажу.

— Нет, нет, нет, — прошептал раненый, — мне больше ничего не надо знать… Благодарю вас, благодарю!

— За что? Почему?

— Потому что ваши глаза уже все мне сказали, любимая моя Луиза! Руку, дайте мне вашу руку!

Луиза протянула раненому руку, и он судорожно припал к ней губами. Из глаз его скатилась слеза и, словно жидкая жемчужина, задрожала на ее руке.

Этот твердый человек прослезился!

Сама себе не отдавая отчета в том, что она делает, Луиза поднесла руку к губам и выпила слезу.

Слеза явилась тем беспощадным и всесильным приворотным зельем, что предсказала ей Нанно.

XXXIX

КЕНГУРУ

Король Фердинанд пригласил Андреа Беккера на обед в Казерту, во-первых, потому что считал такую встречу за городом несомненно менее значительной, чем прием в столице, а во-вторых, потому что он получил из Англии и Рима ценные посылки, о чем речь пойдет дальше. По случаю этого обеда король поторопился с распродажей в Мерджеллине своего улова, который, поспешим отметить, на сей раз особенно польстил его самолюбию и изрядно пополнил его кошелек.

Казерта, названная нами неаполитанским Версалем, в действительности представляет собою здание в холодном и тяжеловесном вкусе середины XVIII века. Неаполитанцы, не бывавшие во Франции, утверждают, что Казерта прекраснее Версаля; те, что ездили во Францию, ограничиваются утверждением, что Казерта так же хороша, как Версаль; наконец, путешественники здравомыслящие, не страдающие баснословным пристрастием неаполитанцев к своей стране, хоть и не ставят Версаль особенно высоко, все же считают, что Казерта не может с ним сравниться. Таково и наше мнение, и мы уверены, что люди хорошего вкуса и знатоки искусства не станут опровергать нас.

До нынешнего замка и Казерты на равнине существовал старинный замок и старинная Казерта, располагавшаяся на холме; от нее сохранились всего лишь три-четыре башни среди разрушенных стен; здесь-то некогда и возвышалась твердыня былых властелинов Казерты; один из последних ее владетелей предал своего зятя Манфреда и отчасти явился виновником его поражения в битве при Беневенто.

Людовика XIV многие упрекали за неудачный выбор местности для Версаля, который называли незаслуженным фаворитом; такой же упрек сделаем мы и королю Карлу III; но у Людовика XIV было хотя бы то оправдание, что он руководствовался благоговейной памятью об отце: ему хотелось сохранить, окружив новыми постройками, прелестный охотничий домик из мрамора и кирпича, принадлежавший покойному королю. Это сыновнее благоговение обошлось Франции в миллиард франков.

У Карла III же никакого оправдания нет. Ничто не вынуждало его в стране, где так много восхитительных уголков, остановить выбор на бесплодной равнине, у подножия невзрачной горы; архитектору Ванвителли, построившему Казерту, пришлось разбить сад вокруг прежнего парка и провести сюда воду с горы Табурно, подобно тому как Реннекен-Свальм вынужден был, наоборот, доставлять воду из реки на гору при помощи установленной в Марли машины.

Карл III приступил к сооружению замка около 1752 года; Фердинанд, взошедший на престол в 1759 году, продолжил постройку и к октябрю 1798 года — времени, о котором мы рассказываем, — еще не завершил ее.

Пока только личные покои короля, королевы, принцев и принцесс, то есть около одной трети замка, были обставлены мебелью. Вместе с тем, уже с неделю назад в Казерту были переправлены сокровища искусства, которые могли бы привлечь со всего света любителей скульптуры, живописи и даже естественной истории.

Фердинанд только что распорядился вывезти эти сокровища из Рима и разместить в Казерте до тех пор, пока залы замка Каподимонте не будут готовы к их приему; то было художественное наследие его предка папы Павла III — того самого, который отлучил от церкви Генриха VIII, заключил с Карлом V и Венецией союз против турок и продолжил постройку храма святого Петра, поручив ее Микеланджело.

Но одновременно с прибытием из Рима шедевров древнегреческого резца и средневековой кисти из Англии доставили другой груз, вызывавший у его величества короля Обеих Сицилии куда больший интерес.

То была этнологическая коллекция, собранная на Сандвичевых островах экспедицией, последовавшей за той, в которой погиб капитан Кук, и восемнадцать живых кенгуру, самцов и самок, вывезенных из Новой Зеландии. Готовясь к приему этих любопытных четвероногих, — если можно назвать четвероногими безобразных сумчатых с огромными задними лапами, позволяющими им совершать прыжки в двадцать футов высоты, и с недоразвитыми отростками, которые заменяют им передние лапы, — Фердинанд распорядился устроить в парке Казерты великолепный загон со стойлами.

Кенгуру только что перевели из клеток в загон, и король Фердинанд изумлялся огромным прыжкам животных, испуганных лаем Юпитера, когда ему доложили о прибытии г-на Андреа Беккера.

— Хорошо, хорошо, — сказал король, — пригласите его сюда. Я покажу ему нечто, чего он никогда не видел и никогда не купит на все свои миллионы.

Обычно король обедал в четыре часа, но, желая обстоятельно поговорить с молодым банкиром, он назначил ему встречу на два часа пополудни.

Ливрейный лакей проводил Андреа Беккера в ту часть парка, где помещались кенгуру.

Увидев молодого человека издали, король сделал несколько шагов ему навстречу; он знал отца и сына только как самых крупных неаполитанских банкиров, а звание королевских банкиров, которого они удостоились, связало их лишь с чиновниками и министром финансов его величества, но отнюдь не с самим монархом.

До сих пор переговоры о займе вел с ними Коррадино; он же предложил королю польстить самолюбию банкиров, наградив одного из них Константиновским крестом Святого Георгия, чтобы они стали сговорчивее.

Крест, разумеется, был пожалован главе фирмы, то есть Симону Беккеру. Но отец, человек простодушный, просил передать награду сыну и предложил основать от имени Андреа Беккера командорство с капиталом в пятьдесят тысяч ливров, а на это требовалось особое согласие короля. Предложение старика было принято, что со временем могло оказаться очень полезным для Андреа, особенно при женитьбе, позволив денежной аристократии сочетаться брачными узами с аристократией потомственной. Так вместо отца командором ордена стал сын.

Мы уже заметили, что юный Андреа Беккер был хорош собою, слыл одним из самых утонченных молодых людей Неаполя, а несколько слов, которыми он обменялся с Луизой Сан Феличе, убеждают в том, что он отличается тонким воспитанием и остроумием. Поэтому многие неаполитанские дамы были к нему далеко не столь равнодушны, как наша героиня, и многим матерям семейств хотелось бы, чтобы молодой банкир — красивый, изящный, богатый — сделал относительно их дочки то предложение, какое он сделал кавалеру по поводу его воспитанницы.

Андреа подошел к королю почтительно и сдержанно, но далеко не с тем смущением, с каким час тому назад он приблизился к Луизе.

После взаимных приветствий молодой человек умолк, ожидая, чтобы король первый заговорил с ним.

Король осмотрел его с головы до ног, и на лице его промелькнула гримаса.

Правда, Андреа Беккер не носил ни бакенбард, ни усов, но у него не было также ни пудреного парика, ни косички — украшений, без которых, по мнению Фердинанда, нельзя представить себе благонамеренного человека.

Но так как королю очень нужны были двадцать пять миллионов и в конечном итоге ему было довольно безразлично, есть ли на голове у того, кто их ему предоставит, пудра, а на затылке — косичка, то он ответил молодому банкиру таким же учтивым поклоном, держа, однако, руки за спиною.

— В каком же положении наши переговоры, господин Беккер? — спросил король.

— Позвольте узнать, какие переговоры имеет в виду ваше величество?

— О двадцати пяти миллионах.

— Думаю, государь, мой отец уже имел честь осведомить министра финансов вашего величества, что вопрос этот решен.

— Или будет решен.

— Никак нет, ваше величество, именно решен. Пожелания короля равносильны приказу.

— Значит, вы пришли сообщить мне…

— … что ваше величество может считать это дело законченным: завтра в нашу кассу начнут поступать переводы различных фирм — тех, что отец пригласил участвовать в этом займе.

— А в каком размере участвует в займе сам банкирский дом Беккеров?

— Банк предоставляет восемь миллионов, и они уже сейчас в распоряжении вашего величества.

— В моем распоряжении?

— Да, государь.

— А с какого времени?

— Да хоть с сегодняшнего вечера, хоть с завтрашнего утра. Ваше величество может поручить министру финансов взять их под простую его расписку.

— А под мою можно?

— Это еще лучше; но я не предполагал, что король окажет нашему банку честь, выдав ему собственноручный документ.

— Отчего же, отчего же, сударь, я напишу его с большим удовольствием!.. Вы ведь сказали, что можно сегодня вечером?..

— Как угодно вашему величеству. Но в таком случае, государь, разрешите мне послать к отцу курьера, потому что касса закрывается в шесть часов.

— Мне хотелось бы, дорогой господин Беккер, не разглашать, что я получил эту сумму, ибо деньги предназначены для сюрприза, — продолжал король, почесывая за ухом. — Поэтому желательно, чтобы они были доставлены во дворец нынешней ночью.

— Будет исполнено, государь. Но, как я уже говорил, надо дать знать отцу.

— Вы желаете вернуться во дворец, чтобы написать ему? — спросил король.

— Менее всего я хотел бы, государь, помешать продолжению прогулки вашего величества. Достаточно будет двух-трех слов, набросанных карандашом; письмо я вручу своему выездному лакею, он наймет лошадь и отвезет его отцу.

— Можно поступить и проще: послать вашу карету.

— В самом деле, можно и так… Кучер поменяет лошадей и вернется сюда за мною.

— Это излишне. Я возвращаюсь в Неаполь часам к семи и подвезу вас.

— Государь! Это будет великой честью для бедного банкира, — сказал молодой человек, кланяясь.

— Черт возьми! Вы называете бедным банкиром человека, который за неделю учитывает мне вексель в двадцать пять миллионов и с часа на час переведет из них в мое распоряжение восемь миллионов! Я король, сударь, король Обеих Сицилии, — так, по крайней мере, говорят, — и вот заявляю вам, что, если бы мне пришлось уплатить вам на днях восемь миллионов, я попросил бы отсрочки.

Андреа Беккер достал из кармана записную книжку, вырвал листок, написал карандашом несколько строк и спросил:

— Ваше величество разрешит мне дать поручение этому человеку?

И он указал на ливрейного лакея, который проводил его к королю, а теперь, стоя в сторонке, ждал позволения вернуться во дворец.

— Разумеется, разумеется, — отвечал король.

— Друг мой, — сказал Андреа Беккер, — отдайте эту записку моему кучеру, чтобы он немедленно отправился в Неаполь и вручил ее моему отцу. Пусть он сюда не возвращается, его величество оказывает мне честь взять меня с собою.

Произнося эти слова, он почтительно поклонился королю.

— Будь у этого малого пудреный парик и косичка, ни одному маркизу или герцогу не утереть бы ему нос, — но ведь обладать всем никому не дано! — прошептал Фердинанд, а потом продолжал громче: — Пойдемте, господин Беккер, я покажу вам животных, каких вы, несомненно, никогда не видели.

Беккер последовал за королем, стараясь все время держаться чуточку позади.

Король повел гостя прямо к ограде, за которой содержались животные, по его мнению неизвестные молодому банкиру.

— Вот как! — воскликнул тот. — Да это кенгуру!

— Вы их видели? — удивился король.

— Еще бы, ваше величество, — отвечал Андреа, — я убил не одну сотню их!

— Вы убили сотни кенгуру?

— Да, государь.

— Где же это?

— В Австралии.

— Вы там были?

— Я вернулся оттуда года три назад.

— А какого черта делали вы в Австралии?

— Отец, у кого я единственный сын, очень ко мне добр; когда мне исполнилось двенадцать лет, он отдал меня в Йенский университет, а в пятнадцать отправил для завершения образования в Англию: когда же мне захотелось совершить кругосветное путешествие, отец дал на это согласие. Капитан Флиндерс как раз собирался в такое плавание, и я получил разрешение английского правительства отправиться вместе с ним. Путешествие наше длилось три года. Обнаружив вдоль южного побережья Новой Голландии несколько неизвестных островов, капитан назвал их островами Кенгуру на том основании, что обнаружил там огромное количество этих животных. Единственным моим развлечением была охота, и я с упоением занимался ею; ежедневно я отправлял на борт так много мяса, что его хватало на всю команду. Позже Флиндерс отправился с Бассом во второе путешествие, и, говорят, они обнаружили пролив, отделяющий землю Ван-Димена от материка.

— «Отделяющий землю Ван-Димена от материка»! «Пролив»! — воскликнул король, понятия не имевший о земле Ван-Димена, да и вообще смутно представлявший себе, что такое материк. — Значит, эти животные вам знакомы, а я-то думал показать вам диковинку!

— Это и в самом деле диковинка, государь, и даже любопытнейшая не только для Неаполя, но и для всей Европы, ибо, кроме Неаполя и Лондона, такой редкостью не располагает ни один город.

— Значит, Гамильтон не обманул меня, говоря, что кенгуру — животное чрезвычайно редкое?

— Чрезвычайно редкое, государь. Он сказал правду.

— В таком случае мне не жаль моих папирусов.

— Ваше величество обменяли папирусы на кенгуру?! — воскликнул Андреа Беккер.

— Обменял. В Геркулануме откопали штук двадцать — тридцать обугленных свитков и поспешили мне их принести как драгоценные реликвии. Гамильтон увидел их у меня. Он любитель всякой рухляди и рассказал мне о кенгуру; я выразил желание приобрести несколько животных, чтобы попробовать развести их в моих лесах; он спросил, не соглашусь ли я отдать лондонскому музею несколько свитков в обмен на такое же количество кенгуру из лондонского зоологического сада. Я ответил: «Присылайте ваших кенгуру, да поскорее!» Третьего дня он прислал мне восемнадцать кенгуру, а я отдал ему восемнадцать папирусов.

— Сэр Уильям заключил неплохую сделку, — заметил, улыбнувшись, Беккер. — Но смогут ли они там развернуть и расшифровать их, как это умеют делать здесь?

— Что развернуть?

— Папирусы.

— Их развертывают?

— Разумеется, государь. Благодаря этому и открыли несколько ценных рукописей, которые считались утраченными. Быть может, со временем найдут и панегирик Вергинию, сочиненный Тацитом, и его речь против проконсула Мария Приска, и его стихи — все, что известно нам только понаслышке. Да, может быть, они как раз и записаны на тех папирусах, которые вы, государь, недооцениваете и уступили сэру Уильяму.

— Черт возьми! Черт возьми! — вырвалось у короля. — И вы говорите, это утрата?

— Невозместимая, государь!

— Невозместимая! Но раз уж я принес ради кенгуру такую жертву, так пусть они хоть размножаются! Будут они плодиться, как, по-вашему, господин Беккер?

— Сильно сомневаюсь в этом, государь.

— Черт возьми! Ну, зато уж за полинезийскую коллекцию сэра Уильяма Гамильтона — весьма, кстати, любопытную, сами в этом убедитесь, — я отдал всего лишь глиняные горшки, к тому же разбитые. Но пойдемте, посмотрим его полинезийскую коллекцию.

Король направился к замку, Беккер последовал за ним.

Коллекция сэра Уильяма Гамильтона удивила Андреа Беккера не более, чем удивили его кенгуру. Во время плавания с Флиндерсом он останавливался на Сандвичевых островах, а живя на Гавайском архипелаге, немного научился полинезийскому языку; поэтому он мог не только пояснить королю назначение каждого образца оружия, каждого хозяйственного приспособления, но и сказать, как это оружие или приспособление называется в тех местах.

Беккер поинтересовался, что за старые разбитые горшки отдал король в обмен на этот хлам, и король показал ему пять-шесть великолепных греческих амфор, найденных при раскопках в Сант’Агата деи Готи и представляющих собою благороднейшие и драгоценнейшие остатки исчезнувшей цивилизации; они могли бы пополнить даже самые богатые музеи. Некоторые были действительно разбиты, но хорошо известно, как легко и искусно реставрируются эти шедевры формы и росписи и как часто именно следы, оставленные на них тяжелой рукою времени, придают им особую ценность, подчеркивая их древность и превратности, которым они подверглись в течение веков.

Беккер, чуткий к искусству, вздохнул; за эти амфоры, названные Фердинандом старыми разбитыми горшками, он охотно заплатил бы сто тысяч франков, но не дал бы и десяти дукатов за дубинки, луки и стрелы, вывезенные из королевства его величества Камехамеха I, который, будучи дикарем, не мог бы поступить в подобном случае хуже, чем его европейский собрат Фердинанд IV.

Король был весьма разочарован тем, что гость не выразил ни малейшего восторга по поводу австралийских кенгуру и сандвичевой коллекции, но рассчитывал отыграться на статуях и картинах. Молодой банкир восхищался, но особого удивления не выказывал. Часто наезжая в Рим, он, страстный любитель искусства, неизменно бывал в музее Фарнезе, так что снова не король гостю, а гость королю давал пространные объяснения по поводу полученного его величеством восхитительного наследства. Он назвал Фердинанду имена предполагаемых творцов «Фарнезского быка» — Аполлония и Тавриска; не решаясь утверждать их авторство и достоверность этих имен, он все же выразил уверенность, что группа эта (он обратил внимание короля на некоторые ее позднейшие доделки) вышла из школы Агесандра Родосского, создателя «Лаокоона». Он рассказал ему историю Дирки, основного персонажа этой группы, — историю, о которой король не имел ни малейшего представления; он помог ему разобрать три греческих слова, высеченные у подножия колоссального Геркулеса, известного также под именем «Геркулеса Фарнезского»: «ΓΛΙΚΟΝ ΑΤΑΙΝΑΙΟΣ ΕΠΙΕΣΕ», и объяснил, что по-итальянски это обозначает: «Glicone Ateniense faceva», то есть «Изваял сию статую Гликон-афинянин»; он объяснил, что одним из шедевров этого музея является статуя Надежды, которую современный ваятель реставрировал, придав ей облик Флоры, и теперь она всем известна под именем «Флоры Фарнезской». Среди картин он обратил внимание короля на выдающиеся творения Тициана: Данаю под золотым дождем и великолепный портрет Филиппа II, короля, который никогда не смеялся и которого в наказание за многочисленные убийства покарала рука Господня, поразив его тем же страшным и отвратительным недугом, от которого умер Сулла, а впоследствии предстояло умереть Фердинанду II, тогда еще не явившемуся на свет.

Беккер вместе с королем перелистал рукописные «Акафисты Богоматери» с миниатюрами Джулио Кловио — шедевр искусства XVI века, который лет семь-восемь тому назад был перенесен из Бурбонского музея в королевский дворец и исчез, как исчезли в Неаполе многие ценности, причем оправданием этому не может служить неистовая, неукротимая любовь к искусству, превратившая Кардильяка в убийцу, а маркиза Кампану — в недобросовестного хранителя. Словом, Беккер очаровал короля, который думал встретить в его лице нечто вроде невежественного и чванливого Тюркаре, а в действительности, напротив, обнаружил изысканного знатока и любителя искусств.

Вследствие подобного открытия Фердинанд, по существу весьма неглупый, отнюдь не рассердился на молодого банкира за то, что тот образован, между тем как он сам, король, по его же выражению, всего лишь осел, представил его королеве, Актону, сэру Уильяму, Эмме Лайонне и сделал это без сомнительной почтительности, оказываемой человеку с деньгами, а в изящной покровительственной манере, которой рассудительные монархи всегда удостаивают людей просвещенных и умных.

Это позволило Андреа Беккеру выказать и другие свои познания: с королевой он беседовал по-немецки, с сэром Уильямом и леди Гамильтон — по-английски, с Актоном — по-французски и притом держал себя так скромно и благовоспитанно, что, садясь с ним в экипаж, чтобы отвезти его в Неаполь, король сказал ему:

— Господин Беккер, даже если бы вы не отпустили вашу карету, я все равно отвез бы вас в своей, хотя бы ради того, чтобы продлить удовольствие беседовать с вами.

В дальнейшем мы увидим, что за этот день король в самом деле крепко привязался к Андреа Беккеру, а из дальнейшего нашего повествования станет известно, какою беспощадной местью он доказал этому несчастному юноше, жертве преданности королевским интересам, искренность своей любви к нему.

XL

ЧЕЛОВЕК ПРЕДПОЛАГАЕТ…

Королеве не пришлось поговорить до обеда с генерал-капитаном Актоном, ибо он явился, когда уже садились за стол; но как только король уехал, увозя с собою Андреа Беккера, она встала, сделала Актону знак следовать за нею, поручила Эмме и сэру Уильяму принять гостей, если кто-нибудь приедет до ее возвращения, и отправилась в свой кабинет.

Актон последовал за нею.

Она села и зна́ком предложила ему стул.

— Как дела? — спросила королева.

— Вы, вероятно, спрашиваете о письме, ваше величество?

— Разумеется. Ведь вы получили две мои записки, в которых я просила вас провести испытание? Я чувствую, что окружена кинжалами и заговорами, и мне не терпится разобраться во всех этих кознях.

— Как я и обещал вашему величеству, мне удалось смыть кровь.

— Не о том речь; требовалось выяснить, сохранится ли написанное, после того, как кровь будет смыта. Так вот, можно ли еще прочесть слова?

— Они сохранились в такой степени, что я с помощью лупы смог разобрать их.

— Так вы их прочли?

— Прочел, государыня.

— Значит, задача была очень трудная, раз вы потратили на нее столько времени?

— Осмелюсь напомнить вашему величеству, что у меня было не одно это дело. Кроме того, признаюсь, что, поскольку вы придавали ему большое значение, мне пришлось действовать с сугубой осторожностью: я сделал пять или шесть проб — не на этом, а на других письмах, создав для них такие же условия. Я испробовал щавелевую кислоту, винно-каменную, соляную, но все эти вещества вместе с кровью удаляли и чернила. Лишь вчера, когда я вспомнил, что человеческая кровь в обычных условиях содержит шестьдесят пять — семьдесят процентов воды и свертывается лишь после того, как вода испарится, мне пришло в голову обработать письмо паром, чтобы вернуть в свернувшуюся кровь достаточное количество влаги для ее разжижения, и тут-то, промокая кровь батистовым платком и поливая наклонно положенное письмо водою, я добился результата, о котором немедленно доложил бы вашему величеству, если бы не знал, что, в отличие от других женщин, вашему величеству не чужды никакие науки, так что вам будет интересен не только результат, но и средства, при помощи которых удалось его достичь.

Королева улыбнулась: такого рода похвалы особенно льстили ее самолюбию.

— Посмотрим результат, — сказала она.

Актон подал Каролине письмо, полученное из ее рук в ночь с 22 на 23 сентября, с тем чтобы он удалил с бумаги пятна крови.

Кровь действительно исчезла, но всюду, где она была, чернила оставили такой слабый след, что, взглянув на письмо, королева воскликнула:

— Тут ничего не видно, сударь!

— Конечно, государыня, — кивнул Актон. — Но с помощью лупы и небольшой доли воображения мы сейчас восстановим письмо от начала до самого конца.

— У вас есть лупа?

— Вот она.

— Дайте.

С первого взгляда могло показаться, что королева права, ибо за исключением трех-четырех строк, сохранившихся почти в неприкосновенности, при свете двух свечей простым глазом можно было разобрать лишь следующее:

«Любезный Николино,

прости свою несчаст   подругу, что она не    ла прийти на           котор                  радо      Я  тут  не  ви        клянусь тебе; уже после того как мы с тобой            королева с        мне, что          с другими придворными        должна участвовать            Нельсона. Его будут       чествовать, и королева желает предстать перед ним         своем великолепии              мне честь              одним из лучей, которыми                Нильского героя          моя будет не так уж         раз у него                 глаз. Не ревнуй. Я всегда предпочту

пришлю тебе записку, чтобы сообщить,           ду свободна.

Твоя л         верная Э.

21 сентября 1798 года».

Королева сразу же попыталась, хотя и держала лупу в руке, связать разорванные слова, но, будучи по натуре нетерпеливой, скоро устала от этого бесплодного занятия; приложив лупу к глазу, она с трудом начала читать отдельные строки и в конце концов разобрала письмо в целом:

«Любезный Николино,

прости свою несчастную подругу, что она не могла прийти на свидание, которого ждала с такой радостью. Я тут не виновата, клянусь тебе; уже после того как мы с тобой расстались, королева сообщила мне, что я вместе с другими придворными дамами должна участвовать во встрече адмирала Нельсона. Его будут пышно чествовать, и королева желает предстать перед ним во всем своем великолепии; она оказала мне честь, считая меня одним из лучей, которыми можно ослепить Нильского героя. Заслуга моя будет не так уж велика, раз у него всего лишь один глаз. Не ревнуй. Я всегда предпочту Акида Полифему.

Послезавтра пришлю тебе записку, чтобы сообщить, когда я буду свободна.

Твоя любящая и верная Э.

21 сентября 1798 года».

— Гм! — проронила королева, прочитав записку. — Знаете ли, генерал, все это ничего нам не говорит; создается впечатление, будто писавшая предвидела, что она будет прочитана не только тем, кому адресована. Что и говорить, осторожная дама!

— Вашему величеству известно, что если и можно в чем-то упрекнуть придворных дам, то отнюдь не в излишнем простодушии. Но писавшая эти строки все-таки не приняла должных мер предосторожности, ибо мы сегодня же вечером узнаем, что нам думать на ее счет.

— Каким образом?

— Не соблаговолит ли ваше величество пригласить сегодня вечером в Казерту всех придворных дам, имена которых начинаются на «Э» и которые имели честь сопровождать вас во время встречи адмирала Нельсона?

— Конечно, их было всего семь.

— Кто же это, государыня?

— Княгиня де Кариати по имени Эмилия; графиня де Сан Марко по имени Элеонора; маркиза де Сан Клементе по имени Элена; герцогиня де Термоли по имени Элизабета; герцогиня де Турси по имени Элиза; маркиза д’Альтавилла по имени Эвфрасия; графиня де Поликастро по имени Эуджения. Я не считаю леди Гамильтон, которую зовут Эммой, она тут не может быть замешана. Итак, как видите, под подозрением семь дам.

— Да, но среди этих семи две достигли такого возраста, когда уже не подписывают письма одним инициалом, — заметил Актон, смеясь.

— Вы правы. Остаются пять. Что же дальше?

— А дальше все очень просто, государыня, и я даже не понимаю, зачем ваше величество утруждает себя, выслушивая мой план до конца.

— Что же поделать, дорогой мой Актон, иной раз я действительно бываю глупа, и, по-видимому, сегодня как раз такой день.

— Вашему величеству угодно обратить на меня тот жестокий упрек, который вы только что сделали самой себе?

— Да, потому что вы выводите меня из терпения своими бесконечными недомолвками.

— Увы, государыня, недаром ведь я дипломат.

— Говорите же.

— Достаточно двух слов.

— Вот вы их и скажите! — раздраженно произнесла королева.

— Придумайте, ваше величество, какой-нибудь предлог, чтобы эти дамы взялись за перо, и тогда, сравнив почерки…

— Вы правы, — сказала королева, кладя свою руку на руку Актона. — Если узнаем любовницу, нетрудно будет установить и любовника. Пойдемте.

Она встала.

— Позвольте, ваше величество, просить у вас еще десять минут аудиенции.

— Для чего-то важного?

— Чрезвычайно.

— Говорите, — согласилась королева, вновь садясь в кресло.

— Помните ли вы, ваше величество, что в ту ночь, когда вы доверили мне эту записку, в три часа в спальне короля был свет?

— Помню, я ведь ему писала…

— А известно ли вашему величеству, с кем в столь поздний час беседовал король?

— С кардиналом Руффо. Так сказал мне мой камердинер.

— Так вот, после разговор с Руффо король отправил курьера.

— Действительно, я слышала, как в воротах проскакала лошадь. Так кто же это был?

— Доверенный короля — Феррари.

— Откуда вам это известно?

— Мой конюх, англичанин Том, ночует при конюшнях; в три часа ночи он видел, как Феррари в дорожном снаряжении вошел в конюшню, сам оседлал лошадь и ускакал. Конюх сказал мне это на другой день, помогая мне сесть в седло.

— И что же?

— И вот, государыня, я подумал, к кому же после разговора с кардиналом король мог послать курьера, и решил, что не иначе как к своему племяннику, австрийскому императору.

— Неужели король так поступил, ничего мне не сказав?

— Не король! Кардинал! — ответил Актон.

— Ну-ну! — нахмурилась королева. — Я не Анна Австрийская, а господин Руффо не Ришелье; пусть поостережется!

— Я подумал, что дело немаловажное.

— Вы уверены, что Феррари поехал в Вену?

— У меня были некоторые сомнения, но вскоре они рассеялись. Я послал Тома на дорогу, чтобы проверить, воспользовался ли Феррари почтовой службой.

— И что же?

— Он воспользовался ею в Капуа, оставив там свою лошадь, и наказал почтмейстеру заботиться о ней, потому что эта лошадь из королевских конюшен и он возьмет ее на обратном пути, то есть в ночь на третье октября или утром четвертого.

— Через одиннадцать или двенадцать дней…

— Как раз столько времени требуется, чтобы съездить в Вену и возвратиться.

— И что же вы решили предпринять после всех этих открытий?

— Прежде всего осведомить ваше величество, что я сейчас и сделал; затем мне кажется, что ради наших военных планов… ведь ваше величество по-прежнему желает войны?..

— Да, по-прежнему. Собирается коалиция, которая изгонит французов из Италии, а когда они будут изгнаны, мой племянник, австрийский император, займет не только провинции, которыми он владел до Кампоформийского договора, но и Романью. В такого рода войнах каждый удерживает то, что ему удалось захватить, в крайнем случае возвращает небольшую часть. Нам следует, всех опередив, занять Папскую область и возвратить его святейшеству Рим — конечно, его-то мы присвоить не сможем, а об остальном поговорим.

— В таком случае, раз королева по-прежнему за войну, ей важно знать, что́ король, менее склонный к решительным действиям, мог, посоветовавшись с кардиналом Руффо, написать австрийскому императору и какой он получил ответ.

— А известно ли вам некое обстоятельство?

— Что именно?

— Что от Феррари не следует ждать ни малейшей уступки. Это человек, всецело преданный королю и, говорят, совершенно неподкупный.

— Допустим. Но Филипп, отец Александра, говорил, что крепость, которую нельзя взять, существует лишь до тех пор, пока в нее не войдет мул, нагруженный золотом. Посмотрим же, во что ценит курьер Феррари свою неподкупность.

— А если он все-таки откажется, какова бы ни была сумма? Если он пожалуется королю, что мы с вами пытались его подкупить? Что подумает тогда король, который и без того становится все более подозрительным?

— Вашему величеству известно, что ко мне король всегда относился с недоверием, однако, по-моему, есть способ отвести его подозрения и от вашего величества, и от меня.

— Какой способ?

— Надо постараться, чтобы предложения были сделаны сэром Уильямом. Если Феррари вообще можно подкупить, то он пойдет на сделку с лордом Гамильтоном так же легко, как с нами, тем более что сэр Уильям, будучи английским послом, может сослаться на то, что хочет сообщить своему правительству об истинных намерениях австрийского императора. Тут Феррари ничем не рискует, ибо его попросят всего лишь прочитать письмо, затем вложить его в тот же конверт и вновь запечатать, итак, если он согласится, тогда все в порядке. Если же он настолько сам себе враг, что откажется, сэр Гамильтон просто даст ему сотню луидоров, чтобы он хранил сделанное ему предложение в тайне. Наконец, самый худший вариант: он отвергает сотню луидоров и разглашает тайну. В подобном случае сэр Уильям эту… как бы сказать… дерзкую попытку объяснит ем, что безгранично расположен к своему молочному бра+-у королю Георгу; если это оправдание покажется недостаточным, сэр Уильям спросит короля, может ли он дать честное слово, что в подобных обстоятельствах не станет действовать также, как поступил он, сэр Уильям. Король рассмеется и честного слова не даст. В общем, король сейчас слишком нуждается в лорде Гамильтоне, чтобы долго гневаться на него.

— А сэр Уильям, думаете вы, согласится?

— Я с ним потолкую, а если этого окажется мало, ваше величество попросит поговорить с ним его супругу.

— Скажите, вы не опасаетесь, что нас не уведомят о приезде Феррари?

— Такую опасность легко предупредить; я ждал только одобрения вашего величества, ибо без него не хочу ничего предпринимать.

— Что же надо предпринять?

— Феррари сегодня ночью или завтра утром вернется в почтовую контору в Капуа, где он оставил лошадь; я посылаю туда своего секретаря сказать ему, что король находится в Казерте и ждет там его донесений; мы остаемся здесь всю ночь и весь завтрашний день; вместо того чтобы проехать мимо замка, Феррари является сюда, просит пропустить его к королю, а встречается с сэром Уильямом.

— Все это действительно может удаться, но может и провалиться, — усомнилась Каролина.

— Это уже немало, государыня, когда шансы равны и вам как женщине и королеве улыбается счастье.

— Вы правы, Актон. Конечно, во всяком деле приходится чем-то жертвовать, чтобы не проиграть всего. Если нас ждет успех, тем лучше; если все провалится, что ж, постараемся выйти из положения. Посылайте вашего секретаря в Капуа и предупредите сэра Уильяма Гамильтона.

Королева покачала своею еще прекрасной, но полной забот головою, словно хотела стряхнуть их бремя, и легким шагом, с улыбкой на устах вернулась в гостиную.

XLI

АКРОСТИХ

Кое-кто из приглашенных уже явился, в том числе семь дам, чьи имена начинались с буквы Э. То были, как мы сказали, княгиня де Кариати, графиня де Сан Марко, маркиза де Сан Клементе, герцогиня де Термоли, герцогиня де Турси, маркиза д’Альтавилла и графиня де Поликастро.

Из мужчин присутствовали адмирал Нельсон и двое его офицеров или, вернее, его друзей — капитаны Трубридж и Болл: первый отличался пленительным умом, фантазией и юмором; второй был чопорен и важен, как истинный британец.

Среди прочих приглашенных назовем элегантного герцога де Роккаромана, брата Николино Караччоло, которому, то есть Николино, и в голову не приходило, что министр и королева в данный момент прилагают столько усилий, чтобы опознать его беззаботную и жизнерадостную личность; герцог д’Авалос, чаще именуемый маркизом Дель Васто, чей древний род разделился на две ветви: одним из предков маркиза был тот самый военачальник из войска Карла V, что попал в плен в Равенне, женился на знаменитой Виттории Колонна и, находясь в тюрьме, сочинил в ее честь «Диалог о любви», принял в Павии из рук побежденного Франциска I его шпагу, от которой оставался лишь эфес; другой же его предок по имени маркиз Дель Гуасто, или дю Гаст, как называет его наш летописец Этуаль, стал любовником Маргариты Французской и пал жертвою убийцы. Были тут и герцог делла Саландра, главный королевский ловчий, впоследствии попытавшийся взять в свои руки командование армией после неудачи Макка; князь Пиньятелли, на которого позже, при бегстве своем, король возложил тяжкие обязанности главного наместника, и еще несколько человек, отдаленных потомков знатнейших неаполитанских и испанских семейств.

Ждали появления королевы; когда она вошла, все склонились в почтительном поклоне.

В тот вечер Каролину занимали две задачи: выставить Эмму Лайонну в самом лучшем свете, чтобы Нельсон был очарован ею больше чем когда-либо, и опознать по почерку даму, пославшую письмо. Если будет выяснено, кто его автор, то, как весьма справедливо заметила Каролина, не составит труда узнать, к кому оно было адресовано.

Только те, кто присутствовал на этих интимных, чарующих вечерах неаполитанской королевы, вечерах, где главным украшением и прелестью бывала Эмма Лайонна, могли рассказать современникам, до какой степени восторженного упоения доводила эта новая Армида своих зрителей и слушателей. Если ее пленительная внешность, ее волшебные движения так действовали на северян, считающихся натурами холодными, то как же она должна была воспламенять пылкое воображение южан, так горячо воспринимающих пение, музыку, поэзию, наизусть знающих Чимарозу и Метастазио! Во время первых наших поездок в Неаполь и Сицилию нам доводилось беседовать со стариками, которые в свое время присутствовали на тех изумительных вечерах, и мы видели, как по прошествии полувека они оживлялись, как молодые, под влиянием этих неизгладимых воспоминаний.

Эмма Лайонна была прекрасна: ей даже не нужно было прилагать ни малейших стараний, чтобы казаться такой. Легко представить себе, как же хороша она была в тот вечер, когда хотела быть очаровательной и ради королевы и ради Нельсона, как блистала она среди дам в пышных нарядах конца XVIII века — такие туалеты упорно носили при дворах австрийском и Обеих Сицилии в знак протеста против Французской революции! Вместо пудры, еще покрывавшей высокие прически, нелепо нагроможденные на макушке, вместо узких платьев, способных свести на нет грацию самой Терпсихоры, и ярких румян, превращавших женщин в вакханок, Эмма Лайонна, верная своим традициям свободы и искусства, носила длинную голубую кашемировую тунику, ниспадавшую складками, которым могла бы позавидовать античная статуя (туники стали входить в моду, и во Франции эта мода уже была принята самыми прославленными красавицами). Волосы Эммы струились ей на плечи длинными локонами, в их живых волнах сияли два рубина, подобные баснословным античным карбункулам; пояс — подарок королевы — представлял собою цепь с прекрасными бриллиантами, он завязывался как шнур и свисал до колен; руки были обнажены от плеча до кончиков пальцев, одну из них у плеча и запястья обвивали бриллиантовые змейки с рубиновыми глазками; на той, у которой не было этого украшения, сверкали кольца, другая же прельщала лишь совершенной формой кисти, ослепительной кожей и продолговатыми, прозрачно-алыми ногтями, похожими на лепестки роз; ноги в голубых котурнах, перехваченные золотыми шнурками и обтянутые чулками телесного цвета, казались обнаженными, как и руки.

В ее ослепительной красоте, подчеркнутой причудливым нарядом, было нечто сверхъестественное и, следовательно, страшное, потрясающее душу. От этого воплощения греческого язычества женщины сторонились с чувством зависти, мужчины — с тайным ужасом. Тому, кто, на горе свое, влюбился бы в эту Венеру-Астарту, оставалось бы либо ею завладеть, либо покончить с собою.

Поэтому, как ни была прекрасна Эмма или, вернее, именно вследствие ее невероятной красоты, она казалась одинокой и сидела в углу дивана, несколько в стороне от других гостей. Нельсон, единственный имевший право сесть рядом, не сводил с нее глаз, опьяненный этим видением и, держа под руку Трубриджа, ломал голову, что за тайна любви, какой политический расчет заставили это редкостное существо, совместившее в себе все совершенства, отдаться ему, грубому моряку, искалеченному ветерану двадцати сражений.

Что до самой красавицы, то даже на ложе Аполлона, где некогда Грехем выставил ее обнаженной напоказ целому городу, она не так смущалась и краснела, как теперь, в королевской гостиной, где чувствовала на себе столько завистливых и сладострастных взоров.

— Ваше величество! — воскликнула она, увидев входившую королеву и бросаясь к ней как бы за помощью, — поскорее заслоните меня, чтобы я оказалась в тени, и скажите всем этим господам и дамам, что приблизиться ко мне не так опасно, как уснуть под манцинеллой или посидеть под бохон-упасом.

— И вы еще жалуетесь, неблагодарное создание! — возразила, смеясь, королева. — Зачем же вы так прекрасны, что все сердца готовы разорваться от любви к вам и от ревности? Здесь одна я достаточно скромна и столь мало кокетлива, что осмеливаюсь приблизиться к вам, чтобы поцеловать в обе щечки.

И королева расцеловала ее, шепнув при этом:

— Сегодня будь обворожительна! Так надо!

Потом, обняв фаворитку, она повлекла ее к дивану, куда сразу же устремились все: мужчины, чтобы поухаживать за Эммой, ухаживая за королевой, и дамы, чтобы угодить королеве, угождая Эмме.

В эту минуту снова появился Актон; взгляд, брошенный ему королевой, говорил, что все идет соответственно его плану.

Она отвела Эмму в сторону, что-то вполголоса сказала ей и обратилась к присутствующим:

— Сейчас моя милая леди Гамильтон обещала показать нам образчики всех своих талантов, то есть спеть какую-нибудь балладу или старинную песнь, популярную на ее родине, сыграть сцену из трагедии Шекспира и исполнить танец с шалью, который она до сегодняшнего вечера танцевала только для меня.

По гостиной пронеслись возгласы, выражавшие любопытство и радость.

— Но, ваше величество, только при условии… — возразила Эмма.

— Каком же? — заинтересовались дамы, более нетерпеливые, чем мужчины.

— Каком? — повторили после них мужчины.

— Королева сейчас обратила мое внимание на то, что, по странной случайности, имена всех дам, собравшихся здесь, исключая ее величество, начинаются на букву Э, — сказала Эмма.

— А ведь в самом деле! — воскликнули дамы, переглядываясь.

— Так вот, если я исполню то, о чем меня просят, я хотела бы, чтобы было исполнено и то, о чем попрошу я.

— Согласитесь, господа, что это вполне справедливо, — заметила королева.

— Какое же у вас желание? Скажите, миледи, скажите! — раздалось со всех сторон.

— Мне хочется сохранить драгоценную память об этом вечере. Королева напишет на листке свое имя, и пусть каждая буква этого августейшего и дорогого нам имени станет начальной буквой строк, которые мы — я в первую очередь — напишем во славу ее величества. Каждая подпишется под своей строкой, будет ли она удачна или нет, хотя приходится ожидать, что благодаря мне плохих окажется больше, чем удачных. Я возьму этот поэтический автограф в мой альбом на память о вечере, когда я удостоилась чести находиться возле прекраснейшей из всех королев и среди знатнейших дам Неаполя и Сицилии.

— Согласна, и от всей души, — сказала королева.

И подойдя к столу, она написала поперек листа бумаги: «КАРОЛИНА».

— Но ведь вашему величеству известно, что мы не поэты! — воскликнули дамы, которым столь неожиданно предлагалось сочинить стихи.

— Призовите на помощь Аполлона, и станете поэтами, — промолвила королева.

Отступать было некуда. К тому же Эмма, как и обещала, подошла к столу и написала возле первой буквы имени королевы, другими словами, возле «К», первую строчку акростиха и подписалась: «Эмма Гамильтон».

Другим дамам пришлось смириться: одна за другой они стали подходить к столу, вооружаться пером, сочинять следующую строку и подписываться.

Когда урок выполнила последняя, маркиза де Сан Клементе, королева порывистым жестом схватила листок. Соревнование восьми муз дало в результате опус, который королева прочла вслух:

Красавица! У вас и скипетр и корона,

(Эмма Гамильтон.)

Алмазы и парча! Вам — слава и поклоны.

(Эмилия Кариати.)

Разумно ль превышать власть, вверенную вам,

(Элеонора Сан Марко.)

Осмелившись молить, чтобы придворных дам

(Элизабета Термоли.)

Лучистый Аполлон учил искусству Тассо?!

(Элиза Турси.)

И, как Везувию не превзойти Парнаса,

(Эвфрасия д’Альтавилла.)

Нам Данта не затмить, ведь рифма нам чужда.

(Эуджения де Поликастро.)

А чтить вас и любить готовы мы всегда!

(Элена Сан Клементе.)[62]

Мужчины стали восторгаться красотами акростиха, и сами дамы удивлялись своей ловкости, а королева тем временем обратилась к Актону:

— Полюбуйтесь, генерал, какой у маркизы де Сан Клементе прелестный почерк.

Генерал Актон, отойдя в сторонку и приблизившись к свече, словно хотел еще раз прочитать акростих, сравнил почерк записки с почерком восьмой строки стихотворения и, возвращая Каролине драгоценный и зловещий автограф, сказал:

— Действительно, прелестный!

XLII

САПФИЧЕСКИЕ СТРОКИ

Никто из присутствующих, включая и маркизу, не придал похвале королевы и генерал-капитана Актона того значения, какое она имела в действительности.

Королева завладела акростихом, пообещав Эмме вернуть его на другой день. Теперь холодок, обычный в начале каждого приема, рассеялся, и все отдались прекрасному настроению, характерному для этих интимных вечеров, ибо Каролина умела, пренебрегая этикетом, создавать на них атмосферу полной непринужденности.

Беседа оживилась; все перестали вяло ронять слова, и завязалась веселая беседа. Сама королева смеялась, обнажая белые зубы; и мужчины и дамы переходили с места на место; каждый стремился к тому, кто привлекал его красотой или умом. И на фоне легкого гула, напоминавшего щебет птиц, каждому становилось теплее; в салоне разливалось благоухание юности, исходившее от этих молодых существ и создававшее подобие какого-то волшебного зелья — еле уловимого, пьянящего и напоенного любовью, желанием и негой.

В таких собраниях Каролина не только забывала, что она королева, но иной раз почти забывала, что она женщина; в глазах ее вспыхивали какие-то электрические искры; ноздри раздувались, грудь поднималась и опускалась, как волны, голос становился хриплым и прерывистым, так что если бы у этой обворожительной дамы вдруг вырвался рев пантеры или завывание вакханки, никто не был бы этим удивлен.

Она подошла к Эмме и, положив на ее обнаженное плечо свою нагую руку, которая выделялась на белоснежном плече так, словно она была выточена из розового коралла, произнесла:

— Разве вы забыли, прекрасная леди, что сегодня вечером не принадлежите самой себе? Вы обещали показать нам чудеса, и всем не терпится насладиться ими.

В отличие от королевы, Эмма, казалось, была охвачена какой-то истомой; голова ее клонилась то в одну, то в другую сторону, словно шея не в силах была поддерживать ее, а подчас как бы в любовном содрогании откидывалась назад; глаза Эммы были прищурены, и зрачки их таились под длинными ресницами; полуоткрытый рот обнажал за алыми губами два ряда белоснежных зубов; черные локоны ниспадали на грудь матовой белизны.

Она не видела, а только почувствовала, что рука королевы коснулась ее плеча; по всему телу ее пробежала дрожь.

— Что я должна сделать, ваше величество? — томно прошептала она, низко наклонив голову. — Я к вашим услугам. Хотите сцену на балконе из «Ромео и Джульетты»? Но ведь для этой сцены нужны два исполнителя, а Ромео у меня нет.

— Нет, нет, не надо любовных сцен, — возразила королева, смеясь. — Ты их всех с ума сведешь, а то, пожалуй, и меня тоже. Нет, надо что-нибудь такое, что, наоборот, навело бы на них ужас. Джульетта на балконе — не годится. Монолог Джульетты — вот все, что я позволяю тебе сегодня.

— Хорошо. Подайте мне, ваше величество, большую белую шаль и распорядитесь, чтобы для меня очистили место.

Каролина взяла с дивана белую крепдешиновую шаль, оставленную ею здесь, несомненно, не без умысла, подала ее Эмме и жестом, заставившим вспомнить, что она королева, велела всем посторониться.

В один миг Эмма оказалась одна посреди гостиной.

— Ваше величество, будьте так добры — объясните, о чем пойдет речь. Кстати, тогда все на минуту отвлекутся от меня, а мне это необходимо, чтобы произвести впечатление.

— Все вы знаете, конечно, веронское предание о Монтекки и Капулетти? — заговорила королева. — Джульетту хотят выдать за графа Париса, она же не любит его: любит она бедного изгнанника Ромео. Монах брат Лоренцо, обвенчавший Джульетту с ее возлюбленным, дает ей снотворного; она должна принять его, тогда невесту Париса сочтут умершей и положат в гробу в склеп семьи Капулетти, а туда за нею придет Лоренцо, чтобы отвезти ее в Мантую, где ее будет ждать Ромео. Мать и кормилица только что ушли из спальни Джульетты, сказав ей, что завтра на рассвете она станет женою графа.

Как только королева произнесла это маленькое вступление, приковавшее к ней внимание собравшихся, горестный вздох привлек все взоры к Эмме Лайонне. Ей потребовалось лишь несколько секунд, чтобы закутаться в огромную шаль и скрыть таким образом свой прежний наряд; лицо ее было закрыто руками; она медленно стала опускать их, подняла в то же время голову и понемногу открыла бледное лицо. Оно выражало теперь глубочайшую скорбь, бесследно сменившую пленительную томность, которую мы пытались описать. Теперь на нем было написано, наоборот, дошедшее до крайней степени отчаяние и беспредельный ужас.

Она медленно повернулась, как бы провожая взглядом мать и кормилицу, пока они не скрылись из вида, затем, протянув руку, как бы навеки расставаясь со светом, голосом, доходившим до самых глубин сердца, произнесла: «Прощайте»…

Все прощайте

Бог весть, когда мы встретимся опять…

Меня пронизывает легкий холод,

И ужас останавливает кровь

Я позову их. Мне без них тоскливо

Кормилица! Нет, здесь ей дела нет.

Одна должна сыграть я эту сцену.

Где склянка?

Что, если не подействует питье?

Тогда я, значит, выйду завтра замуж?

Нет! Вот защита. Рядом ляг, кинжал!

Что, если это яд? Ведь для монаха

Грозит разоблаченьем этот брак.

А если я умру, то не узнают,

Что он меня с Ромео обвенчал.

Да, это так. Нет, это невозможно!

Он праведником слыл до этих пор.

Что, если я очнусь до появленья

Ромео? Вот что может напугать!

Не задохнусь ли я тогда в гробнице

Без воздуха, задолго до того,

Как он придет ко мне на избавленье?

А если и останусь я жива,

Смогу ль я целым сохранить рассудок

Средь царства смерти и полночной тьмы

В соединенье с ужасами места,

Под сводами, где долгие века

Покоятся останки наших предков

И труп Тибальта начинает гнить,

Едва зарытый в свежую могилу?

Где временами, как передают,

Выходят мертвецы в ночную пору.

Увы, увы, кто поручится мне,

Что ежели я встану слишком рано,

То трупный смрад и резкость голосов,

Чудовищных, как стоны мандрагоры,

Немедля не сведут меня с ума,

Как сводит всех, кто слышал эти крики?

Как поручусь, что рук не запущу

В сыпучий прах и савана с Тибальта

Не стану рвать и что, вооружась

Берцовой костью предка как дубиной,

Я головы себе не размозжу?

Гляди, гляди! Мне кажется, я вижу

Двоюродного брата. Он бежит

На поиски Ромео. Он кричит,

Как смел тот насадить его на шпагу.

Остановись, Тибальт. Иду к тебе

(Поднося флакон к губам.)

И за твое здоровье пью, Ромео![63]

Сделав вид, что выпила зелье, она упала, растянувшись на ковре гостиной, и замерла.

Впечатление было столь сильным, что Нельсон, суровый моряк, более привычный к неистовствам океана, чем к уловкам искусства, вскрикнул, бросился к Эмме и единственной своей рукой приподнял ее словно ребенка.

Он был за это вознагражден: когда Эмма открыла глаза, первая ее улыбка была обращена к нему. Только тут понял он свою ошибку и в смущении отошел в угол гостиной.

Королева последовала за ним, а гости окружили мнимую Джульетту.

Никогда еще волшебство искусства не достигало такой силы. Несмотря на то что текст исполнялся на иностранном языке, все чувства, волновавшие возлюбленную Ромео, оставались в сердцах зрителей: и скорбь ее, когда после ухода матери и кормилицы она остается одна и ужасается при мысли, что ей суждено стать женою графа Париса; и страх, когда при взгляде на зелье у нее возникает сомнение, не яд ли это; и решимость, когда она берется за кинжал, намереваясь в безвыходном положении прибегнуть к оружию, то есть к смерти; и страх, когда она опасается, как бы не оказаться забытой в семейном склепе и не быть вовлеченной в кощунственную пляску призраков, и, наконец, ужас, когда ей представляется, будто Тибальт, похороненный накануне, поднимается, весь в крови, чтобы убить Ромео. Все эти различные чувства Эмма передавала с таким волшебным мастерством и так убедительно, что они потрясли души присутствующих: вымысел был превращен в действительность.

Благородное общество, собравшееся здесь, было совершенно незнакомо с тайнами поэзии Севера; поэтому чувства, вызванные монологом Джульетты, долго не могли успокоиться. Тишина, порожденная удивлением, сменилась восторженными рукоплесканиями, затем последовали похвалы и лестные слова, столь сладостные для самолюбия артистов. Эмма, рожденная, чтобы блистать на театральной сцене, но вознесенная неодолимой судьбой на сцену политическую, становилась, когда представлялся случай, увлеченной, пылкой актрисой, готовой возродить в реальной жизни образы жизни вымышленной — будь то Джульетта, леди Макбет или Клеопатра. Тогда она всем сердцем обращалась к своей несбывшейся мечте и у нее возникало сомнение: не дороже ли всех придворных успехов леди Гамильтон театральные триумфы миссис Сиддонс и мадемуазель Рокур? В такие мгновения, невзирая на похвалы присутствующих, на аплодисменты зрителей, даже на ласки королевы, ее охватывала неизъяснимая печаль. Порою она давала этой печали волю и тогда погружалась в глубокую меланхолию, придававшую ей какое-то новое обаяние. А королева, справедливо считавшая, что эти приступы меланхолии вызваны у Эммы сожалением о былом и даже угрызениями совести, спешила направить ее к новому успеху, когда Эмма в опьянении им отводит взоры от прошлого и обращает их в будущее.

Вот и теперь, взяв Эмму за руку, королева сильно встряхнула ее, словно будя сонамбулу, и сказала:

— Ну, нечего предаваться мечтаниям. Ты знаешь, я этого не люблю. Пой или танцуй! Я тебе уже сказала, сегодня вечером ты не принадлежишь самой себе, а принадлежишь мне. Пой или танцуй!

— С позволения вашего величества я что-нибудь спою, — отвечала Эмма. — После исполнения этой сцены я всегда чувствую странное нервное напряжение, лишающее меня физических сил, зато голос звучит сильнее. Что угодно вашему величеству, чтобы я спела? Я к вашим услугам.

— Спой что-нибудь из недавно обнаруженного в Геркулануме списка Сапфо. Ты ведь говорила, что несколько ее стихотворений ты положила на музыку.

— Только одно, ваше величество. Но…

— Что такое? — спросила королева.

— Музыку я сочинила для исполнения в узком кругу; стихотворение это своего рода гимн… — пояснила Эмма шепотом.

— Любимой женщине, не так ли?

Эмма улыбнулась и взглянула на королеву с каким-то сладострастным выражением.

— Вот именно! — сказала королева. — Спой это, я так хочу.

Оставив Эмму в полной растерянности от того особого оттенка, с каким было сказано «я так хочу», королева подозвала герцога де Роккаромана, как говорили, некогда предмета одной из тех мимолетных нежных прихотей, которым южная Семирамида была подвержена точно так же, как Семирамида северная. Она предложила герцогу занять место на диване рядом с собою и завела с ним беседу, хоть и вполголоса, но, казалось, весьма оживленно.

Бросив взгляд на королеву, Эмма поспешно вышла из гостиной и минуту спустя вернулась в красной накидке, наброшенной на плечи, с лавровым венком на голове и той лесбосской лирой в руках, к которой не решалась притронуться ни одна женщина, с тех пор как ее выпустила из своих рук Митиленская муза, бросившись с вершины Левкадской скалы.

У всех присутствующих вырвались удивленные возгласы: Эмму едва можно было узнать. То была уже не нежная Джульетта; теперь взор ее горел всепожирающим пламенем, который Венера-мстительница зажгла в глазах Федры; она вошла быстрым шагом, в походке ее было нечто мужественное, вокруг нее распространялось какое-то неведомое благоухание; казалось, все нечистые страсти античности — вожделение Мирры к отцу, страсть Пасифаи к критскому быку — наложили бесстыжие румяна на ее лицо; то была девственница, восставшая против любви, великолепная в бесстыдстве своего преступного бунта. Она остановилась возле королевы, опустилась в кресло и страстно коснулась струн, так что они зазвучали словно бронзовые. Протяжно и резко она запела следующие строки:

Кто созерцал твой лик, кто был с тобою рядом,

Кто нежный голос твой, как песню, слушать мог,

Кого дарила ты улыбкой или взглядом —

Тот знал восторг любви, тот счастлив был, как бог!

Я, увидав тебя, не в силах молвить слово:

Немеет мой язык, пересыхает рот,

А сердце и грустить и ликовать готово,

И в лихорадке чувств мне душу ревность жжет!

Так Пламенного Льва дыхание смертельно

Для слабого цветка на выжженном лугу.

Бледнею, и дрожу, и мучусь беспредельно,

От страсти и любви я умереть могу![64]

С последними звуками певица выронила лиру из рук, голова ее откинулась на спинку кресла.

Еще при исполнении второй строфы королева несколько отстранилась от герцога, а когда звуки замолкли, бросилась к Эмме и обняла ее, в то время как голова певицы склонилась на плечо, словно она лишилась чувств.

На этот раз присутствующие несколько мгновений колебались, уместно ли аплодировать; но смущение их быстро рассеялось, и пылкий восторг взял верх. Мужчины и женщины окружили Эмму; каждый старался удостоиться ее слова, встретиться с нею глазами, коснуться ее руки, волос, наряда. Нельсон подошел, как и другие, но еще более взволнованный, потому что был влюблен. Королева сняла лавровый венок с Эммы и возложила его на голову Нельсона.

Но Нельсон сорвал венок, словно он жег его, и пылко прижал к сердцу.

В этот миг королева почувствовала, что кто-то дотронулся до ее руки. Она обернулась: то был Актон.

— Пойдемте не теряя ни минуты, — сказал он, — Бог милостив к нам даже более, чем можно было надеяться.

— Я на несколько минут должна удалиться, — сказала королева, — в мое отсутствие королевой будет Эмма. Оставляю вам вместо могущества — талант и красоту.

Потом Каролина шепнула Нельсону:

— Попросите ее исполнить для вас танец с шалью, который она собиралась исполнить для меня. Она согласится.

И Каролина последовала за Актоном, оставив Эмму в опьянении успехом, а Нельсона без ума от любви.

XLIII

… А БОГ РАСПОЛАГАЕТ

Королева торопливо шла вслед за Актоном. Она понимала: случилось что-то важное, иначе он не позволил бы себе так решительно вызвать ее из гостиной.

В коридоре она хотела было расспросить его, но он ограничился кратким замечанием:

— Умоляю, ваше величество, идемте скорее. Нельзя терять ни мгновения. Через несколько минут вы все узнаете.

Актон направился по служебной лесенке, ведущей в замковую аптеку. Здесь королевские врачи и хирурги Веро, Тройа, Котуньо могли найти более или менее полный набор лекарств для оказания первой помощи больным, раненым или пострадавшим от несчастных случаев.

Королева догадалась, куда ее ведет Актон.

— С моими детьми ничего не случилось? — встревожилась она.

— Нет, государыня, не волнуйтесь, если нам и придется произвести опыт, мы сделаем это, во всяком случае, in anima vili[65].

Актон отворил дверь; королева вошла и быстрым взглядом окинула комнату.

На кровати без чувств лежал человек.

Королева приблизилась к нему скорее с любопытством, чем с испугом.

— Феррари! — промолвила она.

Потом в изумлении повернулась к Актону.

— Он умер? — произнесла она таким тоном, словно хотела спросить: «Вы его убили?»

— Нет, государыня, — ответил министр, — он всего лишь в обмороке.

Королева посмотрела на него; взгляд ее требовал объяснения.

— Нет, государыня, — повторил Актон. — Право же, это самое обыкновенное дело. Я послал, как мы условились, своего секретаря к начальнику почтовой конторы в Капуа: он должен был передать Феррари, когда тот будет проезжать, что король ждет его в Казерте. Поручение было исполнено, и Феррари только успел переменить лошадь. Но, въехав в главные ворота замка, он повернул слишком круто — ему помешали кареты наших гостей. Конь упал, все его четыре ноги подкосились, а всадник ударился головой об столб. Его подняли без чувств, а я велел перенести его сюда и сказал, что посылать за лекарем не к чему, я буду лечить его сам.

Королева, поняв мысль Актона, сказала:

— Но в таком случае уже нет надобности пытаться подкупить его, чтобы он молчал. Можно не опасаться, что он проговорится. Лишь бы он не приходил в себя достаточно долго, чтобы мы успели вскрыть письмо, прочесть и снова запечатать. Ничего другого нам и не требуется. Но, — сами понимаете, Актон, — надо, чтобы он не очнулся, пока мы не закончим это дело.

— Я предусмотрел это еще до прибытия вашего величества, ибо думаю точно так же, как вы.

— И что же вы предприняли?

— Я дал несчастному двадцать капель лауданума Сиденхема.

— Двадцать капель, — повторила королева. — А достаточно ли это для человека, привычного к вину и крепким настойкам, как, вероятно, привычен к ним этот курьер?

— Пожалуй, вы правы, государыня; можно дать ему еще.

Накапав в ложку десять капель желтоватой жидкости, Актон влил их в рот больного.

— И вы уверены, что благодаря этому снотворному он долго не очнется? — спросила королева.

— Во всяком случае, не придет в себя настолько, чтобы понимать, что делается вокруг.

— Но я не вижу его сумки, — заметила королева.

— Король вполне доверяет ему и поэтому не прибегает к обычным мерам предосторожности. А когда речь идет о простой депеше, курьер прячет ее в кожаный карман своей куртки и в нем же привозит ответ.

— Так посмотрим, — ничуть не колеблясь, сказала королева.

Генерал распахнул куртку, порылся в кожаном кармане и извлек оттуда конверт, запечатанный личной печатью австрийского императора, а именно, как и предвидел Актон, печатью с головой Марка Аврелия.

— Прекрасно! — заметил генерал.

Королева хотела взять письмо, чтобы распечатать его.

— Нет, нет, не так! — возразил Актон.

Он подержал конверт над свечкой, сургуч мало-помалу размяк, и один из углов конверта приподнялся.

Королева провела рукою по лбу.

— Что же мы сейчас прочитаем? — промолвила она.

Актон вынул письмо из конверта и, склонившись, подал королеве.

Королева развернула бумагу и прочла вслух:

«Замок Шёнбрунн, 28 сентября 1798 года.

Превосходнейший брат мой, кузен и дядя,

свойственник и союзник!

Отвечаю Вашему Величеству собственноручно, как и Вы собственноручно писали мне.

По моему мнению, согласованному с придворным советом, нам не следует начинать войну с Францией, прежде чем мы не обеспечим себе все шансы на успех, причем один из шансов, на который я рассчитываю, заключается в участии 40 000 воинов из русской армии под началом фельдмаршала Суворова, которому я предполагаю поручить верховное командование нашими войсками, однако эти 40 000 воинов прибудут сюда лишь в конце марта. Повремените же, превосходнейший брат мой, кузен и дядя, задержите всеми возможными средствами начало военных действий. Не думаю, чтобы Франция желала войны больше, чем того хотим мы; воспользуйтесь ее мирным настроением; дайте пока любое объяснение тому, что произошло, а в апреле мы начнем войну, собрав все свои силы.

Вот все, что я хотел сказать Вам, превосходнейший брат мой, кузен и дядя, свойственник и союзник. Засим возношу Господу мольбу, чтобы он хранил Вас под своим святым покровом.

Франц».

— Это совсем не то, чего мы ждали, — сказала королева.

— Только не я, — возразил Актон, — я никогда не допускал мысли, что император начнет военные действия ранее будущей весны.

— Как же быть?

— Я жду распоряжений вашего величества.

— Вам известно, генерал, почему я желаю, чтобы война началась немедленно?

— И вы берете на себя ответственность, ваше величество?

— Как же я могу взять ее на себя после такого письма?

— Письмо императора обернется так, как мы того пожелаем.

— Что вы хотите сказать?

— Бумага — вещество податливое, можно заставить ее говорить то, что нам нужно. Весь вопрос заключается в том, чтобы рассчитать: предпочтительнее ли начать войну немедленно или повременить, атаковать или ждать атаки.

— Тут спорить, мне кажется, не о чем. В каком состоянии находится французская армия, нам известно, — в настоящее время она неспособна к сопротивлению. Если же мы предоставим ей время организоваться, то сопротивляться не сможем мы.

— Но вам кажется, что, получив такое письмо, король не откроет военных действий?

— Конечно; он будет рад, что есть предлог не двигаться из Неаполя.

— В таком случае я знаю только одно средство, — решительно заявил Актон.

— Какое?

— Заставить письмо сказать противоположное тому, о чем оно говорит.

Королева схватила руку генерала.

— Возможно ли? — прошептала она, пристально глядя на него.

— Чего же проще?

— Объясните мне… Минутку!

— Что такое?

— Разве вы не слышали? Он застонал.

— Не обращайте внимания.

— Но вот же он поднимается на кровати!

— Чтобы снова упасть, видите?

И действительно, несчастный Феррари с громким стоном опять растянулся на своем ложе.

— О чем мы говорили?

— Я сказал, что бумага плотная, неокрашенная, исписана только с одной стороны.

— Так что же?

— Значит, можно при помощи кислоты вытравить написанное императором, оставив только три последние строчки и подпись, а вместо совета отложить военные действия до апреля порекомендовать приступить к ним немедленно.

— Вы предлагаете, генерал, дело весьма серьезное.

— Потому-то я и сказал, что только королева может взять на себя такую ответственность.

Каролина на минуту задумалась; она помрачнела, нахмурилась, взгляд ее стал жестким, руки сжались.

— Хорошо, — сказала она, — беру все на себя.

Актон посмотрел на нее.

— Я же сказала, что за все отвечаю. За дело!

Генерал подошел к раненому, пощупал у него пульс и, повернувшись к королеве, сказал:

— Раньше чем через два часа он не очнется.

— Чего вы ищете? — спросила королева, заметив, что Актон осматривается по сторонам.

— Мне нужны жаровня, огонь и утюг.

— Известно ли кому-нибудь, что вы находитесь здесь при раненом?

— Известно.

— В таком случае позвоните и прикажите принести все, что нужно.

— Но о том, что ваше величество здесь, никто не знает.

— Да, верно, — сказала королева и спряталась за портьерой.

Актон позвонил; явился не лакей, а секретарь.

— Ах, это вы, Дик? — удивился генерал.

— Да, ваше превосходительство, я подумал, что, быть может, вам потребуются услуги, которые не сумеет оказать лакей.

— Так оно и есть. Прежде всего достаньте, и как можно скорее, жаровню, раскаленный уголь и утюг.

— Больше ничего, ваше превосходительство?

— Пока что больше ничего. Но оставайтесь поблизости; вероятно, вы мне еще понадобитесь.

Молодой человек пошел исполнять поручение. Актон запер за ним дверь.

— Вы в нем уверены? — спросила королева.

— Как в самом себе, ваше величество.

— Как его зовут?

— Ричард Менден.

— Вы назвали его Диком.

— Но ведь это уменьшительное от Ричарда.

— Да, правда!

Минут пять спустя с лестницы послышались шаги.

— Поскольку это Ричард, вашему величеству нет нужды прятаться, — сказал Актон. — Кроме того, он нам сейчас понадобится.

— Зачем?

— Чтобы переписать письмо. Переписывать его не будем ни вы, ни я, потому что наши почерки известны. Значит, писать придется ему.

— Да, разумеется.

Королева села спиной к двери.

Молодой человек явился, неся требуемые предметы, и поставил их у камина. И тотчас вышел, казалось, даже не заметив, что в комнате находится еще кто-то, кого он не видел, когда вошел в первый раз.

Актон опять запер за ним дверь, пододвинул жаровню поближе к камину и поставил на нее утюг; потом открыл дверцу шкафа с лекарствами и взял оттуда склянку с щавелевой кислотой, подрезал гусиное перо так, что с его помощью стало удобно размазать жидкость по бумаге, и сложил письмо с таким расчетом, чтобы предохранить от кислоты три последние строки и подпись императора. Затем он налил на письмо кислоту и пером распределил ее по бумаге.

Королева следила за ним с любопытством, не лишенным тревоги. Она боялась, что операция не удастся или удастся не вполне. Но, к великому своему удовлетворению, она увидела, что под действием кислоты чернила сначала пожелтели, потом побелели и наконец исчезли совсем.

Актон вынул из кармана носовой платок, скомкал его и промокнул им письмо.

Теперь бумага стала совершенно белой; Актон взял утюг, расправил письмо на стопке бумаги и прогладил его утюгом, как гладят белье.

— Пусть бумага сохнет, — сказал он, — а мы тем временем составим ответ его величества австрийского императора.

Текст продиктовала королева. Вот он — слово в слово:

«Замок Шёнбрунн, 28 сентября 1798 года.

Превосходнейший брат мой, кузен и дядя,

свойственник и союзник!

Мне было весьма приятно получить Ваше письмо, в котором Вы обещаете послушаться во всем моего мнения. Вести, полученные мною из Рима, говорят о том, что французская армия находится в полнейшем упадке. В таком же положении пребывает и армия Северной Италии.

Возьмите на себя одну из них, мой превосходнейший брат, кузен и дядя, свойственник и союзник, — я же займусь другою. Как только я узнаю, что Вы в Риме, я открою военные действия во главе 140 000 воинов; у Вас их 60 000, я ожидаю еще 40 000 русских. Этого более чем достаточно, чтобы будущий мирный договор вместо Кампоформийского получил название Парижского».

— Правильно? — спросила королева.

— Превосходно! — одобрил Актон.

— Значит, останется только вписать этот текст.

Генерал удостоверился, что бумага окончательно высохла, сгладил утюгом складку на ней, подошел к двери и позвал Дика.

Как он и предвидел, молодой человек не уходил далеко.

— Я здесь, ваше превосходительство, — отозвался он.

— Сядьте к столу и перепишите этот черновик из письма, слегка изменив свой почерк, — сказал Актон.

Ни слова не спросив и ничуть не удивившись, молодой человек сел за стол, взялся за перо, словно речь шла о самом обыкновенном деле, исполнил данный ему приказ и встал, ожидая новых распоряжений.

Актон подошел к канделябру и внимательно рассмотрел бумагу: ничто не выдавало совершенный им подлог. Он вложил письмо в конверт, подержал печать над пламенем, пока сургуч не размягчился, и, стремясь скрыть малейший признак того, что письмо было вскрыто, капнул на старый сургуч немного нового и приложил предусмотрительно заказанную им печать — точный слепок с императорской.

Затем он положил депешу в кожаный карман, застегнул куртку курьера и, взяв свечу, в первый раз осмотрел его рану.

У Феррари была сильно ушиблена голова, мягкие ткани под волосами оказались разорванными на два дюйма в длину, но кости черепа не были повреждены.

— Дик, внимательно выслушайте меня, — сказал Актон. — Сделать необходимо следующее…

Молодой человек поклонился.

— Пошлите за врачом в Санта Марию; пока за ним съездят, — а он будет здесь не раньше чем через час, — все время давайте этому человеку по чайной ложке горячего отвара необжаренного кофе, — всего около стакана.

— Да, ваше превосходительство.

— Врач подумает, что больной очнулся оттого, что ему дали нюхать соль, или оттого, что ему смочили виски эфиром. Пусть так и думает. Он перевяжет раненого, и тот продолжит путь соответственно своему состоянию: либо пешком, либо в экипаже.

— Да, ваше превосходительство.

— Раненого, — продолжал Актон, подчеркивая каждое слово, — подобрали после его падения здешние слуги и по вашему распоряжению перенесли сюда, в аптеку; ухаживали за ним вы и врач. Он не видел ни меня, ни королеву; ни королева, ни я его не видели.

— Да, ваше превосходительство.

— А теперь, — сказал Актон, обернувшись к королеве, — вы можете предоставить событиям идти своим чередом и спокойно вернуться в гостиную. Все будет так, как сказано.

Королева еще раз взглянула на секретаря; он показался ей смышленым и решительным, какими бывают юноши, со временем делающие блестящую карьеру.

Когда за ним затворилась дверь, она сказала:

— Какой у вас ценный секретарь, генерал!

— Он принадлежит не мне, он ваш, государыня, — как все, чем я располагаю, — ответил Актон.

И он поклонился, пропуская перед собою королеву.

Когда она вернулась в гостиную, Эмма Лайонна, закутанная в пурпурную кашемировую шаль с золотой бахромой, только что томно опустилась на диван среди грома неистовых аплодисментов и похвал, как настоящая танцовщица, впервые достигшая блистательного успеха. И действительно, ни одна балерина театра Сан Карло не приводила зрителей в такой восторг; кружок, в центре которого она начала танцевать, мало-помалу, в силу какого-то притяжения, стал суживаться, так что наступил момент, когда зрители, желая видеть ее, касаться ее, вдыхать исходящее от нее благоухание, лишили танцовщицу не только пространства, но даже воздуха, и она, глухим голосом восклицая: «Расступитесь! Расступитесь!», — в сладостном изнеможении бросилась на диван; там ее и застала королева.

При появлении Каролины толпа подалась в сторону, чтобы пропустить королеву к ее любимице.

Похвалы и аплодисменты разразились с новой силою: все знали, что восхвалять изящество, талант, искусство Эммы — лучший способ угодить королеве.

— Судя по тому, что я вижу, как и по тому, что слышу, — Эмма сдержала слово. Теперь надо дать ей отдохнуть; к тому же сейчас уже второй час ночи, а ведь Неаполь — я благодарна вам за то, что вы забыли об этом, — в нескольких милях от Казерты.

Каждый понял намек, что надо прощаться, да и время действительно подошло. Гости еще раз выразили свой восторг от приятно проведенного вечера. Королева дала поцеловать руку трем-четырем избранникам, в том числе и князю Молитерно и герцогу де Роккаромана, а Нельсона и двоих его друзей просила остаться, потому что ей надо сказать им кое-что наедине. Затем она подозвала маркизу де Сан Клементе:

— Дорогая моя Элена, послезавтра вы дежурите при мне.

— Вы хотите сказать «завтра», ваше величество, ибо, как вы изволили заметить, уже час ночи. Я слишком дорожу этой честью, чтобы согласиться на отсрочку на целые сутки.

— Придется мне вас огорчить, милая Элена, — возразила королева с улыбкой, выражение которой трудно было бы определить. — Но представьте себе, графиня Сан Марко просит у меня позволения, — с вашего согласия, разумеется, — поменяться с вами очередью. У нее на будущей неделе какие-то важные дела. Вы не возражаете против такой перестановки?

— Не возражаю, сударыня, хотя это и отдалит на сутки счастье ухаживать за вами.

— Ну и отлично, все решено. Завтра вы вполне свободны, дорогая маркиза.

— Я, вероятно, воспользуюсь этим, чтобы съездить с маркизом за город.

— В добрый час, — сказала королева, — что может быть лучше?

И королева благосклонно кивнула маркизе. Маркиза попрощалась с нею и вышла.

Теперь Каролина осталась наедине с Актоном, Эммой, двумя английскими офицерами и Нельсоном.

— Любезный лорд, — обратилась она к Нельсону, — у меня есть основания предполагать, что завтра или послезавтра король получит из Вены новости относительно войны, и притом в желательном для вас духе. Вы ведь по-прежнему придерживаетесь мнения, что, чем раньше начать кампанию, тем лучше, не правда ли?

— Я не только придерживаюсь его, ваше величество, но — если с мнением моим согласятся — готов предложить вам участие английского флота.

— Мы воспользуемся этим, милорд. Но в настоящий момент я хочу просить вас о другом.

— Приказывайте, ваше величество, я готов повиноваться.

— Мне известно, милорд, как король доверяет вам, но завтра, если ответ Вены относительно войны окажется благоприятным, он все же будет колебаться. Письмо вашей светлости в том же духе, что и письмо императора, положило бы конец его нерешительности.

— Письмо должно быть адресовано королю, ваше величество?

— Нет, я хорошо знаю своего августейшего супруга; он никогда не следует советам, которые даются ему прямо. Поэтому я предпочла бы, чтобы совет был дан в конфиденциальном письме к леди Гамильтон. Напишите общее письмо ей и сэру Уильяму: ей — как моей лучшей подруге, сэру Уильяму — как лучшему другу короля. Совет, дошедший к нему двойным рикошетом, повлияет лучше.

— Как вашему величеству известно, — отвечал Нельсон, — я не дипломат и не политик. Мое письмо будет советом моряка, который откровенно, даже резковато, говорит то, что думает, и больше ничего.

— Я иного и не прошу, милорд. К тому же вы уезжаете вместе с генералом-капитаном, так поговорите в пути. Завтра утром, несомненно, будет принято то или иное важное решение, поэтому приезжайте во дворец к обеду. Туда же прибудет и барон Макк, вы согласуете с ним образ действий.

Нельсон поклонился.

— Обедать будут только несколько человек, — продолжала королева, — в том числе Эмма и сэр Уильям. Надо повлиять на короля, поторопить его. Я и сама вернулась бы сейчас в Неаполь, но бедняжка Эмма очень устала. Впрочем, любезный адмирал, — заметила она, понизив голос, — все то прекрасное, что мы видели и слышали, как вы догадываетесь, было исполнено для вас, и только для вас.

Потом королева добавила еще тише:

— Она никак не соглашалась, но я уверила ее, что вы будете очарованы; перед такой надеждой ее упрямство не устояло.

— О ваше величество! Умоляю… — проронила Эмма.

— Ну-ну, не краснейте и подайте вашу прекрасную руку нашему герою. Я охотно протянула бы ему свою, но уверена, что он предпочтет вашу. А свою я предложу этим господам.

И действительно, она протянула обе руки офицерам, каждый поцеловал доставшуюся ему, в то время как Нельсон, взяв руку Эммы, пожалуй, с большим пылом, чем допускается придворным этикетом, поднес ее к губам.

— Правду ли сказала королева, что вы ради меня согласились прочитать стихи, петь и исполнить танец, который чуть не свел меня с ума от ревности? — спросил он шепотом.

Эмма взглянула на него так, как умела смотреть на поклонников, когда хотела лишить их последней капли рассудка. Потом голосом, еще более обворожительным, чем взгляд, воскликнула:

— И вы еще спрашиваете, неблагодарный?

— Экипаж его превосходительства генерал-капитана подан, — доложил ливрейный лакей.

— Не угодно ли, господа? — сказал Актон.

Нельсон и офицеры поклонились.

— Нет ли у вашего величества для меня каких-либо особых распоряжений?

— Есть, — ответила королева. — Сегодня к девяти часам вечера пусть все три государственных инквизитора соберутся в темной комнате.

Актон отвесил поклон и вышел; офицеры были уже в передней.

— Наконец-то! — воскликнула королева, обняв Эмму и целуя ее с тем жаром, какой она вкладывала во все свои действия. — Я уже не надеялась, что мы останемся наедине.

XLIV

РОЖДЕСТВЕНСКИЕ ЯСЛИ КОРОЛЯ ФЕРДИНАНДА

Название этой главы должно показаться нашим читателям непонятным. Поэтому начнем с объяснений.

Один из самых больших, самых торжественных праздников в Неаполе — Рождество, Natale, как называют его жители. Месяца за три до праздника беднейшие семьи лишают себя всего, чтобы скопить немного денег, часть которых они истратят на лотерею в надежде что-то выиграть и в случае удачи весело провести эту святую ночь, а другую часть отложат на случай, если Мадонна лотереи (ибо в Неаполе есть Мадонны на любое дело) окажется неумолимой.

Те же, кому ничего не удается скопить, несут в ломбард свои жалкие украшения, ношеное платье и даже снятые с кроватей матрацы.

А те, у кого нет ни украшений, ни матрацев, ни платья, занимаются воровством.

Замечено, что число краж в Неаполе сильно возрастает именно в декабре.

В каждой неаполитанской семье, как бы она ни была бедна, в рождественскую ночь непременно должно быть, по меньшей мере, три рыбных блюда.

На другой день треть неаполитанского населения бывает больна несварением желудка и тридцать тысяч человек пускают себе кровь.

В Неаполе кровь пускают по любому случаю: пускают ее потому, что перегрелись, потому, что озябли, потому, что Дул сирокко, потому, что дул трамонтана. У меня в услужении одиннадцатилетний мальчик; из десяти франков, которые я плачу ему в месяц, семь он откладывает на лотерею, по одному су в день отдает монаху, который уже три года подсказывает ему счастливые лотерейные номера, причем ни один из них не выиграл, а остальные тридцать су расходует на кровопускание.

Время от времени он появляется у меня в кабинете и докладывает.

— Сударь, мне надо пустить себе кровь.

И он пускает себе кровь, как будто надрезать ланцетом вену — самое веселое дело.

В Неаполе через каждые пятьдесят шагов — и тем более в эпоху, о которой у нас идет речь, — попадаются лавочки цирюльников, salassatori[66], и те, как и во времена Фигаро, в одной руке держат бритву, в другой — ланцет.

Простите за отступление, но кровопускание — такая существенная подробность неаполитанских нравов, что мы не могли обойти ее молчанием.

Вернемся, однако, к празднику Рождества, и прежде всего к тому, как его проводят в Неаполе.

Мы хотели сказать, что в преддверии Natale одно из главных развлечений неаполитанцев (что сохранилось у коренного населения Неаполя до сих пор) — это устройство яслей.

В 1798 году почти во всех больших неаполитанских домах сооружались ясли, будь то крошечные для забавы детей или огромные в назидание взрослым.

Король Фердинанд славился своим искусством строить ясли. Чтобы установить свое сооружение, он приказал построить в самом большом зале нижнего этажа королевского дворца подмостки, равные по величине подмосткам Французского театра.

Князь Сан Никандро развлекал этим занятием Фердинанда в годы его юности, но вкус, скажем даже — пристрастие к этому занятию король сохранил и в зрелые годы.

Для устройства яслей у всех неаполитанцев из года в год использовались, да и теперь используются одни и те же предметы, с той только разницей, что располагаются они по-разному. Иначе обстояло дело у короля. Постояв месяц или два, к восхищению зрителей, королевские ясли разбирались, а все предметы, украшавшие их, король раздаривал своим любимцам, и те хранили их как драгоценные знаки монаршего благоволения.

Ясли частных лиц, в зависимости от их достатка, обходились от пятисот до десяти тысяч, а то и до пятнадцати тысяч франков. Ясли же короля Фердинанда, к сооружению которых привлекались живописцы, скульпторы, зодчие, механики и машинисты, стоили до двухсот — трехсот тысяч.

Король начинал заниматься ими еще за полгода до праздника и посвящал их отделке все время, свободное от охоты и рыбной ловли.

Согласно королевскому замыслу, яслям 1798 года предстояло отличиться особенным великолепием. Они еще не были готовы, а Фердинанд истратил на них уже весьма значительную сумму. Вот почему накануне, предвидя недостаток средств в связи с расходами на подготовку к войне, король с несколько ребячливым легкомыслием, свойственным его характеру, поторопил доставку во дворец той суммы, которую банк «Беккер и сын» брал на себя в ходе переговоров о векселе в двадцать пять миллионов.

Восемь миллионов были заготовлены к вечеру и той же ночью, как и обещал Андреа Беккер, их перевезли из банкирского дома в подвалы дворца.

Фердинанд, веселый, сияющий, теперь уже не опасаясь, что денег не хватит, послал за своим другом кардиналом Руффо, прежде всего чтобы показать ему свои ясли и узнать его мнение, а затем чтобы вместе с ним ждать курьера Феррари, который, по свойственной ему пунктуальности, должен был прибыть в Неаполь еще минувшей ночью, а уж если не вернулся ночью, так непременно приедет утром.

В ожидании король рассуждал о добродетелях святого Ефрема с фра Пачифико, нашим старым знакомцем, чья популярность все росла, особенно с тех пор как ради этой популярности были принесены в жертву два якобинца; дошло до того, что этому монаху предназначалась великая честь занять место в яслях короля Фердинанда.

И вот в одном из углов зала, там, где при открытии яслей поместятся зрители, фра Пачифико и его осел Джакобино позировали скульптору: он лепил их фигуры из глины, чтобы затем вырезать из дерева.

Сейчас мы поясним, какое место предназначалось им в огромной композиции, которую мы развернем перед взором читателей.

Попробуем же, хоть это задача нелегкая, дать читателю возможность представить себе ясли короля Фердинанда. Они были воздвигнуты на подмостках, равных сцене Французского театра, — иными словами, площадь их равнялась тридцати четырем-тридцати шести футам в ширину и пяти или шести планам от рампы до стены в глубину.

Все это пространство было занято различными фигурами, установленными на подставках, которые по мере удаления в глубь сцены поднимались все выше и изображали главные события из жизни Христа, начиная с его рождения в яслях (на первом плане) и до распятия на Голгофе (на последнем плане, в самой глубине, почти под потолком).

Дорога, проходившая через всю сцену, как бы вела из Вифлеема к Голгофе.

Первым и главнейшим сюжетом, открывавшимся перед зрителем, было, как мы уже сказали, рождение Христа в Вифлеемской пещере.

Пещера была разделена надвое: в одной, большей ее части находилась Богоматерь с младенцем Иисусом на руках или, вернее, на коленях; справа от нее стоял ревущий осел, а слева — вол, который лизал ручку, протянутую ему младенцем.

В небольшом отгороженном уголке виднелся молящийся Иосиф.

Над большей частью пещеры красовалась надпись:

«Представленная в натуральном виде пещера в Вифлееме, в которой родился Христос».

Над меньшей было начертано:

«Место, куда удалился Иосиф во время рождения Христа».

Богоматерь так и сверкала в своей роскошной ризе из золотой парчи; на челе ее искрилась бриллиантовая диадема, в ушах — изумрудные серьги, на руках — такие же браслеты, а на всех пальцах — кольца, и подпоясана она была кушаком, усыпанным драгоценными камнями.

На челе младенца Христа виднелся золотой листок — символ нимба.

В той части, где пребывали Мадонна с младенцем, виден был ствол пальмы, которая рассекла свод и пышно раскинулась на воле; то была пальма, упоминаемая в предании: она давным-давно засохла, но вновь ожила и зацвела, когда Богоматерь в родовых муках обхватила ее.

У входа в пещеру стояли на коленях три царя-волхва, принесшие для божественного младенца драгоценные камни, сосуды и богатые ткани. И камни, и дорогие сосуды, и ткани были подлинные; их взяли из королевской сокровищницы и Бурбонского музея; на шее у волхвов были ленты ордена Святого Януария; волхвам сопутствовало множество слуг; они вели на поводу шестерку коней, впряженных в великолепную задрапированную карету.

Пещера с персонажами в натуральный рост находилась слева от зрителя, то есть, по театральному выражению, — «у сада».

«У двора», то есть с правой стороны, напротив трех волхвов находились три пастуха, которым путь указывает звезда; двое из них вели на ленточках барашков, а у третьего на руках был ягненок, за которым спешила его блеющая мать.

Повыше пастухов, на втором плане, было представлено бегство в Египет: Богоматерь, сидевшую на осле с младенцем Христом на руках, сопровождал святой Иосиф; он шел несколько позади, и четыре ангела, подвешенные на веревках, оберегали ее от палящего солнца, распахнув над нею синий бархатный покров с золотой каймой.

Декорация повыше сцены поклонения волхвов воссоздавала подъем Капуцинов со стороны Инфраскаты и фасад монастыря святого Ефрема.

Дополнением к картине бегства в Египет должны были стать фра Пачифико и его осел, воспроизведенные, как и Вифлеемская пещера, в натуральном виде; чтобы сходство было полное и монаха и скотину можно было узнать с первого взгляда, фра Пачифико, проходившего по площади Кастелло за три дня до этого, пригласили во дворец: король пожелал с ним переговорить. Монах готов был исполнить приказание, но никак не мог понять, зачем он понадобился Фердинанду. Прославленного проповедника ввели в зал, где были сооружены ясли, и из уст самого короля он узнал, какую огромную честь его величество намеревается оказать монастырю святого Ефрема, поместив в ясли монаха, занимающегося сбором пожертвований, и его осла. В соответствии с этим фра Пачифико разъяснили, что, пока будут длиться сеансы, ему не придется утруждать себя сбором подаяний, ибо корзины его будет наполнять королевский дворецкий.

Так обстояли дела три дня, к великому удовольствию фра Пачифико и Джакобино, которые даже в минуты самых необузданных своих мечтаний никогда не надеялись, что в один прекрасный день им выпадет честь встретиться с королем лицом к лицу.

Поэтому фра Пачифико с трудом подавлял в себе желание поминутно восклицать «Да здравствует король!», а Джакобино, видя изображение ревущего собрата, еле сдерживался, чтобы не последовать его примеру.

Остальные евангельские эпизоды были расположены все дальше в глубине сцены, где можно было видеть Христа, беседующего с книжниками, и его встречу с самарянкой; чудесный лов рыбы; Христа, когда, шествуя по водам, он поддерживал робеющего святого Петра; Христа с женщиной, обвиненной в прелюбодеянии, причем в этой группе обращала на себя внимание одна подробность — то ли случайно, то ли вследствие циничного лукавства короля Фердинанда, та, которой Христос отпускает ее грех, была, подобно королеве, белокурой, и губа ее чуточку выдавалась вперед, как у австрийских принцесс.

Четвертый план был занят сценой трапезы у Марфы, трапезы, во время которой Магдалина умастила ноги Христа благовониями и вытерла их собственными волосами. А еще дальше был воспроизведен торжественный вход Господа в Иерусалим в Вербное воскресенье. Гвардейцы в королевской форме охраняли городские ворота и, взяв на караул, приветствовали Христа. Примечательно, что Иерусалим был укреплен в духе Вобана и вооружен пушками, что, как известно, не помешало Титу взять его.

В других воротах Иерусалима виднелся Иисус, несущий свой крест, в окружении солдат и простонародья; путь его до Голгофы был отмечен крестами.

Голгофа возвышалась в самом конце перспективы, слева от зрителей, а на противоположной стороне раскинулась Иосафатова долина, и там покойники выходили из могил. Их лица выражали надежду и ужас в ожидании Страшного суда, на который их сзывал трубными звуками ангел, реющий над ними.

На некотором расстоянии друг от друга, на дороге, вьющейся от пещеры до Голгофы, были размещены отдельные группы, не имеющие никакого отношения к евангельской истории: пляшущие панталоне, ссорящиеся паяцы, потешающиеся над ними лаццарони и, наконец, несколько пульчинелл, с блаженным видом уплетающих макароны, ибо для неаполитанцев это все равно что античная амброзия, своего рода пища богов, с Олимпа упавшая на землю.

В общем, на сцене не оставалось ни единого пустого местечка. Не считаясь с тем, в каком месяце родился Христос, жнецы здесь приступили к жатве, на склонах холмов виноградари убирали виноград, пастухи пасли стада.

И все эти персонажи, числом до трехсот, были выполнены умелыми мастерами; рост их соответствовал тому плану, где им предстояло стоять, — таким образом создавалась перспектива, поражавшая своими размерами.

Для расстановки фигур был приглашен механик театра Сан Карло. Король наблюдал за его работой, слушая в то же время фра Пачифико, который рассказывал ему легенду о Беккайо, принимавшую день ото дня все более чудовищный характер. В самом деле: если сначала на этого отважного убийцу козлов напал один якобинец, то вскоре их стало двое, затем оказалось трое, а в конце концов повествователь уже не называл их числа, и если верить ему теперь, то на Беккайо, как на Фальстафа, напало целое войско; одного только он не утверждал: что оно было одето в зеленое сукно.

Однажды, когда фра Пачифико вошел в раж, в зале вдруг появился кардинал Руффо, вызванный, как уже было сказано, королем.

Фердинад прервал беседу с фра Пачифико, чтобы приветствовать кардинала, который, увидев монаха и зная, что его действия стали поводом, а он сам исполнителем отвратительного преступления, поспешил отойти от него, сделав вид, что хочет полюбоваться королевскими яслями.

Сеансы фра Пачифико как раз кончались; помимо трех мешков рыбы, овощей, фруктов, мяса и вина, взятых в дворцовых кладовых и погребах, король распорядился отсчитать ему под видом подаяния по сто дукатов за сеанс и, попросив благословения, отпустил его. Монах, столь же достойный человек, как и тот, кого он благословил, отбыл на своем осле, ликуя; король тем временем направился к Руффо.

— Вот мы, преосвященнейший, дожили уже до четвертого октября, а вестей из Вены нет как нет, — сказал он кардиналу. — Феррари, против обыкновения, запаздывает на пять-шесть часов. Я послал за вами потому, что с минуты на минуту он должен приехать, а я, как эгоист, подумал, что дожидаться его в вашем обществе мне будет куда приятнее, чем одному.

— И вы отлично поступили, государь, — отвечал Руффо, — ибо, проходя по двору, я видел, как в конюшню вели взмыленную лошадь, и заметил вдали человека, которого двое поддерживали под руки. Человек этот с трудом поднимался по ступенькам в ваши апартаменты; по ботфортам, кожаным штанам и куртке с брандебурами я, кажется, узнал беднягу, которого вы ждете. Вероятно, с ним что-то случилось.

В эту минуту в дверях появился ливрейный лакей…

— Ваше величество, — доложил он, — курьер Антонио Феррари прибыл и ожидает у вас в кабинете, когда вашему величеству угодно будет принять привезенные им депеши.

— Вот нам и ответ, преосвященнейший, — сказал король.

И, даже не спросив у лакея, не ранен ли Феррари, Фердинанд быстро поднялся по потайной лестнице и вместе с Руффо оказался в своем кабинете еще прежде курьера, который из-за своей раны шел медленно, останавливаясь через каждые десять-двенадцать шагов.

Несколько секунд спустя дверь кабинета распахнулась и Феррари, поддерживаемый двумя слугами, которые помогли ему подняться по лестнице, бледный, с окровавленной повязкой на лбу, вошел в кабинет.

XLV

ПОНТИЙ ПИЛАТ

При виде короля Феррари отстранил двух слуг, которые поддерживали его, и, словно присутствия повелителя было достаточно, чтобы к нему вернулись силы, самостоятельно прошел три шага вперед. Слуги удалились, затворив за собою дверь, а Феррари правой рукой достал из кармана депешу и подал ее королю, а левую приложил к виску, по-военному отдавая честь.

— Так! — произнес король вместо благодарности. — Однако мой недотепа свалился с лошади?

— Вашему величеству известно, — отвечал Феррари, — что ни в одной конюшне во всем королевстве не найдется лошади, которой удалось бы сбросить меня. Упал не я, а мой конь, а когда конь падает, всаднику, будь он хоть король, приходится тоже падать.

— И где же это случилось? — спросил Фердинанд.

— Во дворе замка в Казерте, ваше величество.

— А какой черт занес тебя во двор замка в Казерте?

— Начальник почтовой конторы в Капуа сказал мне, что король находится в замке.

— Правда, я там был, — проворчал король, — но в семь часов вечера я из Казерты уехал.

— Государь, — вмешался кардинал, заметив, что Феррари бледнеет и готов упасть, — если ваше величество желает продолжать допрос, надо предложить этому человеку сесть, иначе ему станет дурно.

— Хорошо, — сказал Фердинанд. — Садись, недотепа!

Кардинал поспешно пододвинул кресло.

И как раз вовремя: еще мгновение, и Феррари рухнул бы на пол. Он успел опуститься в кресло.

Пока кардинал усаживал курьера, король внимательно смотрел на него, удивляясь, что он так хлопочет о раненом.

— Вы слышали, кардинал, — в Казерте!

— Слышал, ваше величество.

— Не где-нибудь, а именно в Казерте, — настаивал король.

Потом он обратился к Феррари:

— А как все это произошло?

— У королевы, государь, шел прием. Двор был полон экипажей; я повернул слишком круто и в этот момент недостаточно поддержал коня; он упал на все четыре ноги, а я расшиб себе голову о столб.

— Гм! — хмыкнул король.

Потом, вертя письмо в руках, словно не решаясь распечатать его, спросил:

— А это письмо — от императора?

— Да, государь. Я опоздал часа на два по той причине, что император находился в Шёнбрунне.

— Посмотрим же, что пишет нам племянник. Подойдите, кардинал.

— Позвольте мне, ваше величество, подать молодому человеку стакан воды и флакон с нюхательной солью. А может быть, ваше величество разрешит ему удалиться? Тогда я вызову людей, которые привели его сюда, и велю его проводить.

— Нет, нет, преосвященнейший. Мне ведь надо его расспросить.

Тут послышалось, будто кто-то скулит и скребется в дверь, ведущую из кабинета в спальню.

Это Юпитер узнал Феррари; заботясь о своем друге больше, чем король о своем слуге, пес просился войти.

Королевский курьер тоже узнал Юпитера и невольно протянул руку к двери.

— Замолчи сейчас же, скотина! — крикнул Фердинанд, топнув.

Феррари опустил руку.

— Может быть, ваше величество разрешит двум друзьям, попрощавшимся при разлуке, обменяться приветствиями при встрече? — спросил кардинал.

Воспользовавшись тем, что король распечатал письмо и погрузился в чтение, и думая, что Юпитер заменит курьеру и стакан воды и флакон с солью, кардинал отворил дверь в спальню.

Пес словно понял, что этой милостью он обязан тому обстоятельству, что король занят; он на брюхе вполз в кабинет и, стараясь пробраться как можно дальше от короля, направился к Феррари, обошел вокруг его кресла, спрятался за ним и уткнулся мордой в колено своего воспитателя и кормильца, чтобы тот мог погладить ее.

— Кардинал! Любезный кардинал! — воскликнул король.

— Я здесь, — отозвался тот.

— Прочтите-ка.

Кардинал взял письмо и стал читать, а король тем временем задал курьеру вопрос:

— Император сам написал это письмо?

— Не могу знать, — отвечал курьер. — Но получил я письмо из собственных рук его величества.

— Если он сам дал тебе письмо, значит, его никто не видел?

— Могу поклясться, государь.

— И оно все время было при тебе?

— Оно лежало у меня в кармане, когда я потерял сознание, там же оно было, когда я очнулся.

— Ты терял сознание?

— Не по моей вине, ваше величество; удар был очень сильный.

— А что с тобою сделали, когда ты лишился чувств?

— Меня отнесли в аптеку.

— Кто именно?

— Господин Ричард.

— Что за господин Ричард? Я такого не знаю.

— Это секретарь господина Актона.

— Кто наложил тебе повязку?

— Врач из Санта Марии.

— И никто другой?

— Я видел одного только господина Ричарда, ваше величество.

Руффо подошел к королю.

— Ваше величество изволили прочесть?

— Разумеется, — ответил король. — А вы?

— Я тоже.

— И что вы скажете?

— Скажу, ваше величество, что смысл его вполне ясен. Вести, полученные императором из Рима, по-видимому, совпадают с тем, что стало известно нам. Он предлагает вашему величеству взять на себя армию генерала Шампионне, а сам займется армией Жубера.

— Верно, — подтвердил король, — и заметьте притом: он добавляет, что, как только я окажусь в Риме, он перейдет границу во главе ста сорока тысяч воинов.

— Да, это сказано вполне определенно.

— Но основная часть текста письма, — продолжал недоверчивый Фердинанд, — написана не рукою императора.

— Однако заключительное приветствие и подпись несомненно собственноручные. Быть может, император настолько убежден в преданности своего секретаря, что доверил ему и эту тайну.

Король взял письмо из рук кардинала и повертел его, разглядывая.

— Соблаговолите показать мне печать, ваше величество.

— Ну, что касается печати, тут не к чему придраться. На ней голова императора Марка Антония, я узнал ее.

— Марка Аврелия, хотели вы сказать, ваше величество.

— Марка Аврелия так Марка Аврелия, — буркнул король, — не все ли равно.

— Не совсем, ваше величество, — заметил Руффо, улыбнувшись. — Но не в этом дело. Адрес написан рукою императора, подпись — рукою императора. Следовательно, тут все, что требуется. Угодно ли вашему величеству еще кое о чем расспросить курьера?

— Нет, пусть себе отправляется на перевязку.

И король повернулся к нему спиною.

«Вот они — люди, ради которых идут на смерть!» — прошептал Руффо, протягивая руку к звонку.

На звонок явился дежурный ливрейный лакей.

— Позовите двух слуг, которые привели Феррари, — велел кардинал.

— Благодарю вас, ваше преосвященство, мне уже лучше, я дойду до своей комнаты сам.

И правда, Феррари встал, поклонился королю и направился к двери; Юпитер побрел было за ним.

— Юпитер, ко мне! — крикнул король.

Пес сразу же остановился, исполняя приказание лишь наполовину, взглядом проводил Феррари до самой передней и, ворча, улегся под столом короля.

— Ну, что тебе, болван? — бросил король слуге, стоявшему у двери.

— Ваше величество, — отвечал тот, трепеща, — его превосходительство сэр Уильям Гамильтон, английский посол, просит узнать, угодно ли будет вашему величеству принять его.

— Конечно! Сам знаешь, что его я всегда принимаю.

Лакей вышел.

— Мне уйти, ваше величество? — спросил кардинал.

— Нет, нет. Напротив, оставайтесь, преосвященнейший. Об аудиенции просят так торжественно, что, по-видимому, собираются сообщить нечто официальное, и мне, наверное, захочется узнать ваше мнение.

Дверь опять отворилась.

— Его превосходительство посол Англии, — доложил лакей, сам оставшись за дверью.

— Zitto![67] — прошептал король, указывая кардиналу на письмо и пряча его в карман.

Кардинал сделал жест, означавший: «Излишнее предупреждение, ваше величество!»

Появился сэр Уильям Гамильтон.

Он поклонился королю, потом кардиналу.

— Добро пожаловать, сэр Уильям, — сказал король, — я тем более рад вас видеть, что полагал, будто вы в Казерте.

— Я действительно был там, ваше величество, но королева оказала леди Гамильтон и мне честь и привезла нас в своей карете.

— Вот как? Королева вернулась?

— Да, ваше величество.

— А давно вы приехали?

— Только что. Я должен кое-что сообщить вашему величеству.

Король подмигнул Руффо.

— Секретное? — спросил он.

— Как сказать, ваше величество, — отвечал сэр Уильям.

— Касающееся войны, полагаю?

— Вот именно, ваше величество, касающееся войны.

— В таком случае можете говорить в присутствии его преосвященства; мы как раз беседовали на эту тему, когда доложили о вас.

Кардинал и сэр Уильям обменялись поклонами, чего никогда не делали, если было возможно этого избежать.

— Итак, — продолжал сэр Уильям, — его милость лорд Нельсон приехал вчера в Казерту и провел там вечер, а уезжая, оставил нам — леди Гамильтон и мне — письмо, содержание которого считаю своим долгом довести до сведения вашего величества.

— Письмо по-английски?

— Лорд Нельсон владеет только английским, но, если вашему величеству угодно, я буду иметь честь перевести его на итальянский.

— Читайте, сэр Уильям, — сказал король, — мы слушаем.

И действительно, как бы подтверждая употребленное им множественное число, король сделал Руффо знак, чтобы и он слушал.

Вот текст письма, которое сэр Уильям перевел с английского на итальянский для короля, а мы переводим с английского на французский для наших читателей:[68]

«Леди Гамильтон.

Неаполь, 3 октября 1798 года.

Дорогая леди,

приверженность, которую Вы и сэр Уильям всегда проявляли по отношению к Их Сицилийским Величествам, запала мне в сердце шесть лет назад, и с тех пор, могу заявить со всей прямотой, я не упускал поводов — а они представлялись мне не единожды — выразить мою искреннюю симпатию к Королевству обеих Сицилии.

В силу этой сердечной привязанности я не могу оставаться безучастным зрителем того, что происходило и происходит в Королевстве обеих Сицилии, а также приближения бедствий, которое я, даже не будучи дипломатом, явственно ощущаю. Королевство готово рухнуть в бездну невзгод, и все по причине своей выжидательной политики — самого пагубного из всех возможных образов действия.

Едва лишь прибыв в здешние воды, то есть с мая месяца, я не замедлил убедиться, что сицилийцы, как народ верный своим властителям, питают величайшее отвращение к французам и их идеям. С тех пор как я обретаюсь в Неаполе, всё доказывает, что неаполитанский народ, от первого до последнего человека, жаждет вступить в войну с Францией, которая, как всем известно, набрала армию негодяев, чтобы разорить это королевство и уничтожить монархию.

Разве политика Франции не заключалась в том, чтобы убедить другие правительства, что они в безопасности, а затем их уничтожить? И, как я у же сказал, всем известно, что именно Неаполь они хотят подвергнуть разграблению. При таких обстоятельствах, когда к тому же Его Величество король Сицилии располагает мощной армией, которая, согласно всеобщим утверждениям, готова пройти маршем по стране, поддерживающей ее, было бы важным преимуществом не ждать, когда Вам навяжут войну на Вашей земле, а начать первыми, перенеся ее тем самым в отдаленные пределы. Исходя из всего сказанного я не могу не изумляться, почему неаполитанская армия не выступила еще месяц назад.

Я полагаю, что прибытие генерала Макка прибавит правительству решимости не терять ни минуты самого благоприятного времени, какое Провидение когда-либо ему даровало, ибо, если дожидаться, когда будет совершено нападение, вместо того чтобы самим атаковать и перенести войну за пределы страны, не надобно быть пророком, чтобы предсказать, что держава подвергнется разорению, а монархия падет.

Если неаполитанское правительство будет и далее придерживаться своей безнадежной тактики проволочек, я Вам советую сделать некоторые приготовления, чтобы при первой вести о вторжении, захватив все самое дорогое, взойти на корабль. Мой долг думать о Вашей безопасности и обеспечить ее, а также, к сожалению, думать о том, что это может быть необходимо для безопасности нашей любезной королевы Неаполя и ее семейства. Но лучше всего будет, если слова великого Уильяма Питта, графа Четема, найдут место в головах министров этой страны.

Самые смелые меры — самые надежные.

Таково искреннее желание того, кто считает себя, дорогая леди,

Вашим покорнейшим и преданнейшим поклонником и другом,

Горацио Нельсона».

— Это все? — спросил король.

— Есть еще постскриптум, — ответил сэр Уильям.

— Прочтите и его… Если только…

Он сделал жест, означающий, по-видимому: «Если только он не предназначен для леди Гамильтон лично».

Сэр Уильям опять взял письмо в руки и прочел:

«Прошу Вашу Светлость видеть в сем послании доказательство моего горячего стремления к благополучию Их Сицилийских Величеств и Их Королевства, что только и могло побудить английского адмирала почтительно высказать сэру Уильяму Гамильтону свое твердое и окончательное мнение, основанное на незыблемой верности нашему монарху».

— Теперь все? — осведомился король.

— Все, ваше величество, — ответил сэр Уильям.

— Над этим письмом стоит поразмыслить, — заявил король.

— Тут советы истинного друга, ваше величество.

— Мне кажется, что лорд Нельсон обещал быть больше чем нашим другом, дорогой мой сэр Уильям: он обещал стать нашим союзником.

— И обещание свое он выполнит… Пока лорд Нельсон и его флот находятся в Тирренском море и у берегов Сицилии, ваше величество может не опасаться, что это побережье будет обстреляно французами. Но, государь, через полтора-два месяца лорд Нельсон должен получить новое назначение. Поэтому следовало бы не терять время.

«Право же, можно подумать, что все они сговорились», — шепнул король кардиналу.

«А если и сговорились, тем лучше», — ответил кардинал так же тихо.

«Скажите-ка начистоту, каково ваше мнение насчет этой войны, кардинал?»

«Я полагаю, государь, что, если австрийский император сдержит свое обещание, а Нельсон будет тщательно оберегать ваши побережья, тогда и впрямь предпочтительнее атаковать и застигнуть французов врасплох, чем ждать, пока они на вас нападут».

«Значит, вы желаете войны, кардинал?»

«Мне кажется, при данных обстоятельствах самое худшее — ждать».

— Нельсон желает войны? — спросил король у сэра Уильяма.

— Во всяком случае, он горячо и искренне советует начать ее.

— Вы желаете войны? — обратился король к сэру Уильяму, продолжая расспрашивать его.

— Как английский посол я скажу «да», зная, что это соответствует желаниям моего государя.

— Кардинал, — сказал король, пальцем указывая на умывальный таз, — будьте добры, налейте в таз воды и подайте его мне.

Кардинал беспрекословно исполнил просьбу Фердинанда, и король, засучив рукава, стал мыть руки, с каким-то неистовством потирая их.

— Видите, что я делаю, сэр Уильям? — спросил он.

— Вижу, государь, — ответил посол, — но не вполне понимаю.

— Так я вам объясню, — медленно произнес король. — Я поступаю, как Пилат: умываю руки.

XLVI

ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ИНКВИЗИТОРЫ

Генерал-капитан Актон не забыл приказания, данного ему утром королевою, и созвал государственных инквизиторов в «темную комнату».

Собрание было назначено на девять, но — прежде всего из желания выслужиться, а также из страха за самих себя — каждому хотелось явиться первым, так что в половине девятого все трое были уже на месте.

Этих трех человек звали князь ди Кастельчикала, Гвидобальди, Ванни. Имена их остались в памяти неаполитанцев как самые ненавистные и должны быть начертаны историком на медных таблицах в назидание потомству наравне с именами таких, как пресловутые Лафема и Джефрис.

Князь ди Кастельчикала, самый знатный и потому самый презренный, был послом в Англии, когда королева, желая воспользоваться одним из наиболее аристократических имен Неаполя для темных дел, как государственных, так и своих личных, отозвала его из Лондона. Ей требовался человек с громким именем, готовый всем пожертвовать ради удовлетворения своего тщеславия и испить до дна чашу позора, лишь бы там, на дне оказались золото и монаршие милости. Королева подумала, что князь ди Кастельчикала здесь подойдет как нельзя лучше, и тот согласился не раздумывая: он понял, что иной раз выгоднее опуститься, чем подняться, и, рассчитав, как может королева отблагодарить человека, готового стать орудием ее мести, превратился из князя в сбира, из посла — в шпиона.

Гвидобальди не пришлось ни опускаться, ни подниматься, принимая сделанное ему предложение: то был несправедливый судья, недобросовестный чиновник, и он остался таким же подлым, каким и был всегда. Но, будучи удостоен королевского благоволения, став членом Государственной джунты, вместо того чтобы быть простым судейским, он получил более обширное поле деятельности.

Князя Кастельчикала и судью Гвидобальди боялись и ненавидели, но все же меньше, чем фискального прокурора Ванни. Сравниться с ним не могло ни одно человеческое существо. Если будущее и приберегло для себя подобного ему злодея в лице сицилийца Спецьяле, то во времена, о которых идет речь, этого зверя еще никто не знал. Фукье-Тенвиль, скажете вы? Но ко всем надо быть справедливыми, даже к таким, как Фукье-Тенвиль. Он выступал как обвинитель от имени Комитета общественного спасения; к нему, как к жрецу, приводили жертву и говорили: «Убей», но сам он ее не выискивал; он не был, как Ванни, одновременно сыщиком, чтобы обнаружить ее, сбиром, чтобы ее схватить, судьей, чтобы вынести приговор.

— В чем вы упрекаете меня? — кричал Фукье-Тенвиль своим судьям, обвинявшим его в том, что он срубил три тысячи голов. — Разве я человек? Я секира. Если вы обвиняете меня, так надо обвинять и нож гильотины.

Нет, подобия Ванни следует искать среди хищных, кровожадных животных. В нем было нечто от волка и гиены не только в отношении наклонностей, но и во внешности. Как волк, он неожиданно вскидывался, когда надо было схватить добычу, и, как гиена, подкрадывался к ней безмолвно, окольным путем. Роста Ванни был выше среднего; взгляд у него был мрачный и сосредоточенный, цвет лица — землистый и, подобно жуткому Карлу Анжуйскому, чей впечатляющий портрет нам оставил Виллани, он никогда не смеялся и мало спал.

Когда Ванни в первый раз явился в качестве члена Джунты на ее заседание и вошел в зал, лицо его выражало крайнюю степень ужаса — то ли настоящего, то ли наигранного. Очки у него были подняты на лоб, он натыкался на стулья, на стол. К собратьям он подошел с криком:

— Господа, господа! Вот уже полгода, как я не сплю, видя, каким опасностям подвергается мой король.

При случае он постоянно говорил «мой король», так что председатель Джунты в конце концов, потеряв терпение, возмутился:

— Ваш король! Что вы под этим подразумеваете? Не скрывается ли тут под видом усердия непомерная гордыня? Почему бы не сказать, как говорим все мы: «Наш король»?

Ванни промолчал. За него ответим мы.

При правительствах слабых и деспотичных тот, что говорит «мой король», неизбежно возвышается над всеми говорящими просто «наш король».

Как уже известно читателю, именно вследствие рвения Ванни тюрьмы Неаполя наполнились подозреваемыми, которых заключали в зловонные, душные камеры и лишали как света, так и хлеба; попав в такую могилу, человек, часто не знающий даже причины своего ареста, не ведал уже не только срока, когда он выйдет на волю, но даже дня, когда его будут судить. Ванни, верховный распорядитель этих страданий, совершенно терял интерес к тем, кто попал в темницу, а занимался только теми, кого еще предстояло в нее заточить. Если мать, жена, сын, сестра, любовница приходили к нему, чтобы похлопотать за своего сына, супруга, брата, возлюбленного, это только усугубляло вину заключенного; если ходатаи прибегали к заступничеству короля, это оказывалось хуже, чем бесполезно, — просто опасно, ибо в таких случаях Ванни взывал уже не к королю, но к королеве, а если король иной раз и миловал, то королева — никогда.

В противоположность Гвидобальди, жестокий Ванни создал себе репутацию судьи справедливого, но неумолимого, и это делало его еще более грозным; безграничное тщеславие сочеталось у него с не знающей меры беспощадностью, и, к несчастью для всех, он был в то же время человеком увлекающимся; дело, которым он занимался, всегда представлялось ему чрезвычайно важным, потому что он рассматривал его в микроскоп своего воображения. Такие люди опасны не только для тех, кого им предстоит судить, но и для тех, кто поручает им судить, по той причине, что, не будучи в силах удовлетворить свое честолюбие делами действительно значительными, они приписывают мнимую значительность мелким своим деяниям — единственным, которые доступны им.

Славу непреклонного, но праведного судьи он начал создавать себе еще при рассмотрении дела князя ди Трасиа. Князь ди Трасиа руководил шелкоткацкой фабрикой в Сан Леучо до того, как эту должность занял кардинал Руффо. Первопричиной беды была двойная ошибка короля и самого князя ди Трасиа: первый был не прав в том, что назначил князя на эту должность, а второй потому, что согласился принять ее. Человек, малознакомый с ведением отчетности, но неспособный на мошенничество, сам честный, но не умеющий подбирать себе честных сотрудников, князь несколько лет спустя обнаружил на фабрике убыток в сто тысяч экю, и Ванни было поручено заняться этим делом.

Выйти из положения было бы весьма легко. Князь владел состоянием в миллион дукатов и предлагал погасить убыток; но если князь заплатит, так никакого шума, никакого скандала уже не будет и успех, на который рассчитывал Ванни, от него ускользнет. В какие-нибудь два часа дело могло быть исправлено и дефицит покрыт, причем на состоянии князя это почти не отразилось бы. Но Ванни повел дело так, что оно длилось десять лет, дефицит не покрывался, а князь понес большой урон как в своем состоянии, так и в репутации.

Зато Ванни составил себе имя и удостоился кровавой чести стать членом Государственной джунты 1796 года.

Заняв этот пост, Ванни принялся громко, всем, по любому поводу кричать, что не может ручаться за неприкосновенность «своих» августейших монархов, если ему не позволят засадить за решетку двадцать тысяч якобинцев в одном только Неаполе.

Всякий раз при виде королевы он приближался к ней либо неожиданным прыжком, роднившим его с волком, либо обходным путем, как гиена, и заводил речь все об одном:

— Ваше величество, у меня в руках нити заговора! Ваше величество, я напал на след нового заговора!

А Каролина, воображая, что вокруг нее кишат заговорщики, отвечала ему:

— Продолжайте, Ванни, продолжайте. Усердно служите своей королеве, и старания ваши будут вознаграждены.

Этот белый террор длился более трех лет. Наконец в обществе поднялось возмущение, словно морской прилив в равноденствие, и эта волна, так сказать, достигла стен тюрем, где томилась масса узников, причем виновность ни одного из них не была доказана. За эти годы даже на основе самых жестоких инструкций не удалось доказать существование какого бы то ни было заговора. Тогда все надежды Ванни сосредоточились на крайнем средстве — на пытке.

Но простой пытки Ванни казалось мало: предания средневековья — а с тех пор подозреваемых перестали пытать — свидетельствовали о том, что люди сильные духом и крепкие физически все-таки пытку выносили. Нет, Ванни требовалась пытка чрезвычайная, такая, какую старинные законодатели разрешали применять только в случаях покушения на монарха. Именно такой пытки он потребовал в отношении главарей предполагаемого заговора, то есть кавалера Медичи, герцога де Кассано, аббата Монтичелли и семи-восьми других обвиняемых. Он называл ее tormenti spietati come sopra cadaveri, то есть истязаниями, подобными тем, в каких упражняются на трупах, и, когда у него возникла надежда, что ему будет разрешено подвергнуть обвиняемых таким мучениям, губы его кривились в зловещей улыбке.

Совесть судей возмутилась, и, хотя Гвидобальди и Кастельчикала стояли за пытку как на трупах, суд отклонил ее большинством голосов против их двух.

Это послужило к спасению узников и привело к падению Ванни.

Заключенных освободили, Джунта была распущена ввиду всеобщего негодования, а Ванни смещен с должности фискального прокурора.

Тут-то королева и протянула ему руку, пожаловала титул маркиза, а из троих лиц, вызвавших у всех отвращение, образовала свой личный суд, свою частную инквизицию, которая действовала негласно, наносила удары в потемках и уже не секирой палача, а кинжалом сбира.

Мы видели за работой Паскуале Де Симоне, теперь увидим, как работали Гвидобальди, Кастельчикала и Ванни.

Итак, три государственных инквизитора собрались в «темной комнате». Они сидели, мрачные и беспокойные, за зеленым столом, освещенным бронзовой лампой. Лица их были скрыты в тени абажура, так что, находясь почти рядом, они не узнали бы друг друга, не будь им известно, кто здесь присутствует.

Приказание королевы собраться смущало их: неужели какой-нибудь более ловкий сыщик обнаружил новый заговор?

Они были встревожены, и каждый, не делясь своими опасениями с товарищами, строил всякие предположения в ожидании, когда дверь, ведущая в королевские апартаменты, отворится и появится Каролина.

Время от времени они угрюмо косились в самый темный угол комнаты.

Там, еле видимый, почти совсем скрытый в сумраке, сидел сбир Паскуале Де Симоне.

Может быть, ему известно что-нибудь такое, чего не знают они, ибо королева удостаивает его даже большим доверием, чем их. Поэтому, хотя инквизиторы и давали ему распоряжения, ни один из них не решился бы его расспрашивать.

Как бы то ни было, его присутствие говорило о том, что речь идет о каком-то важном деле.

Паскуале Де Симоне даже государственным инквизиторам представлялся фигурой куда пострашнее маэстро Донато.

Маэстро Донато был обыкновенный, всем известный палач, а Паскуале Де Симоне был палачом тайным и загадочным — один осуществлял веление закона, другой служил королевским причудам.

Даже если бы по прихоти монархов преданные им Гвидобальди, Кастельчикала, Ванни лишились особого благоволения, их нельзя было бы отдать в руки закона: они слишком многое знали и могли бы о том рассказать.

Но монархам достаточно было бы обратить на них внимание Паскуале Де Симоне: один указующий жест — и все, что было инквизиторам известно, все, что они могли разгласить, уже не спасло бы их, а, наоборот, погубило бы. Меткий удар в левый бок между шестым и седьмым ребром — и всему конец, секреты умирали вместе с человеком, и до того, кто проходил шагах в десяти от места, где совершалась подобная драма, последний вздох жертвы доносился как легкое, грустное дуновение ветерка.

На часах, от боя которых королева вздрогнула, когда мы впервые ввели читателя вслед за нею в эту комнату, пробило девять. Не успел еще замереть последний удар, как дверь распахнулась и вошла Каролина.

Трое инквизиторов встали как один, поклонились королеве и торопливо приблизились к ней. В руках она несла какие-то предметы, скрытые под большой красной кашемировой шалью, которая была накинута на ее левое плечо и напоминала скорее мантию, чем шаль.

Паскуале Де Симоне не тронулся с места; его силуэт, прислонившийся к стене, казался фигурой, вытканной на гобелене.

Королева сразу же заговорила, не дав инквизиторам времени на приветствия.

— На сей раз, господин Ванни, — сказала она, — не в ваших руках нити заговора, не вы напали на его след, а я. Но мне посчастливилось больше, чем вам: вы обнаружили виновников, но не нашли доказательств, я же сначала нашла доказательства и, основываясь на них, предоставляю вам возможность отыскать виновников.

— Но ведь нельзя все-таки упрекнуть нас в недостатке усердия, ваше величество, — напомнил Ванни.

— Нельзя, — согласилась королева. — Тем более что кое-кто упрекает вас в его избытке.

— Когда речь идет о служении вашему величеству, избытка усердия не может быть, — заметил князь Кастельчикала.

— Не может быть, — как эхо повторил Гвидобальди.

Тем временем королева подошла к столу; она откинула шаль и положила на стол пару пистолетов и письмо, еще слегка запятнанное кровью.

Все трое инквизиторов следили за ней с величайшим изумлением.

— Садитесь, господа, — сказала королева. — Маркиз Ванни, возьмите перо и запишите распоряжения, которые я вам продиктую.

Мужчины сели, а королева стоя, опершись на стол и завернувшись в пурпурную шаль, как римская императрица, продиктовала маркизу Ванни следующее.

— В ночь с двадцать второго на двадцать третье сентября сего года шесть человек собрались в развалинах замка королевы Джованны: они ожидали из Рима седьмого, посланца генерала Шампионне. Человек, посланный Шампионне, оставил своего коня в Поццуоли; там он нанял лодку и, не страшась надвигавшейся бури, которая чуть позже и разразилась, направился к руинам замка, где его ждали. У самого берега лодка затонула, двое рыбаков, управлявших ею, погибли; пассажир тоже упал в воду, но оказался счастливее и спасся. Заговорщики, в том числе и он, совещались приблизительно до полуночи. Посланец ушел из замка первым и направился к набережной Кьяйа. Остальные шестеро тоже покинули замок; трое стали подниматься на Позиллипо, трое других поплыли в лодке вдоль берега в сторону Кастель делл’Ово. Немного не доходя до Львиного фонтана посланец был убит…

— Убит! — вскричал Ванни. — Кем же?

— Это нас не касается, — ответила королева ледяным тоном. — Не наше дело преследовать убийц.

Ванни понял, что допустил ошибку, и умолк.

— Прежде чем упасть, он убил двоих вот из этих пистолетов и двоих ранил саблей, которую вы найдете в этом шкафу.

И королева указала на шкаф, куда она за две недели до того спрятала саблю и плащ.

— Сабля, как вы сами убедитесь, французской работы. Зато пистолеты, которые вы также увидите, изготовлены на королевской мануфактуре в Неаполе. Они помечены буквою Н — первою в имени их владельца.

Ни единый звук не прервал королеву; можно было подумать, что слушатели ее окаменели.

— Я уже сказала, — продолжала она, — что сабля французская. Но вместо мундира, который был на посланце, когда он прибыл в замок, промокнув от дождя и морской воды, на убитом оказался зеленый бархатный плащ с бран-Дебурами; плащ одолжил ему один из заговорщиков. Владелец плаща забыл вынуть из кармана письмо женщины, любовное послание юноше по имени Николино. Буква Н на пистолетах свидетельствует о том, что они принадлежат тому же лицу, кому адресовано письмо и кто, дав посланцу свой плащ, снабдил его и пистолетами.

— Письмо подписано одной только буквою Э, — заметил Кастельчикала, внимательно осмотрев листок.

— Это письмо маркизы Элены де Сан Клементе, — сказала королева.

Инквизиторы переглянулись.

— Одной из фрейлин вашего величества, если не ошибаюсь, — произнес Гвидобальди.

— Да, сударь, одной из моих фрейлин, — отвечала королева со странной улыбкой, которая как бы опровергала почетный титул, данный инквизитором маркизе. — А так как влюбленные переживают, по-видимому, медовый месяц, я сегодня утром освободила маркизу, которая должна была дежурить при мне завтра, и заменила ее графиней де Сан Марко. Теперь слушайте внимательно…

Инквизиторы придвинулись поближе и склонились над столом, так что головы их, прежде остававшиеся в тени, теперь были хорошо видны.

— Так вот, слушайте внимательно: вероятно, маркиза де Сан Клементе, моя фрейлина, как почтительно назвал ее господин Гвидобальди, не заикнется мужу о том, что я освободила ее на завтра от придворных обязанностей, и весь день проведет со своим любезным Николино. Вам все ясно, не так ли?

Инквизиторы обратили к королеве растерянные взоры: они не поняли.

Каролина продолжала:

— А ведь дело очень простое. Паскуале Де Симоне со своими людьми окружит дворец маркизы; когда она выйдет из дома, они спокойно последуют за ней; свидание назначено в частном доме; они опознают Николино, предоставят влюбленным побыть вместе сколько им заблагорассудится. Маркиза, вероятно, выйдет первою, а как только появится Николино, они схватят его, не причиняя ему, однако, никакого вреда… Если кто обойдется с ним грубее, чем то необходимо при аресте, заплатит мне за это головой, — объявила королева, повысив голос и нахмурившись. — Итак, люди Паскуале Де Симоне арестуют его, отведут в замок Сант’Эльмо и поручат арестованного коменданту, чтобы тот выделил для него особенно надежную камеру. Если он согласится назвать своих соучастников — отлично; если же откажется — тут уж, Ванни, надо будет вам вмешаться. Вам не придется пререкаться с тупыми судьями, чтобы получить разрешение на пытку, и вы поступите с ним как с трупом. Поняли, господа? И скажите, не хороший ли я сыщик, когда берусь раскрыть заговор?

— Все, за что бы ни взялась королева, делается гениально, — изрек Ванни с поклоном. — Будут ли еще какие-либо распоряжения, ваше величество?

— Никаких, — ответила королева. — То, что записал сейчас маркиз Ванни, пусть служит вам руководством всем троим. После первого допроса доложите мне. Возьмите из шкафа плащ и саблю, а также это письмо и пистолеты как вещественные доказательства, и с Богом!

Королева движением руки отпустила инквизиторов, и они, низко кланяясь, попятились к выходу.

Когда дверь за ними затворилась, королева подала знак Паскуале Де Симоне, и сбир приблизился к ней, так что их отделял друг от друга только стол.

— Слышал? — спросила королева, бросив на стол кошелек с золотыми.

— Слышал, ваше величество, — отвечал сбир, с поклоном беря кошелек.

— Завтра, здесь, в это же время доложишь мне обо всем, что произошло.

На другой день, в тот же час, Паскуале доложил королеве, что возлюбленный маркизы де Сан Клементе был схвачен врасплох в три часа пополудни и не оказал никакого сопротивления; его отвели в замок Сант’Эльмо и посадили в камеру.

Королева узнала также, что это не кто иной, как Николино Караччоло, брат герцога де Роккаромана и племянник адмирала.

— Вот как! — прошептала она. — Ах, хорошо бы, если бы и адмирал был тут замешан!

XLVII

ОТЪЕЗД

Две недели спустя после событий, описанных нами в предыдущей главе, то есть после ареста Николино Караччоло, в прекрасный осенний день — а надо заметить, что неаполитанская осень не уступает весне и лету в других странах, — не только все население столицы, но и жители соседних городов и сел столпились возле королевского дворца, запрудив с одной стороны спуск Джиганте, с другой — улицу Толедо, да и прочие улицы перед главным входом в замок, выходившие на обширную площадь. Впоследствии, во времена, когда здесь уже побывали мы, там была построена во исполнение обета церковь святого Франциска Паоланского. Выходы из всех улиц на эту площадь, ныне именуемую площадью Плебисцита, были перекрыты отрядами полиции.

Объяснялось это тем, что на площади происходил парад в присутствии генерала Макка и блестящего штаба, состоящего из высших военных чинов, среди которых можно было заметить генералов Мишеру и де Дама́, двух эмигрантов-французов, свою ненависть и шпагу отдавших службе самому лютому врагу Франции; были тут и генерал Назелли, которому предстояло командовать экспедиционным корпусом, направленным против Тосканы, и генералы Паризи, де Гамб и Фонсека, а также полковники Сан Филиппо и Джустини и, в качестве адъютантов, представители знатнейших неаполитанских семейств.

Мундиры этих офицеров блистали золотом и были увешаны орденами различных стран, они так и пестрели орденскими лентами; на треуголках высились столь любимые южанами султаны. Офицеры переезжали с одного конца площади на другой якобы с целью передать какое-то распоряжение, а в действительности для того, чтобы покрасоваться и показать, как ловко они управляют конем. Во всех окнах, выходивших на площадь, а также в тех, откуда хоть что-нибудь можно было увидеть, под флагами — белыми бурбонскими и красными английскими — виднелись разодетые дамы, которые приветствовали армию, размахивая платочками. Возгласы «Да здравствует король!», «Да здравствует Англия!», «Да здравствует Нельсон!», «Смерть французам!» неслись со всех сторон, как порывы бури, полные ярости, и людское море колыхалось, поминутно угрожая снести все преграды. Крики эти, поднимавшиеся с улицы, взвивались от окна к окну, словно языки пламени, зажигающие фейерверк, и замирали на балконах, заполненных зрителями.

Это воинство, галопирующее на площади, этот народ, запрудивший улицы, эти знатные дамы, размахивавшие платочками, и эти зрители, заполнившие балконы, — все ждали короля Фердинанда, собирающегося стать во главе армии, чтобы двинуться против Франции.

Еще неделю тому назад во всеуслышание была объявлена война: священники в церквах произносили воинственные проповеди, монахи на площадях и перекрестках, взобравшись на тумбы и подмостки, громили французов, все стены были обклеены воззваниями Фердинанда. В них говорилось, что король сделал все возможное, чтобы сохранить дружбу французов, но что честь Неаполя оскорблена захватом Мальты, принадлежащей королевству Сицилии, что король также не может мириться с нашествием на владения римского папы, которого он любит как своего давнего союзника и чтит как главу Церкви, и что вследствие всего этого он начинает военные действия, дабы вернуть Рим его законному владыке.

Затем, обращаясь непосредственно к народу, Фердинанд заявлял:

«Если бы я имел возможность достичь этого каким-либо иным путем, я, не колеблясь, воспользовался бы им. Но можно ли было рассчитывать на успех после стольких горестных примеров, хорошо известных вам? Полный надежд на милость Господа, который будет руководить мною и всеми нашими действиями на поле брани, я уезжаю во главе отважных защитников родины. Я с радостью готов презреть все опасности во имя любви к моим соотечественникам, моим братьям и сынам, ведь я всегда считал вас таковыми. Будьте покорны Господу, исполняйте распоряжения моей возлюбленной супруги, которой я поручаю управлять государством в мое отсутствие. Завещаю вам уважать и любить ее как родную мать. Оставляю вам также моих детей, которые должны быть вам дороги не менее, чем мне, — продолжал он. — Как бы ни развернулись события, не забывайте, что вы неаполитанцы, что достаточно захотеть стать храбрецом, чтобы стать им, что лучше со славою умереть за Божье дело и благо родины, чем жить под гибельным гнетом. Да благословит вас Небо! Это пожелание того, кто до конца дней своих будет питать к вам нежные чувства монарха и отца».

То было первое непосредственное обращение неаполитанского короля к народу; впервые он говорил о своей любви к нему и об отцовских чувствах, впервые призывал его к стойкости и поручал ему свою жену и детей. Со времени битвы при Веллетри в 1744 году, когда испанцы одержали победу над немцами и тем упрочили трон Карла III, неаполитанцы слышали гром пушечных выстрелов лишь в большие праздники, что не помешало им, впрочем, в своей национальной гордыне воображать себя лучшими солдатами в мире.

Что же касается самого Фердинанда, то ему еще никогда не приходилось проявить свою храбрость и военные таланты, поэтому нельзя было заранее обвинить его в слабости или отсутствии способностей. Только он сам знал себе цену и, как мы видели, высказался на этот счет в присутствии генерала Макка с обычным своим цинизмом.

Поэтому можно считать значительным общественным успехом, что, приняв важное решение начать войну и помериться силами со столь опасным противником, каким были французы, он обратился к своему народу, пытаясь — хорошо ли, плохо ли — оправдаться перед подданными, посылая их под вражеские пули.

Правда, не считая помощи Австрии, в которой он после получения письма нисколько не сомневался, он рассчитывал еще и на дивизию, которую предоставит ему Пьемонт. На этот счет князь Бельмонте отправил кавалеру Приокка, министру сардинского короля, частную депешу. Если бы этой депеши не было у нас перед глазами и, следовательно, у нас не было бы уверенности, что она подлинна, мы не решились бы привести ее здесь, настолько поруганы в ней все Божьи и человеческие законы.

Вот она:

«Господин кавалер,

нам известно, что в Совете Его Величества короля Сардинии несколько осторожных, чтобы не сказать робких, министров трепещут при мысли о клятвопреступлении и убийствах, словно недавний договор о союзе Франции и Сардинии относится к политическим явлениям, которые надлежит уважать. Не было ли это соглашение насильно навязано победителем? Не было ли оно принято по необходимости? Такие договоры не что иное, как свидетельство несправедливости сильнейшего по отношению к угнетенному, и последний, как только появляется возможность, ниспосланная ему судьбою, нарушает их, чтобы вернуть себе независимость.

Если бы Ваш король оказался пленником в собственной столице, в окружении вражеских штыков, неужели Вы назвали бы клятвопреступлением отказ от выполнения обещаний, вырванных силою и противных совести? Неужели Вы назовете убийством уничтожение Ваших тиранов? Значит, угнетенные никогда, по слабости своей, не смогут питать надежду на законную помощь в борьбе с угнетателями?

Французские войска, ничего не подозревающие и беззаботные в мирной обстановке, разбросаны по всему Пьемонту; распалите же патриотизм народа до неистовства, чтобы пьемонтцы единодушно ринулись на уничтожение врага отчизны; отдельные убийства принесут Пьемонту больше пользы, чем победы на полях сражений, и никогда благодарное потомство не назовет предательством решительные действия народа, который шагает по трупам угнетателей, чтобы вернуть себе свободу. Наши славные неаполитанцы под командованием генерала Макка нанесут первый смертельный удар врагам престолов и народов, и, быть может, они будут уже в походе, когда до Вас дойдет это послание».

Все эти воспламеняющие слова пробудили в неаполитанском народе, столь склонном к крайностям, восторг, доходивший до исступления. Король, который по примеру Готфрида Бульонского начал священную войну, заступник Церкви, устремляющийся на помощь низвергнутым алтарям и поруганной вере, становился в глазах большинства образцовым христианином, кумиром Неаполя, и если бы кому-нибудь вздумалось появиться в этой толпе в длинных штанах и с прической под Тита, это могло стоить ему жизни. Поэтому все, кого можно было заподозрить в якобинстве, то есть в стремлении к прогрессу, к образованию, в желании видеть в лице Франции силу, зовущую народы к цивилизации, — все эти люди из предосторожности закрывались у себя дома и избегали появляться в толпе.

И все же, как ни была воодушевлена вся эта масса простонародья, она уже начинала проявлять нетерпение, ведь это была та же толпа, что стала поносить святого Януария, когда он замешкался, сотворяя свое чудо. Король, появление которого было назначено на девять часов, все еще не приезжал, хотя часы на всех неаполитанских церквах уже пробили половину одиннадцатого. Между тем все знали, что королю не свойственно опаздывать; при сборах на охоту он всегда приезжал первым; в театр тоже являлся вовремя, хотя и понимал, что занавес не поднимется, пока его не будет в зале; он опоздал к назначенному часу всего лишь три-четыре раза в жизни. Даже когда дело касалось всего только макарон, которые он ел при народе, король, убежденный, что этого зрелища с нетерпением ждут все собравшиеся, приступал к трапезе точно в тот момент, когда острие косы в руке статуи Времени на часах Сан Карло подходило к десяти. Почему же теперь он медлил предстать перед народом, по его словам, ему столь дорогим? Объяснялось это тем, что Фердинанд на сей раз ввязался в дело куда более рискованное, чем травля оленя, лани или кабана, чем присутствие в театре на двух актах оперы и на трех актах балета. Король затеял игру, в которой еще никогда не участвовал, и ясно сознавал свою неопытность. Поэтому-то он и не спешил браться за карты.

Но вот раздался барабанный бой, четыре оркестра, расположенные по углам площади, грянули одновременно, окна дворца распахнулись, и балконы наполнились зрителями; в центральном появились королева, наследный принц, принцесса Калабрийская, принцы и принцессы из королевской семьи, сэр Уильям и леди Гамильтон, а также Нельсон, Трубридж и Болл и наконец все семь министров. Другие балконы были заняты фрейлинами, камергерами, дежурными адъютантами и теми, кто так или иначе был причастен ко двору. И в это же время, встреченный неистовыми криками, оглушительными «ура», в пролете главных ворот дворца появился на коне сам король, а рядом с ним принцы Саксонский и Филиппстальский; за ним следовали доверенный адъютант короля маркиз Маласпина, которого мы уже видели возле Фердинанда на флагманской галере, и личный его друг герцог д’Асколи, с которым мы познакомились тогда же; король заявил, что не поедет на войну без него, и герцог, хотя и не имел никакого воинского звания, с радостью согласился сопутствовать монарху.

Верхом король несколько выигрывал по сравнению с тем, как он выглядел обычно, к тому же он и герцог де Роккаромана были лучшими наездниками во всем королевстве. Фердинанд, хотя и держался несколько сгорбившись, на коне был особенно изящен.

Но не успели еще всадники выехать из ворот, как — то ли случайно, то ли это было предзнаменование — его лошадь, обычно надежная и покорная, шарахнулась в сторону так резко, что всякий другой вылетел бы из седла; потом конь, не желая выйти на площадь, так поднялся на дыбы, что чуть было не опрокинулся навзничь, но король, натянув уздечку, тут же сильно его пришпорил, и животное одним прыжком, словно преодолев какое-то невидимое препятствие, оказалось на площади.

— Дурной знак! — шепнул герцогу д’Асколи маркиз Маласпина, острослов и забияка. — Древний римлянин воротился бы.

Но король, у которого было достаточно современных предрассудков, чтобы считаться с древними, которых он, впрочем, и не знал, с улыбкой на устах, гордый тем, что выказал свою ловкость такому скопищу народа, на полном скаку ворвался в круг, образованный генералами для его встречи. На короле был блестящий австрийский фельдмаршальский мундир со множеством орденов и орденских лент. На шляпе его развевался султан, своей белизной и пышностью способный поспорить с тем, что некогда украшал шлем его предка Генриха IV в сражении при Иври, но теперь армии придется следовать за этим султаном не по пути славы и победы, как тогда, когда войска видели перед собой султан победителя герцога Майенского, а по дороге поражения и позора.

При появлении короля, как мы уже сказали, возгласы, приветствия, крики «ура» грянули подобно грому. Фердинанд, гордый своим триумфом, в те минуты, должно быть, отчасти уверовал в себя; он повернул коня, чтобы стать лицом к королеве, и приветствовал ее, сняв шляпу.

Тут на всех балконах возникло оживление, зазвучали приветственные возгласы, платочки полетели в воздух, дети стали протягивать к королю руки; к этой демонстрации, захватившей каждого присутствующего, присоединилась толпа, а затем и расцвеченные флагами корабли на рейде и грохочущие крепостные орудия.

В то же время по склону арсенала стали подниматься, оглушительно и воинственно громыхая, двадцать пять пушек с фургонами и прислугой, предназначенные для центральной части армии, той, во главе которой должны были ехать король и генерал Макк; далее следовала армейская казна в повозках с железными кузовами.

На церкви святого Фердинанда пробило одиннадцать.

Настало время отправляться, а говоря точнее, армия уже запаздывала на час: отъезд был назначен на десять.

Королю хотелось закончить парад эффектно.

— Дети мои! — крикнул он, протягивая руки к балкону, где находились вместе с юными принцессами принцы Леопольдо и Альберто.

То были младшие сыновья монарха: любимцу королевы, Леопольдо, ставшему впоследствии принцем Салернским, было девять, Альберто, любимцу короля, — шесть лет, но дни его уже были сочтены.

Оба мальчика, услышав слова Фердинанда, сбежали с балкона, устремились вниз, увлекая за собою своих воспитателей и, обогнав их на лестнице, понеслись к главным воротам, а оттуда с детской беззаботной отвагой пробрались среди лошадей и подбежали к отцу.

Король одного за другим поднял мальчиков на руки и поцеловал.

Потом он показал их народу, громко крикнув, так что находившиеся в первых рядах услышали его и могли передать дальше:

— Поручаю их вам, друзья мои! После королевы это мое самое большое сокровище в мире.

Он передал детей воспитателям и добавил, вынимая саблю тем самым жестом, который показался ему столь нелепым, когда его сделал Макк:

— А я — я пойду, чтобы ради вас либо победить, либо умереть.

Эти слова вызвали еще больший восторг; юные принцессы плакали, королева поднесла к глазам платок, герцог Калабрийский воздел руки к небесам, как бы призывая на отца благословение Божье, воспитатели взяли маленьких принцев на руки и, несмотря на их крики, унесли, в толпе загремело «ура!» и многие зарыдали.

Желанный эффект был достигнут; оставаться на площади долее значило бы ослабить его; трубачи заиграли сигнал к выступлению и тронулись с места; небольшой отряд кавалерии, стоявший на площади Святого Фердинанда, последовал за ними и выстроился во главе колонны; за кавалерией, отделенный от окружающих большим пространством, ехал король; он приветствовал народ, а народ отвечал ему возгласами «Да здравствует Фердинанд Четвертый!», «Да здравствует Пий Шестой!», «Смерть французам!».

Макк и весь генералитет последовали за королем, а за генералитетом — остальные воинские части и толпа.

Прежде чем уехать с Дворцовой площади, король в последний раз обернулся, чтобы бросить прощальный взгляд на королеву и детей.

Потом он направился по длинной улице Толедо, по площади Меркателло, мимо Порт’Альба и по площади Пинье, оказался на дороге в Капуа, где его свите предстояло сделать первую остановку, в то время как сам он собирался заехать в Казерту, чтобы там по-настоящему проститься с женою и детьми и в последний раз навестить своих кенгуру. А больше всего король сожалел об оставленных в Неаполе яслях, которые он не успел завершить.

За городом его ожидал экипаж. Фердинанд сел в него вместе с герцогом д’Асколи, генералом Макком, маркизом Маласпина, и они поехали в Казерту. Там им надо было спокойно ждать королеву, всю королевскую семью и придворных, которые должны были прибыть двумя часами позже. А на другой день ожидался отъезд государя в армию, означавший подлинное начало войны.

XLVIII

НЕСКОЛЬКО СТРАНИЦ ИСТОРИИ

Хотя мы отнюдь не претендуем на роль историка этой кампании, нам все же приходится последовать за королем Фердинандом в его триумфальном шествии хотя бы до Рима и отметить важнейшие события этого похода.

Армия короля Обеих Сицилии уже месяц как расположилась на постой. Она состояла из трех корпусов: 22 000 солдат раскинули лагерь в Сан Джермано, 16 000 — в Абруцци, 9000 — в долине Сессы, не считая 6000 в Гаэте, которым предстояло образовать арьергард, как только первые три корпуса двинутся в поход, и, наконец, 8000 готовились отплыть в Ливорно во главе с генералом Назелли. Король должен был прибыть на театр военных действий вместе с первым корпусом, второй корпус выступал под началом генерала Мишеру, третий — генерала де Дама́.

Как уже было сказано, первый корпус вел генерал Макк.

Итак, пятьдесят две тысячи воинов, не считая корпуса Назелли, шли против генерала Шампионне и его девяти-десяти тысяч солдат.

Королева и Эмма Лайонна провели в лагере Сан Джермано четыре дня. Верхом на норовистых конях, в амазонках, они красовались своей ловкостью, приняли парад первого корпуса армии и всеми возможными средствами расточая офицерам ласковые слова и милые улыбки, а солдатам — двойное суточное довольствие и вино, старались воодушевить армию и наконец расстались с нею, предсказывая победу. В то время как королева, Эмма Лайонна, сэр Уильям Гамильтон, Горацио Нельсон, посланники и бароны, приглашенные на эти воинственные торжества, вернулись в Казерту, был дан сигнал, и армия выступила в поход из трех различных пунктов в один и тот же день, один и тот же час.

Мы знаем, какие распоряжения получил генерал Макдональд от генерала Шампионне во дворце Корсини, когда, если помнит читатель, туда последовательно прибыли французский посол и граф ди Руво. Распоряжения состояли в том, чтобы в случае наступления неаполитанцев оставить все крепости и позиции. Поэтому нет ничего удивительного, что при приближении короля Фердинанда вся французская армия стала отступать.

Генерал Мишеру, занимавший правый фланг во главе десяти тысяч солдат, переправился через Тронто, подгоняя незначительный французский гарнизон, стоявший в Асколи, и по Эмилиевой дороге двинулся в направлении Порто де Фермо; генерал де Дама́, занимавший левый фланг, направился по Аппиевой дороге, а король, командовавший центральным корпусом, вышел из Сан Джермано и, как наметил Макк в своем плане кампании, двинулся на Рим по дороге, идущей через Чепрано и Фрозиноне.

Королевский корпус прибыл в Чепрано около девяти часов утра, и король остановился в доме синдика, чтобы позавтракать. После завтрака генерал Макк, которому король по отбытии из Сан Джермано оказывал честь, приглашая его к столу, попросил разрешения позвать своего адъютанта майора Райзака.

То был молодой австриец, на вид лет двадцати семи, весьма образованный, владевший французским языком как своим родным; ему очень шел изящный мундир. Он немедленно явился на зов начальника.

Офицер почтительно поклонился сначала королю, потом своему генералу и стал ждать приказаний.

— Государь, — сказал Макк, — по обычаям войны и особенно среди порядочных людей принято предупреждать врага, когда собираешься его атаковать. Поэтому я считаю своим долгом уведомить республиканского генерала, что мы перешли границу.

— Вы говорите, что таков обычай? — спросил король.

— Да, государь.

— В таком случае предупредите, генерал, предупредите.

— К тому же, узнав, что мы движемся со значительными силами, он, быть может, отступит.

— Это было бы весьма любезно с его стороны, — заметил король.

— Значит, вы разрешаете, ваше величество?

— Еще бы! Конечно, разрешаю.

Макк энергичным движением развернулся вместе со стулом и, облокотившись на стол, сказал:

— Майор Ульрих, подойдите к конторке и пишите.

Майор взял в руки перо.

— Пишите, — продолжал Макк, — самым красивым почерком, а то республиканский генерал, к которому мы обращаемся, пожалуй, не научился разбирать скоропись; генерально говоря, эти господа не очень-то сильны в грамоте, — продолжал Макк, смеясь над своей остротой, — так, чего доброго, генерал не отступит и сошлется на то, что не понял меня, а это нежелательно.

— Если письмо адресовано генералу Шампионне, ваше превосходительство, думаю, можно не опасаться на этот счет, — заметил адъютант. — Я слышал, что это один из самых образованных людей во французской армии. Но я все же готов выполнить приказание вашего превосходительства.

— И это лучшее, что вы можете сделать, — возразил Макк, несколько задетый замечанием молодого человека, и с осуждением покачал головой.

Майор приготовился писать.

— Ваше величество доверяет мне составить это письмо? — спросил Макк у короля.

— Конечно, конечно, — ответил король, — тем более если бы я сам написал вашему гражданину генералу, то, как он ни учен, он, пожалуй, не разобрал бы моего почерка.

— Пишите, майор, — сказал Макк.

И он продиктовал следующее письмо или, вернее, ультиматум, не приведенный ни в одном историческом сочинении, который мы списываем с копии, посланной королеве как образцовый пример дерзости и спеси.

«Господин генерал,

объявляю Вам, что сицилийская армия, которою я имею честь командовать под личным руководством короля, только что перешла границу, с тем чтобы завладеть Папской областью, взбунтовавшейся и захваченной после Кампоформийского мира, причем этот бунт и захват не были признаны ни королем Обеих Сицилии, ни его августейшим союзником императором и королем. Поэтому я требую, чтобы Вы без малейшего промедления отвели в Цизальпинскую республику французские войска, пребывающие в Папской области и в других занятых ими местах. Генералам, командующим отдельными частями армии короля Обеих Сицилии, дано твердое указание не начинать военных действий там, где французские войска отступят согласно моему требованию, но применить силу, если они окажут сопротивление.

Кроме того, заявляю Вам, гражданин генерал, что буду считать враждебным актом, если французские войска ступят на землю великого герцога Тосканского. Жду Вашего незамедлительного ответа и прошу не позже чем через четыре часа по получении этого письма отправить ко мне обратно майора Райзака, которого я к Вам посылаю. Ответ должен быть положительный и твердый. Что же касается требования покинуть Папскую область и не вступать в великое герцогство Тосканское, отрицательный ответ будет сочтен за объявление Вами войны и его величество король Обеих Сицилии сумеет с оружием в руках поддержать справедливые требования, с которыми я к Вам обращаюсь от его имени.

Имею честь, и пр.».

— Готово, ваше превосходительство, — сказал молодой офицер.

— У вашего величества нет замечаний? — обратился Макк к Фердинанду.

— Вы сами подпишетесь, не правда ли?

— Конечно, государь.

— Ну, в таком случае…

И он пояснил недосказанное красноречивым жестом, пожав плечами и как бы говоря: «Делайте как знаете».

— Да, в общем, только так и пристало нам, людям родовитым и благородным, разговаривать с санкюлотами-республиканцами.

И, взяв из рук майора перо, Макк подписался; потом, возвращая письмо, сказал:

— Теперь надпишите адрес.

— Соблаговолите продиктовать также и адрес, ваше превосходительство, — попросил молодой офицер.

— Как? Теперь вы уж и адрес не можете написать самостоятельно?

— Я не знаю, как написать: «господину генералу» или «гражданину генералу».

— Пишите «гражданину», — отвечал Макк, — зачем называть этих людей иначе, если они сами себя так величают?

Молодой человек надписал адрес, запечатал письмо и встал.

— А теперь, сударь, — сказал Макк, — садитесь на коня и как можно скорее доставьте это письмо французскому генералу. Я даю ему, как вы заметили, время на размышление. Вы можете подождать его решения четыре часа, но ни минуты дольше. Что же касается нас, то мы продолжим марш; на обратном пути вы застанете нас, вероятно, между Ананьи и Вальмонтоне.

Молодой человек поклонился генералу и королю и отправился исполнять поручение.

Первый же французский сторожевой пост у Фрозиноне задержал его; но, когда он назвал себя генералу Дюгему, руководившему отступлением на этом участке, и показал депешу, которую он вез Шампионне, генерал приказал его пропустить. Преодолев это препятствие, посланец продолжал путь в Рим, куда и прибыл на другой день около десяти утра.

У ворот Сан Джованни его снова задержали, но, как только он предъявил депешу, французский офицер, начальник сторожевого поста, осведомился у молодого майора, знает ли он Рим, и получив отрицательный ответ, прикомандировал к нему солдата, чтобы тот проводил его ко дворцу генерала.

Шампионне возвращался с прогулки по крепостному валу или, вернее, вокруг вала, которую он совершал вместе с адъютантом Тьебо, самым любимым своим офицером после Сальвато, и с военным инженером Эбле, прибывшим в Рим всего лишь за два дня до того. А у ворот дворца Корсини Шампионне ожидал какой-то крестьянин, судя по одежде — житель древней провинции Самний.

Генерал спешился и подошел крестьянину, сразу догадавшись, что у этого человека дело именно к нему. Тьебо хотел было удержать Шампионне, ибо была еще свежа память об убийствах Бассвиля и Дюфо. Но генерал отстранил адъютанта и подошел к крестьянину.

— Откуда ты? — спросил он.

— С юга, — отвечал самнит.

— Пароль знаешь?

— У меня их два: Napoli и Roma[69].

— А поручение у тебя устное или письменное?

— Письменное.

И он подал генералу конверт.

— Все от того же лица?

— Не могу знать.

— Нужен ответ?

— Нет.

Шампионне вскрыл письмо; оно было написано пять дней тому назад. Он прочел:

«Раненому лучше: вчера он в первый раз встал с постели и прошелся несколько раз по комнате, опираясь на руку своей сестры милосердия. Если не будет допущено грубой неосторожности, можно поручиться за его жизнь».

— Браво! — воскликнул генерал.

И снова погрузился в чтение.

«Одного из наших предали; как полагают, он заключен в форт Сант’Эльмо; за его жизнь следует опасаться, но опасаться за наше дело нечего: это благороднейший юноша, он скорее даст разрубить себя на куски, чем что-нибудь расскажет.

Король во главе армии, по слухам, выехал вчера из Сан Джермано; армия состоит из 52 000 солдат, из коих 30 000 командует сам король; 20 000 находятся под началом Мишеру; 12 000 под командованием де Дама́, не считая тех, что отправятся из Гаэты под водительством генерала Назелли и с эскортом Нельсона и части английской эскадры, — они должны высадиться в Тоскане.

Армия располагает парком в сто орудий и снабжена всем необходимым.

Свобода, Равенство, Братство!

P.S. Пароль следующего посланца будет: «„Святой Ангел и святой Эльм“».

Шампионне поискал глазами крестьянина, но тот исчез; он передал письмо генералу Эбле и жестом пригласил его во дворец.

— Вот, прочитайте, — сказал он, — тут, как говорится, на все вкусы.

Потом обратился к адъютанту Тьебо:

— Главное, нашему другу Сальвато Пальмиери все лучше; теперь тот, кто мне пишет — а это, наверное, врач, — ручается за его жизнь. Впрочем, они там, по-видимому, хорошо наладили связь; это уже третье письмо, которое я получаю через трех разных посланцев, и каждый раз они меняют пароль и не требуют ответа.

Потом он обратился к генералу Эбле:

— Ну как? Что скажете?

— Я скажу, — ответил генерал, первым входя в большой зал, известный нам, потому что мы уже видели в нем Шампионне, рассуждающего с Макдональдом о величии и упадке римлян, — скажу, что пятьдесят две тысячи человек и сто орудий — цифры внушительные. А сколько у вас пушек?

— Девять.

— А людей?

— Тысяч одиннадцать-двенадцать, да еще Директория не нашла лучшего времени, как именно сейчас просить у меня три тысячи, чтобы подкрепить гарнизон Корфу.

— Но мне кажется, генерал, — вмешался Тьебо, — что в таких обстоятельствах, в каких мы сейчас находимся, при том, что Директории они неизвестны, вы могли бы отказаться от исполнения этого приказа.

— Гм! — усмехнулся Шампионне. — Не находите ли вы, Эбле, что в хорошей крепости, оборудованной вами, девять-десять тысяч французов смогут противостоять пятидесяти двум тысячам неаполитанцев, особенно когда ими командует генерал барон Макк?

— Знаю, генерал, для вас нет ничего невозможного, — засмеялся Эбле, — к тому же неаполитанцев я изучил даже лучше вас.

— Где же вы с ними познакомились? Ведь их пушки молчат уже полстолетия, если не считать Тулона.

— Когда я еще был в чине лейтенанта, тому назад двенадцать лет, — отвечал Эбле, — барон Салис привез меня в Неаполь вместе с Ожеро, тогда всего лишь сержантом, и с полковником де Поммерей, который так и остался в том же чине.

— А зачем вас занесло в Неаполь?

— Мы приехали, чтобы по распоряжению королевы и его превосходительства сэра Джона Актона перестроить армию по французскому образцу.

— Вы сообщаете мне дурную новость, Эбле. Если мне придется иметь дело с армией, организованной вами и Ожеро, все пойдет не так легко, как я предполагал. Принц Евгений, не зная, кто стоит во главе армии, которая выступила против него, сказал: «Если это Вильруа — я разгромлю его; если Бонфер — мы сразимся, а если Катина́ — он разгромит меня». Я могу сказать то же самое.

— Нет, на этот счет будьте спокойны. Не знаю, отчего поссорились господин Салис и королева, но факт тот, что месяц спустя всех нас прогнали прочь и пригласили инструкторов-австрийцев.

— Итак, вы говорите, что прожили в Неаполе месяц?

— Месяц или полтора, теперь уже точно не помню.

— Ну, тогда я спокоен. И мне понятно, почему Директория прислала ко мне именно вас. За этот месяц вы, вероятно, не теряли времени даром?

— Нет, я познакомился с городом и окрестностями.

— Не решаюсь пока утверждать, что это будет нам полезно, но как знать? А пока, Тьебо, — продолжал генерал, — так как неприятель может появиться здесь через три-четыре дня и в мои планы не входит задерживать его наступление, распорядитесь, чтобы в замке Святого Ангела дали пушечный выстрел в знак тревоги, чтобы забили тревогу во всем городе и чтобы гарнизон под командованием генерала Матьё Мориса собрался на Народной площади.

— Слушаю, генерал.

Адъютант вышел, не выказав ни малейшего удивления, с пассивной готовностью исполнить приказание, присущей офицерам, которым впоследствии суждено самим стать командирами. Но почти тотчас же он вернулся.

— Что такое? — удивился Шампионне.

— Генерал, — отвечал молодой человек, — из Сан Джермано прибыл адъютант генерала Макка и просит доложить вам о нем. По его словам, он привез важную депешу.

— Пусть войдет, пусть войдет! — сказал Шампионне. — Никогда не следует заставлять ждать наших друзей, а врагов тем более.

Молодой человек вошел; он слышал последние слова генерала и, улыбаясь, весьма изящно и вежливо поклонился, в то время как Тьебо передавал дежурному офицеру три распоряжения, которые дал Шампионне.

— От применения этого правила вашим друзьям приходилось хорошо, а врагам плохо, ваше превосходительство. Потому не обращайтесь со мной как с врагом.

Генерал двинулся ему навстречу, протянув руку:

— Под моей кровлей, сударь, нет врагов, они становятся гостями. А потому добро пожаловать, даже если под полой своего плаща вы несете мне войну.

Молодой человек еще раз поклонился и подал главнокомандующему депешу Макка.

— Если это не война, — сказал он, — так нечто весьма на нее похожее.

Шампионне вскрыл письмо, прочел его, причем по лицу его нельзя было судить, какое оно произвело на него впечатление. Что же касается посланца, знавшего содержание депеши, поскольку он сам ее написал, хотя и не одобрял ни формы ее, ни содержания, то он с волнением следил за тем, как генерал пробегал глазами строку за строкой. Дойдя до последней фразы, Шампионне улыбнулся и положил депешу в карман.

— Сударь, — обратился он к молодому посланцу, — глубокоуважаемый генерал Макк пишет, что вы можете провести у меня четыре часа. Я благодарен ему за это и ни одной минуты не уступлю вам.

Он вынул часы.

— Сейчас четверть одиннадцатого; в четверть третьего вы будете свободны. Тьебо, — обратился он к адъютанту, который, передав распоряжения генерала, вернулся в залу, — прикажите поставить еще один прибор, господин майор окажет нам честь позавтракать с нами.

— Ваше превосходительство, — пробормотал молодой офицер, более чем удивленный — смущенный учтивостью генерала в отношении человека, доставившего столь невежливое письмо, — я, право, не знаю…

— Следует ли принять приглашение позавтракать с какими-то беднягами, у которых ничего нет, тогда как вы недавно от роскошного королевского стола? — сказал Шампионне, смеясь. — Соглашайтесь, майор, соглашайтесь. Никто, будь он хоть самим Алкивиадом, не умрет от того, что ему случайно пришлось отведать черной похлебки Ликурга.

— В таком случае, — отвечал адъютант, — позвольте мне, ваше превосходительство, поблагодарить как за приглашение, так и за то, что оно было сделано в подобных обстоятельствах. Возможно, я и окажусь за завтраком спартанца, но только француз может быть настолько вежлив, чтобы пригласить меня к столу.

— Генерал, — сказал Тьебо, входя, — завтрак подан.

XLIX

ДИПЛОМАТИЯ ГЕНЕРАЛА ШАМПИОННЕ

Шампионне предложил майору Ульриху Райзаку первым войти в столовую и указал ему на место между генералом Эбле и собою.

Завтрак, хоть не был сибаритским, отнюдь не являлся и спартанским; это оказалось нечто среднее. Благодаря подвалам его святейшества Пия VI вина были самые лучшие.

В ту минуту, когда садились за стол, раздался пушечный выстрел, за ним второй, затем третий.

Молодой человек при первом вздрогнул, прислушался ко второму, к третьему остался равнодушен.

Он не задал никакого вопроса.

— Слышите, майор? — спросил Шампионне, видя, что гость продолжает молчать.

— Слышу, генерал. Но, признаюсь, не понимаю.

— Это тревога.

Почти в тот же миг забили общий сбор.

— А почему бьют барабаны? — спросил австриец, улыбнувшись.

— Это общая тревога.

— Я так и думал.

— Еще бы! Сами понимаете, после такого письма, какого удостоил меня генерал Макк… Вам, вероятно, известно его содержание?

— Я сам его писал.

— У вас прекрасный почерк, майор.

— Но диктовал его генерал Макк.

— Генерал Макк прекрасный стилист.

— Но как это могло случиться? — спросил майор, слыша непрекращающуюся пальбу и барабанный бой. — Я не заметил, чтобы вы отдали какое-либо распоряжение! Уж не узнали ли меня ваши пушки и барабаны, уж не волшебные ли они?

— Нашим пушкам в особенности следовало бы быть волшебными, ибо — известно это вам или нет, — у нас их всего-навсего девять. Как видите, маловато, чтобы отвечать вашему артиллерийскому парку в сто орудий. Еще котлету, майор?

— С удовольствием, генерал.

— Нет, пушки мои сами не стреляют и барабаны сами не бьют. Я отдал распоряжение еще прежде чем имел честь увидеть вас.

— Значит, вы осведомлены о нашем наступлении?

— Представьте себе, у меня, как у Сократа, на службе состоит дух. Я знал, что шесть дней тому назад, то есть в минувший понедельник, король и генерал Макк двинулись из Сан Джермано во главе тридцати тысяч солдат, Мишеру из Акуилы — с двенадцатью тысячами и де Дама́ из Сессы во главе десяти тысяч, не считая генерала Назелли с его восемью тысячами, которые с эскортом прославленного адмирала Нельсона должны в настоящее время высадиться в Ливорно, чтобы перерезать нам отступление в Тоскану. Да, генерал Макк — великий стратег, это известно всей Европе. Между тем, сами понимаете, поскольку у меня всего двенадцать тысяч человек, из которых Директория хочет забрать три тысячи, чтобы пополнить гарнизон Корфу… Кстати, Тьебо, — спросил Шампионне, — вы распорядились, чтобы эти три тысячи прибыли в Анкону и погрузились на суда?

— Нет, генерал, — отвечал Тьебо, — ибо, зная, что мы располагаем, как вы и говорите, всего-навсего двенадцатью тысячами, я не решился лишить вас еще и этих трех тысяч.

— Превосходно! — сказал Шампионне с обычной своей ясной улыбкой. — Но вы забыли, Тьебо, что спартанцев было всего лишь триста человек. Чтобы умереть, людей всегда бывает достаточно. Распорядитесь, дорогой Тьебо, чтобы они отправились немедленно.

Тьебо встал и вышел.

— Возьмите же крылышко цыпленка, майор, — продолжал Шампионне. — Вы ничего не едите. Сципион, который у меня одновременно и интендант, и лакей, и повар, подумает, что стряпня вам не по вкусу, и умрет от огорчения.

Молодой человек, переставший есть, пока генерал говорил, снова принялся за еду, но был явно смущен его невозмутимостью и начинал подозревать, что тут кроется какая-то ловушка.

— Тотчас же после завтрака, Эбле, и после того, как мы с майором Райзаком произведем смотр римского гарнизона, поезжайте и подготовьте все необходимое, чтобы подорвать мост в Тиволи на Тевероне и мост в Боргетто на Тибре, как только французские войска перейдут эти реки.

— Слушаю, генерал, — просто ответил Эбле.

Майор взглянул на Шампионне.

— Стаканчик альбанского, майор, — предложил генерал, — оно из погребов его святейшества, знатоки одобряют его.

— Итак, генерал, вы отдаете нам Рим? — сказал Райзак, отпивая вино маленькими глотками.

— Вы слишком опытный военный, дорогой майор, чтобы не знать, что в тысяча семьсот девяносто девятом году, при гражданине Баррасе, нельзя защищать город, укрепленный в двести семьдесят четвертом году, при императоре Аврелиане. Если бы генерал Макк напал на меня с парфянскими стрелами, балеарскими пращами или даже со знаменитыми таранами Антония длиной в семьдесят пять футов, то я, пожалуй, еще попытался бы защитить город. Но против ста пушек генерала Макка это было бы безумием.

Тьебо возвратился.

— Все распоряжения исполнены, генерал, — доложил он.

Шампионне кивком поблагодарил его.

— Все же, — продолжал генерал, — я оставляю Рим не совсем. Нет, Тьебо займет замок Святого Ангела с пятьюстами солдат, не правда ли, Тьебо?

— Если прикажете, конечно, генерал.

— И ни в коем случае не сдадитесь.

— Ни в коем случае, можете быть уверены.

— Сами подберите себе людей. Найдете вы пятьсот человек, готовых умереть за честь Франции?

— Найти их будет нетрудно.

— Итак, мы сегодня отступаем. Простите, майор, что я при вас обсуждаю наши мелкие дела. Но вы сами военный и все хорошо понимаете. Сегодня мы уходим. Прошу вас, Тьебо, продержаться всего лишь двадцать дней. Через двадцать дней я возвращусь в Рим.

— Что вы, генерал, не считайтесь со мной, располагайте хоть двадцатью, хоть двадцатью пятью, хоть тридцатью днями.

— Мне нужно только двадцать, и даже даю вам, Тьебо, слово, что явлюсь и освобожу вас раньше двадцати дней. А вы, Эбле, — продолжал генерал, — приезжайте ко мне в Чивита Кастеллана; там я сосредоточу свои силы, это позиция отличная. Но полезно будет произвести кое-какие фортификационные работы. Еще раз прошу прощения, майор.

— Генерал, я повторю то, что сейчас сказал мой коллега Тьебо: не считайтесь со мною.

— Как видите, я из тех игроков, что сразу выкладывают свои карты на стол. У вас шестьдесят тысяч солдат, сто орудий, снаряжения столько, что его девать некуда. У меня же, — если Жубер не пришлет мне три тысячи солдат, которые я у него прошу, — всего-навсего девять тысяч войска, пятнадцать тысяч снарядов и два миллиона патронов. При таком неравенстве сил, согласитесь, следует принять кое-какие меры предосторожности.

Заметив, что молодой человек, слушая его, забыл о кофе, Шампионне напомнил:

— Пейте же, пока кофе не остыл. Сципион очень гордится своим кофе и всегда советует пить его горячим.

— Действительно, кофе превосходный, — подтвердил майор.

— В таком случае, мой юный друг, допивайте чашку и, с вашего позволения, мы поедем, чтобы провести смотр гарнизону. А Тьебо подберет там свои пятьсот человек.

Майор Райзак допил кофе до последней капли, поднялся с места и поклонился в знак того, что он готов.

В комнату вошел Сципион.

— Говорят, мы уезжаем, генерал? — спросил он.

— Уезжаем, друг мой Сципион! Сам знаешь, в нашем проклятом ремесле ни за что нельзя поручиться.

— Значит, генерал, надо укладывать сундуки, запаковывать книги, планы и карты?

— Вовсе нет. Пусть все остается на своих местах до нашего возвращения. Дорогой майор, — продолжал Шампионне, пристегивая саблю, — думаю, что генерал Маис правильно поступит, если остановится в этом дворце; он найдет тут библиотеку и превосходные карты; скажите ему, чтобы он поберег мои книги и карты, я ими очень дорожу; как и дворец, я их предоставляю ему, а вам поручаю их беречь. Ему здесь будет очень удобно, тем более что напротив, как видите, возвышается огромный дворец Фарнезе, где, по всей вероятности, пожелает расположиться король. Его величество и генерал смогут объясняться знаками из окна в окно.

— Если генерал будет жить здесь, — отвечал майор, — я могу поручиться, что все принадлежащее вам останется в неприкосновенности.

— Сципион, — распорядился генерал, — мундир на смену и полдюжины сорочек уложи в тюк; его можно сразу же привязать к седлу. По окончании смотра мы немедленно трогаемся в путь.

Не прошло и пяти минут, как распоряжения Шампионне были исполнены и у ворот дворца Корсини четыре лошади ждали всадников.

Молодой майор поискал свою лошадь, но не увидел ее; генеральский конюх предложил ему прекрасного свежего коня с седельной кобурой, украшенной гербом. Ульрих фон Райзак вопросительно взглянул на Шампионне.

— Ваша лошадь устала, — сказал генерал, — дайте ей отдохнуть; попозже ее приведут вам на Народную площадь.

Майор поблагодарил, поклонившись, и сел в седло, как и Эбле, и Тьебо. За генералом последовал небольшой эскорт, в котором блистал наш старый друг капрал Мартен, еще полный гордости потому, что приехал из Итри в Рим в карете посла. Сципиону надо было закончить кое-какие хозяйственные дела, так что ему предстояло догнать генерала немного позже.

Дворец Корсини — там, заметим вскользь, скончалась Христина Шведская, — высится на правом берегу Тибра. Живущий в нем может, протянув руку, коснуться расположенной на другой стороне улицы Лунгара изящной виллы Фарнезины, увековеченной Рафаэлем. Кстати, именно из колоссального дворца Фарнезе и прелестной архитектурной жемчужинки, что является всего лишь его отделением, Фердинанд вывез все шедевры античности и средневековья, которые, как мы видели, он показывал в замке Казерта молодому банкиру Андреа Беккеру.

Маленькая кавалькада направилась вверх по правому берегу Тибра, по улице Лунгара; майор Ульрих ехал рядом с Шампионне с одной стороны, а с другой — генерал Эбле; полковник Тьебо, находившийся чуть позади, служил как бы соединительным звеном между основной группой и маленьким эскортом.

Несколько шагов проехали молча, потом заговорил Шампионне.

— На этой римской земле замечательно то, что, куда ни ступи, касаешься истории античной или средневековой. Вот смотрите, — добавил он, протянув руку в сторону, противоположную Тибру, — там, на вершине этого холма, находится монастырь святого Онуфрия, где умер Тассо. Он скончался от горячки в те самые дни, когда Климент Восьмой пригласил его в Рим, чтобы торжественно увенчать. Десятью годами позже тот же Климент Восьмой — единственный человек, которого Сикст Пятый, как сам он говорил, нашел в Риме, — приказал заключить в темницу Савелла, справа от нас, знаменитую Беатриче Ченчи. В этой же тюрьме, накануне ее смерти, Гвидо Рени написал ее прекрасный портрет, который вы дней через пять, когда обоснуетесь в Риме, сможете увидеть во дворце Колонна. На другом берегу Тибра, напротив замка Святого Ангела, я вам покажу развалины тюрьмы Тординона, куда были заключены ее братья. По особой милости его святейшества Беатриче только обезглавили, а вот ее брата Джакопо, до того как его доставили к эшафоту, где ему предстояло встретиться с сестрой, возили по всему городу в тележке рядом с палачом, который в продолжение всего пути клещами рвал ему кожу на груди. И все это совершалось в отместку за смерть негодяя, который убил двух своих сыновей, обесчестил дочь и сам избежал правосудия лишь потому, что осыпал своих судей золотом. Одно время Климент Восьмой собирался сохранить жизнь членам семьи Ченчи, единственное преступление которых заключалось в том, что они взяли на себя обязанности палача. Но, к несчастью для Беатриче, в это время князь де Санта Кроче убил свою мать, подобие Мессалины, ибо она позорила имя его отца, вступая в любовную связь со своими слугами; папа ужаснулся, видя, что дети в нравственном отношении выше своих отцов, а убийцы справедливее судей, и на одну и ту же плаху скатились головы двух братьев, сестры и мачехи. Вот отсюда, в эту прогалину вы можете увидеть на том берегу Тибра место, где был сооружен эшафот. Предание говорит, что Климент Восьмой присутствовал при казни, стоя у окна замка Святого Ангела, куда он пришел по длинному крытому переходу, который вы видите слева от нас; переход был построен по распоряжению Александра Шестого, с тем чтобы его преемник в случае осады или бунта мог уйти из Ватикана и спрятаться в замке Святого Ангела. Он и сам, как уверяют, воспользовался переходом несколько раз, чтобы посетить кардиналов, которых он сажал в гробницу Адриана, а затем, продолжая традицию Калигулы и Нерона, душил, предварительно принудив их составить завещание в его пользу.

— Вы чудесный чичероне, генерал, и я очень сожалею, что мне суждено провести с вами не четыре дня, а всего лишь четыре часа, из которых два, к сожалению, уже прошли.

— Четырех дней было бы мало для этой прекрасной страны; через четыре дня вы попросили бы у меня четыре месяца, после четырех месяцев — четыре года. Целой жизни человека не хватит, чтобы перечислить все достойное памяти, что заключается в этом городе, который так справедливо называют Вечным.

Вот, например, посмотрите на развалины этих арок моста, о которые разбивается речной поток, взгляните на руины, сохранившиеся по обе стороны реки: здесь был Триумфальный мост, по которому вел путь к храму Марса, что находился там, где ныне возвышается собор святого Петра: в свой черед по этому мосту прошли Эмилий Павел, победивший Персея, и Помпей, победивший Тиграна, царя Армении, Артока, царя Иберии, Ороиза, царя Албании, Дария, царя Мидии, Аретаса, царя Набатеи, Антиоха, царя Коммагены, и пиратов. Он взял тысячу укрепленных замков, девятьсот городов, восемьсот кораблей, основал или вновь заселил девять городов; после этих триумфов он и воздвиг, потратив на это часть своей добычи, прекрасный храм Минервы, украшавший площадь Септа Юлия близ акведука Девы, и на фронтоне храма приказал поместить следующую надпись из бронзовых букв: «Помпей Великий, император, окончив тридцатилетнюю войну, разгромив, обратив в бегство, уничтожив или принудив сдаться в плен двенадцать миллионов сто восемьдесят тысяч воинов, потопив или захватив восемьсот сорок шесть кораблей, получив по договорам тысячу пятьсот тридцать восемь городов или крепостей, покорив все земли от озера Мерис до Красного моря, исполняет свой обет, данный Минерве». А после него по этому мосту прошли еще Юлий Цезарь, Август, Тиберий. К счастью, мост развалился, — добавил с грустной улыбкой республиканский генерал, — ибо и мы с гордостью прошли бы по нему, а кто мы такие, чтобы идти по следам подобных полководцев?

Углубившись в размышления, Шампионне умолк и ехал, не произнося ни слова, от Триумфального моста, оставив его справа, до моста Святого Ангела, на который они повернули, переправляясь на левый берег Тибра.

Молодой офицер долго не решался нарушить это молчании, но на мосту Святого Ангела, рискуя совершить бестактность, спросил:

— Не гробницу ли Адриана мы оставили позади?

Шампионне посмотрел вокруг, словно очнулся от сна.

— Да, то была гробница Адриана, — ответил он. — А мост, по которому мы едем, был, несомненно, сооружен именно для того, чтобы можно было к ней проехать. Его реставрировал Бернини и добавил к нему свои обычные украшения. В этом здании и засядет Тьебо, и это будет не первая выдержанная им осада. А вот площадь, которую вы видели издали: здесь были казнены Беатриче и ее родные. Если повернуть налево, мы может оказаться на месте, где находилась Тардинона. А на маленькой площади, куда мы сейчас въезжаем, находится постоялый двор «Медведь» с той самой вывеской, какая была у него во времена, когда здесь останавливался Монтень, великий скептик, избравший своим девизом два слова: «Что я знаю?» Это было последнее слово человеческого духа за шесть тысяч лет; пройдет еще шесть тысяч лет — и явится новый скептик, который скажет. «Может быть!»

— А вы, генерал, что бы сказали вы? — спросил майор.

— Я скажу, что тут правит худшее из правительств, раз оно допускает такие пустоши почти в центре города, — посмотрите налево. Вот в этих болотах восемь месяцев в году таится малярия, они принадлежат королю, которому вы служите: это наследие князей Фарнезе. Павел Третий, когда завещал эти обширные земли сыну, герцогу Пармскому, подозревал, что завещает ему лихорадку. Скажите же своему королю Фердинанду, что не только благоговейный наследник, но просто христианин должен бы оздоровить и обработать эти поля, и они отблагодарили бы его обильными урожаями. Одного моста, построенного здесь, достаточно было бы для целого нового квартала, город перешагнул бы через реку, на всем пустом пространстве от замка Святого Ангела до Народной площади выросли бы дома, и жизнь изгнала бы отсюда смерть. Но для этого нужно такое правительство, которое заботилось бы о своих подданных; для этого требуется великое благо, с которым вы намерены бороться, хотя вы человек и образованный, и умный, — короче, требуется свобода. Со временем она придет, и не случайная и временная, как та, какую мы несем с собою; нет, она будет бессмертной дочерью прогресса и времени. А пока что посмотрите: вот из этого переулка, около церкви святого Иеронима, однажды в два часа ночи появились четверо пеших и один всадник; перед всадником поперек лошади лежал труп; ноги и голова его свисали по сторонам.

«Никого не видно?» — спросил всадник.

Двое пеших посмотрели в направлении замка Святого Ангела, двое других — в сторону Народной площади.

«Никого», — сказали они.

Тогда всадник подъехал к самой реке и повернул лошадь так, чтобы она стала задом к воде. Двое взяли труп — один за голову, другой за ноги, — дважды качнули его и на третий раз бросили в реку.

Когда послышался всплеск воды, всадник спросил:

«Сделано?»

«Сделано, монсиньор», — ответили ему.

Всадник обернулся.

«А что это там плавает?» — спросил он.

«Это его плащ, монсиньор», — отозвался один из мужчин.

Другой набрал камней, побежал вдоль реки и стал бросать в плащ камни, пока он не скрылся под водой.

«Теперь хорошо», — сказал всадник.

Он бросил своим спутникам кошелек, пришпорил коня и скрылся.

Покойник был герцог Гандийский, всадник — Чезаре Борджа. Ревнуя свою сестру Лукрецию, Чезаре Борджа убил своего брата, герцога Гандийского…

Но вот, к счастью, мы и приехали, — продолжал Шампионне. — Любезный случай, карающий королей и пап, оставил вам эту историю напоследок. Как видите, она не лишена занимательности.

И действительно, кавалькада, которая проследовала от дворца Корсини до конца Рипетты, теперь выехала на Народную площадь, где в боевом порядке выстроился римский гарнизон.

Гарнизон составляли около трех тысяч воинов; две трети из них были французы, остальные — поляки.

При виде генерала три тысячи голосов в едином порыве возгласили:

— Да здравствует Республика!

Генерал доехал до середины первого ряда и зна́ком дал понять, что хочет говорить. Крики умолкли.

— Друзья мои, — сказал генерал, — я вынужден покинуть Рим; но я не бросаю его. Я оставляю здесь полковника Тьебо; он займет форт Святого Ангела с пятьюстами солдат; я дал ему слово, что через двадцать дней явлюсь и освобожу его. Вы тоже обещаете это?

— Да, да, да, — закричали три тысячи голосов.

— Клянетесь честью? — вопросил Шампионне.

— Клянемся честью! — подтвердили три тысячи голосов.

— А теперь, — продолжал он, — выделите пятьсот человек, готовых скорее быть погребенными под развалинами замка Святого Ангела, нежели сдаться в плен.

— Мы все, все готовы! Все! — послышалось в ответ.

— Сержанты! Выступите из рядов и выберите по пятнадцати солдат из каждой роты.

Десять минут спустя четыреста восемьдесят человек были отобраны и отведены в сторону.

— Друзья! — обратился к ним Шампионне. — Хранить знамена двух полков доверяется вам, а мы явимся, чтобы вновь получить их. Пусть знаменосцы вступят в ряды защитников форта Святого Ангела.

Знаменосцы выполнили приказ при неистовых возгласах: «Да здравствует Шампионне!», «Да здравствует Республика!»

— Полковник Тьебо, — продолжал генерал, — поклянитесь и потребуйте клятвы у ваших солдат, что вы скорее сложите свои головы все до последнего, чем сдадитесь.

Все руки поднялись, все голоса закричали:

— Клянемся!

Шампионне подошел к своему адъютанту.

— Поцелуйте меня, Тьебо, — сказал он. — Будь у меня сын, именно ему дал бы я почетное поручение, которое сейчас даю вам.

Генерал и адъютант поцеловались под оглушительные возгласы: «Ура! Виват!»

На церкви Санта Мария дель Пополо пробило два часа.

— Майор Райзак, — обратился Шампионне к молодому посланцу, — четыре часа истекло, и, к великому моему сожалению, я не имею права задерживать вас дольше.

Майор оглянулся в сторону Рипетты.

— Вы чего-то ждете? — спросил Шампионне.

— Я ведь на вашем коне, генерал.

— Надеюсь, вы окажете мне честь и примете его от меня, сударь, на память о кратких минутах, проведенных нами вместе.

— Не принять такого подарка, генерал, или даже поколебаться принять его значило бы оказаться менее вежливым чем вы. Благодарю вас от всего сердца.

Он поклонился, приложив руку к груди.

— Но скажите, что же мне доложить генералу Макку?

— То, что вы видели и слышали, сударь, и добавьте, кроме того, что, когда я уезжал из Парижа и прощался с членами Директории, гражданин Баррас положил мне руку на плечо и сказал: «Если снова вспыхнет война, вам, в воздаяние за ваши заслуги, первому из республиканских генералов будет поручено низвергнуть с трона короля».

— А вы что ответили?

— Я ответил: «Намерения Республики будут исполнены, даю вам слово». А так как я никогда не изменял своему слову, скажите королю Фердинанду, чтобы он крепче держался.

— Передам, сударь, — ответил майор, — ибо с таким командующим, как вы, и с такими солдатами, как те, кого я здесь увидел, нет ничего невозможного. А теперь соблаговолите указать мне дорогу.

— Капрал Мартен, — сказал Шампионне, — возьмите четырех человек и проводите майора Ульриха фон Райзака до ворот Сан Джованни; догоните нас на дороге в Ла Сторту.

Генерал и майор в последний раз поклонились друг другу. Майор, в сопровождении четырех драгунов, вслед за капралом Мартеном крупной рысью поехал по улице Бабуино. Полковник Тьебо и его пятьсот солдат отправились по Рипетте в замок Святого Ангела, где и засели, в то время как остальная часть гарнизона во главе с генералом Шампионне и его штабом под барабанный бой вышли из Рима через Народные ворота.

L

ФЕРДИНАНД В РИМЕ

Как и предвидел генерал Макк, посланец застал его около Вальмонтоне.

Генерал не пожелал дослушать того, что рассказывал ему майор фон Райзак; он услышал только одно: французы ушли из Рима. Он бросился королю и возвестил, что по его требованию враги немедленно стали отступать и, следовательно, завтра он займет Рим, а через неделю станет полным хозяином всех папских владений.

Король приказал делать двойные переходы и в тот же день к вечеру прибыл на ночевку в Вальмонтоне.

На другой день снова отправились в путь и около полудня сделали привал в Альбано. С холма хорошо был виден Рим и вся долина вплоть до Остии. Но армия не могла войти в столицу в тот же день. Было решено, что она отправится в путь часа в три пополудни, на полпути сделает привал, а назавтра в девять утра Фердинанд торжественно въедет в город через ворота Сан Джованни и сразу же направится в Сан Карло на благодарственное богослужение.

И действительно, в три часа войска вышли из Альбано; Макк ехал верхом во главе армии, король и герцог д’Асколи — в коляске, сопровождаемой всем личным штабом его величества; слева, под холмом Альбано, там, где за тысяча восемьсот пятьдесят лет до этого произошла ссора Клодия с Милоном, осталась Аппиева дорога. Там велись раскопки, и поэтому дорогой завладели археологи. Привал сделали около семи часов вечера в двух льё от Рима.

Когда король ужинал в великолепной палатке, разделенной на три части, с генералом Макком и герцогом д’Асколи, маркизом Маласпина и наиболее близкими людьми из маленькой сопровождающей его свиты, ему доложили, что пришла делегация.

Она состояла из двух кардиналов, не примкнувших к республиканскому правительству, из чиновников, смещенных этим правительством, и нескольких невинно пострадавших, которые всегда объявляются при торжестве реакции.

Все эти люди явились, чтобы получить у короля указания относительно завтрашней церемонии.

Король сиял. Теперь и у него, как у всяких там Павлов Эмилиев, Помпеев и Цезарей, о которых три дня тому назад генерал Шампионне рассказывал майору Райзаку, будет триумф.

Значит, триумф дело не такое уж трудное, как сначала казалось.

Какое впечатление произведет в Казерте, а главное, на Молу, Старом рынке и Маринелле описание этого триумфа! Как горды будут славные лаццарони, когда узнают, что их король восторжествовал!

Вот он и победил, не сделав ни одного пушечного выстрела, грозную Французскую республику, доселе считавшуюся несокрушимой! Видно, генерал Макк, предсказавший ему все это, действительно великий человек!

Фердинанд решил в тот же вечер написать королеве и послать гонца с этой доброй вестью. Распорядившись насчет завтрашних торжеств и отпустив делегатов, предварительно удостоив их чести приложиться к руке его величества, король взялся за перо и написал:

«Любезная моя наставница!

Все развертывается соответственно нашим желаниям; меньше чем за пять дней я дошел до ворот Рима и завтра торжественно въеду в город. Перед нашей победоносной армией войска противника разбежались, и завтра вечером я из дворца Фарнезе напишу Его Святейшеству папе, что он может, если ему угодно, пожаловать в Рим, чтобы вместе с нами праздновать Рождество.

Ах, если бы можно было перенести сюда мои ясли и показать их ему!

Эти радостные вести я посылаю Вам со своим постоянным курьером Феррари. Позвольте ему в виде награды пообедать с моим дорогим Юпитером, который, вероятно, очень скучает по мне; ответьте мне с ним же и напишите, как Ваше драгоценное здоровье и здоровье наших возлюбленных детей, которым благодаря Вам и нашему доблестному генералу Макку я надеюсь передать не только благоденствующий, но и прославленный трон.

Тяготы войны оказались не так значительны, как я ожидал. Правда, до сего дня мне удавалось осуществлять почти все переходы в коляске, а верхом я ездил только для удовольствия.

На горизонте остается лишь одно черное пятно: покидая Рим, республиканский генерал оставил в замке Святого Ангела пятьсот солдат с полковником. С какой целью? Я это не вполне понимаю, но меня оно особенно не тревожит: наш славный друг генерал Макк уверяет, что они сдадутся по первому же требованию.

До скорого свидания, любезная моя наставница: оно вот-вот наступит — либо Вы для полноты торжества приедете сюда, чтобы вместе с нами праздновать Рождество, либо я со славою вернусь в свои владения, когда все уляжется и Его Святейшество папа будет восстановлен на престоле.

Примите, любезная наставница и супруга, и разделите с нашими возлюбленными детьми поцелуи Вашего нежного супруга и отца.

Фердинанд.

P.S. Надеюсь, что с моими кенгуру не случилось ничего худого и что я найду их такими же здоровыми, какими оставил. Кстати, передайте от меня сердечный привет сэру Уильяму и леди Гамильтон; что же касается героя Нила, то он, вероятно, еще находится в Ливорно; где бы он ни был — сообщите ему о моих триумфах».

Давно уже Фердинанду не приходилось писать такого длинного письма; но сейчас он находился в восторженном настроении, отсюда его многословие. Он перечитал послание, остался доволен им, пожалел, что о сэре Уильяме и леди Гамильтон вспомнил лишь после своих кенгуру, но решил, что из-за такой незначительной оплошности не стоит перебеливать удачно написанное письмо. Он запечатал конверт и приказал позвать Феррари; тот совсем оправился после падения и, явившись, как обычно, уже в сапогах, пообещал вручить письмо королеве завтра не позже пяти часов вечера.

Затем был установлен карточный стол, и Фердинанд сел за вист с герцогом д’Асколи, маркизом Маласпина и герцогом де Чирчелло, выиграл тысячу дукатов и лег спать в прекрасном настроении. Ему снилось, будто он торжественно въезжает не в Рим, а в Париж, не в столицу папских владений, а в столицу Франции и что при въезде в Тюильри, откуда после 10 августа все разбежались, его королевскую мантию поддерживают пять членов Директории, а голова его увенчана, словно у Цезаря, лавровым венком, и, как у Карла Великого, в одной руке у него держава, в другой — меч.

Наступившее утро развеяло ночные грезы, но и того, что от них осталось, было достаточно, чтобы удовлетворить самолюбие человека, которому мысль стать завоевателем пришла в пятьдесят лет.

Он еще не въезжает в Париж, зато уже готов вступить в Рим.

Въезд был ослепителен. Фердинанд был в австрийском фельдмаршальском расшитом мундире; на шее и груди у него блистали все его личные и фамильные ордена. У ворот Сан Джованни его ожидал старейший сенатор в сопровождении муниципальных чиновников; он, стоя на коленях, поднес королю на серебряном блюде ключи от Рима; вокруг сенаторов и чиновников находились все кардиналы, оставшиеся верными папе Пию VI. Отсюда по пути, заранее отмеченному букетами цветов и зелеными ветвями, королю предстояло проследовать в храм Сан Карло, где будет отслужен благодарственный молебен, а из храма — во дворец Фарнезе, расположенный, как мы уже говорили, по ту сторону Тибра, напротив дворца Корсини, из которого недавно выехал Шампионне.

В ту минуту, когда король принял ключи от Рима, грянул хор. Сто девушек в белых платьях шли во главе шествия, неся позолоченные плетеные корзины с лепестками роз; лепестки они кидали в воздух, как в праздник Тела Господня. Пустые корзины тотчас же заменялись полными, чтобы не прекращался благовонный дождь. Вслед за девушками шествовали мальчики-певчие с кадильницами; кортеж продвигался между двумя рядами жителей Рима и окрестностей. Все были в праздничной одежде; цветы сыпались словно дождь, и над толпой разносилось благоухание.

Прекрасный военный оркестр — а Неаполь особенно славится им — играл самые жизнерадостные мелодии Чимарозы, Перголозе и Паизиелло; затем, среди пустого пространства, что символически подчеркивало его монаршее величие, ехал король. Несколько поодаль за ним следовали генерал Макк и его штаб, а далее — все тридцать тысяч солдат: двадцать тысяч пехоты, десять тысяч кавалерии, все в новой форме, молодцеватые на вид; они двигались в отменном порядке благодаря многочисленным учениям, производившимся в лагерях, а за ними громыхали пятьдесят недавно отлитых пушек, свежевыкрашенные зарядные ящики и фургоны. Все это сверкало на солнце одного из тех великолепных ноябрьских дней, какие порой среди дождей и туманов дарует южная осень как последнее прости лету, как первое приветствие зиме.

Мы уже говорили, что путь следования короля был определен заранее: сначала пересекли то, что можно было бы назвать пустырем Сан Джованни ди Латерано, лужайки и уединенные аллеи, ведущие к церквам Святого Креста Иерусалимского и Санта Мария Маджоре, потом направились напрямик к древней базилике, благотворителем которой был Генрих IV, а каноником стал Фердинанд — в качестве его внука. Чтобы встретить короля, на ступенях храма собралось все латеранское духовенство. Фердинанд подъехал на коне, встреченный всеобщим ликованием и славословиями. Когда певчие умолкли, король спешился и по великолепному ковру направился к Scala Santa[70], которую перевезли из Иерусалима в Рим; некогда она находилась в доме Пилата, и Христос, направляясь в преторий, касался ее своими босыми окровавленными ногами, а теперь верующие поднимаются по ней не иначе как на коленях.

Король приложился к первой ступени, и в тот момент, когда губы его коснулись священного мрамора, раздались радостные звуки фанфар и сто тысяч голосов восторженно приветствовали его.

Стоя на коленях, король помолился, потом встал, осенил себя крестным знамением, сел на коня, проехал по обширной площади Сан Джованни, полюбовался великолепным обелиском, воздвигнутым в Фивах Тутмосом II и пощаженным Камбизом, который низвергнул или повредил все прочие памятники. Впоследствии этот обелиск был вывезен Константином, а при раскопках извлечен из Большого цирка. Затем Фердинанд направился по длинной улице Сан Джованни ди Латерано, полого спускающейся к Колизею и окруженной несколькими монастырями; потом проехал по знаменитому Каренскому кварталу, где стоял дом Помпея; почти напрямик выехал на площадь Траяна, где высилась знаменитая колонна, ушедшая в землю всем своим основанием; затем повернул направо на Корсо и с площади Венеции, что на другом конце той же улицы имеет себе пару — Народную площадь, спустился к площади Колонны и, наконец, направился по Корсо до громадного храма Сан Карло; тут, под огромным храмовым порталом, он был встречен всем причтом, вторично спешился, вошел в храм и под балдахином, сооруженным для этого случая, отстоял «Te Deum».

По окончании молебна он вышел из храма, снова сел в седло и, по-прежнему предшествуемый и сопровождаемый все тем же кортежем, стал спускаться по Корсо до Народной площади; проследовал по набережной Тибра и, в обратном направлении сравнительно с тем, как ехал Шампионне, покидая Рим, направился по виа делла Скрофа, где стоит церковь святого Людовика Французского; потом поехал по громадной площади Навона, мимо Агонального форума римлян, а оттуда, миновав дворец Браски, что напротив Паскуино, достиг Кампо деи Фьори и дворца Фарнезе — намеченной цели, завершающей его триумф.

Двор этого великолепного здания, шедевра трех величайших зодчих — Сангалло, Виньолы и Микеланджело — мог вместить в себе всю свиту короля; между двумя фонтанами, украшающими фасад и наполняющими водой грандиознейшие из всех известных гранитных чаш, были установлены четыре пушки как в знак почета, так и ради безопасности.

Обед на двести персон был подан в большой галерее, расписанной Аннибале и Агостино Карраччи и их учениками. Братья работали здесь восемь лет и получили вознаграждение в пятьсот золотых экю, то есть три тысячи франков на наши деньги.

Казалось, весь Рим вышел на площадь перед дворцом Фарнезе. Не считаясь с часовыми, народ заполнил двор, лестницу, прихожие и проник почти до самого входа в галерею. Беспрестанно раздававшиеся крики «Да здравствует король!» трижды вынудили Фердинанда выйти из-за стола и показаться в окне.

Обезумев от радости, вообразив себя соперником одного из тех героев, чьи следы он попирал, когда ехал по священной дороге, король не пожелал ждать следующего дня и решил немедленно уведомить папу Пия VI о своем прибытии в Рим. Забыв, что папа, будучи пленником французов, не вполне свободен в своих поступках, Фердинанд, разгоряченный вином и обуреваемый гордостью, тотчас же после поданного кофе отправился в один из рабочих кабинетов и написал папе следующее письмо:

«Его Святейшеству папе Пию VI,

наместнику Господа нашего Иисуса Христа.

Князь апостолов, король королей!

Ваше Святейшество узнает несомненно с большим удовлетворением, что с помощью Господа нашего Иисуса Христа и под покровительством блаженного Януария сегодня я со своей армией, не встретив сопротивления, триумфально вошел в столицу христианского мира. Французы бежали, испугавшись одного вида креста и простого блеска моего оружия. Ваше Святейшество может отныне вновь обрести верховное пастырское могущество, которое я буду поддерживать своей армией. Покиньте же, Ваше Святейшество, скромное жилище в картезианском монастыре и на крыльях херувимов, как наша Богоматерь Лоретская, снизойдите в Ватикан, чтобы очистить его своим святым присутствием. Ваше Святейшество имеет теперь возможность отслужить в храме святого Петра божественную литургию в день рождества нашего Спасителя».

Вечером король проехал в коляске по главным улицам Рима и по площадям Навона, Испании и Венеции, и всюду его встречали возгласы: «Да здравствует король Фердинанд!», «Да здравствует его святейшество Пий Шестой!» Король ненадолго остановился у театра Арджентина, где должны были спеть кантату в его честь, потом поднялся на самую вершину Пинчо, чтобы полюбоваться оттуда залитым огнями Римом.

Весь город, начиная от ворот Сан Джованни вплоть до Ватикана и от Народной площади до пирамиды Кая Цестия, был освещен à giorno[71]. Среди всех этих сверкающих огней, среди криков ликования одно только здание, на котором реял трехцветный флаг, стояло темное и безмолвное, как торжественный и грозный протест Франции против оккупации Рима. То был замок Святого Ангела.

В этой мрачной немой громаде чувствовалось что-то страшное, чудовищное; лишь один-единственный возглас через каждые четверть часа нарушал его безмолвие: «Стража, слушай!» И свет, прорывавшийся в потемках, исходил только от пушечных фитилей, которые держали наготове артиллеристы возле своих орудий.

LI

ФОРТ СВЯТОГО АНГЕЛА ЗАГОВОРИЛ

Проезжая по Народной площади, чтобы потом подняться на Пинчо, король увидел диковинное сборище, состоявшее из женщин и детей, плясавших вокруг костра, разложенного посреди площади; при виде короля они перестали плясать и начали изо всех сил кричать: «Да здравствует король Фердинанд!», «Да здравствует Пий Шестой!»

Король велел кучеру остановиться, спросил, что делают здесь эти славные люди и что за костер, у которого они греются.

Ему ответили, что костер сложен из дерева Свободы, посаженного полтора года тому назад консулами Римской республики.

Фердинанд был тронут такою привязанностью к почтенным устоям; он вынул из кармана горсть монет разного достоинства и бросил ее в толпу, воскликнув:

— Браво, друзья мои! Веселитесь!

Женщины и ребятишки кинулись собирать королевские карлино, дукаты и пиастры, и началась страшная свалка: женщины колотили детей, дети царапали женщин. В итоге получилось много крику, порядочно слез и мало вреда.

На площади Навона король опять увидел костер.

Он задал тот же вопрос и получил тот же ответ.

Король опустил руку в карман — теперь уже не в свой, а герцога д’Асколи, извлек такую же горсть монет и бросил ее в толпу, плясавшую вокруг костра.

На этот раз присутствовали не одни женщины и дети, были и мужчины; сильный пол решил, что имеет больше прав на деньги, чем пол слабый; тогда любовники и мужья побитых в схватке женщин вытащили из карманов ножи; один из плясунов был ранен и отнесен в больницу.

На площади Колонны произошло то же самое, но развязка на сей раз послужила к вящей славе общественной морали: в ту минуту, когда ножи готовы были вступить в игру, мимо проходил горожанин, закутанный в широкий плащ, в шляпе, надвинутой почти до глаз. На него залаяла собака, какой-то мальчишка крикнул: «Якобинец! Якобинец!» Крики мальчика и собачий лай привлекли внимание дерущихся, и они, не слушая возражений прохожего, маскировавшегося широким плащом и надвинутой на глаза шляпой, потащили его к костру, в котором он и погиб самым прискорбным образом под радостный вой простонародья.

Вдруг одного из поджигателей осенила блестящая мысль: ведь деревья Свободы, которые срубали и превращали в уголь и золу, выросли тут не сами собою, кто-то их посадил, и те куда более виноваты, чем несчастные деревья, что дали посадить себя, ведь они и не могли сами этого желать. Следовательно, надо хоть раз проявить справедливость и взяться не за деревья, а за тех, кто их сажал.

Но кто же это?

Как мы уже заметили, когда шла речь о Народной площади, сажали деревья два консула Римской республики, господа Маттеи из Вальмонтоне и Дзаккалоне из Пиперно.

Уже целый год население чтило и благословляло имена этих двух чиновников, истинных либералов, посвятивших народу свой ум, время и состояние. Но в дни реакции народ охотнее прощает тех, кто его притеснял, чем тех, кто служил ему, и обычно первые его заступники становятся его первыми жертвами. «Революции подобны Сатурну: они пожирают собственных детей», — сказал Верньо.

Человек, которого Дзаккалоне заставил отдать в школу сына, римского юношу, жаждавшего личной свободы, предложил выделить одно из деревьев Свободы, чтобы на нем повесить обоих консулов. Предложение было, разумеется, единогласно принято. Чтобы осуществить его, оставалось только выбрать дерево, превратить его в виселицу и схватить консулов.

Подумали о тополе с площади Ротонды, который еще не успели срубить, а так как оба чиновника жили как раз поблизости: один на улице Магдалины, другой на улице Пие ди Мармо, то соседство это сочли за чудесное совпадение.

Побежали прямо к их домам, но, к счастью, чиновники, по-видимому, хорошо представляли себе, какой благодарности можно ожидать от народа, освобождению которого они содействовали, и оба уехали из Рима.

Однако некий жестянщик, державший лавочку рядом с домом Маттеи и взявший у него взаймы двести экю, чтобы избежать банкротства, и некий зеленщик, к которому Дзаккалоне послал своего врача, чтобы вылечить жену этого торговца от злокачественной лихорадки, заявили, что у них имеются более или менее точные сведения о том, где скрываются виновные, и взялись их отыскать.

Предложение было принято с восторгом, а чтобы не терять время даром, толпа стала громить дома скрывавшихся и выбрасывать в окна их вещи.

Среди предметов обстановки в каждом из этих домов имелось по великолепной золоченой бронзовой люстре: одна из них изображала жертвоприношение Авраама, другая — Агарь и Измаила, заблудившихся в пустыне, причем на каждой люстре имелась надпись, свидетельствующая о том, что они происходят из одного и того же источника: «Консулам Римской республики от благодарных евреев!»

И действительно, эти двое консулов потребовали издания декрета, согласно которому евреи получили права наравне с прочими гражданами.

Это напомнило собравшимся о несчастных евреях, о которых никто не думал и, вероятно, не подумал бы, если бы они не совершили ошибки, выразив таким образом свою признательность.

Раздались вопли: «В гетто! В гетто!» — и толпа ринулась к еврейскому кварталу.

Когда был обнародован декрет, восстанавливающий евреев в правах гражданства, евреи поспешили убрать все преграды, отделявшие их от остальной части общества, и распространились по всему городу, где некоторые из них не преминули снять квартиры и открыть лавочки; но как только Шампионне уехал, они, чувствуя себя покинутыми и лишенными покровителя, вновь замкнулись в своих кварталах, где наспех восстановили ворота и заборы, но теперь уже не затем, чтобы отделиться от света, а для того, чтобы оградиться от своих недругов.

Итак, толпа встретила тут не сознательное сопротивление, а лишь материальные преграды на своем пути.

Поэтому ей, всегда находчивой в таких случаях, пришла мысль бросать через ограду факелы, зажженные у ближайшего костра, вместо того чтобы выламывать ворота и крушить заборы гетто.

Факелы быстро следовали один за другим; затем изобретатели — они найдутся повсюду — стали окунать факелы в смолу и скипидар.

Вскоре гетто стало походить на город, подвергающийся бомбардированию: не прошло и получаса, как осаждающие с удовлетворением заметили во многих местах языки пламени — в пяти-шести домах начался пожар.

Час спустя все гетто полыхало.

Тогда ворота сами распахнулись, и его несчастные обитатели, застигнутые бедой во сне — полуголые мужчины, женщины, дети, — со страшными криками хлынули из ворот, подобно потоку, смывающему все плотины, и распространились или, вернее сказать, попытались распространиться по городу.

Этого-то простонародье и ждало; всякий, кому удалось, схватил по еврею и жестоко потешался над ним; страдальцев подвергали всем видам пыток, одних заставляли босиком, со свиньей в руках, ступать по рдеющим углям; других подвешивали, протянув веревку под мышками, меж двух подвешенных за задние лапы собак, которые, взбесившись от боли и злости, беспрерывно кусали их; одного оголили до пояса, привязали ему на спину кота и водили по городу, избивая лозами, как Христа, а так как удары приходились одновременно и по человеку, и по животному, оно зубами и когтями разрывало человеку тело; наконец, некоторых, более удачливых, просто-напросто топили, швыряя в Тибр.

Забавы эти продолжались не только всю ночь, но и следующие два дня и являли такое разнообразие, что король в конце концов спросил, кого же так мучают.

Ему ответили, что евреев, которые после декрета Республики имели неосторожность возомнить себя полноправными горожанами и поэтому стали сдавать жилье христианам, покупать недвижимость, вышли из гетто, обосновались в городе, начали торговать книгами, лечиться у католических врачей и хоронить своих покойников при свете факелов.

Фердинанду трудно было даже вообразить подобные гнусности, но в конце концов ему показали декрет Республики, восстанавливавший евреев в гражданских правах, и ему пришлось поверить. Тогда он спросил, кто же оказался настолько лишенным Божьей благодати, чтобы исхлопотать им такой декрет. Ему ответили, что об этом позаботились Маттеи и Дзаккалоне.

— Так вот кого следовало бы наказать, а вовсе не несчастных, которым они дали свободу! — воскликнул король со свойственным ему грубым здравым смыслом, сказывавшимся даже в его предрассудках.

Узнав, что меры на сей счет уже принимаются, виновных ищут и двое горожан взялись выследить их, король сказал:

— Отлично! Если они обнаружат бежавших, каждый из них получит по пятьсот дукатов, а консулы будут повешены.

Слухи о щедрости Фердинанда быстро распространились и подогрели рвение толпы: она задавалась вопросом, чем бы ублажить доброго короля в благодарность за то, что он так хорошо угадывает ее желания? Обсудили этот важный вопрос и решили, что, поскольку король обещает повесить консулов руками настоящего палача на настоящей виселице, пора срубить последнее дерево Свободы, которое берегли для этого дела, и наколоть из него дров, чтобы король имел удовольствие греться, пользуясь «революционным» топливом.

И ему привезли целый воз дров, за который он, не скупясь, заплатил тысячу дукатов.

Сама идея эта так пришлась ему по душе, что он отложил два крупных полена и послал их королеве со следующим письмом:

«Любезная супруга,

Вам уже известно, что я благополучно въехал в Рим, не встретив в пути ни малейшего препятствия: французы рассеялись как дым. Правда, остались еще пятьсот якобинцев в форте Святого Ангела, но ведут они себя так спокойно, что, думается мне, единственное их желание, чтобы о них забыли.

Макк отправляется завтра во главе двадцатипятитысячной армии, чтобы напасть на французов; по пути он соединится с корпусом Мишеру, и таким образом получится тридцать восемь — сорок тысяч солдат, а вступят они в бой не раньше, чем будут уверены, что разгромят неприятеля.

У нас тут беспрерывные празднества. Вы только вообразите: презренные якобинцы предоставили евреям полную свободу! Уже три дня, как народ охотится на них на римских улицах, совсем как я охочусь на ланей в лесу Персано или на кабанов в чащах Аспрони. Но мне обещают нечто еще получше: говорят, будто напали на след двух консулов так называемой Римской республики. Я обещал за голову каждого по пятьсот дукатов. Если их повесить, то, думается мне, это послужит для кое-кого хорошим уроком, и я собираюсь сделать сюрприз гарнизону форта Святого Ангела, пригласив его на казнь.

Посылаю Вам, чтобы зажечь в рождественскую ночь, два больших полена от дерева Свободы с площади Ротонды; погрейтесь как следует и Вы и дети и вспомните своего любящего супруга и отца.

Завтра я издам указ, чтобы призвать евреев к порядку, заставить их вернуться в гетто и подчинить разумной дисциплине. Я пошлю Вам копию этого указа, как только он будет обнародован.

Объявите в Неаполе о милостях, которыми дарит меня благосклонное Провидение; скажите нашему архиепископу Капече Дзурло, кого я сильно подозреваю в приверженности к якобинству, чтобы он отслужил «Te Deum»; это будет ему в наказание; распорядитесь относительно народных увеселений и скажите Ванни, чтобы он поскорее закончил дело проклятого Николино Караччоло.

Я буду сообщать Вам об успехах нашего славного генерала Макка по мере того, как сам буду о них узнавать.

Берегите себя и верьте в искреннюю и непреходящую дружбу Вашего ученика и супруга.

Фердинанд Б.

P.S. Передайте принцессам мой почтительный поклон. Хоть малость и нелепые, они все же августейшие дочери короля Людовика XV. Следовало бы поручить Ариоле вознаградить семерых корсиканцев, что состояли в их охране по поручению графа де Нарбонна, бывшего, если не ошибаюсь, одним из последних министров Вашей возлюбленной сестры Марии Антуанетты; их это порадует, а нас ни к чему не обяжет».

На другой день Фердинанд, как он и сообщил Каролине, издал указ, которым просто-напросто восстанавливал закон, отмененный так называемой Римской республикой.

Совесть историка не позволяет нам изменить в этом указе ни единого слога, к тому же в Риме он в силе и по сей день:

«Статья первая. Евреи, живущие в Риме или в Папской области, не имеют отныне права ни сдавать христианам квартиры, ни кормить их, ни держать у себя в услужении. Нарушение этой статьи карается на основе папских декретов.

Статья вторая. Евреи, жительствующие в Риме или в Папской области, должны в течение трех месяцев распродать все свое движимое и недвижимое имущество, в противном случае оно будет продано с торгов.

Статья третья. Евреи не имеют права селиться в Риме или в каком-либо другом городе Папской области, если у них нет на то особого разрешения правительства; в противном случае виновные будут водворены в соответствующие гетто.

Статья четвертая. Евреям запрещается проводить ночь вне своего гетто.

Статья пятая. Евреям запрещается поддерживать дружеские отношения с кем-либо из христиан.

Статья шестая. Евреям запрещается торговать священными украшениями и какими бы то ни было книгами под угрозой штрафа в сто экю и заключения в тюрьму сроком на семь лет.

Статья седьмая. Всякий врач-католик, будучи призван евреем, обязан сначала обратить его в христианство; в случае отказа больного, врач должен оставить его, не оказав ему помощи. Врач, нарушивший это постановление, будет отвечать по всей строгости правил священной коллегии.

Статья восьмая и последняя. При погребении покойников евреям запрещается совершать какой-либо ритуал и пользоваться при этом факелами под страхом конфискации имущества.

Настоящее распоряжение сообщить во все гетто и объявить в синагогах».

На другой день после объявления этого указа и его расклейки на городских стенах генерал Макк простился с королем, оставив для охраны Рима пять тысяч солдат, и выехал через Народные ворота, чтобы, как и писал Фердинанд своей августейшей супруге, преследовать Шампионне и сражаться с ним, где бы он его ни настиг.

В то самое время, когда арьергард генерала выступал в поход, с другой стороны города, то есть через ворота Сан Джованни, в Рим въезжал кортеж, не лишенный своеобразия.

Четыре неаполитанских конных жандарма с бело-красными кокардами на киверах ехали впереди двух мужчин, связанных вместе за локти. На них были полотняные колпаки и балахоны неопределенного цвета, какие носят в лазаретах больные; они сидели на ослах без седел, и каждого осла вел простолюдин с толстой дубинкой в руке, который осыпал несчастных угрозами и ругательствами.

То были арестованные консулы Римской республики Маттеи и Дзаккалоне, а двое простолюдинов, которые вели ослов, были не кто иные, как жестянщик и зеленщик, обещавшие разыскать их.

Как видите, обещание они сдержали.

Несчастные беглецы надеялись, что найдут надежный приют в больнице, учрежденной Маттеи в Вальмонтоне, его родном городе, и скрылись там, а для большей безопасности оделись как полагается больным. Выдал консулов больничный служитель, обязанный своим местом Маттеи; их схватили и теперь везли в Рим, чтобы там судить.

Едва они прошли ворота Сан Джованни, как были узнаны, и толпа, инстинктивно стремящаяся разрушать то, что она возвела, и позорить то, что она прославляла, стала глумиться над ними, бросать в них грязь, камни, кричать: «На виселицу!», потом пыталась привести свои угрозы в исполнение, и неаполитанским жандармам пришлось в самых решительных выражениях разъяснить этому сборищу, что консулов ведут в Рим именно для того, чтобы повесить, что это произойдет завтра в присутствии короля Фердинанда, что их повесит палач на площади Замка Святого Ангела, то есть на обычном месте казней, и будет это сделано в посрамление французского гарнизона, засевшего в замке. После такого объяснения люди несколько успокоились и, не желая перечить королю Фердинанду, согласились подождать до завтра, но утешили себя тем, что всячески поносили консулов и продолжали кидать в них грязь и камни.

Арестованные, смирившись, ждали молчаливо, печально, но спокойно, не пытаясь ни ускорить, ни отсрочить смерть; они понимали, что для них все кончено: если они и ускользнули от львиных когтей народа, так только для того, чтобы попасть в когти королевского тигра.

Поэтому они склонили головы и ждали.

Случайно оказавшийся здесь рифмач — в часы торжеств и расправ такой всегда найдется — наспех сочинил четверостишие, которое тут же раздал окружающим, так что народ запел его на импровизированный, как и сами вирши, мотив:

Largo, о romano popolo! all’asinino ingresso,

Qual fecero non Cesare, non Scipione istesso.

Di questo democratico e augusto onore è degno

Chi rese un di da console d’impi tiranni il regno.[72]

Мы попробуем перевести это скромной прозой:

«Расступись, о римский народ! Пропусти ослиное шествие, какого не сподобились ни Цезарь, ни сам Сципион. Этой великой и демократичной чести достоин тот, кто однажды правил как консул царством нечестивых тиранов».

Так узники проехали почти через весь город; их доставили в Карчере Нуово и посадили в камеру.

У ворот тюрьмы собралась огромная толпа; чтобы она не снесла ворота, пришлось пообещать, что казнь состоится завтра же, в полдень, на площади Замка Святого Ангела и что скоро все убедятся в этом, так как уже на рассвете палач с помощниками будут готовить эшафот.

Два часа спустя по всему городу были расклеены объявления, гласившие, что казнь состоится завтра в полдень.

После такого обещания римляне превосходно провели ночь.

Как и было объявлено, уже в семь часов утра эшафот возвышался на площади Замка Святого Ангела, как раз напротив Папской улицы, между аркой Грациана и Валентиниана и Тибром.

То было, как мы говорили, обычное место казней, и для большего удобства этих мрачных торжеств дом палача находился в нескольких шагах отсюда — на набережной, против того места, где некогда стояла старинная тюрьма Тординона.

Тюрьма стояла до 1848 года, когда ее разрушили в связи с провозглашением республики, которой суждено было просуществовать даже меньше, чем республике 1798 года.

Пока плотники смерти сооружали помост и оборудовали виселицы под lazzi[73] простонародья, которое в подобных обстоятельствах всегда изощряется в остроумии, другие украшали роскошной драпировкой балкон, причем эта работа также удостаивалась внимания толпы, и балкону этому предстояло служить ложей, из которой король должен был наблюдать казнь.

С двух противоположных концов Рима сюда стекалось множество зевак — одни, державшие путь с Народной площади и Трастевере, шли по левому берегу Тибра, другие двигались по широкой Папской улице и прилегающим к ней переулкам и выходили на площадь Замка Святого Ангела, которая вскоре наполнилась до такой степени, что солдатам пришлось оцепить эшафот, чтобы плотники могли продолжать свою работу.

Один лишь правый берег, где стояла гробница Адриана, был пустынен. Страшный замок, значивший для Рима то же, что для Парижа Бастилия, а для Неаполя — форт Сант’Эльмо, хоть и был безмолвен и казался необитаемым, все же внушал такой ужас, что никто не решался вступить на мост, ведущий к нему, и пройти вдоль его стен. И действительно, трехцветный флаг, рея над ним, как бы говорил всей этой черни, опьяненной кровавыми оргиями: «Подумай о том, что ты делаешь! Франция здесь!»

Но так как ни один французский солдат не показывался на стенах форта, а все его бойницы были тщательно закрыты, толпа постепенно свыклась с этой молчаливой угрозой, как дети привыкают к присутствию спящего льва.

В одиннадцать часов осужденных вывели из тюрьмы и усадили на ослов; на шею каждому набросили веревку, концы которой держали в руках помощники палача, в то время как он сам шествовал впереди; монахи из братства кающихся грешников, что всегда поддерживают приговоренных к смертной казни, сопровождали их, а следом тянулась огромная толпа; осужденные по-прежнему были в больничных балахонах, так их и повезли в церковь Сан Джованни; у паперти им приказали слезть с ослов, и тут, на ступеньках храма, с босыми ногами, на коленях они принесли церковное покаяние.

Король, направляясь из дворца Фарнезе к месту казни, проезжал по улице Джулиа как раз в тот момент, когда помощники палача тащили приговоренных за веревки, заставляя их стать на колени. В былые времена присутствие короля при таких обстоятельствах бывало для осужденных спасительным; теперь все изменилось: ныне присутствие монарха, наоборот, подтверждало приговор.

Толпа расступилась, чтобы пропустить короля; он искоса бросил беспокойный взгляд на форт Святого Ангела, а при виде французского флага у него вырвался жест досады; он вышел из экипажа под шум восторженных приветствий, поднялся на балкон и поклонился толпе.

Вскоре раздались оглушительные крики, возвещавшие о появлении узников.

Как впереди них, так и позади выступали два отряда конных неаполитанских жандармов, присоединившиеся к тем, что уже находились на площади; они потеснили толпу и расчистили место, где палач с подручными могли действовать без помех.

Отрешенность и безмолвие форта Святого Ангела всех успокоили, о нем даже перестали думать. Кто посмелее, стал отделяться от толпы, подходить к безлюдному мосту и даже бросать в сторону форта бранные слова, вроде тех, какими неаполитанцы поносят Везувий. Это очень забавляло Фердинанда, напоминая королю его славных лаццарони с Мола и убеждая в том, что римляне почти так же остроумны, как неаполитанцы.

Без пяти двенадцать зловещее шествие появилось на маленькой площади. Приговоренные изнемогали от усталости, но были спокойны и, казалось, примирились со своей участью.

У подножия эшафота консулов спустили с ослов и тут же привязали к виселице снятыми с их шеи веревками. Монахи из братства кающихся все теснее окружали осужденных, готовили их к смерти и давали прикладываться к распятию.

Маттеи, целуя крест, сказал:

— Христос! Ты ведаешь, что я умираю безвинно и, подобно тебе, жертвую жизнью ради спасения и свободы рода человеческого!

Дзаккалоне воскликнул:

— Христос! Будь свидетелем: я прощаю этому народу, как и ты простил своим палачам.

Стоявшие поближе к осужденным услышали эти слова; кое-кто встретил их свистом.

Потом раздался громкий голос:

— Помолитесь за тех, кому предстоит умереть!

То был голос главы кающихся.

Все преклонили колена, чтобы прочесть «Ave Maria» — даже король на балконе, даже палач и его подручные на помосте эшафота.

Наступило глубокое, тожественное молчание.

В эту минуту грянул пушечный выстрел; помост под палачом и его помощниками рухнул; ворота замка Святого Ангела распахнулись; сотня гренадеров под бой барабанов, возвестивших атаку, промчалась по мосту и среди криков испуганной толпы, паники жандармов, всеобщего изумления и ужаса завладев осужденными, скрылась вместе с ними за стенами замка Святого Ангела, тяжелые ворота которого затворились, прежде чем народ, палачи, кающиеся, жандармы и сам король пришли в себя от изумления.

Замок Святого Ангела произнес одно только слово; но, как видим, оно было сказано удачно и произвело должное впечатление.

Римлянам поневоле пришлось обойтись в тот день без повешения и снова обратить свое внимание на евреев.

Король Фердинанд возвратился во дворец Фарнезе в весьма дурном настроении: то была первая неудача, которую он потерпел с начала кампании, и, на его несчастье, ей не суждено было стать последней.

LII

ВНОВЬ ПОЯВЛЯЕТСЯ НАННО

Письмо, посланное Фердинандом Каролине, возымело ожидаемое действие. Весть об успехах королевских армий распространилась с быстротой молнии от Мерджеллины до моста святой Магдалины и от монастыря святого Мартина до Мола. Было сделано все возможное, чтобы из Неаполя эта весть поскорее достигла даже самых дальних пределов королевства: в Калабрию были посланы гонцы, на Липарские острова и на Сицилию отправлены быстроходные суда, а в ожидании, пока вестники и scorridori[74] прибудут к месту назначения, столичные власти точно исполняли пожелания победителя: колокола всех трехсот неаполитанских церквей возвещали о благодарственных молебнах, им вторили со всех фортов артиллерийские залпы, воссылавшие своими бронзовыми голосами хвалу Всевышнему.

Колокольный перезвон и грохот пушек сотрясали все дома города, в зависимости от воззрений их обитателей будя либо радость, либо чувство досады; в самом деле, приверженцы либеральной партии с горечью встречали весть о победе Фердинанда над французами, понимая, что речь идет не о торжестве одного народа над другим, а о победе одной политической системы над другой. Французская система, по мнению местных либералов, основывалась на человеколюбии, заботе об общественном благе, прогрессе, просвещении, свободе, в то время как неаполитанская в их глазах зиждилась на варварстве, себялюбии, мракобесии, косности и тирании.

Либералы, чувствуя себя морально побежденными и понимая, что им небезопасно показываться на людях, замкнулись в своих жилищах; еще свежа была память о трагической гибели герцога делла Торре и его брата, и они скорбели не только о Риме, где будет восстановлена власть папы, но и о Неаполе, где усилится деспотизм короля Фердинанда, одержавшего победу во имя торжества реакционных идей над идеями революционными.

Зато все сторонники монархии бурно радовались; их в Неаполе нашлось немало, ведь сюда относились все, кто был связан с двором и зависел от него, а также все простонародье: рыбаки, грузчики, лаццарони. Все они бегали по улицам с криками «Да здравствует Фердинанд Четвертый!», «Да здравствует Пий Шестой!», «Смерть французам!», «Смерть якобинцам!». Среди них особенно громогласно вопил брат Миротворец, когда он вел в монастырь своего Джакобино, еле двигавшегося под тяжестью двух корзин, доверху полных всякой снедью; осел по примеру хозяина оглушительно ревел, а монах отпускал остроты, мало похожие на аттические, объясняя рев своего спутника по сбору пожертвований тем, что он скорбит об участи своих единоплеменников-якобинцев.

Шуточки эти весьма забавляли лаццарони, не очень-то разборчивых в том, что касалось остроумия.

Как ни был отдален от города Дом-под-пальмой или, лучше сказать, прилегающий к нему особняк герцогини Фуско, колокольный звон и пушечные залпы доходили до него, и, слыша их, Сальвато вздрагивал, как боевой конь при звуке трубы.

Из последнего анонимного послания, полученного генералом Шампионне, как легко догадаться, от благородного доктора Чирилло, явствовало, что больной, хотя и не совсем поправился, все же чувствовал себя значительно лучше. С позволения врача он вставал с постели и с помощью Луизы и ее служанки садился в кресло, а потом уже мог, опираясь на руку Луизы, пройти несколько шагов по комнате. Однажды, когда рядом не было Луизы, Джованнина предложила ему совершить такую прогулку, но он, поблагодарив, отказался от помощи и один прошелся вокруг комнаты, как ранее делал это при поддержке Сан Феличе. Джованнина, ни слова не сказав, ушла в свою комнату и долго плакала. Было очевидно, что Сальвато не хочет принимать помощь от горничной, с радостью принимая помощь от хозяйки, и, хотя горничная понимала, как велика разница между нею и ее хозяйкой, она все же глубоко страдала от этого, и доводы разума не умеряли ее горя, а, наоборот, только обостряли его.

Когда она сквозь застекленную дверь увидала, что Луиза после ухода кавалера легко, словно птичка, впорхнула в комнату больного, зубы ее сжались, и из груди вырвался стон, похожий на угрозу; подобно тому как она, поддавшись свойственному южанкам влечению к физической красоте, невольно влюбилась в юношу, также инстинктивно, против воли, возненавидела она свою хозяйку.

— Ничего! — прошептала девушка. — Рано или поздно он поправится… Вот выздоровеет, уедет отсюда, тогда придет и ее черед страдать.

При этой злой мысли она усмехнулась и слезы высохли на ее глазах.

Каждый раз, когда приходил Чирилло, — а он являлся все реже, — Джованнина замечала, как радуется он, видя, что раненому все лучше, и со страхом ждала, что доктор найдет его совершенно здоровым.

Накануне того дня, когда город наполнился звоном колоколов и пушечной пальбой, доктор Чирилло пришел, выслушал Сальвато и, убедившись, что при выстукивании груди раздается не столь глухой звук, как прежде, произнес слова, отозвавшиеся в двух — и даже в трех — сердцах:

— Ну что ж, дней через десять-двенадцать наш больной сможет сесть на коня и сам доложить генералу Шампионне о том, как он себя чувствует.

Джованнина заметила, что при этих словах на глаза Луизы набежали слезы, которые она еле сдержала, а молодой человек сильно побледнел. Что же касается ее самой, то она особенно остро почувствовала одновременно и радость и печаль, как это уже не раз с нею случалось.

Когда Чирилло собрался уходить, Луиза пошла проводить его; Джованнина взглядом следила за ними, пока они не исчезли из виду, потом подошла к окну — своему обычному наблюдательному пункту. Немного погодя она увидела доктора, выходившего из сада, а между тем молодая женщина все не возвращалась к раненому.

— Еще бы, — промолвила девушка, — она плачет!

Минут через десять Луиза вошла в комнату; Джованнина заметила, что глаза у нее покраснели, хотя она и освежила их водой, и опять прошептала:

— Она плакала!

Сальвато не плакал; казалось, слезы чужды этому закаленному человеку; однако когда Сан Феличе ушла, он опустил голову на руки и замер, став ко всему безразличен, словно превратился в статую. Впрочем, в такое состояние он впадал всякий раз, как только Луиза уходила от него.

Когда она возвратилась — и даже раньше, при звуке ее шагов, — он поднял голову и улыбнулся, так что и на этот раз, как обычно, входя в комнату, она прежде всего увидела улыбку любимого ею человека.

Улыбка — это солнце души, и малейшего его луча достаточно, чтобы осушить сердечную росу, именуемую слезами.

Луиза направилась прямо к молодому человеку, протянула ему обе руки и, отвечая улыбкой на улыбку, сказала:

— Как я счастлива, что теперь всякая опасность для вас миновала!

На другой день Луиза была возле него, когда, около часа пополудни, раздались колокольный звон и артиллерийские залпы: королева получила от августейшего супруга депешу только в одиннадцать, и потребовалось два часа, чтобы распорядиться насчет празднества.

Сальвато при этих ликующих звуках встрепенулся; он поднялся с кресла, нахмурив брови, с раздувшимися ноздрями, словно уже чуя запах пороха — не от приветственных залпов, а с полей сражения, — и спросил, переводя взор то на Луизу, то на служанку:

— Что это такое?

Обе женщины ответили одним и тем же жестом, означавшим, что они понятия об этом не имеют.

— Пойди разузнай, Джованнина, — сказала Сан Феличе, — вероятно, мы забыли о каком-то празднике.

Джованнина вышла.

— Что за праздник? — произнес Сальвато, вопросительно глядя на Луизу.

— Какое сегодня число? — спросила молодая женщина.

— Ах, я давно уже не считаю дней, — с улыбкой ответил Сальвато и добавил, вздохнув: — Начну считать с нынешнего дня.

Луиза протянула руку к календарю.

— А ведь сегодня воскресенье Адвента, — радостно сказала она.

— Разве в Неаполе принято палить из пушек в честь прихода в мир Господа? — заметил Сальвато. — Будь это Natale — другое дело.

Джованнина вернулась.

— Ну, что? — спросила Сан Феличе.

— Микеле пришел, госпожа, — ответила она.

— И что он говорит?

— Что-то из ряду вон выходящее. Он говорит… Но лучше пусть он сам вам расскажет, не знаю, как вы к этому отнесетесь.

— Сейчас возвращусь, друг мой, — сказала Сан Феличе Сальвато. — Послушаю сама, что говорит наш дурачок.

Сальвато кивнул и улыбнулся. Луиза вышла.

Джованнина подумала, что молодой человек станет расспрашивать ее; но едва только Сан Феличе ушла, он, по обыкновению, умолк и закрыл глаза и замер в неподвижности. Как Джованнине ни хотелось, чтобы он обратился к ней, сама она не решалась заговорить с ним.

Луиза застала своего молочного брата в столовой. Вид у лаццароне был торжествующий, да и оделся он по-праздничному: со шляпы волнами ниспадали ленты.

— Победа! — воскликнул он при виде Луизы. — Победа, сестрица! Наш великий король Фердинанд вошел в Рим, генерал Макк победил повсюду, французы изгнаны, евреев жгут на кострах, якобинцев вздергивают на виселицы. Evviva la Madonna!..[75] Но что с тобою?

Он так спросил потому, что Луиза сильно побледнела. Новости, сообщенные Микеле, совсем лишили ее сил; она поспешила опуститься на стул.

Да, ей было ясно: если бы победили французы, Сальвато мог бы остаться с ней и даже ожидать их в Неаполе, но раз они потерпели поражение, значит, Сальвато должен все бросить, покинуть даже ее и уехать, чтобы разделить с товарищами по оружию все их невзгоды.

— Я спрашиваю: что с тобою? — повторил Микеле.

— Ничего, друг мой. Но новости такие поразительные, такие неожиданные… А ты уверен в том, что говоришь?

— А ты разве не слышишь колокольный звон? Не слышишь пальбу?

— Слышу, — ответила она и шепотом добавила: — Он тоже слышит, к несчастью!

— Да вот, если сомневаешься, тебе все это подтвердит кавалер Сан Феличе. Он придворный, должен знать все новости.

— Муж! — воскликнула Луиза. — Но ведь ему еще рано возвращаться домой!

И она порывисто обернулась, чтобы взглянуть на сад. Так и было — кавалер возвращался на час раньше обычного. Было очевидно: произошло что-то очень важное.

— Скорее! Скорее, Микеле! Ступай в комнату раненого! — вскричала Луиза. — Но ни слова ему о том, что ты мне сейчас сказал, и проследи, чтобы Джованнина тоже молчала. Понимаешь?

— Да, дело ясное, беднягу это огорчит. А что, если он спросит насчет колоколов и пушек?

— Скажи, что это по случаю праздника Адвента. Иди!

Микеле вышел в коридор, Луиза затворила за ним дверь. И как раз вовремя: кавалер уже появился на крыльце.

Луиза бросилась к нему с улыбкой на устах, но с трепещущим сердцем.

— Вот уж правда новость, какой я никак не ожидал, — начал кавалер, входя, — король Фердинанд — герой! Судите сами. Французы отступают. Генерал Шампионне оставил Рим. И к несчастью, начались убийства, казни, словно победа не может остаться незапятнанной. Не так понимали победу греки: они звали ее Нике, считали дочерью Силы и Доблести, уделяли ей место, наравне с Фемидой, в свите Юпитера. Правда, римляне не изображали ее с весами, на что они ей? Разве только чтобы взвешивать золото, отобранное у побежденных. «Vae victis»[76] — говорили они. Я же скажу «Vae victoribus!»[77] всякий раз, когда победители добавят к своим боевым трофеям эшафоты и виселицы. Я был бы плохим завоевателем, милая моя Луиза, и предпочитаю входить в свой дом, улыбающийся мне, чем в плачущий город.

— Значит, это все правда, что говорят, друг мой? — спросила Луиза, все еще не решаясь поверить.

— Истинная правда, дорогая Луиза. Я узнал об этом из уст его высочества герцога Калабрийского. Он тотчас же отпустил меня, чтобы я переоделся, потому что в ознаменование победы он дает обед.

— И вы туда поедете? — воскликнула Сан Феличе с живостью, которой не могла сдержать.

— Ну как же, я обязан поехать: обед будет для ученых. Надо сочинить латинские надписи и подобрать аллегории к возвращению короля. Его будут пышно чествовать, дитя мое, и тебе, кстати сказать, трудно будет уклониться от присутствия на этих торжествах, сама понимаешь. Когда принц пришел ко мне в библиотеку, чтобы сообщить эту новость, она оказалась для меня столь неожиданной, что я чуть было не сорвался с лесенки, и это было бы крайне неучтиво, ибо доказывало бы, что я сильно сомневаюсь в военных талантах его отца. Вот, дорогая моя, я и сейчас так взволнован, что не уверен, затворил ли за собою калитку сада. Ты поможешь мне переодеться, не правда ли? Дай мне сама все, что требуется по придворному этикету… Академический обед! Как скучно мне будет со всеми этими людьми, которые лущат греческий, как бобы, и просеивают латынь, как муку! Я вернусь как можно скорее, но вряд ли раньше часов десяти-одиннадцати. Боже, каким дураком я им покажусь и какими педантами они покажутся мне! Но не будем терять время, милая моя Луиза, пойдем! Сейчас уже два часа, а обед назначен на три. Но куда это ты все посматриваешь?

И кавалер обернулся, чтобы узнать, что именно привлекает внимание его жены в саду.

— Ничего, друг мой, ничего, — отвечала Луиза, подталкивая мужа к двери в его спальню. — Ты прав, надо торопиться, иначе опоздаешь.

А внимание Луизы привлекало то, чего не должен был увидеть ее муж: калитка сада, которую кавалер действительно забыл затворить, стала медленно раскрываться — в нее входила колдунья Нанно. Ее никто не видел с тех самых пор, как она оказала первую помощь раненому и провела около него ночь. Она приближалась подобно сивилле. Вот она поднялась по ступенькам крыльца, появилась в дверях столовой и, словно уверенная в том, что застанет тут только Луизу, смело вошла в комнату, медленно и неслышно прошла через нее, потом, не останавливаясь и не обращаясь к Луизе, которая смотрела на нее, бледная и трепещущая, словно перед нею проследовал призрак, и скрылась в коридоре, ведущем в комнату Сальвато, причем приложила к губам палец, зна́ком требуя молчания.

Луиза вытерла платком пот, выступивший на лбу, и, торопясь спрятаться от этого видения, показавшегося ей сверхъестественным, бросилась в комнату мужа и захлопнула за собою дверь.

LIII

АХИЛЛ У ДЕИДАМИИ

Микеле нетрудно было выполнить просьбу Луизы, ибо молодой офицер не сказал ему ни слова, а только дружески кивнул.

Затем Микеле и Джованнина отошли к окну, и между ними завязался разговор вполголоса; лаццароне объяснял Джованнине смысл событий, о которых он пока что успел сказать ей лишь несколько слов, но которым — она инстинктивно чувствовала это — предстояло оказать большое влияние на судьбу Сальвато и Луизы, а следовательно, и на ее собственную.

Что же касается Сальвато, то, хотя он не мог знать всех подробностей, но, слыша восторг, охвативший весь Неаполь, уже не сомневался, что произошло нечто радостное для неаполитанцев и горестное для французов. Однако он считал, что, поскольку Луиза хотела скрыть от него эти события, было бы неделикатно с его стороны расспрашивать о них посторонних, а тем более прислугу. Если тут какая-то тайна, он постарается узнать ее из уст своей любимой.

В то время как Нина и Микеле беседовали, а молодой офицер дремал, дверь заскрипела, но Сальвато не узнал шагов Луизы и поэтому не открыл глаза.

Лаццароне и служанка, не чувствовавшие потребности, как Сальвато, погрузиться в свои раздумья, обратили взор на дверь и вскрикнули от удивления.

В комнату вошла не кто иная, как Нанно.

Услышав возгласы Нины и Микеле, Сальвато тоже обернулся и, несмотря на то что видел колдунью только в полуобморочном состоянии, сразу узнал ее и протянул ей руку.

— Здравствуй, матушка! — сказал он. — Спасибо, что пришла навестить своего больного. Я боялся, что придется уехать из Неаполя, не поблагодарив тебя.

Нанно покачала головой.

— Не больного пришла я навестить, — проговорила она, — моему больному знания мои уже не нужны. И не за благодарностью я пришла, ибо исполнила только долг жительницы гор, знающей свойства трав, а потому и не за что меня благодарить. Нет, я пришла сказать моему больному, чьи раны уже зарубцевались: выслушай древнюю повесть — ее больше трех тысяч лет рассказывают матери своим сыновьям, когда опасаются, как бы они не поддались постыдной беспечности, в то время как родина в опасности.

В глазах молодого человека вспыхнули искорки, ибо он понял, что эту женщину волнуют те же мысли, что и его самого.

Колдунья оперлась левой рукой на спинку кресла Сальвато, правою прикрыла лоб и глаза и несколько мгновений как бы припоминала давно забытую легенду.

Микеле и Джованнина, недоумевающие, что же им предстоит сейчас услышать, смотрели на нее удивленно, почти с ужасом. Сальвато не отрывал от колдуньи взора, ибо, как мы уже сказали, догадывался: то, что собирается рассказать старуха, как молнией озарит предчувствия, пробудившиеся в нем, когда до него стали доноситься колокольный звон и первые пушечные выстрелы.

Нанно откинула со лба косынку, опустила на плечи капюшон и медленно, тягуче стала не то петь, не то рассказывать следующую легенду.

Вот что орлы Троады поведали албанским ястребам.

В те времена, когда боги и люди жили одной жизнью, возник союз между морской богиней по имени Фетида и фессалийским царем по имени Пелей.

Нептун и Юпитер хотели взять Фетиду в жены, но, узнав, что ей суждено родить сына, который превзойдет своего отца, они уступили ее сыну Эака.

У Фетиды родилось от мужа несколько детей, и всех она одного за другим бросила в костер, чтобы испытать, смертны ли они, и все они погибли один за другим.

Наконец у нее родился тот, кого назвали Ахиллом; мать и его собралась бросить в костер, но Пелей вырвал младенца у нее из рук и убедил не убивать его, а только окунуть в воды Стикса, благодаря чему он хоть и не обретет бессмертия, но станет неуязвимым.

Фетида выпросила у Плутона позволение спуститься — один-единственный раз — в преисподнюю, чтобы окунуть своего ребенка в воды Стикса; она стала на берегу на колени, взяла младенца за пятку и опустила в воду.

И стало тело мальчика неуязвимым — все, кроме пятки, за которую держала его мать; потому обратилась она к оракулу.

Оракул ответил ей, что сын ее заслужит бессмертную славу при осаде одного большого города, но в минуты высшего торжества его настигнет смерть.

Тогда мать отвела сына ко двору царя острова Скироса, одела девочкой и под именем Пирры ввела в круг царских дочерей. Ребенок достиг пятнадцати лет, так и не сознавая, что он мужчина…

Когда албанка дошла до этого места своего рассказа, молодой офицер прервал ее:

— История твоя мне знакома, Нанно. Ты удостаиваешь меня великой чести, уподобляя Ахиллу, а Луизу сравниваешь с Деидамией. Но будь покойна, тебе не понадобится, как Улиссу, показать мне меч, чтобы напомнить, что я мужчина. Сейчас идет война, не так ли? — продолжал молодой офицер, и глаза его вспыхнули. — Пушки палят в честь какой-то победы неаполитанцев над французами. А где идет сражение?

— Колокольный перезвон и артиллерийский салют возвещают о том, что король Фердинанд вошел в Рим и там началась резня, — ответила Нанно.

— Благодарю, — сказал Сальвато, взяв ее за руку, — но с какой целью ты, калабрийка, ты, подданная короля Фердинанда, пришла ко мне, чтобы сообщить эту новость?

Нанно выпрямилась во весь свой высокий рост.

— Я не калабрийка, — возразила она, — я дочь Албании, а албанцы бежали со своей родины, чтобы не быть ничьими подданными; они слушаются и впредь будут слушаться лишь потомков великого Скандербега. Всякий народ, поднимающий бунт во имя свободы, — брат албанцев, и Нанно молится Панагии за французов, несущих с собою свободу.

— Хорошо, — сказал Сальвато; он уже принял решение и обратился к Микеле и Нине, молча наблюдавшим эту сцену: — Скажите, Луизе были известны эти новости, когда я спросил ее, что означают колокольный звон и пальба?

— Нет, — ответила Джованнина.

— Это уж потом я ей все растолковал, — вставил Микеле.

— А что она сейчас делает? — спросил молодой человек. — Почему ее здесь нет?

— Из-за всех этих событий кавалер возвратился домой раньше обычного, — объяснил Микеле, — и сестрица, вероятно, не может от него отойти.

— Тем лучше, — сказал Сальвато, — мы успеем все подготовить.

— Боже! Господин Сальвато, неужели вы хотите нас покинуть? — воскликнула служанка.

— Вечером уеду, Нина.

— А как же ваша рана?

— Разве Нанно не сказала тебе, что рана зажила?

— Но врач говорит, что нужно подождать еще дней десять.

— Врач сказал это вчера, но не повторил бы сегодня.

Потом он обратился к молодому лаццароне:

— Микеле, друг мой, ты ведь не откажешься услужить мне, не правда ли?

— Ах, господин Сальвато, вы же знаете, как я дорожу всем, что дорого Луизе!

Джованнина вздрогнула.

— А ты думаешь, я ей дорог, милый мой? — с живостью спросил Сальвато, забыв свою обычную сдержанность.

— А вот спросите у Джованнины! — ответил лаццароне.

Сальвато обернулся к девушке, но она не дала ему времени задать вопрос.

— Секреты моей госпожи не мои секреты, — сказала она, сильно побледнев. — Да вот и хозяйка меня зовет.

Действительно, в коридоре раздался голос Луизы.

Нина бросилась к двери и вышла.

Сальвато проводил ее взглядом, в котором, кроме удивления, проскользнула некоторая тревога. Потом, не имея времени, чтобы сосредоточиться на подозрениях, мелькнувших в его уме, он обратился к молодому парню:

— Поди сюда, Микеле. В этом кошельке около сотни луидоров. Мне нужна лошадь сегодня к вечеру, к девяти часам. Но лошадь из этих мест, такая, чтобы могла проскакать двадцать льё без передышки.

— Я достану такую, господин Сальвато.

— И еще крестьянская одежда — все как положено.

— Достану и это.

— И, кроме того, Микеле, раздобудь самую красивую саблю, какую только найдешь, — добавил Сальвато, смеясь. — Выбери ее по своему вкусу и по своей руке, потому что она станет твоей полковничьей саблей.

— О господин Сальвато! — воскликнул Микеле в восторге. — Значит, вы еще не забыли о своем обещании?

— Сейчас три часа, — сказал молодой человек, — нечего терять время, беги за покупками. Ровно в девять жди с лошадью в переулке за этим домом, у окна.

— Будет исполнено, — сказал лаццароне.

Потом он обратился к Нанно:

— Скажите, Нанно, раз уж вы остаетесь с ним наедине, не можете ли вы устроить так, чтобы предотвратить опасность, грозящую сестрице?

— Я для этого и пришла, — ответила колдунья.

— Ну и славная же вы женщина, право слово! А что до меня, — продолжал лаццароне грустно, — так сама понимаешь, Нанно, если для счастья сестрицы мне надо пожертвовать собой, так вручи конец веревки маэстро Донато и займись сестрой. От Позиллипо до моста святой Магдалины найдется столько Микеле, что и девать их некуда, и столько дураков, — не считая тех, что из Аверсы, — что торговать ими можно. Но во всем мире существует всего лишь одна Луиза Сан Феличе. — Затем он повернулся к молодому офицеру: — Господин Сальвато, поручение ваше будет выполнено, и выполнено на совесть, будьте спокойны.

И он вышел.

Сальвато остался наедине с Нанно; он был под впечатлением слов Микеле.

— Нанно, — обратился он к ней, — уже не раз слышу я о твоих зловещих предсказаниях насчет Луизы. Правда ли все это?

— Юноша! — ответила колдунья. — Ты сам знаешь: воля Небес никогда не выражается так ясно, чтобы позволить смертному уклониться от нее. Но положение звезд, подтвержденное линиями ее руки, угрожает твоей любимой кровавой смертью, и мне было открыто, что именно любовь к тебе явится причиною ее гибели.

— Ее любовь ко мне или моя любовь к ней? — спросил Сальвато.

— Ее любовь к тебе. А потому закон чести как французу и закон человеколюбия как влюбленному велят тебе покинуть ее навсегда. Расстаньтесь, расстаньтесь навеки, и, быть может, эта разлука умилостивит судьбу. Вот мое слово.

И Нанно, снова надвинув капюшон почти до глаз, вышла, не пожелав больше ни отвечать на вопросы молодого человека, ни выслушивать его мольбы.

В дверях она встретилась с Луизой.

— Уходишь, Нанно? — спросила Сан Феличе.

— Долг свой я исполнила, зачем же мне оставаться? — произнесла колдунья.

— Нельзя узнать, зачем ты приходила?

— Вот он тебе ответит, — и Нанно, указав на Сальвато, удалилась так же молчаливо и степенно, как вошла.

Луиза, словно завороженная этим причудливым явлением, долго провожала ее взглядом; она видела, как колдунья прошла по длинному коридору, затем через столовую, спустилась на крыльцо, наконец, распахнула калитку сада и затворила ее за собою.

Даже когда Нанно исчезла, Луиза продолжала стоять неподвижно; казалось, ноги ее, как у нимфы Дафны, не в силах были оторваться от земли.

— Луиза!.. — ласково прошептал Сальвато.

Молодая женщина вздрогнула; чары рассеялись. Она обернулась на этот зов и, заметив в глазах Сальвато необычный огонь, не похожий ни на лихорадку, ни на пламя любви, а говоривший о каком-то восторге, воскликнула:

— Ах, горе мне! Вам все известно!

— Да, милая Луиза, — ответил Сальвато.

— Для этого Нанно и приходила?

— Для этого.

— И… — продолжала с усилием молодая женщина, — когда же вы уезжаете?

— Я решил уехать сегодня в девять часов, Луиза. Но ведь тогда я вас еще не видел.

— А теперь, когда вы со мной повидались?..

— Уеду, когда вам будет угодно.

— Вы добры и ласковы, как ребенок, Сальвато, вы, грозный воин! Вы уедете, друг мой, сегодня, в намеченный вами час.

Сальвато посмотрел на нее с удивлением.

— Неужели вы думаете, — продолжала молодая женщина, — что я недостаточно горячо люблю вас и так мало уважаю себя, чтобы посоветовать вам совершить поступок, который противоречил бы вашей чести? Вы уедете, Сальвато, и я пролью много слез и буду очень несчастна, когда вас не будет около меня, ибо ту неведомую душу, которую вы принесли с собою и вложили в меня, вы теперь увезете и одному Богу известно, как грустно и одиноко станет мне, какая пустота образуется в моем сердце… О, бедная опустевшая комната! — она огляделась вокруг, и две крупные слезы скатились по ее щекам, хотя голос звучал так же звонко, — сколько раз я буду приходить сюда ночью и искать здесь уже не реальность, а одну лишь мечту! Как все эти обычные предметы станут мне дороги, какой поэзией наполнятся они в ваше отсутствие! Эта кровать, на которой вы страдали, кресло, на котором я дежурила возле вас, стакан, из которого вы пили, стол, на который вы опирались, занавеска, которую я отдергивала, чтобы до вас добрался солнечный луч, — все будет говорить мне о вас, друг мой, обо мне же вам ничто ничего не скажет…

— О вас, Луиза, будет говорить мне мое сердце, ведь оно полно вами!

— Если это так, Сальвато, вы счастливее меня, ибо вы по-прежнему будете меня видеть: вы знаете часы, когда я принадлежу себе или, лучше сказать, те, что принадлежали вам. Ваше отсутствие, друг мой, ничего здесь не изменит; вы будете видеть, как я вхожу в эту комнату и выхожу из нее в те же самые часы, как входила или выходила, пока вы были здесь. Ни один день, ни одно мгновение, проведенные нами вместе, не будет забыто. А где же мне искать вас? На полях сражений, среди огня и дыма, среди раненых или убитых! Ах, пишите мне, пишите, Сальвато! — горестно воскликнула она.

— Но могу ли я? — спросил молодой человек.

— А кто вам помешает?

— Вдруг одно из моих писем попадет в чужие руки, вдруг его прочтут!..

— Правда, это будет великим несчастьем, — сказала Луиза. — Не для меня — для него.

— Для него? Для кого? Я не понимаю вас, Луиза.

— Да, вы не понимаете. Да, вы не можете понять, потому что не знаете, какой ангел доброты мой муж. Он будет чувствовать себя несчастным, видя, что я несчастлива. О, будьте покойны, я позабочусь о его счастье!

— А если писать на другое имя? Например, герцогине Фуско или Нине?

— Бесполезно, друг мой. Вдобавок это было бы обманом, а зачем обманывать без надобности… или даже когда это совершенно необходимо? Нет, пишите мне так: «Луизе Сан Феличе, в Мерджеллине, Дом-под-пальмой».

— Но вдруг одно из моих писем попадет в руки вашего мужа?

— Если оно будет запечатано, он отдаст его мне, не распечатывая, а если оно распечатано, — он отдаст его мне не читая.

— А вдруг прочитает? — сказал Сальвато, удивленный столь непоколебимым доверием.

— Но ведь в ваших письмах будет только то, что любящий брат говорит обожаемой сестре.

— Я буду говорить, что люблю вас.

— Если вы будете говорить только это, Сальвато, он лишь пожалеет вас, да и меня также.

— Если человек этот таков, как вы его описываете, значит, он более чем человек.

— Но посудите сами, друг мой, ведь это скорее отец, чем супруг. Я росла у него на глазах с пятилетнего возраста. Я согревалась теплом его сердца и стала терпимой, образованной, умной, а ведь это он терпимый, образованный; это он умный, от него-то я и восприняла рассудительность, широту воззрений, благожелательность. Всем этим я обязана ему. Вы добры, Сальвато, не правда ли? Вы возвышенны, вы великодушны; я сужу о вас, наблюдая вас глазами любящей женщины. Так вот: он лучше, он возвышеннее, он великодушнее вас, и дай Бог, чтоб ему не пришлось в один прекрасный день доказать вам это!

— Но я начинаю вас ревновать к этому человеку, Луиза.

— И ревнуйте, друг мой, если влюбленный может ревновать дочь к ее отцу! Я очень люблю вас, Сальвато, люблю глубоко, коль скоро в минуту разлуки, не дожидаясь вопроса, сама признаюсь вам в этом. Так вот, если бы я увидела, что вам обоим грозит действительная, смертельная опасность и если бы только с моей помощью один из вас мог спастись — я спасла бы его, Сальвато, а потом погибла бы вместе с вами.

— Какой счастливец кавалер: его так любят!

— А между тем, Сальвато, вам не захотелось бы подобной любви, ибо такую любовь питают к существам бесплотным, высшим, и она не исключает той, какую я отдаю вам. Моя любовь к нему чище, чем к вам, но вас я люблю больше, чем его, — вот и все.

Произнеся эти слова и словно исчерпав все свои силы в борьбе с чувствами, из которых одно владело ее душой, другое — сердцем, Луиза опустилась на стул, откинула назад голову, сложив руки и с блаженной улыбкой на устах почти неслышно зашептала что-то.

— Что с вами? — спросил Сальвато.

— Я молюсь, — отвечала Луиза.

— Кому?

— Моему ангелу-хранителю… Станьте на колени, Сальвато, и помолитесь со мною.

— Странно! Странно! — прошептал молодой человек, подчиняясь какой-то необоримой силе.

И он преклонил колена.

Прошло несколько мгновений; Луиза опустила голову, Сальвато очнулся, и они посмотрели друг на друга с великой грустью, зато в полном душевном покое.

Время текло.

Печальные часы проходят так же быстро, а иногда даже быстрее часов счастливых. Молодые люди не давали друг другу никаких обещаний на будущее, они говорили только о прошлом. Нина входила, уходила; они не обращали на нее внимания, они жили в каком-то неведомом мире, между небом и землей, но при каждом бое часов вздрагивали и глубоко вздыхали.

В восемь часов вошла Нина.

— Вот, Микеле прислал, — сказала она.

И она положила к ногам молодых людей сверток.

Они развернули его: то было крестьянское платье, купленное Микеле.

Женщины вышли из комнаты.

Сальвато хватило нескольких минут, чтобы облачиться в одежду, в которой ему предстояло бежать. Он отворил дверь.

У Луизы вырвался удивленный возглас. В наряде горца он казался еще красивее и изысканнее, если это вообще было возможно, чем в платье горожанина.

Последний час промелькнул так, словно минуты превращались в секунды.

Пробило девять.

Луиза и Сальвато внимательно пересчитали один за другим все удары часов, хотя прекрасно знали, что бьет девять.

Сальвато взглянул на Луизу. Она поднялась первою.

Вошла Нина.

Девушка была бледна как полотно, брови ее нахмурились, за полуоткрытыми губами виднелись белые острые зубы, они были стиснуты, и ее голос как бы с трудом прорывался сквозь них.

— Микеле ждет, — выговорила она.

— Пойдемте, — сказала молодая женщина, протягивая Сальвато руку.

— Вы благородны и великодушны, Луиза, — прошептал Сальвато.

Молодой офицер встал. Он был мужествен, однако пошатнулся.

— Обопритесь на меня еще раз, друг мой, — сказала Луиза. — Увы, в последний раз!

Когда они достигли комнаты, выходящей окнами в переулок, до их слуха донеслось ржание коня.

Микеле находился на посту.

— Отвори окно, Джованнина, — сказала Луиза.

Джованнина исполнила приказание.

Немного ниже подоконника в темноте можно было различить человека и лошадь; окно выходило на небольшой балкон.

Луиза и Сальвато подошли к нему. Нина, распахнув окно, отошла от них и стала позади, как тень.

Оба они плакали в темноте, но тихо, не рыдая, чтобы не лишать друг друга мужества.

Нина не плакала, веки ее горели и были сухи; она тяжело дышала.

— Луиза, — сказал Сальвато прерывающимся голосом, — я завернул в бумагу золотую цепь для Нины, отдайте ей от меня.

Луиза ничего не ответила, только кивнула и пожала Сальвато руку.

Потом Сальвато обратился к лаццароне.

— Благодарю тебя, Микеле. Пока в моем сердце будет жива память об этом ангеле, — тут он обнял Сан Феличе за шею, — другими словами, пока сердце мое бьется, каждый его удар будет напоминать мне о друзьях, в чьих руках я ее оставляю и кому поручаю ее.

Порывистым движением, вероятно помимо воли, Джованнина схватила руку Сальвато и поцеловала, почти укусила ее.

Молодой человек с удивлением повернулся к девушке, но она поспешила отойти.

— Господин Сальвато, — сказал Микеле, — мне надо отдать вам сдачу.

— Отдай ее своей старушке-матери, Микеле, да скажи ей, чтобы она молилась Богу и Мадонне за Луизу и за меня.

— Хорошо, — промолвил Микеле, — ну вот, теперь и я заплакал.

— До свидания, друг мой, — сказала Луиза. — Да хранят вас Господь и ангелы небесные!

— До свидания? — прошептал Сальвато. — Вы забыли, что новая встреча таит для нас обоих смертельную опасность…

Луиза не дала ему договорить.

— Молчите! Молчите! — перебила она. — Отдадим в руки Господни неизвестное нам будущее. Но, чему бы ни суждено было случиться, я не скажу вам: «Прощайте!»

— Пусть так! — сказал Сальвато, перелезая через балкон и садясь в седло; при этом он все еще обеими руками обнимал Луизу за шею, так что ей пришлось, как тростинке, склониться к нему. — Пусть так, дорогая, обожаемая… До свидания!

И последний звук этого слова, символа надежды, замер у них на губах в их первом поцелуе.

У Сальвато вырвался возглас, выражавший одновременно и радость и скорбь; он пришпорил лошадь, и она, галопом рванувшись вперед, заставила его выпустить из рук Луизу. Тотчас конь и всадник исчезли во тьме.

— Да, — прошептала молодая женщина, — снова увидеть тебя и умереть!

LIV

СРАЖЕНИЕ

Мы помним, как Шампионне, уезжая из Рима, торжественно обещал Тьебо и его пятьюстам солдатам вернуться не позже чем через двадцать дней и освободить их.

За сорок восемь часов, в два перехода, генерал добрался до Чивита Кастеллана.

Он решил прежде всего осмотреть город и его окрестности Чивита Кастеллана, которую долгое время ошибочно принимали за древние Вейи, сначала заинтересовала Шампионне как археолога. Приняв во внимание расстояние, отделяющее Чивита Кастеллана от Рима и равное более тридцати милям, он понял, что тут великие путаники, именуемые учеными, допустили ошибку и развалины, обнаруженные неподалеку от города, являются, вероятно, руинами Фалерий.

Новейшие изыскания доказали, что Шампионне был прав.

Его первой заботой было привести в порядок крепость, построенную Александром VI и служившую затем просто тюрьмой, и укрепиться в ней с частью своей маленькой армии.

Макдональда, которому он предоставил честь руководить предстоящим сражением, и его семь тысяч солдат он разместил в Боргетто, приказав ему использовать для защиты здание почтовой конторы и несколько окружающих ее лачуг, а в качестве опорного пункта придерживаться Чивита Кастеллана, образующую крайний правый фланг французской армии, а вернее сказать, место, где должны были сосредоточиться ее основные силы. Генерала Лемуана с пятьюстами штыков он направил в ущелье Терни, расположенное от него слева, и сказал ему, как Леонид спартанцам: «Вы идете на смерть!» Казабьянка и Руска получили такой же приказ относительно ущелий Асколи, находящихся на крайнем левом фланге. Пока Лемуан, Казабьянка и Руска будут удерживать свои позиции, Шампионне мог не опасаться обходного маневра врага, а если его атакуют в лоб, он надеялся, что сможет оказать сопротивление. Наконец, он послал нарочных к генералу Пиньятелли, занятому размещением своего римского легиона между Читтадукале и Марана, с приказом выступить, как только его люди будут готовы, и соединиться с польским генералом Княжевичем, который командовал 2-м и 3-м батальонами 30-й пехотной полубригады, двумя эскадронами 16-го драгунского полка, ротой 19-го полка конных егерей и тремя орудиями, после чего направиться прямо туда, откуда будут слышны пушечные залпы, независимо от того, с какой стороны эта стрельба донесется.

Кроме того, командиру бригады Лаюру было приказано разместиться с 15-й полубригадой в Риньяно перед Чивита Кастеллана, а генералу Морису Матьё отправиться в Виньянелло, чтобы не дать неаполитанцам занять Орте и помешать их переправе через Тибр.

В то же время Шампионне послал курьеров на дороги в Сполето и Фолиньо с целью ускорить прибытие трех тысяч солдат подкрепления, обещанного Жубером.

Отдав эти распоряжения, он стал спокойно ждать неприятеля, за передвижением которого мог наблюдать с возвышенности Чивита Кастеллана, где он расположился с тысячью солдат резерва, готовый отправиться туда, где потребуется его присутствие.

К счастью, вместо того чтобы преследовать Шампионне во главе многочисленной и прекрасно обученной неаполитанской кавалерии, генерал Макк потратил три или четыре дня в Риме и еще три или четыре дня вне Рима, сосредоточивая все свои силы, то есть сорок тысяч человек, чтобы затем обрушить их на Чивита Кастеллана.

Наконец генерал разделил свою армию на пять частей и двинулся.

По мнению стратегов, Макку следовало бы сделать следующее.

Он должен был бы вызвать в Перуджу корпус генерала Назелли, доставленный в Ливорно Нельсоном; он должен был бы провести главные силы своей армии по левому берегу Тибра и расположиться лагерем в Терни; он должен был бы, наконец, атаковать с шестикратно превосходящими силами малочисленные войска Макдональда, который, оказавшись между семитысячным войском Назелли и тридцати- или тридцатипятитысячной армией, наступающей под командованием Макка, не мог бы устоять против такой двойной атаки. А Макк, наоборот, рассеял свои силы, двигаясь пятью колоннами, и обнажил дорогу в Перуджу.

Правда, жители окружающих городов, то есть Риети, Отриколи и Витербо, взбудораженные воззваниями короля Фердинанда, зашевелились, и чувствовалось, что они готовы поддержать генерала Макка.

Макк продвигался, предварительно распространив до нелепости бесчеловечную прокламацию. Дело в том, что Шампионне, покидая Рим, оставил там в больницах триста больных, поручив их милосердию и чести вражеского генерала. Но когда король Фердинанд уведомил Макка о вылазке гарнизона замка Святого Ангела и о том, как два консула, которых собирались казнить, были похищены у самой виселицы, Макк обнародовал манифест, в котором предупреждал Шампионне, что если он не оставит свои позиции в Чивита Кастеллана, а посмеет оказать в этой крепости сопротивление, то триста больных ответят — голова за голову — за солдат, что погибнут в этом бою, и больные будут отданы на волю справедливого негодования римского народа, а это означало, что сброд из Трастевере разорвет их на куски.

Накануне того дня, когда показались передовые отряды неаполитанцев, эти листовки были доставлены крестьянами на французские аванпосты; они попали в руки Макдональда.

Этот благородный человек был возмущен до крайности.

Он взялся за перо и написал генералу Макку:

«Господин генерал,

я получил Ваш манифест. Берегитесь! Республиканцы не убийцы, однако предупреждаю Вас со своей стороны, что насильственная смерть хотя бы одного из больных, находящихся в римских госпиталях, явится смертным приговором для всей неаполитанской армии и что моим солдатам будет дано распоряжение не брать пленных.

Через час Ваше письмо станет известным всей армии, и Ваши угрозы вызовут в ней негодование и омерзение, которые превзойдет только презрение к тому, кто их себе позволил.

Макдональд».

И действительно, Макдональд тотчас же раздал дюжину этих листовок и приказал командирам прочитать их своим подчиненным, сам же сел в седло и галопом помчался в Чивита Кастеллана, чтобы показать Шампионне листовку и получить от него соответствующие указания.

Он застал генерала на великолепном мосту с двойной аркадой, перекинутом через Риомаджоре и возведенном в 1712 году кардиналом Империали; Шампионне держал в руках подзорную трубу, рассматривал подступы к городу и диктовал секретарю отметки, которые тот наносил на военную карту.

Увидев взволнованного, бледного Макдональда, мчавшегося к нему, Шампионне еще издали крикнул:

— Я думал, генерал, что вы несете какие-нибудь известия о неприятеле, но теперь вижу, что ошибся, ибо в таком случае вы были бы невозмутимы, вы же, напротив, так взволнованы…

— А все-таки я собираюсь доложить вам о неприятеле, — отвечал Макдональд, соскакивая с лошади. — Вот моя новость!

И он протянул ему листовку.

Шампионне прочитал ее, не выказывая гнева, а лишь пожимая плечами.

— Разве вы не знаете, с кем мы имеем дело? — сказал он. — А что вы на это ответили?

— Прежде всего я распорядился, чтобы манифест прочитали по всей армии.

— Вы поступили правильно. Надо, чтобы солдат знал своего врага, а еще лучше — чтобы он его презирал. Но это еще не все. Я полагаю, вы ответили генералу Макку?

— Да, я написал, что каждый неаполитанский пленный будет головой отвечать за больных французов в Риме.

— А тут вы не правы.

— Не прав?

Шампионне взглянул на Макдональда очень ласково и, положа руку ему на плечо, сказал:

— Друг мой, не кровавой местью должны республиканцы отвечать своим врагам; короли и без того готовы клеветать на нас, так не дадим же им повода даже злословить на наш счет. Идите к своим солдатам, Макдональд, и прочтите им приказ, который я сейчас вам дам.

И, обратись к секретарю, он продиктовал ему следующий приказ, который тот записал карандашом:

«Приказ генерала Шампионне, данный накануне боя при Чивита Кастеллана».

— Так будет называться сражение, которое вы выиграете завтра, — прервал самого себя Шампионне.

Потом он продолжал:

«Со всеми неаполитанскими солдатами, взятыми в плен, приказываю обращаться гуманно и мягко, как то принято у республиканцев в отношении побежденных врагов.

Солдаты, которые позволят себе дурно обращаться с безоружными пленными, понесут суровое наказание.

Ответственность за исполнение этих двух пунктов возлагаю на генералов…»

Шампионне уже взял в руки карандаш, как вдруг в конце моста показался конный егерь, раненный в лоб и весь забрызганный грязью. Он направил свою лошадь прямо к Шампионне.

— Генерал, — сказал он, — неаполитанцы захватили в Баккано наш передовой отряд численностью в пятьдесят человек и всех их перебили в караульном помещении. А из боязни, как бы кто-нибудь из них не выжил и не убежал, они подожгли здание, и оно рухнуло на наших под радостные крики простонародья и брань королевских прислужников.

— Что вы теперь скажете, генерал, об образе действий неприятеля? — спросил Макдональд, торжествуя.

— Скажу, что это только подчеркнет наш образ действий, генерал.

И Шампионне подписал приказ.

Его собеседник явно не одобрял такой умеренности, а потому Шампионне добавил:

— Поверьте, Макдональд, именно так цивилизация должна отвечать варварству. Прошу вас как друг объявить этот приказ тотчас же, а не то я буду вынужден как начальник приказать вам это.

Макдональд минуту молчал, как бы колеблясь; потом вдруг бросился Шампионне на шею и поцеловал его, говоря:

— Бог будет сопутствовать вам завтра, дорогой генерал, ибо вы олицетворенная справедливость, отвага и доброта.

И, вновь сев на коня, он отправился к своим частям, выстроил солдат и объявил им приказ Шампионне, вызвавший бурю восторга.

То были последние славные дни Республики; нашими солдатами еще владели великие человеколюбивые чувства, над ними еще реял дух революции 1789 года, которому вскоре суждено было выродиться в преклонение перед одним-единственным человеком и в преданность ему. Они оставались такими же благородными, но стали уже не так добры.

Шампионне тотчас послал к Лемуану и к Казабьянке курьеров с предупреждением, что их, вероятно, атакуют на следующий день; он приказывал в случае нападения немедленно известить его, чтобы он мог принять необходимые меры. Лаюр тоже был уведомлен о том, что произошло в Баккано. Ему сообщил об этом все тот же конный егерь, случайно ускользнувший при избиении французов; еще весь в крови после стычки, происшедшей накануне, он просил, чтобы завтра его одним из первых послали в бой, так хотелось ему отомстить за товарищей и за самого себя.

Около трех часов пополудни Шампионне спустился с Чивита Кастеллана и стал обходить передовые посты командира бригады Лаюра, потом части Макдональда. Он беседовал с солдатами, напоминая им, что они ветераны Арколе и Риволи, что драться один против троих они уже привыкли, и, следовательно, их не должна пугать необходимость драться одному против четверых.

Потом он разъяснил смысл последних приказов: своего и генерала Макка; он говорил, что республиканский солдат — это вооруженный апостол, в то время как солдаты деспотизма — всего лишь наемники, не имеющие собственных убеждений. Он спрашивал, любят ли они свою родину и считают ли, что целью всякой умной нации является свобода, а также думают ли они, что, подобно тому как триста спартанцев, любя родину и свободу, чуть было не победили несметную армию Ксеркса, десять тысяч французов могли бы справиться с сорока тысячами неаполитанцев.

Слушая эти отеческие речи, понятные каждому, ибо Шампионне не употреблял ни высокопарных выражений, ни иносказаний, все улыбались и лишь беспокоились, хватит ли им боевых припасов.

В ответ на заверения генерала, что этого опасаться не следует, люди отвечали:

— Все пойдет отлично.

Вечером Шампионне распорядился выдать на каждую роту по бочонку вина из Монтефьясконе, то есть приблизительно по полбутылки на человека, превосходного свежего хлеба, испеченного в его присутствии в Чивита Кастеллана, и по полфунта мяса. Для людей, которые уже три месяца терпели нужду во всем и не получали жалованья уже полгода, это была прямо-таки трапеза сибаритов.

Потом Шампионне предписал не только командирам, но и солдатам величайшую бдительность.

Вечером на французских биваках заполыхали большие костры, а полковые оркестры сыграли «Марсельезу» и «Походную песню».

Враждебно настроенные жители селений, затерявшихся в горных теснинах, с удивлением наблюдали за людьми, которым предстоит завтра сражаться и, вероятно, умереть, а они, готовясь к бою и к смерти, распевали песни и веселились. Но и для тех, кому это было непонятно, зрелище представлялось величественным.

Ночь прошла спокойно. Солнце, взойдя, осветило армию генерала Макка; она наступала тремя колоннами; о четвертой, двигавшейся на Терни и невидимой, можно было догадываться лишь по облаку пыли, поднявшемуся на горизонте; наконец, пятую, выступившую накануне вечером из Баккано в сторону Асколи и не могло быть видно.

Три колонны под командованием генерала Макка насчитывали около тридцати тысяч человек; шесть тысяч должны были атаковать наши передовые отряды на крайнем левом фланге; четырем тысячам было приказано занять селение Виньянелло, возвышавшееся над всем полем сражения; наконец, самой мощной части армии — она насчитывала двадцать тысяч человек и состояла под личным командованием Макка — предстояло атаковать Макдональда с его семью тысячами воинов.

Шампионне разместил резервные отряды по склонам горы, на которой сам он стоял с подзорной трубой в руках.

Его окружали адъютанты, готовые передать приказы генерала в любое место, куда потребуется.

Первою была обстреляна полубригада Лаюра.

Он разместил своих людей перед деревней Риньяно, превратив в боевые укрепления ее первые дома.

Лаюра атаковали те самые солдаты, что накануне в Баккано перебили пленных. Макк предоставил им, как тиграм, напиться крови, чтобы они стали если не храбрее, то свирепее.

Они смело двинулись к позициям противника, но во французской армии живо традиционное представление об отваге неаполитанских войск, и потому этот наскок не особенно устрашил наших солдат. Лаюр силами своей 15-й полубригады, то есть располагая тысячей бойцов, к великому удивлению неаполитанцев, отбил первую атаку; они предприняли новую яростную попытку и были отброшены вторично.

Тогда Мишеру, командовавший неприятельской колонной, подвел артиллерию и разгромил первые дома, где засели наши стрелки; дома рухнули, и защитникам их больше некуда было спрятаться. Среди французов возникло недолгое смятение, и неаполитанский генерал воспользовался им, чтобы бросить в атаку отряд в три тысячи человек, который ринулся на деревню и занял ее.

Отступив, Лаюр перестроил за холмом свой небольшой отряд, так что при выходе из деревни неаполитанцы попали под такой сильный огонь, что теперь уже им пришлось отойти.

В ответ Мишеру атаковал французов тремя колоннами — одной в три тысячи человек, продолжавшей наступать по главной улице деревни, и двумя по полторы тысячи, двигавшимися с боков.

Лаюр храбро ждал неприятеля за естественной преградой, где он устроил засаду, и запретил солдатам стрелять иначе как в упор; солдаты точно исполнили это, но неаполитанцы шли густой массой и продолжали наступать, ибо задние ряды напирали на шедших впереди. Лаюр понял, что его окружат; он приказал солдатам построиться в каре и постепенно отступать к Чивита Кастеллана.

Маневр осуществился словно на параде: три батальона тотчас же перестроились под огнем неаполитанцев и выдержали, не нарушая построения, несколько атак отличной неаполитанской кавалерии.

Шампионне с вершины холма наблюдал эту блистательную оборону; он следил за отступлением Лаюра вплоть до моста Чивита Кастеллана, но в то же время заметил, что погоня вызвала беспорядок в рядах неаполитанцев; он тотчас послал к отважному командиру 15-й полубригады дежурного офицера с приказанием возобновить наступление, для чего он направляет ему в помощь пятьсот солдат. Лаюр немедленно передал это сообщение по рядам сражающихся, и они встретили его криками «Да здравствует Республика!». Увидев, что обещанное подкрепление мчится во весь опор, со штыками наперевес, слыша барабанный бой, призывающий к атаке, они бросились на неаполитанцев так стремительно, что те, не ожидавшие ничего подобного и уже считавшие себя победителями, сначала удивились, потом, после минутного колебания, сломали строй и кинулись врассыпную.

Лаюр бросился им вслед, взял пятьсот пленных, уничтожил семьсот или восемьсот человек, захватил два знамени, а также все четыре пушки — те самые, огонь которых разнес в щепки укрепленные дома, и победоносно вступил в Риньяно, где занял ту же позицию, что и до сражения.

Тем временем командир третьей колонны, стоявшей на правом фланге главного направления атаки и захватившей Виньянелло, увидев генерала Мориса Матьё во главе колонны, которая была на две трети меньше, чем та, что состояла под его началом, приказал своим людям подойти к деревне, поставить перед нею батарею и атаковать французов. Приказ был выполнен. Но генерал Морис Матьё так воодушевил своих солдат, что они, хотя и были утомлены форсированным маршем, отнявшим у них много сил накануне, сначала отразили атаку неприятеля, а затем сами напали на него с таким ожесточением, что ему пришлось укрыться в Виньянелло, причем это бегство было поспешным и беспорядочным, поэтому канониры не успели вывезти свои пушки, давшие всего лишь один залп, и бросили их вместе с повозками. Все это было захвачено кавалерией Мориса Матьё, состоявшей всего лишь из пятидесяти драгунов. Генерал Матьё приказал направить пушки на деревню, жители которой стали на сторону неаполитанцев и стреляли во французов, и объявил, что сметет с лица земли все дома и уничтожит всех крестьян и солдат, если они тотчас же не покинут деревню.

Испугавшись этой угрозы, неаполитанцы ушли из Виньянелло и, преследуемые по пятам, остановились лишь в Боргетто.

Они потеряли пятьсот человек убитыми, еще пятьсот было взято в плен, к тому же французы захватили знамя и четыре пушки.

Атака в центре была серьезнее. Тут командовал лично Макк, и под началом у него было тридцать тысяч человек.

Авангард Макдональда, разместившийся между Отри-коли и Канталупо, находился под командованием генерала Дюгема, недавно переведенного из Рейнской армии в Римскую. Как известно, Рейнская армия и Итальянская — соперницы; вторая гордится тем, что воевала на глазах у самого Бонапарта и одержала более блистательные победы. Дюгему хотелось сразу же показать солдатам с Тичино и Минчо, что он достоин командовать ими. Не ожидая вражеской атаки, он приказал двум батальонам 15-го легкого полка и 11-го линейного напасть очертя голову на колонну, что двигалась навстречу, поставил две небольшие пушки против правого фланга врага, сам возглавил три эскадрона 19-го полка конных егерей и атаковал противника, когда тот вообразил, будто атакует он. Захваченный, таким образом, врасплох, неаполитанский авангард был отброшен к основной части армии. Видя, что маленький отряд французов почти поглощен накатывающей волнами массой неаполитанцев, Макдональд приказал своим двум тысячам поддержать его; тем самым была вызвана сумятица в первой колонне неаполитанцев, и она слилась со второй, численностью в десять — двенадцать тысяч человек.

При отступлении неаполитанская колонна оставила две пушки, так и не успевшие начать стрельбу, шесть ящиков боеприпасов, два знамени и шестьсот пленных. Около шестисот убитых и раненых неаполитанцев остались на пустом пространстве, между тем местом, откуда двинулся французский авангард, и тем, куда он дошел. Но пространство это недолго пустовало, ибо Дюгему и его частям пришлось отступать перед второй колонной; обстреливаемые вдобавок с флангов остатками авангарда и крестьянами, они отходили медленно, но все же отходили.

Макдональд послал к Дюгему адъютанта с приказом вернуться на прежнюю позицию, остановиться, составить каре из батальонов и встретить неприятеля в штыки; в то же время он приказал батарее из четырех орудий, расположенной на холме и державшей неаполитанцев под косым прицелом, открыть огонь, а сам с остальной частью своих войск, то есть приблизительно с пятью тысячами человек, разделенными на две колонны, обошел по правую и левую сторону каре Дюгема и начал атаку как простой полковник.

Стоявший на холме, что возвышался над обширным полем сражения, и забывший о собственных обязанностях главнокомандующего, Шампионне следил за Макдональдом, которого любил как брата; сердце его невольно сжималось, когда он видел, как Макдональд, одновременно и генерал и солдат, командует и сражается с тем спокойствием, какое было отличительной чертой его характера, и с мужеством, какое десятью годами позже, при Ваграме, удивило императора, знавшего толк в мужестве. Шампионне хотелось бы быть возле Макдональда, чтобы приказать ему остановиться, сберечь жизнь своих воинов и свою собственную, но ему невольно приходилось восхищаться и рукоплескать такой неустрашимости. Он подумал, не послать ли к Макдональду адъютанта с приказом начать отступление и не направить ли на фланги неаполитанцев Лаюра с одной стороны, Мориса Матьё — с другой, но тут заметил, что Макдональд сам стал отступать; в то же время, чтобы облегчить отход, Дюгем перестроился в колонну и направил мощный удар в центр, так что принудил противника задержаться. Теперь Макдональд, получив некоторую свободу, тоже стал перестраиваться в каре; его словно забавляло ожидать атаку неаполитанской кавалерии в пятидесяти шагах и нагромождать с обеих сторон, откуда его атаковали, трупы солдат и лошадей. У Дюгема была только одна задача — помочь своему начальнику; он перестроился из колонны в каре, и теперь на поле сражения тридцать тысяч солдат осаждали шесть живых редутов, состоявших из тысячи двухсот человек каждый и извергавших ураганный огонь.

Макк понял, что имеет дело с серьезным противником, и решил пустить в ход свою многочисленную артиллерию; он поставил на двух холмах, возвышавшихся над полем сражения, две батареи по двадцать орудий каждая; их перекрестный огонь диагоналями бил по флангам неприятеля, в то время как десять других били по каре Дюгема, расположенному в центре; Макк рассчитывал пробить у Дюгема брешь и бросить в нее мощную колонну, которую он держал наготове, чтобы расколоть центр республиканской армии.

Шампионне с тревогой замечал, что дело принимает скверный оборот: тут могут оказаться бессильными и мужество и техника; его сверлящий, испытующий взгляд проникал в огромное войско Макка, колыхавшееся на горизонте, как вдруг, посмотрев влево, — он увидел около Риети блеск оружия среди быстро приближавшегося облака пыли. Он подумал, что это новое подкрепление, посланное Макку, а быть может, части, посланные им накануне в Асколи и спешащие на звуки артиллерийской пальбы, но тут, обернувшись к славившемуся острым зрением адъютанту по имени Вильнёв, чтобы спросить его мнение, генерал заметил на противоположной стороне, то есть на дороге в Витербо, другое войско, показавшееся ему значительнее первого и тоже поспешно направлявшееся на поле сражения. Можно было подумать, что эти два войска поклялись прибыть сюда в один и тот же час, если не минуту, чтобы принять участие в одном и том же деле.

Неужели это корпус генерала Назелли прибыл из Флоренции? Неужели Макк оказался более искусным полководцем, чем считали?

Вдруг адъютант Вильнёв радостно вскрикнул, протянув руки к облакам пыли, которые вздымало на дороге в Витербо, между Рончильоне и Монтероси, многочисленное войско.

— Генерал! Трехцветное знамя!

— Значит, это наши! — воскликнул Шампионне. — Жубер сдержал слово!

Потом, обернувшись в сторону отрядов, прибывающих из Риети, добавил:

— Вот, черт возьми, неожиданная удача!

Взоры всех, стоявших вокруг генерала, обратились в указанном им направлении, и у всех вырвался единодушный возглас:

— Трехцветное знамя! Трехцветное знамя!

— Это Пиньятелли и римский легион, это Княжевич со своими поляками, драгуны и конные егеря — словом, это победа!

И, красивым величественным жестом протянув руку в сторону Рима, республиканский генерал воскликнул:

— Король Фердинанд! Теперь ты можешь, как Ричард Третий, предложить свою корону за коня!

LV

ПОБЕДА

Шампионне обратился к адъютанту Вильнёву:

— Вы видите отсюда Макдональда?

— Не только вижу, генерал, но и восхищаюсь им, — ответил адъютант.

— И хорошо делаете. Для вас, молодых, это отличный пример. Вот как надо вести себя под огнем.

— Кому это лучше знать, как не вам, генерал, — согласился Вильнёв.

— Так вот, отправляйтесь к нему, скажите, чтобы он крепко держался еще с полчаса, и тогда победа — за нами.

— И ничего ему не объяснять?

— Ничего. Впрочем, скажите, что, как только он заметит у неаполитанцев замешательство, причина которого будет ему неясна, я предлагаю ему перестроиться в колонну для наступления, дать сигнал атаки и двинуться вперед. Эти два офицера отправятся вместе с вами, — продолжал Шампионне, указывая на молодых офицеров, которые с нетерпением ожидали его приказаний. — Если с вами что-нибудь случится, они заменят вас. Если же все пойдет хорошо, на что я надеюсь, дорогой мой Вильнёв, один из них направится к Дюгему, другой — к батальону на левом фланге. Каждый пусть передаст мой приказ и добавит: «Генерал отвечает за все».

Трое офицеров, гордых тем, что выбор генерала пал на них, стремглав отправились исполнять поручение.

Шампионне следил за ними: он видел, как отважные молодые люди бросились в самое пекло битвы и добрались до места назначения.

— Храбрая молодежь!.. — прошептал он. — С такими людьми разве можно потерпеть поражение?

Между тем два республиканских корпуса быстро продвигались вперед, предшествуемые кавалерией, за которой бегом следовала пехота, и ничто не выдавало их приближения к неаполитанцам, которых им предстояло застать врасплох.

Вдруг на обоих флангах королевской армии республиканские трубы заиграли сигнал наступления, и подобно лавинам, сметающим все на своем пути, два кавалерийских отряда ринулись на эту плотную массу, пробили в ней путь для пехоты, в то время как три орудия легкой артиллерии разразились громовыми залпами.

Случилось то, что и предвидел Шампионне: неаполитанцы, не понимая, откуда явились эти новые отряды неприятеля, словно свалившиеся с неба, начали разбегаться. Макдональд и Дюгем заметили, что враг стал нерешительнее, а удары его потеряли прежнюю силу; они поняли, что в армии Макка происходит именно то, на что и рассчитывал их главнокомандующий. Видимо, настало время исполнить его приказания. А потому Макдональд разомкнул свои каре, то же сделал Дюгем, остальные командиры последовали их примеру; каре, соединясь друг с другом, вытянулись в три колонны и, подобно огромным змеям, поползли вперед. Прозвучал страшный сигнал к атаке, грозные штыки ощетинились, грянули крики «Да здравствует Республика!» — и перед неодолимым порывом furia francese[78] неаполитанцы стали отступать.

— Вперед, друзья, — крикнул Шампионне пяти или шести сотням солдат, которых он держал в резерве, — а то скажут, что наши братья победили у нас на глазах, а мы не приняли участия в победе! Вперед!

Увлекая своих людей в страшную свалку, он тоже пробил брешь в живой стене.

В этой великой сумятице, где, казалось, только Бог, который вел отдельные французские части за руку, мог бы разобраться, чуть не случилось великого несчастья. Части Келлермана и те, что прибыли из Риети — другими словами, драгуны Келлермана и поляки Княжевича, — сломив сопротивление неаполитанцев, подобно тому как топор валит мощный дуб, встретились и приняли друг друга за врагов: драгуны занесли свои сабли, поляки склонили пики, как вдруг двое молодых людей бросились между ними, крича тем и другим: «Да здравствует Республика!» — и заключили друг друга в объятия. Это были: со стороны Келлермана — Этторе Карафа, который, как помнят читатели, уезжал, чтобы исхлопотать у Жубера подкрепление, а со стороны Княжевича и Пиньятелли — Сальвато Пальмиери, который, приехав из Неаполя, чтобы присоединиться к своему генералу, попал к полякам в состав римского легиона. Оба они, устав от длительного покоя, движимые мужеством и ненавистью, стали во главе своих колонн, первыми пошли в наступление, нанося удары с одинаковым пылом, и, подобно жнецам, которые, отправившись с противоположного конца нивы, встречаются посреди поля, столкнулись в центре неаполитанской армии и узнали один другого как раз вовремя, чтобы помешать французам и полякам истреблять друг друга.

Если читатель вынес из нашего рассказа ясное представление о характере этих двух юношей, то он поймет, какую живую и глубокую радость испытали они, бросившись друг другу в объятия после двухмесячной разлуки, в то время как десять тысяч голосов провозглашали волшебное слово: «Победа! Победа!»

И действительно, победа была полная. Три колонны Дюгема и Макдональда, как и колонны Келлермана и Княжевича, проникли в самую гущу неаполитанской армии, сметая все на своем пути.

Шампионне прибыл, чтобы завершить разгром; бегство было страшное, отчаянное, неслыханное. Тридцать тысяч неаполитанцев — побежденных, рассеянных, разбегающихся во все стороны — отбивались от двенадцати тысяч французов, которые действовали с невозмутимым хладнокровием, стремясь одним ударом добить врага, в три раза превышавшего их численностью.

Среди этого ужасающего разгрома, среди убитых, умирающих, раненых, среди брошенных орудий, развороченных фургонов, валяющегося на земле оружия, сдающихся тысячами пленных — сошлись французские военачальники. Шампионне сжимал в объятиях Сальвато Пальмиери и Этторе Карафа и тут же, на поле сражения, произвел их в командиры бригады, предоставляя им, как и Макдональду и Дюгему, всю честь победы, одержанной под его руководством. Он пожал руку Келлерману, Княжевичу, Пиньятелли и сказал им, что они спасли Рим, но этого еще мало — надо завоевать Неаполь и, следовательно, нельзя давать неаполитанцам передышки, а, наоборот, необходимо беспощадно преследовать их и по возможности помешать Фердинанду и его армии пройти через теснины Абруцци.

В соответствии с этим планом Шампионне приказал частям, меньше других утомленным, немедленно перестроиться и преследовать, а то и опередить неприятеля. Сальвато Пальмиери и Этторе Карафа предложили стать проводниками частей, которые, пройдя через Читтадукале, Тальякоццо и Сору, должны были вторгнуться в Королевство обеих Сицилии. Шампионне принял их предложение. Морису Матьё и Дюгему было поручено командование двумя авангардами, которые должны были продвигаться: один через Альбано и Террачину, другой через Тальякоццо и Сору; под их началом будут Княжевич и Пиньятелли, Лемуан, Руска и Казабьянка, которым приказано было оставить занимаемые ими позиции, в то время как Шампионне и Келлерман объединят разрозненные части, по пути возьмут Лаюра в Риньяно, вернутся в Рим и восстановят там республиканское правительство, после чего французская армия, продвигаясь как можно быстрее по следам своего авангарда, немедленно направится на Неаполь.

На этом совете, участники которого собрались верхом, под открытым небом, посреди поля кровавой битвы, подвели итоги победы.

На поле сражения лежало три тысячи убитых, столько же было раненых; пять тысяч пленных были обезоружены и отведены в Чивита Кастеллана; на земле валялось восемь тысяч ружей; брошенные тридцать пушек и шестьдесят зарядных ящиков без лошадей оправдывали предсказание Шампионне, который говорил, что с двумя миллионами патронов десять тысяч французов никогда не останутся без пушек. Наконец, помимо всего этого добра, всего снаряжения, попавшего в руки республиканской армии, генералу привезли два фургона золота.

То была казна королевской армии — всего семь миллионов.

Часть денег, полученных по векселю, который сэр Уильям выписал на Английский банк, Нельсон индоссировал, а Беккер учел, пошли на возобновление денежного довольствия французской армии.

Каждый солдат получил по сто франков. Так разошлись миллион двести тысяч. То, что причиталось убитым, распределили между уцелевшими. Каждому капралу выдали сто двадцать франков, каждому сержанту — сто пятьдесят, каждому младшему лейтенанту — четыреста, каждому лейтенанту — шестьсот, каждому капитану — тысячу, каждому полковнику — тысячу пятьсот, каждому командиру бригады — две тысячи пятьсот, каждому генералу — четыре тысячи.

Раздача состоялась на поле сражения в тот же вечер, при свете факелов; производил ее казначей армии, который со времени начала кампании 1792 года никогда не располагал таким богатством.

Решили отложить сто пятьдесят тысяч франков, чтобы приобрести для солдат одежду и обувь, а остальные деньги, около четырех миллионов, отправили во Францию.

В послании к Директории Шампионне сообщал о победе и приводил имена всех отличившихся в бою, а также отчитывался в трех миллионах пятистах или шестистах тысячах, что он раздал или решил еще израсходовать; затем он испрашивал у господ директоров разрешения взять и для себя ту же сумму в четыре тысячи, которыми он наградил других генералов.

Ночь прошла в праздничном настроении; раненые сдерживали стоны, чтобы не огорчать товарищей по оружию; об убитых не думали. Разве не достаточно было с них того, что они умерли в день победы?

Между тем король, оставаясь в Риме, вскоре отдался своим неаполитанским привычкам. В самый день сражения он в сопровождении трехсот человек отправился в Корнето охотиться на кабана, а так как в Риме не было возможности набрать свору хороших собак, он приказал привезти в фургонах псов из Неаполя.

Накануне вечером он получил от Макка следующую депешу, отправленную из Баккано в два часа пополудни.

«Государь, честь имею доложить Вашему Величеству, что сегодня я атаковал французский авангард, который после яростного сопротивления был истреблен. Противник потерял пятьдесят человек, в то время как по воле благословенного Провидения у нас оказался только один убитый и двое раненых.

Уверяют, будто Шампионне имеет дерзость дожидаться меня в Чивита Кастеллана; завтра на рассвете я выхожу против него и, если он не отступит, разгромлю его. В восемь часов утра Ваше Величество услышит мои или, вернее, свои пушки и сможет воскликнуть: „Драка началась!“

Вечером корпус в четыре тысячи человек выступает, чтобы занять дефиле у Асколи, а на рассвете другой такой же корпус выступит, чтобы пройти дефиле у Терни и атаковать противника с тыла, в то время как я нападу на него в лоб.

Завтра, если Богу будет угодно, Ваше Величество получит добрые вести из Чивита Кастеллана, а если Ваше Величество пойдет на спектакль, то между двумя актами сможет узнать, что французы оставили Папскую область.

Честь имею, Ваше Величество, пребывать, и пр.

Барон Макк».

Это донесение очень порадовало короля; он получил его за десертом, прочел вслух, сыграл партию в вист, выиграл у маркиза Маласпина сто дукатов, причем последнее весьма развеселило его величество, принимая во внимание, что Маласпина — человек бедный; затем король прилег отдохнуть, поспал до шести часов; когда его разбудили, он вскоре, в половине седьмого, уехал в Корнето, прибыл туда в десять, прислушался и, услышав пушечную пальбу, сказал:

— Вот Макк громит Шампионне. Драка началась.

И он отправился на охоту, убил своей королевской рукой трех кабанов, вернулся домой в прекрасном настроении, искоса посмотрел на замок Святого Ангела, трехцветный флаг на котором раздражал его, раздал награды сопровождавшим его людям, угостил их, велел сказать, что почтит своим присутствием театр Арджентина, где давали «Matrimonio segreto»[79] Чимарозы и подходящий к случаю балет «Вступление Александра в Вавилон».

Нет нужды пояснять, что Александром был не кто иной, как Фердинанд.

Король хорошо пообедал в обществе своих приближенных — герцога д’Асколи, маркиза Маласпина, герцога делла Саландра, своего главного ловчего, которого он вместе с собаками вызвал из Неаполя, главного конюшего князя де Мильяно, двух дежурных придворных — герцога де Сора и князя Боргезе — и, наконец, своего духовника монсиньора Росси, архиепископа Никосийского, который каждое утро служил для него мессу без хора, а каждую неделю давал ему отпущение грехов.

В восемь часов его величество сел в экипаж и отправился в театр Арджентина, освещенный à giorno; для короля была отведена великолепная ложа с накрытым в аванложе столом, чтобы в антракте между оперой и балетом его величество мог вкушать макароны, как в Неаполе, и даже разнесся слух, что зрелище это послужит достойным добавлением к тем, которые обещаны афишей; поэтому зал был переполнен.

Появление его величества было встречено бурными рукоплесканиями.

Его величество позаботился о том, чтобы донесения генерала Макка, если таковые поступят, были пересланы ему из дворца Фарнезе в театр Арджентина, а управляющий театром, предупрежденный заранее, был готов к тому, чтобы поднять занавес и в парадном наряде объявить со сцены, что французы изгнаны из Папской области.

Слушая шедевр Чимарозы, король не в силах был преодолеть своей рассеянности. Вообще довольно равнодушный к музыке, он в этот вечер и вовсе не воспринимал ее; ему все слышалась утренняя пальба, и он был гораздо внимательнее к тому, что происходит в коридоре, чем к оркестру и певцам.

По окончании «Matrimonio segreto» занавес опустился под восторженные крики всего зала; вызывали кастрата Веллути, который, хоть ему перевалило уже за сорок и лицо его было все в морщинах, по-прежнему с большим успехом играл роль влюбленной; скромно, с веером в руке, потупив глазки и притворяясь, будто весьма смущен, он сделал перед публикой три реверанса, а тем временем два лакея в парадных ливреях внесли в королевскую ложу столик, на котором стояла пара канделябров с двадцатью свечами каждый, а между канделябрами — огромное блюдо с макаронами, увенчанное аппетитным слоем помидоров.

Теперь настала очередь короля дать представление.

Его величество подошел к краю ложи и с обычными ужимками объявил римской публике, что она будет иметь честь увидеть, как король ест макароны на манер пульчинеллы.

Римская публика, не столь непосредственная, как неаполитанская, встретила такое объявление довольно сдержанно, но король сделал жест, как бы говоря: «Вы не представляете себе, что вы увидите, а вот увидите — так послушаем, что тогда скажете».

Потом, обернувшись к герцогу д’Асколи, Фердинанд заметил:

— Мне кажется, тут против меня какая-то интрига.

— Значит, вашему величеству придется восторжествовать еще над одним врагом, — ответил царедворец, — и пусть это вас не беспокоит.

Король улыбкой поблагодарил своего друга, взял в руку блюдо с макаронами, подошел к краю ложи, другой рукой перемешал макароны с помидорами, открыл непомерно большой рот и той же рукой, пренебрегая вилкою, затолкал в глотку такую лавину макарон, что ее можно было бы сравнить лишь с каскадом в Терни, который Шампионне поручил генералу Лемуану защищать, когда к нему подойдут неаполитанцы.

При виде этого римляне, степенные и сохранившие высокое представление о монаршем достоинстве, разразились хохотом. Перед глазами у них был уже не король, а какой-то Паскуино, какой-то Марфорио, даже хуже того — оскский шут, пульчинелла.

Ободренный хохотом, который он счел за одобрение, Фердинанд уже опорожнил полблюда и, готовясь проглотить остальное, принялся за свой третий каскад, как вдруг дверь ложи распахнулась с грохотом, противным всем правилам этикета, так что король повернулся с поднятой рукой и раскрытым ртом, недоумевая, что за грубиян позволяет себе помешать этому важному занятию в самый его разгар.

Грубияном оказался не кто иной, как сам генерал Макк; но он был так бледен, так возбужден, так покрыт пылью, что при виде его, даже не спросив, с какими он вестями, король выронил блюдо и обтер пальцы батистовым платком.

— Неужели?.. — пробормотал он.

— Увы, государь!.. — отвечал Макк.

Они поняли друг друга.

Король бросился в аванложу, захлопнув за собою дверь.

— Государь, — сказал Макк, — я ушел с поля сражения, оставил армию, чтобы лично предупредить ваше величество, что вам нельзя терять ни минуты.

— Что же мне делать? — спросил король.

— Уехать из Рима.

— Уехать?

— Иначе французы могут оказаться в Абруццских ущельях раньше вас.

— Французы раньше меня в Абруццских ущельях?! Mannaggia san Gennaro![80] Асколи! Асколи!

Появился герцог.

— Скажи остальным, чтобы оставались до конца спектакля, понимаешь? Важно, чтобы их видели в ложе и чтобы никто ни о чем не догадался, а сам поезжай со мной.

Герцог д’Асколи передал распоряжение короля придворным; те недоумевали, чувствуя, что происходит нечто неожиданное, но все же не подозревали всей истины; затем герцог вернулся к королю, который уже вышел в коридор, крича:

— Асколи, Асколи! Иди же, болван! Ты разве не слышал? Знаменитый генерал Макк сказал, что нельзя терять ни минуты, иначе сукины дети французы окажутся в Соре раньше нас!

LVI

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Макк был прав, опасаясь быстрого продвижения французской армии: в ночь после сражения два авангарда, под командованием Сальвато Пальмиери и Этторе Карафа, уже вышли на дорогу в Читтадукале с расчетом, что один из них, миновав Тальякоццо и Капистрелло, дойдет до Соры, а другой, пройдя через Тиволи, Палестрину, Вальмонтоне и Ферентино, достигнет Чепрано и что, таким образом, они не допустят неаполитанцев в Абруццское ущелье.

Что же касается Шампионне, он, покончив со всеми делами в Риме, должен был выйти через Понтийские болота на дорогу в Веллетри и Террачину.

На рассвете, сообщив Лемуану и Казабьянке об одержанной накануне победе и приказав им двинуться на Читтадукале, чтобы соединиться с частями Макдональда и Дюгема и вместе с ними двинуться по дороге в Неаполь, Шампионне с шеститысячным войском направился в Рим, прошел за день двадцать пять миль, сделал привал в Ла Сторте, а на другой день, в восемь утра, оказался у Народных ворот, вступил в Рим под приветственные залпы, раздававшиеся из замка Святого Ангела, проехал по левому берегу Тибра и добрался до дворца Корсини, где, как ему и обещал барон Райзак, нашел все свои вещи нетронутыми. В тот же день он приказал расклеить следующее воззвание:

«Римляне!

Я обещал вам возвратиться в Рим не позднее как через двадцать дней; свое слово я выполнил, возвратившись на семнадцатый день.

Армия неаполитанского деспота осмелилась вступить в сражение с французским войском.

Достаточно оказалось одного боя, чтобы разгромить ее, и с высоты ваших крепостных стен вы можете наблюдать, как остатки ее бегут к Неаполю, опережая наши победоносные войска.

Три тысячи убитых и пять тысяч раненых полегли вчера на поле сражения в Чивита Кастеллана; погибшие будут с почестями погребены на самом поле сражения, о раненых позаботятся как о братьях, ведь в глазах Предвечного, создавшего людей, все они братья.

Наши трофеи состоят из пяти тысяч пленных, восьми знамен, сорока двух пушек, восьми тысяч ружей, множества боеприпасов, снаряжения, лагерных принадлежностей и, наконец, из казны неаполитанской армии.

Неаполитанский король бежит в свою столицу, куда он прибудет с позором, встреченный проклятиями своего народа и всеобщим презрением.

Господь, покровитель воинства, еще раз благословил начатое нами дело. Да здравствует Республика!

Шампионне».

В тот же день в Риме было восстановлено республиканское правительство; консулы Маттеи и Дзаккалоне, так чудесно избежавшие смерти, вступили в свои прежние должности, а на месте могилы Дюфо, разрушенной, к позору человечества, римским населением, воздвигли саркофаг, в котором не было благородных останков (они были выброшены псам), и просто начертали это доблестное имя.

Как и объявил Шампионне, неаполитанский король бежал. Но, поскольку некоторые стороны его причудливого характера остались бы неизвестны, если бы мы ограничились сообщением об этом факте, как это сделал Шампионне в своем воззвании, мы просим у читателей позволения сопутствовать королю в его бегстве.

У подъезда театра Арджентина Фердинанда ждал экипаж, и король бросился в него вместе с Макком, крикнув д’Асколи, чтобы тот присоединился к ним.

Макк почтительно занял место на передней скамейке.

— Садитесь позади, генерал, — сказал ему Фердинанд, который и тут не мог отказаться от обычной своей иронии, не понимая, что в данном случае смешон и сам. — Вам, кажется, придется еще пятиться немалый путь, а потому не надо этого делать, пока нет крайней необходимости.

Макк вздохнул и пересел к королю.

Герцог д’Асколи поместился на передней скамейке.

Около дворца Фарнезе на минуту остановились; из Вены прибыл курьер с депешей австрийского императора; король поспешно вскрыл ее и прочитал:

«Превосходнейший брат мой, кузен, дядя, тесть,

свойственник и союзник!

Позвольте мне сердечно поздравить Вас с успехом Ваших войск и с Вашим триумфальным въездом в Рим…»

Король не стал читать дальше.

— Да, нечего сказать, — заметил он, — депеша подоспела вовремя.

И он сунул ее в карман.

Потом, осмотревшись вокруг, спросил:

— Где курьер, который привез депешу?

— Я здесь, государь, — сказал курьер, подходя к королю.

— Ах, это ты, друг мой? Вот тебе за труды, — сказал король, отдавая ему свой кошелек.

— Ваше величество соблаговолит оказать мне честь, доверив мне ответ для моего августейшего государя?

— Разумеется; но я дам тебе ответ устно, так как у меня нет времени писать. Не правда ли, Макк, у меня нет времени?

Макк склонил голову.

— Не беспокойтесь, — отвечал курьер, — я ручаюсь вашему величеству за свою память, она у меня отличная.

— Значит, ты уверен, что передашь своему августейшему монарху то, что я тебе скажу?

— Слово в слово.

— Так вот, скажи ему от моего имени, — понимаешь: от моего имени…

— Слушаю, государь.

— Скажи ему, что его брат и кузен, дядя и тесть, свойственник и союзник король Фердинанд — осел.

Курьер в ужасе отшатнулся.

— Не меняй ни слова, — продолжал король, — и таким образом ты произнесешь величайшую истину, когда-либо изреченную тобою.

Курьер отошел ошеломленный.

— А теперь, когда я сказал его величеству австрийскому императору все, что должен был ему сообщить, — в дорогу!

— Осмелюсь обратить внимание вашего величества, — сказал Макк, — что ехать через римскую равнину в экипаже небезопасно.

— А как, по-вашему, мне ее пересечь? Пешком идти?

— Нет, ехать верхом.

— Верхом? А почему верхом?

— Потому что в экипаже вашему величеству придется ехать по дорогам, верхом же ваше величество при надобности может следовать по полям. Такой прекрасный наездник, как ваше величество, и притом на хорошем коне, может не опасаться нежелательной встречи.

— Ах, malora![81] — воскликнул король. — Значит, такая встреча может приключиться?

— Это маловероятно, но я все же должен обратить внимание вашего величества на то, что подлые якобинцы осмелились объявить, что, попадись король в их руки…

— Что тогда?

— Они повесят его на первом же фонаре — если это произойдет в городе, на первом же попавшемся дереве — если это случится в открытом поле.

— Fuimmo, д’Асколи! Fuimmo![82] Что вы там копаетесь, бездельники? Пару лошадей! Пару лошадей! Да самых лучших! А то, чего доброго, разбойники так и поступят, как грозятся. Но не можем же мы ехать верхом до самого Неаполя?

— Не можете, конечно, государь, — отвечал Мак. — В Альбано вы наймете первую же попавшуюся почтовую карету.

— Вы правы, — согласился король и, повернувшись к лакею, приказал: — Подай сюда сапоги! Не ехать же мне в почтовой карете в шелковых чулках. Подай сапоги, слышишь, бездельник?

Лакей бросился вверх по дворцовой лестнице и вернулся с парой высоких сапог.

Фердинанд переобулся в экипаже, уже не думая о своем друге д’Асколи, словно его и вовсе не существовало.

Он еще только натягивал второй сапог, как привели двух лошадей.

— На коня, д’Асколи! На коня! — сказал Фердинанд. — Что ты там копаешься в экипаже? Ты, кажется, уснул, прости Господи!

— Десять человек охраны и плащ для его величества! — крикнул Макк.

— Да, — сказал король, садясь на лошадь, — десять человек охраны и плащ для меня!

Ему подали темного цвета плащ, который он и надел.

Макк тоже сел на коня.

— Я буду спокоен, только когда увижу, что ваше величество выехали за городские стены, а потому прошу у вашего величества разрешения проводить вас до ворот Сан Джованни.

— Вы думаете, генерал, что в городе мне грозит какая-то опасность?

— Предположим… хотя это трудно предположить…

— Черт возьми, — воскликнул король, — а все же предположим!

— Предположим, что Шампионне успел предупредить коменданта замка Святого Ангела и что якобинцы следят за воротами.

— Это возможно, — воскликнул король, — вполне возможно! Так едем же!

— Едем! — согласился Макк.

— Но куда же вы, генерал?

— Я веду вас, государь, к единственным городским воротам, где вас не могут ожидать, потому что они выходят на дорогу, ведущую в противоположную сторону от Неаполя; я имею в виду Народные ворота, они, кстати, ближайшие отсюда. Нам важно выбраться из Рима как можно скорее; выехав из города, мы проедем вдоль земляного вала и четверть часа спустя окажемся у ворот Сан Джованни.

— Французы, видно, хитрющие бестии, если им удалось одолеть такого молодца, как вы, генерал.

Беседуя так, они доехали до конца Рипетты.

Король остановил лошадь Макка, поймав ее за повод.

— Смотрите-ка, генерал, — сказал он, — какие-то люди валом валят в город через Народные ворота. Кто это?

— Если бы можно было пройти за пять часов тридцать миль, я сказал бы, что это бегут солдаты вашего величества.

— Они и есть, генерал. Они и есть. Ах, вы плохо знаете этих молодцов: когда речь идет о том, как бы спастись, у них на пятках вырастают крылья.

Король не ошибся — то был головной отряд бегущей армии; неаполитанцы мчались со скоростью более двух льё в час и теперь уже начали вступать в Рим. Король проехал мимо них, подняв воротник плаща, и они его не узнали.

Выехав за город, кавалькада повернула направо вдоль крепостной стены Аврелиана, миновала ворота Сан Лоренцо, потом ворота Маджоре и добралась, наконец, до знаменитых ворот Сан Джованни, где королю за семнадцать дней до этого были так торжественно поднесены ключи от города.

— А теперь, государь, вот дорога, — сказал Макк. — Через час вы достигнете Альбано, а там уже будете вне опасности.

— Вы покидаете меня, генерал?

— Ваше величество, долг предписывал мне прежде всего позаботиться о короле. Теперь мой долг — заботиться об армии.

— Хорошо. Желаю успеха. Но, как бы ни сложились обстоятельства, мне хотелось бы, чтобы вы помнили: я не желал войны, не я оторвал вас от дел — если таковые были у вас в Вене — и вызвал в Неаполь.

— Увы, это совершеннейшая правда, ваше величество, и я готов свидетельствовать, что все случилось по воле королевы. А теперь — да хранит вас Бог!

Макк поклонился королю и послал лошадь в галоп, направляясь обратно по той же дороге.

— А ты, — прошептал король, вонзая шпоры в бока лошади и гоня ее во весь опор в сторону Альбано, — а ты отправляйся ко всем чертям, идиот!

Как видите, со времени Государственного совета король не изменил мнения о своем главнокомандующем.

Несмотря на все старания десяти солдат, сопровождавших короля и герцога д’Асколи, им пришлось значительно отстать от знатных всадников, у которых лошади были гораздо лучше, не говоря уже о том, что король, охваченный страхом, не склонен был мешкать. К тому же надо заметить, что, сколь бы высокого мнения ни придерживался Фердинанд относительно своих подданных, он не считал этот эскорт достаточным, в случае если в пути встретится опасность. Когда король и его спутник достигли подъема к Альбано, десять солдат из охраны уже давно повернули обратно.

Всю дорогу королем владел панический страх. Нигде в мире не найти местности, которая, особенно по ночам, принимала бы такой фантастический облик, какой принимает римская равнина с ее разрушенными акведуками, что кажутся вереницами гигантов, шествующих в потемках; с ее надгробиями, вдруг выступающими то слева, то справа от дороги; с ее таинственными звуками, похожими на стоны обитающих здесь призраков. Фердинанд поминутно приближался к герцогу и, подобрав поводья своей лошади, словно готовя ее к прыжку через ров, спрашивал:

— Ты видишь, д’Асколи?.. Слышишь, д’Асколи?..

Но д’Асколи, более храбрый, а потому не столь взволнованный, смотрел и, прислушиваясь и качая головой, отвечал:

— Ничего не вижу, государь, ничего не слышу, государь.

Тогда Фердинанд с обычным своим цинизмом добавлял:

— Я говорил Макку, что не уверен в своей отваге; ну, а теперь я уже не сомневаюсь: я отнюдь не храбр.

Так они доехали до Альбано; на это потребовалось меньше часа. Было около полуночи. Все ворота были заперты, в том числе и ворота почтовой конторы.

Герцог д’Асколи узнал контору по вывеске на воротах; он спешился и стал громко стучаться.

Почтмейстер, мирно спавший уже больше трех часов, явился, как обычно бывает в таких случаях, не в духе, но д’Асколи произнес магические слова, отворяющие все запоры:

— Не беспокойтесь, вам хорошо заплатят.

Лицо почтмейстера сразу же засияло.

— Что прикажете подать вашим превосходительствам? — спросил он.

— Карету, трех почтовых лошадей и возницу, — такого, чтобы вез нас поживее, — сказал король.

— Через четверть часа все это будет к услугам ваших превосходительств.

Стал накрапывать дождик; почтмейстер предложил:

— Не угодно ли господам в ожидании пройти ко мне в комнату?

— Конечно, конечно, — ответил король. — Комнату, поскорее комнату!

— Как поступить с лошадьми ваших превосходительств?

— Поставь их в конюшню. За ними приедут от моего имени, от имени герцога д’Асколи, понял?

— Понял, ваше превосходительство.

Герцог д’Асколи взглянул на короля.

— Я знаю, что говорю, — промолвил Фердинанд. — Пойдемте, нечего терять время.

Хозяин отвел их в комнату, зажег две свечи.

— Но у меня имеется только кабриолет, — сказал он.

— Кабриолет так кабриолет, был бы прочный.

— Отличный кабриолет, на нем хоть до самой преисподней доедете.

— А мне только на полдороги до преисподней, так что и этот сойдет.

— Значит, ваши превосходительства покупают у меня кабриолет?

— Нет, они оставляют тебе, дурак, пару лошадей, а цена им полторы тысячи дукатов.

— Значит, лошади остаются мне?

— Если их у тебя не потребуют. Если же потребуют — тебе заплатят за кабриолет. Но действуй попроворнее.

— Сию минуту, ваше превосходительство.

Тут почтмейстер, увидел короля без плаща, всего в орденах, попятился от изумления, кланяясь ему до земли.

— Ну вот, теперь все будет исполнено немедленно, ордена вашего величества произвели должное впечатление, — сказал герцог.

— Ты думаешь, д’Асколи?

— Сами видели, ваше величество, еще немного — и человек побежал бы на четвереньках.

— А знаешь, дорогой мой д’Асколи, что тебе предстоит сделать? — произнес король самым ласковым голосом.

— Мне, государь?

— Да нет, ты, пожалуй, не захочешь.

— Государь, — серьезно возразил д’Асколи, — я захочу всего, чего захочет ваше величество.

— Да, знаю, ты мне предан; знаю, ты мой единственный друг, и только у тебя я могу просить такой услуги.

— Это что-то очень трудное?

— Столь трудное, что будь ты на моем месте, а я на твоем, не знаю, сделал ли бы я для тебя то, что собираюсь просить тебя сделать для меня.

— Государь, но ведь это же не довод, — возразил д’Асколи, чуть улыбнувшись.

— Ты, кажется, сомневаешься в моей дружбе? Это нехорошо, — сказал король.

— В данную минуту, государь, важно, чтобы вы не сомневались во мне, — с достоинством заметил герцог.

— Вот когда ты дашь мне такое доказательство, ручаюсь тебе: никогда уже, ни в коем случае сомневаться не буду.

— Но что же это за доказательство, государь? Позволю себе заметить, что ваше величество тратит много времени на разговор о чем-то весьма простом.

— Весьма простом, весьма простом… — прошептал король, — словом, тебе известно, чем мне осмелились пригрозить разбойники-якобинцы?

— Да: повесить ваше величество, если вы попадетесь к ним в руки.

— Так вот, друг мой любезный… так вот, дорогой д’Асколи, речь о том, чтобы ты поменялся со мною платьем.

— Тогда якобинцы, если схватят нас…

— Понимаешь, если они нас схватят, думая, что ты король, они только тобою и займутся. А я тем временем удеру, а когда ты докажешь, кто ты такой, то, не подвергнув себя большой опасности, прославишься как спаситель своего государя. Понимаешь?

— Речь не о том, большей или меньшей опасности я подвергнусь; речь о том, чтобы услужить вашему величеству.

Тут герцог д’Асколи снял с себя мундир и, подавая его королю, просто сказал:

— Пожалуйте ваш, государь.

Как ни был эгоистичен король, такая преданность растрогала его; он обнял герцога и крепко прижал его к груди; потом, сбросив мундир, с ловкостью и проворством опытного камердинера помог герцогу одеться и застегнул на нем мундир сверху донизу, как ни пытался д’Асколи не допустить этого.

— Готово! — сказал король. — Теперь ордена.

Прежде всего он повесил ему на шею Константиновский орден Святого Георгия. Потом вдруг спросил удивленно:

— А ты разве не командор Святого Георгия?

— Командор, государь, но без командорства, хотя ваше величество не раз обещали учредить таковое для меня и старших сыновей нашей семьи.

— Учреждаю его, д’Асколи, учреждаю с рентой в четыре тысячи дукатов. Слышишь?

— Благодарю вас, государь.

— Не забудь напомнить мне об этом. А то я могу и запамятовать.

— Да, знаю, вы очень рассеяны, ваше величество, — сказал герцог не без горечи.

— Молчи! Не будем говорить в такой момент о моих недостатках, это было бы невеликодушно. А орден Марии Терезии у тебя, по крайней мере, есть?

— Нет, государь, этой чести я не удостоился.

— Я скажу зятю, чтобы тебя наградили им. Итак, бедняга д’Асколи, у тебя только орден Святого Януария?

— Его у меня нет, государь, как нет и Марии Терезии.

— И Святого Януария нет?

— Нет, государь.

— Нет Святого Януария? Cospetto![83] Стыд какой-то! Награждаю тебя им и дарю орденский знак с этого мундира — ты заслужил его. Как мундир тебе к лицу! Словно для тебя и сшит!

— Ваше величество, может быть, не заметили, что орден весь в бриллиантах?

— Заметил.

— Он стоит, пожалуй, тысяч шесть дукатов…

— Мне хотелось бы, чтобы он стоил десять тысяч.

Король облачился в мундир герцога, на котором действительно был всего-навсего один серебряный орден Святого Георгия, и поспешил застегнуться.

— Странно, до чего мне впору твой мундир, д’Асколи; в моем мне почему-то было душно. Ух!

И король глубоко вздохнул.

Тут послышались шаги почтмейстера.

Король схватил плащ и собрался накинуть его на герцога.

— Что вы, ваше величество? — воскликнул д’Асколи.

— Я подаю вам ваш плащ, государь.

— Но я не допущу, чтобы ваше величество…

— Допустишь, черт побери!

— Однако, государь…

— Замолчи!

Появился почтмейстер.

— Кабриолет ваших превосходительств заложен, — сказал он и замер от удивления.

Ему показалось, что в путниках произошла какая-то непонятная перемена и что расшитый мундир теперь на других плечах и ордена — на другой груди.

Тем временем король расправлял на герцоге плащ.

— Чтобы избежать беспокойства в дороге, его превосходительство желает заранее уплатить за почтовых лошадей вплоть до Террачины, — сказал король.

— Чего же проще, — подхватил почтмейстер. — Тут всего восемь перегонов наготове, за каждую лошадь по два франка — итого тринадцать дукатов, за двух запасных лошадей по два франка — один дукат. Всего четырнадцать дукатов. А сколько вы, ваши превосходительства, платите своим кучерам?

— По дукату, если они едут хорошо. Но вперед мы им никогда не платим, а то они, получив деньги, и вовсе не сдвинутся с места.

— Если заплатить вознице еще дукат, ваше превосходительство поедет как король, — сказал почтмейстер, кланяясь д’Асколи.

— Вот именно так и желает ехать его превосходительство! — воскликнул Фердинанд.

— Но мне кажется, — заметил почтмейстер, по-прежнему обращаясь к д’Асколи, — что, если ваше превосходительство уж так торопится, можно было бы послать вперед курьера, чтобы приготовили лошадей.

— Пошлите, пошлите! — воскликнул король. — Их превосходительство просто не подумали об этом. Дукат курьеру, полдуката за лошадь, итого еще четыре дуката за лошадей; четырнадцать да четыре — восемнадцать дукатов, если округлить — двадцать. Это вам за беспорядок, который мы у вас учинили.

И король, пошарив в кармане мундира герцога, расплатился его деньгами, в душе посмеявшись такой проделке.

Почтмейстер взял подсвечник и посветил д’Асколи, в то время как Фердинанд заботливо предупреждал его:

— Осторожно, ваше превосходительство, тут порог. Осторожно, ваше превосходительство, здесь у лестницы недостает ступеньки. Осторожно, ваше превосходительство, тут щепка на полу.

Они подошли к кабриолету, и д’Асколи, разумеется, по привычке посторонился, чтобы пропустить короля первым.

— Ни в коем случае, ни в коем случае! — воскликнул король, кланяясь и держа шляпу в руке. — После вашего превосходительства.

Д’Асколи поднялся в экипаж и собирался сесть слева.

— Справа, ваше превосходительство, садитесь справа; мне и так много чести ехать с вами в одном экипаже.

И король поднялся в кабриолет вслед за герцогом и занял место слева.

Возница мигом вскочил на коня, и коляска галопом понеслась в направлении Веллетри.

— За все уплачено до Террачины, кроме кучера и курьера, — крикнул почтмейстер им вслед.

— А их превосходительство платит кучерам вдвое, — промолвил король.

Услышав это заманчивое обещание, возница щелкнул кнутом, и кабриолет стремительно понесся, обгоняя тени, двигавшиеся по обеим сторонам дороги.

Короля эти тени встревожили.

— Друг мой, что это за люди, которые бегут сломя голову в одном с нами направлении? — спросил он у кучера.

— Говорят, ваше превосходительство, сегодня между французами и неаполитанцами произошло сражение и неаполитанцев разгромили, — ответил возница. — Люди эти спасаются, только и всего.

— А я-то, честное слово, думал, что мы первые, — обратился король к д’Асколи. — Оказывается, нас опередили. Это унизительно. Ну и ноги же у этих молодцов! Шесть франков прогонных тебе, приятель, если ты их обгонишь.

LVII

ТРЕВОГИ НЕЛЬСОНА

В то время как Фердинанд соревновался в скорости со своими подданными на дороге из Альбано в Веллетри, королева Каролина, знавшая еще только об успехах своего августейшего супруга, приказывала, согласно его желанию, чтобы во всех храмах служили благодарственные молебны, а во всех театрах исполнялись победные кантаты. В каждой столице — Париже, Вене, Лондоне, Берлине — имеются свои поэты «на случай». Но — говорю это во всеуслышание, во славу итальянских муз — ни одной стране не сравниться по части стихотворных славословий с Неаполем. Можно было подумать, что после отъезда короля и особенно после его триумфов у двух-трех тысяч поэтов обнаружилось их истинное призвание. Дождем полились оды, кантаты, сонеты, акростихи, катрены, дистихи, и дождь стал уже переходить в ливень, угрожая обернуться наводнением. Дело дошло до того, что королева сочла излишним обременять официального придворного поэта синьора Вакка работой, которой занялось столько других, и звала его в Казерту лишь для того, чтобы отобрать из двух или трех сотен стихотворений, прибывающих каждый день изо всех уголков Неаполя, десять-двенадцать вымученных произведений, заслуживающих того, чтобы их прочитали со сцены, в замке на торжественном приеме или в гостиной во время простого раута. Но ее величество справедливо признала, что труднее читать в день по десять-двенадцать тысяч строк, чем сочинять их по пятьдесят или даже по сто (а такова была, ввиду удобства итальянского языка, норма для присяжного льстеца его величества Фердинанда IV); поэтому, чтобы синьор Вакка не отказался от такой работы, ему на все время этого поэтического потопа было удвоено жалованье.

Разгар работы, длившейся несколько дней, пришелся на 9 декабря 1798 года. Синьор Вакка просмотрел целых девятьсот различных произведений, в том числе сто пятьдесят од, сто кантат, триста двадцать сонетов, двести пятнадцать акростихов, сорок восемь катренов и семьдесят пять дистихов. Одна из кантат, на которую придворный капельмейстер Чимароза сразу же сочинил музыку, четыре сонета, три акростиха, один катрен и два дистиха были признаны достойными того, чтобы их продекламировали в парадном зале замка Казерты, где в тот же вечер 9 декабря давалось торжественное представление; оно состояло из «Горациев» Доменико Чимарозы и одного из трехсот сочиненных в Италии балетов под названием «Сады Армиды».

В зале, рассчитанном на шестьсот мест, уже была спета кантата, прочтены две оды, четыре сонета, три акростиха, катрен и два дистиха, входившие в поэтическую программу вечера, как вдруг объявили о прибытии курьера с письмом королеве от ее августейшего супруга и о том, что это письмо, содержащее новости с театра войны, будет оглашено перед присутствующими.

Грянули рукоплескания, все стали с нетерпением ждать новостей, и мудрому рыцарю Убальдо, который уже готов был стальным жезлом разогнать чудовищ, охраняющих вход во дворец Армиды, было поручено прочесть собравшимся королевское послание.

В боевых доспехах, в шлеме, увенчанном бело-красным султаном (национальными цветами Королевства обеих Сицилии), он подошел к рампе, трижды поклонился, благоговейно поцеловал монаршую подпись, затем громким голосом, отчетливо стал читать следующее:

«Любезная моя супруга!

Сегодня утром я охотился в Корнето, где ради меня готовились к раскопкам этрусских захоронений, которые, как полагают, относятся к древнейшим временам, и это было бы великой радостью для сэра Уильяма, если бы он по лености не остался в Неаполе. Но так как у меня в Кумах, в Сант’Агата деи Готи и в Ноле имеются куда более древние могилы, чем их этрусские, я предоставил ученым вволю заниматься раскопками, а сам отправился на охоту.

Охота оказалась гораздо более утомительной и менее удачной, чему меня в Персано или в Аспрони, поскольку я убил лишь трех кабанов (из коих один распорол брюхо трем моим лучшим собакам, зато весил он более двухсот ротоли).

Во время охоты до нас все время доносились пушечные выстрелы со стороны Чивита Кастеллана: то Макк громил французов как раз в том месте, где и собирался. Это, само собой разумеется, делает великую честь его искусству стратега. В половине четвертого, когда я кончил охоту и направился в Рим, пушечная пальба все еще продолжалась. По-видимому, французы обороняются. Но это не должно нас беспокоить, поскольку их всего лишь восемь тысяч, а у Макка сорок тысяч солдат.

Я пишу Вам, любезная супруга и наставница, перед тем как сесть за стол. Меня ждали к семи часам, а я возвратился в половине седьмого и, хоть очень проголодался, вынужден терпеть, так как обед еще не готов. Но, как видите, я приятно пользуюсь этим получасом, чтобы написать Вам.

После обеда я поеду в театр Арджентина, где послушаю „Matrimonio segreto“ и посмотрю балет, поставленный в честь меня. Он называется „Вступление Александра в Вавилон“. Надо ли говорить Вам, олицетворению образованности, что это деликатный намек на мой въезд в Рим? Если балет таков, как о нем отзываются, я пошлю автора в Неаполь, чтобы он поставил его в театре Сан Карло.

К вечеру ожидаю донесения о большой победе; как только получу его — пошлю к Вам курьера.

На этом, не имея сказать больше ничего, как только пожелать Вам и нашим возлюбленным чадам такого же хорошего здоровья, как мое, молю Господа, чтобы он хранил Вас.

Фердинанд Б.»

Как видите, самое существенное, что было в письме, совершенно отошло на второй план, вытесненное второстепенными подробностями: речь больше шла о королевской охоте на кабана, чем о сражении, данном Макком. Людовик XIV в своей самодержавной гордыне первый сказал: «Государство — это я». Но это положение, еще прежде чем оно было материализовано Людовиком XIV, являлось неизменною основой деспотических монархий.

Несмотря на сквозивший в этом письме эгоизм, оно произвело то впечатление, какого королева и ожидала, и не нашлось ни одного человека, кто осмелился бы усомниться в итоге сражения.

Когда окончился балет, когда театр опустел, огни погасли, приглашенные сели в кареты и разъехались по домам и загородным поместьям в окрестностях Казерты и Санта Марии, королева возвратилась к себе в сопровождении своих приближенных, которые, живя тут же во дворце, обычно оставались ужинать и проводить вечера вместе с нею; это были прежде всего Эмма, дежурные фрейлины, сэр Уильям, лорд Нельсон, только за три-четыре дня до этого возвратившийся из Ливорно, куда он доставил восемь тысяч солдат генерала Назелли; был тут и князь Кастельчикала, чей титул почти равнял его с блистательными особами, приглашавшими его к столу, и со знатными гостями, вынужденными сидеть с ним рядом, так как по праву рождения он принадлежал к их кругу, хотя ремесло, которому он посвятил себя, морально ставило его ниже прислуживающих ему лакеев; был тут и Актон, который, не заблуждаясь насчет лежащей на нем ответственности, с некоторых пор стал еще внимательнее и заботливее по отношению к королеве, ибо чувствовал, что в дни невзгод, если такие дни настанут, она окажется его единственной опорой. В тот вечер присутствовали здесь, вопреки обыкновению, также и престарелые принцессы Виктория и Аделаида. Помня совет супруга не забывать о них, поскольку они все-таки дочери короля Людовика XV, Каролина пригласила их на неделю в Казерту вместе с семью телохранителями. Офицеры эти не состояли в неаполитанской армии, но по распоряжению Фердинанда, данному им министру Ариоле, получали здесь жалованье, числились лейтенантами, а столовались и жили вместе с неаполитанскими офицерами, причем окружающие оказывали им такое же внимание, какого королева удостаивала принцесс: старых дам, в знак особого уважения к ним, просили приглашать к столу одного из телохранителей, который в этот вечер становился их почетным кавалером.

Принцессы приехали накануне и в тот вечер пригласили г-на де Боккечиампе; в день торжественного представления настала очередь Джованни Баттиста Де Чезари. Он присутствовал там, сидя в партере, предназначенном для офицеров, а так как после спектакля принцессы на некоторое время удалились в свои апартаменты, Де Чезари явился к ним, чтобы сопровождать их и быть представленным королеве и ее знатным гостям.

Мы уже говорили, что Боккечиампе был корсиканским дворянином, а Де Чезари происходил из старинного рода caporali, то есть из рода начальников военного округа, и что оба были очень хороши собою. А в тот вечер Де Чезари, сам прекрасно сознавая преимущества своей внешности, подчеркнул ее всем, что допускает военная форма. Юноше было только двадцать три года, и сложен он был прекрасно.

Но как бы он ни был красив и строен, все это не оправдывало возгласа, вырвавшегося при виде его у королевы, а также у Эммы, Актона, сэра Уильяма и почти у всех приглашенных.

Возгласы эти объяснялись необыкновенным сходством Джованни Баттиста Де Чезари с принцем Франческо, герцогом Калабрийским; у него был тот же розовый цвет лица, те же голубые глаза, те же белокурые волосы, разве чуть потемнее, тот же рост, быть может, чуть повыше — вот и все.

Де Чезари, никогда не видевший наследника престола и, следовательно, не знавший о милости судьбы, наградившей его сходством с сыном короля, был несколько смущен шумным приемом, которого отнюдь не ожидал; но, как человек остроумный, он вышел из положения, сказав, что принц простит ему эту невольную дерзость, а королева, поскольку все поданные — ее дети, не может гневаться на тех, кто не только предан ей всем сердцем, но и лицом похож на нее.

Гостей пригласили к столу; ужин прошел весьма оживленно; оказавшись в обстановке, напоминавшей им Версаль, престарелые принцессы почти забыли о смерти сестры — потере, не горевать о которой было невозможно. Впрочем, одной из привилегий придворного траура является то, что он длится лишь три недели, а траурным цветом является лиловый.

Ужин проходил так весело потому, что почти все присутствующие были убеждены, как и сам король еще недавно, что пушечная пальба означала разгром французов. Те же, кто в этом сомневался или, во всяком случае, не был так спокоен, как остальные, делали над собою усилия, чтобы походить на самых веселых.

Только Нельсон, несмотря на огненные взгляды, что обращала к нему Эмма Лайонна, казался озабоченным и не участвовал в изъявлении надежд, которыми все прочие усердно услаждали гордыню и ненависть королевы. Каролина все же заметила сумрачность победителя при Абукире, а так как не могла объяснить ее холодностью Эммы, она наконец решила сама спросить у адмирала о причине его молчания и сдержанности.

— Вашему величеству угодно узнать, что за мысли тревожат меня? — спросил Нельсон. — Так вот, хоть это может и не понравиться королеве, я отвечу ей, как пристало моряку, напрямик: ваше величество, я встревожен.

— Встревожены? Почему же, милорд?

— Потому что я всегда волнуюсь, когда гремят пушки.

— Но мне кажется, милорд, вы забываете, каково ваше участие в этом громе пушек, — возразила королева.

— Я именно потому особенно волнуюсь, что помню о письме, на которое вы намекаете. Ибо если что-либо случится с вашим величеством, моя тревога превратится в угрызения совести.

— В таком случае зачем же вы его написали? — спросила королева.

— Я написал его, так как вы уверили меня, что ваш зять, его величество австрийский император, начнет военные действия одновременно с вами.

— А кто говорит, милорд, что он не начал или не собирается начать их?

— Если бы так было, мы кое-что узнали бы об этом. Германский цезарь не может двинуть в поход двухсоттысячную армию без того, чтобы земля чуточку не дрогнула от этого. А если он все еще не выступил, значит, не выступит раньше апреля.

— Но не правда ли, — спросила Эмма, — он сам посоветовал королю начать поход и обещал выступить, как только его величество окажется в Риме?

— Да, кажется, — прошептала королева.

— А вы видели его письмо, ваше величество? — спросил Нельсон, глядя на королеву своим серым глазом так пристально, словно перед ним была простая женщина.

— Нет, но король говорил о нем господину Актону, — невнятно пробормотала королева. — Впрочем, даже если мы ошиблись или если австрийский император ввел нас в заблуждение, неужели из-за этого надо отчаиваться?

— Я не говорю, будто надо отчаиваться, но боюсь, что неаполитанской армии одной не под силу выдержать натиск французов.

— Как? Вы полагаете, что десять тысяч французов под началом господина Шампионне могут победить шестьдесят тысяч неаполитанцев, которыми командует генерал Макк, считающийся лучшим стратегом Европы?

— Я говорю, государыня, что исход всякого сражения всегда сомнителен, а между тем судьба Неаполя зависит от вчерашнего сражения; я говорю, наконец, что если Макк, к несчастью, окажется побежденным, то через две недели французы будут в Неаполе.

— Боже мой! Что вы говорите? — прошептала мадам Аделаида, бледнея. — Неужели нам опять придется собираться в дорогу? Слышите, сестрица, что говорит милорд Нельсон?

— Слышу, — ответила мадам Виктория, смиренно вздохнув. — Но я вручаю нашу судьбу в руки Господни.

— В руки Господни! В руки Господни! Прекрасно сказано с точки зрения верующих, но в руках Господних столько судеб вроде наших, что ему некогда ими заниматься.

— Милорд, — обратилась королева к Нельсону, словам которого она придала куда больше значения, чем хотела показать, — значит, вы невысоко цените наших воинов, раз думаете, что они вшестером не одолеют одного республиканца, и это при том, что сами вы с вашими англичанами атакуете их при равных силах, а зачастую и при меньших, чем у них?

— Да, на море, государыня, потому что море — это наша стихия, стихия англичан. Родиться на острове — значит родиться на корабле, стоящем на якоре. На море — смело утверждаю это — один английский моряк стоит двух французских; иное дело на суше. На суше, государыня, французы то же, что англичане на море. Богу известно, до чего я ненавижу их; Господь также ведает, что я воевал с ними не на жизнь, а на смерть. Ему известно, наконец, как я хотел бы, чтобы то, что останется от этой нечестивой нации, которая отреклась от Бога и казнит своих монархов, оказалось на корабле. Тогда я на борту «Авангарда», как он ни искалечен, сразился бы с этим кораблем! Но даже ненавидя врага, следует отдавать ему должное. Ненависть не означает презрения. Если бы я презирал французов, то не стал бы их ненавидеть.

— Что вы, любезный лорд! — сказала Эмма, тряхнув головкой, как умела только она, — жест был бесконечно изящен и пленителен. — Не выступайте здесь в роли провозвестника несчастья! Генерал Макк разгромит французов на суше так же, как адмирал Нельсон разгромил их на море… Да вот, мне послышалось, что щелкает кнут, возвещающий нам о прибытии новостей. Слышите, государыня? Слышите, милорд? Это курьер, обещанный нам королем.

И действительно, стало слышно быстро приближающееся частое щелканье бича; нетрудно было догадаться, что звуки эти — красноречивая музыка, какою почтари имеют обыкновение возвещать о своем прибытии. Но присутствующих не могло не смутить то обстоятельство, что послышался стук колес приближающейся кареты. Все, однако, невольно поднялись с мест и стали прислушиваться.

Актон первый не выдержал: по-видимому взволнованный более прочих, он обернулся к королеве и спросил:

— Ваше величество разрешит мне справиться?..

Королева утвердительно кивнула.

Министр бросился к дверям, обратив взор на анфиладу комнат, по которой должен был пройти камердинер, чтобы доложить о курьере, или сам курьер.

Все слышали, как карета остановилась под аркой у парадного подъезда.

Вдруг Актон, отступив на три шага, попятился к зале, как человек, увидевший что-то невероятное.

— Король! — воскликнул он. — Король! Что такое?

LVIII

ВСЕ ПОТЕРЯНО, ДАЖЕ ЧЕСТЬ

И действительно, почти тотчас же появился король в сопровождении герцога д’Асколи. Благополучно доехав и уже ничего не опасаясь, он стал самим собою и вошел первым.

Его величество был в странном настроении; досада, вызванная поражением, боролась в нем с чувством удовлетворения от того, что опасность миновала, и он уже готов был отдаться свойственной ему склонности к насмешке, приобретавшей, однако, в теперешних обстоятельствах горький привкус.

Добавим к этому физическую усталость человека, скажем более — короля, которому пришлось в холодный декабрьский день и дождливую ночь проехать шестьдесят льё в скверном calessino[84], не имея возможности перекусить.

— Брр! — пробурчал он, входя, потирая руки и, казалось, не обращая внимания на присутствующих. — Здесь куда приятнее, чем на дороге в Альбано; как по-твоему, Асколи?

Заметив, что гости королевы торопливо отвешивают поклоны, Фердинанд продолжал:

— Добрый вечер, добрый вечер. Очень рад, что стол накрыт. С самого Рима у нас не было во рту ни кусочка мяса. Ломтик хлеба и сыра, съеденные на ходу, а скорее на бегу — представляете, как это восстанавливает силы! Да, плохи харчевни в моем государстве, и очень мне жаль бедняг, которые рассчитывают на них! За стол, д’Асколи, за стол! Я голоден как волк.

Король сел за стол, не беспокоясь о том, не занял ли он чье-нибудь место, и усадил д’Асколи рядом с собой.

— Государь, будьте добры, рассейте мою тревогу, — сказала королева, подойдя к своему августейшему супругу, в то время как все гости почтительно стояли поодаль, — скажите, чему я обязана такой радостью, как ваше столь неожиданное возвращение?

— Кажется, вы, сударыня, а не Сан Никандро рассказывали мне про Франциска Первого, что он после какого-то сражения, став пленником какого-то императора, написал своей матушке длинное письмо, оканчивавшееся прекрасной фразой: «Все потеряно, кроме чести». Так вот, вообразите: я возвращаюсь из-под Павии — там происходило это сражение, теперь вспомнил, — вообразите: возвращаясь из-под Павии и оказавшись не таким дураком, чтобы попасться, как это случилось с королем Франциском Первым, я, вместо того чтобы написать, явился самолично, дабы сказать вам…

— Все потеряно, кроме чести! — в ужасе воскликнула королева.

— Нет, сударыня, — ответил король с резким смешком, — тут необходима маленькая поправка: «Все потеряно, даже честь!»

— Государь! — прошептал д’Асколи, как неаполитанец смущенный цинизмом короля.

— Если честь не потеряна, д’Асколи, то почему же, скажи, люди бежали так стремительно, что я, заплатив вознице полтора дуката прогонных, еле-еле опередил их? Они бежали от позора, — сказал король, нахмурившись и стиснув зубы: это доказывало, что он куда ближе к сердцу принимает случившееся, чем старается показать.

Все молчали. Воцарилась мертвая тишина, ибо хоть еще и ничего не было известно, присутствующие догадывались обо всем. Король, как мы уже сказали, сел и посадил рядом с собою герцога д’Асколи; вооружившись вилкой, он взял с блюда, оказавшегося перед ним, кусок жареного фазана и разрезал его пополам; половину он положил на свою тарелку, другую передал д’Асколи.

Король осмотрелся вокруг и заметил, что все, даже королева, стоят.

— Садитесь же, садитесь, — сказал он. — Если вы плохо поужинаете, дела от этого не пойдут лучше.

Он налил себе полный стакан бордо и передал бутылку д’Асколи, сказав:

— За здоровье Шампионне! Молодец! Вот человек слова! Он обещал республиканцам быть в Риме не позже чем через двадцать дней, а вернулся туда на семнадцатый. Вот кто заслуживал бы выпить этого превосходного бордо, я же достоин разве что асприно.

— Как? Что вы говорите, государь? — воскликнула королева. — Шампионне в Риме?

— Это так же верно, как то, что я в Казерте. Только его, пожалуй, не лучше встретили, чем меня здесь.

— Если вас встретили не так тепло, государь, если вам не оказали приема, на который вы имеете право, то объясняется это не чем иным, как удивлением, вызванным вашим приездом в момент, когда мы никак не рассчитывали на счастье увидеть вас. Не прошло и трех часов с тех пор, как я получила ваше письмо с сообщением, что вы намерены прислать курьера с новостями об исходе сражения.

— Так вот, сударыня, — отвечал король, — я и есть тот курьер. А новости такие: нас разгромили наголову. Что вы скажете на это, лорд Нельсон, — вы, победитель победителей?

— За полчаса до прибытия вашего величества я говорил, что опасаюсь поражения.

— И никто, государь, не хотел поверить этому, — добавила королева.

— Такова судьба половины предсказаний: и милорд Нельсон не пророк в своем отечестве. Как бы то ни было, прав оказался он, а остальные ошибались.

— Но как же, государь, с теми сорока тысячами солдат, при помощи которых генерал Макк, по его словам, должен был одолеть десять тысяч республиканцев генерала Шампионне?

— Оказалось, что Макк не такой пророк, как милорд Нельсон, и что, наоборот, десять тысяч республиканцев Шампионне одолели сорок тысяч солдат Макка. А я-то, друг мой д’Асколи, пригласил его святейшество папу прилететь ко мне на крыльях херувимов в Рим, чтобы праздновать Рождество; надеюсь, папа не слишком поторопился принять это приглашение. Передайте мне, Кастельчикала, кабаний окорок; когда сутки поголодаешь, половины фазана маловато.

Потом Фердинанд обратился к королеве.

— Есть у вас, сударыня, еще вопросы ко мне? — спросил он.

— Еще один, последний, государь.

— Пожалуйста.

— Скажите, ваше величество, к чему этот маскарад?

И Каролина указала на д’Асколи и его расшитый мундир, ордена и знаки отличия.

— Какой маскарад?

— Герцог д’Асколи в королевском мундире.

— Ах, правда! А король одет, как герцог д’Асколи! Но прежде всего сядьте; мне неловко есть сидя, в то время как все вы стоите вокруг меня, особенно их королевские высочества, — сказал король, вставая; он повернулся к принцессам и поклонился им.

— Государь, — заявила принцесса Виктория, — каковы бы ни были обстоятельства, при которых мы снова видим ваше величество, будьте уверены, что мы очень рады этому.

— Благодарю, благодарю. А кто этот молодой красавец лейтенант, позволяющий себе походить на моего сына?

— Это один из семи телохранителей, приставленных вами к их королевским высочествам, — объяснила королева. — Господин Де Чезари из почтенной корсиканской семьи, государь; к тому же эполеты облагораживают.

— При условии, что те, кто их носит, не позорят их. Если то, что говорил мне Макк, — правда, то в армии найдется немало эполет, которые следует переместить на другие плечи. Служите преданно моим кузинам, господин Де Чезари, и мы прибережем для вас такие эполеты.

Король жестом пригласил садиться, и все сели, хотя никто и не притронулся к еде.

— А теперь послушайте, — сказал Фердинанд королеве. — Вы спросили, почему д’Асколи в королевском мундире, а я одет, как д’Асколи. Д’Асколи сейчас вам это расскажет. Рассказывай, герцог, рассказывай!

— Мне неловко, государь, хвастаться честью, которую ваше величество оказали мне.

— Он называет это честью! Бедняга д’Асколи!.. Ну так я сам сейчас вам поведаю о чести, которой я его удостоил. Представьте себе, до меня дошли слухи, что негодяи-якобинцы грозятся меня повесить, как только я попаду им в руки.

— Они способны на это!

— Вот видите, сударыня, вы такого же мнения… Так вот, мы уехали из Рима в том виде, в каком были, не успев переодеться, а в Альбано я сказал д’Асколи: «Дай мне свой мундир, а сам возьми мой; мерзавцы-якобинцы, если захватят нас, подумают, будто ты король, а меня отпустят; потом, когда я окажусь в безопасности, ты им растолкуешь, что король вовсе не ты». Но одно обстоятельство бедняга д’Асколи упустил из виду, — добавил король, расхохотавшись, — а именно, что, если бы нас схватили, ему не дали бы времени объясниться, его бы прежде всего повесили, а с объяснениями повременили бы.

— Отнюдь нет, государь, я об этом подумал: именно потому-то и согласился.

— Подумал об этом?

— Да, государь.

— И все-таки согласился?

— Как уже имел честь сказать вашему величеству, я согласился именно поэтому, — ответил д’Асколи, кланяясь.

Король снова был тронут столь простой и благородной преданностью герцога. Д’Асколи отличался от большинства придворных тем, что никогда ни о чем его не просил, и, следовательно, король никогда ничего для него не делал.

— Д’Асколи, — сказал Фердинанд, — я тебе уже говорил и повторяю: оставь у себя этот мундир как он есть, со всеми орденами и знаками, на память о дне, когда ты едва не пожертвовал жизнью за твоего короля, а я сохраню твой мундир тоже на память об этом дне. Если тебе когда-нибудь вздумается попросить у меня о какой-нибудь милости или упрекнуть меня в чем-нибудь, приходи ко мне в этом мундире.

— Браво, государь! — воскликнул Де Чезари. — Вот это называется вознаградить!

— Вы, молодой человек, кажется, забываете, что имеете честь говорить с королем, — заметила мадам Аделаида.

— Простите, ваше высочество, я помню об этом как никогда, ибо мне еще не приходилось видеть столь величественного короля.

— Смотрите-ка, молодой человек не плох! — сказал Фердинанд. — Подойди ко мне! Как тебя зовут?

— Де Чезари, государь.

— Де Чезари, я уже сказал, что ты вполне мог бы заслужить пару эполет, сорванных с плеч какого-нибудь труса; тебе не придется ждать такого случая и ты никогда не испытаешь подобного позора — жалую тебя чином капитана. Господин Актон, позаботьтесь, чтобы грамота ему была вручена завтра же. И прибавьте к ней награду в тысячу дукатов.

— Которыми государь разрешит мне поделиться с товарищами?

— Это твое дело. Но непременно явись ко мне завтра со знаками отличия, соответствующими твоему новому чину, чтобы я убедился, что распоряжения мои исполнены.

Молодой человек поклонился и попятился к своему месту.

— Государь, — сказал Нельсон, — позвольте вас поздравить — сегодня вечером вы дважды были королем.

— Это возмещение за те дни, когда я забываю быть им, милорд, — ответил Фердинанд полудобродушно-полулукаво, что всегда ставило окружающих в тупик.

Потом он обратился к герцогу:

— Так как же, д’Асколи, возвращаясь к нашим баранам, будем считать, что сделка заключена?

— Конечно, государь, и я вам за нее бесконечно благодарен, — отвечал д’Асколи. — Только соблаговолите, ваше величество, вернуть мне черепаховую табакерку с портретом моей дочери; она в кармане моего мундира, а я в свою очередь возвращу вам послание его величества австрийского императора, которое вы положили себе в карман, прочитав в нем только первую строку.

— Да, помню. Давай, герцог.

— Пожалуйста, государь.

Король взял из рук д’Асколи письмо и машинально развернул его.

— Наш зять здоров? — не без тревоги спросила королева.

— Надеюсь. Впрочем, я вам прочту письмо вслух, ведь оно было мне подано, как и сказал д’Асколи, в ту минуту, когда я садился в седло.

— Так что вы в самом деле прочли в нем только первую строку? — уточнила королева.

— Ну да, строку, в которой меня поздравляли с триумфальным въездом в Рим. А поскольку поздравление пришлось весьма некстати, ибо в это время я как раз собирался не особенно триумфально выехать оттуда, я подумал, что не стоит терять время на чтение послания. Сейчас — иное дело, и, с вашего позволения, я…

— Прочтите, государь, — промолвила королева, поклонившись.

Король принялся читать, но едва пробежал глазами две-три строки, как лицо его явно помрачнело.

Королева и Актон переглянулись, и взоры их обратились к письму, которое король продолжал читать со все возрастающим волнением.

— Что за странность, клянусь святым Януарием! — воскликнул он. — Или мне с испугу мерещится…

— Что случилось, государь? — спросила королева.

— Ничего, сударыня, ничего… Его величество император сообщает мне новость, которой я никак не ожидал, вот и все.

— Судя по выражению вашего лица, боюсь, что новость дурная.

— Дурная! Вы не ошиблись, сударыня. Такой уж выдался день. Как вам известно, поговорка гласит: «Во́роны летают стаями». Оказывается, скверные новости не отстают от воронов.

Тут к королю подошел ливрейный лакей и доложил ему шепотом:

— Государь, человек, которого вы пожелали видеть, когда выходили из экипажа, случайно оказался в Сан Леучо и теперь ждет в кабинете.

— Отлично, — ответил король, — сейчас приду. — Подождите. Узнайте, где Феррари… Ведь это он привез мою последнюю депешу, не так ли?

— Он, государь.

— Так вот, узнайте, здесь ли он еще.

— Здесь, государь. Он собирался уехать, но узнал о вашем прибытии и задержался.

— Хорошо. Скажите ему, чтобы ждал. Минут через пятнадцать или через полчаса он мне понадобится.

Ливрейный лакей ушел.

— Сударыня, — сказал король, — позвольте покинуть вас; разумеется, я прошу за это прощения, но надо ли напоминать, что после несколько вынужденной поездки, которую мне пришлось совершить, я нуждаюсь в отдыхе?

Королева кивнула в знак согласия.

Тогда король обратился к двум престарелым принцессам, продолжавшим тревожно перешептываться с той самой минуты, как узнали об истинном положении дел.

— Сударыни, — произнес он, — я хотел бы предложить вам гостеприимство более надежное, а главное — более длительное. Но как бы то ни было, если вам придется покинуть мое королевство и если вы не пожелаете отправиться туда, куда, быть может, придется поневоле ехать нам, я буду вполне спокоен за ваши королевские высочества, пока вашими телохранителями будут капитан Де Чезари и его товарищи.

Потом он повернулся к Нельсону:

— Милорд, я увижусь с вами, надеюсь, завтра или, вернее, сегодня же, не правда ли? В нынешних обстоятельствах мне необходимо знать, на каких друзей и до какой степени я могу рассчитывать.

Нельсон поклонился.

— Ваше величество, — отвечал он, — я надеюсь, что вы никогда не сомневались и не усомнитесь ни в моей преданности, ни в расположении, что питает к вам мой августейший монарх, ни в поддержке, которую вам окажет Англия.

Король ответил жестом, означавшим одновременно и «благодарю», и «полагаюсь на ваши обещания».

Потом он обратился к д’Асколи:

— Друг мой, тебя я не благодарю. Ты сделал нечто столь обычное — так ты, по крайней мере, считаешь, — что благодарить за это не стоит.

Наконец, обернувшись к английскому послу, он продолжал:

— Сэр Уильям Гамильтон, вы помните, как в тот день, когда было решено начать эту злополучную войну, я, подобно Понтию Пилату, умыл руки в знак того, что слагаю с себя ответственность за дальнейшее?

— Отлично помню, государь. Еще кардинал Руффо подал вам умывальный таз.

— Ну, а теперь кто посеял, тот пусть и пожинает. Меня это уже не касается. Это касается тех, кто все устроил, не посоветовавшись со мною, и тех, кто, со мною посоветовавшись, не пожелал прислушаться к моему мнению.

И, с упреком посмотрев на королеву и Актона, он вышел из зала.

Королева стремительно подошла к Актону.

— Вы слышали, Актон? — спросила она. — Прочитав послание императора, он произнес имя Феррари.

— Да, ваше величество, конечно, слышал. Но Феррари ничего не знает. Все произошло, пока он лежал в обмороке, а потом спал.

— Все равно. Осторожность требует избавиться от этого человека.

— Что ж, избавимся.

LIX

ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО НАЧИНАЕТ С ТОГО, ЧТО НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕТ, А КОНЧАЕТ ТЕМ, ЧТО НИЧЕГО НЕ ПОНЯЛ

Человек, ожидавший короля в его кабинете и случайно оказавшийся в Сан Леучо, когда король хотел повидаться с ним, был не кто иной, как кардинал Руффо, — другими словами, тот, к чьим советам король всегда прибегал в самых тяжелых обстоятельствах.

А надо заметить, тяжесть обстоятельств, в которых оказался король по возвращении из Рима, усугубилась еще и новым неожиданным осложнением, так что король особенно нуждался в совете кардинала.

Поэтому Фердинанд устремился в кабинет, крича:

— Где он? Где он?

— Я здесь, государь, — отвечал Руффо, идя навстречу королю.

— Прежде всего простите, дорогой кардинал, что я поднял вас с постели в третьем часу ночи.

— Поскольку вся моя жизнь принадлежит вашему величеству, вам принадлежат и дни мои, и ночи.

— Дело в том, мой преосвященнейший, что никогда еще я так не нуждался в преданных друзьях, как сейчас.

— Я счастлив и горд, что король считает меня одним из тех, на чью преданность он может положиться.

— Увидев мое столь неожиданное возвращение, вы, должно быть, недоумеваете, что же такое произошло?

— Генерал Макк потерпел поражение, полагаю.

— И произошло это на удивление скоропалительно, сразу. Нашим сорока тысячам неаполитанцев даже не пришлось сражаться.

— Надо ли напоминать, ваше величество, что я этого ожидал?

— Но в таком случае зачем же вы посоветовали мне начать войну?

— Ваше величество, вероятно, помнит, что я советовал это при одном непременном условии.

— А именно?

— Что австрийский император пойдет на Минчо, как только армия вашего величества направится на Рим. А император, оказывается, не выступил.

— Вы коснулись сейчас большой тайны, мой преосвященнейший.

— Какой тайны?

— Вы, конечно, помните письмо, в котором император говорил мне, что начнет военные действия, как только я окажусь в Риме.

— Отлично помню; мы это письмо вместе читали, обсуждали, толковали.

— Оно, кажется, как раз при мне, в бумажнике.

— И что же, государь? — спросил кардинал.

— Так вот, ознакомьтесь с другим письмом, которое я получил в Риме в тот момент, когда садился в седло, а прочитал до конца лишь сегодня вечером. Если вы в нем что-нибудь поймете, то объявляю, что вы не только умнее меня — это дело не такое уж трудное, — но что вы, кроме того, колдун.

— Государь, такое утверждение я просил бы вас не разглашать. Я и без того не в чести у Римского двора.

— Читайте, читайте.

Кардинал взял письмо и стал читать:

«Превосходнейший брат мой, дядя, тесть, свойственник и союзник…»

— Что же, письмо от начала до конца собственноручное, — заметил кардинал, прерывая чтение.

— Читайте же, — поторопил его король.

Кардинал продолжал:

«Позвольте мне сердечно поздравить Вас с успехом Ваших войск и с Вашим триумфальным въездом в Рим. Бог войны покровительствует Вам, и я возношу ему благодарение за его милость. Это тем более радует меня, что, как видно, у нас с Вами произошло великое недоразумение…»

Кардинал взглянул на короля.

— Сейчас увидите, мой преосвященнейший… Ручаюсь, что такого вы и представить себе не можете.

Кардинал продолжал:

«В письме, которое Вы соблаговолили прислать мне, чтобы возвестить об одержанных Вами победах, Вы пишете, что мне остается только выполнить свое обещание так же, как Вы исполнили свое, и прямо утверждаете, будто данное мною слово состоит в том, что моя армия выступит, как только Вы будете в Риме…»

— Вы ведь помните, мой преосвященнейший, что император, мой племянник, взял на себя такое обязательство?

— Мне кажется, что в его послании об этом говорилось совершенно определенно.

— Сейчас разберемся, — пробормотал король.

Пока кардинал читал, он достал свой бумажник и извлек из него первое послание императора.

— Вот письмо моего любезного племянника. Сравним его с тем, что у вас в руках, и посмотрим, кто же из нас — он или я — не прав. Читайте, читайте.

Кардинал продолжал:

«Я не только не обещал Вам этого, а, наоборот, решительно объявил, что начну военные действия лишь по прибытии генерала Суворова с сорока тысячами русских, — другими словами, не раньше будущего апреля…»

— Согласитесь, мой преосвященнейший, что один из нас двоих сошел с ума, — перебил его Фердинанд.

— Я сказал бы даже «один из нас троих», — возразил кардинал. — Я ведь, как и ваше величество, читал послание императора.

— Так читайте же дальше.

Руффо продолжал:

«Я тем более уверен в своих словах, любезный мой дядя и тесть, что по желанию Вашего Величества я имел честь обратиться к Вам с письмом, которое написал от начала до конца собственноручно».

— Слышите? Собственноручно!

— Слышу, но должен признаться, что, как и ваше величество, ничего тут не понимаю.

— А вот посмотрите, преосвященнейший, ведь рукою моего племянника написаны только адрес, обращение и заключительное приветствие.

— Все это я отлично помню.

— В таком случае — продолжайте.

Кардинал продолжал:

«А чтобы ни в чем не отклониться от того, что я имел честь сказать Вашему Величеству, я велел моему секретарю снять с письма копию; посылаю Вам эту копию, дабы Вы ее сличили с подлинником и de visu[85] убедились, что в написанном мною не было ни малейшей двусмысленности, которая могла бы породить такое заблуждение…»

Кардинал посмотрел на короля.

— Понимаете вы тут что-нибудь? — спросил Фердинанд.

— Не более, чем вы, государь. Но позвольте дочитать до конца.

— Читайте, читайте! Ну и попались же мы, дорогой мой кардинал!

«И, как я уже имел честь сказать Вашему Величеству, — продолжал Руффо, — я вдвойне рад, что Провидение благословило Ваше оружие, ибо, если бы Ваши войска потерпели поражение, я не мог бы, не нарушая обязательств, взятых мною по отношению к союзным державам, прийти Вам на помощь и вынужден был бы, к великой моей досаде, предоставить Вас злой Вашей судьбе. А это было бы для меня величайшим огорчением. Но Провидение, ниспослав Вам победу, избавило меня от него…»

— Да, победа! — буркнул король. — Хороша победа!

«А теперь примите, любезный брат мой и кузен, дядя и тесть…»

— И так далее, и так далее! — прервал Фердинанд кардинала. — Ах, любезный мой кардинал, посмотрим теперь копию так называемого письма, подлинник которого я, к счастью, сохранил.

В конверт действительно была вложена копия; Руффо вынул ее и прочитал. То была та самая депеша, которую королева с Актоном распечатали и, убедившись, что она не соответствует их планам, заменили подложным письмом. Король держал его в руках, собираясь сличить с копией, присланной Францем II.

Когда мы представим читателям копию с подлинного письма, — а это мы считаем необходимым для ясности нашего рассказа, — они поймут изумление короля.

«Замок Шёнбрунн, 28 сентября 1798 года.

Превосходнейший брат мой, кузен и дядя,

свойственник и союзник!

Отвечаю Вашему величеству собственноручно, как и Вы собственноручно писали мне.

По моему мнению, согласованному с придворным советом, нам не следует начинать войну с Францией, прежде чем мы не обеспечим себе все шансы на успех, причем один из шансов, на который я рассчитываю, заключается в участии 40 000 воинов из русской армии под началом фельдмаршала Суворова, которому я предполагаю поручить верховное командование нашими войсками, однако эти 40 000 воинов прибудут сюда лишь в конце марта. Повремените же, превосходнейший брат мой, кузен и дядя, задержите всеми возможными средствами начало военных действий. Не думаю, чтобы Франция желала войны больше, чем того хотим мы; воспользуйтесь ее мирным настроением; дайте пока любое объяснение тому, что произошло, а в апреле мы начнем войну, собрав все свои силы.

Вот все, что я хотел сказать Вам, превосходнейший брат мой, кузен и дядя, свойственник и союзник. Засим возношу Господу мольбу, чтобы он хранил Вас под своим святым покровом.

Франц».

— Теперь, после того как вы прочитали якобы копию, прочтите оригинал, и вы убедитесь, что там говорится нечто прямо противоположное, — сказал король.

И он передал кардиналу письмо, подделанное Актоном и королевой. Кардинал прочитал его, как и первое, вслух.

Как и первое, оно должно быть представлено нашим читателям, которые, может быть, и помнят общий его смысл, но забыли его точный текст.

Вот он:

«Замок Шёнбрунн, 28 сентября 1798 года.

Превосходнейший брат мой, кузен и дядя,

свойственник и союзник!

Мне было весьма приятно получить Ваше письмо, в котором Вы обещаете послушаться во всем моего мнения. Вести, полученные мною из Рима, говорят о том, что французская армия находится в полнейшем упадке. В таком же положении пребывает и армия Северной Италии.

Возьмите на себя одну из них, мой превосходнейший брат, кузен и дядя, свойственник и союзник, — я же займусь другой. Как только я узнаю, что Вы в Риме, я открою военные действия во главе 140 000 воинов; у Вас их 60 000, я ожидаю еще 40 000 русских. Этого более чем достаточно, чтобы будущий мирный договор вместо Кампоформийского получил название Парижского.

Вот все, что я хотел сказать Вам, превосходнейший брат мой, кузен и дядя, свойственник и союзник. Засим возношу Господу мольбу, чтобы он хранил Вас под своим святым покровом.

Франц».

Прочитав письмо, кардинал задумался.

— Что вы теперь скажете, мой преосвященнейший? — спросил король.

— Что император прав, но что и вы, ваше величество, тоже правы.

— Как это понимать?

— Так, что здесь, — вы сами изволили заметить, — по-видимому, кроется страшная тайна. Более чем тайна — измена.

— Измена? А кому было выгодно изменить мне?

— Ответить на этот вопрос, государь, значило бы назвать виновных, а я их не знаю.

— Но нельзя ли узнать их?

— Поищем, кто они такие. Я был бы счастлив послужить вашему величеству ищейкой. Ведь нашел же Юпитер Феррари… Кстати, государь, полезно было бы расспросить его.

— Я прежде всего подумал о нем. И распорядился сказать ему, чтобы он был наготове.

— В таком случае вызовите его, ваше величество.

Король позвонил; появился тот же ливрейный лакей, который подходил к королю во время ужина.

— Позовите Феррари! — приказал король.

— Он дожидается в приемной, государь.

— Пусть войдет.

— Вы говорили, ваше величество, что вполне уверены в этом человеке.

— Мне казалось, что я уверен.

— А я скажу более того: что вполне уверен в нем и теперь.

Феррари появился на пороге в сапогах со шпорами, по обыкновению готовый отправиться в путь.

— Подойди, любезный, — обратился к нему король.

— К услугам вашего величества. Что я должен отвезти?

— Сейчас речь не о депешах, мой друг, — сказал король, — тебе надо только ответить на несколько вопросов.

— Извольте, государь.

— Спрашивайте, кардинал.

— Друг мой, — обратился Руффо к курьеру, — вы пользуетесь у короля самым высоким доверием.

— Надеюсь, что я заслужил его своей усердной и преданной пятнадцатилетней службой, монсиньор.

— Поэтому-то король просит вас напрячь память, так как — предупреждаю вас от его имени — речь идет о чрезвычайно важном деле.

— Готов служить вам, монсиньор, — отвечал Феррари.

— Вы во всех подробностях помните свою поездку в Вену, не правда ли? — спросил кардинал.

— Помню, монсиньор, словно только что возвратился оттуда.

— Письмо, привезенное вами королю, вручил вам самолично император?

— Да, самолично, и я уже имел честь доложить об этом его величеству.

— Его величество желал бы еще раз услышать это от вас.

— Имею честь решительно повторить это.

— Куда вы положили послание императора?

— Вот в этот карман, — ответил Феррари, распахнув куртку.

— Где вы останавливались?

— Нигде, кроме мест, где надо было сменить лошадь.

— Где вы спали?

— Я вообще не спал.

— Гм, — проронил кардинал. — Но я слышал, да вы и сами сказали нам об этом, что с вами случилось несчастье.

— В воротах дворца, монсиньор. Я слишком резко повернул лошадь, она упала, споткнувшись на все четыре ноги, а я стукнулся головою о столб и потерял сознание.

— Где вы очнулись?

— В аптеке.

— Сколько времени вы пробыли без сознания?

— Это легко высчитать, монсиньор. Лошадь упала в час или в половине второго ночи, а когда я открыл глаза, уже светало.

— В начале октября светать начинает в пять, в шестом часу, может быть, в шесть; значит, вы пробыли без сознания часа четыре?

— Да, приблизительно так, монсиньор.

— Кто находился около вас, когда вы открыли глаза?

— Господин Ричард, секретарь его превосходительства генерал-капитана Актона, и хирург из Санта Марии.

— Нет ли у вас подозрения, что кто-нибудь брал послание, лежавшее у вас в кармане?

— Когда я очнулся, я первым делом ощупал карман, — послание лежало на месте. Я осмотрел печать и конверт, они, как мне показалось, были в полной сохранности.

— Значит, вы все-таки сомневались?

— Нет, монсиньор. Я действовал бессознательно.

— А потом?

— Потом, монсиньор, после того как хирург из Санта Марии сделал мне перевязку, пока я был в беспамятстве, мне дали бульона, и я уехал и передал послание его величеству. И вы, монсиньор, присутствовали при этом.

— Да, дорогой мой Феррари, и я думаю, что могу положительно подтвердить королю, что во всей этой истории вы вели себя как безупречный, преданный слуга. Вот все, что нам хотелось услышать от вас. Не так ли, государь?

— Да, это все, — кивнул Фердинанд.

— А потому его величество разрешает вам удалиться, друг мой, и отдохнуть, в чем вы, вероятно, весьма нуждаетесь.

— Осмелюсь спросить его величество, уж не провинился ли я в чем-нибудь?

— Наоборот, дорогой мой Феррари, — сказал король, — наоборот, я доверяю тебе теперь больше чем когда-либо.

— Вот все, что мне хотелось узнать, государь, ибо это единственная награда, которую я стремился заслужить.

И он ушел, обрадованный заверением короля.

— Что скажете? — спросил Фердинанд.

— Ну что же, государь… Письмо подменили или переписали, и совершилось это, пока бедняга находился в обмороке.

— Но, мой преосвященнейший, ведь он говорит, что печать и конверт были целы.

— Сделать отпечаток не так уж трудно.

— А подпись императора, значит, подделали? Во всяком случае, это дело рук ловкого фальсификатора.

— Подпись императора не пришлось подделывать.

— Как же в таком случае поступили?

— Заметьте, ваше величество, что я не объясняю вам, как это было сделано.

— Тогда о чем же вы толкуете?

— Я говорю о том, как могли бы это сделать.

— А именно?

— Представьте себе, государь, что раздобыли или заказали печать с изображением головы Марка Аврелия.

— И что же?

— Могли над свечой растопить сургуч, вынуть письмо из конверта, сложить его вот таким образом…

И Руффо сложил бумагу так, как сложил ее Актон.

— А зачем так складывать? — спросил король.

— Чтобы сохранить в неприкосновенности обращение и подпись. Затем какой-либо кислотой смыли текст и вместо него написали то, что мы видим теперь.

— По-вашему, это возможно, преосвященнейший?

— Чего же легче? Скажу даже, — и вы со мною согласитесь, государь, — что это вполне объясняет, как строки, написанные чужой рукой, оказались между обращением и заключительным приветствием, написанным почерком императора.

— Кардинал! Кардинал! — воскликнул король, внимательно рассмотрев письмо. — Удивительный вы человек!

Кардинал поклонился.

— А теперь что же, по-вашему, делать? — спросил король.

— Предоставьте мне подумать до утра, а завтра мы все обсудим, — ответил кардинал.

— Любезный мой Руффо, — сказал Фердинанд, — помните, что если я не назначаю вас первым министром, так только потому, что это не от меня зависит.

— Даже не будучи первым министром, я столь же признателен вашему величеству, как если бы был им.

Он поклонился королю с обычной почтительностью и вышел, оставив его в полном восторге.

LX

ВАННИ ДОСТИГАЕТ НАКОНЕЦ ЦЕЛИ, К КОТОРОЙ ОН ТАК ДОЛГО СТРЕМИЛСЯ

Теперь настала пора вспомнить совет, данный Фердинандом королеве в одном из его писем. Совет заключался в том, чтобы не томить Николино Караччоло в темнице и поторопить маркиза Ванни, фискального прокурора, с расследованием его дела. Наши читатели, надеемся, не ошиблись относительно смысла этого совета и не обнаружили в нем ничего филантропического. Нет! У короля, как и у королевы, были свои причины ненавидеть Николино Караччоло: Фердинанд помнил, как изящный Николино спустился с Позиллипо, чтобы в Неаполитанском заливе приветствовать Латуш-Тревиля и его моряков; как он одним из первых изумил короля, отказавшись от пудры, пожертвовав косичкой ради новых идей и отпустив бакенбарды; как он, наконец, упрямо продолжая идти по дурной дорожке, бесстыдно сменил короткие кюлоты на панталоны.

Кроме того, Николино, как известно, приходился братом красавцу-герцогу де Роккаромана, который, как говорили — справедливо ли, нет ли, — был некоторое время одним из многочисленных мимолетных фаворитов королевы; история, пренебрегая такими мелочами, их не учитывает, зато их отмечает придворная скандальная хроника, только этим и живущая. Между тем у короля не было повода мстить самому герцогу: тот не сменил ни единой пуговицы на своем кафтане, ничего у себя не подстриг, ничего не отрастил и, следовательно, ничем не нарушил строгих правил этикета. Поэтому король не прочь был (ведь как бы ни был добродушен муж, он всегда таит злобу против любовников жены), не имея повода мстить старшему брату, воспользоваться случаем и отомстить младшему. Кроме того, Николино сам по себе был неприятен королю тем, что запятнал себя первородным грехом: мать его была француженка, а сам он не только родился наполовину французом, но и стал уже совсем французом по убеждению.

Впрочем, как мы видели, подозрения короля, весьма смутные и подсознательные в отношении Николино Караччоло, все же не были совсем необоснованными, поскольку Николино участвовал в обширном заговоре, который распространился вплоть до Рима и имел целью, призвав французов в Неаполь, принести сюда свет, прогресс, свободу.

Теперь вспомним, вследствие каких неожиданных обстоятельств пришлось Николино Караччоло уступить Сальвато, промокшему в морской воде, свое платье и оружие; вспомним, что Паскуале Де Симоне нашел в кармане сюртука Николино забытое им письмо женщины, которое Паскуале передал королеве, а королева — Актону. Мы почти воочию наблюдали химический опыт, когда была смыта кровь, а строки письма остались в целости, в полном же смысле слова присутствовали мы при поэтическом опыте, который, выявив женщину, дал возможность узнать и ее возлюбленного. А возлюбленный, как читатель помнит, был схвачен и отведен в замок Сант’Эльмо и оказался не кем иным, как нашим беззаботным и отважным другом Николино Караччоло.

Да простятся нам эти повторения: даже если они излишни, мы хотим по возможности внести ясность в наше повествование: оно, может быть, чрезмерно усложнено из-за большого числа персонажей, выведенных нами на сцену, причем часть из них бывает вынуждена исчезать из поля зрения читателя на протяжении нескольких глав, а иной раз и целого тома, чтобы уступить место другим лицам.

Пусть же нас не корят за это отступление, приняв во внимание наши благие намерения, и не делают из них один из камней, которыми вымощен ад.

Замок Сант’Эльмо, куда заключили Николино, был, как уже известно читателю, неаполитанской Бастилией. Этой тюрьме, сыгравшей большую роль во всех неаполитанских революциях, принадлежит важное место и в нашем повествовании. Стоит она на вершине холма, высящегося над древней Партенопеей. Мы не станем доискиваться, как наш ученый археолог сэр Уильям Гамильтон, происходит ли Эрм — первоначальное название замка Сант’Эльмо — от древнего финикийского слова «erme», что означает «возвышенный», «высокий», или же имя было дано замку в связи с изваяниями Приапа, которыми жители Никополиса обозначали границы своих земельных участков и домов, называя эти изваяния Терминами. Небо не наделило нас зорким оком, которому дано проникать во тьму этимологии, а потому ограничимся тем, что свяжем это название с часовней святого Эразма, которая в свою очередь дала наименование холму, где она стояла; итак, холм встарь носил имя этого святого, со временем его стали ошибочно называть холмом святого Эрма и, наконец, все более искажая первоначальное название, — холмом святого Эльма.

На этом холме, возвышающемся над городом и морем, сначала возвели башню; она заменила часовню и стала называться Бельфорте; при Карле II Анжуйском, по прозвищу «Хромой», башня была перестроена в замок; его значительно укрепили, когда Неаполь был осажден Лотреком, но не в 1518 году, как утверждает синьор Джузеппе Галанти, автор «Неаполя и его окрестностей», а в 1528 году: именно тогда по распоряжению Карла V замок стал крепостью в полном смысле слова. Как и все крепости, первоначально предназначенные для обороны поселения, среди которого или над которым они высятся, замок Сант’Эльмо постепенно не только перестал защищать народ, а превратился в цитадель угнетения. Вот почему мрачная крепость до сих пор пугает неаполитанцев, и при любой революции, которую они совершают или позволяют совершить, они просят новое правительство разрушить ее. Новое правительство, заботясь о своей популярности, издает декрет о сносе замка, однако остерегается его разрушить. Поспешим заметить, ибо надо быть справедливыми не только к людям, но и к камням, что почтенный и миролюбивый замок Сант’Эльмо, вечная угроза для города, всегда оставался лишь угрозой, никогда от него не было вреда, а при некоторых обстоятельствах он был даже полезен для обороны.

Мы сейчас заметили, что к камням надо быть справедливыми, так же как к людям; взглянем же на эту истину с другой стороны и скажем теперь, что к людям надо быть такими же справедливыми, как и к камням.

Не по лености или по нерадению, но, слава Богу, маркиз Ванни медлил с делом Николино. Нет, маркиз, истинный фискальный прокурор, только тем и занимался, что выискивал преступников, он вечно мечтал обнаружить их даже там, где их не было, поэтому он не заслужил подобного упрека. Но маркиз был в своем роде человеком совестливым: он семь лет тянул дело князя Тарсиа, и три года возился с делом кавалера Медичи и тех, кого он упорно называл его сообщниками. На этот раз преступник был у него в руках, маркиз располагал доказательствами его вины, он был уверен, что узник не ускользнет из камеры, запертой на три засова, и не преодолеет тройную стену, опоясывающую замок Сант’Эльмо. Поэтому он думал добиться желаемого результата не за один день, не за одну неделю и даже не за месяц. К тому же, как мы уже говорили, по своим инстинктам, по манере действовать он был из кошачьей породы, а ведь известно, что тигр любит поиграть с человеком, прежде чем разорвать его на куски, а кошка — позабавиться с мышью, перед тем как ее съесть.

И маркиз Ванни забавлялся игрой с Николино, прежде чем снести ему голову.

Но надо сказать, что в смертоносной игре, где один из противников выступает во всеоружии закона, пытки и виселицы, а другой защищен только собственным умом, не всегда выигрывает тот, на чьей стороне все преимущества. Отнюдь нет. После четырех допросов, каждый из которых длился по два часа, как ни донимал Ванни подсудимого, он ни на шаг не продвинулся вперед, а преступник оставался таким же неуязвимым, как в первый день, — следователю удалось выведать лишь его имя, фамилию, звание, возраст, общественное положение — иными словами, то, что было известно каждому неаполитанцу и ради чего не было надобности держать человека месяц в тюрьме и три недели вести следствие. При всем своем любопытстве — а маркиз Ванни, несомненно, был одним из самых настойчивых судей Королевства обеих Сицилии, — он так и не сумел узнать что-нибудь существенное.

Что до Николино Караччоло, то он взял на вооружение следующую дилемму: «Я виновен или невиновен. Если виновен, я не так глуп, чтобы опускаться до признаний, что изобличат меня; если невиновен, значит, мне не в чем сознаваться, и я ни в чем не сознаюсь». Плодом такой системы защиты явилось то, что на все вопросы Ванни, старавшегося получить какие-либо сведения помимо тех, что были известны всем, то есть кроме имени, фамилии, звания, возраста, места жительства и положения, Николино Караччоло отвечал встречными вопросами, спрашивая у прокурора с видом живейшего участия, женат ли он, хороша ли собою его жена, любит ли он ее, есть ли у них дети, сколько малюткам лет, есть ли у него братья, сестры, жив ли его отец, в добром ли здравии его матушка, сколько ему платит королева за его ремесло, перейдет ли титул маркиза к его старшему сыну, верит ли он в Бога, верит ли в ад, в рай; причем он расспрашивал Ванни с такою же явной симпатией, как тот расспрашивал его, и это позволяло ему если не повторять точно такие же вопросы — до подобной нескромности он не доходил, — то, по крайней мере, задавать вопросы аналогичные. Поэтому после каждого допроса прокурор чувствовал, что ничуть не продвинулся вперед; он даже не решался приказать писарю занести в протокол весь вздор, сказанный ему Николино. Кончилось тем, что во время последнего допроса он пригрозил арестованному прибегнуть к пытке, если тот не перестанет издеваться над почтенным божеством, что именуется Правосудием. Утром 9 декабря, несколько часов спустя после возвращения короля в Казерту — возвращения, о котором в Неаполе еще никто не знал, кроме людей, имевших честь лично видеть его величество, — Ванни явился в замок Сант’Эльмо с твердым решением, если Николино будет по-прежнему играть с ним, привести свою угрозу в исполнение и попробовать пресловутую пытку sicut in cadaver[86]; хотя, к великому его сожалению, Государственная джунта большинством голосов не разрешила ему пускать это средство в ход, в данном случае он мог обойтись без ее позволения.

Выражение лица Ванни, никогда не отличавшееся приветливостью, в этот день было особенно зловеще.

Вдобавок Ванни явился в сопровождении маэстро Донато, неаполитанского палача, с двумя помощниками; они пришли специально для того, чтобы помочь ему в применении пытки, если заключенный будет упорствовать — не в отрицании своей вины, а в своих озорных, веселых шуточках, еще никогда не встречавшихся в анналах правосудия.

Мы умалчиваем о писаре, постоянно сопровождавшем Ванни и из уважения к фискальному прокурору хранившем в его присутствии полное молчание, так что Николино даже показалось, будто это не живой человек, а всего лишь тень Ванни, которую по его приказанию нарядили писарем, но не для того, чтобы сберечь государству причитающееся этому мелкому чиновнику жалованье, как можно было бы подумать, а просто затем, чтобы всегда иметь под рукою секретаря для записи показаний.

Пытка не применялась в Неаполе, да и во всем Королевстве обеих Сицилии с тех пор, как дон Карлос вступил на неаполитанский престол, то есть целых шестьдесят пять лет, а теперь маркиз Ванни будет иметь честь возобновить ее, притом применительно не к anima vili, а к члену одной из знатнейших семей Неаполя.

Ради большей торжественности этого события коменданту замка дону Роберто Бранди было приказано обновить оборудование старинного зала пыток. У Роберто Бранди, ревностного слуги короля, за два года до этого случилась большая неприятность: из замка бежал Этторе Карафа, и теперь, желая доказать преданность монарху, комендант весьма точно исполнил все распоряжения фискального прокурора. Когда ему доложили о прибытии Ванни, он поспешил ему навстречу и с горделивой улыбкой сказал:

— Пожалуйте! Надеюсь, вы будете довольны мною.

Он проводил Ванни в зал, где все было отделано заново ради Николино Караччоло, и не подозревавшего, что из-за него на орудия пытки израсходована непомерная сумма в семьсот дукатов, из которых, как принято в Неаполе, половину комендант положил себе в карман.

Ванни, предшествуемый доном Роберто и сопровождаемый писарем и палачом с двумя помощниками, спустился в это средоточие страданий и, подобно тому как полководец перед сражением обозревает место, где произойдет битва, отмечая холмы и овраги, которые могут послужить ему для победы, одно за другим осмотрел орудия пытки. Большинство из них происходило из арсеналов инквизиции, ведь ее архивы доказывают, что аскетические умы особенно изобретательны по части приспособлений, способных привести человека в отчаяние и ужас.

Каждое орудие этой коллекции находилось на своем месте и, главное, было вполне готово к употреблению.

Оставив маэстро Донато и двух его подручных в этом зловещем зале, освещенном только факелами, прикрепленными к стенам железными скобами, Ванни прошел в соседнее помещение, которое было отделено от зала пыток железной решеткой, прикрытой черным саржевым занавесом; свет факелов, видимый сквозь занавес, казался здесь еще более зловещим.

Помещение это, где прежде заседал тайный суд, пустовало с того же времени, что и зал пыток, а теперь также было приведено в порядок усердным доном Роберто. Здесь не было ничего особенного, если не считать отсутствия малейшего источника дневного света; вся обстановка комнаты состояла из стола, покрытого зеленой скатертью; на столе, освещенном двумя пятисвечными канделябрами, были приготовлены бумага, перья и чернильница.

У стола стояло кресло, а с другой стороны, напротив кресла, — скамья для подсудимого; рядом со столом, который можно было бы назвать почетным и предназначенным, по-видимому, для судьи, стоял столик для секретаря.

Над креслом судьи высилось большое, высеченное из дуба распятие; лицо Христа можно было принять за шедевр, созданный могучим резцом Микеланджело; черты Спасителя были столь суровы, что возникало сомнение, зачем он здесь: чтобы поддержать невиновного или устрашить преступника?

Единственная лампа, подвешенная к потолку, освещала эту жуткую агонию, и казалось, тут не Христос умирает со словами всепрощения на устах, а злой разбойник испускает последний вздох вместе с последним богохульством.

Фискальный прокурор осмотрел все это молча, а дон Роберто, не слыша похвалы, на которую он считал себя вправе рассчитывать, с беспокойством ждал хоть какого-нибудь знака одобрения. Впрочем, от долгого ожидания такой знак становился особенно лестным. Ванни, наконец, безоговорочно похвалил всю эту зловещую декорацию и пообещал почтенному коменданту доложить королеве о том, с каким рвением дон Роберто старался ей услужить.

Ободренный похвалой человека, столь опытного в этих делах, комендант робко выразил пожелание, чтобы королева как-нибудь посетила замок Сант’Эльмо и собственными глазами осмотрела великолепный зал пыток, куда более интересный, по его мнению, чем музей Каподимонте; но Ванни, хоть и пользовался бесспорным доверием ее величества, не решился пообещать достопочтенному собеседнику такую монаршую милость, и тому пришлось, сокрушенно вздохнув, удовлетвориться заверением, что королеве будет подробно рассказано об его усердии и о достигнутом успехе.

— А теперь, дорогой комендант, — сказал Ванни, — поднимитесь наверх и пришлите сюда заключенного без кандалов, но под надежной охраной. Надеюсь, что вид этого зала наведет его на более благоразумные мысли, чем те, в каких он путался до сего времени. Само собою разумеется, — непринужденно добавил Ванни, — что, если вам интересно наблюдать пытку, вы можете и сами прийти вместе с узником. Для умного человека, подобного вам, будет, быть может, интересно понаблюдать, как я стану руководить этой процедурой.

Дон Роберто пылко выразил фискальному прокурору благодарность за любезное разрешение и сказал, что с удовольствием воспользуется им. Затем, отвесив низкий поклон, он удалился, чтобы выполнить полученное распоряжение.

LXI

УЛИСС И ЦИРЦЕЯ

Едва только король, как мы видели, по знаку ливрейного лакея покинул столовую, чтобы встретиться у себя в кабинете с кардиналом Руффо, как все гости, обуреваемые различными чувствами (словно он был единственным связующим их звеном), поспешили отправиться по домам. Капитан Де Чезари проводил престарелых принцесс, которые были в отчаянии от мысли, что, после того как им пришлось спасаться от революции сначала из Парижа, потом из Рима, теперь, вероятно, придется бежать и из Неаполя от все того же преследующего их врага.

Королева сказала сэру Уильяму, что после известий, которые только что сообщил ее муж, она особенно нуждается в близком друге и поэтому желает оставить Эмму Лайонну при себе. Актон вызвал своего секретаря Ричарда и поручил ему выяснить, ради чего или ради кого король удалился в свои апартаменты. Герцог д’Асколи, восстановленный в своем звании камергера, в королевском мундире, увешанном орденами и другими знаками отличия, отправился вслед за монархом, чтобы осведомиться, не нуждается ли король в его услугах. Князь Кастельчикала велел подать ему экипаж: он торопился в Неаполь, чтобы позаботиться как о безопасности своих друзей, так и о своей собственной, ибо успехи французских якобинцев могли придать смелости якобинцам неаполитанским. Сэр Уильям Гамильтон отправился домой писать донесение английскому правительству, а Нельсон, подавленный мрачными мыслями, ушел в комнату, которую деликатно выбрала для него королева, — она была расположена неподалеку от той, где ночевала Эмма, когда Каролина оставляла ее при себе, если только обе подруги не оказывались в одной и той же спальне, в одной и той же постели.

Нельсону, как и сэру Уильяму Гамильтону, предстояло писать — но не депешу, а простое письмо. Он не был главнокомандующим средиземноморским флотом, а находился под началом адмирала лорда графа Сент-Винцента; но это не тяготило Нельсона, ибо адмирал обращался с ним скорее как с другом, чем как с подчиненным, а последняя победа Нельсона сделала его ровней самых выдающихся моряков Британии.

Дружба, связывающая их, отражена в переписке Нельсона с графом Сент-Винцентом, что опубликована в III томе «Писем и донесений», изданном в Лондоне, и те из наших читателей, кто любит заглядывать в подлинные документы, могут прочитать письма победителя при Абукире с 22 сентября — дня, с которого начинается наше повествование, — до 9 декабря, дня, на котором мы остановились. В этих письмах они найдут подробный рассказ о все возраставшей безрассудной страсти, из-за которой он как адмирал готов был презреть свой воинский долг, а как человек забыл о том, что еще более драгоценно, — о собственной чести. Эти письма, рисующие смятение его ума и страсть его сердца, могли бы послужить ему оправданием перед потомством, если бы потомство, уже две тысячи лет осуждающее возлюбленного Клеопатры, могло отказаться от своего приговора.

Нельсон был крайне обеспокоен катастрофой, грозившей внести страшный беспорядок не только в дела королевства, но, по-видимому, и в его сердце, ибо Адмиралтейству придется дать какие-то новые распоряжения своему средиземноморскому флоту. Поэтому Нельсон, придя в свою комнату, сразу устремился к письменному столу и под впечатлением того, что рассказал король, — если вообще можно назвать рассказом отрывочные фразы, вырвавшиеся у Фердинанда, — начал письмо так:

«Адмиралу лорду графу Сент-Винценту.

Любезный лорд!

Со времени моего последнего письма из Ливорно обстоятельства значительно изменились, и я сильно опасаюсь, как бы Его Величество король Обеих Сицилии не лишился одного, а то и обоих своих королевств.

Генерал Макк, как я и подозревал и даже, кажется, говорил Вам, оказался всего лишь хвастуном, неведомо где создавшим себе славу великого полководца, — во всяком случае, не на полях сражений. Правда, он командовал жалкой армией. Но кто бы подумал, что шестьдесят тысяч человек позволят десяти тысячам побить себя!

Неаполитанские офицеры располагали немногим, что было можно потерять, но все, что они могли потерять, они потеряли».[87]

Так писал Нельсон, и мы видим, что победитель при Абукире довольно сурово судил о побежденных при Чивита Кастеллана. Может быть, этот суровый моряк и имел право быть требовательным в том, что касалось отваги: недаром он еще ребенком спрашивал, что такое страх, и никогда не испытал его, хотя в каждом бою, где ему довелось участвовать, он оставлял кусок своей плоти; пуля, настигшая Нельсона при Трафальгаре, если позволительно так выразиться, сразила всего лишь его половину — то, что еще уцелело от героя.

Так писал Нельсон, когда вдруг услышал за спиною шорох, похожий на биение крылышек бабочки или запоздавшего эльфа, порхающего с цветка на цветок.

Он обернулся и увидел леди Гамильтон.

У него вырвалось радостное восклицание.

Но Эмма Лайонна с пленительной улыбкой приложила палец к губам и, оживленная и изящная, словно статуя Счастливого молчания (как известно, молчание бывает разное), зна́ком велела не произносить ни слова.

Потом она подошла и, склонясь к уху адмирала, шепнула:

— Пойдемте со мной, Горацио. Наша дорогая королева ждет вас и желает переговорить с вами, прежде чем увидится с мужем.

Нельсон вздохнул, подумав, что какие-нибудь вести из Лондона, быть может, изменят его местопребывание и разлучат с этой волшебницей, каждый жест, каждое слово, каждая ласка которой превращались в новое звено цепи, и без того связывающей его; он тяжело поднялся с кресла, во власти того головокружения, которое всегда ощущал, когда после краткой разлуки вновь видел эту ослепительную красоту.

— Ведите меня, — сказал он. — Вы же знаете, что я слепну, как только вижу вас.

Эмма сняла газовый шарф, которым она до того обвязала голову, превратив его в головной убор и в вуаль вроде тех, что мы видим на миниатюрах Изабе; бросив ему конец шарфа, который он схватил на лету и жадно поднес к губам, она сказала:

— Пойдемте, дорогой мой Тесей, вот вам нить, чтобы не заблудиться в лабиринте, если вам придется покинуть меня как новую Ариадну. Но предупреждаю: если подобное несчастье случится, я не позволю никому утешать меня — даже если это будет какое-нибудь божество!

Она направилась впереди, Нельсон вслед за нею. Поведи она его в ад — он сошел бы туда вместе с нею.

— Дорогая королева, я привела к вам того, кто одновременно и властелин мой, и раб, — сказала она. — Вот он.

Королева сидела на диване в будуаре, отделявшем ее спальню от комнаты Эммы Лайонны. В глазах ее поблескивали искорки, которые ей не удавалось потушить. На этот раз то были искорки гнева.

— Пожалуйте сюда, Нельсон, мой заступник, — сказала она. — Сядьте поближе: я жажду беседы с героем, способным утешить меня в нашем унижении… Что скажете вы, — продолжала она, презрительно вскидывая голову, — о коронованном шуте, вздумавшем стать вестником собственного позора? Слышали, как он бесстыдно потешался над своей трусостью? Ах, Нельсон, Нельсон, сколь грустно гордой королеве и стойкой женщине быть женою короля, не умеющего держать в руках ни скипетра, ни шпаги!

Движением руки она побудила Нельсона придвинуться к ней еще ближе; Эмма между тем села на подушки, лежавшие на полу, и, не переставая играть крестами и лентами адмирала, как Эми Робсарт играла ожерельем Лестера, окутала завораживающим взглядом того, кого ей велено было околдовать.

— Дело в том, государыня, что король — большой философ, — отвечал Нельсон.

Королева посмотрела на него, нахмурившись.

— Не в шутку ли вы именуете философией такое полное пренебрежение к собственной чести? Что он лишен величия, приличествующего королю, это еще понятно: его ведь воспитали как лаццароне. Величие — дар, на который Небо скуповато. Но не иметь простого чувства собственного достоинства! Право же, Нельсон, сегодня вечером д’Асколи не только переоделся в королевский мундир, но и сам был как король, а король казался всего лишь его лакеем. Подумать только! Если бы якобинцы, которых он так боится, схватили д’Асколи, Фердинанд предоставил бы им повесить мнимого короля, не сказав ни слова, чтобы спасти его!.. Быть дочерью Марии Терезии и в то же время женою Фердинанда — это, согласитесь, одна из тех прихотей случая, которые могут поколебать веру в Провидение.

— Пусть, — сказала Эмма, — будет все как есть. Разве вы не чувствуете, что только чудо Провидения могло сделать вас одновременно и королем и королевой? Лучше быть Семирамидой, чем Артемизией, и Елизаветой, чем Марией Медичи.

— Ах, — воскликнула королева, не слушая подругу, — будь я мужчиной, будь у меня в руках шпага!..

— Но она не была бы лучше этой, — сказала Эмма, вертя в руках шпагу Нельсона, — а пока вы под ее защитой, другой вам, слава Богу, и не требуется.

Нельсон положил руку на голову Эммы и посмотрел на нее с выражением беспредельной любви.

— Увы, дорогая Эмма. Бог мне свидетель, у меня сердце разрывается от слов, которые я сейчас скажу, — промолвил он. — Но неужели я вздохнул бы в ту минуту, когда увидел вас, никак этого не ожидая, если бы меня тоже не охватывал ужас?

— Вас? — удивилась Эмма.

— Я догадываюсь, что он хочет сказать! — воскликнула королева, прикладывая платок к глазам. — Да, я плачу, но это слезы негодования…

— Зато я не догадываюсь, — сказала Эмма, — а раз не догадываюсь, надо мне это объяснить. Нельсон, что подразумеваете вы, говоря об ужасе? Говорите, говорите, я настаиваю!

Обняв его за шею и грациозно приподнявшись на руке, она поцеловала его искалеченный лоб.

— Эмма, — произнес Нельсон, — верьте, что если мой лоб, сияющий от гордости, потому что к нему прикоснулись ваши губы, не сияет в то же время от радости, так только потому, что я предвижу в ближайшем будущем великое горе.

— Я знаю во всем мире одно только горе — это быть разлученной с вами.

— Вот вы и догадались, Эмма.

— Разлука! — вскричала молодая женщина с превосходно разыгранным чувством ужаса. — А кто может нас теперь разлучить?

— Ах, Боже мой! Распоряжение Адмиралтейства, прихоть господина Питта. Мне могут приказать захватить Мартинику и Тринидад, как послали в Кальви, на Тенерифе, в Абукир. В Кальви я лишился глаза, на Тенерифе — руки, при Абукире у меня со лба сорвало кожу. Если меня пошлют на Мартинику или Тринидад, я хотел бы лишиться там головы, тогда всему будет конец.

— Но если вы получите такой приказ, вы, надеюсь, не подчинитесь?

— Но как же, дорогая Эмма?..

— Вы подчинитесь приказу покинуть меня?

— Эмма! Эмма! Разве вы не понимаете, что ставите меня перед выбором — любовь или долг… Это значит толкнуть меня на предательство или самоубийство.

— Что же, — возразила Эмма, — я допускаю, что вы не можете признаться его величеству Георгу Третьему: «Государь, я не хочу уезжать из Неаполя, потому что безумно влюблен в жену вашего посла, которая тоже любит меня беззаветно»; зато вы можете сказать: «Ваше величество, я не хочу покидать королеву, которой служу единственной поддержкой, единственным защитником, единственной опорой; венценосцы обязаны хранить друг друга, вы отвечаете друг за друга перед Богом, создавшим вас избранниками». И если вы не решитесь на это потому, что подданному непозволительно так разговаривать со своим монархом, то сэр Уильям, располагающий в отношении своего молочного брата правами, которых нет у вас, вполне может это ему сказать.

— Нельсон, — вмешалась королева, — возможно, я страшная эгоистка, но если вы не защитите нас, мы погибли. Речь идет о поддержке трона, о защите королевства; так неужели задача эта не представляется столь важной, чтобы такой великодушный человек, как вы, не пошел бы на некоторый риск?

— Вы правы, государыня, — отвечал Нельсон, — я думал сейчас только о моей любви. В том нет ничего удивительного, эта любовь — путеводная звезда моего сердца. Я счастлив, что ваше величество указывает мне на возможность доказать мою преданность, в то время как я не думал ни о чем, кроме страсти. Сегодня же ночью я напишу моему другу лорду Сент-Винценту, или, вернее, закончу уже начатое письмо к нему. Я попрошу его, буду умолять оставить меня тут, а еще лучше — прикомандировать к вашим величествам. Он поймет, он поддержит мою просьбу в Адмиралтействе.

— А сэр Уильям напишет непосредственно королю и господину Питту, — сказала Эмма.

— Вы понимаете, Нельсон, как вы здесь нужны и какие важные услуги вы можете нам оказать! — продолжала королева. — По всей вероятности, нам придется покинуть Неаполь, отправиться в изгнание…

— Неужели вы считаете положение столь безнадежным, государыня?

Королева покачала головой, грустно улыбнувшись.

— Мне кажется, — заметил Нельсон, — что, если бы король пожелал…

— Если бы он пожелал, это для меня было бы истинным несчастьем, — я вполне отдаю себе в этом отчет. Неаполитанцы меня ненавидят; этот народ ревнив ко всякому таланту, всякой красоте, к любому проявлению мужества. Находясь под постоянным игом то немцев, то французов, то испанцев, они называют их чужаками, клевещут на всех, кто не является неаполитанцем. Они ненавидят Актона потому, что он родился во Франции, Эмму за то, что она из Англии, меня, так как я родилась в Австрии. Предположим, благодаря усилию воли — на что король не способен — удастся собрать остатки армии и остановить французов в ущельях Абруцци: тогда неаполитанские якобинцы, предоставленные самим себе, воспользуются отсутствием армии и поднимут восстание; тогда все ужасы, потрясшие Францию в тысяча семьсот девяносто втором и тысяча семьсот девяносто третьем годах, повторятся здесь. Кто поручится, что они не обойдутся со мной как с Марией Антуанеттой, а с Эммой — как с принцессой де Ламбаль? Король всегда выйдет из затруднительного положения благодаря лаццарони, обожающим его; защитой ему послужит его национальность, но Актон, но Эмма, но я, дорогой Нельсон, — все мы обречены. Следовательно, Провидение готовит вам большую роль: быть может, вам удастся сделать для меня то, чего Мирабо, господин де Буйе, шведский король, Барнав, господин де Лафайет, наконец, двое моих братьев, два императора, не сумели сделать для французской королевы.

— Это покрыло бы меня великой славой, на которую я никак не смею рассчитывать, сударыня, — славой вечной, — ответил Нельсон.

— Кроме того, не должны ли вы принять во внимание, Нельсон, что мы оказались в тяжелом положении из-за нашей преданности Англии. Если бы правительство Обеих Сицилии строго придерживалось договоров, заключенных с Республикой, и не разрешило вам запастись в Сиракузе водой и провиантом и устранить полученные вашими кораблями повреждения, вам пришлось бы отправиться для этого в Гибралтар, и вы уже не застали бы французский флот в Абукире.

— Это правда, сударыня, и тогда я пропал бы. Вместо триумфа мне угрожал бы унизительный суд. Как мог бы я сказать: «Взоры мои обращены к Неаполю», в то время как долг предписывал мне смотреть в сторону Туниса?

— Наконец, ведь именно в связи с празднеством, которое мы устроили в вашу честь, и разразилась война. Нет, Нельсон, судьба Королевства обеих Сицилии связана с вашей, а ваша — с судьбой его монархов. В будущем станут говорить: «Все покинули их — союзники, друзья, родственники; весь свет ополчился против них, один только Нельсон остался им верен. Нельсон их спас».

С этими словами королева протянула Нельсону руку; он преклонил колено и поцеловал ее.

— Ваше величество, вы можете дать мне одно обещание? — спросил он, восхищенный лестными словами королевы.

— У тех, кто будет вам обязан всем, вы имеете право просить обо всем.

— Так вот, я прошу вашего королевского слова, что в день, когда вы покинете Неаполь, вашу священную особу доставит на Сицилию корабль Нельсона, а не какой-нибудь другой.

— Ах, это я вам твердо обещаю, Нельсон, и добавлю к этому, что там, где я окажусь, мой единственный, мой вечный, мой незаменимый друг, моя дорогая Эмма Лайонна будет всегда со мною.

И в порыве, пожалуй, чересчур пылком для дружбы, как бы велика она ни была, королева обхватила голову Эммы, приблизила ее к своим губам и поцеловала ее в глаза.

— Мое обещание незыблемо, государыня, — сказал Нельсон. — С этой минуты ваши друзья — мои друзья, а ваши враги — мои враги, и пусть, спасая вас, мне суждено погибнуть, я вас спасу.

— Да, ты истинный рыцарь королей и защитник престолов! — воскликнула Эмма. — Да, ты действительно тот, кому я мечтала посвятить всю свою любовь, отдать свое сердце.

И на этот раз новоявленная Цирцея приложилась устами уже не к искалеченному лбу влюбленного, а к его трепещущим губам.

В эту минуту кто-то тихо постучал в дверь.

— Пройдите туда, друзья мои, — сказала королева, указывая на комнату Эммы, — это Актон несет мне ответ. Нельсон, опьяненный похвалами, любовью, гордостью, увлек Эмму в комнату, благоухавшую духами, и дверь за ними затворилась, казалось, сама собою.

Выражение лица королевы мгновенно изменилось, словно она надела или сняла маску; взор ее стал суровым, и она холодно произнесла одно-единственное слово:

— Войдите.

Появился действительно Актон.

— Так кто же дожидался его величества? — спросила она.

— Кардинал Руффо, — ответил министр.

— Вам известно, о чем они говорили?

— Нет, государыня. Но мне известно, что они сделали.

— Что же именно?

— Они послали за Феррари.

— Я так и думала. Надо все уладить.

— При первой же возможности это будет исполнено. Ваше величество ничего мне больше не прикажет?

— Ничего, — ответила королева.

Актон поклонился и вышел.

Королева бросила ревнивый взгляд в сторону комнаты Эммы и не спеша удалилась в свою.

LXII

ДОПРОС НИКОЛИНО

Несколько минут, протекшие после того как комендант дон Роберто Бранди уже ушел, а заключенный еще не явился, фискальный прокурор употребил на то, чтобы надеть поверх своего обычного платья судейскую мантию и увенчать свою маленькую продолговатую голову огромным париком, который, по его мнению, должен был придать величие его лицу; на парик он вдобавок водрузил квадратную шапочку.

Секретарь принялся раскладывать по столу вещественные доказательства, а именно: два пистолета с буквой «Н» и письмо маркизы де Сан Клементе; затем он, по примеру начальства, занялся своим туалетом, сохраняя, однако, соответствующую разницу в одежде, а именно: мантия, в которую он облачился, была не столь широка, парик, который он надел на голову, менее пышен, а шапочка заметно пониже.

Завершив туалет, он сел за маленький столик.

Маркиз Ванни занял место за большим столом и, как человек, любящий порядок, поправил лежащие перед ним бумаги таким образом, чтобы ни одна не выступала из-под другой, проверил, есть ли в чернильнице чернила, рассмотрел кончик пера, подточил его перочинным ножом, а чтобы сравнять половинки, подрезал их на своем ногте; затем он извлек из кармана табакерку, украшенную портретом его величества короля Фердинанда, положил ее на стол, не столько для того чтобы брать из нее понюшки, сколько чтобы поигрывать ею с равнодушным видом судьи, который так же безразлично играет и жизнью человека; наконец, он стал ждать появления Николино Караччоло, приняв вид, который, по его расчету, мог произвести впечатление на узника.

Однако Николино был не из тех, на кого можно воздействовать такими приемами; десять минут спустя после появления коменданта дверь снова распахнулась, пропуская заключенного; одетый столь изящно, как будто у него и не было долгих дней в весьма неблагоприятных тюремных условиях, он вошел с улыбкой на устах, напевая довольно точно «Pria che spunti l’aurora»[88] из «Matrimonio segreto».

Его сопровождали четыре солдата; за ними шел комендант тюрьмы.

Двое солдат остановились у двери, двое других стали по бокам заключенного, а он направился прямо к приготовленной для него скамье; перед тем как сесть, он внимательно осмотрелся вокруг и трижды прошептал по-французски: «Смотри-ка! Смотри-ка! Смотри-ка!» — слова, передающие, как известно, забавный оттенок удивления, и с величайшей почтительностью обратился к фискальному прокурору.

— Неужели, маркиз, вы изволили прочитать «Удольфские тайны»?

— Что это еще за «Удольфские тайны»? — проворчал Ванни.

Так вопросом на вопрос имел обыкновение отвечать Николино.

— Это новый роман некой английской дамы по имени Анна Радклиф.

— Я романов не читаю, запомните это, сударь, — с достоинством заявил судья.

— Напрасно, сударь, совершенно напрасно; среди них попадаются весьма забавные. Я не прочь был бы почитать какой-нибудь у себя в камере, будь там посветлее.

— Сударь, я желаю, чтобы вы прониклись сознанием…

— Чего, господин маркиз?

— Что мы собрались здесь не для того, чтобы рассуждать о романах. Садитесь.

— Благодарю вас, господин маркиз. Я хотел только сказать, что в «Удольфских тайнах» есть описание комнаты, удивительно похожей на эту. Именно в таком помещении атаман разбойников собирал свою шайку.

Ванни призвал на помощь чувство собственного достоинства:

— Надеюсь, подсудимый, что на этот раз…

Николино прервал его:

— Во-первых, я не подсудимый; вам это хорошо известно.

— Перед законом нет сословных различий. Вы подсудимый.

— Я принимаю это как слово, не отвечающее в данном случае его содержанию. В чем, скажите, я обвиняюсь?

— Вы обвиняетесь в заговоре против государства.

— Ну вот, вы опять за прежнее.

— А вы по-прежнему неуважительны к правосудию.

— Неуважителен к правосудию? Право же, господин маркиз, вы принимаете меня за кого-то другого. Бог мне свидетель, я чту правосудие больше, чем кто-либо. Правосудие! Да ведь это глас Божий на земле. Нет, нет, я отнюдь не такой нечестивец, чтобы не уважать правосудие! А вот что касается судей — это другое дело.

Ванни нетерпеливо топнул ногой.

— Собираетесь ли вы сегодня, наконец, отвечать на вопросы, которые я вам задам?

— Это смотря по тому, какие будут вопросы.

— Подсудимый! — вскричал Ванни вне себя.

— Опять подсудимый! — возразил Николино, пожав плечами. — Ну, почему бы вам не называть меня князем или герцогом? Между этими двумя титулами я особой разницы не вижу. Ведь называю же я вас маркизом, а между тем, хоть вы и втрое старше меня, я стал князем или герцогом куда раньше, чем вы маркизом.

— Хорошо. Довольно об этом… Сколько вам лет?

Николино вынул из кармашка великолепные часы.

— Двадцать один год, три месяца, восемь дней, пять часов, семь минут, тридцать две секунды. Надеюсь, на этот раз вы не упрекнете меня в недостаточной точности.

— Ваше имя.

— Все то же — Николино Караччоло.

— Место жительства?

— Замок Сант’Эльмо, камера номер три третьего яруса под антресолями.

— Я спрашиваю, где вы жили, когда были арестованы.

— Я нигде не жил, я находился на улице.

— Хорошо. Ответ ваш не имеет значения, и без того известно, где вы жили.

— В таком случае я скажу вам, как Агамемнон Ахиллу: «Зачем же вопрошать о том, что всем известно?»[89]

— Участвовали ли вы в собрании заговорщиков в ночь с двадцать второго на двадцать третье сентября в развалинах дворца королевы Джованны?

— Я не знаю в Неаполе подобного дворца.

— Вы не знаете развалин дворца королевы Джованны на Позиллипо, почти против дома, где вы жили?

— Простите, господин маркиз. Если простолюдин, извозчик, чичероне, даже министр народного просвещения — в наше время один Бог знает, откуда берут министров — допустят такую ошибку, это понятно; но вам, археологу, ошибиться в архитектуре на два с половиной столетия, а в истории — на пятьсот лет, вам я этого простить не могу! Вы имеете в виду развалины дворца Анны Карафа, супруги герцога де Медина, фаворита Филиппа Четвертого, которая не была ни задушена, как Джованна Первая, ни отравлена, как Джованна Вторая, — заметьте, я этого не утверждаю, ибо вопрос остался невыясненным, — но была съедена вшами, как Сулла и Филипп Второй… Ошибка совершенно недопустимая, господин Ванни, и если об этом узнают, вас могут принять за настоящего маркиза!

— Ну, в развалинах дворца Анны Карафа, если вы предпочитаете называть его так.

— Да, предпочитаю. Я всегда предпочитаю правду. Я последователь школы женевского философа и мой девиз: vitam impendere vero[90]. Однако если я заговорю по-латыни, меня могут принять за ненастоящего герцога!

— Находились ли вы в развалинах дворца Анны Карафа в ночь с двадцать второго на двадцать третье сентября? Отвечайте: да или нет? — повторил Ванни в бешенстве.

— А какого черта я стал бы там искать? Вы, верно, забыли, какая погода стояла в ночь с двадцать второго на двадцать третье сентября?

— Так я вам скажу, зачем вы туда явились: принять участие в заговоре.

— Да что вы! Я никогда не занимался заговорами в дождливую погоду, в хорошую и то скучно этим заниматься.

— Давали ли вы в тот вечер кому-нибудь свой сюртук?

— Я не так глуп, чтобы в проливной дождь дать кому бы то ни было свой сюртук. Даже будь их у меня два, так я оба напялил бы на себя.

— Узнаете эти пистолеты?

— Если бы я их узнал, мне пришлось бы сказать вам, что их у меня украли, а так как полиция работает у вас из рук вон плохо, вы все равно не разыскали бы вора, и это было бы унизительно для полиции. Но я не хочу никого унижать и поэтому не узнаю эти пистолеты.

— А между тем они отмечены буквою «Н».

— Но ведь не у меня одного в Неаполе имя начинается с буквы «Н».

— Узнаете это письмо?

И Ванни показал узнику письмо маркизы де Сан Клементе.

— Простите, господин маркиз, но мне надобно рассмотреть его поближе.

— Подойдите.

Николино посмотрел по очереди на солдат, стоявших у него по бокам.

— Е permesso?[91] — спросил он.

Солдаты посторонились; Николино подошел столу и, взяв письмо, бросил на него беглый взгляд.

— Нехорошо спрашивать у порядочного человека, узнает ли он почерк женщины! О, господин маркиз!

С этими словами он спокойно поднес письмо к одному из канделябров, и бумажка вспыхнула.

Ванни в ярости вскочил с места.

— Что вы делаете? — крикнул он.

— Сами видите, сжигаю письмо. Женские письма всегда надо сжигать, они компрометируют эти милые создания.

— Солдаты!.. — закричал Ванни.

— Не беспокойтесь, — сказал Николино, сдувая пепел в лицо Ванни, — дело сделано.

И он преспокойно возвратился на свое место.

— Хорошо, — проронил Ванни, — но хорошо смеется тот, кто смеется последним.

— Я не смеялся, сударь, ни первым, ни последним, — с достоинством возразил Николино, — я говорю и действую как порядочный человек, вот и все. Я знаю, что не всем дано поступать таким образом. Тем хуже для них.

Ванни взревел было, но, не собираясь прекратить допрос, тут же овладел собой, хоть и продолжал раздраженно размахивать правой рукой, в которой держал табакерку.

— Вы племянник Франческо Караччоло?

— Да, господин маркиз, имею честь приходиться ему племянником, — спокойно ответил Николино, поклонившись.

— Часто вы с ним видитесь?

— Как только могу.

— Вам известно, что он заражен дурными идеями?

— Мне известно, что это самый честный человек во всем Неаполе и, не считая вас, господин маркиз, самый преданный слуга его величества.

— Слыхали вы, что он имел дело с республиканцами?

— Да, в Тулоне он мужественно сражался против них и в этих битвах заслужил чин адмирала.

— Вижу, что вы так ничего и не скажете, — сказал Ванни, словно приняв какое-то внезапное решение.

— Как? Вы считаете, что я говорю слишком мало? А ведь говорю здесь почти что я один.

— Я хотел сказать, что добротой мы не добьемся от вас никаких признаний.

— И силой тоже, предупреждаю вас.

— Николино Караччоло, вы не знаете, до чего обширны мои полномочия как судьи.

— Нет, я не знаю, до чего может быть обширна тирания короля.

— Николино Караччоло, предупреждаю, что буду вынужден прибегнуть к пытке.

— Что же, маркиз, прибегните к ней, все-таки пройдет какое-то время, ведь в тюрьме так скучно!

И Николино Караччоло потянулся, зевая.

— Маэстро Донато! — вскричал выведенный из терпения фискальный прокурор. — Покажите подсудимому камеру пыток.

Маэстро Донато потянул за шнурок, занавеси распахнулись, и Николино увидел палача, двух его помощников и страшные орудия пытки.

— Вон оно что! — промолвил Николино, решивший не отступать ни перед чем. — Кажется, весьма любопытная коллекция. Можно взглянуть поближе?

— Сейчас вы раскаетесь, что увидели ее слишком близко, несчастный закоренелый грешник!

— Ошибаетесь, маркиз, — возразил Николино, тряхнув своей прекрасной благородной головой, — я не раскаиваюсь ни в чем, я ограничиваюсь презрением.

— Донато, Донато! — крикнул фискальный прокурор. — Возьмите подсудимого.

Решетка заскрипела на петлях и распахнулась, соединив комнату допроса с камерой пыток. Донато подошел к узнику.

— Вы чичероне? — спросил юноша.

— Я палач, — ответил маэстро Донато.

— Маркиз Ванни, — сказал Николино, чуть побледнев, но с улыбкой на губах и ничем не выдавая своего волнения, — представьте меня господину; по законам английского этикета он не может ни разговаривать со мною, ни дотронуться до меня, пока я не буду ему представлен, а мы, как вам известно, с момента прибытия ко двору супруги английского посла живем по английским законам.

— Пытать его! Пытать его! — взревел Ванни.

— Маркиз, — заметил Николино, — мне кажется, своей поспешностью вы лишаете себя большого удовольствия.

— Какого? — прошипел Ванни, задыхаясь.

— Удовольствия самолично объяснить мне применение всех этих мудреных машин; как знать — может быть, такого объяснения окажется достаточно, чтобы сломить то, что вы именуете моим упорством?

— Ты прав. Но тем самым тебе удастся отсрочить час, которого ты страшишься.

— Предпочитаете приступить немедленно? — спросил Николино, пристально глядя на Ванни. — Что касается меня — мне безразлично.

Ванни потупился.

— Нет, — ответил он, — пусть не говорят, что я отказал обвиняемому — как бы ни был он преступен — в отсрочке, о которой он просил.

На самом деле Ванни понимал, что описание мук, которым он собирается подвергнуть свою жертву, сулит ему ядовитую радость, сладкое предвкушение мести, ведь он предварит физическую пытку пыткой душевной, которая, быть может, хуже первой.

— Я так и думал, — сказал Николино, усмехнувшись, — что разумным рассуждением можно от вас добиться всего. Начнем же, господин фискальный прокурор, с каната, прикрепленного к потолку и намотанного на блок.

— С него-то мы и начинаем.

— Как совпадают наши мысли! Вы говорили, что этот канат…

— Это, мой юный друг, так называемая дыба.

Николино поклонился.

— Руки жертвы связывают за спиной, к ногам привязывают более или менее увесистый груз, канатом поднимают человека к потолку, потом постепенно, рывками, опускают, пока он не окажется на фут от земли.

— От этого рост людей, вероятно, сразу увеличивается… А что это за каска, висящая у стены? Как она называется?

— Это cuffia del silenzio[92] — очень удачно названная так, ибо чем сильнее боль, тем меньше преступник может кричать. На голову подсудимого надевают эту железную коробку, а с помощью винта она делается все теснее; на третьем обороте глаза у пытаемого вылезают из орбит и язык — изо рта.

— Бог мой! Что же должно происходить при шестом обороте? — все так же насмешливо спросил Николино. — А это железное кресло с торчащими гвоздями и с жаровней под ним тоже идет в дело?

— Сейчас увидите. На него сажают раздетого донага заключенного, крепко привязывают его к ручкам кресла, а в жаровне разводят огонь.

— Это не так удобно, как решетка святого Лаврентия: вы не можете переворачивать пытаемого с боку на бок. А эти клинья, колотушки и доски?

— Это «сапог»: ноги заключенного помещают между четырьмя досками, связывают их веревкой, а затем с помощью колотушки между досками вбивают клинья.

— А почему бы сразу не вбить их между большой берцовой костью и малой? Вышло бы скорее… А эти козлы и котелки около них?

— Здесь производится пытка водой; человека укладывают на козлы так, чтобы голова и ноги его находились ниже желудка, и вливают ему в рот пять-шесть пинт воды.

— Сомневаюсь, маркиз, чтобы тосты, которые провозглашаются в вашу честь в таком положении, приносили вам благополучие.

— Желаете продолжать осмотр?

— Скажу по совести — нет, не хочу; я начинаю слишком презирать изобретателей всех этих приспособлений и еще больше тех, кто ими пользуется. Я решительно предпочитаю быть обвиняемым, чем обвинителем; жертвой, чем палачом.

— Вы отказываетесь признаться в своих преступлениях?

— Более чем когда-либо.

— Примите во внимание, что сейчас не время шутить.

— С какого рода пытки вам желательно начать, сударь?

— С дыбы, — ответил Ванни, выведенный из себя хладнокровием Николино. — Палач, разденьте заключенного.

— Постойте! Если позволите, я разденусь сам. Я очень боюсь щекотки.

И Николино преспокойно снял с себя сюртук, жилет и рубашку, обнажив белый юношеский торс, быть может излишне худощавый, но все же прекрасный.

— Спрашиваю в последний раз — угодно ли вам признаться? — закричал Ванни, отчаянно потрясая табакеркой.

— Бросьте! — ответил Николино. — Возможно ли, чтобы у дворянина было два слова? Правда, — добавил он презрительно, — вы-то этого знать не можете.

— Свяжите ему руки за спиной, свяжите руки! — взревел Ванни. — Привяжите ему по сто фунтов к ногам и вздерните под потолок.

Подручные палача бросились к Николино, чтобы исполнить распоряжение фискального прокурора.

— Минуту, минуту! — крикнул Донато. — Осторожнее! Бережнее! Чтобы длилось подольше! Старайтесь вывихнуть, но не сломать; это аристократическая roba[93].

И он собственными руками, очень осторожно, как и наказывал своим подручным, связал узнику руки за спиной, а те двое стали подвешивать груз к его ногам.

— Не хочешь сознаться? Не хочешь? — крикнул Ванни, подойдя к Николино.

— Хочу, — ответил Николино, — подойдите поближе.

Ванни подошел; Николино плюнул ему в лицо.

— Черт побери! — воскликнул Ванни. — Вверх его, вверх!

Палач и его подручные уже взялись за дело, как вдруг к фискальному прокурору подскочил запыхавшийся комендант Роберто Бранди.

— Спешная записка от князя де Кастельчикала, — сказал он.

Ванни взял записку и жестом приказал палачам подождать, пока он не кончит чтения.

Он развернул бумагу, но едва бросил на нее взгляд, как сильно побледнел.

Прочитал еще раз — и его бледность стала мертвенной.

Потом, чуть помолчав, отер залитый потом лоб и сказал:

— Развяжите обвиняемого и отведите в тюрьму.

— А как же пытка? — спросил маэстро Донато.

— Отложим на время, — ответил Ванни.

И он бросился вон из застенка, даже не приказав секретарю следовать за ним.

— А ваша тень, господин фискальный прокурор? — крикнул ему вслед Николино. — Вы забыли свою тень!

Николино развязали, и он облачился в рубашку, жилет и сюртук так же спокойно, как до того снял их.

— Чертово ремесло! — вздохнул маэстро Донато. — Тут никогда ни в чем нельзя быть уверенным!

Николино, казалось, был тронут огорчением палача.

— Сколько вы зарабатываете в год, друг мой? — спросил он.

— Я получаю четыреста дукатов, ваше сиятельство, десять дукатов за казнь и по четыре дуката за пытку. Но из-за упрямства трибунала уже больше трех лет никого не казнили, и вот — сами видите — только начали вас пытать, как пришло новое распоряжение. Пожалуй, выгоднее было бы мне подать в отставку с должности палача и наняться в сбиры, как мой друг Паскуале Де Симоне.

— Возьмите, мой дорогой, — сказал Николино, вынув из кармана три золотые монеты, — вы растрогали меня. Вот вам двенадцать дукатов. Пусть не говорят, что вас побеспокоили зря.

Маэстро Донато и его подручные поклонились.

Тут Николино повернулся в сторону Роберто Бранди, который решительно не понимал, что здесь произошло, и сказал:

— Разве вы не слышали, комендант? Господин фискальный прокурор приказал вам отвести меня обратно в тюрьму.

И, став между солдатами, что привели его сюда, он вышел из комнаты пыток и отправился обратно в камеру.

Читатель, вероятно, ждет объяснения, почему так изменился в лице маркиз Ванни, когда он читал записку князя де Кастельчикала, и что заставило его отложить пытку.

Объяснение очень простое. Достаточно познакомить читателя с содержанием этой записки. Вот оно:

«Минувшей ночью прибыл король. Неаполитанская армия разбита. Недели через две здесь появятся французы.

Князь де Кастельчикала».

Ванни решил, что, если французы войдут в Неаполь через две недели, не время пытать заключенного, чья вина состояла лишь в том, что он сторонник французов.

Что же касается Николино, которому, при всем его мужестве, грозило страшное испытание, то он возвратился в камеру № 3, еще не зная, по какой счастливой случайности он отделался так дешево.

LXIII

АББАТ ПРОНИО

Почти в то же время, когда фискальный прокурор Ванни приказал отвести Николино в камеру, кардинал Руффо, исполняя обещание, данное королю прошлой ночью, появился у дверей его апартаментов.

Слугам было приказано тотчас впустить его, и он беспрепятственно прошел к Фердинанду.

Король как раз беседовал с незнакомцем лет сорока. В человеке этом можно было распознать аббата по еле заметной тонзуре, тонувшей в кипе его черных волос. А сложен он был богатырски и, казалось, создан скорее чтобы носить мундир карабинера, чем рясу духовного лица.

Руффо при виде неизвестного отступил на шаг:

— Простите, государь; но я думал, что застану вас в одиночестве.

— Входите, входите, дорогой кардинал, — ответил король, — вы отнюдь не лишний. У меня аббат Пронио.

— Прошу прощения, государь, — сказал Руффо, улыбаясь, — но я незнаком с аббатом Пронио.

— И я был незнаком, — ответил король. — Аббат вошел за минуту до вас, он прибыл по поручению моего духовника монсиньора Росси, епископа Никосийского. Господин аббат только начал мне объяснять, по какому поводу он сюда прибыл; теперь он поведает об этом нам обоим, вместо того чтобы рассказывать мне одному. Знаю только, что, судя по немногим словам, сказанным господином аббатом, он говорит прекрасно, а действовать обещает еще лучше. Изложите же ваше дело; не беспокойтесь, господин кардинал — мой друг.

— Мне это известно, государь, — сказал аббат, кланяясь кардиналу, — и даже один из лучших.

— Если я не имею чести знать господина аббата Пронио, то он, как видите, наоборот, знает меня.

— А кто же не знает вас, господин кардинал, вас — создателя укреплений Анконы, вас — изобретателя печи для накаливания ядер?

— Вот вы и попались, любезный кардинал! Вы ожидали комплиментов насчет вашего красноречия и благочестия, а вас хвалят за ратные подвиги.

— Да, государь. И жаль, что Богу не угодно было, чтобы вы доверили командование вашей армией его преосвященству, а не австрийскому хвастуну.

— Вы сейчас изрекли великую истину, аббат, — сказал король, положив руку на плечо Пронио.

Руффо поклонился.

— Но я полагаю, — заметил он, — что господин аббат пожаловал сюда не только для того, чтобы изрекать истины, которые мне позволено будет принять за лесть.

— Вы правы, ваше преосвященство, — ответил Пронио, кланяясь в свою очередь, — но истина, которую время от времени повторяют, когда для этого представляется случай, хотя подчас и вредит тому, кто неосторожно ее высказывает, ни в коей мере не может повредить королю, если он ее выслушивает.

— Вы весьма проницательны, сударь, — заметил Руффо.

— Вот и мне так показалось, — сказал король, — а между тем он всего лишь аббат, в то время как у меня в королевстве — к стыду моего министра вероисповеданий — столько ослов в сане епископов!

— Но все это не объясняет присутствия аббата около вашего величества.

— Объясните же, аббат, объясните! Кардинал напоминает мне, что у меня есть дело. Слушаем вас, аббат.

— Я буду краток, государь. Вчера, в девять часов вечера, я зашел к своему племяннику; он почтмейстер.

— Так, так, — молвил король, — я все думал, где я видел вас? Теперь вспомнил — именно там.

— Воистину так, государь. За десять минут до моего прихода проехал курьер, который заказал лошадей, причем предупредил почтмейстера: «Торопитесь, это для весьма важной персоны». И он уехал, смеясь. Мне стало любопытно узнать, что же это за знатная особа: когда кабриолет остановился, я подошел поближе и, к великому своему изумлению, узнал короля.

— Он узнал меня, но ничего не спросил. Уж одно это похвально с его стороны, не правда ли, преосвященнейший?

— Я отложил вопрос до сегодняшнего утра, государь, — сказал аббат, кланяясь.

— Продолжайте, продолжайте! Видите — кардинал слушает вас.

— С величайшим вниманием, государь.

— Король, о котором всем известно, что он находится в Риме, возвращается в кабриолете, без свиты, в сопровождении только одного придворного, одетого в королевский мундир, в то время как на короле мундир этого придворного! Это целое событие!

— Да еще какое! — заметил Фердинанд.

— Я расспросил кучеров в Фонди, и они, от кучера к кучеру добравшись до кучеров в Альбано, узнали, что произошло большое сражение, неаполитанцы разгромлены и король… Как бы сказать это, государь?.. — спросил, почтительно кланяясь, аббат… — И король…

— Драпанул!.. Ах, простите, я забыл, что вы лицо духовное.

— И вот меня стала преследовать мысль, что если неаполитанцы действительно бегут, то все они бегут к Неаполю и, следовательно, существует только один способ остановить французов, которые, если не преградить им путь, ринутся по пятам за неаполитанцами.

— Что же это за способ? — спросил Руффо.

— Надо поднять на ноги население Абруцци и Терра ди Лаворо и, раз уже нет армии, чтобы приостановить наступление французов, надо противопоставить им народ.

Руффо взглянул на Пронио.

— Да вы какой-то гений, господин аббат? — спросил Руффо.

— Как знать, — отвечал аббат.

— Мне кажется, что так оно и есть, государь.

— Дайте ему высказаться, дайте высказаться, — вмешался король.

— Так вот, сегодня утром я взял у племянника лошадь и помчался во весь опор в Капуа. В почтовой конторе Капуа я узнал, что король в Казерте; я направился в Казерту и смело подошел ко дворцу, представившись посланцем монсиньора Росси, никосийского епископа и духовника его величества.

— Вы знакомы с монсиньором Росси? — перебил Руффо.

— Я никогда не видел его, — ответил аббат, — но я надеялся, что король простит меня, принимая во внимание мои добрые намерения.

— Черт возьми! Конечно, я вас прощаю! — сказал король. — Преосвященнейший, сейчас же дайте ему отпущение грехов!

— Теперь, ваше величество, вам все известно, — продолжал Пронио. — Если король одобряет мой план восстания, то за этим дело не станет. Я призову народ к священной войне: не пройдет и недели, как я подниму всю страну от Акуилы до Теано.

— И вы совершите это один? — спросил Руффо.

— Нет, монсиньор. Я привлеку еще двух человек.

— Кто они такие?

— Один из них — Гаэтано Маммоне, более известный под прозвищем «Мельник из Соры».

— Я, кажется, слышал это имя в связи с убийством этих двух якобинцев делла Торре? — спросил король.

— Возможно, государь, — ответил аббат Пронио. — Редко случается, чтобы Гаэтано Маммоне не оказался около места, где кого-то убивают. Он чует кровь издали.

— Вы знакомы с ним? — уточнил Руффо.

— Мы друзья, ваше преосвященство.

— А кто второй?

— Молодой разбойник, подающий великие надежды, государь. Зовут его Микеле Пецца, но он называет себя Фра Дьяволо, вероятно принимая во внимание, что нет никого хитрее монаха и хуже черта. В двадцать один год он уже атаман шайки человек в тридцать, которая орудует в горах Миньяно. Он влюбился в дочь каретника из Итри и, как положено, посватался к ней; ему отказали. Тогда он честно предупредил своего соперника по имени Пеппино, что убьет его, если тот не отступится от Франчески — так зовут девушку. Соперник не уступил, и Микеле Пецца рассчитался с ним, как обещал.

— То есть убил? — спросил Руффо.

— В самый день свадьбы выстрелом из ружья с расстояния в сто шагов, среди большого скопления народа, но никого не задел.

— Вы знаете его?

— Он большой грешник, ваше преосвященство. Недели две тому назад он вместе с шестью самыми отчаянными товарищами проник ночью в сад, выходящий к подножию горы, оттуда — в дом отца Франчески, похитил девушку и увез ее к себе. Видно, мой шалопай знает секрет, как приворожить женщину. Франческа, прежде любившая Пеппино, теперь обожает Фра Дьяволо и разбойничает вместе с ним, словно всю жизнь только этим и занималась.

— И таких-то людей вы рассчитываете привлечь к делу? — спросил король.

— Государь, с помощью семинаристов народ не поднимешь.

— Аббат прав, государь, — сказал Руффо.

— Допустим. А такими средствами вы рассчитываете преуспеть?

— Ручаюсь за успех.

— И вы поднимаете Абруцци, Терра ди Лаворо?

— Подниму всех — от детей до стариков. Я всех знаю, и все знают меня.

— Не слишком ли вы уверены в успехе, дорогой аббат? — усомнился кардинал.

— Уверен до такой степени, что предлагаю вашему преосвященству расстрелять меня в случае неудачи.

— Итак, вы полагаете, что ваш друг Гаэтано Маммоне и грешник Фра Дьяволо станут вашими помощниками?

— Я убежден, что они станут такими же командирами, как я: они не хуже меня, и я не лучше их. Лишь бы король соблаговолил подписать мне и моим друзьям полномочия, чтобы доказать крестьянам, что мы действуем от его имени; все остальное я беру на себя.

— Что и говорить, я человек не щепетильный, но все же назвать моими уполномоченными двух таких головорезов… Дайте мне минут десять на размышления, аббат.

— Десять, двадцать, тридцать, — сколько угодно, государь, — я ничего не страшусь. Дело слишком заманчивое, чтобы вы отказались от него, ваше величество, а его преосвященство слишком предан интересам короны, чтобы высказаться против него.

— Хорошо, аббат. Оставьте же на минуту меня и его преосвященство наедине. Мы обсудим ваше предложение.

— Я подожду в приемной, государь, и почитаю молитвенник. Ваше величество вызовет меня, когда будет принято решение.

— Ступайте, аббат, ступайте.

Пронио, поклонившись, вышел.

Король и кардинал переглянулись.

— Итак, что скажете, преосвященнейший? — спросил король.

— Скажу, что перед нами настоящий мужчина, а они редки.

— Но согласитесь, что это довольно странный святой Бернар и не ему проповедовать крестовый поход.

— Что ж, государь, быть может, он преуспеет даже больше, чем настоящий святой.

— Вы, значит, считаете, что мне следует согласиться с его предложением?

— Я не вижу в нем ничего дурного, принимая во внимание, в каком положении мы оказались.

— Однако подумайте: быть внуком Людовика Четырнадцатого, именоваться Фердинандом Бурбонским — и вдруг подписаться под полномочиями, предоставленными атаману разбойничьей шайки, который пьет кровь как чистую воду! Я ведь знаю этого Гаэтано Маммоне — хотя только по слухам.

— Мне такая брезгливость понятна, ваше величество. А вы подпишете только полномочия аббата и поручите ему подписать полномочия двух остальных.

— Вы чудесный человек, кардинал, с вами никогда не попадешь впросак. Позвать аббата?

— Нет, государь. Пусть почитает молитвенник, а мы пока решим несколько небольших вопросов, столь же неотложных, как и его дело.

— Вы правы.

— Вчера вы, ваше величество, изволили поинтересоваться, каково мое мнение насчет подделки известного вам письма.

— Помню отлично. И вы попросили дать вам время — одну ночь — чтобы обдумать эту загадку. Обдумали, преосвященнейший?

— Только этим и был занят, государь.

— И что же?

— Есть обстоятельство, которое ваше величество не станет отрицать, а именно, что королева удостаивает меня своей ненависти.

— Королева относится так ко всем, кто мне предан и верен, любезный мой кардинал. Если бы мы с вами, к несчастью, поссорились, она стала бы боготворить вас.

— А потому, будучи, как мне кажется, и без того достаточно ненавидим королевой, я не хотел бы, государь, вызывать в ней еще большей ненависти, если это возможно.

— К чему вы говорите мне это?

— В связи с письмом его величества австрийского императора.

— Что же вы подозреваете?

— Я ничего не подозреваю, но вот как развертывались события.

— Говорите, — сказал Фердинанд, облокотившись на ручки кресла, чтобы удобнее было слушать.

— В котором часу вы, ваше величество, выехали в Неаполь в сопровождении Андрея Беккера в тот день, когда молодой человек имел честь обедать у вас?

— Между пятью и шестью.

— Так вот, между шестью и семью, то есть час спустя после отъезда вашего величества, почтмейстеру в Капуа было дано распоряжение сказать Феррари, когда он приедет за оставленной им там лошадью, что ему не следует ехать в Неаполь, ибо ваше величество находится в Казерте.

— Кто дал такое распоряжение?

— Я не хочу никого называть, государь. Но не буду мешать вам угадывать, кого я имею в виду.

— Продолжайте, слушаю вас.

— Итак, Феррари, вместо того чтобы направиться в Неаполь, поспешил в Казерту. Зачем кому-то надо было, чтобы он поехал туда? Не знаю. Вероятно, хотели попробовать подкупить его.

— Я уже говорил вам, любезный кардинал, что считаю его совершенно неспособным на измену.

— Проверять это не потребовалось, ибо обстоятельства и без того сложились как нельзя лучше: Феррари упал с лошади, потерял сознание и был перенесен в аптеку.

— Секретарем господина Актона. Это нам известно.

— Там, боясь, что он скоро очнется, то есть придет в себя в нежелательный момент, нашли целесообразным продлить обморок, дав пострадавшему несколько капель лауданума.

— Кто вам сказал это?

— Мне не пришлось никого расспрашивать. Если не хочешь быть обманутым, рассчитывай только на самого себя.

Кардинал вынул из кармана кофейную ложку.

— Вот ложечка, которою ему влили в рот капли; на ней еще остались следы лауданума, а это доказывает, что раненый не сам принял капли, ибо тогда он губами стер бы эти следы, а резкий и стойкий запах лауданума, еще ощутимый месяц спустя, говорит о том, что это были за капли.

Король смотрел на кардинала с тем простодушным изумлением, что охватывало его всякий раз, когда ему доказывали нечто такое, чего он сам не мог сообразить, ибо такая догадка была непосильна его уму.

— Да кто же все это устроил? — спросил он.

— Государь, — напомнил кардинал, — я никого не называю. Я говорю: кто-то. Кто это устроил? Не знаю. Устроил кто-то. Вот все, что мне известно.

— А дальше?

— Ваше величество желает узнать все до конца, не так ли?

— Разумеется.

— Итак, государь, когда Феррари потерял сознание вследствие падения и вдобавок из предосторожности был усыплен лауданумом, кто-то вынул письмо у него из кармана, кто-то распечатал его, расплавив сургуч над свечой, кто-то прочитал письмо, и так как содержание его было прямо противоположно тому, на что рассчитывали, кто-то при помощи щавелевой кислоты вытравил написанное.

— А откуда вам известно, что именно при помощи такой кислоты?

— Вот пузырек. Не скажу, что в нем содержалась кислота, ибо точнее сказать: она в нем содержится — как изволите видеть, использовано меньше чем полпузырька.

И подобно тому как он ранее вынул из кармана ложечку, теперь Руффо извлек из него пузырек, до половины наполненный жидкостью, бесцветной, словно родниковой водой, и явно дистиллированной.

— И вы говорите, что с помощью этой жидкости можно вытравить чернила? — спросил король.

— Пусть ваше величество соблаговолит дать мне какое-нибудь незначительное письмо.

Король взял со стола первое подвернувшееся под руку прошение. Кардинал капнул на чернила немного жидкости, пальцем размазал ее на четыре-пять строк и подождал.

Чернила стали желтеть, потом понемногу совсем исчезли.

Кардинал промыл бумагу простой водой, высушил ее на свече и на очистившемся месте, не прибегая ни к каким иным процедурам, написал две-три строки.

Опыт оказался безупречным.

— Ах, Сан Никандро! Сан Никандро! Подумать только, ведь ты мог бы научить меня всему этому! — прошептал король.

— Нет, он не мог бы научить, потому что сам этого не знал. Но он мог бы пригласить для этого человека более сведущего.

— Вернемся к делу, — сказал король, вздохнув. — Что же произошло дальше?

— Дальше, государь, произошло следующее: отказ императора начать военные действия заменили согласием, письмо опять скрепили печатью, схожей с печатью его императорского величества. Но так как дело происходило ночью, при свечах, не заметили, что красный сургуч чуть более темного оттенка, чем прежний.

Кардинал показал королю письмо с той стороны, где была печать.

— Посмотрите, государь: верхний слой сургуча отличается от нижнего. На первый взгляд цвет кажется одинаковым, но если приглядеться, разница, хоть и весьма незначительная, заметна.

— Правда! — воскликнул король. — Ничего не скажешь! Правда!

— А вот и палочка сургуча, послужившая для печати. Как видите, ваше величество, это сургуч того самого оттенка, что и сургуч верхнего слоя.

Король с изумлением рассматривал три вещественные доказательства: ложечку, пузырек и палочку сургуча, которые Руффо разложил рядом на столе.

— А как вы добыли эту ложку, пузырек, сургуч? — спросил король, до того заинтересованный этим хитроумным расследованием, что не хотел упустить ни одной подробности.

— Очень просто, государь. Я почти что единственный врач в вашем поселении Сан Леучо, и мне время от времени приходится бывать в аптеке замка, чтобы взять какие-нибудь лекарства. Вот и сегодня я, по обыкновению, зашел в аптеку, но с особой целью: эту ложечку я увидел на ночном столике, этот пузырек в застекленном шкафу, а эту сургучную палочку на столе.

— И вам этого было достаточно, чтобы все выяснить?

— Кардиналу Ришелье требовались лишь три строчки, написанные человеком, чтобы уличить его и повесить.

— Да, — сказал король. — К сожалению, есть люди, которых не вешают, что бы они ни совершили.

— Теперь скажите, ваше величество: вы очень дорожите Феррари?

— Конечно, дорожу.

— В таком случае, государь, не худо было бы удалить его отсюда на некоторое время. Мне кажется, воздух Неаполя ему в настоящее время вреден.

— Вы так думаете?

— Не только думаю, государь, а уверен в этом.

— Так что же, за чем дело стало? Я опять отправлю его в Вену.

— Путешествие утомительно, государь. Однако иной раз утомление полезно.

— Но, как вы сами понимаете, я хочу все это выяснить до конца. Поэтому я верну императору, моему зятю, депешу, в которой он сообщал, что выступит, как только я окажусь в Риме, и спрошу, что он думает насчет всего этого.

— А чтобы не возбудить никаких подозрений, ваше величество уедет сегодня вместе со всеми в Неаполь и прикажет Феррари явиться ко мне ночью в Сан Леучо и исполнить все мои распоряжения так, словно они исходят от вас.

— А сами вы?

— А я напишу императору от вашего имени, выскажу ему наши сомнения и попрошу ответ прислать на мое имя.

— Прекрасно! Но Феррари может попасться в лапы французов. Сами понимаете, все дороги находятся под наблюдением.

— Феррари поедет через Беневенто и Фоджу в Манфредонию; оттуда он морем отправится в Триест, а из Триеста на почтовых поедет в Вену. Таким образом, если ветер будет попутным, он сбережет двое суток дороги и сутки усталости, а потом тем же маршрутом возвратится сюда.

— Удивительный вы человек, любезный кардинал! Для вас нет ничего невозможного!

— Вас удовлетворяет такой план, ваше величество?

— Еще бы не удовлетворял!

— В таком случае, государь, займемся другим делом. Как известно, каждая минута стоит часа, каждый час стоит дня, каждый день стоит года.

— Займемся аббатом Пронио, хотите вы сказать? — спросил король.

— Вот именно, ваше величество.

— Вы полагаете, что он успел прочитать молитвенник? — усмехнулся король.

— Ничего! Не успел дочитать сейчас — дочитает завтра, — отвечал Руффо. — Он не такой человек, чтобы сомневаться в спасении своей души из-за такого пустяка.

Руффо позвонил.

На пороге появился ливрейный лакей.

— Скажите аббату Пронио, что мы ждем его.

LXIV

УЧЕНИК МАКИАВЕЛЛИ

Пронио не заставил себя ждать.

Король и кардинал заметили, что чтение священной книги ничуть не убавило непринужденности, которую они до этого обнаружили в нем.

Он вошел, немного задержался в дверях, почтительно поклонился сначала королю, потом кардиналу.

— Жду приказаний вашего величества, — сказал он.

— Приказания мои просты, дорогой аббат. Я приказываю исполнить все то, что вы мне обещали.

— Готов служить, государь.

— А теперь условимся.

Пронио посмотрел на короля. Очевидно, слова «а теперь условимся» были ему совершенно непонятны.

— Я спрашиваю: каковы ваши условия? — продолжал король.

— Условия?

— Да.

— Мои? Но я не ставлю вашему величеству никаких условий.

— Я спрашиваю, если вы предпочитаете это выражение, каких щедрот вы ждете от меня?

— Только одного: служить вашему величеству и, если потребуется, умереть за вас.

— Это все?

— Конечно.

— Вы не просите ни сана архиепископа, ни епископа, ни самого маленького аббатства?

— Если я хорошо услужу вам, то когда все кончится, когда французы будут изгнаны из королевства, ваше величество меня вознаградит. Если плохо — расстреляет.

— Как вам нравятся такие речи, кардинал?

— Скажу, что они ничуть меня не удивляют, государь.

— Благодарю, ваше преосвященство, — сказал Пронио, кланяясь.

— Значит, остается только выдать вам грамоту?

— Одну мне, одну Фра Дьяволо, одну Маммоне.

— Вы их уполномоченный? — спросил король.

— Я с ними не виделся, государь.

— И, не повидавшись с ними, вы за них ручаетесь?

— Как за самого себя.

— Составьте грамоту на имя господина аббата, преосвященнейший.

Руффо сел за стол, написал несколько строк и прочел следующее:

«Я, Фердинанд Бурбон, король Обеих Сицилий

и Иерусалима, объявляю:

будучи вполне уверен в красноречии, патриотизме, военных способностях аббата Пронио,

назначаю его моим военачальником в Абруцци и Терра ди Лаворо, а в случае надобности и в других частях моего королевства;

одобряю все, что он предпримет с целью защитить границы королевства и воспрепятствовать проникновению французов; уполномочиваю его подписывать грамоты, подобные этой, на имя двух человек, которых он сочтет достойными последовать его примеру в этом благородном деле, и обещаю признать народными вожаками избранных им двоих подданных;

в удостоверение сего выдана ему настоящая грамота.

В нашем дворце в Казерте, 10 декабря 1798 года».

— Вас это удовлетворяет, аббат? — спросил король, когда кардинал прочел грамоту.

— Вполне, государь. Замечу только, что ваше величество не угодно было взять на себя ответственность и подписать грамоты и на тех двух командиров, которых я имел честь вам рекомендовать.

— Это верно, но я предоставил вам право самому подписать их. Я хочу, чтобы эти люди чувствовали, что обязаны вам.

— Благодарю, ваше величество. Если ваше величество соблаговолит подписать эту грамоту и скрепить подпись своей печатью, мне останется только почтительнейше выразить свою признательность и отправиться исполнять ваши приказания.

Король взял перо и подписался; потом, вынув из секретера печать, приложил ее рядом с подписью.

Кардинал подошел к королю и шепнул ему несколько слов:

— Вы считаете? — спросил король.

— Таково мое скромное мнение, государь.

Король повернулся к Пронио.

— Кардинал считает, что господин аббат лучше, чем кто-либо…

— Прошу прощения у вашего величества, — сказал, поклонившись, Пронио, — но вот уже пять минут, как я имею честь быть командиром добровольцев вашего величества.

— Простите меня, мой дорогой командир, — засмеялся король, — я забыл, или, вернее, вспомнил, кто вы, когда увидел уголок молитвенника, торчащий у вас из кармана.

Пронио вынул из кармана книгу, на которую обратил внимание король, и подал ему.

Король взглянул на титул и прочел: «Государь. Сочинение Макиавелли».

— Что это такое? — спросил он, не зная ни этого сочинения, ни его автора.

— Государь, — ответил Пронио, — это молитвенник королей.

— Вам знакома эта книга? — спросил Фердинанд у Руффо.

— Я знаю ее наизусть.

— Гм, — буркнул король. — А я всю жизнь знал наизусть только акафисты Богоматери, которым меня научил Сан Никандро, да и то с тех пор, пожалуй, несколько подзабыл их. Что поделать! Итак, командир, — раз уж вы теперь командир, — кардинал считает — он сейчас на ухо сказал мне это, — что вы лучше, чем кто-либо другой, сможете сочинить воззвание, обращенное к населению тех двух провинций, где вы будете командовать добровольцами.

— Его преосвященство — мудрый советчик, государь.

— Значит, вы с ним согласны?

— Вполне.

— Так садитесь и пишите.

— Говорить ли мне от имени вашего величества или от моего? — спросил Пронио.

— От имени короля, сударь, от имени короля, — поспешил ответить Руффо.

— Значит, от имени короля, раз так хочет кардинал, — промолвил Фердинанд.

Пронио поклонился королю, благодаря не только за разрешение обращаться к народу от имени монарха, но и за позволение сесть в его присутствии. И он легко, просто, без помарок, написал следующее:

«В то время как я нахожусь в столице христианского мира и занят восстановлением Святой Церкви, французы, с которыми я всячески старался поддерживать добрые отношения, угрожают вторжением в Абруцци. Поэтому я решил, несмотря на грозящую мне опасность, пройти сквозь их ряды и возвратиться в мою столицу, находящуюся под угрозой. Но, вернувшись в Неаполь, я пойду навстречу врагам во главе многочисленной армии и уничтожу их. В ожидании этого пусть народ вооружается, спешит на помощь религии, защищает своего короля или, лучше сказать, отца, который готов пожертвовать жизнью, чтобы сохранить для своих подданных их алтари и благосостояние, честь их женщин и свободу! Всякий, не ставший под знамена священной войны, будет считаться предателем родины; всякий, кто сначала объединившись под знаменами, затем покинет их, понесет кару как бунтовщик и враг Церкви и государства.

Рим, 7 декабря 1798 года».

Пронио подал прокламацию королю, чтобы он прочел ее.

Но Фердинанд передал ее кардиналу, сказав:

— Я не совсем понимаю, преосвященнейший.

Руффо стал читать.

Пронио довольно безразлично следил за выражением лица короля, пока он читал текст прокламации, зато с величайшим вниманием наблюдал, какое впечатление она производит на кардинала.

Читая, Руффо два-три раза обращал взор на Пронио и всякий раз встречался с его пристальным взглядом.

— Я не ошибся в вас, аббат, — сказал кардинал, прочитав листок до конца. — Вы человек незаурядный!

Потом сказал, обращаясь к королю:

— Никому, государь, во всем королевстве, осмелюсь сказать, не сочинить бы такого удачного воззвания, и ваше величество может смело подписать его.

— Вы так считаете, мой преосвященнейший, и никаких возражений у вас нет?

— Прошу ваше величество не изменять в нем ни единого слога.

Король взял перо.

— Как видите, я подписываю не колеблясь.

— Ваше имя, сударь? — спросил Руффо у аббата, в то время как король подписывал воззвание.

— Джузеппе, монсиньор.

— А теперь, государь, пока перо у вас в руках, вы можете добавить повыше вашей подписи:

«Командир Джузеппе Пронио уполномочен мною распространять от моего имени эту прокламацию и наблюдать, чтобы то, о чем в ней говорится, неукоснительно выполнялось».

— Так и писать? — спросил король.

— Да, государь.

Король без возражений добавил строки, продиктованные кардиналом.

— Готово, — сказал он.

— А теперь, ваше величество, — продолжал Руффо, — пока господин Пронио снимет с этой прокламации копию, — вы слышите, командир, король столь доволен вашей прокламацией, что желает снять с нее копию, — теперь, государь, подпишите на имя командира чек на десять тысяч дукатов.

— Монсиньор! — воскликнул Пронио.

— Подождите, сударь.

— Десять тысяч дукатов… Ну и ну! — промолвил король.

— Государь, умоляю ваше величество…

— Хорошо, — согласился король. — На банк Коррадино?

— Нет, на банк Андреа Беккера и компании. Это вернее, а главное — не будет задержки.

Король сел и подписал чек.

— Вот копия прокламации его величества, — сказал Пронио, подавая кардиналу листок.

— А теперь поговорим, сударь, — обратился Руффо к аббату. — Вы видите, до какой степени доверяет вам король. Вот чек на десять тысяч дукатов; закажите в типографии такое количество прокламаций, какое можно напечатать за сутки; первые десять тысяч будут сегодня же расклеены в Неаполе, если удастся — еще до прибытия короля. Сейчас поддень; до Неаполя вы доберетесь за полтора часа; значит, все это может быть исполнено к четырем часам. Возьмите с собою десять, двадцать, тридцать тысяч листков; щедро раздавайте их, чтобы до завтрашнего вечера было роздано десять тысяч экземпляров.

— А что делать с остальными деньгами, монсиньор?

— Купите на них ружья, порох, патроны.

Пронио, вне себя от радости, собирался броситься вон из приемной.

— Куда вы, командир! — остановил его Руффо. — Разве вы не видите?

— Что именно, монсиньор?

— Что король протянул руку, чтобы вы приложились к ней.

— О государь! — воскликнул Пронио, целуя руку короля. — Даже в тот день, когда я пожертвую ради вас жизнью, я все еще буду вашим неоплатным должником!

И Пронио вышел, в самом деле готовый умереть за короля.

Фердинанд с нетерпением ждал ухода Пронио. Участвуя в этой сцене, он сам не понимал, какую играет в ней роль.

— Вероятно, и тут вина Сан Никандро, но черт меня побери, я никак не могу уразуметь, почему вы в таком восторге от воззвания, в котором нет ни слова правды, — сказал Фердинанд, когда дверь за аббатом затворилась.

— Ах, государь, именно потому, что в нем ни слова правды, именно потому, что ни ваше величество, ни я ни за что не решились бы написать его, вот потому-то я и восторгаюсь им.

— В таком случае объясните мне его смысл, чтобы я уверился, что мои десять тысяч дукатов не пропали напрасно, — сказал Фердинанд.

— У вашего величества не хватило бы денег, если бы пришлось заплатить за него по его достоинству.

— Ослиная башка! — буркнул король, стукнув себя кулаком по лбу.

— Соблаговолите, ваше величество, еще раз ознакомиться с ним.

— Слушаю, — сказал король и передал листок кардиналу. Тот прочитал[94]:

«В то время как я нахожусь в столице христианского мира и занят восстановлением Святой Церкви, французы, с которыми я всячески старался поддерживать добрые отношения, угрожают вторжением в Абруцци…»

— Я все еще не восторгаюсь.

— Напрасно, государь. Обратите внимание на важность этих слов. В момент написания этого воззвания вы находитесь в Риме; вы спокойны, и единственная ваша забота — восстановление Святой Церкви; вы не рубите там деревья Свободы, вы не собираетесь повесить консулов, вы не позволяете черни сжигать евреев или топить их в Тибре; ваше пребывание там бескорыстно, вы действуете только в интересах папы.

— Ах, вот оно что! — проговорил король, начиная кое о чем догадываться.

— Вы там не для того, чтобы воевать с Республикой, — продолжал кардинал, — ведь вы сделали все возможное, чтобы сохранять с французами добрые отношения. Значит, хотя вы сделали для их умиротворения все что могли, они угрожают вторжением в Абруцци.

— Так-так! — начал король понемногу понимать.

— Следовательно, — продолжал Руффо, — в глазах каждого, кто прочтет этот манифест, а прочтут его решительно все, в разрыве, измене, предосудительных действиях — во всем этом будут виноваты они, а не вы. Несмотря на угрозы, что позволил себе посол Гара́, вы доверяете им как союзникам, которых желаете сохранить любой ценой; вы направляетесь в Рим в полной уверенности насчет их лояльности, а пока вы находитесь в Риме, пока вы ничего не подозреваете, пока вы вполне спокойны, французы врасплох нападают на вас и громят Макка. Согласитесь, государь, что нет ничего удивительного, если полководец и его армия, застигнутые врасплох, терпят поражение.

— Так-так! — король стал понимать все больше и больше.

— Ваше величество добавляет: «Поэтому я решился, несмотря на грозящую мне опасность, пройти сквозь их ряды и возвратиться в мою столицу, находящуюся под угрозой. Но, вернувшись в Неаполь, я пойду навстречу им во главе многочисленной армии и уничтожу их». Видите, ваше величество: презрев опасность, грозящую вам, вы все-таки решаетесь прорваться сквозь вражеские ряды, чтобы вернуться в столицу, потому что над ней нависла угроза. Понимаете, государь? Вы не бежите от французов; вас не страшит опасность, вы, наоборот, идете ей навстречу. А зачем вы так отважно подвергаете риску свою священную особу? Чтобы вернуться в столицу, чтобы защитить ее, чтобы ее уберечь, чтобы отправиться, наконец, навстречу неприятелю во главе многочисленной армии и уничтожить неприятеля…

— Довольно, довольно, дорогой мой кардинал! — воскликнул Фердинанд, рассмеявшись. — Понял. Вы правы, мой преосвященнейший. Благодаря этому манифесту я прослыву героем. Кто бы мог подумать об этом, когда я поменялся мундирами с д’Асколи на каком-то постоялом дворе в Альбано? Решительно, вы правы, дорогой кардинал, ваш Пронио — гений. Вот что значит изучать Макиавелли! Но смотрите-ка, он забыл свою книжку!

— Ничего, государь, можете оставить ее у себя и тоже изучить на досуге. Он в ней ничего нового уже на найдет.

LXV

В ОЖИДАНИИ ЧИНА ПОЛКОВНИКА МИКЕЛЕ-ДУРАЧОК СТАНОВИТСЯ КАПИТАНОМ

В тот же день часов в пять-шесть пополудни глухой, грозный гул, подобный тому, что предвещает бурю или землетрясение, возникнув в старых кварталах Неаполя, стал постепенно распространяться по всему городу. Из типографии синьора Флорио Джордано на площади Меркателло выходили люди, причем на левой руке каждого висели широкие печатные листы, а в правой были кисти и ведерки с клеем; люди эти расходились по разным кварталам города, оставляя за собою множество афиш, возле которых собирались любопытные; по этим афишам можно было судить о маршруте расклейщика — он то поднимался по улице Инфраската к Вомеро, то спускался к Кастель Капуано, к Старому рынку, то шел к приюту Неимущих через площадь Пинье, то следовал вдоль всей улицы Толедо, подходил к Санта Лючии по спуску Джиганте или к Мерджеллине по мосту и набережной Кьяйа.

Афиши, пестревшие по всему городу и так будоражившие жителей, были не чем иным, как воззванием короля Фердинанда, или, вернее, командира Пронио; имя последнего, как того и хотел кардинал Руффо, сияло на всех стенах столицы Обеих Сицилии. Гул все возраставших толп и волнение, охватившее все кварталы города, были вызваны именно этим воззванием.

В самом деле, из него неаполитанцы узнавали одновременно о возвращении короля, как они полагали, находившегося в Риме, и о нашествии французов, армия которых, по их сведениям, наоборот, отступает.

Из этих несколько туманных объяснений, сама запутанность которых была, впрочем, нарочитой и весьма обдуманной, следовало, что король — единственная надежда родины, ангел-спаситель королевства.

Он прошел сквозь ряды французов, — ну да, недаром, значит, ходили слухи, что он ночью возвратился в Казерту! Он поставил на карту свою свободу, он подверг опасности свою жизнь, чтобы умереть вместе со своими верными неаполитанцами!

Большего не совершили ни король Иоанн при Пуатье, ни Филипп Валуа при Креси.

Невозможно было не оценить подобную самоотверженность, не вознаградить такие жертвы.

Возле каждой прокламации толпились горожане, обсуждая, толкуя, комментируя ее. Люди грамотные — а таких было немного — наслаждались своим превосходством, разглагольствовали и делали вид, будто все отлично понимают, а потому остальные, не умевшие читать, слушали их, разинув рот, развесив уши и глядя во все глаза.

На Старом рынке, где грамотных было еще меньше, чем в других местах, у дверей Беккайо собралась огромная толпа. Посреди нее выделялся наш друг Микеле-дурачок; чтобы прочесть воззвание, он пробрался поближе к стене и теперь упивался преимуществом, которое давало ему его утонченное образование, сообщая ошеломленной толпе новости, содержавшиеся в воззвании.

— Из всего этого одно ясно, — заметил Беккайо со свойственным ему грубоватым здравым смыслом, устремив в Микеле свой горящий глаз — единственный оставшийся у него после страшной раны, которую нанес ему в Мерджеллине Сальвато, — главное, что мерзавцы-республиканцы — да провалятся они в преисподнюю! — задали bastonata[95] генералу Макку.

— Тут об этом ни слова, — возразил Микеле, — однако, если сказать по чести, то похоже. Мы, люди образованные, в таких случаях говорим, что это подразумевается.

— Подразумевается или не подразумевается, — стоял на своем Беккайо, — а как ни верти, французы — чума их побери! — идут на Неаполь, и не пройдет двух недель, как они будут здесь.

— Да, из воззвания я заключаю, что они вторглись в Абруцци и явно держат путь на Неаполь, — сказал Микеле, — но только от нас самих зависит не пустить их сюда.

— А как им помешать-то? — не унимался Беккайо.

— Чего же проще, — возразил Микеле. — Ты, например, возьмешь свой нож, Пальюкелла — свое ружье, а я — свою саблю — словом, каждый вооружится чем-нибудь, и мы двинемся на них.

— Двинемся на них, двинемся на них, — заворчал Беккайо, найдя предложение Микеле несколько легкомысленным. — Болтать, оно всегда просто.

— А сделать еще того проще, дружище Беккайо. Нужно одно. Правда, этого не найдешь под шкурой баранов, которых ты режешь: нужно мужество. Мне из верных источников известно, что французов не больше десяти тысяч, нас же, лаццарони, в Неаполе шестьдесят тысяч — здоровых, сильных, с крепкими руками, крепкими ногами и зоркими глазами.

— Зоркими глазами, зоркими глазами, — ворчал Беккайо, почувствовав в словах Микеле намек на свой изъян, — легко тебе так говорить.

— Так вот, — продолжал Микеле, не обращая внимания на возражения Беккайо, — вооружимся каждый чем-нибудь, хотя бы камнем или пращой, как пастух Давид, и если каждый убьет шестую часть француза, их ни одного уже не останется, раз нас шестьдесят тысяч, а их только десять тысяч. Уж для тебя-то, Беккайо, это не составит особого труда, ведь ты сам говоришь, что тебе приходилось драться одному против шестерых.

— И в самом деле, сколько бы мне не попалось в руки… — отозвался Беккайо.

— Правильно! — промолвил Микеле. — Только, по-моему, не стоит ждать, когда они тебе попадутся в руки, а то как бы нам самим не оказаться в их руках; надо всюду опережать их, всюду их бить, где бы они нам ни попались. Надо быть мужчинами, черт побери! Раз я тебя не боюсь, раз я не боюсь Пальюкеллы, раз я не боюсь трех сыновей Бассо Томео, которые все грозятся убить меня, но не убивают, то тем более шесть человек, боящиеся одного, — трусы.

— Микеле прав! Прав! Прав! — раздалось несколько голосов.

— А если я прав, так докажите мне это. Я готов отдать свою жизнь, пусть же и другие, готовые отдать свою, объявят об этом.

— Я готов! Я! Мы! Мы! — ответило человек пятьдесят. — Согласен возглавить нас, Микеле?

— Еще бы, разумеется, согласен, — отвечал лаццароне.

— Да здравствует Микеле! Да здравствует Микеле! Да здравствует наш капитан! — раздалось со всех сторон.

— Хорошо! Вот я и капитан, — сказал Микеле. — Как видно, предсказание Нанно начинает сбываться. Хочешь быть моим лейтенантом, Пальюкелла?

— Хочу, право слово, хочу! — отозвался тот, к кому обратился Микеле. — Ты славный малый, хоть и чванишься своей ученостью. Но раз уж непременно должен быть вожак, так лучше, чтобы это был тот, кто умеет читать, писать и считать, чем неуч.

— Так вот, — продолжал Микеле, — пусть те, кто хочет, чтобы их вожаком был я, соберутся на улице Карбонара и ждут меня там с оружием, которым им удастся запастись. А я пойду за своей саблей.

Толпа зашевелилась, и человек сто, готовые стать под его начало, отправились по домам за оружием, без которого нельзя было вступить в ряды новобранцев капитана Микеле.

Что-то подобное происходило и на другом конце города, между улицей Толедо и Вомеро, — в верхней части дороги, ведущей от Инфраскаты, у начала подъема Капуцинов.

Фра Пачифико, возвращаясь со сбора пожертвований со своим ослом Джакобино, заметил бегущих людей, на левой руке которых висели прокламации; они наклеивали их всюду, где находили подходящее место, так, чтобы их можно было прочесть. Брат-сборщик вместе с другими любопытными подошел к такой прокламации и стал разбирать ее не без труда, ибо не был таким большим грамотеем, как Микеле; все же он разобрался в ней, и неожиданные новости, о которых там сообщалось, распалили дремавший в нем воинственный пыл: еще бы, ненавистные якобинцы собираются перейти границу королевства!

Тут, яростно стукнув об землю своей лавровой дубинкой, он попросил слова, влез на тумбу и, держа Джакобино за повод, стал объяснять благоговейно затихшей толпе, собравшейся вокруг него ввиду его популярности, что такое французы. По его словам выходило, что французы — безбожники, святотатцы, грабители; они насилуют женщин, душат детей, не верят, что статуя Мадонны Пие ди Гротта открывает и закрывает глаза, а волосы на статуе Христа в храме дель Кармине растут так пышно, что приходится каждый год подстригать их. Фра Пачифико уверял, что все французы — дьявольские ублюдки и, сколько он их ни видел, у каждого где-нибудь на теле можно найти отпечаток когтя — неопровержимое доказательство, что быть им в когтях нечистого. Поэтому надо во что бы то ни стало не допустить их в Неаполь, иначе город будет сожжен дотла и исчезнет с лица земли, словно его поглотил пепел Помпей или лава Геркуланума.

Речь фра Пачифико, особенно заключительная ее часть, произвели на слушателей огромное впечатление. Из толпы понеслись восторженные возгласы; два-три человека спросили, пойдет ли сам фра Пачифико на врага, в случае если неаполитанский народ поднимется против французов. Монах объявил, что не только он сам, но и его осел Джакобино готовы служить королю и Церкви и что верхом на этом скромном животном, которое Христос избрал для торжественного въезда в Иерусалим, он берется вести к победе тех, кто пожелает воевать вместе с ним.

Тут раздались крики: «Мы готовы! Мы готовы!» Фра Пачифико попросил подождать пять минут, поспешно поднялся к монастырю капуцинов, чтобы сложить там груз, навьюченный на Джакобино, и ровно через пять минут, секунда в секунду, появился вновь; теперь он сидел на несшемся галопом осле, торопясь присоединиться к тем, кто его избрал своим вождем.

Было около шести часов вечера, Неаполь находился в состоянии крайнего возбуждения, о котором и не подозревал Фердинанд, когда он, опустив голову и не зная, какой прием ожидает его в столице, въехал в город через Капуанские ворота. Чтобы не усугублять свое незавидное положение той враждебностью, которую народ питает к королеве и ее фаворитке, Фердинанд перед въездом в город отделился от них, попросив их следовать через ворота дель Кармине, по улицам Маринелла, Пильеро и площади Кастелло, в то время как сам он поедет по улицам Сан Джованни а Карбонара, Фориа, площади Пинье и улице Толедо.

Итак, два королевских экипажа у Капуанских ворот разъехались: королева с леди Гамильтон, сэром Уильямом и Нельсоном поехали во дворец по названному нами маршруту, а король с герцогом д’Асколи, своим верным Ахатом, — через знаменитые Капуанские ворота, известные в Неаполе по стольким поводам.

Как уже было сказано, Микеле случайно назначил место сбора своих единомышленников именно возле этих ворот, на площади, простирающейся от ступенек церкви Сан Джованни а Карбонара, — там, где шестьдесят лет спустя будет казнен Аджесилао Милано.

К тому времени, когда по ней должен был проехать король, на эту площадь, расположенную вблизи бедных кварталов города, сбежалось более двухсот пятидесяти человек, ибо число добровольцев успело почти удвоиться.

Король знал, что, пока он окружен своими дорогими лаццарони, опасаться ему нечего. Поэтому он был только удивлен, когда среди такого множества собравшихся, при свете фонарей, зажженных через каждые сто шагов, и свечей, горящих перед статуями Мадонн и куда более многочисленных, чем фонари, увидел блеск сабель и ружейных стволов. Он высунулся из экипажа и, коснувшись плеча того, кто казался главарем этого сборища, спросил на неаполитанском наречии:

— Скажи, друг мой, что такое здесь происходит?

Человек обернулся и оказался лицом к липу с королем.

То был Микеле.

— О! — вскричал он, задыхаясь от радости, что видит короля, от удивления и гордости, что монарх коснулся его. — О! Его величество! Его величество Фердинанд! Да здравствует король! Да здравствует наш отец! Да здравствует спаситель Неаполя!

И все собравшиеся закричали в один голос:

— Да здравствует король! Да здравствует наш отец! Да здравствует спаситель Неаполя!

Если Фердинанд и предполагал, что по возвращении в столицу услышит приветственные крики, то, во всяком случае, не такие.

— Слышишь? — спросил он у герцога д’Асколи. — Какого черта они так галдят?

— Они кричат «Да здравствует король!», государь, — ответил герцог с присущей ему степенностью, — они называют вас своим отцом, спасителем Неаполя.

— Ты уверен?

Крики становились все громче.

— Ну что ж, если им так угодно…

И, высунувшись из окна кареты, он сказал:

— Да, дети мои, это я. Да, это ваш король, ваш отец, как вы совершенно правильно говорите, я возвращаюсь, чтобы спасти Неаполь или умереть вместе с вами.

Эти слова вызвали новый взрыв восторга, который дошел до неистовства.

— Пальюкелла! — закричал Микеле. — Собери человек десять и бегите вперед, несите зажженные факелы, плошки!

— Не надо, дети мои! — воскликнул король: ему это было неприятно. — Не надо! К чему такая иллюминация?

— Чтобы народ видел, что Бог и святой Януарий возвращают его короля здравым и невредимым! Это они уберегли короля от опасностей, которым он подвергался, когда проходил сквозь ряды французов, торопясь возвратиться в преданный ему Неаполь! — кричал Микеле.

— Факелов! Огня! Факелов! — не унимались Пальюкелла и его приятели, бежавшие как безумные по улице Сан Джованни а Карбонара. — Король возвращается к нам! Да здравствует король! Да здравствует наш отец! Да здравствует спаситель Неаполя!

— Ну, пусть, — обратился король к д’Асколи, — по-моему, не стоит им препятствовать. Пусть делают что хотят.

Возгласы Пальюкеллы и его товарищей-лаццарони произвели волшебное действие: из домов стали гурьбой выбегать люди с факелами и свечами; во всех окнах зажглись огни; когда добрались до улицы Фориа, то оказалось, что она сверкает, как Пиза в день Луминары.

Выходило так, что возвращение короля, которое после понесенного им поражения должно было стать постыдным, незаметными, превращается, наоборот, в триумф и торжество, как будто он одержал блистательную победу.

У подъема к Бурбонскому музею народу стало уже невозможно терпеть, что его короля везут лошади; люди отпрягли лошадей и вместо них сами потащили карету.

Когда королевский экипаж в такой упряжке доехал до улицы Толедо, с Инфраскаты уже спускалась другая толпа. Она слилась с той, в которой главенствовал Микеле-дурачок, и была не менее воодушевленной и шумной. Ее вел фра Пачифико; он сидел на своем осле и держал на плече палку, как Геркулес палицу; толпа насчитывала не менее двух или трех сотен.

Стали спускаться по улице Толедо — она вся светилась огнями, а толпа с зажженными факелами представлялась фосфоресцирующим морем. Скопление было столь многочисленно, что карета еле продвигалась вперед. Ни один из античных триумфаторов — ни Павел Эмилий, победитель Персея, ни Помпей, победитель Митридата, ни Цезарь, победитель галлов, — не удостоились шествия, равного тому, какое сопровождало во дворец этого короля-беглеца.

Королева проехала по пустынным улицам и нашла дворец погруженным в тишину, почти безлюдным; потом до ее слуха стал издалека, словно раскаты грома, доноситься какой-то шум. Она вышла на балкон: с улиц и площади до ее ушей доходил какой-то торопливый топот, и она недоумевала, куда народ так спешит. Потом она стала яснее различать этот шум, услышала возгласы, увидела потоки света, спускавшиеся по улице Толедо к королевскому дворцу, и приняла все это за лавину революции. Она испугалась, ей вспомнились 5 и 6 октября, 21 июня и 10 августа, пережитые ее сестрой Антуанеттой. Она уже стала говорить о том, что надо бежать; Нельсон успел даже предложить ей убежище на борту своего корабля, как вдруг ей доложили, что это народ устроил триумфальную встречу королю.

Королеве это казалось более чем невероятным — просто невозможным. Она посоветовалась с Эммой, Нельсоном, сэром Уильямом, Актоном; никто из них, даже Актон, глубоко презиравший человечество, не мог объяснить такое заблуждение целого народа. Они не знали о прокламации Пронио, о том, что король или, вернее, кардинал поручил автору воззвания отпечатать его и расклеить по городу, никому ничего об этом не сказав, а непривычка к философскому мышлению мешала всем этим знатным особам отдавать себе отчет в том, от каких ничтожных обстоятельств порою зависит упрочение или падение колеблющегося трона.

Несколько успокоившись, королева поспешила на балкон; друзья последовали за ней. Только Актон остался в комнате; он презирал мнение черни с тем большим основанием, что неаполитанцы ненавидели его как иностранца, считая виновником всех бед, постигших трон, поэтому он избегал показываться народу, который почти всегда встречал его ропотом, иной раз доходящим до оскорблений. Пока он чувствовал или только полагал, что королева любит его, он демонстративно бравировал такой непопулярностью; но, с тех пор как он заметил, что Каролина стала держаться с ним высокомерно и, похоже, не боится его, он перестал пренебрегать общественным мнением, а просто, надо отдать ему справедливость, стал к нему глубоко равнодушен.

Появление королевы на балконе прошло незамеченным или, по крайней мере, не произвело никакого впечатления, хотя Дворцовая площадь была запружена народом; все взоры, все возгласы, все порывы сердца были обращены к королю, который прошел сквозь ряды французов, чтобы умереть со своим народом.

Тут королева распорядилась, чтобы герцогу Калабрийскому доложили, что родитель его возвращается, ибо, узнав о приезде матери, он не поторопился появиться в парадных апартаментах. Кроме того, она велела вывести на балкон всех своих детей, уступила им место, а сама стала позади.

Выход на балкон царственных детей был встречен приветственными возгласами, но не отвлек внимания присутствующих — оно было всецело приковано к королевскому шествию, уже достигшему улицы Святой Бригитты.

Что касается Фердинанда, он мало-помалу склонялся к мнению кардинала Руффо, которого все больше ценил как отличного советчика. Десять тысяч дукатов за подобный въезд в столицу совсем недорого, особенно если представить себе, каким он мог бы быть и какой его королевская совесть, сколь ни была она снисходительна, предрекала ему.

Фердинанд вышел из кареты. Прокатив короля в экипаже, народ теперь пожелал понести его на руках; его взяли под руки и по главной лестнице доставили к дверям королевских апартаментов.

Толпа была столь многолюдна, что Фердинанда разлучили с герцогом д’Асколи, на которого никто не обращал внимания, его так затолкали, что он просто исчез в человеческом море.

Король вышел на балкон, подал руку принцу Франческо, облобызал детей под неистовые крики ста тысяч человек и, соединив юных принцев и принцесс в одну группу и обняв их, воскликнул:

— Они тоже, они тоже умрут вместе с вами!

Народ в один голос отвечал:

— За вас и за них, государь, мы умрем все до последнего!

Фердинанд вынул из кармана платок и сделал вид, будто вытирает слезу.

Королева, бледная и взволнованная, ушла с балкона; в апартаментах она застала Актона; он стоял, опершись рукою на стол, и с чисто ирландским хладнокровием наблюдал это странное зрелище.

— Мы погибли! — сказала она Актону. — Король останется.

— Не беспокойтесь, сударыня, — ответил министр, кланяясь. — Он уедет, я беру это на себя.

Народ толпился на улице Толедо, Дворцовой площади и спуске Джиганте еще долго после того, как король удалился и окна дворца были затворены.

Фердинанд ушел к себе, даже не спросив, что сталось с д’Асколи, между тем как несчастного герцога без сознания, полуживым, побитым отнесли во дворец.

Правда, королю не терпелось увидеть Юпитера, с которым он расстался больше полутора месяцев назад.

LXVI

ЛЮБОВНИЦА-СУПРУГА

Умы посредственные, люди, чей взгляд скользит по поверхности, видя это неожиданное, невиданное, почти всеобщее выражение верноподданнического восторга, могли подумать, что никакая сила даже на время не в состоянии подорвать трон, покоящийся на доверии всего народа. Но умы возвышенные, проницательные, не позволяющие заворожить себя пустыми словами и громогласными излияниями, столь свойственными неаполитанцам, за этим восторгом, слепым, как все проявления простонародных чувств, видели мрачную истину: бежавшего короля, разбитую неаполитанскую армию, французов, наступающих на Неаполь. Подобные люди, трезво воспринимающие события, предвидели их неизбежные последствия.

Особенно сильное впечатление эти новости производили в доме, хорошо известном нашим читателям под именем Дома-под-пальмой. Объясняется это тем, что два человека, там обитавшие, были обо всем прекрасно осведомлены с двух разных сторон, причем оба с волнением ждали исхода событий: в одном случае причиной столь живого интереса было чувство, владеющее сердцем хозяйки дома, в другом — общественное положение хозяина.

Луиза сдержала слово, данное Сальвато. После того как юноша уехал, после того как он покинул комнату, куда был принесен умирающим и где понемногу, благодаря уходу молодой женщины, вернулся к жизни, она проводила здесь все время, когда муж ее отсутствовал.

Луиза не плакала, не жаловалась, у нее даже не было потребности поговорить с кем-нибудь о Сальвато. Джованнина, удивляясь тому, что ее госпожа никогда не упоминает о юном офицере, пробовала сама заговорить о нем, но ничего не добилась; Луизе казалось, что, раз Сальвато уехал, раз Сальвато нет, она может говорить о нем только с Богом.

Непорочность этой любви, столь пылкой, всецело завладевшей ее душой, погрузила ее в состояние печальной безмятежности. Луиза входила в комнату, улыбалась предметам обстановки, ласково кивала им, словно добрым друзьям, нежно смотрела на них, садилась на привычное свое место, то есть у изголовья постели, и предавалась мечтам.

У нее появилось новое, второе прошлое, и если о прежнем, первом, она совершенно забыла, то об этом втором думала беспрестанно. Грезы, в которых два минувших месяца проходили перед ее духовным взором один за другим, день за днем, час за часом, минута за минутой, прошлое оживало само собою, без какого-либо усилия памяти, и они, эти грезы, были полны неизъяснимого очарования. Иной раз, когда воображение рисовало ей час разлуки, она подносила руку к губам, словно хотела удержать единственный беглый поцелуй, запечатленный на них юношей в минуту разлуки, и поцелуй этот оживал во всей своей прелести. Прежде ей в часы одиночества нравилось заниматься какой-нибудь работой или чтением; ныне она забросила все — иглу, карандаш, музыку. Если возле нее находились муж или друзья, она жила в настоящем лишь наполовину. Оставшись одна, она всецело погружалась в минувшее, в воображаемую жизнь, куда более привлекательную, чем действительная.

Прошло всего четыре дня с тех пор, как уехал Сальвато, и эти дни заняли в жизни Луизы огромное место; они превратились как бы в синее озеро, спокойное, уединенное и глубокое, где отражалось небо; если отсутствие Сальвато продолжится, это идеальное озеро грез станет все более расширяться; если же разлука будет вечной, озеро поглотит всю ее жизнь, прошлое и настоящее, затопит надежду на будущее, память о минувшем: оно превратится в море и берега его навсегда исчезнут из виду.

В этой умозрительной жизни, постепенно вытесняющей жизнь реальную, все, как во сне, принимало призрачный облик; так, она терпеливо ждала, когда столь желанное письмо покажется вдали в виде белого паруса, еле видного на горизонте; ей явственно представлялось, как он словно бы растет, скользя белоснежным крылом по синим волнам, медленно подплывая все ближе к берегу, на котором она спала.

Печаль, завладевшая ею после отъезда Сальвато и смягченная его обещаниями вернуться — твердым обещанием, что хранилось в ее сердце как жемчужина, — была так тиха, что даже муж, чья бесконечная доброта, казалось, не ведала большего счастья, чем видеть Луизу, не замечал ее тоски и, следовательно, не спрашивал о ее причине. Она же отвечала ему, как прежде, глубокой, нежной привязанностью, исполненной благодарности, и дочерней нежности, ничуть не ослабевшей от этой любви, что влекла ее к другому. Пожалуй, когда она выходила на крыльцо, чтобы встретить мужа, возвращающегося из библиотеки, ее лицо казалось немного бледнее; пожалуй, когда она приветствовала его, в ее голосе слышалась порой дрожь, словно от слез, но Сан Феличе мог бы заметить столь неуловимые перемены, только если бы кто-нибудь обратил на них его внимание. Итак, Сан Феличе по-прежнему оставался человеком спокойным и счастливым, каким был всегда.

Но известие о возвращении короля взволновало их обоих, хоть и по-разному.

Сан Феличе, придя в королевский дворец, не застал там принца, но адъютанту было приказано сообщить библиотекарю, что его высочество находится у короля, который минувшей ночью спешно возвратился из Рима.

Хотя событие это и показалось Сан Феличе весьма важным, он все же, не зная, чем оно окажется для жены, и не подумал уйти из дворца хоть на минуту раньше: домой он вернулся в обычное время.

Дома он рассказал Луизе о приезде короля как о новости скорее удивительной, чем тревожной. Но Луиза, со слов Сальвато знавшая, что сражение неминуемо, сразу же подумала, что внезапное возвращение короля связано именно с этим. Она уверенно заметила, удивив кавалера своей прозорливостью, что, если король возвратился, значит, произошла битва между французами и неаполитанцами и французы одержали верх.

Но, высказывая такое предположение, в правильности которого она не сомневалась, Луиза вынуждена была сделать невероятное усилие воли, чтобы не выдать своего волнения, ведь французы не могли победить без боя, а в бою им, конечно, пришлось понести более или менее значительные потери: как знать, не оказался ли и Сальвато среди раненых или убитых?

Под первым попавшимся предлогом Луиза удалилась в свою комнату и перед тем распятием, под которым некогда лежал князь Караманико, ее умирающий отец, а Сан Феличе поклялся исполнить его волю — жениться на ней и позаботиться о ее благополучии, она долго и горячо молилась, не говоря, о чем просит, и предоставив Богу самому читать в ее сердце.

В пять часов до Сан Феличе донесся с улицы необычный шум; он подошел к окну и увидел людей, бегущих со всех сторон и расклеивающих прокламации, тут же привлекающие всеобщее внимание. Он спустился на улицу, подошел к одной из афиш и прочел непонятное воззвание. Потом, как всякому мыслящему человеку, ему захотелось узнать смысл этой политической загадки, и он спросил Луизу, не хочет ли она пройтись вместе с ним по городу, чтобы узнать новости, а когда она отказалась, отправился один.

В его отсутствие пришел Чирилло; об отъезде Сальвато он еще не знал. Молодая женщина без утайки поведала ему все: как появилась Нанно и на своем иносказательном языке, поведав греческую легенду, дала Сальвато понять, что французам предстоит сражение и что он должен драться вместе с ними. Чирилло, так же мало знавший о событиях, как и Сан Феличе, был весьма встревожен, но постарался убедить Луизу, что, если с Сальвато не случилось несчастья, он тем или иным путем сообщит друзьям новости, а если он сам, Чирилло, что-нибудь узнает, то немедленно все передаст ей.

Луиза умолчала о том, что надеется получить от Сальвато вести, по меньшей мере, так же скоро, как и доктор.

Когда Сан Феличе возвратился домой, Чирилло давно уже ушел. Кавалер был озадачен и нежданным триумфом короля, и восторгами неаполитанцев. Запутанный и темный смысл воззвания не ускользнул от его проницательного ума, а сердцем он был не так прост, чтобы не почувствовать тут какой-то обман.

Он пожалел, что не застал Чирилло, которого любил как человека и ценил как врача.

В одиннадцать часов он удалился к себе, а Луиза ушла в свою комнату или, вернее, в комнату Сальвато, как имела обыкновение уходить туда, когда там ее ждал юноша. Теперь, когда его уже здесь не было, тревога придала ее любви еще небывалую страстность. Она опустилась на колени у постели и долго плакала, снова и снова прижимаясь губами к подушке, на которой покоилась голова раненого.

Послышался легкий шорох, она обернулась: на пороге стояла Джованнина. Луиза встала, смущенная неожиданным появлением девушки, а та сказала, оправдываясь:

— Я слышала, что вы плачете, и подумала: может быть, я вам нужна?

Луиза в ответ только покачала головой: она не хотела говорить, боясь, как бы в смятении не сказать чего-нибудь такого, о чем следует молчать.

На другой день Луиза была бледна, выглядела крайне растерянной; впрочем, оправданием ей служило то, что всю ночь слышался треск петард и mortaretti[96].

Кавалер кончал завтракать, когда у его ворот остановился экипаж. Джованнина отворила калитку и впустила секретаря принца. Принц обязан был присутствовать на заседаниях Совета в полдень, но перед тем желал поговорить с Сан Феличе, а потому прислал за ним экипаж и просил приехать немедленно.

На крыльце кавалеру встретился почтальон; он застал калитку отворенной и вошел; в руках у него было письмо.

— Мне? — спросил Сан Феличе.

— Нет, ваше превосходительство, вашей супруге.

— Откуда?

— Из Портичи.

— Отнесите поскорее! Вероятно, это от ее няни.

И Сан Феличе, не задерживаясь, сел в экипаж и уехал.

Луиза слышала слова, которыми обменялись ее муж и почтальон; она вышла почтальону навстречу и взяла письмо.

Оно было написано незнакомым почерком.

Луиза в растерянности распечатала его, увидела подпись и вскрикнула: письмо было от Сальвато.

Она прижала его к сердцу, бросилась в священную комнату и заперлась.

Ей казалось, что было бы кощунством прочитать первое послание ее друга иначе как в этой комнате.

— От него! — шептала она, опускаясь к кресло у изголовья кровати. — От него!

Несколько мгновений она не в силах была читать; кровь, отхлынув от сердца, прилила к голове: в висках стучало, глаза подернулись пеленой.

Сальвато писал с поля битвы:

«Благодарите Бога, возлюбленная моя! Я успел к сражению, и наша победа не обошлась без моего участия. Ваши святые, непорочные молитвы были услышаны: Бог, к которому взывал чистейший и прекраснейший из его ангелов, охранял меня и мою честь.

Никогда еще не бывало такой полной победы, любимая моя Луиза; еще на поле сражения мой дорогой генерал прижал меня к сердцу и произвел меня в командиры бригады. Армия Макка рассеялась как дым! Сейчас я уезжаю в Читтадукале, откуда постараюсь отправить Вам это письмо. В том беспорядке, который последует за нашей победой и разгромом неаполитанцев, нельзя положиться на почту. Люблю Вас всем сердцем, которое полнится любовью и гордостью. Люблю Вас! Люблю!

Читтадукале, 2 часа ночи.

Вот я уже на десять льё ближе к Вам! Мы с Этторе Карафа нашли крестьянина, который на моей лошади, оставленной мною здесь (поблагодарите за нее от меня Микеле), соглашается тотчас же отправиться в путь; он остановится, только когда лошадь падет под ним, а вместо нее возьмет другую. Он берется доставить письмо нашему другу, у которого Этторе скрывался в Портичи. Письмо к Вам будет вложено в тот же конверт, что и письмо к нему, и он Вам его перешлет.

Я говорю это, чтобы Вы не задумывались над тем, каким путем оно к Вам попало; это на несколько мгновений отдалило бы Вас от меня. Нет, я хочу, чтобы Вы испытали от чтения моего письма такую же радость, какую испытывал я, когда писал его.

Наша победа так значительна, что, как мне кажется, нам уже не придется еще раз давать сражение. Мы движемся прямо на Неаполь, и если ничто, как можно предполагать, не задержит нас, я увижу Вас самое большее через восемь-десять дней.

Оставьте открытым окно, через которое я ушел; через него я и вернусь. Я увижу Вас в той же комнате, где был так счастлив; я принесу Вам жизнь, что Вы даровали мне.

Я не упущу ни одной возможности написать Вам; однако если писем от меня не будет — не тревожьтесь: это всего лишь значит, что посланцы мои либо убиты, либо задержаны, либо оказались изменниками.

О Неаполь! Любезная моя родина! Вторая любовь моя после Вас! Итак, Неаполь, ты обретешь свободу!

Не хочу задерживать своего посланца, не хочу более ни на миг отдалять Вашу радость. Я дважды счастлив — своим счастьем и Вашим. До свидания, обожаемая моя Луиза. Люблю Вас! Люблю Вас!

Сальвато».

Луиза перечитала письмо юноши десять, быть может, двадцать раз. Она перечитывала бы его без конца, позабыв о времени.

Вдруг в дверь постучалась Джованнина.

— Кавалер возвращается, — сказала она.

Луиза вскрикнула, поцеловала письмо, спрятала его у сердца, бросила, выходя, взгляд в другую комнату, на то окно, через которое выпрыгнул Сальвато и через которое он должен вернуться.

— Да, да, — прошептала она, улыбнувшись ему.

Любовь эта была так живительна, что одухотворяла все эти бесчувственные, привычные предметы.

Когда Луиза входила в гостиную, в другой двери появился ее муж.

Кавалер был явно озабочен.

— Что с вами, друг мой? — спросила Луиза, идя ему навстречу и обратив к нему свой ясный взор — Вы грустны?

— Нет, дитя мое, — ответил кавалер, — я не грущу, а беспокоюсь.

— Вы виделись в принцем? — спросила молодая женщина.

— Да, — ответил кавалер.

— И беспокойство ваше вызвано разговором с ним?

Кавалер молча кивнул.

Луиза глядела на мужа, стараясь проникнуть в его мысли.

Кавалер сел, взял обе руки стоявшей перед ним Луизы и тоже посмотрел на нее.

— Говорите, друг мой, — сказала Луиза, чувствуя, как в ее душе рождается недоброе предчувствие. — Слушаю вас.

— Положение королевской семьи, — ответил кавалер, — как мы вчера и предполагали, весьма серьезно. Нет никакой надежды воспрепятствовать вторжению французов в Неаполь, поэтому король с королевой решили переехать на Сицилию.

Сердце Луизы сжалось — она сама не понимала почему.

По выражению ее лица кавалер понял, что в ее сердце царит смятение. Губы ее дрожали, глаза были полузакрыты.

— Так вот, слушай внимательно, дитя мое, — произнес кавалер с отеческой нежностью, как порою говорил с нею. — Принц мне сказал: «Кавалер, вы единственный мой друг, единственный, с кем мне действительно приятно беседовать; всеми моими скромными познаниями я обязан вам; все, что придает мне некоторую ценность, исходит от вас; один только человек может помочь мне перенести изгнание — это вы, кавалер. Прошу вас, умоляю: если мне придется уехать, будьте вместе со мною!»

По всему телу Луизы пробежала дрожь.

— А что вы ему ответили, друг мой? — спросила она дрожащим голосом.

— Я сжалился над королевским горем, над этой слабостью в могуществе, над принцем, в изгнании теряющим друга, над наследником престола, лишенным поддержки, как потом, быть может, лишится короны, — я обещал.

Луиза вновь содрогнулась; это не ускользнуло от кавалера, ведь он держал ее за руки.

— Но пойми, Луиза, — продолжал он с живостью, — я дал обещание только за себя, оно никого другого ни к чему не обязывает; ты далека от двора, при котором пренебрегла занять подобающее тебе место, и потому у тебя нет никакого долга по отношению к кому бы то ни было.

— Вы так считаете, друг мой?

— Считаю; поэтому ты, любимое дитя мое, вольна не уезжать из Неаполя, не покидать дом, который любишь, сад, где играла и резвилась ребенком, — словом, тот небольшой уголок земли, где за семнадцать лет у тебя накопилось немало воспоминаний… подумать только, ведь уже семнадцать лет, как ты здесь и радуешь меня своим присутствием! Мне все кажется, что ты здесь появилась только вчера.

Кавалер вздохнул.

Луиза ничего не ответила. Он продолжал:

— Герцогиня Фуско, изгнанная королевой, вернется, как только королева уедет. Значит, рядом с тобой будет такой друг, что я смогу столь же мало тревожиться за тебя, как если бы тебя опекала твоя мать. Через две недели французы будут в Неаполе, но тебе нечего опасаться французов. Я долго жил среди них и хорошо их знаю. Они несут моей родине блага, которыми, к сожалению, не наделили ее наши монархи: прогресс, свободу, разум. Все мои друзья, а следовательно, и твои — патриоты. Тебе нечего страшиться революции, никакие преследования тебе не угрожают.

— Значит, друг мой, вы думаете, что я могу счастливо жить без вас? — спросила Луиза.

— Женщина твоего возраста не может тосковать по такому мужу, как я, — сказал Сан Феличе со вздохом.

— Но даже если допустить, что это так, разве вы, друг мой, можете жить без меня?

Сан Феличе опустил голову.

— Вы боитесь, что мне будет недоставать этого дома, сада, этого уголка земли, — продолжала Луиза. — А вам разве не будет недоставать меня самой? Если наша совместная жизнь, которой вот уже семнадцать лет, вдруг оборвется, разве для вас не оборвется нечто привычное, даже необходимое?

Сан Феличе молчал.

— Если вы не желаете расстаться с принцем, который всего лишь ваш друг, — продолжала Луиза глухим голосом, — то как же можете вы предлагать мне расстаться с вами, с тем, кто одновременно и отец мой и друг, с тем, кто развил мой ум, открыл моему сердцу добро, моей душе — Бога?

Сан Феличе вздохнул.

— Словом, неужели, обещая принцу последовать за ним, вы подумали, что я не последую за вами?

Из глаз кавалера на руку Луизы скатилась слеза.

— Если вы так подумали, то напрасно, — продолжала она, ласково и грустно покачав головой. — Отец, умирая, соединил нас, Господь благословил наш союз; только смерть разлучит нас. Я поеду с вами, друг мой.

Сан Феличе порывисто поднял голову, лицо его сияло счастьем, и теперь уже слезинка Луизы скатилась на руку ее мужа.

— Значит, ты любишь меня? Благословение Господне! Ты меня любишь? — воскликнул кавалер.

— Отец мой, вы проявили неблагодарность, — сказала Луиза, — просите у своей дочери прощения.

Сан Феличе бросился на колени, покрывая руки Луизы поцелуями, в то время как она, возведя глаза к небу, прошептала про себя:

«Боже мой, если бы я поступила иначе, разве не стала бы я недостойной их обоих?»

LXVII

ДВА АДМИРАЛА

Сообщая кавалеру Сан Феличе о том, что отъезд королевской семьи — дело решенное, принц Франческо считал, что говорит от имени отца и матери; на самом же деле он говорил только от имени матери. Было решено бежать во что бы то ни стало. Но король, видя преданность народа, заколебался, как ни был он слеп — или, вернее именно вследствие этой слепоты. Слыша клятвы ста тысяч человек в том, что все они вплоть до последнего готовы умереть ради него, Фердинанд вернулся к мысли защитить столицу, положившись вместо малодушной армии на мужественный народ, так пылко предлагающий себя в жертву.

Встав утром 11 декабря, то есть на другой день после невероятного триумфа, который мы попытались описать нашим читателям, еще не приняв окончательного решения, но склоняясь скорее к сопротивлению, чем к бегству, король узнал, что адмирал Франческо Караччоло уже полчаса ожидает в приемной выхода его величества.

Под влиянием королевы Фердинанд невзлюбил адмирала, однако не мог не уважать его за исключительную храбрость, выказанную им во многих стычках с берберийцами, за ловкость, с какою он вывел свой фрегат «Минерва» из тулонской гавани, когда город был отбит Бонапартом у англичан, за хладнокровие, с каким Караччоло защищал другие корабли, — да, пострадавшие от шторма и поврежденные снарядами, — но которые он, как бы то ни было, все до одного привел в гавань, за что и получил чин адмирала.

В первых главах нашего повествования говорилось о том, по каким причинам королева была недовольна адмиралом. Вскоре Каролине, со свойственной ей ловкостью, удалось восстановить против него короля.

Фердинанд подумал, что адмирал явился просить о снисхождении к его племяннику Николино, и был очень доволен, что из-за ложного положения, в которое поставил себя один из членов его семьи, Караччоло теперь вполне у него в руках. Горя желанием досадить адмиралу, Фердинанд приказал немедленно впустить его.

Адмирал, одетый в парадный мундир, вошел, как всегда, с достоинством и спокойно; благодаря своему высокому положению члены этой семьи уже четыре столетия соприкасались с монархами всех династий — анжуйской, арагонской, испанской, — последовательно занимавшими неаполитанский престол. Аристократизм сочетался в адмирале с утонченной вежливостью — образцом ее явился его двойной отказ, за себя и за племянницу, которым он ответил королеве на приглашение принять участие в торжествах, устроенных неаполитанским двором в честь Нельсона.

Такая изысканная учтивость, от кого бы она ни исходила, всегда несколько стесняла Фердинанда, которому тонкое обхождение было не слишком свойственно. Поэтому, когда он увидел, что адмирал почтительно остановился в нескольких шагах от него и, соответственно этикету, выжидает, пока король первый не заговорит с ним, он не нашел ничего лучше, как сразу же начать с упрека:

— А, вот и вы, господин адмирал! Говорят, вы очень настойчиво выражали желание меня видеть?

— Это правда, государь, — отвечал адмирал, кланяясь, — мне казалось, что я должен как можно скорее добиться чести быть принятым вашим величеством.

— Понимаю, что вас ко мне привело, — сказал король.

— Тем лучше для меня, государь, — отвечал Караччоло. — Значит, ваше величество по заслугам оценивает мою преданность.

— Ну да, вы пришли, чтобы поговорить об этом негоднике, о Николино, вашем племяннике, не так ли? Он впутался, оказывается, в скверную историю, ведь речь идет не более не менее как о государственной измене. Но предупреждаю: любое заступничество, даже ваше, окажется бесполезным и его судьбу решит только правосудие.

По суровому лицу адмирала пробежала улыбка.

— Ваше величество заблуждается, — возразил он. — В дни великих политических катастроф мелкие семейные невзгоды меркнут. Я не знаю и не хочу знать, чем провинился мой племянник; если он невиновен, то это выяснится в ходе следствия, как выяснилась невиновность кавалера Медичи, герцога де Кассано, Марио Пагано и многих других обвиняемых, так что после трехлетнего заключения пришлось вернуть им свободу. Если племянник виновен, пусть правосудие скажет свое слово. Николино знатного происхождения; он будет иметь право на отсечение головы, а меч — вашему величеству это известно — оружие столь благородное, что даже в руках палача оно не позорит тех, на кого обрушивается.

— Но в таком случае, раз вы явились не затем, чтобы похлопотать за племянника, для чего же вы пришли? — сказал король, несколько удивленный простым, спокойным и полным достоинства тоном адмирала, ибо ему самому такой тон был чужд.

— Я пришел поговорить о вас, государь, и о королевстве.

— Ах, вот как, вы хотите что-то мне посоветовать?

— Если ваше величество окажет мне честь узнать мое мнение, — отвечал Караччоло, почтительно склонив голову, — я буду горд и счастлив предоставить мой слабый опыт в ваше распоряжение. В противном же случае я ограничусь тем, что предложу вашему величеству свою жизнь и жизнь доблестных моряков, которыми имею счастье командовать.

Король рад был бы поводу разгневаться, но перед лицом такой скромности и такой почтительности у него не оказалось для этого ни малейшего основания.

— Гм-гм! — буркнул он и, помолчав две-три секунды, сказал: — Ну что ж, адмирал, говорите.

Фердинанд уже обернулся к Караччоло, готовый выслушать его, но тут в дверях приемной появился лакей. Он подошел к королю и тихо шепнул ему несколько слов, которых Караччоло не слышал, да и не пытался услышать.

— Вот как? — удивился король. — И он здесь?

— Здесь, ваше величество. Он говорит, что третьего дня, в Казерте, ваше величество сказали ему, что вам надо с ним переговорить.

— Да, правда.

И, обращаясь к Караччоло, король спросил:

— То, что вы собираетесь сообщить мне, можно сказать при свидетеле?

— Хоть перед всем светом, государь.

— В таком случае просите, — сказал Фердинанд лакею и добавил, обращаясь к Караччоло: — Тем более что желающий войти — друг; более чем друг — союзник. Это прославленный адмирал Нельсон.

Дверь распахнулась, и лакей торжественно провозгласил:

— Лорд Горацио Нельсон Нильский, барон Бёрнем-Торпский, герцог Бронте!

При перечислении этих титулов по губам Караччоло скользнула легкая улыбка, не лишенная горечи.

Нельсон вошел; он не знал, кто находится у короля; устремив свой серый глаз на того, кто прежде его оказался в королевском кабинете, он узнал адмирала Караччоло.

— Представлять вас друг другу, господа, нет надобности, — сказал Фердинанд. — Вы знакомы.

— Со времени Тулона, государь, — заметил Нельсон.

— А я имею честь знать вас, сударь, с более ранних пор, — отвечал Караччоло с обычной изысканной учтивостью, — я знаю вас с того дня, когда вы у берегов Канады воевали на бриге с четырьмя французскими фрегатами и ускользнули от них, проведя свой корабль по проливу, который дотоле считался непроходимым. Это было, если не ошибаюсь, в тысяча семьсот восемьдесят шестом году, то есть двенадцать лет тому назад.

Нельсон поклонился. Суровому моряку тоже был непривычен такой слог.

— Милорд, — сказал король, — адмирал Караччоло пришел, чтобы посоветовать мне кое-что относительно положения, в каком мы оказались. Вам оно хорошо известно. Садитесь и послушайте, что скажет адмирал; когда он выскажется, вы ответите ему, если захотите что-нибудь возразить. Но предупреждаю заранее: я буду рад, если двое таких выдающихся и столь искушенных в военном искусстве мужей окажутся одного и того же мнения.

— Если милорд, в чем я не сомневаюсь, истинный друг королевства, — начал Караччоло, — я уверен, что в наших взглядах могут обнаружиться лишь мелкие расхождения, которые не помешают нам быть согласными в основном.

— Говори, Караччоло, говори, — сказал Фердинанд, возвращаясь к привычке испанских и неаполитанских королей обращаться к своим подданным на «ты».

— Вчера, — начал адмирал, — в городе стал распространяться — надеюсь, ложный — слух о том, что ваше величество, отчаявшись в возможности защитить королевство на материке, решили переехать на Сицилию.

— А ты, стало быть, иного мнения?

— Государь, — отвечал Караччоло, — я придерживаюсь и всегда буду придерживаться того мнения, которое ведет к чести, а не позору. Честь государства, ваше величество, и, следовательно, честь вашего имени требует, чтобы столица защищалась до последней возможности.

— А тебе известно, в каком мы положении? — перебил король.

— Знаю, государь, положение опасное. Но не безнадежное. Армия рассеяна, но не уничтожена; тысячи три-четыре убитых, шесть-восемь тысяч попавших в плен. Вычтите это число из пятидесяти двух тысяч — остается сорок тысяч, то есть армия, которая в четыре раза больше, чем у французов. Притом наша армия будет воевать на собственной земле, защищать неприступные ущелья, пользоваться поддержкой жителей двадцати городов и шестидесяти селений, помощью трех крепостей, которые нельзя взять, не располагая осадными приспособлениями, — Чивителла дель Тронто, Гаэта и Пескара, не считая Капуа, последнего рубежа, крайнего оплота Неаполя, до которого французы и не дойдут.

— А ты берешься собрать армию?

— Да, государь.

— Объясни же, как ты за это возьмешься. Буду очень рад.

— У меня под началом, государь, четыре тысячи моряков. Это люди проверенные, не чета новобранцам сухопутной армии. Дайте мне только приказ, и я немедленно пущу их в дело: тысяча воинов станет на защиту дороги из Итри в Сессу, тысяча — из Соры в Сан Джермано, еще тысяча приготовится защищать дорогу из Кастель ди Сангро в Изерниа; тысяча других — моряки ведь на все пригодны, милорду Нельсону это известно лучше, чем кому-либо: он не раз заставлял своих моряков творить чудеса! — итак, тысяча других превратится в саперов, займется укреплением этих трех перевалов и поможет артиллерии. С ними, даже если они будут вооружены всего лишь абордажными крюками, я сдержу натиск французов, как бы он ни был силен, а когда ваши солдаты увидят, как умирают моряки, они, государь, присоединятся к ним, особенно если ваше величество будет с ними, подобно знамени.

— А кто в это время станет охранять Неаполь?

— Наследный принц, ваше величество, и восемь тысяч солдат под командованием генерала Назелли, которых милорд Нельсон привез в Тоскану, где им уже нечего делать. Милорд Нельсон, если не ошибаюсь, оставил Часть своего флота в Ливорно; пусть он отправит быстроходный корабль с приказом вашего величества вернуть эти восемь тысяч свежих солдат, и они с Божьей помощью через неделю будут здесь. Итак, обратите внимание, государь, какое огромное воинство остается в вашем распоряжении: сорок пять — пятьдесят тысяч солдат, население тридцати городов и пятидесяти селений, готовое к восстанию, а позади всего этого — Неаполь с пятьюстами тысяч душ. Что станется с десятью тысячами французов, когда на них хлынет этот океан?

— Гм! — проронил Фердинанд, глядя на продолжавшего молчать Нельсона.

— Уехать, государь, вы всегда успеете, — продолжал Караччоло. — Поймите: у французов нет даже вооруженной лодки, а у вас в порту целых три флота: ваш собственный, португальский и флот его британского величества.

— Что скажете о предложении адмирала, милорд? — спросил король у Нельсона, лишая его возможности долее отмалчиваться.

— Я скажу, — ответил Нельсон, не вставая с места и продолжая левой рукой чертить пером на бумаге какие-то иероглифы, — скажу, что нет ничего хуже, как менять уже принятое решение.

— Разве король уже принял решение? — спросил Караччоло.

— Нет, видишь ли, решение еще не совсем принято. Я в нерешительности, я колеблюсь.

— Уезжать решила королева, — сказал Нельсон.

— Королева? — воскликнул Караччоло, не дав Фердинанду ответить. — Отлично. Пусть уезжает. В таких обстоятельствах женщинам позволительно удалиться от опасности, но мужчины обязаны встречать ее лицом к лицу.

— Видишь, Караччоло, милорд Нельсон склоняется к решению об отъезде.

— Простите, государь, — возразил Караччоло, — но мне кажется, милорд еще не высказал своего мнения.

— Скажите же, милорд. Прошу вас! — настаивал король.

— Мое мнение, государь, совпадает с мнением королевы, а именно — я буду счастлив, если ваше величество найдет на Сицилии верное убежище, каким уже не может служить вам Неаполь.

— Я умоляю милорда Нельсона взвесить свои слова, — сказал Караччоло, обращаясь к своему коллеге, — ибо он должен предвидеть, сколь авторитетно будет суждение такого заслуженного человека.

— Но я уже все сказал и от мнения своего не отрекусь, — твердо отвечал тот.

— Государь, — возразил Караччоло, — не забывайте, что милорд Нельсон — англичанин.

— Что это значит, сударь? — гордо спросил Нельсон.

— То, что, будь вы неаполитанцем, милорд, вы судили бы иначе.

— А почему я стал бы говорить иначе, если бы был неаполитанцем?

— Вы посчитались бы с честью своей родины вместо того, чтобы заботиться о выгоде Великобритании.

— А чем выгоден для Великобритании совет, который я подаю королю, сударь?

— Чем хуже будут обстоять наши дела, тем больше Англия потребует за помощь. Всем известно, милорд, что она хочет получить Мальту.

— Англия уже владеет Мальтой. Государь уступил остров Англии.

— О! Государь! — воскликнул Караччоло с упреком. — Мне это говорили, но я отказывался верить.

— А на кой черт, по-твоему, сдалась мне эта Мальта? — бросил король. — Скала, пригодная только на то, чтобы печь яйца на солнце!

— Государь, — сказал Караччоло, уже не обращаясь к Нельсону, — умоляю вас от лица всех, в чьей груди бьется истинно неаполитанское сердце, не слушайте больше советов иностранцев, которые ставят ваш престол на самый край пропасти. Господин Актон, барон Карл Макк, сэр Уильям Гамильтон, да и сам милорд Нельсон — все они иностранцы. Могут ли они быть справедливы в оценке чести нашей страны?

— Это верно, сударь. Зато они справедливо оценивают малодушие неаполитанцев, — ответил Нельсон, — вот потому я и говорю королю после того, что произошло при Чивита Кастеллана: «Государь, вам больше нельзя доверяться людям, которые бросили вас, будь они трусы или изменники».

Караччоло страшно побледнел, его пальцы невольно потянулись к эфесу шпаги; но, вспомнив, что Нельсон не может извлечь свою, так как у него одна рука, и притом левая, он ограничился словами:

— У каждого народа, государь, бывают дни невзгод. Французы, от которых мы бежим, трижды пережили свою Чивита Кастеллана: при Пуатье, при Креси, при Азенкуре. Одной победы было достаточно, чтобы зачеркнуть три поражения, — победы при Фонтенуа.

Караччоло произнес эти слова, смотря в упор на Нельсона, который до крови закусил губы; потом он опять обратился к королю.

— Государь, — продолжал он, — долг короля, любящего свой народ, предоставить ему возможность вновь подняться после поражения. Пусть король даст приказ, скажет одно слово, подаст знак — и ни один француз не выйдет из Абруцци, если неосмотрительно проникнет туда.

— Любезный мой Караччоло, — сказал Фердинанд, подходя к адмиралу, чей совет отвечал его тайному желанию, — твое мнение совпадает с мнением человека, советами которого я весьма дорожу: кардинал Руффо говорил мне примерно то же.

— Вашему величеству не хватало только поставить какого-нибудь кардинала во главе ваших войск, — заметил Нельсон, презрительно усмехнувшись.

— У моего предка Людовика, не помню, то ли Тринадцатого, то ли Четырнадцатого, не так уж плохо получилось, когда некий Ришелье ничуть не повредил монархии, взяв крепость Ла-Рошель и форсировав проход у Сузы.

— Вот-вот, государь! — воскликнул Караччоло, хватаясь за ниточку надежды, которую дал ему король. — Значит, вас вдохновляет добрый гений Неаполя; доверьтесь кардиналу Руффо, следуйте его советам, а я… что я могу еще сказать?.. Я буду выполнять его распоряжения.

— Государь, — заявил Нельсон, вставая и кланяясь королю, — надеюсь ваше величество не забудет, что если итальянские адмиралы готовы подчиняться приказаниям священника, то английский адмирал подчиняется только приказам своего правительства.

И Нельсон, бросив на Караччоло взгляд, суливший непримиримую ненависть, вышел через ту же дверь, в которую вошел: она вела в апартаменты королевы.

Король проводил Нельсона взглядом, а когда за ним затворилась дверь, сказал:

— Вот благодарность за двадцать тысяч дукатов ренты, за герцогство Бронте, за шпагу Филиппа Пятого и орден Святого Фердинанда! Он изъясняется кратко, но ясно.

Потом король обратился к Караччоло:

— Ты прав, дорогой мой Франческо, все зло в них, в иноземцах. Господин Актон, сэр Уильям, господин Макк, лорд Нельсон, даже сама королева — всюду ирландцы, немцы, англичане, австрийцы; только неаполитанцев нигде нет! Что за бульдог этот Нельсон! Но ничего, ты его славно отделал! Если когда-нибудь нам придется воевать с Англией и ты попадешь к нему в лапы — тебе несдобровать…

— Я счастлив, государь, что заслужил ваше одобрение, — сказал Караччоло, смеясь. — Счастлив, хоть и нажил себе врага в лице победителя при Абукире.

— Ты заметил, какую рожу он состроил, когда ты ему бросил в физиономию… Как ты сказал? Кажется, Фонтенуа?

— Да, государь.

— Значит, хорошо там с ними, с господами англичанами, расправились?

— Основательно.

— И подумать только: не сделай Сан Никандро из меня осла, я тоже мог бы так отвечать! К несчастью, сейчас уже поздно, этому делу не помочь.

— Государь, — сказал Караччоло, — позвольте мне еще добавить…

— Чего же добавлять, когда я и так с тобою согласен? Сегодня повидаюсь с Руффо, и мы вместе все это обсудим. Но скажи теперь, когда мы остались одни, какого черта ты восстановил против себя королеву? Ты же знаешь, уж если она кого невзлюбит, так не на шутку?

Караччоло покачал головой, как бы говоря, что на этот вопрос ответить невозможно.

— Словом, тут, как и с Сан Никандро, ничего не поделаешь. Не стоит об этом говорить.

— Итак, — повторил Караччоло, оставаясь во власти все той же тревоги, — я уношу с собою надежду, что ваше величество отказывается от постыдного бегства и Неаполь будет защищаться до последней возможности?..

— Ступай не только с надеждой, но и с полной уверенностью. Сегодня соберется Совет, я им объявлю, что решил остаться в Неаполе. Я помню все, что ты мне сказал о возможностях защиты, будь покоен. А что касается Нельсона, то теперь ясно: если кто хочет, чтобы он кусал себе губы до крови, достаточно бросить ему в лицо одно слово: Фонтенуа, не так ли? Отлично, запомним и это.

— Государь, прошу еще об одной милости.

— Проси.

— Если, вопреки всем ожиданиям, ваше величество уедет…

— Но я же сказал тебе, что не еду.

— Словом, государь, если какая-либо случайность или неожиданность или перемена побудит ваше величество уехать, я надеюсь, что вы не воспользуетесь для этого английским кораблем и тем самым не нанесете оскорбления неаполитанскому флоту.

— Ну, на этот счет можешь быть покоен. Если я и буду доведен до такой крайности… За королеву я тебе, разумеется, не ручаюсь, пусть поступает как хочет, но я — даю тебе честное слово — отправлюсь только на твоем корабле, на «Минерве». Так и знай; смени корабельного повара, если он плох, запасись макаронами и пармезаном, если их у тебя маловато. До свидания… Так ты говоришь — Фонтенуа, не правда ли?

— Да, государь.

И Караччоло, в восторге от беседы с королем, удалился, рассчитывая на два данные ему обещания.

Фердинанд проводил его явно благосклонным взглядом.

— Черт возьми, — решил он, — какая глупость ссориться с такими людьми из-за мегеры, вроде королевы, и распутницы, вроде леди Гамильтон!

LXVIII

НЕКОТОРЫЕ СООБРАЖЕНИЯ О РАЗНИЦЕ МЕЖДУ НАРОДАМИ СВОБОДНЫМИ И НАРОДАМИ САМОСТОЯТЕЛЬНЫМИ

Король сдержал слово, данное Караччоло; на заседании Совета он определенно и решительно объяснил, что после народной демонстрации, свидетелем которой он стал накануне, он решил остаться в Неаполе и до последней возможности препятствовать вступлению французов в королевство.

Оспаривать столь ясно высказанное решение было невозможно; возразить могла бы только королева, но, полагаясь на обещание Актона так или иначе побудить короля переехать на Сицилию, она отказалась от открытой борьбы, ибо, зная Фердинанда, понимала, что в таком случае он способен заупрямиться.

По окончании заседания король застал у себя кардинала Руффо. Кардинал, всегда исключительно точный, исполнил все, что они с королем договорились предпринять: Феррари явился к нему ночью и полчаса спустя отправился через Манфредонию в Вену с поддельным посланием, чтобы показать его императору, с которым Фердинанд никак не хотел поссориться, ибо только император мог, благодаря своему влиянию в Италии, поддержать его в борьбе против Франции; точно так же как в случае враждебного столкновения Неаполя с Австрией, никто, кроме Франции, неспособен был бы оказать Неаполю серьезную помощь.

К поддельному посланию была приложена объяснительная записка, собственноручно составленная кардиналом от имени короля и снабженная его подписью; без нее император не разобрался бы в этой загадочной истории.

Фердинанд рассказал кардиналу, что произошло между ним, Караччоло и Нельсоном; Руффо вполне одобрил все соображения его величества и настоял на том, чтобы была устроена его встреча с Караччоло в присутствии короля. Они договорились подождать первых известий о том, какое впечатление произвело в Абруцци воззвание Пронио, и в зависимости от этого окончательно решить, что делать дальше.

В тот день Фердинанд принял молодого корсиканца Де Чезари. Читатель помнит, что король произвел его в чин капитана и приказал явиться к нему в форме, чтобы убедиться: распоряжение его исполнено и военный министр выдал юноше соответствующий патент. Актон не замедлил исполнить волю короля, и вот молодой человек, которого чиновники уже стали принимать за наследника престола, ибо Де Чезари был на него очень похож, предстал перед королем в новом мундире и с патентом в руках.

Молодой капитан был горд и счастлив; он повергал к стопам его величества преданность свою и своих друзей. Одно только мешало им немедленно доказать королю свою самоотверженность: дело в том, что престарелые принцессы ссылались на обещание позаботиться об их безопасности. Приходилось продолжать служить телохранителями, так как принцессы согласны были вернуть им это обещание лишь после того, как они окажутся на борту корабля, который должен доставить их в Триест. Поэтому семеро молодых людей обязались сопровождать их до Манфредонии, где им предстояло погрузиться на корабль. После этого офицеры собирались возвратиться в Неаполь и стать в ряды защитников престола и алтаря.

Вести, которых ждали от Пронио, вскоре были получены. Они превзошли все надежды. Призыв короля был воспринят как глас Божий; священники, монахи, муниципальные чиновники горячо откликнулись на него. Клич «К оружию!» пронесся от Изолетты до Капуа и от Акуилы до Итри. Пронио встретился с Фра Дьяволо и с Маммоне, сообщил им о поручении, которое он на них возлагает, и они приняли его с восторгом. С грамотами в руках, с именем короля на устах они приобрели безграничное могущество, поскольку закон, вместо того чтобы преследовать, стал их охранять. С того момента как они получили возможность придать своему разбою политическую окраску, они могли поклясться, что поднимут на ноги всю страну.

Разбой в Южной Италии — явление поистине национальное; это местный плод, зреющий в горах. Говоря о том, что производят Абруцци, Терра ди Лаворо, Базиликата и Калабрия, можно сказать: долины дают пшеницу, кукурузу и инжир; холмы выращивают оливки, орехи и виноград; горы растят разбойников.

В названных мною провинциях разбой — самое обычное занятие, не хуже любого другого. Разбойником становятся так же, как становятся булочником, портным, сапожником. В этом нет ничего предосудительного; отец, мать, брат, сестра отнюдь не считаются запятнанными ремеслом их сына или их брата, ибо и само это занятие не является пятном для тех, кто избрал его. Разбойник работает восемь месяцев в году, то есть весной, летом и осенью. Зима гонит его с гор и возвращает в родные места; тут его ждет радушный прием; он встречается с мэром, приветствует его, мэр отвечает ему тем же; зачастую они друзья, а то и родственники.

С весной он достает свое ружье, пистолет, кинжал и уходит в горы. Отсюда поговорка «Разбойники распускаются вместе с листвой».

С тех пор как в Неаполе существует свое правительство (а я просмотрел все архивы с 1503 года до наших дней), оно по временам выпускает постановления, направленные против разбойников, и, что любопытно, постановления испанских вице-королей ничем не отличаются от постановлений пьемонтских правителей, ведь преступления-то все те же. Это кражи со взломом, кражи с применением оружия на больших дорогах, вымогательства денег с угрозой поджечь дом, изувечить, убить; убийства, увечья и поджоги в случаях, когда угрозы не подействовали.

Во время революций разбой принимает колоссальный размах, общественное мнение принимает его сторону, благонамеренный патриотизм служит ему оправданием; разбойники всегда на стороне реакционной партии — другими словами, они стоят горой за трон и алтарь, ибо только трон и алтарь приемлют таких союзников, в то время как либералы, прогрессисты, революционеры, напротив, отвергают и презирают их. Известные в летописях времена разбоя — это годы политической реакции: 1799, 1809, 1821, 1848, 1862, то есть пора, когда неограниченная власть, потерпев поражение, призывала себе на помощь разбойничьи банды.

В таких случаях разбой особенно могуществен, ибо его поддерживают власти, которые в другое время призваны ему препятствовать. Муниципальные чиновники, офицеры национальной гвардии являются не только manutengoli, то есть пособниками разбойников, но и сами зачастую становятся бандитами.

Основательную нравственную поддержку разбою оказывают священники и монахи: они бывают как бы его душою; разбойники, услышав их проповеди, призывающие к бунту, восстав, получают от них освященные образки, которые должны сделать их неуязвимыми. Если случится, что, невзирая на эту защиту, разбойник все-таки ранен, убит или расстрелян, образок, бессильный на земле, служит ему верным пропуском на Небеса, пропуском, к которому апостол Петр относится с неизменным уважением; у задержанного разбойника нога уже стоит на первой ступени Иаковой лестницы, ведущей прямо в рай; он прикладывается к образку и умирает как герой, ибо убежден, что расстрел поможет ему подняться до самого верха.

Чем же объясняется разница между отдельными личностями и народом? Почему солдат иной раз бежит при первом же пушечном выстреле, а разбойник гибнет героически? Попробуем объяснить это, а то дальнейший наш рассказ может вызвать недоумение: читатель станет удивляться, почему же так отличается нравственная и физическая природа одних и тех же людей в зависимости от того, собраны ли они в единое целое или борются в одиночку.

Вот объяснение.

Коллективное мужество — качество народов свободных.

Личное мужество — качество народов, которые всего лишь независимы.

Почти все народы, живущие в горах, — швейцарцы, корсиканцы, шотландцы, сицилийцы, черногорцы, албанцы, друзы, черкесы — отлично обходятся без свободы, лишь бы у них не отнимали независимости.

Объясним огромную разницу между словами: свобода и независимость.

Свобода — это отказ каждого гражданина от какой-то доли своей независимости ради образования некой общественной основы, именуемой законом.

Независимость — это право каждого пользоваться всеми своими способностями, удовлетворять все свои желания.

Человек свободный — это член общества; он опирается на соседа, который в свою очередь опирается на него; а так как он готов жертвовать собою ради других, то имеет право требовать, чтобы и другие жертвовали собою ради него.

Человек независимый — это человек естественный; он полагается только на самого себя; единственные его союзники — гора и лес; защитники — ружье и кинжал; его пособники — острое зрение и слух.

Из людей свободных составляются армии.

Из людей независимых — шайки.

Людям свободным приказывают, как Бонапарт в битве при Пирамидах: «Сомкнуть ряды!»

Людям независимым говорят, как Шарет в Машкуле: «Развлекайтесь, ребята!»

Человек свободный берется за дело по слову своего монарха или по зову родины.

Человек независимый действует, движимый корыстью или страстью.

Человек свободный воюет.

Человек независимый убивает.

Человек свободный говорит: «Мы».

Человек независимый говорит: «Я».

Человек свободный — это Братство.

Человек независимый — это всего лишь Эгоизм.

В 1798 году неаполитанцы были еще только на пути к независимости; они не ведали ни свободы, ни братства; потому-то в регулярном сражении они и были разбиты армией впятеро меньшей.

Зато крестьяне неаполитанских провинций всегда были независимы. Вот почему по призыву духовенства, выступившего во имя Господа, по призыву короля, выступившего во имя династии, особенно же по призыву ненависти, выступившей во имя стяжательства, грабежа и убийства, поднялась вся страна.

Каждый вооружился ружьем, топором, ножом и начал воевать, не ставя перед собою иной цели, кроме разрушения, не рассчитывая ни на что иное, кроме грабежа, следуя за своим начальником и не подчиняясь ему, подражая его примеру, а не слушаясь его приказаний. Толпа в целом бежала перед французами, отдельные люди пошли против них; армия рассеялась, народ вырос из земли.

И как раз вовремя. Вести, приходившие из армии, были по-прежнему удручающими. Часть армии под командованием никому не ведомого генерала Мётча — даже Нельсон в своих письмах спрашивал, кто это такой, — отошла к Кальви и там набиралась сил. Макдональд, которому, как мы видели, Шампионне поручил развивать успех и торопить отход королевской армии, приказал Морису Матьё занять позиции неаполитанцев. Он занял все возвышенности вокруг города и предложил генералу Мётчу сдаться; тот согласился, но выставил неприемлемые условия. Тогда генерал Морис Матьё распорядился немедленно пробить брешь в стенах монастыря и через нее вступить в город.

После десятого ядра появился парламентер.

Но Морис Матьё, не дав ему заговорить, сказал:

— Либо сдавайтесь на милость победителей, либо прощайтесь с жизнью.

Королевские солдаты сдались на милость победителей.

Быстрота, с какою Макдональд нанес удар, спасла часть пленных, взятых Макком, но всех спасти не удалось.

В Асколи триста республиканцев были привязаны к деревьям и расстреляны.

В Отриколи тридцать больных и раненых, в том числе безрукие и безногие калеки, недавно перенесшие ампутацию, были зарезаны в лазарете.

Других, лежавших на соломе, безжалостно сожгли.

Но Шампионне, верный обещанию, объявленному в прокламации, отвечал на все эти жестокости исключительно человеколюбием, резко отличавшимся от зверств королевских солдат.

Один лишь генерал де Дама́, французский эмигрант, считавший в качестве такового своим долгом послужить Фердинанду, — только он после страшного разгрома при Чивита Кастеллана поддержал честь белого знамени. Забытый Макком, чьей единственной заботой было спасти короля, де Дама́ обратился к генералу Шампионне, вернувшемуся, как нам известно, в это время в Рим, с просьбой разрешить ему пройти через город во главе семитысячного отряда неаполитанцев и присоединиться к остаткам королевской армии у Тевероне, — к остаткам, как уже говорилось, все же в пять раз превышавшим численность армии-победительницы.

В ответ на это ходатайство Шампионне послал к Дама́ одного из молодых офицеров-аристократов, которыми он окружил себя.

То был начальник штаба Бонами.

Шампионне приказал ему выяснить положение дел и о результатах доложить.

Бонами немедленно сел в седло и уехал.

Эта великая эпоха в истории Республики заслуживает того, чтобы каждый офицер французской армии, по мере того как он предстает перед глазами читателей, был описан так, как Гомер в «Илиаде» описывает греческих вождей, а Тассо в «Освобожденном Иерусалиме» — вождей крестоносцев.

Мы, однако, ограничимся замечанием, что Бонами, подобно Тьебо, был одним из тех умных и исполнительных офицеров, которым генерал может сказать: «Приглядитесь ко всему и действуйте соответственно обстоятельствам».

У ворот Салариа Бонами повстречал вступавшую в город кавалерию генерала Рея. Он осведомил Рея о полученном им распоряжении и, не имея права приказать, посоветовал ему направить дозорных на дорогу в Альбано и Фраскати. Сам же он, во главе кавалерийского отряда, проехал через Понте Молле, древний Мульвиев мост, и погнал лошадь во весь опор в том направлении, где, как он знал, находится генерал де Дама́; за ним, на расстоянии, следовали Рей со своим отрядом и Макдональд с легкой кавалерией.

Бонами так спешил, что значительно оторвался от отрядов Макдональда и Рея, и им теперь требовалось не менее часа, чтобы догнать его. Желая дать им время подоспеть, он назвал себя парламентером.

Его отвели к генералу де Дама́.

— Генерал, вы обратились к главнокомандующему французской армией, — сказал он, — поэтому мне поручено отправиться к вам, чтобы узнать в точности, о чем вы просите.

— Прошу пропустить мою дивизию, — ответил генерал де Дама́.

— А если он ответит вам отказом?

— Мне останется одно: пробиться с оружием в руках.

Бонами улыбнулся.

— Вы должны понимать, генерал, что добровольно предоставить вам пройти через город с семью тысячами солдат совершенно невозможно, — возразил он. — Насчет же того, чтобы пробиться с оружием в руках, предупреждаю вас, это задача не простая.

— В таком случае, полковник, что же вы хотите мне предложить? — спросил генерал-эмигрант.

— То, что предлагают командиру части, находящемуся в таком положении, как ваше, генерал: сложить оружие.

Теперь улыбнулся генерал де Дама́.

— Господин начальник штаба, — ответил он, — когда имеешь семь тысяч воинов, а у каждого из них в ранце по восемьдесят патронов, — не сдаются. Идут напролом или умирают.

— Ну что ж, — отвечал Бонами, — будем драться, генерал!

Его собеседник задумался.

— Предоставьте мне шесть часов, — сказал он, — чтобы собрать военный совет и сообща обсудить ваши предложения.

Бонами на это согласиться не мог.

— Шести часов не требуется, — возразил он, — даю вам час.

Именно такой срок нужен был начальнику штаба, чтобы его пехота присоединилась к нему.

Итак, было решено, что, поскольку генерал де Дама́ находится во власти французов, он даст ответ через час.

Бонами пустил свою лошадь галопом, быстро добрался до генерала Рея и побудил его ускорить марш.

Но и генерал де Дама́ воспользовался отсрочкой: когда Бонами вернулся со своим отрядом, он застал неаполитанцев отступающими в полном порядке по дороге в Орбетелло.

Генерал Рей и начальник штаба Бонами — один во главе отряда 16-го драгунского полка, другой во главе 7-го егерского — устремились вдогонку и настигли их под Ла Сторта, где с ожесточением на них напали.

Арьергард остановился, чтобы дать республиканцам отпор.

Рей и Бонами впервые встретились с серьезным сопротивлением противника, но после нескольких атак оно было преодолено. Тем временем стемнело. Мужество и самопожертвование арьергарда спасло армию. Генерал де Дама́ воспользовался темнотой и знанием местности, чтобы продолжить отступление.

Французы были слишком утомлены, чтобы воспользоваться своей победой: они отошли к Ла Сторта, где и заночевали.

В награду за находчивость, проявленную при переговорах, и за отвагу, выказанную в бою, Шампионне произвел Бонами в чин бригадного генерала.

Но генерал де Дама́ еще не рассчитался с республиканцами. Макдональд послал одного из своих адъютантов к Келлерману, находившемуся в Боргетто вместе с частями, менее утомленными, чем те, которые участвовали днем в боях, чтобы сообщить ему, в каком направлении отступает колонна неаполитанцев. Келлерман незамедлительно собрал свои войска и направился через Рончильоне к Тосканелле, где и вошел в соприкосновение с колонной генерала де Дама́. Люди, так легко поддававшиеся панике, когда ими командовал немецкий или неаполитанский генерал, под командованием француза держались стойко и оказали мощное сопротивление. Генералу де Дама́ все же пришлось отступать, и он сам руководил отходом своих войск, став во главе арьергарда, причем проявил редкостное мужество.

Но одна из тех атак, какие умел проводить Келлерман, и рана, полученная генералом-эмигрантом, решили исход боя в пользу французов. Самый значительный отряд из колонны неаполитанцев уже достиг Орбетелло и успел погрузиться на неаполитанские суда, стоявшие здесь в порту. Генералу де Дама́, оттесненному к городским стенам, удалось запереть за собою ворота, и то ли из уважения к его отваге, то ли потому, что Келлерман не хотел тратить время на осаду городишка, французский генерал дал Дама́ и его авангарду возможность, ценою потери артиллерии, спокойно погрузиться на корабли.

Получилось так, что единственный генерал неаполитанской армии, не уронивший своей чести в этой недолгой и постыдной кампании, был французом.

LXIX

РАЗБОЙНИКИ

Оказавшись повсюду победителем и думая, что теперь уже ничто не мешает его походу на Неаполь, Шампионне приказал перейти неаполитанскую границу в трех местах.

Части левого фланга под командованием Макдональда, пройдя через Акуилу, заняли Абруцци; им предстояло форсировать перевалы Капистрелло и Сору.

Части правого фланга, которым командовал генерал Рей, прошли через Понтийские, Террачинские и Фондийские болота и заняли Кампанию.

Центр, которым командовал сам Шампионне, прошел через Вальмонтоне, Ферентино, Чепрано и занял Терра ди Лаворо.

Три цитадели, почти неприступные, защищали доступы в королевство: Гаэта, Чивителла дель Тронто, Пескара.

Гаэта господствовала над дорогой к Тирренскому морю, Пескара — над дорогой к Адриатике, Чивителла дель Тронто стояла на вершине горы и господствовала над местностью по ту сторону Абруцци.

Гаэту защищал старый швейцарский генерал по имени Чуди; под его началом было четыре тысячи человек и материальная часть, состоявшая из семидесяти пушек, двенадцати мортир, двадцати тысяч ружей; продовольствия могло хватить на год; наконец, в его распоряжении были корабли, стоявшие в гавани, море и земля.

Генерал Рей потребовал, чтобы он сдался.

Чуди, уже старик, недавно женился на молодой женщине. Боялся ли он за нее — как знать? Может быть, за самого себя. Вместо того чтобы защищаться, как это сделал позднее Филиппсталь, он собрал совет, на котором епископ предложил свое посредничество в заключении мира. Были созваны также представители от городских властей, которые ухватились за возможность избавить Гаэту от ужасов осады.

Все же они еще колебались, сдаваться или нет, как вдруг французский генерал дал по городу пушечный выстрел; этого оказалось достаточно, чтобы Чуди послал к осаждающим парламентеров, поручив им выяснить условия сдачи крепости.

— Сдавайте крепость на милость победителей; в противном случае пощады не будет, — ответил генерал Рей.

Два часа спустя крепость сдалась.

Дюгем, двигавшийся во главе полутора тысяч солдат по побережью Адриатики, направил к коменданту Пескары, по имени Прикар, парламентера с требованием сдаться. Комендант, словно намереваясь похоронить себя под развалинами крепости, показал французскому офицеру во всех подробностях свои средства защиты — укрепления, орудия, склады боеприпасов и продовольствия — и отослал его к Дюгему с высокомерным ответом:

— Крепость, так основательно оборудованная, не сдается.

Это не помешало коменданту при первом же пушечном залпе отворить ворота и сдать генералу Дюгему столь мощную крепость. Тот нашел здесь шестьдесят орудий, четыре мортиры, тысячу девятьсот солдат.

Что же касается Чивителла дель Тронто, цитадели неприступной уже по своему расположению, да еще превосходно укрепленной, то ее защищал испанец по имени Хуан Лакомб. Тут было десять крупнокалиберных орудий, большое количество снаряжения и продовольствия. Она могла бы продержаться год, но продержалась всего один день и сдалась после десятичасовой осады.

Значит, подошло время, чтобы, как мы сказали в предыдущей главе, главари шаек заменили генералов, а разбойники — солдат.

Под руководством Пронио с быстротой молнии сформировались три шайки: одною он руководил сам, другою — Гаэтано Маммоне, третьей — Фра Дьяволо.

Пронио первым вошел в соприкосновение с французскими отрядами.

Захватив Пескару и оставив там гарнизон в четыреста человек, Дюгем направился по дороге в Кьети, чтобы возле Капуа соединиться, как ему было приказано, с отрядами Шампионне. Прибыв в Токко, он услышал со стороны Сульмоны ожесточенную перестрелку и ускорил марш своих частей.

И в самом деле, отряд французов под командованием генерала Руска, беспрепятственно, с барабанным боем занявший город, вдруг увидел, что изо всех окон на них градом сыплются пули. Французы были удивлены этим неожиданным нападением и на мгновение растерялись.

Пронио, засевший в церкви Сан Панфило, воспользовался этим, с сотней бойцов вышел из засады и бросился навстречу французам в то время, как огонь из окон усилился. Несмотря на все старания Руска, в его рядах началось замешательство, и он поспешно ушел из Сульмоны, оставив на улицах человек двенадцать убитых и раненых.

Но при виде того, как бойцы Пронио уродуют убитых, как горожане приканчивают раненых, краска стыда залила лица республиканцев, они ободрились, с криками об отмщении вновь заняли Сульмону и стали отвечать на стрельбу как из окон, так и из-за угла.

Между тем Пронио и его товарищи, притаившись в проемах дверей, спрятавшись в проулках, открыли бешеную стрельбу, так что французам, пожалуй, пришлось бы отступить вторично, когда до слуха их донеслась ожесточенная перестрелка с другого конца города.

То были Дюгем и его люди: они поспешили на помощь, услышав выстрелы, обошли Сульмону и напали на Пронио с тыла.

Пронио, с двумя пистолетами в руках, бросился к своему арьергарду, сплотил его, оказался лицом к лицу с Дюгемом и выстрелом ранил генерала в руку. Один из республиканцев бросился с поднятой саблей на Пронио, но тот выстрелил еще раз, убил француза, подобрал ружье и во главе своего отряда стал отходить. Обороняясь, Пронио на местном наречии дал своим бандитам распоряжение, которое французы не могли понять. Приказ заключался в том, чтобы, отступая, бежать врассыпную по всем проулкам и как можно скорее скрыться в горах. В одни миг городок опустел. Жители, стрелявшие из домов, бежали через сады. Французы оказались хозяевами Сульмоны, но честь эта была невелика, ведь разбойникам пришлось драться одному против десяти. Они были побеждены, зато нанесли республиканцам тяжелый урон. Вот почему эта стычка воспринималась в Неаполе как триумф.

А Фра Дьяволо с сотней товарищей после взятия Гаэты, которая позорно сдалась, храбро защищал мост через Гарильяно, когда его атаковал адъютант Гудель с пятьюдесятью республиканцами; генерал Рей, не зная об участии разбойников в деле, послал своих людей с приказом захватить мост. Французы были отброшены, а Гудель, командир батальона, и несколько раненых офицеров и солдат, оставшихся на поле сражения, были подобраны полуживыми, привязаны к деревьям и сожжены на медленном огне под восторженные вопли населения Миньяно, Сессы и Теано, под исступленную пляску женщин, которые при таких обстоятельствах всегда превосходят мужчин в жестокости.

Фра Дьяволо сначала попытался воспрепятствовать этим убийствам, этим мучительным расправам. Из чувства жалости он разрядил свои пистолеты и карабин в раненых. Но по тому, как хмурились мужчины, как извергали проклятия женщины, он понял, что такие человеколюбивые поступки могут подорвать его популярность. Он отошел от костров, на которых мучились республиканцы, и хотел увести от них Франческу, но его возлюбленная не захотела ничего упустить из этого жуткого зрелища. Она вырвалась из его рук и стала вопить и плясать еще более неистово, чем другие женщины.

Что же касается Маммоне, он остановился у Капистрелло перед Сорой, между озером Фучино и рекой Лири.

Ему доложили, что вдали, на спуске от истоков Лири, появился офицер во французской форме и при нем провожатый.

— Приведите их обоих ко мне, — сказал Маммоне.

Через пять минут оба стояли перед ним.

Провожатый обманул доверившегося ему офицера и, вместо того чтобы отвести его к генералу Лемуану, которому офицер должен был доставить приказ Шампионне, повел его к Гаэтано Маммоне.

То был Клэ — один из адъютантов главнокомандующего.

— Ты подоспел вовремя, — сказал ему Маммоне, — мне как раз захотелось пить.

Мы знаем, каким напитком Маммоне имел обыкновение утолять жажду.

Адъютант ничего не сказал, ни о чем не просил, не пытался пробудить в своем мучителе жалость; он знал, в руки какого людоеда попал, и, по примеру античных гладиаторов, думал лишь о том, как достойно умереть.

Маммоне приказал снять с адъютанта мундир, жилет, галстук и рубашку, скрутить ему руки и привязать к дереву.

Потом он, чтобы не промахнуться, пальцем нащупал у него сонную артерию и вонзил в нее кинжал.

Смертельно раненный, адъютант не вскрикнул, не застонал.

Как из всякой артерии, кровь хлынула из раны фонтаном.

Маммоне припал губами к шее адъютанта, как когда-то к груди герцога Филомарино, и с наслаждением стал пить жидкую плоть, именуемую кровью.

Потом, утолив жажду, в то время как пленник все еще содрогался, Маммоне перерезал веревки, которыми тот был привязан к дереву, и потребовал пилу.

Ему ее тотчас подали.

Желая пить кровь из сосуда, соответствующего напитку, Маммоне распилил череп умиравшего вдоль бровей и над мозжечком, вынул мозг, образовавшуюся жуткую чашу вымыл кровью, которая все еще текла из раны, подобрал кверху волосы и связал их веревкою, чтобы поднять этот чудовищный сосуд, как поднимают за ножку бокал; тело он приказал раскромсать на куски и бросить псам.

Потом, узнав из донесений лазутчиков, что по дороге в Тальякоццо движется небольшой отряд республиканцев, человек в тридцать или сорок, он приказал спрятать оружие, нарвать цветов и оливковых ветвей, дать женщинам в руки цветы, а оливковые ветви — мужчинам и юношам, направиться навстречу французам и предложить офицеру, командовавшему отрядом и его солдатам принять участие в празднике, который жители Капистрелло, сплошь патриоты, устраивают в их честь.

Посланцы ушли, распевая песни. Все двери в домах распахнулись; на площади мэрии был накрыт большой стол; сюда принесли вино, хлеб, мясо, окорока, сыр.

Другой стол был накрыт для офицеров в здании мэрии; окна из этой комнаты выходили на площадь.

Неподалеку от села посланцы встретились с небольшим отрядом, которым командовал капитан Тремо[97]. Переводчик-предатель, служивший отряду проводником, объяснил республиканскому капитану, чего именно хотят эти мужчины, дети и женщины, вышедшие ему навстречу с цветами и оливковыми ветвями в руках. Капитан был человек отважный и прямодушный, ему и в голову не пришла мысль о предательстве. Он поцеловал милых девушек, которые поднесли ему цветы, приказал маркитантке откупорить бочонок с водкой. Стали пить за здоровье генерала Шампионне, за успехи Французской республики, потом, взявшись под руки и распевая «Марсельезу», направились в селение.

Гаэтано Маммоне вместе с остальными жителями ожидал их у въезда в селение: там французов встретили восторженными возгласами. Опять стали брататься и под радостные крики направились к мэрии.

Здесь, как мы уже знаем, были накрыты столы; приборов поставили по числу солдат. Внутри здания обед подали или, вернее сказать, должны были подать нескольким офицерам и муниципальным чиновникам, под видом которых выступали Гаэтано Маммоне и главные его подручные.

Солдаты, в восторге от такого приема, составили ружья в ко́злы шагах в десяти от накрытого стола; женщины приняли у них сабли, и ребятишки затеяли с ними игру в войну; потом все уселись, откупорили бутылки, наполнили стаканы.

Капитан Тремо, адъютант и два сержанта заняли места в комнате нижнего этажа мэрии.

Люди Маммоне стали между столом и ружьями, которые капитан, перед тем как отправиться в дорогу, из предосторожности приказал зарядить; офицеров рассадили за столом в комнате так, что между ними оказалось по три-четыре разбойника.

Сигнал к началу резни должен был дать Маммоне: он, стоя у одного из окон, поднимет наполненный вином череп адъютанта Клэ и провозгласит здравицу в честь короля Фердинанда.

Все произошло, как он задумал. Маммоне снаружи подошел к окну, так что его самого не было видно, наполнил вином еще окровавленный череп несчастного офицера, взял его за волосы, как берут за ножку бокал, и, появившись у среднего окна, поднял череп, провозгласив задуманный тост.

Тотчас же все присутствующие ответили ему криками:

— Смерть французам!

Разбойники бросились к составленным в козлы ружьям; те, кто окружал французов, якобы чтобы прислуживать им, отошли в сторону; раздались выстрелы в упор, и республиканцы повалились, сраженные их же собственным оружием. Те из них, кто случайно уцелел, были зарублены женщинами и детьми, вооружившимися саблями французов.

Французские офицеры, сидевшие в зале, бросились было на помощь солдатам; но на каждого из них накинулось по пяти-шести человек и таким образом их удержали на месте.

Торжествующий Маммоне подошел к ним с окровавленной чашей в руках и предложил сохранить им жизнь, если они согласятся выпить за здоровье короля Фердинанда из черепа их соотечественника.

Все четверо с негодованием отказались.

Тогда Маммоне приказал принести гвозди и молотки, заставил офицеров положить руки на стол и пригвоздил их к столу.

Потом в комнату через двери и окна были брошены пучки и связки соломы; их подожгли, а затем плотно затворили двери и окна.

Мученичество республиканцев длилось, однако, не так долго, как рассчитывали их палачи. У одного из сержантов хватило мужества оторвать руки от стола, к которому они были пригвождены, и он, схватив шпагу капитана Тремо, оказал страшную услугу троим товарищам: он заколол их, после чего закололся сам.

Четверо героев умерли с возгласами: «Да здравствует Республика!»

Вести эти достигли Неаполя; они обрадовали короля Фердинанда, и он, видя, как горячо его поддерживают верные подданные, твердо решил не покидать столицу.

Предоставим Маммоне, Фра Дьяволо и аббату Пронио продолжать эти свои подвиги и посмотрим, что происходило в это время у королевы, которая, напротив, твердо решила уехать из Неаполя.

LXX

ПОДЗЕМНЫЙ ХОД

Караччоло сказал правду: для политики Англии было важно, чтобы Фердинанд и Каролина, изгнанные из столицы королевства на материке, обрели пристанище на Сицилии — острове, где они уже не могли бы рассчитывать на свои войска и на подданных, а только уповать на английские корабли и английских моряков.

Вот почему Нельсон, сэр Уильям и Эмма Лайонна побуждали королеву к бегству, к которому она и сама склонялась, охваченная страхом. Королева знала, как ее ненавидят, и предвидела, что, если начнется республиканское движение, народ не защитит ее, хотя может заступиться за короля, но, напротив, допустит, чтобы она попала в тюрьму, а то и погибла!

Призрак ее сестры Антуанетты, обхватившей руками голову, которая поседела за одну ночь, неотступно стоял перед нею.

И вот десять дней спустя после возвращения короля, то есть 18 декабря, Каролина беседовала у себя в спальне с Актоном и Эммой Лайонной.

Было восемь часов вечера Бешеный ветер бил крылами в окна королевского дворца, и слышался грохот моря, валы которого обрушивались на арагонские башни Кастель Нуово. В комнате горела единственная лампа, освещая план дворца, в чертежах которого королева и Актон, казалось, искали нечто ускользающее от них.

В углу комнаты, в полумраке, виднелась застывшая, немая фигура; человек стоял неподвижно как статуя, и, по-видимому, ждал распоряжения, готовый тотчас исполнить его.

У королевы вырвался нетерпеливый жест.

— Но ведь существует же этот потайной ход! — воскликнула она. — Я в этом уверена, хотя им давно уже не пользуются.

— И вы, ваше величество, считаете, что вам этот ход нужен?

— Необходим! — отвечала королева. — Предание говорит, что он ведет к военной гавани, и только так можно будет незаметно перенести на английские корабли наши драгоценности, золото, произведения искусства, которые мы хотим взять с собою. Если народ догадается о нашем отъезде и увидит, что на борт «Авангарда» переносят хоть один сундук, все поймут, что происходит, и поднимется бунт, — тогда уже не уехать. Значит, ход надо найти во что бы то ни стало.

И королева, вооружившись лупой, снова принялась упорно искать карандашные пометки, которые должны были обозначить подземный ход — средоточие всех ее надежд.

Актон поднял голову, поискав глазами тень, о которой мы упомянули, и, найдя, позвал:

— Дик!

Молодой человек вздрогнул, словно не ожидал, что о нем вспомнят: казалось, мысль, верховная владычица тела, унесла его за тысячу льё от места, где он физически находился.

— Что прикажете, монсиньор?

— Вы знаете, о чем идет речь, Дик?

— Никак нет, монсиньор.

— Между тем вы здесь, сударь, находитесь уже около часа, — несколько нетерпеливо заметила королева.

— Это правда, ваше величество.

— Значит, вы должны были слышать, о чем мы говорим, и знать, что мы ищем.

— Монсиньор не предупредил меня, государыня, что мне дозволяется слушать. Потому я ничего не слышал.

— Сэр Джон, — не вполне уверенно сказала королева, — по-видимому, вы располагаете редкостным слугой.

— Потому я и говорил вашему величеству, что весьма дорожу им.

Затем он обратился к своему секретарю, который, как мы уже видели, столь умно и последовательно исполнял приказания хозяина в ночь, когда Феррари упал с лошади и потерял сознание.

— Подойдите, Дик, — сказал он.

— Я здесь, монсиньор, — ответил молодой человек, приблизившись.

— Ведь вы, кажется, в некоторой степени архитектор?

— Да, я два года изучал архитектуру.

— В таком случае посмотрите, сюда. Быть может, вам удастся найти то, чего мы никак не можем отыскать. Здесь в подвалах должно быть подземелье с потайным ходом, который ведет из дворца к военной гавани.

Актон отошел от стола и уступил место секретарю.

Тот склонился над планом, но тотчас же выпрямился.

— Мне кажется, искать бесполезно, — сказал он.

— Почему же?

— Если архитектор устроил в подвале потайной ход, то никак не стал бы обозначать его на плане.

— Но почему же? — по обыкновению, раздраженно спросила королева.

— Потому, государыня, что, если ход обозначен на плане, он тем самым перестает быть потайным, поскольку он известен всем, кому доступен план.

Королева рассмеялась.

— А ведь ваш секретарь рассуждает довольно логично, генерал.

— Очень логично, и мне стыдно, что я сам этого не сообразил, — признался Актон.

— Так помогите же нам, господин Дик, отыскать этот подземный ход, — вмешалась Эмма. — Если он будет обнаружен, я готова, как героиня Анны Радклиф, исследовать его и о результате доложить королеве.

Прежде чем ответить, Ричард посмотрел на генерала Актона, как бы прося у него позволения.

— Говорите, Дик, говорите! — подбодрил его генерал. — Королева разрешает, а я не сомневаюсь в вашем уме и в том, что вы умеете молчать.

Дик слегка поклонился.

— Мне кажется, прежде всего надо исследовать всю ту часть фундамента дворца, которая выходит в сторону внутренней гавани. Как бы тщательно ни замаскировали выход, наверное, все-таки можно его обнаружить по какому-нибудь едва заметному признаку.

— Значит, надо подождать рассвета, — сказала королева, — а ночь будет потеряна.

Дик подошел к окну.

— Почему же, государыня? — возразил он. — Небо в облаках, но сейчас полнолуние. Всякий раз, когда луна станет выходить из облаков, будет достаточно светло для поисков. Мне надо бы только знать пароль, чтобы я мог спокойно заглядывать во все уголки гавани.

— Чего же проще, — сказал Актон. — Мы вместе отправимся к коменданту дворца; он не только сообщит вам пароль, но и даст распоряжение часовым не обращать на вас внимания и предоставить спокойно заниматься своим делом.

— В таком случае, генерал, как изволили заметить их величество, не следует терять время.

— Идите, генерал, идите, — сказала королева. — А вы, сударь, постарайтесь оправдать то высокое мнение, которое сложилось о вас.

— Я приложу все усилия, государыня, — ответил Дик.

И, почтительно поклонившись, он удалился вслед за генерал-капитаном.

Минут через десять Актон вернулся один.

— Ну как? — спросила королева.

— Наша ищейка взяла след, как сказал бы его величество, и я удивлюсь, если она возвратится ни с чем.

Действительно, после того как дежурный офицер предупредил о нем часовых, Дик, зная пароль, принялся за поиски и в одном из углов стены обнаружил заржавленную, всю в паутине, решетку, мимо которой все проходили, не обращая на нее ни малейшего внимания. Дик не сомневался, что нашел один из концов потайного хода, и теперь ему оставалось только отыскать другой конец.

Возвратившись в замок, он справился о том, кто из многочисленной челяди, кишащей в нижних этажах, самый старый; оказалось, что это отец буфетчика, некогда сам прослуживший в этой должности сорок лет; сын же унаследовал эту должность лет двадцать тому назад. Старику было восемьдесят два года; в должность он вступил при Карле III, который вывез его из Испании в год своего вступления на престол.

Дик велел отвести его к старику.

Он застал все семейство за столом. Семья состояла из двенадцати человек. Старик являлся ее стволом, а все остальные — ветвями. Было тут два сына, две снохи, семеро их детей и внуков.

Один из сыновей был, как раньше его отец, буфетчиком, другой служил в замке слесарем.

Глава семейства, несмотря на преклонные лета, был представителен, прям, еще крепок и, по-видимому, сохранил ясность ума.

Дик вошел и обратился к нему по-испански.

— Вас требует королева, — сказал он.

Старик вздрогнул: после отъезда Карла III, то есть целых сорок лет, никто не обращался к нему на его родном языке.

— Меня требует королева? — с удивлением ответил он на неаполитанском диалекте.

Сидевшие за столом поднялись с мест, словно подброшенные пружиной.

— Королева желает видеть вас, — повторил Дик.

— Меня?

— Вас.

— Ваше превосходительство не заблуждается?

— Нет, уверен.

— А когда мне явиться?

— Немедленно.

— Но я не могу в таком виде предстать перед ее величеством.

— Она требует, чтобы вы явились незамедлительно в таком виде, в каком вы есть.

— Но, ваше превосходительство…

— Королева ждет.

Старик встал, скорее встревоженный, чем польщенный приглашением, и с некоторым беспокойством оглянулся на сыновей.

— Скажите вашему сыну-слесарю, чтобы он не ложился спать, — продолжал Дик по-прежнему по-испански, — вечером он, вероятно, потребуется королеве.

Старик повторил сыну приказание по-неаполитански.

— Вы готовы? — спросил Дик.

— Да, ваше превосходительство, — отвечал старик.

И почти столь же твердым, хотя и более тяжелым шагом, чем у его провожатого, он поднялся по служебной лестнице, как того пожелал Дик; потом они двинулись по коридорам.

Придверники видели, как молодой человек вместе с генерал-капитаном вышли из апартаментов королевы; они хотели возвестить о его возвращении; но Дик сделал знак, чтобы они не утруждали себя, подошел к дверям покоев королевы и тихонько постучал.

— Входите, — раздался повелительный голос Каролины, рассудившей, что один только Дик мог из предосторожности не позволить придвернику доложить о себе.

Актон бросился к двери, спеша отворить ее, но не успел он сделать и двух шагов, как Дик, сам распахнув дверь, вошел в комнату, оставив старика в передней.

— Что же вы нашли, сударь? — спросила королева.

— То, что вы искали, ваше величество. Так я, по крайней мере, надеюсь.

— Нашли подземный ход?

— Я нашел один из его выходов, который ведет к военной гавани, а также привел к вашему величеству человека, который, надо полагать, сумеет обнаружить и второй.

— Человека, который обнаружит второй вход?

— Это бывший буфетчик короля Карла Третьего, старик восьмидесяти двух лет.

— Вы его расспросили?

— Я не считал себя уполномоченным на это, ваше величество, и подумал, что вы изволите сделать это сами.

— Где же этот человек?

— Здесь, — ответил секретарь.

— Пусть войдет.

Дик направился к двери.

— Войдите, — сказал он.

Старик вошел.

— Ах, это вы, Пачеко, — сказала королева, вспомнив, что лет пятнадцать или двадцать назад он прислуживал ей. — Я не думала, что вы еще живы. Очень рада, что вижу вас в добром здоровье.

Старик поклонился.

— Вы можете, именно в силу своего преклонного возраста, оказать мне услугу.

— Готов служить вашему величеству.

— Во времена покойного короля Карла Третьего — храни Господь его душу! — вы, вероятно, знали и слышали о потайном ходе, который вел из подвалов замка к внутренней, или к военной, гавани.

Старик приложил руку ко лбу.

— Да, что-то в этом роде припоминаю.

— Вспомните, Пачеко, вспомните! Сейчас нам необходимо отыскать этот ход.

Старик покачал головой; у королевы вырвался нетерпеливый жест.

— Беда в том, что я состарился, — вздохнул Пачеко, — на девятом десятке память уже не та. Разрешите посоветоваться с сыновьями?

— А кто они, ваши сыновья? — спросила королева.

— Старший — ему уже пятьдесят — сменил меня в должности буфетчика, а другой, ваше величество, — слесарь, ему сорок восемь.

— Слесарь, говорите вы?

— Именно так, ваше величество. Он к вашим услугам, если только сумеет угодить.

— Слесарь! Слышите, ваше величество? — сказал Ричард. — Чтобы отпереть дверь, понадобится слесарь.

— Хорошо, — сказала королева. — Посоветуйтесь с сыновьями, но только с ними, а не с женщинами.

— Да хранит вас Господь, ваше величество, — ответил старик и, поклонившись, вышел.

— Пойдите с этим человеком, господин Дик, — приказала королева, — и возвращайтесь как можно скорее, чтобы доложить о результатах этого их совещания.

Дик поклонился и вышел вслед за Пачеко.

Четверть часа спустя он вернулся.

— Ход отыскали, — сказал он, — и слесарь готов отпереть дверь по приказу вашего величества.

— Генерал, — заметила королева, — в лице господина Ричарда вы располагаете бесценным человеком, и в один прекрасный день я, вероятно, попрошу вас уступить его мне.

— В тот день, ваше величество, осуществятся его самые заветные желания, так же как и мои. А сейчас что прикажет ваше величество?

— Пойдем, — обратилась королева к Эмме Лайонне, — бывает такое, что надо это видеть собственными глазами.

LXXI

ЛЕГЕНДА ГОРЫ КАССИНО

В тот самый день и час, когда дверь в потайной ход отворилась перед королевой и Эмма Лайонна, верная данному ею обещанию, собралась, как героиня романа, спуститься в подземелье, предшествуемая Ричардом со свечой в руке, — некий молодой человек взбирался верхом на коне по склону горы Кассино, куда обыкновенно поднимаются либо пешком, либо на муле.

То ли он был вполне уверен в крепости ног своего коня или в собственном умении управлять им, то ли, может быть, этот всадник настолько привык рисковать, что презирал страх, — как бы то ни было, выехав из Сан Джермано верхом и не обращая внимания на предупреждения об опасности, уже весьма значительной при подъеме, а при спуске еще большей, он отправился по каменистой тропинке, что ведет к монастырю, основанному святым Бенедиктом и венчающему вершину горы Кассино.

Под ногами коня расстилалась долина, где течет, извиваясь и вскоре исчезая из виду, а затем, возле Гаэты, впадает в море река Гарильяно. На берегу этой реки Гонсало де Кордова разгромил нас в 1503 году. И вот по странной прихоти судьбы всадник мог, поднимаясь на гору, все яснее различать биваки французской армии, которая три века спустя явилась, чтобы, свергнув испанскую монархию, отомстить за поражение Баярда, почти столь же почетное для него, как настоящая победа.

Дорога все время петляла, так что взгляду путника то справа, то слева открывался город Сан Джермано и высящиеся над ним развалины старинной крепости, сооруженной на месте древнего Касина римлян. Крепость носила это имя, так же как и город, над которым она господствовала вплоть до 844 года, когда Лотарь, первый итальянский король, обосновавшись в герцогстве Беневенто и Калабрии, откуда он изгнал сарацинов, подарил храму Спасителя палец святого Жермена, епископа Капуанского.

По этому-то драгоценному дару город стал называться именем святого, а по его мощам, что были увезены во Францию в монастырь бенедиктинцев в лесу Ледиа, то же имя[98] получил и французский город, где родились Генрих II, Карл IX и Людовик XIV.

Гора Кассино, по которой взбирается сейчас неосторожный всадник, как мы видим, сохранила все то же название, правда, в итальянизированном виде. Это священная гора провинции Терра ди Лаворо. Именно здесь находят пристанище люди, претерпевшие личные катастрофы и великие политические крушения. Здесь покоится в могиле Карломан, брат Пипина Короткого; здесь останавливался Григорий VII по дороге в Салерно, где ему предстояло умереть; трое пап были настоятелями этой обители: Стефан IX, Виктор III и Лев X.

В 497 году святой Бенедикт, родившийся в 480 году, преисполнившись отвращения к языческой распущенности, которая царила в Риме, удалился в Сублаквей, нынешний Субиако, где молва о его добродетели привлекла к нему множество учеников, что и дало повод к гонениям на него. В 529 году он покинул эту местность, обосновался в Касине и решил основать на вершине холма, господствующего над городом, монастырь своего ордена, быть может, даже не столько в надежде приблизиться к небу, сколько чтобы подняться выше испарений Гарильяно, которые распространяются по всей долине.

А теперь, коль скоро никаких исторических данных не сохранилось, да позволено нам будет обратиться к легенде.

Едва святой Бенедикт, именовавшийся тогда просто Бенедиктом, взошел на вершину облюбованного им холма, как понял, сколь трудно будет доставлять на такую высоту необходимые для постройки материалы.

Тогда он решил призвать себе на помощь Сатану.

Сатана не раз искушал его, но святой Бенедикт ему противился; однако противиться Сатане еще недостаточно, чтобы приказывать ему: для этого его надо одолеть. В этом отношении святой Антоний добился не меньшего, даже большего.

Надо было поставить дьявола в такое положение, чтобы он не мог ни в чем отказать праведнику.

То ли по собственной догадке, то ли по внушению свыше святому Бенедикту удалось найти то, что он искал.

Он спустился в Касин, пришел в мастерскую славного кузнеца, которого знал как доброго христианина, ибо сам его крестил за неделю до того.

Он велел кузнецу изготовить пару щипцов.

Кузнец предложил заказчику прекрасные уже готовые щипцы; но святой Бенедикт от них отказался.

Ему требовались щипцы совершенно особые, с двумя когтями в тех местах, где концы их сходятся. Он освятил воду, в которую мастеру предстояло опустить раскаленное железо, и, кроме того, посоветовал ему приступать к любой работе и кончать ее не иначе как перекрестившись.

— Не прикажете ли, ваше превосходительство, когда щипцы будут готовы, доставить их вам? — спросил кузнец.

В ожидании, когда монастырь будет построен, святой Бенедикт жил в пещере, которая еще и в наши дня почитается верующими как приют святого.

— Нет, — ответил ему святой Бенедикт, — я сам приду за ними. Когда они будут готовы?

— Послезавтра, к полудню.

— Хорошо, приду послезавтра.

В назначенные день и час святой Бенедикт пришел к кузнецу, а десять минут спустя вышел от него со щипцами, спрятав их под рясой.

Не проходило ночи, чтобы, в то время как святой Бенедикт читал в своей пещере творения отцов Церкви, дьявол через входное отверстие или через щель, устроенную для пропуска света, не пробирался к нему и на тысячи ладов не пытался искушать праведника.

Святой Бенедикт заготовил следующий договор:

«Во имя всемогущего Господа, творца неба и земли, и

Иисуса Христа, сына его единосущного:

я, Сатана, архангел, проклятый за то, что взбунтовался, обязуюсь всеми силами поспешествовать служителю Господа святому Бенедикту в сооружении монастыря, который он вознамерился воздвигнуть на горе Касин, и переносить туда камни, колонны, столбы — словом, все необходимое для постройки оного, и без прекословия, без лукавства подчиняться всем приказам, которые будет давать мне Бенедикт.

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Да будет так!»

Сложенный лист пергамента, а также перо и чернильницу, послужившие ему, святой положил на стол.

В тот же вечер он занялся кое-какими приготовлениями и стал спокойно ждать.

Приготовления заключались в том, что он держал концы щипцов над пламенем, раскалив их докрасна.

Но Сатана, казалось, опасался какой-то ловушки: он заставил себя ждать три дня или, вернее, три ночи.

На четвертую ночь он, наконец, появился, воспользовавшись тем, что разразилась буря, которая, казалось, все перевернет вверх дном.

Невзирая на раскаты грома и вспышки молний, святой Бенедикт притворялся, будто спит. Он лежал у очага, прикрыв только один глаз, а щипцы держал у себя под рукой.

Святой так умело притворялся спящим, что обманул Сатану. Тот подошел на когтях и склонился над ним.

А святому Бенедикту этого и надо было: он схватил щипцы и ловко поймал ими Сатану за нос.

Если бы Сатане пришлось иметь дело с обыкновенными щипцами, то, как бы они ни были раскалены, он только рассмеялся бы, ведь огонь — его стихия; но то были щипцы, как нам известно, кованные под знаком креста и закаленные в святой воде.

Почувствовав себя в ловушке, Сатана стал прыгать из стороны в сторону, обжигая лицо святого огненным дыханием, угрожая ему и выпуская когти. Но Бенедикту это было не страшно, потому что щипцы у него были длинные, и чем больше Сатана прыгал, чем больше грозился, тем крепче святой сжимал щипцы одной рукой, а другою крестился.

Сатана понял, что имеет дело с тем, кто сильнее его, что Бог на стороне святого, и запросил пощады.

— Хорошо, — отвечал ему святой Бенедикт, — мне только этого и надо. Прочти, что написано на листке, и подпишись.

— Как же мне читать, когда у меня щипцы перед глазами?

— А ты одним глазом прочти.

Пришлось исполнить требование святого отшельника, и Сатана, страшно скосив глаза, прочитал, что было написано на пергаменте.

Если Сатана попадается, он становится добрым чертом и обычно бывает покладист: все дело в том, чтобы схватить его.

Прочитав пергамент, он сказал:

— Как я подпишусь? Я совсем не умею писать.

— В таком случае поставь крест, — ответил святой.

При словах «поставь крест» Сатана так подпрыгнул, что, если бы не предусмотрительность святого, приказавшего снабдить щипцы крючками, он бы вырвал нос из тисков.

— Выходит, проще всего подписаться, — вздохнул Сатана.

И он взялся за перо.

— Теперь все нужно сделать как полагается, — сказал святой. — Начнем с указания числа и года. А главное, писать будем разборчиво, чтобы не было никаких кривотолков.

Сатана начертал прекрасной скорописью: «Июля 24 дня 529 года».

— Готово, — сказал он.

— Не ленись, — возразил святой. — Добавь: «от Рождества Господа нашего Иисуса Христа».

Сатана засвистел, как змея, зарычал, как лев. Все было напрасно. Ему пришлось добавить: «от Рождества Господа нашего Иисуса Христа».

Нечистый уже собрался подписаться, но святой Бенедикт остановил его:

— Погоди, погоди! Подтвердим написанное.

Сатана вздохнул, но все же добавил: «Подтверждаем вышенаписанное».

— Вот теперь подпишись, — сказал святой.

Сатане очень хотелось придумать какую-нибудь каверзу, но святой сжал щипцы еще крепче, и нечистый, спеша положить делу конец, подписался.

Святой проверил, чтобы все шесть букв имени искусителя, а также и росчерк были на месте. Затем он приказал Сатане сложить пергамент вчетверо и положил на него свои четки.

Только после этого он разжал щипцы.

Сатана опрометью бросился вон из пещеры.

В течение трех дней над Абруцци бушевал страшный ураган, рев его доносился даже до Неаполя. Везувий, Стромболи и Этна извергали пламя. Но так как ненастье это наслал Сатана, Бог не допустил, чтобы от него погиб хотя бы один человек или зверь.

Едва буря улеглась, Бенедикт послал за зодчим. Святой в то время еще не был канонизирован, но уже пользовался в округе таким уважением, что зодчий явился к нему на другой же день.

Святой Бенедикт объяснил, что ему требуется, и показал место, где он собирается построить монастырь.

Он задумал воздвигнуть его, как мы уже говорили, на самой вершине горы.

В то время туда можно было добраться лишь по узкой тропинке, проложенной козами.

Как ни благоговел зодчий перед святым, он не мог не рассмеяться.

Бенедикт спросил, чему он смеется.

— А кто доставит сюда все нужное для постройки? — заметил зодчий.

— Это уж мое дело, — ответил святой Бенедикт.

Зодчий знал, что святой много странствовал по свету, и подумал, не узнал ли тот в Египте каких-нибудь особых способов переносить тяжести, поскольку египтяне, как известно, в древности были лучшими механиками. Пока же святой отшельник просил только одного: составить чертеж здания. Зодчий немедленно набросал его.

На другой день святой Бенедикт, держа договор в руке, вызвал Сатану.

Нечистый явился. Святой Бенедикт с трудом узнал его: он весь пожелтел от злости, а нос у него стал багровым, как раскаленный уголь.

Вообще говоря, если уж Сатана примет на себя какое-нибудь обязательство, так выполняет его очень точно — в этом надо отдать ему справедливость.

Святой вручил ему список всевозможных материалов, которые были нужны. Сатана вызвал десятка два чертей из числа самых проворных, и они тут же взялись за дело.

Рядом с местностью, выбранной святым, был лес и храм, посвященный Аполлону; святой приказал Сатане прежде всего сжечь лес.

Дух зла потерся носом о ствол смолистого дерева, оно сразу же загорелось, и огонь охватил всю чащу.

Потом святой приказал убрать прочь языческий храм, оставив только несколько прекрасных колонн, которыми он собирался украсить церковь своего монастыря.

Чтобы не повредить колонны, Сатана одну за другой сам перенес их на плечах в место, указанное святым; потом он дунул на остатки храма, и они сгинули.

Тем временем святой Бенедикт, вооружившись молотком, стал разбивать изваяние языческого бога.

Благодаря содействию Сатаны монастырь был сооружен быстро. А если кто-нибудь усомнится в сотрудничестве Сатаны, мы обратим его внимание на фрески Джордано, являющиеся, пожалуй, лучшей работой художника, ибо он создал их по возвращении из Испании, — другими словами, в пору расцвета своего таланта. А фрески изображают владыку преисподней и главных его приспешников, занятых, хоть и против воли, сооружением монастыря святого Бенедикта.

Первый монастырь, построенный благодаря чудесной власти, которой святой подчинил дьявола, блистал своим великолепием, а Бенедикт, достигший к тому времени шестидесяти лет, находился на вершине своей славы, когда Тотила, король готов, наслышавшись о благочестивом основателе обители, решил посетить его. Но готы тогда еще не были христианами, и Тотилу влекла на гору Касин не вера, а только любопытство. Ему вздумалось проверить на собственном опыте, действительно ли тот, к кому он идет, настолько в милости у Бога, что может распознать, с кем он беседует, даже если посетитель явится к нему переодетым. Тотила облачился в одежду одного из своих слуг по имени Риго, свое же платье велел надеть слуге и направился в монастырь, затерявшись в толпе и рассчитывая таким образом ввести святого в заблуждение.

Когда Бенедикту доложили о приходе короля, он вышел ему навстречу и, издали увидев Риго во главе шествия, в королевской мантии, с короной на голове, крикнул ему:

— Сын мой, скинь с себя это одеяние, оно не твое!

При этом возгласе, свидетельствовавшем о том, что Дух Божий сопутствует святому, Риго охватило раскаяние: он смиренно пал на колени перед праведником, а все остальные, в том числе и сам король, последовали его примеру.

Святой Бенедикт направился прямо к Тотиле и помог ему подняться; потом, упрекнув его за распутство, призвал к благочинию и предсказал, что Тотила завоюет Рим и проживет после этого еще девять лет.

Тотила ушел весьма пристыженный и полный решимости исправиться.

В то время, а именно 12 февраля 543 года, преставилась святая Схоластика, сестра-близнец святого Бенедикта. Святой, стоявший на молитве в своей часовенке, услышал вздох, воздел руки к небесам и увидел, как крыша дома отверзлась, оттуда вылетела голубка и стала подниматься к небесам.

— Это душа моей сестры! — радостно воскликнул он. — Да будет благословен Господь!

Потом он созвал монахов, сообщил им благую весть, и все они отправились в знак ликования с пением, с зелеными ветвями и цветами к келье усопшей, которую душа действительно покинула, и опустили тело святой в могилу, заранее приготовленную для нее и ее брата.

На другой год, а некоторые летописцы утверждают, что в том же году, 21 марта, святой Бенедикт сам тихо отошел в иной мир и, обремененный годами, увенчанный добродетелями, прославленный своими чудесами, воссел одесную Творца.

Останки его погребли рядом с прахом святой Схоластики, в той же могиле.

Святой Бенедикт родился в Нурсии, в Умбрии; он происходил из знатного рода Гуардати. Его мать прославилась благочестием и милосердием, была, как и он и его сестра, причислена под именем святой Абондансы к лику святых.

Матери и сестры всех этих великих святых времен упадка Римской империи и средневековья (Гомером его стал Данте) почти все также были святыми; опираясь на своих сыновей и братьев, эти женщины, их спутницы на жизненной стезе, удостоились такого же поклонения, как и сами праведники.

Так, рядом со святым Августином предстает святая Моника, рядом со святым Амвросием — святая Марселина.

Монастырь, построенный святым Бенедиктом, был в 884 году, когда Сатана, по-видимому, взял верх, сожжен союзниками дьявола — сарацинами. К тому времени он был уже разграблен лангобардами в 589 году и превратился при норманнах в настоящую крепость. Аббаты его, уже получившие сан епископа, были пожалованы также титулом первого барона королевства, который они носят и поныне.

Вслед за нашествием варваров разразились землетрясения, расшатавшие фундамент монастыря: первое в 1349 году, второе в 1649-м. Урбан V, в миру Гийом Гримор, избранный главою Церкви в Авиньоне, но снова перенесший папский престол в Рим, был папою благочестивым и образованным, художником и ученым, другом Петрарки; тиара нашла его в бенедиктинском монастыре, и он немало содействовал восстановлению святой обители.

Всем известно, сколь многим обязана Франция трудолюбивым последователям святого Бенедикта. На горе Кассино ими были сбережены творения величайших писателей древности.

В XI веке аббат Дезидерий, из рода герцогов Капуанских, заставлял своих монахов переписывать Горация, Гомера, Вергилия, Теренция, «Фасты» Овидия и «Идиллии» Феокрита. Кроме того, он вызвал из Константинополя художников-мозаистов, благодаря которым в Италии был восстановлен этот род искусства.

Дорога, вьющаяся по склонам горы, на которой сооружен монастырь, проложена стараниями аббата Руджи. Она вымощена большими плитами неравной величины, подобно античным дорогам; такие плиты встречаются и на Аппиевой дороге, которую римляне называли царицей всех дорог и которая проходит в двух льё отсюда.

По ней-то и ехал всадник, давший повод к этому археологическому отступлению. Он был закутан в широкий плащ и не обращал внимания на резкий ветер, что дул порывами, по временам вдруг слабел и давал волю потокам дождя, которые сопровождались, хоть дело и было в декабре, раскатами грома и вспышками молний, подобными тем, что свирепствовали в ночь, когда Сатана так неосмотрительно отважился забраться в пещеру святого Бенедикта. Когда ливень стихал, ветер снова принимался бушевать; он гнал тяжелые тучи так низко над землей, что всадник совсем скрывался в них, чтобы вновь появиться в минуты прояснения. Но и ливень, и гром, и молнии были ему, казалось, нипочем и не понуждали его ни замедлить, ни ускорить шаг коня.

Через три четверти часа добравшись до вершины горы, он снова — в последний раз — исчез, но уже не в тучах, а в пещере, служившей, если верить легенде, обителью святому Бенедикту; выйдя из нее, он оказался у огромного здания монастыря: на сером почти черном фоне неба оно вырисовывалось перед путником величественной громадой.

LXXII

БРАТ ДЖУЗЕППЕ

Монастыри в южных провинциях Италии, особенно в Терра ди Лаворо, Абруцци и Базиликате, каким бы монашеским орденам они ни принадлежали и сколь бы мирным ни был этот орден, в средние века представляли собою крепости, сооруженные для борьбы с нашествием варваров; в наше же время они по-прежнему являются крепостями, защищающими от других варваров, по своей дикости ничем не отличающихся от средневековых: мы имеем в виду разбойников. Проникнуть в эти здания, носящие характер одновременно и церковный, и военный, можно только через подъемные мосты, через опускные решетки, по приставным лестницам; с наступлением темноты, то есть часов с восьми вечера, ворота монастырей отворяются только по требованию могущественных особ или по распоряжению аббата.

Как ни был с виду спокоен юноша, его все же тревожила мысль, что он может застать монастырь на горе Кассино запертым. Но для посещения обители у путника была всего лишь одна ночь, так что отложить его не представлялось возможности, поэтому он наудачу отправился в путь. Прибыв в Сан Джермано вместе с армией генерала Шампионне в половине восьмого вечера, он, не слезая с коня, осведомился, есть ли здесь среди иноков святой горы некий брат Джузеппе, одновременно и хирург, и монастырский лекарь. Ему сразу же ответили, что брат Джузеппе известен во всей округе как превосходный врач и человек, всеми глубоко уважаемый за добрые дела и любовь к ближнему. Хотя он монах только по своему одеянию, ибо не давал обета и состоит всего лишь братом услужающим, никто так глубоко, как он, не отзывается по-христиански на людские страдания, как телесные, так и нравственные. О последних надобно упомянуть отдельно, так как многие — и особенно священники — не могут быть чуткими утешителями по той причине, что они никогда не были отцами или мужьями и, следовательно, не теряли возлюбленную супругу или горячо любимого ребенка и им неведом язык, на котором надо говорить с теми, кто понес тяжкие утраты. В одном из прекрасных своих стихов Вергилий вкладывает в уста Дидоны мысль о том, что человек легко отзывается сочувствием на несчастья, которые он сам пережил. Именно таким состраданием Господь дает возможность умерять горести ближних. Плакать вместе со страждущим — значит утешать его. Между тем у священников, располагающих для смягчения горестей многими словами, редко находятся слезы для утешения страдальцев, как бы тяжелы ни были их беды.

Этого нельзя было сказать про брата Джузеппе, прошлое которого, впрочем, никому не было известно. Однажды он попросил себе убежища в монастыре, обязавшись за то лечить всех больных.

Предложение брата Джузеппе было принято, убежище ему предоставили, он же взамен отдал своим новым собратьям не только свои познания, но и сердце, и душу, и всего себя. Не было такого телесного или душевного недуга, который он, будь то днем или ночью, тотчас не поспешил бы врачевать. Для страданий душевных он находил слова, идущие из самой глубины сердца. Казалось, сам он пережил все эти муки: он умел утешать слезами, ниспосланными нам Богом, без которых страдания стали бы смертельными, как яд, когда нет противоядия. Природа наградила его даром лечить телесные недуги так же, как Провидение — искусством умерять мучения израненной души. Если ему не во всех случаях удавалось победить болезнь своего пациента, то боль он приглушал почти всегда. Казалось, для облегчения телесных мук растительное и минеральное царства открыли ему свои глубочайшие тайны. Особенно хорошо действовал брат Джузеппе, если надо было сделать операцию, когда речь шла не о длительных, страшных недугах, которые мало-помалу подтачивают организм и тем самым неуклонно ведут его к смерти, а о катастрофах, что обрушиваются на человека внезапно. Скальпель в его руках становился не инструментом отсечения, как у других, а, наоборот, инструментом сохранения. Он изучил и применял — будь пациент нищим или богачом — все средства, изобретенные современной наукой для уменьшения боли от ножа, вторгающегося в рану. То ли по наитию, то ли зная умение хирурга, больной всегда встречал его радостно, а когда брат Джузеппе раскладывал у его одра связку своих жутких диковинных инструментов, больного не охватывал ужас — в нем, напротив, вспыхивал луч надежды.

Вот почему крестьяне Терра ди Лаворо и Абруцци, хорошо знавшие брата Джузеппе, дали ему прозвище, отлично передававшее благодарность этих наивных невежд за его заботы об их телесном и духовном благополучии: они называли его Чародеем.

Никогда не жалуясь на то, что помешали его научным занятиям или нарушили его сон, снежной зимой и знойным летом, будь то днем или ночью, брат Джузеппе без малейшего неудовольствия, с улыбкой на устах расставался с креслом или постелью; он только спрашивал у пришедшего за ним: «Куда же надо ехать?» — и спешил на помощь к страдальцу.

Вот какого человека разыскивал молодой республиканец: по синему мундиру, треуголке с трехцветной кокардой и лицу, одновременно спокойному и мужественному, легко было узнать в нем французского офицера, даже если бы встреча произошла не в штабе главнокомандующего.

И вот, к великому своему удивлению, он нашел ворота обители незапертыми, а сам монастырь не погруженным в безмолвие: ворота были растворены, а колокол, эта душа монастырей, зловеще и жалобно стонал.

Офицер спешился, привязал к железному кольцу коня, покрыл его своим плащом с той почти братской заботливостью, с какою всадник обычно относится к своему коню, наказал ему, будто разумному существу, стоять спокойно и терпеливо, потом переступил порог, направился по длинному монастырскому коридору и, различив в темноте далекие огоньки и услышав звуки песнопений, двинулся туда. Вскоре он дошел до храма.

Здесь гостя ждало мрачное зрелище.

Посреди храма, на возвышении, стоял гроб, покрытый белым и черным сукном; вокруг, сидя на скамьях, молились монахи; на алтаре и возле помоста горели бесчисленные свечи, а колокол, медленно раскачиваясь, оглашал воздух скорбной и трогательной жалобой.

В обитель вошла смерть и оставила за собою ворота отворенными.

Молодой человек достиг клироса, но ни одна голова не обернулась на звук его шагов и позвякивание шпор. Он вопросительно и со все возрастающей тревогой взглянул на присутствующих, ибо среди молящихся у гроба не видел того, к кому пришел. Он приблизился к одному из иноков, застывшему неподвижно, как римский сенатор на курульном кресле: казалось, монах покинул — хотя бы мысленно — земную юдоль, чтобы сопутствовать усопшему в неведомом мире. Коснувшись плеча инока, юноша спросил:

— Отец мой, кто скончался?

— Наш святой аббат, — отвечал тот.

Молодой человек вздохнул.

Потом, словно ему потребовалось несколько минут, чтобы подавить волнение, хотя оно никак не отразилось на его лице, пришелец помолчал, обратив к небесам благодарный взгляд, и спросил:

— Разве брат Джузеппе в отлучке или хворает, что его не видно среди вас?

— Брат Джузеппе не в отлучке и не болен: он у себя в келье работает, а это та же молитва.

Подозвав послушника, инок прибавил:

— Отведи этого чужестранца в келью брата Джузеппе.

И не повернув головы, не посмотрев ни на того, ни на другого из тех, с кем он разговаривал, монах снова запел молитву и отрешился от окружающего, оставаясь по-прежнему совершенно неподвижным.

Послушник жестом пригласил офицера следовать за ним. Они направились по коридору, откуда отрок повел посетителя по внушительной лестнице, казавшейся еще величественнее в зыбком мерцании свечи, которую юный провожатый держал в руке. Ее слабый свет придавал всему какие-то трепещущие, обманчивые очертания. Они прошли четыре этажа келий; наконец на пятом отрок повернул налево, дошел до конца коридора и, указав чужестранцу на дверь, сказал:

— Вот келья брата Джузеппе.

Указывая на дверь, он приблизил к ней свечу.

Офицер успел прочитать на двери надпись:

«В безмолвии Господь обращается к сердцу человека,

в уединении человек обращается к сердцу Господа».

— Благодарю, — сказал он отроку.

Послушник ушел, не добавив больше ни слова; его уже коснулась та монастырская бесстрастность, которой монахи полагают выразить свое равнодушие ко всему человеческому, а выражают только безразличие к человеку.

Пришелец замер перед дверью, приложив руку к сердцу, словно хотел сдержать его биение, и глядя, как послушник удаляется и светлая точка меркнет во тьме огромного коридора.

Отрок дошел до лестницы и стал не спеша спускаться по ней, ни разу не обернувшись в сторону того, кого он привел сюда. Отсвет свечи еще поиграл немного на стенах, все более бледнея, и наконец совсем погас, хотя еще несколько мгновений можно было слышать замирающие шаги отрока по каменным ступеням лестницы.

Молодой человек, пораженный подробностями чинной монастырской жизни, постучался наконец в дверь.

— Войдите! — ответил звонкий голос.

Молодой человек вздрогнул от его живой интонации, столь неожиданной после того, что он здесь видел и слышал.

Он отворил дверь и оказался лицом к лицу с человеком лет пятидесяти, хотя ему можно было дать не больше сорока. Лоб его бороздила одна-единственная морщина — плод раздумий. Ни единой серебряной нити, предвестницы старости, не было видно в его густых черных волосах, и напрасно было бы искать следы тонзуры. Правая его рука покоилась на черепе, а левою он перевертывал страницы книги, которую сосредоточенно читал. Картину эту освещала лампа с абажуром, выделяя ее в светлом кругу; в остальной части кельи царил полумрак.

Молодой человек бросился вперед, раскрыв объятия; читающий поднял голову, с удивлением посмотрел на изящный мундир посетителя, показавшийся ему незнакомым; но едва свет лампы упал на лицо офицера, как оба одновременно воскликнули:

— Сальвато!

— Отец!

То были действительно отец и сын, встретившиеся после десятилетней разлуки; узнав друг друга, они горячо обнялись.

Наши читатели, вероятно, уже угадали Сальвато в облике ночного путника, но они, быть может, не распознали его отца в облике брата Джузеппе.

LXXIII

ОТЕЦ И СЫН

Счастье отца, в течение десяти лет лишенного радостей семейной жизни, выражалось, так сказать, во всей гамме человеческих чувств. При виде сына его охватила глубокая нежность и все неистовство отцовской любви. В ее выражении было одновременно нечто привлекающее своей ласкою и устрашающее своей мощью — это можно было бы сравнить с нежным воркованьем голубка, но также и с грозным рычанием льва.

Он не бросился навстречу сыну — он на него накинулся. Ему мало было целовать его — он его обнял, поднял, словно ребенка, прижал к сердцу, рыдал и смеялся и словно искал место, куда бы перенести его навеки, прочь от мира, подальше от земли, поближе к небесам.

Наконец он опустился на дубовую скамью, держа Сальвато у груди, как Мадонна Микеланджело держит на коленях тело своего распятого сына, и не в силах сказать ничего иного, только твердил:

— Как? Это ты, мой сын, мой Сальвато, мое дитя? Это ты! Неужели?

— Отец! Отец! — отвечал молодой человек, тоже задыхаясь. — Люблю вас, клянусь, люблю, как только может любить сын! Но я почти стыжусь слабости своей любви, когда вижу все величие вашей!

— Нет, нет, не стыдись, сын мой, — отвечал Пальмиери. — Таково веление великой природы, Исиды со ста сосцами: любовь неизмеримая, бесконечная, беззаветная в сердцах отцов и любовь ограниченная в сердцах детей. Добрая, неизменно логичная и умная природа всегда глядит вперед: она пожелала, чтобы сын мог утешиться в смерти отца, ведь тому надлежит покинуть мир первым, а отец, наоборот, обречен быть безутешным, если, к несчастью, станет свидетелем смерти сына, которому предстояло пережить его. Посмотри на меня, Сальвато, и забудь о нашей десятилетней разлуке.

Молодой человек обратил взор своих больших черных, диковатых глаз на отца, и на его суровом лице появилось выражение нежности.

— Да, — сказал Пальмиери, глядя на Сальвато со странной смесью ласки и гордости, — да, я вырастил тебя сильным и могучим дубом севера, а не изящною пальмой, красавицей тропиков. Поэтому я был бы не прав, если бы вздумал жаловаться на то, что ствол этот покрыт шероховатой корой. Я хотел, чтобы ты был мужчиной и воином, и ты стал таким, как мне хотелось. Позволь же мне поцеловать твои эполеты — ты командир бригады, они свидетельствуют о твоей отваге. У тебя достало силы послушаться меня, когда, перед разлукой, я сказал: «Пиши мне только в том случае, если тебе понадобятся моя любовь и мои заботы». Ибо я страшусь земных слабостей и одно время надеялся, что Бог, тронутый моими устремлениями, откроется моему уму, ибо если сердце мое хочет веровать, то ум — пожалей меня, дитя мое! — упорствует в сомнении. Но у тебя — не правда ли? — недостало сил пройти мимо моей обители, не повидав меня, не обняв, не сказав: «Отец, на свете есть сердце, любящее тебя, и это сердце твоего сына!» Благодарю, возлюбленный мой Сальвато, благодарю!

— Нет, нет, отец, я ни минуты не колебался; внутренний голос говорил мне, что я доставлю вам радость, которой вы ждете уже давно. И все же, когда я отправился в путь, у меня зародилось сомнение. Мы с вами расстались у подножия этой горы десять лет тому назад: я — чтобы погрузиться в мир, вы — чтобы приобщиться к Богу. Я ехал сюда, не подгоняя и не сдерживая коня; но я почувствовал, как горячо люблю вас, когда, войдя в храм, стал искать вас среди людей, склонившихся над гробом аббата, и не находил. У меня мелькнула мысль, не вы ли лежите под погребальным саваном? Я сам не узнал своего голоса, когда спросил, где вы. Ответ меня успокоил, отрок проводил меня к вам. У вашей двери сомнение вновь охватило меня. Я боялся, что увижу вас окаменевшим, как те шепчущие молитвы статуи, которые я видел в храме и которые, казалось, столь же далеки от человечества, как статуя Мемнона, ибо издавать звуки еще не значит жить. Но вашего слова «Войдите!» было достаточно, чтобы рассеять мои опасения. Отец, отец, слава Богу, вы единственный живой среди этого сонмища мертвецов!

— Увы, любезный мой Сальвато, именно этой мнимой смерти я искал, удаляясь в монастырь, — ответил Пальмиери. — Монастырь, вообще говоря, хорош тем, что он предотвращает самоубийство. Удалиться в монастырь после тяжелого горя, после невозместимой утраты — это значит морально покончить с собою, это значит, по учению Церкви, убить тело, не убивая души; вот тут-то и возникают у меня сомнения, ибо такое утверждение противно природе. По учению Церкви, уничтожить в человеке человеческое — значит достичь совершенства, а внутренний голос кричит во мне, что, чем человек человечнее и, следовательно, чем больше он проявляет себя в науке, в милосердии, в талантах, в искусстве, в добрых делах — тем он лучше. Кто, пребывая в этой святой обители, меньше других слышит земные шумы, тот, как утверждают наши братья, наиболее удален от земли и ближе всех к Богу. Я хотел и духовно и телесно подчиниться этому учению и, будучи еще живым, стать трупом. Ум мой и тело воспротивились этому и сказали, напротив: «Совершенство, если оно существует, достигается совсем иным путем. Живи в одиночестве, но для того чтобы на пользу людям приумножать сокровища науки, которые ты обрел; живи созерцательной жизнью, но пусть созерцание будет не бесплодным, а приносящим обильные плоды; преврати свою скорбь в бальзам, состоящий из философии милосердия и слез, чтобы врачевать им страдания окружающих». Ведь сказано же в «Илиаде», что ржавчина с копья Ахилла излечивает раны, наносимые этим копьем. Правда, страждущее человечество само помогло мне, обратившись ко мне, в то время как я колебался обратиться к нему; оно призвало себе на помощь слова, утверждающие жизнь, а не смерть. Тут я послушался своего призвания. Всем, кто взывал ко мне, я отвечал: «Я здесь!» Я не стал лучше, но, не сомневаюсь, стал полезнее. И — странное дело — удаляясь от обыденных правил, прислушиваясь к голосу совести, говорившему мне: «За время своего существования ты стоил жизни трем подобным тебе; вместо того чтобы раскаиваться, вместо того чтобы соблюдать посты, вместо того чтобы молиться — что может быть полезно только тебе лично, если допустить, что молитва, пост и покаяние искупят пролитую кровь, — облегчай как можно больше страданий, продлевай как можно больше жизней, и, поверь, благодарность тех, кому ты продлишь жизнь, тех, чьи страдания ты облегчишь, заглушит ропот негодяев, которых ты преждевременно отправил на тот свет, чтобы они отдали всемогущему отчет в своих преступлениях».

— Продолжайте же жить, творя добро и жертвуя собою: вы обрели истину, отец мой… Я слышал, что говорят о вас и об окружающих вас людях: их боятся и уважают, вас же любят и благословляют.

— И все-таки они счастливее меня, по крайней мере, в отношении веры. Они склоняются под бременем веры, а я борюсь с сомнением. Зачем Господь посадил в своем раю проклятое древо познания? Почему, чтобы достичь веры, надо отказаться от определенной, быть может лучшей, самой здравой части разума, в то время как неумолимая наука запрещает нам что-либо утверждать или даже во что-то верить без доказательств?

— Понимаю, отец. Вы человек честный, не рассчитывающий на возмещение; вы человек добрый, не рассчитывающий на награду. Словом, вы не верите в иную жизнь, кроме нашей.

— А ты веришь? — спросил Пальмиери.

Сальвато улыбнулся.

— В моем возрасте, — ответил он, — мало занимаются вопросами о жизни и смерти, хотя при моем ремесле всегда находишься между ними, и часто даже ближе к смерти, чем седовласые старики, которые, еле держась на ногах, стучатся в ворота camposanto[99].

Помолчав, он добавил:

— Я и сам недавно постучался в эти ворота. Но если я не был уверен, что они не отворятся, я все же надеялся на это. Почему, отец, вы не поступаете так же? Зачем, подобно Гамлету, пытаться проникнуть во мрак могилы и думать о том, какие сны будут тревожить наш ум во время вечного сна. Почему, хорошо прожив жизнь, вы боитесь постыдно умереть?

— Я не боюсь умереть постыдно, дитя мое. Я боюсь умереть весь, без остатка. Я из числа тех, кто не умеет учить тому, во что сами не верят. Мое искусство не столь непогрешимо, чтобы быть в силах вечно бороться со смертью. Один только Геркулес может быть уверен, что всегда победит. И вот когда больной, предчувствуя близкую смерть, говорит мне: «Вы уже не можете помочь мне как врач; попытайтесь же хотя бы утешить меня» — я, вместо того чтобы, пользуясь затемнением его рассудка, внушить ему надежду, которой сам не разделяю, умолкаю, чтобы не высказать умирающему бездоказательное суждение, чтобы не внушить надежды, за которую нельзя поручиться. Я не отрицаю существования потустороннего мира; я ограничиваюсь тем — и этого уже достаточно, — что не верю в него. А не веря в него, я не могу его обещать и тем, кто ищет его в потемках агонии. Боюсь, что, когда глаза мои закроются, я уже не увижу ни жены, которую любил, ни сына, которого люблю. Я не могу сказать мужу: «Ты вновь увидишь жену» — или отцу: «Ты вновь увидишь свое дитя!»

— Но ведь вы знаете, что я увидел свою мать.

— Не ты, дитя мое. Простая женщина, существо грубое, запуганное, уверяла: «У колыбели младенца стояла тень и пела, качая своего ребенка». А я, тогда еще молодой, увлекавшийся всем чудесным, сказал: «Да, это возможно». Я даже поверил, что так оно и было. Лишь старея — ты сам убедишься в этом, Сальвато, — лишь старея, начинаешь сомневаться, потому что все больше приближаешься к этой страшной и неизбежной истине. Сколько раз здесь, в своей келье, один на один с душераздирающей мыслью о небытии, которая в известном возрасте входит в наше сознание, чтобы уже не покидать его, и как невидимый, но ощутимый призрак шествует рядом с нами, — сколько раз перед этим распятием, коленопреклоненный, вспоминая поэтическую легенду времен твоего детства, и в час, когда, по поверьям, являются призраки, я, окруженный полным мраком, молил Бога повторить ради меня чудо, которое он совершил ради тебя! Бог не удостоил меня ответом. Знаю, что он волен не являть свое могущество и свою волю перед такой малостью, как я; но как бы то ни было, он проявил бы свою доброту, свое милосердие, если бы услышал мою мольбу. Он не снизошел.

— Он снизойдет, отец.

— Нет: это было бы чудо, а чудеса противны логике природы. Кто мы такие, чтобы Бог, пребывающий в незыблемой вечности, изменил предначертанный им ход вселенной? Кто мы такие для него? Неосязаемая плесень, что уже тысячи веков служит основою для сложного, необъяснимого, неуловимого процесса, именуемого жизнью. Процесс этот охватывает все: в растительном мире от лишайника до кедра, в животном — от инфузории до мастодонта. Шедевр растительного мира — мимоза, шедевр животного мира — человек. От чего зависит превосходство двуногого существа без оперения, упоминаемого Платоном, перед прочими животными? От случая. Его место в шкале тварей оказалось самым высоким: это дало ему право превзойти меньших братьев своею индивидуальностью. Что такое Гомер, Пиндар, Эсхил, Сократ, Перикл, Фидий, Демосфен, Цезарь, Вергилий, Юстиниан, Карл Великий? Это мозги, устроенные немного лучше, чем слоновьи, несколько более совершенные, чем у обезьян. В чем выражается это улучшение? В замене инстинкта разумом. Что доказывает их превосходство? Способность говорить, а не лаять или рычать. Но достаточно явиться смерти — и она обрывает речь, уничтожает разум; достаточно черепу — пусть то будет череп Карла Великого, Юстиниана, Вергилия, Цезаря, Демосфена, Фидия, Перикла, Сократа, Эсхила, Пиндара или Гомера — достаточно ему, подобно черепу Йорика, наполниться чистейшей грязью — и все: комедия жизни закончится, свеча в фонаре гаснет и уже больше не зажжется никогда! Ты часто видел радугу, дитя мое. Это огромная дуга, простирающаяся от одного до другого края горизонта и восходящая до облаков, однако обе крайние точки ее касаются земли; эти крайние точки — младенец и старик. Понаблюдай за младенцем и увидишь, что, по мере того как мозг его развивается, совершенствуется, зреет, его мысль, то есть душа, также растет, совершенствуется, созревает; посмотри на старца и заметишь, наоборот, что, по мере того как его мозг слабеет, сохнет, отмирает, мысль, а стало быть, душа, затуманивается, меркнет, затухает. Зародившись вместе с нами, она сопутствовала созреванию плодовитой юности; она будет сопутствовать старости в нашем бесплодном распаде. Где был человек до своего рождения? Никому это не ведомо. Чем был он? Ничем. Чем станет, перестав жить? Ничем, другими словами — тем, чем был до появления на свет. Нам предстоит возродиться в ином виде, говорит надежда; перейти в лучший мир, говорит гордыня. Что мне до этого, если я за время переселения потеряю память, если забуду, что жил, и если та же ночь, что окружала меня за пределами колыбели, вновь окружит меня за могилой? Если человек сохранит память о своих странствиях и преображениях, то он станет бессмертным и смерть окажется всего лишь эпизодом в его бессмертии. Один только Пифагор помнил о своей предшествующей жизни. Что же это за чудотворец, если он помнит себя в то время, как всеми все забыто?.. Довольно, однако, об этом удручающем вопросе, — оборвал себя Пальмиери, тряхнув головой. — Эти тягостные думы порождаются одиночеством. Я рассказал тебе о своей жизни, расскажи мне о своей. В твоем возрасте слово «жизнь» пишется золотыми буквами. Освети лучом своего рассвета и своих надежд потемки моих сумерек и моих сомнений. Говори, любезный мой Сальвато! Пусть я забуду все, что сказал, даже звук собственного голоса.

Молодой человек исполнил его просьбу. Ему хотелось поведать отцу обо всем, что произошло на заре его жизни. Он рассказал о своих битвах, о победах, о пережитых опасностях, о своих увлечениях. Пальмиери то улыбался, то плакал. Он захотел осмотреть рану Сальвато, выслушать его. Отец неутомимо расспрашивал его, сын без устали отвечал, и так их застало утро; вместе с тем послышались барабанный бой и звуки фанфар, возвестившие им, что пора расставаться.

Но Пальмиери хотелось побыть с сыном как можно дольше, и он, как десять лет назад, проводил Сальвато до первых домов Сан Джермано, опираясь на его руку и ведя его коня в поводу.

LXXIV

ОТВЕТ ИМПЕРАТОРА

Между тем время, как всегда, шло с безразличной размеренностью, и хотя шайки Пронио, Гаэтано Маммоне и Фра Дьяволо не давали французской армии покоя, она, бесстрастная, как время, следовала тремя потоками через Абруцци, Терра ди Лаворо и той части Кампании, берега которой омываются Тирренским морем. В Неаполе знали о продвижении республиканцев; с 20-го числа известно было и то, что основная часть армии, та, которой командует генерал Шампионне, вечером 18-го расположилась в Сан Джермано и через Миньяно и Кальви продвигается к Капуа.

Двадцатого, в восемь часов утра, князь Молитерно и герцог Роккаромана, каждый во главе полка добровольцев, завербованных среди молодых дворян и богачей Неаполя и окрестностей, явились проститься с королевой и отправились навстречу республиканцам.

Чем ближе становилась опасность, тем более отдалялись друг от друга партия короля и партия королевы.

В первую входили кардинал Руффо, адмирал Караччоло, военный министр Ариола и все те, кто, дорожа честью неаполитанцев, стояли за сопротивление любой ценой и защиту Неаполя до последней возможности.

Партия королевы, состоявшая из сэра Уильяма, Эммы Лайонны, Нельсона, Актона, Кастельчикала, Ванни и Гвидобальди, считала нужным покинуть Неаполь, оставить его, не оказав сопротивления, и безотлагательно бежать.

Помимо всего прочего, еще одно обстоятельство волновало королеву: она боялась, что вот-вот возвратится Феррари. Король, понимая, что его бессовестно обманули, и догадавшись наконец, кто должен ответить за бедствия, обрушившиеся на королевство, мог, как все слабые натуры, почерпнуть в страхе энергию и волю и в этот момент навсегда скинуть с себя бремя, угнетающее его уже двадцать лет, — бремя министра, которого никогда не любил, и супруги, к которой охладел. Пока Каролина была молода и хороша собою, она располагала средством удерживать при себе короля и этим пользовалась, но теперь она, по выражению Шекспира, спускалась по жизненной долине вниз, и король, окруженный молодыми красивыми женщинами, легко вырывался из-под власти ее чар.

Вечером 20-го состоялось заседание Государственного совета; король открыто и решительно высказался за сопротивление.

Заседание кончилось в час ночи.

Между полуночью и часом королева находилась в «темной комнате»; оттуда она привела к себе Паскуале Де Симоне, который получил здесь тайные распоряжения Актона, ожидавшего их в апартаментах королевы. В половине второго Дик отправился в Беневенто, куда еще за два дня до того конюх, пользовавшийся его доверием, доставил одну из лучших лошадей Актона.

Двадцать первого числа день начался с урагана (они в Неаполе обычно продолжаются три дня и дали повод для поговорки: «Nasce, pasce, mori» — «Рождается, насыщается, умирает»).

Несмотря на проливной дождь, сменявшийся бешеным ветром, взволнованный народ смутно чувствовал надвигающуюся великую катастрофу и толпился на улицах, площадях, перекрестках.

О том, что это волнение вызвано какими-то необычными обстоятельствами, можно было судить по тому, что народ скапливался не в старых кварталах города, — причем, говоря о народе, мы имеем в виду толпы моряков, рыбаков и лаццарони, коль скоро иного народа в Неаполе нет. Итак, отовсюду стекались большие взбудораженные группы людей, которые громко рассуждали, бурно жестикулировали, толпясь от улицы Мола до Дворцовой площади — другими словами, на всем протяжении площади Кастелло, площади театра Сан Карло и улицы Кьяйа. Окружив королевский дворец, весь этот люд внимательно следил за улицами Толедо и Пильеро. Среди них можно было увидеть трех человек, уже хорошо известных по предыдущим бунтам; они и разглагольствовали громче, и суетились больше других. Эти трое были Паскуале Де Симоне, Беккайо, обезображенный шрамом и одноглазый, и фра Пачифико, который, хоть и не был посвящен в тайну и не знал, о чем идет речь, дал волю своему неуемному нраву, стучал дубиной из лаврового дерева то по мостовой, то по стене, то по спине несчастного Джакобино, служившего буйному францисканцу козлом отпущения.

Вся эта толпа, сама не знавшая, чего она ждет, все же, казалось, ждала чего-то или кого-то. Король, также ничего не понимавший, но встревоженный этим скоплением людей, наблюдал за ним, скрывшись за ставней одного из окон дворца и машинально лаская Юпитера, а в толпе, подобно грому и бурлящему потоку, время от времени прокатывалось то «Да здравствует король!», то «Смерть якобинцам!».

Королева, знавшая, где находился супруг, ждала с Актоном в соседней комнате, готовая действовать соответственно обстоятельствам, в то время как Эмма вместе с фрейлиной Сан Марко укладывала в покоях королевы наиболее секретные документы и самые ценные украшения своей августейшей подруги.

Часов в одиннадцать какой-то молодой человек, галопом миновав на английском коне мост Магдалины, поскакал по Маринелле, улицам Нуова, Пильеро, площади Кастелло, улице Сан Карло, обменялся знаками с Паскуале Де Симоне и Беккайо, въехал в главные ворота королевского дворца, спрыгнул на каменные плиты, бросил повод конюху и, словно заранее зная, где он найдет королеву, вошел в кабинет, где она с Актоном ожидала его; при его приближении дверь распахнулась.

— Ну как? — спросили в один голос королева и министр.

— Он следует за мною.

— Когда приблизительно он будет здесь?

— Через полчаса.

— А тех, кто его ждет, предупредили?

— Да.

— Так идите ко мне и скажите леди Гамильтон, что пора уведомить Нельсона.

Молодой человек направился по служебным лестницам так проворно, что можно было тотчас понять, насколько знакомы ему все закоулки дворца; войдя в комнату, он передал Эмме Лайонне пожелания королевы.

— Есть у вас верный человек, который мог бы отнести записку милорду Нельсону?

— Я, — ответил молодой человек.

— Но вы знаете: время не терпит.

— Знаю.

— В таком случае…

Она взяла с письменного столика королевы листок бумаги, перо, обмакнула его в чернила и написала одну только строчку:

«Вероятно, сегодня вечером. Будьте наготове.

Эмма».

Молодой человек сбежал вниз по лестницам так же проворно, как и поднялся по ним, пересек двор, вышел на дорогу, ведущую к военной гавани, сел в лодку и, не обращая внимания на ветер и ливень, велел отвезти себя к «Авангарду», который стоял на якоре в пяти-шести кабельтовых от военной гавани со спущенными брамселями, чтобы легче было противиться ветру; его окружали английские и португальские суда, подчиненные адмиралу Нельсону.

Молодой человек — наши читатели уже догадались об этом — был не кто иной, как Ричард. Он велел доложить о себе адмиралу, быстро взбежал по трапу правого борта, застал Нельсона в его каюте и подал ему записку.

— Распоряжения ее величества будут выполнены, — сказал Нельсон, — вы станете тому свидетелем и сами об этом доложите.

— Генри, — обратился Нельсон к командиру флагманского корабля, — прикажите подготовить шлюпку, чтобы доставить молодого человека на борт «Алкмены».

Потом, спрятав записку Эммы у себя на груди, он написал на листке бумаги:

«Сверхсекретно[100].

Нужны три лодки и малый куттер с „Алкмены“. Команда не должна иметь иного оружия, кроме холодного.

Быть у площади Витториа точно в половине восьмого. Причалит только одна лодка; остальные будут находиться на некотором расстоянии, с поднятыми веслами. Лодка, которая причалит, будет с „Авангарда“. До семи лодкам надлежит находиться у борта „Алкмены“ под наблюдением капитана Хоупа. На шлюпках иметь багры.

Все прочие шлюпки „Авангарда“ и „Алкмены“ с командами, вооруженными ножами, и катера с каронадами пришвартовать к борту „Авангарда“, который под командованием капитана Харди точно в половине девятого выйдет в море на полпути от Молосильо.

На каждой шлюпке должно быть от четырех до шести стрелков.

Если потребуется помощь, подавайте знаки сигнальными огнями.

Горацио Нельсон.

„Алкмене“ быть готовой отплыть ночью, если это окажется необходимым».

В то время, как эти приказы были приняты с почтительностью, равной той пунктуальности, с какою их надлежало исполнить, еще один гонец съехал с моста Магдалины и, следуя по пути первого, направился по набережной Маринеллы, улице Нуово и наконец прибыл на улицу Пильеро.

Здесь он нашел еще более густую толпу, и, хотя на нем был мундир, по которому легко было узнать курьера из королевской канцелярии, ему с трудом удавалось продолжать путь прежним аллюром. К тому же простолюдины словно нарочно сталкивались с его лошадью, потом, недовольные этим, принимались браниться. Феррари — а это был он — привык, что к его мундиру относятся почтительно; потому сначала он отвечал на брань, сыпля направо и налево мощные удары хлыста. Лаццарони расступались и, по обыкновению, умолкали. Но возле театра Сан Карло какому-то мужчине вздумалось пройти наперерез лошади, и сделал он это так неудачно, что лошадь свалила его с ног.

— Друзья, — воскликнул он, падая, — это не королевский гонец, хоть он и в мундире! Это удирает переряженный якобинец. Смерть якобинцу! Смерть!

Крики: «Якобинец!», «Якобинец!», «Смерть якобинцу!» — раздались со всех сторон.

Паскуале Де Симоне метнул в лошадь курьера нож, который вошел в тело животного по самую рукоятку.

Беккайо бросился к лошади и, привыкнув резать баранов и коз, вскрыл ей шейную артерию.

Животное встало на дыбы, заржало от боли, судорожно задергало передними ногами, и целый поток крови хлынул на окружающих. Вид крови оказывает на южные народы какое-то магическое действие. Едва лаццарони почувствовали на себе теплую красную жидкость, едва вдохнули ее острый запах, они с дикими криками кинулись на лошадь и всадника.

Феррари понял, что, если лошадь упадет, ему несдобровать. Он изо всех сил старался поддержать ее ногами и поводом, но бедному животному был нанесен смертельный удар. Лошадь метнулась, шатаясь из стороны в сторону, потом опустилась на передние ноги, вновь поднялась, понукаемая отчаянными усилиями хозяина, и рванулась вперед. Феррари чувствовал, что конь под ним стремительно теряет силы. Он находился всего лишь шагах в пятидесяти от дворцовой кордегардии. Он позвал на помощь, но голос его затерялся в бесчисленных криках: «Смерть якобинцам!» Он выхватил из седельной кобуры пистолет, решив, что выстрел услышат скорее, чем его крики. В этот момент лошадь пала. От сотрясения пистолет выстрелил, и пуля сразила мальчика лет восьмидесяти.

— Он убивает детей! — крикнул кто-то.

При этом возгласе фра Пачифико, державшийся пока что довольно спокойно, ринулся в толпу, распихивая ее своими острыми и твердыми, будто дубовыми локтями. Он протиснулся в гущу толпы в ту саму минуту, когда несчастный всадник, упавший вместе с лошадью, пытался подняться на ноги. В этот момент на его голову обрушилась дубинка монаха, и он рухнул, как бык, оглушенный топором. Однако толпе этого было мало: она хотела, чтобы Феррари умер на глазах у короля. Пять-шесть сбиров, посвященных в тайну этой драмы, окружили несчастного, тщетно стараясь никого к нему не подпускать, но Беккайо, схватив Феррари за ноги, кричал:

— Дорогу якобинцу!

Мертвую лошадь, содрав с нее шкуру, оставили там, где она пала. Толпа последовала за Беккайо.

Шагов через двадцать люди оказались у окна, за которым стоял король. Ему захотелось узнать причину суматохи, и он приоткрыл ставню. При виде его крики превратились в рев. Слыша этот вой, Фердинанд подумал, что расправляются с каким-нибудь якобинцем. Ему не претил такой способ избавления от врагов. Он, улыбаясь, поклонился народу; народ, почувствовав поддержку, захотел показать королю, что вполне достоин его. Несчастного окровавленного, искалеченного, изуродованного, но еще живого Феррари подняли, подхватив под мышки. В этот момент Феррари вдруг очнулся, открыл глаза, узнал короля и с криком: «Помогите! На помощь! Государь, это я, ваш Феррари» — протянул к нему руки.

При этом неожиданном, страшном, необъяснимом зрелище король отпрянул от окна, бросился к креслу и сполз почти без чувств, в то время как Юпитер, не будучи ни человеком, ни королем, а стало быть, не имея никаких оснований быть неблагодарным, скорбно взвыл и с налившимися кровью глазами, с пеной у рта, кинулся из окна на помощь своему другу. Тут дверь комнаты отворилась. Королева вошла, схватила короля за руку, заставила его подняться, потащила к окну и, показывая на это стадо взбесившихся каннибалов, которые рвали тело Феррари на куски, сказала:

— Вот люди, на которых вы рассчитываете для защиты Неаполя и нас самих; сегодня они убивают ваших слуг, завтра зарежут наших детей, послезавтра возьмутся и за нас. Вы по-прежнему настаиваете на своем желании остаться здесь?

— Прикажите все приготовить! — воскликнул Фердинанд. — Сегодня же вечером я уеду…

Ему казалось, будто он все еще видит, как терзают Феррари, слышит голос умирающего, который зовет на помощь. Он обхватил голову руками, зажмурился, заткнул уши и бросился в самую отдаленную от улицы комнату.

Два часа спустя Фердинанд вышел оттуда, и первое, что он увидел, был Юпитер, лежавший, весь в крови, на клочке сукна от мундира, который, судя по остаткам меховой оторочки и брандебуров, принадлежал несчастному курьеру.

Король опустился на колени возле Юпитера, удостоверился, что у его любимца нет серьезной раны, и, желая посмотреть, на чем лежит преданное и отважное животное, вытащил из-под него, невзирая на его стоны, кусок одежды Феррари, вырванный Юпитером из рук его палачей.

По счастливой случайности, именно в этом лоскуте находился кожаный карман, предназначенный для депеш. Король расстегнул пуговицу и вынул нетронутый конверт с ответом императора на его письмо.

Король вернул Юпитеру обрывок куртки, и тот, жалобно скуля, вновь улегся на него. Потом король удалился в свою комнату, заперся там, распечатал императорское послание и прочел:

«Моему возлюбленному брату и

любезному кузену, дяде, тестю, свойственнику и союзнику.

Я не писал того письма, которое Вы прислали мне с Вашим гонцом Феррари; оно подделано от начала и до конца.

Письмо, которое я имел честь направить Вашему Величеству, было написано мною собственноручно, и, вместо того чтобы побуждать Ваше Величество открыть военные действия, я советовал ничего не предпринимать раньше апреля, то есть до того времени, когда, по моим расчетам, прибудут наши славные, верные союзники — русские.

Если виновниками случившегося являются люди, которых может покарать Ваше правосудие, то не скрою: мне хотелось бы, чтобы они понесли должное наказание.

Имею честь пребывать Вашего Величества возлюбленным братом, любезным кузеном, почтительным племянником, зятем, свойственником и союзником.

Франц».

Итак, преступление, совершенное королевой и министром, оказалось бесполезным.

Впрочем, не совсем: ведь оно побудило Фердинанда покинуть Неаполь и обосноваться на Сицилии.

LXXV

БЕГСТВО

Начиная с этого момента, как мы уже сказали, было принято окончательное решение бежать. Отъезд назначили на тот же вечер, 21 декабря.

Король, королева, все королевское семейство, за исключением наследного принца, его супруги и дочери, а также сэр Уильям, Эмма Лайонна, Актон и самые близкие из числа придворных решили отправиться на Сицилию на борту «Авангарда».

Как помнит читатель, Фердинанд обещал Караччоло, что если он покинет Неаполь, то не иначе как на его корабле; но от страха, снова подпав под власть жены, он забыл о своем обещании. Тому было две причины.

Первая — его собственное чувство: ему было стыдно перед адмиралом уезжать из Неаполя, после того как он обещал не делать этого.

Вторая причина — соображения королевы. Она думала, что Караччоло, разделяя патриотические чувства всей неаполитанской знати, может, вместо того чтобы доставить короля на Сицилию, выдать его якобинцам, а те, завладев таким заложником, заставят Фердинанда создать правительство, соответствующее их понятиям, а может быть, и того хуже — предадут короля суду, как англичане — Карла I, a французы — Людовика XVI.

Было решено, что адмиралу в виде возмещения за такую обиду будет предоставлена возможность перевезти на Сицилию герцога Калабрийского, его семью и свиту.

Престарелых французских принцесс уведомили о принятом решении, посоветовали позаботиться о своей безопасности при содействии семерых их телохранителей и послали им пятнадцать тысяч дукатов на переезд.

Исполнив тем самым свой долг, о принцессах уже больше не беспокоились.

В течение всего дня переносили и складывали в потайном ходе драгоценности, деньги, произведения искусства, статуи, ценную мебель — все, что хотели увезти на Сицилию. Королю очень хотелось взять с собою и своих кенгуру, но это было невыполнимо. Он ограничился тем, что поручил их заботам старшего садовника Казерты, написав ему собственноручно.

Король был крайне огорчен изменой королевы и Актона, доказанной посланием императора; весь день он провел взаперти в своем кабинете и отказывался принять кого бы то ни было. Был дан строгий приказ не допускать и Франческо Караччоло, который, увидев со своего корабля суматоху возле дворца и сигналы на бортах английских кораблей, заподозрил в этом что-то необычное. Не был принят также и маркиз Ванни: он нашел двери королевы затворенными и, узнав от князя Кастельчикалы о готовящемся отъезде, тщетно пытался увидеться с королем.

Фердинанд одно время тщетно собирался вызвать Руффо и взять его с собою в качестве спутника и советчика, но он вовремя вспомнил о разногласиях, возникших между кардиналом и Нельсоном. К тому же, как всем было известно, королева ненавидела Руффо, и Фердинанд, по обыкновению, ради собственного покоя пожертвовал дружбою и чувством признательности.

Кроме того, он решил, что такой умный человек, как кардинал, сам найдет выход из положения.

Посадку на судно назначили на десять часов вечера, а потому было дано распоряжение, чтобы все лица, которым предстоит сопровождать их величества на борту «Авангарда», собрались к этому времени в апартаментах королевы.

Било десять часов, когда Фердинанд появился, держа Юпитера на поводке, — то был единственный друг, на преданность которого он полагался, и, следовательно, единственный, кого он брал с собою. Правда, король вспоминал также о д’Асколи и Маласпине, но подумал, что, как и кардинал, они сами найдут выход.

Он бросил взгляд в огромную гостиную, погруженную в полумрак (опасались, как бы яркое освещение не породило догадку об отъезде), и увидел, что беглецы или, вернее, отчаявшиеся образовали здесь несколько групп.

Главная группа состояла из королевы, ее любимого сына принца Леопольде, юного принца Альберто, четырех принцесс и Эммы Лайонны.

Королева сидела на диване около Эммы Лайонны, которая держала у себя на коленях своего любимца принца Альберто, в то время как Леопольдо склонился головкой на плечо матери; четыре принцессы собрались около нее — кто в креслах, кто растянувшись на ковре.

Актон, сэр Уильям и князь Кастельчикала стояли у окна и переговаривались, прислушиваясь к завываниям ветра и шуму дождя, стучавшего в окна.

Другая группа, собравшаяся у одного из столиков, состояла из фрейлин; среди них можно было заметить и графиню Сан Марко, доверенную особу королевы.

Наконец, вдали от всех, еле видимая в темноте, вырисовывалась фигура Дика, в тот день так ловко и преданно исполнившего распоряжения своего хозяина и королевы, которую отныне мог до некоторой степени тоже считать своей хозяйкой.

При появлении короля все поднялись с мест и обернулись к нему, но он жестом попросил их остаться на месте.

— Не беспокойтесь, — сказал он, — не беспокойтесь.

Он опустился в кресло около двери, в которую вошел, и прижал голову Юпитера к своим коленям.

Маленький принц Альберто, услышав голос отца, спрыгнул с колен Эммы, подошел к отцу и подставил ему свой бледный лобик под копной белокурых волос. Мать не любила его, и он искал у других ласку, столь необходимую детям.

Король откинул кудри сына со лба, поцеловал его и, подержав некоторое время в задумчивости у груди, отослал к Эмме Лайонне, которую мальчик называл своей «мамочкой».

В полутемной гостиной воцарилась зловещая тишина; если кто-нибудь и разговаривал, то шепотом.

В половине одиннадцатого граф фон Турн должен был через потайную дверь по винтовой лестнице проникнуть во дворец. Фон Турн, немец по происхождению, находившийся на неаполитанской службе, так же как и маркиз де Ница, командующий португальским флотом, был подчинен Нельсону. Фон Турну был дан ключ от апартаментов королевы, откуда одна-единственная крепкая, массивная дверь вела к выходу в сторону военной гавани.

В полной тишине часы пробили половину одиннадцатого.

Почти тотчас же послышался стук в эту дверь.

Почему фон Турн стучит, а не отпирает — ведь у него ключ?

В других условиях эта загадка вызвала бы только недоумение и беспокойство; но в тех чрезвычайных обстоятельствах, в каких пребывали собравшиеся здесь люди, она повергла всех в ужас.

Королева вздрогнула и поднялась с места.

— Это еще что такое? — проронила она.

Король только посмотрел на нее: он не знал принятых мер.

— Но это может быть только граф фон Турн, — заметил Актон, спокойно и рассудительно как всегда.

— Почему он стучит? Ведь я дала ему ключ.

— Позвольте, ваше величество, я пойду узнаю, — сказал Актон.

— Сходите, — ответила королева.

Актон зажег свечу и пошел по коридору. Королева проводила его тревожным взглядом. Тишина, и без того довольно мрачная, стала гнетущей. Несколько мгновений спустя Актон появился.

— Ну что? — спросила королева.

— По-видимому, дверь давно не отпирали: ключ сломался в замке. Граф стучал, чтобы узнать, нельзя ли ее отворить изнутри. Я попробовал: не получилось.

— Что же делать?

— Высадить ее.

— Вы дали ему такое распоряжение?

— Да, ваше величество. Он пытается это сделать.

Действительно, послышались сильные удары, потом раздался треск и дверь рухнула.

В этих звуках было что-то зловещее.

Послышались шаги, дверь в гостиную отворилась, вошел граф фон Турн.

— Прошу прощения, ваши величества, за произведенный шум и за то, что я вынужден был сделать. Но никак нельзя было предвидеть, что ключ сломается.

— Это предзнаменование, — промолвила королева.

— Ну уж если предзнаменование, оно означает, что нам лучше остаться, чем уезжать, — заметил король с присущим ему здравым смыслом.

Королева испугалась, что к ее августейшему супругу внезапно вернулась решительность.

— Едемте, — сказала она.

— Все готово, сударыня, — доложил граф фон Турн. — Но позвольте мне сообщить его величеству приказ, только что полученный мною от адмирала Нельсона.

Король встал и подошел к канделябру, возле которого ждал граф фон Турн с бумагою в руках.

— Читайте, государь, — сказал он.

— Но здесь написано по-английски, а я английского не знаю, — возразил король.

— Я вам переведу, ваше величество.

«Неаполитанский залив, 21 декабря 1798 года.

Адмиралу графу фон Турну.

Подготовьте неаполитанские фрегаты и корветы к сожжению».

— Как вы сказали? — переспросил Фердинанд.

Граф повторил:

«Подготовьте неаполитанские фрегаты и корветы к сожжению».

— Вы уверены, что не ошибаетесь? — спросил король.

— Уверен, государь.

— Но чего ради сжигать фрегаты и корветы, которые обошлись так дорого и строились десять лет?

— Чтобы они не попали в руки французов, государь.

— А разве нельзя их переправить в Сицилию?

— Таков приказ милорда Нельсона, государь. Вот почему, прежде чем передать приказ маркизу де Ница, на которого возложено его выполнение, я хотел уведомить о нем ваше величество.

— Государь, государь! — сказала королева, подойдя к Фердинанду. — Мы теряем драгоценные минуты из-за пустяков!

— Черт возьми, сударыня! — воскликнул король. — Вы называете это пустяками? Ознакомьтесь с бюджетом морского министерства за десять лет и увидите, что он превышает сто шестьдесят миллионов.

— Государь, уже бьет одиннадцать, — сказала королева, — милорд Нельсон нас ждет.

— Вы правы, — отвечал король, — милорд не из тех, кто может ждать — даже короля, даже королеву! Исполняйте, граф, приказ милорда Нельсона, жгите мой флот! То, чего Англия не решается взять, она сжигает. Ах, бедный мой Караччоло, как ты был прав и как я ошибался, что не следовал твоим советам! Идемте, господа, идемте, нельзя заставлять ждать милорда Нельсона.

И Фердинанд, взяв канделябр из рук Актона, первым направился к двери; все последовали за ним.

Неаполитанский флот был приговорен, и сам король утвердил приговор.

Начиная с 21 декабря 1798 года мы столько раз были свидетелями того, как бегут короли, что, пожалуй, уже не стоит труда это описывать. Людовик XVIII, уехавший из Тюильри 20 марта, Карл X, бежавший 29 июля, Луи Филипп, скрывшийся 24 февраля, показали нам три варианта вынужденных отъездов. А в наши дни в Неаполе мы видим, как внук выходит из того же коридора, спускается по той же лестнице, что и его предок, и покидает возлюбленную родину ради горькой чужбины. Но предку предстояло вернуться, а внуку, по всей видимости, суждено изгнание навеки.

Однако в эпоху, о которой идет речь, Фердинанд еще только прокладывал дорогу для таких ночных, тайных побегов. Продвигался он медленно, с замирающим сердцем прислушиваясь к тишине. На середине лестницы, у окна, выходящего в сторону спуска Джиганте, ему показалось, будто с этого крутого спуска, ведущего от Дворцовой площади к улице Кьятамоне, доносится какой-то шум. Он остановился; шум послышался снова. Тогда он задул свечу, и все оказались впотьмах.

Теперь по узкой, неудобной винтовой лестнице пришлось спускаться на ощупь, шаг за шагом. Лестница была без перил, очень крутая и опасная. Все же до последней ступеньки добрались благополучно и тут почувствовали струю свежего, влажного воздуха.

В нескольких шагах отсюда была пристань.

В военной гавани, где море заключено между дамбами Мола и торгового порта, было спокойно; однако дул сильный ветер и слышно было, как за гаванью волны бьются о берег.

Дойдя до своего рода пристани, что тянется вдоль стен замка, граф фон Турн бросил быстрый взгляд на небо. По нему мчались тяжелые, низкие тучи. Казалось, какое-то воздушное море течет над морем земным и спускается, чтобы волны их слились. По узкой полосе, разделяющей эти два моря, неслись страшные порывы юго-западного ветра, который вызывает кораблекрушения и всякие бедствия, так часто обрушивающиеся на Неаполитанский залив в ненастное время года.

Король заметил тревожный взгляд графа.

— Если погода уж очень плоха, нам не следует отправляться сегодня, — сказал он.

— Таков приказ милорда, — ответил граф, — однако если ваше величество решительно отказывается…

— Приказ! Приказ! — раздраженно повторил Фердинанд. — А что, если это опасно для жизни? Скажите, вы ручаетесь за нас, граф?

— Я сделаю все, что можно сделать в борьбе со стихией, и постараюсь доставить вас на борт «Авангарда».

— Черт побери, это еще не значит ручаться. А сами вы отправились бы в такую ночь?

— Как видите, ваше величество. Я ведь только жду вас, чтобы проводить на борт флагманского корабля.

— Я говорю: будь вы на моем месте.

— На месте вашего величества, если бы мне пришлось считаться только с обстоятельствами и полагаться на волю Божью, я еще подумал бы.

— Так что же, — нетерпеливо спросила королева, не решаясь все же спуститься в шлюпку прежде короля — такова сила этикета, — чего мы еще ждем?

— Черт побери! — вскричал король. — Разве вы не слышали, что говорит граф фон Турн? Погода скверная; он за нас не ручается, и даже Юпитер дергает за поводок, советуя мне вернуться во дворец.

— Так оставайтесь, государь, и пусть всех нас раздерут на части, как сегодня у вас на глазах растерзали одного из самых преданных ваших слуг. Что касается меня, я все же предпочитаю море и шторм Неаполю и его черни.

— Поверьте, о своем верном слуге я сожалею больше чем кто-либо, особенно теперь, когда я догадываюсь о причине его смерти. Но что касается Неаполя и его населения, уж мне тут опасаться нечего.

— Да, мне это известно. Этот сброд видит в вас своего представителя и поэтому обожает вас. Но я не имела счастья удостоиться его любви и поэтому уезжаю.

И, пренебрегая этикетом, королева первая спустилась в шлюпку.

Юные принцессы и принц Леопольдо, привыкшие слушаться скорее королевы, чем короля, последовали за нею, как выводок лебедей за своей матерью.

Один только принц Альберто, вырвавшись из рук Эммы Лайонны, подбежал к королю и стал за рукав тащить его к шлюпке.

— Поедем с нами, папочка! — твердил он.

Король мог противодействовать, только когда видел, что его поддерживают. Он взглянул вокруг, надеясь найти в ком-нибудь сочувствие. Но в ответ на его взгляд, который скорее умолял, чем грозил, все потупились. Все были на стороне королевы — кто по эгоистическим соображениям, кто из страха. Король ощущал себя совсем одиноким, покинутым, склонил голову и пошел за маленьким принцем, ведя на поводке своего пса — единственного, кто, как и он сам, считал, что не следует покидать землю. Король спустился в лодку и сел на отдельную скамью, говоря:

— Раз вы все этого хотите… Ко мне, Юпитер, ко мне!

Как только король уселся, офицер, исполнявший в шлюпке обязанности загребного старшины, крикнул:

— Отдать концы!

Двое матросов баграми оттолкнули шлюпку от пристани, весла опустились, и она поплыла к выходу из гавани.

Шлюпки, предназначенные для других беглецов, стали одна за другой подходить к пристани, приняли предназначавшийся им благородный груз и последовали за королевской.

Какая разница была между этим поспешным ночным бегством среди завывания бури и рева волн и веселым торжеством 22 сентября, когда под горячими лучами осеннего солнца, под музыку Чимарозы, колокольный звон и раскаты пушек, скользя по безмятежной морской глади, те же лица отправлялись навстречу победителю при Абукире! С тех пор минуло всего лишь три месяца, и вот теперь, в полночной темноте, в шторм, приходится бежать от французов и просить убежища на том самом «Авангарде», которому тогда устроили триумфальную встречу, слишком рано празднуя разгром Франции.

Теперь задача заключалась в том, чтобы как-нибудь добраться до адмиральского судна. Нельсон подошел ко входу в гавань так близко, как только было возможно без риска для корабля, и все же между военной гаванью и флагманским кораблем оставалось расстояние в четверть мили. Во время переправы шлюпки могли бы затонуть раз десять.

И действительно, чем ближе к выходу из гавани подплывала королевская шлюпка (имея в виду столь опасные обстоятельства, мы позволим себе уделить ей особое внимание), тем опасность представлялась все очевиднее и грознее. Юго-западный ветер, дувший с берегов Африки и Испании, проносился между Сицилией и Сардинией, между Искьей и Капри, не встречая никаких препятствий начиная от Балеарских островов вплоть до подножия Везувия; он гнал огромные валы, которые, подкатываясь к берегу, опрокидывались, разверзая влажные пасти, словно какие-то чудовища, и грозили поглотить под своими сводами хрупкие шлюпки.

Когда подошли к границе, отделяющей сравнительно спокойное море от моря неистовствующего, даже у королевы дрогнуло сердце и она заколебалась. Что до короля, то он сидел молча и неподвижно, держа у своих ног Юпитера и судорожно прижимая его к себе; он пристально, от ужаса широко раскрыв глаза, смотрел на гребни волн, которые вздымались, как морские кони, и обрушивались на Мол, а потом, ударившись о гранитное препятствие, с воем, жалобным и вместе с тем свирепым, низвергались у его подножия, вздымая трепещущую неощутимую пену, во тьме похожую на серебряный дождь.

Несмотря на то что море явило беглецам столь грозный лик, граф фон Турн, ревностный исполнитель полученных распоряжений, старался преодолеть препятствия и сломить преграды. Стоя на носу шлюпки, уцепившись за борт и сохраняя равновесие, научить чему могли только долгие годы странствий по морям, он бросал вызов ветру, сорвавшему с него шляпу, и морю, с ног до головы обдававшему его брызгами. Он подбадривал гребцов, повторяя одну и ту же фразу монотонно, но твердо:

— Гребите сильнее! Гребите!

Шлюпка продвигалась вперед.

Но едва они вышли в открытое море, борьба завязалась не на шутку. Три раза шлюпка победно взлетала над волной и опускалась по ее крутизне — и трижды следующая волна влекла ее назад.

Даже граф фон Турн понял, что бороться с таким противником — безумие, и он обернулся, чтобы спросить у короля:

— Государь, как вы распорядитесь?

Но он не успел договорить. Чуть только граф, оглянувшись на секунду, оставил лодку без внимания, волна, высотой и мощью превзошедшая все предыдущие, обрушилась на нее и захлестнула. Шлюпка содрогнулась, раздался треск. Королева и юные принцы вскрикнули, подумав, что настал их последний час. Пес жалобно завыл.

— Поворачивайте назад! — крикнул граф фон Турн. — Плыть в такую бурю значит искушать Творца. К тому же утром, часов около пяти, море, вероятно, успокоится.

Гребцы, в восторге от такого распоряжения, круто повернули, провели шлюпку в гавань и пристали к набережной как можно ближе от входа.

LXXVI

СЕРЬЕЗНАЯ ССОРА МЕЖДУ МИКЕЛЕ И БЕККАЙО

В эту страшную ночь не одним только царственным беглецам пришлось бороться с ветром и морем.

В половине третьего, как всегда, кавалер Сан Феличе вернулся домой и в волнении, заставившем его забыть все свои привычки, дважды громко позвал:

— Луиза! Луиза!

Луиза выбежала в коридор. По голосу мужа она поняла, что случилось нечто необычайное; увидя его, она в этом окончательно убедилась.

Кавалер был смертельно бледен.

Из окон библиотеки он мог наблюдать все, что происходило на улице Сан Карло, — иными словами, видел злодейское убийство Феррари. Несмотря на свою кроткую внешность, кавалер был чрезвычайно храбр (он был наделен той редкой отвагой, что рождается в великих сердцах под влиянием глубокого человеколюбия), поэтому его первым движением было спуститься вниз и броситься на помощь несчастному, которого он мгновенно узнал, ведь это был курьер короля. Но в дверях библиотеки его остановил наследный принц и своим вкрадчивым и холодным голосом осведомился:

— Куда вы так спешите, Сан Феличе?

— Куда я спешу?! Как, разве ваше высочество не видит, что там происходит?

— Отлично вижу. Там убивают человека. Но разве это столь редкое событие на улицах Неаполя, чтобы принимать его так близко к сердцу?

— Но ведь тот, кого убивают, королевский курьер!

— Знаю.

— Это Феррари!

— Да, я узнал его.

— Но как это возможно? И почему этого несчастного терзают под крики «Смерть якобинцам!»? Ведь он, напротив того, один из самых верных слуг короля!

— Как возможно? И почему? А вы читали письма Макиавелли, посла славной Флорентийской республики в Болонье?

— Разумеется, читал, монсиньор.

— Стало быть, вам известен ответ, данный им флорентийским магистратам по поводу смерти Рамиро де Орко, которого нашли разрубленным на четыре части, насаженные на кол по четырем углам площади Имолы?

— Рамиро де Орко был флорентиец?

— Да, и поэтому сенат Флоренции счел себя вправе потребовать у своего посла отчет о подробностях этой странной смерти.

Сан Феличе напряг свою память:

— Макиавелли ответил: «Могущественные синьоры, мне нечего сказать вам по поводу смерти Рамиро де Орко, кроме того, что Чезаре Борджа — правитель, которому лучше других известно, кого казнить, а кого миловать сообразно его заслугам».

— Отлично! — ответил герцог Калабрийский с бледной улыбкой. — Поднимитесь к себе на лесенку и обдумайте ответ Макиавелли.

Кавалер отправился к своей лесенке, но не поднявшись еще на первые три ступеньки, понял: рука того, кому нужна была смерть Феррари, и направляла удары, только что сразившие его.

Спустя четверть часа принца вызвали к королю.

— Не покидайте дворец, не повидав меня, — сказал он кавалеру. — По всей вероятности, я сообщу вам какие-нибудь новые вести.

Действительно, не прошло и часа, как принц вернулся.

— Сан Феличе, — сказал он, — вы помните обещание, которое дали мне, — сопровождать меня на Сицилию?

— Да, монсиньор.

— И вы по-прежнему готовы его выполнить?

— Без сомнения. Но только, ваше высочество…

— Что?

— Когда я сообщил госпоже Сан Феличе о чести, какой вы, ваша светлость, меня удостаиваете…

— Так, и что же?

— Она выразила желание меня сопровождать.

Принц радостно воскликнул:

— Благодарю за приятное известие, дорогой кавалер! Значит, у принцессы будет подруга, достойная ее. Ваша жена — идеал женщины. Помните, я говорил вам, что нам хотелось бы иметь ее в свите принцессы: она поистине с честью носила бы звание придворной дамы, но тогда вы мне отказали. Сегодня она сама пожелала присоединиться к нам. Передайте же ей, дорогой Сан Феличе, что ее ждет самый сердечный прием.

— Я охотно повторю ей ваши слова, монсиньор.

— Подождите минуту, я еще не все вам сказал.

— Да, ваше высочество?

— Мы все уезжаем сегодня ночью.

Сан Феличе посмотрел на него с удивлением.

— Я думал, — сказал он, — что король решится на отъезд только в самом крайнем случае.

— Да, но все переменилось со смертью Феррари. В половине одиннадцатого он покидает дворец и вместе с королевой, принцессами, двумя моими братьями, послами и министрами погрузится на корабль лорда Нельсона.

— А почему не на борт неаполитанского судна? Мне кажется, что предпочтение, отданное английскому кораблю, явится оскорблением всему неаполитанскому флоту!

— Так пожелала королева, и, без сомнения, в виде компенсации мне предложено взойти на корабль адмирала Караччоло, а следовательно, вместе со мною и вам.

— В котором часу?

— Еще не знаю. Об этом я вам сообщу позднее. Во всяком случае, будьте готовы. Отъезд состоится, вероятно, между десятью и двенадцатью вечера.

— Хорошо, монсиньор.

Принц взял кавалера за руку и, глядя ему в лицо, произнес:

— Вы знаете, что я полагаюсь на вас.

— Я дал вашему высочеству слово, — отвечал Сан Феличе, поклонившись. — Для меня слишком большая честь сопровождать вас, и я ни минуты не колеблюсь принять ее.

Затем, взяв шляпу и зонт, он вышел.

Толпа, все еще бурлящая, заполняла улицу. На площади перед дворцом пылало два-три костра, и там, на горящих углях, жарились куски мяса убитой лошади Феррари.

Что касается несчастного курьера, он был разрублен на части. Один из толпы взял ноги, другой руки; нанизав их на концы кольев — у лаццарони еще не было ни пик, ни штыков, — они несли по улицам эти ужасные трофеи, оглашая воздух криками: «Да здравствует король!», «Смерть якобинцам!»

Выйдя из дворца, кавалер Сан Феличе столкнулся с Беккайо, который завладел головой Феррари и, воткнув ей в рот апельсин, нес ее на конце палки.

Увидя хорошо одетого господина, что в Неаполе считалось признаком либерализма, Беккайо возымел желание заставить кавалера поцеловать голову Феррари. Но, как мы говорили, кавалер был человек не робкого десятка. Он отказался отдать мертвому последнее страшное лобызанье и резко оттолкнул подлого убийцу.

— А! Проклятый якобинец! — завопил Беккайо. — Я решил, что ты поцелуешься с этой головой, и — mannaggia la Madonna! — вы сейчас у меня поцелуетесь!

И он бросился на Сан Феличе.

Кавалер, единственным оружием которого был зонт, стал им обороняться.

На крик Беккайо: «Якобинец! Якобинец!» — весь сброд, имевший обыкновение сбегаться в таких случаях, уже сомкнул вокруг Сан Феличе грозное кольцо, как вдруг какой-то человек, пробившись сквозь толпу, ударом ноги в грудь отбросил Беккайо на десять шагов в сторону, обнажил саблю и, защищая ею Сан Феличе, воскликнул:

— Да какой же это якобинец, черт вас возьми! Это кавалер Сан Феличе, библиотекарь его королевского высочества принца Калабрийского, и никто другой! Так что же вам нужно, — продолжал он, обороняя кавалера саблей, — чего вы привязались к кавалеру Сан Феличе?

— Капитан Микеле! — закричали лаццарони. — Да здравствует капитан Микеле! Он наш!

— Не «Да здравствует капитан Микеле!» надо кричать, а «Да здравствует кавалер Сан Феличе!», и кричать сейчас же!

И толпа, которой было все равно, что кричать: «Да здравствует такой-то!» или «Смерть такому-то!» — лишь бы кричать, принялась горланить в один голос:

— Да здравствует кавалер Сан Феличе!

Один Беккайо молчал.

— А ты что, воды в рот набрал? — сказал ему Микеле. — Если ты и получил у ворот его сада то, что тебе полагалось, это еще не значит, что ты не должен кричать «Да здравствует кавалер!».

— А если я не хочу, если мне это не нравится? — проворчал Беккайо.

— Наплевать мне на то, нравится тебе это или нет, раз я так хочу, — продолжал Микеле. — «Да здравствует кавалер Сан Феличе!», и все тут, или я вышибу у тебя второй глаз!

И он потряс своей саблей над головой Беккайо, который сильно побледнел, не столько от гнева, сколько от страха.

— Друг мой, мой добрый Микеле, — сказал кавалер, — оставь этого человека в покое. Ты же видишь, он не знал меня!

— А хоть бы и не знал! Зачем он заставлял вас целовать голову этого несчастного, которого сам же и убил? Правда, лучше поцеловать голову этого честного человека, чем голову такого мерзавца, как он!

— Вы слышите? — прорычал Беккайо. — Он называет якобинцев честными людьми!

— Заткни свою глотку, негодяй! Этот человек вовсе не якобинец, ты сам отлично знаешь: это Антонио Феррари, курьер короля и один из самых верных слуг его величества. Если вы мне не верите, — обратился он к толпе, — спросите кавалера. Кавалер Сан Феличе, скажите этим людям, которые вовсе не злодеи, а только имели несчастье послушаться одного негодяя, объясните им, кем был бедный Антонио!

— Друзья мои, — сказал Сан Феличе, — Антонио Феррари действительно стал жертвой какой-то роковой ошибки. Он был одним из самых преданных слуг нашего доброго короля, который в эту минуту оплакивает его кончину!

Толпа слушала в оцепенении.

— Посмей сказать теперь, что эта голова не Феррари и что Феррари не был честным человеком! Что ж, говори! Говори, чтобы я мог искромсать другую половину твоей физиономии!

И Микеле поднял саблю над головой Беккайо.

— Смилуйся! — взмолился тот, падая на колени. — Я скажу все, что ты захочешь!

— А я, я скажу только то, что ты подлец! Убирайся-ка прочь и берегись, если когда-нибудь попадешься мне на пути ближе, чем на двадцать шагов!

Беккайо бросился бежать под гиканье толпы, которая еще минуту назад поддерживала его, а теперь разделилась на две группы: одна с бранью преследовала Беккайо, другая сопровождала Микеле и Сан Феличе, выкрикивая:

— Да здравствует Микеле! Да здравствует кавалер Сан Феличе!

Микеле остановился у ворот сада, охраняя Сан Феличе, пока тот не вошел в дом и, как мы уже сказали, не позвал Луизу.

Выше мы рассказали о том, что он видел из окон библиотеки и что с ним случилось на спуске Джиганте: двух подобных происшествий достаточно, на наш взгляд, чтобы объяснить его бледность.

Едва супруг сообщил Луизе причину, которая так рано привела его сегодня домой, как она сделалась еще бледнее, чем он. Но она не сказала ни одного слова, не сделала ни одного замечания, только спросила:

— В котором часу отъезд?

— Между десятью и двенадцатью ночи, — ответил кавалер.

— Я буду готова. Не беспокойтесь обо мне, мой друг.

И она удалилась под предлогом, что следует начать сборы к отъезду, отдав распоряжение подать обед как всегда, к трем часам дня.

LXXVII

РОК

Но Луиза ушла не к себе: она поспешила в комнату Сальвато. В борьбе между долгом и любовью победил долг. Но, пожертвовав долгу своими чувствами, она сочла себя вправе оплакать свою любовь. И с того дня как Луиза сказала мужу: «Я поеду с вами» — она дала волю слезам.

Не зная, как отправить письмо Сальвато, она не писала ему; но от него получила еще два послания.

Пылкая любовь и глубокая радость, которыми дышала каждая строчка этих писем, терзали ей сердце, особенно при мысли о жестоком разочаровании, которое ожидало Сальвато, когда он, полный надежд, уверенный, что найдет окно отворенным и Луиза будет ждать его в комнате, где она сейчас так горько рыдала, увидит, что окно закрыто и любимой нет.

И однако она ничуть не раскаивалась в принятом решении или, вернее, в принесенной жертве: выбор был сделан, и теперь, когда час отъезда настал, она поступала так, как решила.

Она позвала Джованнину.

Та явилась. Служанка видела в кухне Микеле, и у нее возникло подозрение, что случилось нечто необычайное.

— Нина, — сказала ей госпожа, — сегодня ночью мы покидаем Неаполь. Вам я поручаю заботу о моих вещах: соберите и уложите в сундуки все, что мне необходимо. Вы ведь знаете, что мне нужно, не хуже меня. Не правда ли?

— Разумеется, знаю. И сделаю все, что госпожа прикажет. Но мне хотелось бы, сударыня, услышать от вас одно разъяснение.

— Какое же? Говорите, Нина, — сказала Сан Феличе, несколько удивленная сухостью тона, каким служанка отвечала ей.

— Вы сказали: «Мы покидаем Неаполь»; кажется, сударыня, вы изволили произнести именно эти слова?

— Да, конечно. Именно так.

— Вы имели в виду взять с собою и меня?

— Если вы пожелаете, да. Но если это почему-либо вам не по душе…

Нина поняла, что зашла слишком далеко.

— Если бы это зависело только от меня, я с огромным удовольствием последовала бы за вами хоть на край света, — сказала она, — но, к несчастью, у меня семья.

— Иметь семью — никогда не может быть несчастьем, дитя мое, — возразила Луиза с ангельской кротостью.

— Простите, сударыня, если я говорила слишком откровенно.

— Вам незачем извиняться, милая. У вас родные, говорите вы, и эти родные, верно, не позволят вам покинуть Неаполь?

— Да, сударыня, не позволят. Я в этом уверена, — с живостью ответила Джованнина.

— Но, может быть, — продолжала Луиза, подумав о том, что для Сальвато будет легче встретить здесь в ее отсутствие кого-нибудь, с кем можно поговорить о ней, чем увидеть закрытую дверь и опустевший дом, — может быть, ваша семья разрешила бы вам остаться здесь как доверенному лицу, которому поручено охранять дом?

— О, это они разрешат! — воскликнула Нина с поспешностью, которая открыла бы Луизе глаза, имей она хоть малейшее подозрение о том, что творится в сердце девушки.

Затем, умерив свой пыл она добавила:

— А для меня всегда будет честью и удовольствием выполнять поручения моей госпожи.

— Хорошо, Нина, если так, то, хотя я и привыкла к вашим услугам, вы останетесь здесь, — сказала молодая женщина. — Быть может, наше отсутствие продлится недолго. Но тем, кто придет повидать меня, когда нас уже здесь не будет, — запомните, Нина, мои слова хорошенько, — вы скажете, что долг повелел моему мужу следовать за принцем, а мне долг жены повелел следовать за супругом; вы скажете, потому что понимаете это лучше, чем кто-нибудь другой, ведь вы сами не хотите уезжать из Неаполя, — скажете также, что я страдаю, покидая мой дом, что глаза мои устали от слез, которые я проливаю впервые, и в час отъезда я скажу свое последнее прости каждой комнате в этом доме и каждой вещи. И когда будете говорить о моих слезах, вы скажете, что они были непритворны, ведь вы сами видите, что я плачу.

И молодая женщина разрыдалась.

Нина смотрела на нее с какой-то тайной радостью, пользуясь тем, что Луиза, закрыв глаза платком, не могла в эту минуту видеть выражения, промелькнувшего на ее лице.

— А если… — на мгновение она заколебалась, — если придет синьор Сальвато, что мне сказать ему?

Луиза открыла лицо.

— Скажи, что я люблю его вечно, что эта любовь будет длиться, пока я живу, — произнесла она с божественной ясностью взгляда. — А теперь пойди передай Микеле, чтобы он не уходил: мне нужно поговорить с ним перед отъездом; я надеюсь, что он проводит меня до лодки.

Нина удалилась.

Оставшись одна, Луиза прижалась лицом к подушке, лежавшей на кровати, и, поцеловав оставшуюся там впадину, в свою очередь вышла из комнаты.

Пробило три часа, и кавалер Сан Феличе, с присущей ему точностью, которую ничто не могло нарушить, появился на пороге столовой из дверей своего рабочего кабинета. Одновременно с ним вышла из своей спальни и Луиза.

Микеле в ожидании стоял на крыльце у входной двери.

Кавалер обвел комнату глазами.

— Где же Микеле? — спросил он. — Я надеюсь, он никуда не ушел?

— Нет, — ответила Луиза, — вот он. Входи же, Микеле! Кавалер зовет тебя, и мне тоже нужно поговорить с тобою!

Микеле вошел.

— Ты знаешь, что сделал этот молодец? — обратился Сан Феличе к Луизе, положив руку на плечо Микеле.

— Нет, — сказала молодая женщина, — но, наверное, что-нибудь хорошее, я в этом уверена. — И добавила меланхолически: — В Маринелле его зовут Микеле-дурачок, но дружба, которую он к нам питает, по крайней мере на мой взгляд, заменяет ему разум.

— Черт возьми! — воскликнул Микеле. — Вот это славно!

— Это истина, о которой едва ли стоит говорить, — продолжал Сан Феличе с доброй улыбкой, — я был так расстроен, входя сегодня, когда вернулся домой, что ничего тебе не рассказал. А ведь он спас мне жизнь!

— Полноте! — запротестовал Микеле.

— Спас жизнь! Но как это? — воскликнула Луиза внезапно изменившимся голосом.

— Представь себе, нашелся такой шутник, который захотел заставить меня поцеловать голову этого несчастного Феррари и, когда я отказался, назвал меня якобинцем. А сейчас опасно иметь такую кличку. Слово возымело свое действие. Микеле бросился между мной и толпою и поиграл немного саблей. Тот молодчик убрался, как мне показалось, бормоча угрозы. Что же все-таки он мог иметь против меня?

— Против вас — ничего. Вероятно, он просто обозлился, увидя ваш дом. Вспомните, что вы рассказывали доктору Чирилло про убийство, которое происходило под вашими окнами в ночь с двадцать второго на двадцать третье сентября. Видимо, это один из тех пяти-шести мерзавцев, которым так здорово досталось от их жертвы.

— А-а! Так это возле моего дома он получил шрам под глазом?

— Вот именно!

— Мне понятно, что это место могло вызвать у него неприятные воспоминания. Но сам-то я тут при чем?

— Разумеется, ни при чем. Но если у вас будет когда-нибудь дело в квартале Старого рынка, я вам скажу: «Синьор кавалер, пожалуйста, не ходите туда без меня!»

— Это я тебе обещаю. А сейчас, мой мальчик, обними свою сестру и садись с нами за стол.

Микеле привык к тому, что время от времени Сан Феличе и Луиза оказывали ему эту честь, и принял приглашение без всяких отговорок, тем более сейчас, когда, получив чин капитана, он поднялся по социальной лестнице на несколько ступенек, приблизившись тем самым к своим благородным друзьям.

Около четырех часов пополудни на улице у калитки остановилась карета и Нина отворила дверь секретарю герцога Калабрийского, который прошел с кавалером в его кабинет и почти тотчас же вышел.

Микеле сделал вид, что ничего не заметил.

Выйдя из кабинета с секретарем принца и проводив его, кавалер сделал Луизе знак, без слов спрашивая, может ли он довериться Микеле.

Луиза, знавшая, что Микеле готов умереть за нее также, как и за Сан Феличе, и даже с еще большей готовностью, ответила утвердительно.

Кавалер с минуту молча смотрел на юношу.

— Мой дорогой Микеле, — сказал он, — ты должен обещать нам, что бы ни случилось, ни единым словом не выдать тайны, которую мы собираемся тебе доверить.

— О-о! А ты знаешь эту тайну, сестрица?

— Да.

— И нужно о ней молчать?

— Ты слышал, что сказал кавалер?

Микеле перекрестил себе рот.

— Говорите. Это, как если бы Беккайо отрезал мне язык.

— Хорошо, Микеле. Сегодня вечером все уезжают.

— Как все! Кто же это?

— Король, королева, королевская семья, мы сами.

Глаза Луизы наполнились слезами. Микеле бросил на нее быстрый взгляд и увидел эти слезы.

— И куда уезжают?

— На Сицилию.

Лаццароне покачал головою.

Кавалер вздохнул.

— Я не имею чести быть советчиком его величества, — сказал Микеле, — но если бы я им был, то сказал бы: «Государь, вы делаете ошибку».

— Ах, почему у него нет таких честных советчиков, как ты, Микеле!

— Ему говорили об этом, — возразил кавалер, — говорил и адмирал Караччоло, и кардинал Руффо; но королева боялась, господин Актон боялся, князь Кастельчикала боялся, и после сегодняшнего убийства король решил уехать.

— О-о! — воскликнул Микеле. — Теперь я начинаю понимать, почему среди убийц я видел Паскуале Де Симоне и Беккайо. Что до фра Пачифико, то бедняга, так же как и его осел, просто не знал, зачем он там оказался!

— Так, значит, Микеле, ты веришь, что королева… — начала Луиза.

— Тсс, сестрица! О таких вещах в Неаполе не говорят вслух. О них только думают. Но что поделать, король совершает ошибку. Если бы он оставался в Неаполе, французы никогда не вошли бы сюда, никогда! Мы все скорее полегли бы тут костьми! Ах, если бы народ знал, что король хочет уехать!

— Да, но об этом никто не должен знать, Микеле. Вот почему я заставил тебя поклясться не выдать ни словом того, что я собираюсь тебе открыть! Сегодня вечером мы уезжаем.

— И сестрица тоже? — переспросил Микеле удивленно.

— Да, она хочет ехать, хочет сопровождать меня, мое дорогое, возлюбленное дитя! — произнес кавалер Сан Феличе, протягивая через стол руку, чтобы пожать руку Луизы.

— Что ж, — сказал Микеле, — вы можете гордиться: ваша жена святая!

— Микеле!.. — прошептала молодая женщина.

— Я знаю, что говорю. И вы уезжаете, вы уезжаете сегодня? Madonna! А я… о, как хотелось бы мне быть кем-нибудь, кто мог бы сопровождать вас!

— Поедем, Микеле, поедем! — вскричала Луиза, не в силах устоять перед надеждой иметь рядом друга, с которым она могла бы говорить о Сальвато.

— К сожалению, это невозможно, сестрица! У каждого свой долг. Твой долг призывает тебя уехать, мой — велит мне остаться. Я капитан, вожак народа, и сабля висит у меня на боку не только для того, чтобы вертеть ею над головой Беккайо. Она у меня, чтобы сражаться, защищать Неаполь и прикончить как можно больше французов.

Луиза вздрогнула.

— Ну-ну, успокойся, сестрица! — смеясь, сказал Микеле. — Я же не всех их убью!

— Стало быть, — продолжал Сан Феличе, — мы отправляемся сегодня вечером с набережной Витториа. Оттуда нас доставят на фрегат адмирала Караччоло, который стоит позади Кастель делл’Ово. Я хотел просить тебя не покидать свою сестру и в случае необходимости при посадке сделать для нее то, что два часа тому назад ты сделал для меня, — другими словами, защитить ее.

— О, на этот счет вы можете быть совершенно спокойны, кавалер. Ради вас я дал бы себя убить, но ради нее позволил бы изрубить себя на куски! Дело не в том. Вот если бы народ узнал обо всем этом, какой бы страшный мятеж начался!

— Я полагаюсь на твое слово, Микеле, — напомнил кавалер, вставая из-за стола. — Ты не покинешь Луизу, пока она не сядет в лодку.

— Будьте спокойны. Я не отойду от нее ни на шаг, буду как ее собственная тень в солнечную погоду, хотя сегодня я не очень-то знаю, что каждый из нас сделал со своей тенью.

Кавалеру нужно было привести в порядок свои бумаги, уложить книги и все начатые рукописи — словом, все, что ему надо было взять с собою, и он удалился в свой кабинет.

Микеле, которому пока нечего было делать, — ему оставалось только любоваться своей сестрой, — устремил на нее ласковый взгляд и увидел две крупные слезы, тихо катящиеся из прекрасных глаз.

— На свете все ж таки есть счастливые люди, — сказал он, — и один из них кавалер Сан Феличе. Mannaggia la Madonna! Вот Ассунта не сделала бы для меня того, что делаешь для него ты!

Луиза встала и направилась к себе, но как ни быстро она скрылась в своей комнате, как ни поспешно притворила дверь, Микеле услышал ее рыдания, которые теперь, когда она осталась одна, наперекор всем усилиям молодой женщины судорожно вырвались из ее груди.

Мы были свидетелями другой сцены, когда не Луиза, а Сальвато покидал Неаполь, следя глазами за медленным движением стрелки стенных часов. Но тогда за ней следили два сердца, находя утешение друг в друге, и это, наверное, смягчало горечь разлуки. Сейчас же для бедного сердца единственной поддержкой было сознание исполненного долга.

Луиза, как обычно, прошла через свою комнату и на цыпочках направилась в комнату Сальвато. Пересекая коридор, она, к своему удивлению, услышала голос Джованнины, напевающей веселую неаполитанскую песню. Но эта не совсем уместная веселость вызвала у Луизы только вздох. «Бедная девочка! Она рада, что не покидает Неаполь! — подумала Луиза. — Если бы я была свободна и, как она, оставалась дома, я тоже запела бы какую-нибудь веселую неаполитанскую песню!»

И она вошла в комнату Сальвато с еще более стесненным сердцем, ибо чужая веселость только заставила ее глубже ощутить свое горе.

Нет нужды говорить, какие чувства переполняли сердце Луизы, когда она очутилась в святая святых своей любви. Вся ее жизнь проходила у нее перед глазами; мы говорим «вся ее жизнь», потому что в своих воспоминаниях она жила только шесть недель, пока здесь жил Сальвато.

Начиная с минуты, когда его, израненного, внесли сюда и уложили в постель, до той, когда, выздоравливающий, он оперся здоровой рукой на подоконник окна, выходящего в узенький переулок, и спрыгнул вниз, но перед тем, как покинуть эту комнату, прижал свои губы к ее губам в первом и последнем поцелуе, вздохнув в нее свою душу, — начиная с этой минуты не только каждый день, но и каждый час, печальный или радостный, мрачный или светлый, проходил перед ее мысленным взором.

Закрыв глаза, она, по обыкновению, предалась воспоминаниям об их чистой любви, как вдруг раздался тихий стук в дверь и Микеле голосом еще более тихим шепнул в замочную скважину:

— Сестрица, это я.

— Входи, входи, Микеле, — отозвалась она, — ты ведь знаешь, что всегда можешь сюда войти.

Микеле вошел. В руке он держал письмо.

Луиза, не отрывая от письма глаз, протянула руки. Дыхание ее пресеклось.

Неужели ей будет дано в такую минуту высокое утешение — получить от Сальвато последний привет?

— Это письмо из Портичи, — сказал Микеле. — Я взял его из рук почтальона и принес тебе.

— О, дай, дай его мне! — воскликнула Луиза. — Это от него!

Микеле передал ей письмо и притворил дверь. Но прежде чем закрыть ее, он спросил:

— Остаться мне? Или уйти?

— Останься, останься! Ты ведь знаешь, у меня нет от тебя тайн!

Микеле остановился у двери.

Луиза быстро распечатала письмо, и, как всегда, сначала не смогла прочесть ни строчки. От слез и волнения глаза ей застилал туман, и несколько мгновений она ничего не видела.

Наконец она прочла:

«Сан Джермано, 19 декабря, утро».

— Он в Сан Джермано или, вернее, был там, когда писал это письмо, — обратилась Луиза к Микеле.

— Читай, сестрица, это тебя утешит, — сказал тот.

Она снова попыталась читать, но не сразу: некоторое время сидела молча, запрокинув голову и прижав письмо к груди.

«Сан Джермано, 19 декабря, утро.

Дорогая Луиза!

Позвольте мне поделиться с Вами огромной радостью: я только что снова увидел того единственного человека, к которому испытываю чувство, равное моей любви к Вам, хотя оно совершенно иное.

Я видел моего отца.

Кто он и где — это тайна, я должен хранить ее даже от Вас, но все-таки открыл бы Вам, будь я с Вами рядом. Тайна от Вас! Право же, я сам смеюсь над этим! Разве могут быть тайны от своей второй души?

Я провел всю ночь, с девяти вечера до шести утра, с моим отцом, которого не видел десять лет. Всю ночь он говорил мне о смерти и о Боге. Всю ночь я говорил ему о моей любви и о Вас.

Моему отцу присуще редкое сочетание возвышенного ума и нежного сердца. Он много любил, много страдал, и — пожалейте его — в нем не осталось веры.

Помолитесь же за моего отца, мой милый ангел, и Бог, который Вам не должен ни в чем отказать, быть может, примирит его с верой.

Другая женщина, не Вы, Луиза, уже удивилась бы, не найдя в этих строчках двадцать раз повторенных слов: „Я Вас люблю!“ Вы же прочли их уже сто раз, не правда ли? Ведь беседовать с Вами о моем отце, о котором я не могу говорить ни с кем другим, поведать Вам о радости нашего свидания — Вы ее хорошо поймете, не правда ли? — не значит ли это отдать мое сердце в Ваши руки и, стоя на коленях, повторять: „Я Вас люблю, моя Луиза, я Вас люблю!“

Сейчас я на расстоянии двадцати льё от Неаполя, моя прекрасная фея Дома-под-пальмой, а когда Вы получите это письмо, я буду к Вам еще ближе. Разбойники нас преследуют, убивают, калечат, но не могут остановить. Это потому, что мы отнюдь не армия завоевателей, которые идут захватить чужое королевство, чужую столицу: мы — идея, совершающая путь вокруг света.

Ну вот, я и заговорил о политике!

Бьюсь об заклад, что я угадал, где Вы читаете мое письмо. Вы читаете его в нашей комнате, сидя у изголовья моей кровати, в комнате, где мы скоро увидимся и где я забуду, глядя на Вас, долгие дни, проведенные в разлуке!»

Луиза прервала чтение: слезы затуманили ей глаза, рыдания сдавили горло.

Микеле бросился к ее ногам.

— Ну-ну, сестрица, успокойся. То, что ты делаешь, прекрасно, и Бог вознаградит тебя за это. И — как знать? — вы еще молоды: может быть, когда-нибудь и увидитесь!

Луиза покачала головой, и от этого движения слезы градом полились из ее глаз.

— Нет, — отвечала она, — нет. Мы никогда больше не увидимся, и так будет лучше; я слишком люблю его, Микеле. Только теперь, после того как решила с ним расстаться, я поняла, как сильно его люблю.

— И потом, знаешь ли, сестрица, в твоем горе есть хорошая сторона, если даже ты не увидишь его больше, ведь ваша любовь плохо кончится, — вспомни, что предсказала Нанно.

— Ах, — вскричала Луиза, — что для меня все предсказания на свете, если бы я могла любить его, не совершая преступления!

— Ну, читай, читай дальше — это тебя утешит.

— Нет, — ответила Луиза, пряча на груди недочитанное письмо, — нет, если он будет говорить дальше о счастье снова увидеть меня, я, может быть, не уеду!

В эту минуту послышался голос Сан Феличе, звавший ее.

Молодая женщина поспешно вышла в коридор, и Микеле закрыл дверь за ней, а потом, помедлив, — и за собой.

Дверь из столовой, выходящая в гостиную, была отворена; в гостиной находился доктор Чирилло.

Горячий румянец залил щеки Луизы. Ведь Чирилло также знал ее тайну. Впрочем, ей было известно лишь то, что письма Сальвато передавались через комитет освобождения, членом которого он был.

— Милый друг, — сказал Луизе кавалер, — вот наш добрый доктор, который давно уже не был у нас и сейчас пришел справиться о твоем здоровье; надеюсь, он останется тобой доволен.

Доктор приветствовал молодую женщину и с первого же взгляда заметил ее мучительное смятение.

— Ей лучше. — сказал он, — но она еще не совсем поправилась, и я рад, что зашел сегодня.

Доктор сделал упор на слове «сегодня». Луиза опустила глаза.

— Итак, — сказал Сан Феличе, — надо оставить вас одних. Поистине, вы, врачи, имеете привилегии, каких нет даже у мужей. К счастью для вас, мне предстоит сделать кое-какую работу; иначе я, конечно же, подслушивал бы у дверей.

— И напрасно, дорогой кавалер, — сказал доктор, — потому что мы будем говорить о самых важных политических делах, не правда ли, мое милое дитя?

Луиза попыталась улыбнуться; но ее губы искривились, и из них вырвался только вздох.

— Ну-ну, оставьте же нас, кавалер, — сказал Чирилло. — Боюсь, тут гораздо серьезнее, чем я думал.

Смеясь, он подтолкнул Сан Феличе к двери и затворил ее за ним.

Потом, вернувшись к Луизе и взяв обе ее руки, сказал:

— Мы вдвоем, моя дорогая дочь. Вы плакали, и много?

— Да, да! И много, — пошептала она.

— С тех пор, как получили его письмо, или раньше?

— И раньше, и с тех пор.

— Не случилось ли с ним какого-нибудь несчастья?

— Благодарение Господу, нет.

— Тем лучше, потому что это благородная и мужественная натура. Один из тех людей, которых так недостает в нашем бедном Неаполитанском королевстве. Значит, у вашей печали другая причина?

Луиза ничего не ответила, но глаза ее наполнились слезами.

— Я полагаю, у вас нет жалоб на Сан Феличе?

— Ах, — воскликнула Луиза, сложив руки, — это ангел отеческой доброты!

— Я понимаю: он уезжает, а вы остаетесь.

— Он уезжает, и я с ним.

Чирилло посмотрел на молодую женщину с удивлением, и взор его увлажнился.

— А вы, — сказал он, — разве вы сами не ангел? Я не знаю на Небе ни одного ангела, имени которого вы не могли бы носить и который был бы достоин носить ваше имя.

— Вы хорошо видите, что я не ангел, потому что я плачу; ангелы не плачут, выполняя свой долг.

— Выполняйте его и плачьте, выполняя. Тем выше ваша заслуга. Выполняйте ваш долг, а я выполню свой: я скажу ему, как вы его любите и как страдаете. С Богом! Вспоминайте меня иногда в своих молитвах. Такие голоса, как ваш, доходят до Бога.

Чирилло хотел поцеловать ей руку; но Луиза бросилась ему на шею.

— Обнимите меня как отец обнимает дочь, — сказала она.

И когда знаменитый доктор со смешанным чувством уважения и восторга обнял ее, она тихонько шепнула ему на ухо:

— Вы скажете ему об этом? Вы скажете?

Чирилло сжал ее руку в знак обещания.

Сан Феличе вошел в гостиную и увидел Луизу в объятиях своего друга.

— Отлично! — сказал он, смеясь. — Итак, вы даете больным врачебные советы, обнимая их?

— Нет, я обнимаю, только прощаясь с теми, кого люблю, кого почитаю, перед кем благоговею. Ах, кавалер, кавалер! Вы счастливый человек!

— Он так достоин быть счастливым, — сказала Луиза, протягивая руку своему мужу.

— Счастье не всегда даруется достойным, — заметил Чирилло. — А сейчас до свидания, кавалер, ибо я надеюсь, что мы увидимся. Счастливого пути! Служите своему принцу. Я же, я останусь в Неаполе и постараюсь служить моей родине.

Затем, соединив в своей руке руки мужа и жены, доктор сказал:

— Хотел бы я быть святым Януарием, и не для того, чтобы совершать чудо два раза в год, что, впрочем, не так уж и плохо в наш век, когда чудеса стали редкостью, но затем, чтобы одарить вас счастьем, как вы того заслуживаете. Прощайте!

И он быстро вышел.

Сан Феличе проводил его до подъезда и на прощание помахал рукой; потом, вернувшись, сказал жене:

— В десять часов карета принца заедет за нами.

— Я буду готова к десяти, — ответила Луиза.

И действительно, она была готова. Сказав прости дорогой ее сердцу комнате, попрощавшись с каждой вещью, которую она там оставляла, отрезав локон своих прекрасных белокурых волос и привязав ими к подножию распятья записку, в которой было пять слов: «Мой брат, я люблю тебя!», Луиза оперлась на руку мужа и, безутешная, как Магдалина, но чистая, как дева Мария, поднялась с ним в карету принца.

Микеле стал на козлы.

Нина дрожащими от радости губами поцеловала руку своей госпоже.

Дверца кареты захлопнулась, и экипаж покатил.

Мы уже говорили о том, какова была в тот вечер погода. Дождь, град и ветер били в окна экипажа, и залив, который, несмотря на мрак, просматривался до самого горизонта, казался лишь пеленой пены, вздымаемой морскими валами. Сан Феличе с ужасом взглянул на это яростное море, которое Луиза, измученная другой бурей, неистово бушевавшей в ее душе, даже не заметила. Кавалера страшила мысль об опасности, которой должно было подвергнуться сейчас это единственное в мире дорогое ему существо. Он посмотрел на Луизу. Она сидела в углу кареты, бледная и неподвижная. Глаза ее были закрыты, и из них по щекам струились слезы, которые она, полагаясь на темноту, даже не старалась удержать. Тогда впервые Сан Феличе пришла мысль, что его жена принесла ему какую-то великую жертву, о которой он ничего не знал. Он взял ее руку и поднес к губам. Луиза открыла глаза и улыбнулась ему сквозь слезы.

— Как вы добры, мой друг, и как я вас люблю! — сказала она.

Кавалер обнял Луизу за шею, прижал ее голову к своей груди и, откинув капюшон шелковой мантильи, которой она была укутана, коснулся ее волос дрожащими губами, на этот раз более чем отеческим поцелуем.

Луиза не смогла удержать стона.

Кавалер не подал вида, что он его услышал.

Карета остановилась у спуска к набережной Витториа. Лодка с шестью гребцами уже ждала, с трудом удерживаясь на волнах, которые выталкивали ее на песок.

Едва гребцы увидели остановившуюся карету и поняли, что там, внутри, те, кого они ждут, они закричали:

— Скорее! Море неспокойно! Мы еле справляемся с лодкой!

И действительно, Сан Феличе было достаточно бросить один взгляд на небольшое судно, чтобы убедиться, что оно и все, кто взойдет на него, подвергнутся гибельному риску.

Сан Феличе шепнул что-то вознице, потом Микеле, взял Луизу на руки и спустился с нею вниз.

Они не достигли еще берега, как морской вал, разбившись о песок, окатил их пеной.

Луиза вскрикнула.

Сан Феличе обнял ее и прижал к сердцу.

Затем, зна́ком подозвав Микеле, сказал жене:

— Подожди. Я спущусь в лодку, потом Микеле и я поможем тебе.

Отчаяние Луизы достигло того предела, за которым следует полный упадок сил и безволие. И она перешла, почти не замечая, из рук мужа в объятия своего молочного брата.

Кавалер решительными шагами приблизился к лодке, которую двое гребцов с помощью багра удерживали если не на месте, то, во всяком случае, близко от берега, прыгнул в лодку и крикнул:

— Отчаливай!

— А синьора? — спросил хозяин лодки.

— Она остается, — ответил Сан Феличе.

— Да уж, в такую погоду с женщинами на море небезопасно, — отозвался хозяин. — Дружнее, ребята, дружнее, разом! И живо!

В одну секунду лодка уже была на расстоянии десяти саженей от берега.

Все это произошло так быстро, что у Луизы не было времени догадаться о решении мужа и воспротивиться ему.

Но когда она увидела, что лодка удаляется, крик вырвался из ее груди.

— А как же я?! — твердила она, пытаясь освободиться из рук Микеле и броситься вслед за мужем. — Как же я? Значит, вы меня оставили?

— Что сказал бы твой отец, которому я обещал беречь тебя, если бы он увидел, какой опасности я тебя подвергаю? — отвечал Сан Феличе, повышая голос.

— Но я не могу оставаться в Неаполе! — кричала Луиза, ломая руки. — Я хочу ехать, хочу следовать за вами! Ко мне, Лучано! Если останусь — я погибла!

Кавалер Сан Феличе был уже далеко. Порыв ветра донес его слова:

— Микеле, поручаю ее тебе!

— Нет, нет! — кричала Луиза в отчаянии. — Никому, кроме тебя, Лучано! Ты же ничего не знаешь! Я люблю его!

И, бросив Сан Феличе эти слова, в которые она вложила свои последние силы, Луиза почувствовала, что душа ее отлетает.

Она потеряла сознание.

— Луиза, Луиза, — повторял Микеле, тщетно пытаясь вернуть к жизни свою молочную сестру.

— Ananke! — раздался голос за спиной Микеле.

Лаццароне обернулся.

Перед ним стояла женщина: при свете молнии он узнал албанку Нанно — это она, видя, что кавалер уехал в Сицилию, а Луиза осталась в Неаполе, произнесла по-гречески таинственное и грозное слово, которое мы сделали заглавием настоящей главы, — Рок.

В то же мгновение лодка, увозившая кавалера Сан Феличе, исчезла за мрачной громадой Кастель делл’Ово.

LXXVIII

СУД БОЖИЙ

Утром 22 декабря 1798 года, то есть на другой день после только что рассказанных событий, многочисленные группы людей с первыми лучами солнца собирались перед афишами с королевским гербом, расклеенными ночью на стенах Неаполя.

Эти объявления содержали указ, возвещавший, что князь Пиньятелли назначается наместником королевства, а генерал Макк — военным наместником.

Король обещал вернуться из Сицилии с мощным подкреплением. Страшная истина открылась наконец неаполитанцам: король, по обыкновению трусливый, покинул свой народ, как прежде оставил армию. Только на этот раз, спасаясь бегством, он ограбил столицу, увезя с собой все шедевры искусства, собранные в течение века, и все деньги, какие он нашел в казне.

Народ в отчаянии бросился к гавани. Суда английской флотилии, удерживаемые встречным ветром, еще стояли на рейде. По вымпелу, развевающемуся на мачте, можно было узнать судно, на котором находился король. Как мы уже говорили, это был «Авангард».

К четырем часам утра, как и предполагал граф фон Турн, ветер действительно немного утих и море стало спокойнее. Проведя ночь в доме смотрителя гавани, где невозможно было даже обогреться, беглецы снова пустились в путь и с трудом достигли флагманского судна.

Юные принцессы проголодались и поужинали солеными анчоусами с черствым хлебом, запивая их водой. Принцесса Антония, младшая из дочерей королевы, упомянула об этом в своем дневнике[101], который лежит сейчас у нас перед глазами, и описала страх свой и своих августейших родителей, пережитый ими в ту ужасную ночь.

Хотя море все еще гневно бурлило и в гавани было небезопасно, архиепископ Неаполитанский, бароны, магистраты и посланцы от народа разместились в лодках, за большие деньги договорившись с наиболее отважными гребцами, чтобы те доставили их к королевскому судну: они хотели умолять короля вернуться в Неаполь, обещая ему защищать город до последнего карлино, до последней капли крови.

Но король согласился принять одного лишь архиепископа монсиньора Капече Дзурло, который, несмотря на горячие просьбы, сумел добиться от короля только одной фразы:

— Я доверяюсь морю, потому что земля меня предала.

Среди множества лодок была одна, несущая одинокого пассажира. Этот человек, весь в черном, сидел, опустив голову на руки; время от времени он приподнимал бледное лицо и устремлял растерянный взгляд в сторону корабля, служившего убежищем королю, как бы соразмеряя разделявшее их расстояние.

Королевское судно, как мы говорили, было окружено лодками, но этой лодке с единственным пассажиром все уступали дорогу, так что перед ней возникало подобие коридора.

Однако нетрудно было заметить, что не излишняя почтительность, а, напротив, глубокое отвращение было тому причиной.

Лодка с одиноким пассажиром приблизилась к нижней ступеньке трапа, спускавшегося с корабля. Там стоял часовой в форме английского флота, имевший приказ никого не пускать на борт.

Но человек настойчиво просил, чтобы ему даровали милость, в которой отказывали другим. Его упорство привлекло внимание одного из офицеров.

— Сударь, — крикнул тот, кому отказали в просьбе позволить ему взойти на корабль, — не будете ли вы так добры передать ее величеству королеве, что маркиз Ванни просит о чести быть принятым на несколько минут!

Ропот возмущения поднялся со всех лодок.

Если король и королева, только что отказав в приеме магистратам, баронам и выборным от народа, примут Ванни, это будет оскорблением для всех.

Офицер передал просьбу Нельсону, и тот, знавший фискального прокурора, по крайней мере, по имени и осведомленный об отвратительных услугах, оказанных королевской власти этим чиновником, передал королеве эту просьбу.

Через минуту офицер снова подошел к трапу и крикнул по-английски:

— Королева больна и не может никого принять.

Ванни, не понимавший по-английски или делавший вид, что не понимает, продолжал цепляться за трап, от которого караульный снова и снова его отталкивал.

Подошел другой офицер и повторил ему отказ на ломаном итальянском.

— Тогда попросите короля! — крикнул Ванни. — Не может быть, чтобы король, которому я так преданно служил, отказался меня выслушать!

Офицеры стали советоваться, как им поступить, но в эту минуту на палубе появился Фердинанд, провожавший архиепископа.

— Государь, государь, — вскричал Ванни, завидя короля, — это я! Я, ваш верный слуга!

Король, не отвечая Ванни, поцеловал руку архиепископу. Архиепископ спустился по трапу и, поравнявшись с Ванни, отстранился, стараясь не коснуться его даже своей одеждой.

Это проявление отвращения, в котором было столь мало христианского, было замечено людьми в лодках, встретившими его гулом одобрения.

Король мгновенно уловил это настроение и решил извлечь из него пользу для себя.

Это было еще одной низостью, но Фердинанд уже перестал считаться с такими вещами.

— Государь, — повторил Ванни, обнажив голову и простирая к королю руки, — это я!

— Кто это «я»? — спросил король гнусавым голосом, каким он обычно произносил свои плоские шутки, что придавало ему сходство с пульчинеллой.

— Я, маркиз Ванни.

— Я вас не знаю, — отвечал король.

— Государь! — вскричал Ванни. — Вы не узнаете своего фискального прокурора, докладчика Государственной джунты?

— Ах, да! Так это вы говорили, что спокойствие в королевстве установится не раньше, чем будут арестованы все аристократы, все бароны, все магистраты и, наконец, все якобинцы? Это вы требовали казни тридцати двух человек и хотели подвергнуть пыткам Медичи, Кассано и Теодоро Монтичелли?

Пот выступил на лбу Ванни.

— Государь! — пролепетал он.

— Да, — продолжал король, — я знаю вас, но только по имени. Я никогда не имел с вами никаких дел, или, лучше сказать, вы никогда не имели никаких дел со мной. Давал ли я вам когда-нибудь лично хоть один приказ?

— Нет, государь, это правда, — ответил Ванни, качая головой. — Все сделанное мною совершалось по приказанию королевы.

— Что ж, в таком случае, если у вас есть какая-то просьба, просите королеву, а не меня.

— Государь, я уже обращался к королеве.

— Прекрасно! — сказал король, который видел, как был одобрен всеми его ответ, и, ценою неблагодарности хоть на минуту восстанавливая свой утраченный авторитет, вместо того чтобы оборвать разговор, старался его затянуть. — И что же?

— Королева отказалась принять меня, государь.

— Гм, это печально для вас, мой бедный маркиз! Но подобно тому как я не одобрял королеву, когда она вас принимала, так не могу не одобрить ее теперь, когда она вас не приняла.

— Государь! — взмолился Ванни с отчаянием человека, потерпевшего кораблекрушение и чувствующего, что последний обломок, за который он цеплялся в надежде спасти свою жизнь, выскальзывает из его рук. — Государь, вы хорошо знаете, что после услуг, оказанных мною вашему правительству, я не могу оставаться в Неаполе… Отказать мне в убежище, которое я прошу у вас на одном из судов английского флота, — значит осудить меня на смерть: якобинцы повесят меня!

— Что ж! Признайтесь, вы это вполне заслужили!

— О государь, государь! В довершение несчастий ваше величество покидает меня!

— Мое величество, дорогой маркиз, имеет здесь не больше власти, чем в Неаполе. Подлинное величество — и вы это хорошо знаете — королева! Королева царствует. Я же, я занимаюсь охотой и забавляюсь — но не в данную минуту, прошу вас поверить! Это королева, а не я призвала Макка и назначила его главнокомандующим, это она вела войну, это она решила ехать на Сицилию. Всем известно, что я хотел остаться в Неаполе. Уладьте с королевой. А я ничего не могу сделать для вас.

Ванни в отчаянии схватился за голову.

— Ну, если на то пошло, могу дать вам один совет, — произнес король.

Ванни поднял голову: луч надежды скользнул по его мертвенно-бледному лицу.

— Я могу дать вам совет попытать счастья на «Минерве». Там герцог Калабрийский со своим двором. Попросите адмирала Караччоло взять вас. Что до меня, дорогой маркиз, то примите мои наилучшие пожелания. Счастливого пути!

И король заключил свою речь, издав губами комичный звук, до удивления напоминавший тот трубный глас, что изобразил из зада дьявол, о котором рассказывает Данте.

Раздались отдельные взрывы смеха, несмотря на серьезность положения; послышались отдельные возгласы: «Да здравствует король!» Вслед же отплывающему Ванни понеслись дружные свистки и улюлюканье.

Сколь мало шансов на успех ни заключалось в совете короля, это была последняя надежда. Ванни ухватился за нее и дал приказ грести к фрегату «Минерва», который грациозно покачивался на волнах в стороне от английской эскадры; флаг на грот-мачте указывал, что на борту фрегата находится наследный принц.

Три человека, поднявшись на ют, через подзорные трубы наблюдали за сценой, только что нами описанной. Это были наследный принц, адмирал Караччоло и кавалер Сан Феличе, чья подзорная труба, надо сказать, чаще поворачивалась в сторону Мерджеллины, где находился Дом-под-пальмой, чем в сторону Сорренто, по направлению к которому на якоре стоял «Авангард». Наследный принц заметил, что гребцы повернули лодку к «Минерве», и, так как он видел, что ее пассажир долго разговаривал с королем, с особенным вниманием стал вглядываться через подзорную трубу в этого человека.

Вдруг он узнал его и воскликнул:

— Это маркиз Ванни, фискальный прокурор!

— Что надо от нас этому негодяю? — нахмурив брови, проворчал Караччоло.

Потом, вспомнив вдруг, что Ванни оказывал услуги королеве, он добавил, смеясь:

— Простите, ваше высочество, вам известно, что моряки и судьи носят разные мундиры. Быть может, мое предубеждение делает меня несправедливым.

— Речь идет не о предубеждении, дорогой адмирал. Речь идет о совести, — отвечал принц Франческо. — Мне все понятно. Ванни боится оставаться в Неаполе, он хочет бежать с нами. Он просил короля принять его на «Авангард», король отказал. Теперь этот несчастный направляется к нам.

— Каково мнение вашего высочества относительно этого человека? — спросил Караччоло.

— Если он едет с письменным приказом моего отца, дорогой адмирал, примем его, ибо мы обязаны повиноваться королю. Но если он явится без приказа, составленного по всей форме, главный начальник на борту — вы, адмирал. Поступайте так, как сочтете нужным. Пойдем, Сан Феличе.

И принц, увлекая за собой своего секретаря, спустился в каюту адмирала, которую тот уступил ему.

Лодка приближалась. Адмирал послал матроса на нижнюю ступеньку трапа, у верхней ступеньки которого он стал сам, скрестив на груди руки.

— Эй, в лодке! — закричал матрос. — Кто гребет?

— Друг, — отвечал Ванни.

Адмирал презрительно улыбнулся.

— Отваливай! — крикнул матрос. — Говори с адмиралом.

Гребцы, которым было известно, как держаться с Караччоло, когда дело касалось дисциплины, отплыли на некоторое расстояние.

— Чего вы хотите? — отрывисто и резко спросил адмирал.

— Я…

Адмирал прервал его:

— Нет нужды говорить мне, кто вы такой, сударь. Я знаю это так же, как знает весь Неаполь. Я спрашиваю вас не кто вы, а чего вы хотите?

— Ваше превосходительство! Его величество король, не имея места на борту «Авангарда», чтобы взять меня с собою на Сицилию, послал меня к вашему превосходительству с просьбой…

— Король не просит, сударь, король приказывает. Где приказ?

— Приказ?

— Да, я вас спрашиваю — где он? Посылая вас ко мне, он, без сомнения, дал вам приказ. Король хорошо знает, что без приказа я не приму на борт моего корабля такого негодяя, как вы!

— У меня нет приказа… — растерянно проговорил Ванни.

— Тогда отваливай!

— Ваше превосходительство!

— Отваливай! — повторил адмирал и, обратившись к матросу, добавил: — Если после того, как ты третий раз дашь команду, этот человек не удалится — открыть огонь!

— Отваливай! — закричал матрос.

Лодка отплыла.

Всякая надежда была потеряна. Ванни вернулся домой. Жена и дети не ожидали его увидеть. У этих людей, требующих головы своих ближних, так же есть семьи, как и у всех других. Уверяют даже, что иногда этим людям не чужда супружеская любовь и отцовские привязанности… Жена и дети бросились к нему, удивленные его возвращением.

Ванни заставил себя улыбнуться и объявил им, что он едет вместе с королем; но, так как отъезд из-за встречного ветра состоится, вероятно, не раньше ночи, он вернулся, чтобы собрать кое-какие бумаги, которые в спешке не успел найти.

Именно эта причина и побудила его вернуться, сказал он. Ванни обнял жену и детей, вошел в свой кабинет и заперся там.

Он только что принял страшное решение — покончить с собой.

Некоторое время он шагал из кабинета в спальню и обратно (комнаты сообщались), обдумывая род смерти: в его распоряжении были веревка, пистолет, бритва.

Наконец он остановился на бритве.

Он сел за свой письменный стол, поставил перед собой небольшое зеркало и положил рядом бритву.

Затем, окунув в чернила перо, которое столько раз подписывало смертные приговоры другим, составил смертный приговор себе в следующих выражениях:

«Неблагодарность вероломного двора, приближение страшного врага, отсутствие убежища побудили меня принять решение расстаться с жизнью, отныне ставшей для меня тяжким бременем.

В смерти моей никого не винить, и да послужит она уроком всем государственным инквизиторам».

По прошествии двух часов жена Ванни, обеспокоенная тем, что дверь кабинета ни разу не отворялась, и особенно тем, что оттуда не доносилось ни звука, хотя она все время прислушивалась, постучала в дверь.

Ответа не было. Она позвала — то же молчание.

Тогда она попыталась проникнуть через дверь спальни — спальня была заперта так же, как и кабинет.

Слуга предложил выбить стекло и проникнуть в комнату через окно.

Оставалось прибегнуть к этому средству или вызвать слесаря, чтобы взломать дверь.

Опасаясь несчастья, избрали путь, предложенный слугой. Стекло было разбито, окно растворено. Слуга влез в кабинет и тотчас же, испустив крик, отпрянул к окну.

Ванни сидел, откинувшись и склонясь на ручку кресла, с перерезанным горлом. Он перерезал себе сонную артерию бритвой, которая лежала рядом, на полу.

Кровь залила стол — тот, за которым столько раз взывали к крови; по зеркалу, перед которым Ванни вскрыл себе артерию, стекали красные брызги; письмо, в котором он сообщал причину самоубийства, было запятнано кровью.

Смерть наступила почти мгновенно, без конвульсий, без страданий.

Бог, который был к нему суров, предоставив как единственное убежище — могилу, был, по меньшей мере, милосерден, послав прокурору такие последние минуты.

«Кровь Гракхов породила Мария», — сказал Мирабо. Кровь Ванни породила Спецьяле.

Быть может, для единства нашего повествования следовало бы вывести вместо Ванни и Спецьяле одного человека; но неумолимая история требует, чтобы мы констатировали тот факт, что Неаполь предоставил своему королю двух Фукье-Тенвилей, тогда как Франция дала Революции только одного.

Урок, который судьба преподала Ванни, был забыт. Порою недостает палачей, чтобы приводить в исполнение приговоры, но никогда нет недостатка в судьях, чтобы эти приговоры выносить.

На другой день, к трем часам пополудни, погода прояснилась и подул попутный ветер; английская эскадра, снявшись с якоря, вышла в открытое море и исчезла за горизонтом.

LXXIX

ПЕРЕМИРИЕ

Отъезд короля, хотя этого события и ждали последние два дня, привел Неаполь в полное оцепенение. Пока английские суда стояли на якоре, народ, толпившийся на набережных, все еще надеялся, что король, тронутый их мольбами и заверениями в преданности, изменит свое решение и не покинет столицу; люди оставались на берегу до тех пор, пока последнее судно не скрылось за туманным горизонтом, и лишь тогда, печальные и безмолвные, стали расходиться. Они все еще находились в подавленном состоянии.

Вечером странный слух пронесся по улицам Неаполя. Мы воспользуемся неаполитанским восклицанием, которое великолепно выражает нашу мысль, — люди, встречаясь, говорили друг другу: «Пожар!» Но никто не знал, ни где этот пожар, ни что его вызвало.

Народ снова собрался на берегу. Густой дым, клубясь над самой серединой залива, подымался к небу, отклоняясь с запада на восток.

Это горел неаполитанский флот, подожженный маркизом Ница по приказу Нельсона.

Это было великолепное зрелище. Но обошлось оно дорого!

Сожжению было предано сто двадцать канонерских лодок.

Эти сто двадцать лодок пылали одним огромным костром, который был виден с другой стороны залива, где на некотором расстоянии друг от друга стояли на якоре два линейных корабля и три фрегата. Было видно, как языки пламени побежали вдруг от одного судна к другому, и вот разом вспыхнули все пять кораблей; пламя, вначале скользившее по поверхности моря, охватило теперь все суда, обежав вдоль бортов и обрисовав их контуры; оно подымалось вдоль мачт, скользя по реям, просмоленным канатам, по марсам, и достигло наконец верхушек мачт, где развевались военные флаги; несколько мгновений волшебной иллюминации — и суда рассыпались в прах, погасли и исчезли, поглощенные морем.

Это был результат пятнадцати лет труда, это были огромные средства, которые исчезли в один вечер, сразу, без всякой цели, без смысла. Народ вернулся в город, как после фейерверка в день праздника. Только этот фейерверк стоил сто двадцать миллионов!

Ночь была мрачная и безмолвная. Но это было грозное безмолвие, предшествующее извержению вулкана. На другой день, на рассвете, народ, шумный, возбужденный, грозный, заполнил улицы Неаполя.

Поползли слухи еще более странные. Передавали, что перед отъездом королева сказала Пиньятелли: «Если будет нужно, сожгите Неаполь. В нем нет ничего хорошего, кроме народа. Спасите народ и уничтожьте все остальное».

Люди останавливались перед объявлениями, возвещавшими:

«Как только французы вступят на неаполитанскую землю, все коммуны должны разом восстать и начать побоище.

За короля: Пиньятелли, главный наместник».

И вот, в ночь с 23 на 24 декабря, то есть в ночь, последовавшую за отъездом короля, представители города собрались, чтобы обсудить меры, какие надлежит принять ради безопасности Неаполя.

Городом тогда называли то, что в наши дни назвали бы муниципалитетом; это было собрание из семи человек, избранных седилями.

Звание «седили» носили те почетные горожане, которые пользовались привилегиями, дарованными городу более восьмисот лет назад.

Когда Неаполь был еще греческим городом-республикой, в нем, как и в Афинах, существовали портики, под которыми собирались богачи, знать и военные люди, чтобы обсуждать политические дела.

Эти портики были для Неаполя горой.

Под этими портиками имелись круглые сиденья, называемые «седили».

Народ и буржуазия имели туда доступ; но из почтительности они оставляли эти места для аристократии, которая, как мы уже говорили, обсуждала там государственные дела.

Вначале «седилей» было четверо, когда Неаполь имел четыре квартала, затем их стало шесть, потом десять, позднее двадцать.

Наконец, число их выросло до двадцати девяти. Но так как это привело к путанице, было решено оставить только шестерых «седилей» по числу частей города, где они проживали и которые представляли; это были: Капуана, Форчелла, Монтанья, Ниро, Порто и Портанова.

Со временем роль «седилей» настолько возросла, что Карл Анжуйский признал их значительной силой в управлении государством. Он даровал им привилегию представительствовать от столицы и всего королевства, выбирать из своей среды членов городского совета Неаполя, распоряжаться городскими доходами, предоставлять права гражданства иностранцам и в некоторых случаях отправлять правосудие.

Постепенно в Неаполе сложился народ и образовалась буржуазия.

Народ и буржуазия, видя, что делами всего города правят только знать, богачи и военные, потребовали и себе seggio[102], или «седиль». Это право было им дано, и с тех пор стал избираться «седиль» от народа.

Этот «седиль» пользовался теми же привилегиями, что и пять других, кроме прав дворянства.

Городской совет Неаполя состоял тогда из одного синдика и шести выборных членов, соответственно числу «седилей». Сверх того, к ним присоединялось двадцать девять членов, избранных на тех же собраниях, в память одно время действовавшего совета из двадцати девяти «седилей».

Итак, после отъезда короля город представляли: синдик, шесть избранных и двадцать девять дополнительных членов; они собрались и вынесли первое решение — образовать национальную гвардию и избрать четырнадцать депутатов, которые должны были защищать Неаполь и его интересы в ожидающихся пока еще неизвестных, но, несомненно, грозных событиях.

Пусть читатели простят нам эти долгие исторические пояснения: мы считаем их необходимыми для понимания фактов, о которых нам предстоит рассказать; не имея представления о гражданском устройстве Неаполя, правах и привилегиях неаполитанцев, нельзя разобраться в событиях, как нельзя правильно понять великую борьбу народа с королевской властью, не зная, какими силами или хотя бы правами обладала каждая из сторон.

Итак, 24 декабря, то есть на другой день после отъезда короля, когда происходили выборы четырнадцати депутатов, город и магистраты отправились принести дань уважения господину главному наместнику короля, князю Пиньятелли.

Князь Пиньятелли, человек в полном смысле слова посредственный, недостойный положения, на которое вознесли его события, и, как всегда это бывает, столь высоко мнящий о себе, сколь оказался он ниже своего поста, — князь, принимая депутатов, держался с такой наглостью, что они подумали: уж не оставила ли королева, в самом деле, рокового распоряжения, о котором говорили и которое привело в ужас неаполитанцев.

В этой тревожной обстановке были выбраны четырнадцать депутатов или, вернее, представителей города. Они решили в качестве первой меры, утверждающей их избрание и полномочия, послать наместнику второе посольство, несмотря на неуспех первого, послать с особым заданием — доказать князю Пиньятелли пользу национальной гвардии, только что городом учрежденной.

Но князь Пиньятелли был на этот раз еще более груб и высокомерен, отвечая депутатам, что это его, а не их дело: безопасность города поручена ему и он даст отчет лишь тому, кто имеет на это законное право.

Случилось то, что обычно бывает в таких обстоятельствах, когда власть народа, впервые облеченная правами, приступает к своим обязанностям. Город, узнав о наглом ответе главного наместника, нисколько не был обескуражен. Он назначил новых представителей, которые явились к князю в третий раз и, встретив еще более грубый прием, удовольствовались тем, что ответили ему:

— Отлично! Принимайте меры со своей стороны, мы же примем их со своей — посмотрим, в чью пользу решит народ!

После этого они удалились.

В Неаполе случилось нечто близкое тому, что происходило во Франции после клятвы в зале для игры в мяч; только положение неаполитанцев оказалось более ясным: рядом с ними уже не было больше короля и королевы.

Двумя днями позже город получил разрешение сформировать национальную гвардию, которую он учредил.

Но сам порядок организации гвардии заключал в себе трудность едва ли не большую, чем разрешение или отказ князя Пиньятелли.

Гвардия составлялась путем вербовки, но вербовка еще не означала организации.

Знать, привыкшая занимать в Неаполе все государственные посты, имела намерение занять и в гвардии все высшие должности, оставив буржуазии только низшие, которые ее не интересовали.

Наконец, после трех-четырех дней споров, пришли к соглашению, что должности должны распределяться поровну между буржуазией и аристократией.

На этой основе был установлен план действий; не прошло и трех дней, как число завербованных возросло до четырнадцати тысяч.

Но ведь недостаточно простой вербовки людей — тотчас встал вопрос об их вооружении. И здесь-то возникло упорное сопротивление со стороны главного наместника.

В итоге борьбы добились на первых порах получения пятисот ружей, потом еще двухсот.

Затем были созваны патриоты (это слово уже произносилось открыто), им раздали оружие, патрули немедленно приступили к своим обязанностям, и в городе установилась видимость спокойствия.

Неожиданно, к великому всеобщему удивлению, в Неаполе стало известно о заключении двухмесячного мирного соглашения, первым условием которого была сдача Капуа; накануне, то есть 9 января 1799 года, по требованию генерала Макка было подписано перемирие между князем Мильяно и герцогом Джессо со стороны неаполитанского правительства, представленного главным наместником, и комиссаром-распорядителем Аркамбалем со стороны республиканской армии.

Перемирие оказалось как нельзя более кстати для Шампионне, так как вывело его из затруднительного положения. Оставленные королем приказы уничтожать французов неукоснительно выполнялись. Кроме трех больших банд Пронио, Маммоне и Фра Дьяволо, которых мы видели в деле, каждый охотился за французами. Тысячи крестьян заполняли дороги, отправлялись в леса и горы и, устраивая засады за деревьями, прячась в складках местности, за уступами скал, безжалостно убивали тех, кто имел неосторожность отстать от своей колонны или отойти от лагеря. Кроме того, войска генерала Назелли, соединившись по возвращении из Ливорно с остатками колонны Дама́, должны были спуститься на судах к устью Гарильяно и напасть на французов с тыла, между тем как Макку предстояло встретиться с ними лицом к лицу.

Положение Шампионне, затерянного со своими двумя тысячами солдат среди тридцати тысяч восставших крестьян и имевшего дело одновременно с Макком, который удерживал Капуа пятнадцатью тысячами человек, с Назелли, который имел восемь тысяч, с Дама́, у которого осталось пять тысяч, и с Роккаромана и Молитерно, каждый из которых располагал полком волонтёров, было, без сомнения, крайне серьезным.

Корпус Макдональда собирался захватить Капуа врасплох; передвигаясь по ночам, он уже окружил передовой форт Сан Джузеппе, когда один артиллерист, услышав шум и увидя скользящих в темноте людей, открыл огонь; он стрелял наугад, но поднял тревогу.

Французы попытались также перейти Вольтурно вброд у Кайяццо, но были отброшены Роккаромана и его волонтёрами. Роккаромана в этом деле выказал чудеса храбрости.

Шампионне тотчас же отдал приказ сосредоточить все силы у Капуа, которую он хотел взять перед тем, как идти на Неаполь. Армия выполнила этот маневр. Только здесь Шампионне в полной мере осознал свою изолированность и понял всю опасность положения. В поисках выхода он пошел было на решительные действия, какие внушает отчаяние, и принялся устрашать врага громовыми раскатами орудий; и вот тогда-то в минуту, когда он меньше всего этого ожидал, он вдруг увидел, что ворота Капуа распахнулись и небольшая группа военных в высоких чинах вышла из города с парламентёрским знаменем в руках, чтобы предложить перемирие.

Эти военачальники, не знавшие Шампионне, были, как мы уже сказали, князь Мильяно и герцог Джессо.

Перемирие, о котором шла речь в переговорах, имело целью в конечном счете установить прочный и длительный мир.

Условия, предложенные этими двумя полномочными неаполитанскими представителями, были таковы: сдача Капуа и проведение разграничительной линии, по обе стороны которой две армии — неаполитанская и французская — ждали бы решения своих правительств.

Учитывая положение, в каком находился Шампионне, подобные условия были не только приемлемы, но чрезвычайно выгодны. Тем не менее, Шампионне их отверг, заявив, что единственные условия, которые он может выслушать, — это полное подчинение провинций и сдача Неаполя. Парламентёры не были уполномочены заходить в переговорах так далеко, поэтому они удалились.

На другой день они вернулись с теми же предложениями, но те были отвергнуты, как и накануне.

Наконец, спустя два дня, в течение которых положение французской армии, окруженной со всех сторон, еще ухудшилось, князь Мильяно и герцог Джессо вернулись в третий раз и объявили, что им позволено согласиться на все условия, кроме сдачи Неаполя.

Эта новая уступка неаполитанских уполномоченных была столь странной, если учесть положение, в котором находилась французская армия, что Шампионне подумал, уж не кроется ли здесь какая-то ловушка, — так выгодны были предлагаемые условия. Он собрал своих генералов, чтобы выслушать их мнение. Мнение было единодушным: соглашаться на перемирие.

Итак, перемирие было заключено на три месяца на следующих условиях:

сдача крепости Капуа со всем, что в ней находится;

выплата контрибуции в два с половиной миллиона дукатов, чтобы покрыть издержки войны, к которой вынудили Францию враждебные действия неаполитанского короля;

сумма эта будет внесена за два раза: первая ее половина — 15 января, вторая — 25-го того же месяца;

должна быть проведена разграничительная линия, по сторонам которой будут находиться обе армии — неаполитанская и французская.

Такое перемирие удивило всех, даже самих французов, которым были неизвестны мотивы, заставившие противника заключить его. Перемирие получило название Спаранизского, по имени селения Спаранизе, где оно было подписано 9 января.

Нам известны причины его заключения, которые обнаружились позднее, и мы расскажем о них читателю.

LXXX

ТРИ ПАРТИИ В НЕАПОЛЕ В НАЧАЛЕ 1799 ГОДА

Наша книга, как давно уже следовало увидеть, не что иное, как историческое повествование, к которому словно бы случайно примешивается драматический элемент; но романический сюжет, вместо того чтобы руководить событиями и подчинить их себе, сам всецело покорился общему течению истории и лишь проглядывает кое-где, чтобы связать факты воедино.

Эти факты столь любопытны, и люди, к ним причастные, столь необычны, что, впервые с тех пор, как мы взялись за перо, нам приходится сетовать на богатство исторического материала, превосходящее наше воображение. Итак, мы не боимся, если того требует необходимость, оставить на несколько минут наше повествование (не скажем вымышленное, — все правдиво в этой книге! — а живописное) и соединить Тацита с Вальтером Скоттом. Единственное, о чем сожалеет автор этих строк и что станет ясно со временем: он не обладает одновременно пером римского историка и шотландского романиста, ибо в противном случае с тем материалом, который был нам предоставлен, мы создали бы шедевр.

Нам предстоит познакомить Францию с революцией, которая ей пока еще мало известна, поскольку, во-первых, совершалась в такое время, когда собственная революция полностью поглотила внимание французов, во-вторых же, потому что часть рассказываемых нами событий, заботами правительства укрытая от глаз света, была неизвестна самим неаполитанцам.

Уведомив об этом, мы возвращаемся к нашему повествованию, чтобы посвятить несколько строк разъяснению перемирия в Спаранизе, которое вызвало 10 января, в день, когда оно стало известным, удивление всего Неаполя.

Ранее мы уже рассказали о том, как город избрал своих представителей, как решил обратиться к главному наместнику и послал к нему депутатов.

В результате трехкратных попыток договориться стало ясно, что князь Пиньятелли достойно представляет абсолютную королевскую власть, пусть состарившуюся, но все еще могущественную, а город — власть народную, нарождающуюся, но уже сознающую свои права, которым предстояло получить признание только шестьдесят лет спустя. Две эти власти, естественно недоброжелательные друг к другу и враждующие между собой, понимали, что не могут действовать сообща. Между тем народная власть одержала первую победу над королевской: это было создание национальной гвардии.

Но в стороне от этих двух партий, представляющих одна королевский абсолютизм, другая — верховную власть народа, существовала третья, если так можно выразиться, — партия разума.

Она была профранцузской, с главными ее представителями мы познакомили наших читателей в первых главах нашей книги.

Зная о невежестве низших сословий Неаполя, о испорченности знати, о разобщенности буржуазии, едва только появившейся и еще ни разу не призывавшейся к управлению государственными делами, эти люди полагали, что их соотечественники неспособны к самостоятельным действиям, и всеми силами души желали французского вторжения, без которого, по их мнению, неаполитанцы истребят друг друга в гражданских смутах и внутренних междоусобицах.

Итак, для того чтобы создать прочное правительство в Неаполе — а в представлении людей этой партии, такое правительство должно было быть республиканским, — итак, для того, чтобы создать республику, требовались твердая рука и честность Шампионне.

Эта партия, единственная из трех, знала твердо и ясно, чего она хочет.

Что касается партии короля и партии народа, на объединение которых питали надежду утописты, то тут все представляло трудность: король не знал, какие уступки следует делать народу, народ не знал, какие права он должен требовать у короля.

Программа республиканцев была простой и ясной: правление народом им самим, то есть его выборными.

Но странно устроен наш бедный мир: то, что ясно и просто, всегда труднее всего претворить в жизнь.

Получив с отъездом короля свободу действий, вожди республиканской партии собрались на этот раз не во дворце королевы Джованны — тайна стала теперь бесполезной, хотя некоторые меры предосторожности при таких собраниях еще принимались, — а в Портичи, у Скипани.

Там было решено сделать все возможное, чтоб помочь французам войти в Неаполь и учредить под защитой Французской республики республику Партенопейскую.

Итак, подобно тому как город обращался за помощью к своим депутатам, республиканские вожди открыли двери своих тайных собраний для известного числа своих единомышленников и все решалось большинством голосов. Четверо оставшихся руководителей (заключение Николино в форте Сант’Эльмо и отсутствие Этторе Карафа уменьшило число республиканских вождей до четырех) не имели достаточно власти, чтобы направлять обсуждения и влиять на решения.

Вот почему в республиканском клубе в Портичи большинством голосов — исключение составляли именно эти четыре голоса: Чирилло, Мантонне, Скипани и Веласко — было решено начать переговоры с Роккаромана, который только что отличился в битве с французами при Кайяццо, и с Молитерно, который недавно дал новые доказательства своего пылкого мужества, проявленного им еще в Тироле в 1796 году.

Им обоим были предложены высокие посты в будущем правительстве Неаполя, если они выразят согласие присоединиться к партии республиканцев. Парламентёр, которому было поручено вести переговоры, красноречиво убеждал обоих полковников согласиться, перечисляя беды, что постигнут страну в случае отступления французов, и то ли из честолюбия, то ли под влиянием патриотизма оба вельможи — а они, как известно, принадлежали к аристократической верхушке Неаполя — дали согласие стать союзниками республиканцев.

Макк и Пиньятелли были единственными людьми, противившимися возрождению Неаполя, и, вне всякого сомнения, если бы они оба, представлявшие власть гражданскую и власть военную, исчезли, партия народа соединилась бы с партией республиканцев, ибо расхождения между ними были весьма незначительны.

Мы приведем здесь ряд подробностей, которые наши читатели не найдут ни у Куоко, писателя добросовестного, но ярого приверженца своей партии, отчего мы принимаем его свидетельства с некоторой долей сомнения; ни у Коллетты, автора предубежденного и обуреваемого страстями, который писал вдали от Неаполя, располагая единственным источником — собственными воспоминаниями, переполненными то ненавистью, то расположением, — итак, мы приведем некоторые подробности из «Памятных записок для изучения истории последней революции в Неаполе», произведения весьма редкого и крайне любопытного, опубликованного во Франции в 1803 году.

Автор «Записок» Бартоломео N… — неаполитанец; с простодушием человека, имеющего более чем смутное понятие о добре и зле, он приводит факты, послужившие как к чести его соотечественников, так и к их позору.

Это похоже на Светония, который пишет ad narrandum, non ad probandum[103].

«Итак, — повествует он, — состоялась встреча между князем Молитерно и одним из руководителей партии якобинцев в Неаполе, имя которого я не назову из боязни скомпрометировать его[104]. Во время встречи было решено, что в ночь на 10 января в Капуа будет убит Макк, после чего Молитерно сразу же примет командование армией и даст приказ одному из своих офицеров отыскать перед стенами королевского дворца заговорщика, которого легко будет узнать по описанию его примет и по условленному паролю. Этот заговорщик, удостоверившись в смерти Макка, проникнет под предлогом дружеского визита к князю Пиньятелли и убьет его, как к тому времени убьют Макка. Патриоты тотчас же завладеют Кастель Нуово, на коменданта которого можно положиться; затем примут все необходимые меры для смены правительства и заключат, побратавшись с французами, мир на сколь возможно выгодных условиях».

Посланец из Капуа оказался в нужный час перед стенами королевского дворца и нашел там заговорщика; только вместо того, чтобы сообщить ему о смерти Макка, он сообщил ему об аресте Молитерно.

Макк, узнав, что против него готовится заговор, велел накануне арестовать Молитерно, однако патриоты Капуа вместе с патриотами Неаполя подняли народ на защиту Молитерно. Тот был освобожден, но отослан Макком в Санта Марию.

Заговор был раскрыт, и, раз Макк остался в живых, стало бесполезным убирать Пиньятелли.

Но Пиньятелли, без сомнения предупрежденный Мак-ком о готовящемся заговоре, жертвами которого они оба должны были стать, испугался и послал князя Мильяно и герцога Джессо заключить с французами перемирие.

Вот почему Шампионне в ту минуту, когда он меньше всего этого ожидал, да и не имел ни малейших оснований ожидать, вдруг увидел, что ворота Капуа растворились и к нему приближаются два посланца главного наместника.

А сейчас мы дадим краткое объяснение по поводу выражений, которые выделены нами выше и касаются задуманного убийства Макка и Пиньятелли.

Для французских моралистов, а особенно для тех людей, кто не знает Южной Италии, убийство в Неаполе и его провинциях — великий грех, если судить об этом с точки зрения, принятой во Франции. В Неаполе (да и в Северной Италии) существуют два различных слова для определения убийства, в зависимости от того, кто является жертвой — обыкновенный человек или деспот.

В Италии есть человекоубийство и тираноубийство.

Первое — убийство человека человеком.

Второе — убийство гражданином тирана или служителя деспотизма.

Мы видели, впрочем, что народы Севера — мы имеем в виду немцев — разделяют это серьезное нравственное заблуждение.

Немцы создали почти что культ Карла Занда, убившего Коцебу, и Штапса, покушавшегося на Наполеона. Неизвестный, который убил Росси, и Аджесилао Милано, который пытался ударом штыка заколоть Фердинанда И во время военного смотра, совсем не считаются в Риме и в Неаполе убийцами: на них смотрят как на тираноубийц.

Это не оправдывает, но объясняет покушения, совершаемые итальянцами.

При любом деспотическом режиме, унижавшем Италию, образование всегда было классическим, следовательно — республиканским. Классическое образование прославляет политическое убийство, тогда как наши законы его клеймят, наша совесть его осуждает.

Вот почему столь справедливо, что популярность Луи Филиппа не только поддерживалась благодаря многочисленным покушениям, которым он подвергался в течение восемнадцати лет своего царствования, но еще и увеличивалась.

Если вы закажете во Франции службу в память Фиески, Алибо и Леконта, кто решится прийти на нее? Разве что мать-старуха, благочестивая сестра либо сын, не виновный в отцовском преступлении.

В каждую годовщину смерти Милано за спасение его души в Неаполе служат мессу; в каждую годовщину Церковь выходит на улицу.

И в самом деле, блистательная история Италии заключена между покушением Муция Сцеволы на царя этрусков и убийством Цезаря Брутом и Кассием.

Но как поступил сенат, с согласия которого Муций Сцевола собирался убить Порсену, когда убийца, помилованный врагом Рима, вернулся в Рим с сожженной рукой?

От имени республики сенат наградил убийцу и от имени республики, которую он спас, предоставил ему земельное угодье.

А что сделал Цицерон (слывший в Риме образцом человеческой честности), когда Брут и Кассий убили Цезаря?

Он добавил главу к своей книге «De officiis»[105], пытаясь доказать, что, когда член общества этому обществу вреден, каждый гражданин, становясь хирургом в деле политики, имеет право отсечь его от тела общества.

Имея в виду сказанное выше, заметим: если даже мы излишне самонадеянны, веря в то, что наша книга имеет ценность, хотя в действительности она ею не обладает, тем не менее, просим всех философов и даже судей взвесить эти соображения, которые не принимаются во внимание ни адвокатами, ни даже самими подсудимыми всякий раз, когда итальянец, и особенно итальянец из южных провинций, оказывается замешанным в попытке политического убийства.

Одна Франция достаточно цивилизованна, чтобы поместить в один ряд Лувеля и Лассенера, и если она делает исключение для Шарлотты Корде, то лишь по причине физического и нравственного ужаса, который вызывал жабообразный Марат.

LXXXI

ГДЕ СЛУЧАЕТСЯ ТО, ЧТО ДОЛЖНО БЫЛО СЛУЧИТЬСЯ

Перемирие, как мы уже сказали, было подписано 10 января, и город Капуа, согласно его условиям, 11-го перешел к французам.

Тринадцатого января князь Пиньятелли вызвал во дворец представителей города.

Наместник рассчитывал побудить их к тому, чтобы они изыскали способ распределить между крупными собственниками и богатыми негоциантами города половину контрибуции в два с половиной миллиона дукатов, которую необходимо было выплатить через день. Но депутаты, на этот раз впервые удостоенные милостивого приема, наотрез отказались взять на себя эту неблагодарную миссию, заявив, что это их никак не касается и пусть тот, кто принял такое обязательство, выполняет его сам.

Четырнадцатого января (события с каждым днем становятся все более грозными вплоть до 20 января, и мы будем рассказывать об этом) восемь тысяч солдат генерала Назелли, снова погруженные на суда в устье Вольтурно, прибыли в Неаполитанский залив с оружием и боевыми припасами.

Можно было расположить этих людей на дороге, ведущей из Капуа в Неаполь, заручиться поддержкой тридцати тысяч лаццарони и обеспечить таким образом неприступность города.

Но князь Пиньятелли, утративший всякую популярность, чувствовал себя недостаточно прочно, чтобы принять подобное решение, а это было сейчас крайне необходимо, дабы предотвратить нависшую угрозу нарушения перемирия. Мы говорим о нависшей угрозе потому, что если пять миллионов, из которых еще не было выплачено ни одного су, на другой день не были бы внесены, то перемирие по праву считалось бы нарушенным.

С другой стороны, патриоты желали нарушения перемирия, которое удерживало французов, их братьев по духу, от похода на Неаполь.

Князь Пиньятелли не принял никаких мер в отношении восьми тысяч солдат, прибывших в порт; видя это, лаццарони бросились к лодкам, стоящим вдоль берега от моста Магдалины до Мерджеллины, доплыли до прибывших фелук и захватили пушки, ружья и боеприпасы; солдаты позволили обезоружить себя, не выказывая никакого сопротивления.

Не стоит говорить, что наши друзья Микеле, Пальюкелла и фра Пачифико руководили этой операцией, благодаря которой их люди получили отличное вооружение.

Почувствовав себя столь хорошо вооруженными, восемь тысяч лаццарони принялись кричать: «Да здравствует король!», «Да здравствует вера!», «Смерть французам!»

Солдат высадили на берег и отпустили на все четыре стороны.

Но, вместо того чтобы этим воспользоваться, они объединились в группы и стали кричать громче других: «Да здравствует король!», «Да здравствует вера!», «Смерть французам!»

Увидев, что происходит, и слыша громкие крики, комендант Кастель Нуово Масса понял, что крепость, вероятно, скоро подвергнется нападению, и послал одного из своих офицеров, капитана Симеонео, к главному наместнику спросить, каковы будут указания на случай атаки.

— Защищайте крепость, — ответил главный наместник, — но остерегайтесь причинять народу какое-нибудь зло.

Симеонео передал коменданту этот ответ, который показался обоим странным и неясным.

И в самом деле, трудно было согласовать две такие задачи — защищать крепость от нападающих и не причинять им при этом никакого вреда.

Комендант вторично послал капитана Симеонео, чтобы добиться более определенного ответа.

— Стреляйте холостыми зарядами: этого будет достаточно, чтобы рассеять толпу.

Симеонео удалился, пожав плечами; но, когда он пересекал Дворцовую площадь, его нагнал герцог Джессо, один из тех, кто вел переговоры по поводу заключения перемирия в Спаранизе, и передал новый приказ Пиньятелли — не стрелять вовсе.

Вернувшись в Кастель Нуово, Симеонео хотел было рассказать о своем посещении главного наместника, но в ту самую минуту, когда он начал свой доклад, огромная толпа устремилась к замку, сломала въездные ворота и ворвалась на мост с криками: «Королевское знамя! Королевское знамя!»

Действительно, после отъезда Фердинанда королевское знамя исчезло с башен замков, так же как в отсутствие главы государства знамя исчезало с купола Тюильри.

По желанию народа королевское знамя было возвращено на прежнее место.

Тогда толпа, и в первую очередь солдаты, только что позволившие разоружить себя, потребовали оружия и боеприпасов.

Комендант ответил, что, имея все военное снаряжение на счету и под своей личной ответственностью, он не может выдать ни одного ружья и ни одного патрона без приказа главного наместника.

Пусть они придут с приказом главного наместника, и он готов отдать им все, даже замок.

Пока инспектор куртины Миникини вел переговоры с народом, Самнитский полк, охранявший двери замка, открыл их для народа.

Толпа ворвалась в замок и устремилась за комендантом и офицерами.

В тот же день и час, будто условившись заранее — да, вероятно, так и было, — лаццарони захватили три других замка — Кастель Сант’Эльмо, Кастель делл’Ово и Кастель дель Кармине.

Было ли это стихийным восстанием? Или же толпа выполняла волю главного наместника, который видел в народной диктатуре двойную пользу — возможность разрушить планы патриотов и исполнить поджигательские указания королевы?

Это осталось тайной. Однако, хотя причины и скрыты от нас, факты очевидны.

На другой день, 15 января, около двух часов пополудни пять колясок с французскими офицерами, среди которых был комиссар-распорядитель Аркамбаль, подписавший перемирие в Спаранизе, въехали в Неаполь через Порта Капуана и остановились у «Albergo reale»[106].

Они прибыли получить пять миллионов контрибуции, которая по условию перемирия должна была быть выплачена генералу Шампионне, и, что вполне в духе французов, посетить спектакль в театре Сан Карло.

В городе немедленно распространился слух о том, что французы явились завладеть Неаполем, что короля предали и что надо отомстить за него.

Кто был заинтересован в распространении этого слуха? Очевидно, тот, кому полагалось выплатить пять миллионов: не имея их, чтобы выйти из положения, он был готов на любое средство, сколь бы низко и преступно оно ни было.

К семи часам вечера пятнадцать-двадцать тысяч солдат и вооруженных лаццарони устремились к «Albergo reale» с криками: «Да здравствует король!», «Да здравствует вера!», «Смерть французам!»

Во главе этой толпы стояли застрельщики бунтов, в которых ранее погибли братья делла Торре и был изрублен в куски несчастный Феррари, — другими словами, Паскуале, Ринальди, Беккайо. Где был Микеле, мы скажем позднее.

По счастью, Аркамбаль находился в это время во дворце у князя Пиньятелли, который, не имея возможности расплатиться с французами звонкой монетой, пытался возместить долг сладкими речами.

Другие офицеры были на спектакле.

Разъяренная толпа устремилась к театру Сан Карло. Часовые у входа пытались оказать сопротивление, но толпа их смяла. Поток лаццарони, клокоча и угрожая, внезапно заполнил партер.

Крики «Смерть французам!» раздавались повсюду — на улице, в коридорах театра, в зрительном зале.

Что могли сделать двенадцать или пятнадцать офицеров, вооруженных одними лишь саблями, против нескольких тысяч убийц?

Патриоты окружили их, загородив собственными телами, и втолкнули в коридор, соединявший театр с дворцом; о существовании этого хода, предназначенного для одного только короля, народ не знал. Во дворце офицеры нашли Аркамбаля с князем Пиньятелли и, не получив из пяти миллионов ни одного су, но зато сохранив жизнь, отправились обратно в Капуа под охраной сильного кавалерийского пикета.

При виде черни, ворвавшейся в зал, актеры опустили занавес и прервали спектакль.

Что касается зрителей, равнодушных к судьбе французов, то они думали только о своей безопасности.

Тот, кому известна ловкость рук неаполитанцев, может представить себе, какой начался грабеж, когда вся эта толпа хлынула в зал. Многие из спасавшихся бегством были задавлены в дверях, некоторых затоптали на лестницах.

Разбой продолжался и на улице Там те из нападавших, кто не смог войти в зал, получили свою долю добычи.

Под предлогом розыска французов они распахивали дверцы карет и грабили все, что было внутри.

Члены муниципалитета, патриоты, наиболее достойные люди Неаполя тщетно пытались восстановить порядок среди этой толпы, которая, мечась по улицам, грабила и убивала. Видя это, члены муниципалитета с общего согласия обратились к архиепископу Неаполитанскому монсиньору Капече Дзурло, человеку глубокоуважаемому, известному величайшей кротостью духа и праведностью своих дел, умоляли его прийти на помощь и, если нужно, прибегнуть к влиянию религии, чтобы ввести в берега этот разнузданный людской поток, катившийся по улицам Неаполя, как кипящая лава, сметая все на своем пути.

Архиепископ выехал в город в открытой коляске, окруженный своими слугами с факелами в руках, избороздил, если можно так выразиться, толпу во всех направлениях, но не мог добиться, чтобы она услышала хоть единое слово, голос его беспрестанно заглушался криками: «Да здравствует король!», «Да здравствует вера!», «Да здравствует святой Януарий!», «Смерть якобинцам!»

И действительно, народ — хозяин трех замков — стал теперь хозяином всего города и ознаменовал начало своей власти убийствами и грабежами, невзирая на присутствие архиепископа. Со времен Мазаньелло, то есть в течение ста пятидесяти двух лет, кобылица, которая изображена на гербе Неаполя, находилась в железной узде; сейчас она разорвала эту узду и наверстывала потерянное время. До сей поры убийства были, так сказать, явлением случайным, с этой минуты они стали в порядке вещей. Хорошая одежда и коротко подстриженные волосы считались признаком якобинца, а каждый, получивший эту кличку, мог считать ее своим смертным приговором. Женщины-простолюдинки, всегда более свирепые, чем мужчины, чей разгул они охотно разделяют в часы революций, вооружившись ножницами, ножами и бритвами, под гиканье и хохот наносили несчастным жертвам, осужденным их мужьями, самые ужасные и омерзительные увечья. Среди этой мрачной разнузданности страстей, когда жизнь каждого честного человека в Неаполе висела на волоске, зависела от одного слова, от злой прихоти, некоторые из патриотов подумали о своих друзьях, брошенных в тюрьмы и забытых прокурором Ванни в темницах Викариа и дель Кармине. Одевшись как лаццарони, они стали призывать толпу освободить узников и тем самым усилить лагерь храбрецов. Предложение было принято с воодушевлением. Бросились в тюрьмы, выпустили на свободу заключенных, но вместе с патриотами из-за решетки вырвались пять или шесть тысяч каторжников, ветеранов убийств и грабежей, и растеклись по всему городу, удваивая смятение и тревогу.

Достопримечательная особенность жизни Неаполя и южных провинций — участие каторжников во всех революциях. Так как следующие одно за другим деспотические правительства Южной Италии начиная с испанских вице-королей и до падения Франческо II, то есть с 1503 до 1860 года, всегда строили свою политику на развращении народа, галерник не внушает простонародью той неприязни, какую он вызывает в нас. Вместо того чтобы находиться на каторге, быть вне общества, исторгнувшего их из своей среды, каторжники смешиваются с населением, которое не делает их лучше, зато само становится хуже от общения с ними. Число их огромно, оно почти вдвое превышает число каторжников во Франции, так что для королей, которые не гнушаются подобным альянсом, они составляют мощный и страшный военный резерв в Неаполе, а под Неаполем мы понимаем все неаполитанские провинции. Пожизненных галер не бывает. Мы произвели подсчет, весьма, впрочем, несложный, и получилось в среднем по девять лет для каждого из тех, кто осужден на пожизненную каторгу. Итак, с 1799 года, то есть в течение шестидесяти пяти лет, двери каторги раскрывались шесть раз, и всякий раз королевской властью, которая в 1799, в 1806, в 1809, в 1821, в 1848 и 1860-м набирала там своих бойцов. Мы увидим, как кардинал Руффо, сражаясь вместе с этими странными союзниками и не зная, как от них отделаться, всякий раз посылал их в огонь.

В течение двух с половиной лет, проведенных мною в Неаполе, во дворце Кьятамоне, я жил в соседстве с сотней каторжников: они помещались в отделении тюрьмы, расположенном на той же улице, где стоял мой дворец. Эти люди не были заняты никаким трудом и проводили дни в полном бездействии. В часы летней прохлады, с шести до десяти утра и с четырех до шести вечера, они выходили на воздух и, то сидя верхом на каменной стене, то стоя облокотившись на нее, созерцали великолепную морскую даль, где на горизонте темным силуэтом вырисовывался остров Капри.

— Кто эти люди? — спросил я однажды у кого-то из местных властей.

— Gentiluomini («благородные»), — отвечал тот.

— А что они сделали?

— Nulla! Hanno amazzato. («Ничего! Они убивали»).

И действительно, в Неаполе убийство — не больше чем жест, и невежественный лаццароне, никогда не задумывавшийся над тайнами жизни и смерти, отнимает жизнь и несет смерть, не имея ни малейшего представления о философском или моральном смысле того, что он несет и что отнимает.

Итак, пусть читатель сам представит себе, насколько кровавую роль должны были играть в обстановке, подобной той, что мы сейчас описали, люди, образцами которых были Маммоне, пивший кровь своих пленников, и Ла Гала, жаривший их на костре и пожиравший!

LXXXII

КНЯЗЬ МОЛИТЕРНО

Необходимо было немедленно принять решительные меры, иначе Неаполь погиб бы и приказ королевы оказался бы выполненным буквально: буржуазия и знать исчезли бы в массовой резне, остался бы один народ, вернее — чернь.

Депутаты от города собрались в старой базилике Сан Лоренцо, где столько раз обсуждались права народа и королевской власти.

Партия республиканцев, как мы знаем, уже установившая отношения с князем Молитерно, оценив его мужество в кампании 1796 года и при недавней защите Капуа, а также поверив его обещаниям, решила, что может на него положиться, и предложила его как народного генерала.

Лаццарони, только что видевшие, как храбро он сражался с французами, отнеслись к Молитерно с доверием и приветствовали его восторженными криками.

Его въезд в город был заранее подготовлен и состоялся среди всеобщего ликования. В ту минуту, когда народ кричал: «Да, да, Молитерно! Да здравствует Молитерно!», «Смерть французам!», «Смерть якобинцам!» — князь появился верхом на лошади, вооруженный с головы до ног.

Неаполитанцы — это дети, легко поддающиеся театральным эффектам. Появление князя под крики «браво!», приветствующие его избрание, показалось им знамением самой судьбы. При виде его они закричали вдвое сильнее. Лошадь Молитерно окружили, как накануне и еще в этот же день утром окружали карету архиепископа, и каждый надрывался на свой лад, так, как это можно услышать только в Неаполе:

— Да здравствует Молитерно! Слава нашему защитнику! Да здравствует наш отец!

Молитерно спешился и, оставив лошадь в руках лаццарони, вошел в церковь Сан Лоренцо. Там, уже принятого народом, муниципальный совет провозгласил его диктатором и облек неограниченной властью с правом самому избрать себе заместителя.

Во время заседания и даже до того, как Молитерно вышел из церкви, было решено направить посланцев к главному наместнику и передать ему, что выбранные представители города и народ не хотят больше повиноваться иному вождю, кроме только что избранного синьора Джироламо, князя ди Молитерно.

Итак, посланцы должны были предложить главному наместнику признать новую власть, созданную муниципальным советом и принятую — лучше сказать, провозглашенную — народом.

В число депутатов, предложенных и утвержденных, входили Мантонне, Чирилло, Скипани, Веласко и Пагано.

Депутация направилась во дворец.

Революция, начавшаяся два дня назад, шла вперед гигантскими шагами. Народ, обольщенный ею, был готов оказать ей немедленную помощь, так что на этот раз депутаты явились к наместнику уже не как просители, а как хозяева положения.

Эти перемены не должны удивлять наших читателей, видевших, как они происходили на их глазах.

Говорить было поручено Чирилло.

Его речь была короткой; он опустил титул «князь» и даже обращение «ваше превосходительство».

— Сударь, — сказал он главному наместнику, — мы пришли от имени города предложить вам отказаться от власти, данной вам королем, и просить передать нам или, вернее, муниципалитету государственную казну, находящуюся в вашем распоряжении, а также подписать указ, последний, который вы издадите, о полном подчинении муниципалитету и князю Молитерно, ибо народ провозгласил его своим вождем.

Главный наместник не ответил ничего определенного, но попросил сутки на размышление, сказав, что ночь принесет ему совет.

Ночь принесла ему такой совет — грузиться на рассвете с остатком королевской казны на корабль, отходивший в Сицилию.

Но вернемся к князю Молитерно.

Новый диктатор, дав патриотам клятву при всех обстоятельствах действовать с ними заодно, вышел из церкви, снова сел на лошадь и с саблей в руке, ответив на крики «Да здравствует Молитерно!» возгласом «Да здравствует народ!», назначил своим помощником дона Лючио Караччоло, герцога Роккаромана, после блестящего сражения при Кайяццо ставшего таким же популярным, как он сам. Имя этого достойного дворянина, в течение двух недель трижды менявшего свои убеждения и сейчас готового заслужить прощение новой изменой, было встречено с огромным воодушевлением.

После этого князь Молитерно произнес речь, в которой призывал народ сложить оружие в ближайшем монастыре, предназначенном служить штабом, и приказал под страхом смерти повиноваться всем мерам, какие он сочтет необходимым принять ради восстановления общественного спокойствия.

В то же время, чтобы придать больше веса своим словам, он приказал поставить виселицы на всех улицах и площадях и наводнил город патрулями из самых храбрых и честных граждан, дав им приказ хватать и вешать без судебного разбирательства воров и убийц, застигнутых на месте преступления.

Затем он дал согласие заменить белое знамя, то есть королевское, на знамя народное — трехцветное. Но только три цвета неаполитанского стяга были — синий, желтый и красный.

Тем, кто требовал объяснить смысл этой замены и пытался спорить с ним, Молитерно отвечал, что он заменил неаполитанское знамя, чтобы не показывать французам то, которое перед ними отступало! Народ, гордившийся своим знаменем, смирился.

Когда утром 17 января в городе стало известно о бегстве главного наместника и о новых бедах, что теперь угрожали Неаполю, весь гнев народа, понявшего бесполезность преследования Пиньятелли, которого уже нельзя было задержать, обратился против генерала Макка.

На его поиски бросилась толпа лаццарони. По их убеждению, Макк был предателем, вступившим в сговор с якобинцами и французами, и, следовательно, заслуживал виселицы. Толпа устремилась в Казорию, где полагала его найти.

Макк действительно находился там с майором Райзаком, единственным офицером, еще сохранившим верность ему в этой страшной катастрофе. Генералу сообщили о грозящей опасности. Она и действительно была серьезной. Герцог делла Саландра, которого лаццарони встретили на дороге в Казерту и приняли за Макка, чуть было не распрощался с жизнью. Генералу оставался один выход: искать убежища у Шампионне. Но Макк помнил, как грубо обошелся он с французским генералом в письме, которое передал через майора Райзака в начале кампании, и как, покидая Рим, издал против французов такой жестокий указ, поэтому теперь он не смел надеяться на великодушие Шампионне. Но Райзак обнадежил Макка, обещая явиться к Шампионне первым и подготовить его приезд. Макк принял это предложение и на то время, пока майор выполнял свою миссию, удалился в небольшой домик в Каивано, на безопасность которого он полагался ввиду его уединенности.

Шампионне расположился лагерем перед небольшим городком Аверса. Он всегда интересовался историческими памятниками и только что посетил со своим верным Тьебо старый, заброшенный монастырь и развалины замка, в котором королева Джованна убила своего мужа; они осмотрели все, вплоть до остатков балкона, где Андрей был повешен на изящном шнурке из шелковых и золотых нитей, сплетенном самой королевой. Генерал пояснял Тьебо, который не был знатоком в столь ученых материях, каким образом Джованна получила отпущение этого греха, продав папе Клименту VI Авиньон за шестьдесят тысяч экю, как вдруг у входа в его палатку остановился всадник и Тьебо издал возглас радостного удивления, узнав своего старого знакомца, майора Райзака.

Шампионне принял молодого офицера с той же светской учтивостью, с какой принимал его в Риме, и выразил сожаление, что тот не явился часом ранее, чтобы принять участие в археологической прогулке, которую он только что совершил; затем, не справляясь о причинах, приведших его сюда, предложил Райзаку свои услуги как другу, словно этот друг не был в неаполитанском мундире.

— Прежде всего, дорогой майор, — сказал Шампионне, — позвольте мне принести вам мою благодарность. По возвращении в Рим я нашел дворец Корсини, который вам оставил, в наилучшем состоянии. Ни одна книга, ни одна карта, ни одно перо не пропали. Мне показалось даже, будто в течение двух недель, когда он был обитаем, никто не тронул ни одной вещи из тех, что служили мне каждодневно.

— Что ж, генерал, если вы признательны мне за ту небольшую услугу, которую, как вы говорите, оказал вам я, то вы в свою очередь можете оказать мне услугу гораздо большую.

— Какую же? — улыбаясь, спросил Шампионне.

— Забыть две вещи.

— Берегитесь! Забыть труднее, чем вспомнить. Что это за вещи? Ну же, говорите!

— Во-первых, забыть о письме, что я привез вам в Рим от генерала Макка.

— Вы могли заметить, что я забыл о нем уже через пять минут после того, как его прочел. А во-вторых?

— Во-вторых, распоряжение о госпиталях.

— Этого, сударь, я не забыл, — ответил Шампионне, — но прощаю.

Райзак поклонился.

— Я не могу просить большего у вашего великодушия, — сказал он. — Теперь несчастный генерал Макк…

— Да, я знаю: его преследуют, его хотят убить. Как Тиберий, он вынужден каждую ночь искать себе новую спальню. Почему он не приехал ко мне просто, без церемоний? Я не мог бы, подобно персидскому царю, предоставить ему, как Фемистоклу, пять городов моего царства, чтобы оказать достойный прием, но у меня есть моя походная палатка, она достаточно велика для двоих, и здесь он найдет гостеприимство солдата.

Едва Шампионне произнес эти слова, как покрытый пылью человек соскочил со взмыленной лошади и робко переступил порог палатки, которую французский генерал только что предлагал Макку как убежище.

Это был Макк: узнав, что его преследователи направляются в Каивано, он понял, что уже не может ждать возвращения своего посланца с ответом Шампионне.

— Генерал! — воскликнул Райзак. — Входите, входите же! Как я вам говорил, наш враг — великодушнейший из людей!

Шампионне поднялся и шагнул навстречу Макку с протянутой рукой.

Макк подумал, что эта рука, несомненно, протянута, чтобы принять его шпагу.

Опустив голову и краснея, он мигом вытащил ее из ножен и, держа за клинок, подал французскому генералу.

— Генерал, — произнес он, — я ваш пленник, и вот моя шпага.

— Остановитесь, сударь, — с тонкой улыбкой ответил ему Шампионне, — мое правительство запрещает мне принимать подарки английского изготовления.

На этом мы прощаемся с генералом Макком, потому что он больше не встретится нам на пути, и покидаем его, надо признаться, без сожаления.

Французский генерал обращался с ним как с гостем, а не как с пленником. На другой день после приезда Макка Шампионне дал ему паспорт в Милан, предоставляя его в распоряжение Директории.

Но Директория обошлась с Макком не так вежливо, как Шампионне. Макк был арестован и содержался в заключении в одном маленьком французском городке до тех пор, пока, после битвы при Маренго, его не обменяли на отца того, кто пишет эти строки; этого пленника король Фердинанд захватил обманным путем и держал под замком в Бриндизи.

Несмотря на неудачи в Бельгии и неспособность, которую он доказал в Римской кампании, в 1804 году генерал Макк получил командование армией в Баварии.

В 1805-м, при наступлении Наполеона, он заперся в крепости Ульм, где после двух месяцев блокады подписал самую позорную капитуляцию, о которой когда-либо упоминалось в анналах войн.

Он сдался с тридцатью пятью тысячами человек.

На этот раз он был судим и приговорен к смерти; но кара эта была смягчена и заменена пожизненным заключением в Шпильберге.

По прошествии двух лет генерал получил помилование и был выпущен на свободу.

С 1808 года Макк исчез с мировой арены, и никто больше ничего о нем не слышал.

Справедливо говорили о нем так: чтобы сохранить репутацию первого генерала своего времени, ему недоставало только одного — не иметь возможности командовать армией.

Продолжим же рассказ о событиях, способствовавших приходу французов в Неаполь. При всей их простоте эти исторические факты создают, тем не менее, картину нравов, не лишенную красок и занимательности.

LXXXIII

НАРУШЕНИЕ ПЕРЕМИРИЯ

Лаццарони, придя в ярость, когда генерал Макк ускользнул от них, не хотели смириться с тем, что им пришлось напрасно совершить столь долгий путь.

Они бросились на французские аванпосты, перебили часовых на передовой и оттеснили сторожевую заставу. Но при первом же ружейном выстреле Шампионне послал Тьебо узнать, что происходит; тот собрал людей, рассеянных неожиданным нападением, и обрушился на толпу лаццарони в минуту, когда те пересекали демаркационную линию, установленную между двумя армиями. Он уничтожил одних, обратил в бегство других, но не стал их преследовать, а остановился у границы, установленной для французской армии.

Два события нарушили перемирие: невыплата пяти миллионов контрибуции, предусмотренной договором, и нападение лаццарони.

Девятнадцатого января двадцать четыре городских депутата, поняв, что эти два оскорбления, нанесенные победителю, должны окончиться решением неприятеля идти на Неаполь, направились в Казерту, где находилась главная квартира Шампионне. Но им не пришлось проделывать столь долгий путь, поскольку французский главнокомандующий передвинулся, как мы говорили, вперед, к Маддалони.

Князь Молитерно возглавлял депутацию.

Очутившись в присутствии французского генерала, все, как бывает в таких случаях, заговорили разом: одни умоляя, другие грозя; эти смиренно просили мира, те резко бросали французам вызов.

Шампионне слушал их с присущими ему вежливостью и терпением минут десять. Затем, так как невозможно было разобрать ни слова, сказал на превосходном итальянском языке:

— Господа, если бы кто-нибудь из вас соблаговолил выступить от имени всех, я не сомневаюсь, что в конце концов мы хотя и не договорились бы, но, по крайней мере, поняли бы друг друга.

Затем, обратившись к Молитерно, которого он узнал по сабельному шраму, пересекавшему его лоб и щеку, сказал:

— Князь, когда умеют биться, как вы, то должны уметь и защищать свое отечество словом не хуже, чем саблей. Окажите мне честь, объяснив причину, которая привела вас сюда. Клянусь, я выслушаю вас с величайшим интересом.

Манера выражения, столь изящная, и учтивость, столь совершенная, удивили депутатов: они замолкли и, отступив на шаг назад, предоставили князю Молитерно защиту интересов Неаполя.

Отнюдь не имея намерения сочинять, подобно Титу Ливию, речи ораторов, выводимых нами на сцену, мы спешим сообщить, что не меняем ни одного слова в тексте речи князя Молитерно.

— Генерал, — сказал он, обращаясь к Шампионне, — со времени бегства короля и главного наместника управление королевством находится в руках городского сената. Следовательно, мы можем заключить с вашим превосходительством прочный и законный договор.

Услышав обращение «ваше превосходительство», обращенное к республиканскому генералу, Шампионне улыбнулся и отвесил поклон.

Князь вручил ему бумагу.

— Вот документ, — продолжал он, — подтверждающий полномочия депутатов, здесь присутствующих. Быть может, вы как победитель и главнокомандующий победоносной армии, прошедшей беглым шагом путь от Чивита Кастеллана до Маддалони, и считаете пустячными десять миль, отделяющих вас от Неаполя; однако, позвольте вам заметить, это расстояние покажется огромным, даже непреодолимым, если подумать о том, что вы будете окружены вооруженным и мужественным населением и что шестьдесят тысяч граждан, сплоченных в полки, а также четыре крепости и военный флот защищают город в пятьсот тысяч жителей, воодушевленных верой и стремлением к независимости. Предположим теперь, что фортуна вам не изменит и вы войдете в Неаполь как завоеватель, — все же удержать победу вам не удастся. Поэтому все побуждает вас заключить с нами мир. Мы предлагаем вам, кроме двух с половиной миллионов дукатов, как было условлено в Спаранизе, любую сумму, какую вы от нас потребуете, конечно не выходя за пределы разумного. Кроме того, мы предоставим в ваше распоряжение на весь обратный путь провиант, повозки, лошадей и, наконец, дороги, за безопасность которых ручаемся. Вы добились огромного военного успеха, захватили пушки и знамена, взяли в плен множество солдат, покорили четыре крепости; мы предлагаем вам дань и просим у вас мира, как у победителя. Стало быть, вы получаете сразу и славу и деньги. Рассудите, генерал: нас слишком много, даже для вашей армии; если вы заключите с нами мир, если согласитесь не входить в Неаполь, все будут аплодировать такому великодушию. Если же, напротив, отчаянное сопротивление жителей, на которое мы имеем право рассчитывать, отразит ваш натиск, вы в конце вашего похода только покроете себя позором.

Шампионне не без удивления слушал эту длинную речь, которая показалась ему скорее заранее подготовленным выступлением, нежели импровизацией.

— Князь, — ответил он оратору вежливо, но сухо, — мне кажется, вы впали в большое заблуждение: вы говорите с победителями так, как если бы говорили с побежденными. Перемирие нарушено по двум причинам: первая — вы не отдали нам пятнадцатого числа сумму, которую обязаны были выплатить; вторая — ваши лаццарони совершили нападение на наши линии. Завтра я иду на Неаполь. Готовьтесь встретить меня. Я в состоянии войти в город.

Затем генерал и депутаты обменялись холодными поклонами. Генерал удалился в свою палатку, депутаты направились обратно в Неаполь.

Но в дни революции, как в дни грозового лета, погода меняется быстро: небо, ясное на заре, в полдень уже хмурится. Лаццарони, видя, что Молитерно вместе с депутатами отправился во французский лагерь, заподозрили измену и, подстрекаемые священниками, проповедующими в церквах, и монахами, проповедующими на улицах, прикрывая своекорыстие Церкви интересами защиты короля, бросились к монастырю, где они прежде сложили свое оружие, разобрали его снова, растеклись по улицам, отменили диктатуру Молитерно, за которую голосовали накануне, и выбрали себе новых предводителей, вернее, восстановили власть прежних.

Между тем, хоть знамена короля и спустили, но народное знамя еще не успели освятить.

Сейчас королевские флаги снова были подняты повсюду.

Лаццарони завладели, кроме того, семью или восемью пушками, протащив их по улицам, установили батареи на улице Толедо, на Кьяйе и площади Пинье.

После этого начались грабежи и казни. На виселицах, которые Молитерно велел соорудить для казни воров и убийц, стали вешать якобинцев.

Бурбонский сбир донес на адвоката Фазуло — лаццарони ворвались к нему в дом. Он едва успел спастись вместе со своим братом, спустившись по балконам. У него нашли шкатулку с французскими трехцветными кокардами и собирались перерезать горло его младшей сестре, но она укрылась за большим распятием, обхватив его руками. Религиозный страх остановил убийц, и они удовольствовались тем, что разграбили весь дом, а потом подожгли его.

Молитерно возвращался из Маддалони, когда, на свое счастье, не доехав до города, узнал, что там происходит, от людей, оттуда бежавших.

Тогда он направил в Неаполь двух посланцев, каждого с запиской, о содержании которых они были осведомлены. В случае если их задержат, они должны были эти записки уничтожить или проглотить, и если им удастся вырваться из рук лаццарони, исполнить поручение изустно, так как записки они знали на память.

Одна из записок предназначалась герцогу Роккаромана. Молитерно сообщал ему, где он будет скрываться, и приглашал присоединиться к нему ночью с отрядом из двадцати друзей.

Другая записка была направлена архиепископу. Молитерно повелел ему под страхом смерти ровно в десять вечера начать звонить во все колокола, собрать свой капитул, а также весь клир собора и выставить кровь и голову святого Януария.

Об остальном, говорил князь, он позаботится сам.

Через два часа оба посланца благополучно достигли места назначения.

К семи часам вечера Роккаромана явился к Молитерно один, но объявил ему, что двадцать его друзей готовы и явятся в час, который им будет указан.

Молитерно тотчас же отправил герцога обратно в Неаполь, прося его быть вместе с друзьями в полночь на площади монастыря святой Троицы, где он обещал к ним присоединиться. К этому же времени они должны были собрать как можно больше своих слуг и хорошо вооружить их и самих себя.

Пароль будет — «Родина и свобода». Не нужно заботиться ни о чем. Молитерно отвечает за все.

Роккаромана должен только передать приказ и тотчас же вернуться. Принимая во внимание отсутствие его и Молитерно, написали Мантонне, чтобы в свою очередь предупредить его.

В десять часов вечера, повинуясь полученному приказу, кардинал-архиепископ повелел ударить разом во все колокола.

Услышав этот неожиданный трезвон, нескончаемое дрожание металла, напоминающее полет огромной стаи бронзовокрылых птиц, озадаченные лаццарони прекратили свое разрушительное дело. Одни, думая, что набат — знак ликования, говорили, что французы бежали; другие, напротив, считали, что враг напал на город и их призывают к оружию.

Но, так или иначе, все бросились к собору.

Там, в освещенной множеством свечей церкви, они увидели кардинала в полном архиерейском облачении, в окружении своего клира. Голова и сосуд с кровью святого Януария были выставлены на алтаре.

Известно то великое почитание, с каким неаполитанцы относятся к святым мощам покровителя их города. Увидев эти реликвии, сыгравшие в политике, быть может, еще большую роль, чем в религии, самые пылкие и неистовые стали успокаиваться. И вот уже толпа, упав на колени, начала молиться. Молились и те, кто смог проникнуть в собор, и те, кому не удалось войти, так как храм был переполнен и многим пришлось оставаться на улице.

Тогда процессия во главе с кардиналом-архиепископом приготовилась выйти из собора и обойти город.

В эту минуту по правую и по левую руку от прелата появились как выразители народного горя князь Молитерно и герцог Роккаромана, одетые в траур, босые, со слезами на глазах. Народ, вдруг увидев двух самых знатных синьоров Неаполя, обвинявшихся в измене, в одежде кающихся, молящих Господа обрушить свой гнев на французов, перестал считать их изменниками и мог только смириться перед волей Всевышнего и вместе с ними возносить ему молитвы. Итак, толпа последовала за святыми мощами, несомыми архиепископом, обошла с процессией весь город и вернулась обратно в собор.

Тогда Молитерно взошел на кафедру и обратился к народу с речью; он сказал, что святой Януарий, небесный покровитель, конечно, не допустит, чтобы город перешел в руки французов; затем он призвал каждого вернуться к себе домой, отдохнуть от треволнений дня и подкрепить себя сном, чтобы те, кто хочет сражаться, явились сюда на рассвете с оружием в руках.

Наконец архиепископ благословил всех собравшихся, и каждый, уходя, твердил про себя произнесенные им слова: «У нас только две руки, как и у французов. Но святой Януарий за нас».

Собор опустел, пустынными стали и улицы. Тогда Молитерно и Роккаромана взяли свое оружие, оставленное в ризнице, и, проскользнув в темноте, вышли на площадь Святой Троицы, где их ожидали соратники.

Там находились Мантонне, Веласко, Скипани и тридцать или сорок патриотов.

Речь шла о том, чтобы овладеть замком Сант’Эльмо, где, как мы помним, был заключен Николино Караччоло. Роккаромана беспокоился о брате, другие тревожились о судьбе друга — итак, было решено его освободить. Но для этого надо было отважиться на какое-нибудь отчаянное предприятие. Николино, столь счастливо избегнувший пытки, назначенной Ванни, не мог, однако, надеяться остаться в живых, если лаццарони захватят замок Сант’Эльмо, единственный, который они не пробовали атаковать ввиду его неприступности.

С этой целью Молитерно, во время своей двадцатичетырехчасовой диктатуры не решившийся освободить Николино из страха, что лаццарони обвинят его в измене, присоединил к гарнизону крепости трех-четырех надежных людей из числа своих слуг. Через одного из них он узнал пароль замка Сант’Эльмо в ночь с 20 на 21 января. Пароль был: «Партенопея и Позиллипо».

Вот что замыслил Молитерно: послать патруль, якобы посланный городом с приказами коменданту крепости, сказать пароль часовому, а когда ворота откроют — ворваться в цитадель и захватить ее.

К несчастью, Молитерно, Роккаромана, Мантонне, Веласко и Скипани были слишком хорошо известны, чтобы взять на себя командование этим небольшим отрядом. Они были вынуждены уступить эту роль человеку из народа, который был с ними заодно. Но тот, малознакомый с обычаями войны, вместо того чтобы произнести в качестве пароля слово «Партенопея», сказал «Неаполь», думая, что это не составит разницы. Часовой распознал обман и поднял тревогу. Отряд был встречен ружейным огнем и тремя пушечными залпами, которые, к счастью, не нанесли нападающим никакого урона.

Эта неудача повлекла значительные последствия: во-первых, Николино Караччоло остался в тюрьме, во-вторых, генералу Шампионне не был подан сигнал, обещанный республиканцами.

И действительно, Шампионне дал слово республиканцам 21 января, днем, подойти к Неаполю на расстояние видимости, они же, со своей стороны, обещали ему, что в знак их союза на замке Сант’Эльмо будет развеваться трехцветное французское знамя.

Коль скоро ночная атака не удалась, они не могли сдержать слова, данного Шампионне.

Молитерно и Роккаромана, которые хотели просто освободить Николино Караччоло и были только союзниками, а не сообщниками республиканцев, не знали их тайного уговора.

Велико же было удивление как тех, так и других, когда 21 января, на рассвете, они увидели, что трехцветное французское знамя полощется над башнями замка Сант’Эльмо.

Сейчас мы расскажем, как произошла эта неожиданная замена.

LXXXIV

КОМЕНДАНТ ЗАМКА САНТ’ЭЛЬМО СТАНОВИТСЯ ГУМАННЫМ

Вспомним, что после записки, которую Роберто Бранди, комендант замка Сант’Эльмо, передал фискальному прокурору Ванни, тот приостановил приготовления к пытке и велел препроводить Николино Караччоло в камеру номер три «третьего яруса под антресолями», как говорил узник.

Роберто Бранди не знал содержания записки, посланной Ванни князем Кастельчикалой; но по изменившемуся выражению лица и внезапной бледности, покрывшей лицо прокурора, а также по его приказу отвести Николино обратно в темницу и по быстроте, с которой он вышел из зала пыток, Бранди без труда догадался, что известия, заключавшиеся в письме, были чрезвычайной важности.

К четырем часам пополудни он, как все, узнал из прокламаций аббата Пронио о возвращении короля в Казерту; вечером с высоты своего донжона он наблюдал за триумфом короля и любовался последовавшей затем иллюминацией.

Возвращение Фердинанда не произвело на Бранди такого сильного впечатления, как на Ванни, однако дало ему пищу для размышлений.

Он решил, что Ванни отказался от намерения подвергнуть Николино пытке из страха перед французами и призадумался, уж не грозят ли ему самому неприятности из-за того, что он держит Николино в тюрьме.

Бранди подумал и о том, что, если отныне приход французов в Неаполь стал возможен, ему не мешало бы превратить своего пленника в друга.

К пяти вечера, то есть к часу, когда король въезжал в Порта Капуана, комендант замка велел открыть камеру Николино и, приблизившись к узнику, сказал вежливо, благо учтивость никогда не покидала его до конца:

— Господин герцог, я слышал, как вы жаловались вчера господину фискальному прокурору на скуку из-за отсутствия книг.

— Верно, сударь, жаловался, — отвечал Николино, сохраняя свою неизменную веселость. — Прежде, наслаждаясь свободой, я был скорее певчей птицей: пел, как жаворонок, или посвистывал, как дрозд, отнюдь не притязая на глубокомыслие совы. Но раз уж я попал в клетку, то, клянусь, предпочитаю беседовать с книгой, чем с вашим стражником, имеющим обыкновение всякий раз, когда я к нему обращаюсь с каким-нибудь пространным вопросом, отвечать лишь «да» или «нет», а то и вообще помалкивать.

— Что ж, господин герцог, почту за честь прислать вам несколько книг. И если вы соблаговолите сказать, какие для вас будут наиболее приятны…

— В самом деле? В замке есть библиотека?

— Две или три сотни томов.

— Черт возьми! Будь я на свободе, этого мне достало бы на всю жизнь! В тюрьме же мне их хватит лет на десять. Ну что ж! Нет ли у вас первого тома «Анналов» Тацита, где рассказывается о любовных делах Клавдия и похождениях Мессалины? Я не прочь перечесть это снова: после коллежа я ничего не читал.

— У нас есть Тацит, господин герцог. Но первый том отсутствует. Не желаете ли остальное?

— Благодарю. Я особенно люблю Клавдия и всегда как нельзя более сочувствовал Мессалине. А так как я нахожу, что наша августейшая чета, с которой я имел несчастье в некотором роде поссориться, имеет черты большого сходства с этими двумя персонажами, мне бы хотелось составить их жизнеописания в духе Плутарха, каковые, если попадут им на глаза, несомненно, помогут мне с ними помириться.

— К сожалению, господин герцог, я не могу предоставить вам эту возможность. Спросите другую книгу, и, если я найду ее в нашей библиотеке…

— Ну, не будем больше говорить об этом. Нет ли у вас «Новой науки» Вико?

— Я не знаю такой книги, господин герцог.

— Как! Вы не знаете Вико?

— Нет, господин герцог.

— Человек, столь просвещенный, как вы, и не знает Вико? Это странно. Вико был сыном мелкого книготорговца в Неаполе. В течение девяти лет он был наставником сыновей некоего епископа, имя которого уже забыто, и не только мною, несмотря на то что сам епископ конечно же воображал, будто его имя переживет имя Вико. Меж тем как этот монсиньор служил мессы, раздавал благословения и по-отечески воспитывал своих трех отпрысков, Вико написал книгу, которую озаглавил «Новая наука», как я уже имел честь вам сообщить; в истории различных народов Вико различал три эпохи, равномерно следующие одна за другой: эпоху божественную, или детство народов, когда все было божественно и власть находилась в руках жрецов; эпоху героическую, царство физической силы и славы воинов, и эпоху человеческую — период цивилизации, после которой люди снова возвращаются в первобытное состояние. А так как мы живем сейчас в эпоху героев, мне бы хотелось провести параллель, по-прежнему в духе Плутарха, между Ахиллом и генералом Макком, и, поскольку она, несомненно, была бы в пользу прославленного австрийского генерала, я заслужил бы его дружбу и он мог бы походатайствовать за меня перед маркизом Ванни, который так поспешно, не попрощавшись с нами, улетучился сегодня утром.

— Я бы охотно оказал вам такую услугу, господин герцог, но у нас нет Вико.

— Ну, так оставим историков и философов и перейдем к летописцам. Нет ли у вас «Хроники монастыря святого Архангела в Байано»? Сидя в заключении как монах, я исполнен братского сочувствия к сестрам-затворницам. Представьте себе, мой дорогой комендант, как эти достойные монахини нашли способ, имея ключ от потайной двери, которым располагала также игуменья монастыря, впускать в сад своих любовников. Но увы, одна из сестер, которая незадолго перед тем дата святой обет и еще не успела порвать всех связей с миром, по небрежности спутала числа и назначила свидание двум своим любовникам на одну и ту же ночь. Молодые люди встретились, узнали друг друга и, вместо того чтобы обратить все в шутку, как сделал бы я, приняли дело всерьез: они обнажили шпаги. Никогда не надо входить в монастырь со шпагой. Один из них заколол другого и скрылся. Нашли труп. Как вы понимаете, мой любезный комендант, нельзя было предположить, что он пришел туда один. Началось расследование, хотели прогнать садовника: садовник указал на молоденькую монахиню, у нее отобрали ключ, и аббатиса теперь одна имела право впускать кого хотела как днем, так и ночью. Это ограничение раздосадовало двух юных монашек из самых высокопоставленных семей. Они рассудили, что, раз их подруга имела двух любовников для себя одной, они в полном праве иметь одного любовника на двух. Они попросили себе клавесин. Инструмент этот — вещь вполне невинная, и со стороны аббатисы было бы очень жестоко отказать в такой просьбе двум бедным затворницам, для которых музыка являлась единственным развлечением. Клавесин доставили. К несчастью, дверь кельи оказалась слишком узка, и его не смогли внести. Было воскресенье, шла большая месса. Клавесин решили поднять на веревках через окно, когда месса закончится. Она длилась три часа, понадобился час, чтобы клавесин втащить, да перед тем прошел еще час, пока его везли из Неаполя в монастырь — словом, всего прошло пять часов. Бедные монахини, как стосковались они по мелодии! Затворив окна и дверь, они с великой поспешностью открыли инструмент. Увы! Из клавесина он превратился в гроб: молодой красавец, который находился внутри и которого две добрые подруги рассчитывали сделать своим преподавателем пения, задохнулся. Возникло затруднение: куда девать второй труп, ведь его так же трудно было спрятать в келье, как первый в саду. Дело получило огласку. Архиепископом Неаполя был в те времена молодой и очень суровый прелат. Он подумал о том удовольствии, какое подобная история может доставить общественному мнению. Благодаря процессу скандал, известный одному только Неаполю, станет известен всему миру; и прелат решил покончить с этим делом без вмешательства правосудия. Он пошел к аптекарю и велел приготовить самый крепкий настой цикуты, спрятал склянку в складках своей архиепископской одежды и поехал в монастырь. Там он призвал к себе аббатису и двух монахинь, разлил настой на три части и заставил каждую из виновных выпить свою долю яда, освященного Сократом. Они умерли в жестоких мучениях. Но архиепископ обладал огромной властью: он отпустил им грехи in articulo mortis[107]. Монастырь этот он закрыл и отправил остальных монахинь нести покаяние в монастырях того же ордена, но с более строгим уставом. Ну, вы понимаете, на сюжете, который я вам только что пересказал, отступая, быть может, только в каких-нибудь мелочах, но не в главном, если память мне не изменила, я мог бы написать назидательный роман в духе «Монахини» Дидро или семейную драму вроде «Жертв монастыря» Монвеля. Это заполнило бы мои досуги, более или менее долгие, пока я буду еще пользоваться вашим гостеприимством. Если же у вас нет ничего из названных мною книг, дайте мне что угодно. Пусть это будет «История» Полибия, «Записки» Цезаря, «Жизнь Пресвятой Девы», «Мученичество святого Януария». Мне все будет приятно, дорогой господин Бранди, и я за все буду вам равно признателен.

Комендант Бранди поднялся к себе и выбрал в своей библиотеке пять или шесть томов, которые Николино не удосужился даже открыть.

На другой день, около восьми часов вечера, комендант вошел в камеру Николино в сопровождении тюремщика, несшего две зажженные восковые свечи.

Узник уже лежал на кровати, хотя еще не спал. Он с удивлением посмотрел на столь роскошное освещение. Три дня тому назад он просил лампу и ему было отказано.

Тюремщик поставил свечи на стол и удалился.

— Как! Любезный комендант! — воскликнул Николино. — Уж не собираетесь ли вы, случайно, сделать мне сюрприз и провести со мною весь вечер?

— Нет, я просто зашел повидать вас, дорогой мой заключенный, и, так как я не люблю разговаривать в темноте, велел, как видите, принести свечи.

— Я искренне разделяю вашу нелюбовь к потемкам. Но не может быть, чтобы одно только желание поболтать со мною вдруг заставило вас прийти сюда. Верно, есть серьезная причина? Давайте будем откровенны. Что вы хотите мне сказать?

— Я хочу передать вам весьма важное сообщение, о котором долго размышлял, прежде чем заговорить об этом с вами.

— А сегодня ваши размышления закончились?

— Да.

— Тогда говорите.

— Вам, вероятно, известно, любезный мой пленник, что вы находитесь здесь по особой рекомендации королевы.

— Я не знал об этом, но догадывался.

— И содержитесь у нас в строгом одиночном заключении.

— Ну, это я сразу заметил.

— Так вот, представьте себе, что, с тех пор как вы здесь, одна дама уже раз десять приходила повидать вас.

— Дама?

— Да. Дама под вуалью, которая ни за что не хочет сказать своего имени и уверяет, что пришла от королевы, в свите которой она состоит.

— В самом деле? — воскликнул Николино. — Уж не Элена ли это? А! Клянусь честью! Это послужило бы ей оправданием в моих глазах! И вы, конечно, всякий раз ей отказывали?

— Я полагал, что ее визит мог бы быть вам неприятен, ведь она приходила от королевы. Я боялся оказать вам дурную услугу, впустив ее сюда.

— Эта дама молода?

— Несомненно.

— И хороша собой?

— Готов поручиться.

— Мой дорогой комендант! Молодая и хорошенькая женщина никак не может быть неприятна для узника, просидевшего в одиночном заключении шесть недель, приди она хоть от самого дьявола, скажу больше — особенно если она от дьявола.

— В таком случае, — произнес Роберто Бранди, — если эта дама придет опять?..

— Впустите ее, черт побери!

— Рад слышать это. Не знаю почему, но мне кажется, что она придет сегодня вечером.

— Мой дорогой комендант, вы очаровательны! Ваша речь исполнена вдохновения и фантазии. Но, вы меня понимаете, будь вы даже остроумнейший человек в Неаполе…

— Вы предпочли бы поговорить не со мною, а с этой незнакомкой? Пусть так! Я человек добрый и без амбиции. Только не забудьте одно обстоятельство, вернее, два.

— Какие же?

— Во-первых, если я не впускал эту даму раньше, то лишь из боязни, что ее визит будет вам неприятен, и, во-вторых, если я пущу ее сегодня, то только услышав, что этот визит доставит вам удовольствие.

— Ну, конечно же! Уверяю вас в этом, дорогой комендант. Вы удовлетворены?

— Вполне. Ничто не может удовлетворить меня больше, чем возможность оказывать небольшие услуги моим заключенным!

— Да, только вы не слишком торопитесь!

— Господин герцог, вы знаете пословицу: «Все приходит в свое время к тому, кто умеет ждать».

И комендант вышел, с самой любезной улыбкой отвесив пленнику поклон.

Николино проводил его глазами, спрашивая себя, что могло случиться такого необыкновенного со вчерашнего утра, коль скоро в обращении с ним его судьи и тюремщика произошла такая разительная перемена. Он не успел еще дать себе сколько-нибудь удовлетворительный ответ, как дверь камеры отворилась и вошла женщина под вуалью; она приподняла вуаль и бросилась в его объятия.

LXXXV

ДИПЛОМАТИЧЕСКОЕ ИСКУССТВО КОМЕНДАНТА ЗАМКА САНТ’ЭЛЬМО

Как и предполагал Николино Караччоло, это была маркиза Сан Клементе.

Рискуя потерять свое положение при дворе и милость королевы, которая, впрочем, не сказала ей ни слова о случившемся и ни в чем не изменила своего отношения к ней, маркиза, как говорил Роберто Бранди, уже дважды приходила в замок Сант’Эльмо и пыталась повидать Николино.

Комендант был неумолим: просьбы его не тронули, предложение тысячи дукатов не смогло его подкупить.

И отнюдь не потому, что Бранди был человеком безупречной честности; напротив, это означало совсем обратное. Просто он был достаточно силен в арифметике, чтобы подсчитать, что место, которое приносило ему десять — двенадцать тысяч дукатов ежегодно, не стоит подвергать риску из-за одной тысячи.

И в самом деле, хотя жалованье коменданта замка Сант’Эльмо составляло лишь тысячу пятьсот дукатов, но в его обязанности входило также кормить заключенных, а аресты в Неаполе все продолжались, им не видно было конца, поэтому, подобно г-ну де Лонэ, коменданту Бастилии (который, при жалованье в двенадцать тысяч франков, имел сто сорок тысяч ливров дохода), Роберто Бранди — а его жалованье в переводе на франки равнялось пяти-шести тысячам — извлекал из своего положения сорок, а то и пятьдесят тысяч франков в год.

Это и объясняло неподкупность коменданта. Получив 9 декабря известие о возвращении короля, поражении неаполитанцев и походе французской армии на Неаполь, он пошел дальше, чем маркиз Ванни, который побоялся сделать себе из Николино ожесточенного врага: Роберто Бранди задумал превратить узника не только в друга, но еще и в покровителя. С этой целью он попытался, как мы видели, прежде чем тот догадается о его намерении, посеять в сердце своего пленника то, что так редко дает всходы и еще реже плоды, — семя благодарности.

Будучи неаполитанцем только наполовину, потому что по матери он был француз, Николино Караччоло не был настолько наивен, чтобы объяснить перемену в отношении к нему коменданта внезапной симпатией, возникшей накануне. Мы говорили уже, что он спрашивал себя, какими чрезвычайными событиями могла быть вызвана эта перемена.

Маркиза, рассказав о катастрофе, происшедшей в Риме, и о предстоящем отъезде королевской семьи в Палермо, сообщила ему все, что он хотел знать.

Нет надобности напоминать читателю, что Николино был человек умный. Он решил извлечь все возможное из создавшегося положения, постепенно привлекая Роберто Бранди на свою сторону. Было очевидно, что в будущем заключить в нужное время соглашение между комендантом крепости Сант’Эльмо и республиканцами — дело выгодное.

До сей поры все шаги к сближению предпринимались одним только комендантом, между тем как Николино со своей стороны ничего не предпринимал.

Хотя упорные старания маркизы Сан Клементе проникнуть к нему в конце концов и увенчались успехом, что заставило Николино почти поверить в ее преданность, сколь скептичен он ни был, но то ли тень сомнения, от которого он не смог вполне отрешиться, все же мешала ему довериться маркизе, то ли он боялся, что за ней следят и, дав ей поручение к своим товарищам, он скомпрометирует их, а вместе с ними и возлюбленную, Николино посвятил два часа, пока длилось их свидание, говоря ей о любви или доказывая ее.

Любовники расстались очарованные друг другом и влюбленные как никогда. Маркиза обещала Николино, что все вечера, свободные от дежурств при особе королевы, она будет проводить с ним. У Роберто Бранди спросили разрешения и, так как с его стороны не было препятствий, решили, что так и будет.

Для коменданта не осталось тайной, что дама под вуалью была маркиза Сан Клементе — другими словами, одна из наиболее приближенных к королеве придворных дам. Его расчет был прост: балансируя между двумя партиями, удержаться на ногах благодаря маркизе Сан Клементе, если вдруг возьмут верх роялисты, или благодаря Николино Караччоло, если, напротив, победу одержат республиканцы.

Шли дни. Планы сопротивления, сначала привлекавшие короля, сменялись планами королевы. Ничто не изменилось в положении Николино, если не считать того, что заботы о нем коменданта не только продолжались, но все время возрастали: теперь узнику подавали белый хлеб, три блюда за завтраком, пять — за обедом, французское вино по выбору и даже разрешили дважды в день прогуливаться по крепостной стене при условии, что он даст честное слово не пытаться прыгать вниз.

Положение не казалось Николино столь отчаянным, особенно после исчезновения фискального прокурора, чтобы он вынужден был искать выхода в самоубийстве, потому он не заставил себя долго просить и дал коменданту честное слово, после чего мог прогуливаться по крепостной стене в свое удовольствие.

Маркиза была верна своему слову, и благодаря ее напускному равнодушию к пленнику, а также мерам предосторожности, которые она предпринимала, чтобы видеться с ним, ничто не вызывало тревоги; Николино Караччоло узнавал через нее все придворные новости. Он знал короля и никогда не принимал всерьез его воинственных намерений, а так как маркиза Сан Клементе принадлежала к той группе лиц, которые должны были следовать за двором в Палермо, она посетила его между семью и восемью того самого вечера 21 декабря — иными словами, за три часа до бегства королевской семьи.

Маркиза не знала ничего определенного о том, кто должен был ехать. Она получила приказ явиться к десяти вечера в апартаменты королевы; там ей должны были сообщить о принятом решении. Маркиза не сомневалась, что готовится отъезд из Неаполя.

Итак, она пришла на всякий случай проститься с Николино. Собственно, это прощание ни к чему ее не обязывало: если бы она осталась, их отношения всегда можно было возобновить.

Они много плакали, клялись друг другу в вечной любви и позвали коменданта, который обязался передавать Николино письма маркизы, если только она будет присылать их на имя г-на Бранди, и обещал отправлять маркизе письма Николино при условии, что он сам их предварительно прочтет. Потом, когда обо всем уже договорились, они, держа друг друга в тесных объятиях, обменялись несколькими словами довольно, впрочем, спокойного отчаяния, нужных, чтобы сами любовники не слишком тревожились друг о друге.

О, сколь очаровательны легкие связи и благоразумные страсти! Как чайки в бурю, они только увлажняют кончики своих крыльев о гребни морских валов; ветер уносит их с собою туда, куда летит сам, и они, вместо того чтобы бороться с ним, уступают ему: улыбаясь сквозь слезы, грациозно сложив крылья, они позволяют увлечь себя, как океаниды Флаксмена.

Печаль вызвала у Николино небывалый аппетит. Он поужинал так плотно, что привел тюремщика в ужас, и заставил его вместе с собой выпить за здоровье маркизы. Тюремщик запротестовал против такого насилия, но выпил.

Несомненно, горе долго не давало Николино заснуть, потому что, когда комендант около восьми утра вошел к своему пленнику, он застал его в глубоком сне.

Однако известие, которое он принес, было настолько волнующим, что комендант решил разбудить узника. Он получил приказ вывесить на стенах замка внутри и снаружи несколько воззваний, в которых объявлялось об отъезде короля, обещавшего скоро вернуться, и о назначении Пиньятелли главным наместником, а генерала Макка — военным наместником.

Почтение, которое комендант питал к своему пленнику, заставило его счесть своим долгом сообщить ему об этом прежде, чем кому-либо другому.

Новость действительно была важной. Но Николино был к ней подготовлен.

— Бедная маркиза! — прошептал он только, а потом, прислушиваясь к свисту ветра в коридорах и шуму дождя над головой, добавил, как Людовик XV, провожавший глазами похоронные дроги г-жи де Помпадур: — Погода не благоприятствует ее путешествию.

— Настолько не благоприятствует, — отвечал Роберто Бранди, — что английские суда еще стоят в гавани и не могут выйти.

— Ба! В самом деле? — вскричал Николино. — Так нельзя ли, хотя час прогулки еще не настал, подняться на крепостные стены?

— Разумеется, можно! Серьезность обстановки послужит мне извинением, если меня обвинят в снисходительности. В этом случае, не правда ли, господин герцог, вы соизволите сказать, что вынудили меня?

Николино поднялся на крепостную стену и, как племянник адмирала, о чем он не преминул напомнить, сразу узнал на «Авангарде» и «Минерве» флаги, которые указывали на присутствие короля на одном из судов и принца Калабрийского — на другом.

Комендант, который на минуту покинул Николино, снова присоединился к нему, принеся с собой превосходную зрительную трубу.

Благодаря ей узник мог следить за всеми перипетиями драмы, о которой мы уже рассказывали. Он видел муниципалитет и магистратов, прибывших тщетно умолять короля не уезжать из Неаполя; он видел, как кардинал-архиепископ поднялся на борт «Авангарда», а потом спустился; видел, как фигура отчаявшегося Ванни, отвергнутого «Минервой», скрылась за молом. Ему показалось даже, что раза два очаровательная маркиза появилась на палубе, печально подняла к небу глаза и осушила слезу; это зрелище было для него столь интересно, что он провел на крепостной стене весь день со зрительной трубой в руке и покидал свой наблюдательный пункт, только чтобы наскоро позавтракать и пообедать.

На другой день комендант опять сам пришел к Николино; ничто не изменилось со вчерашнего дня: ветер по-прежнему был противный, суда стояли в гавани.

Наконец, около трех часов пополудни, они снялись с якоря. Паруса, грациозно спускавшиеся вдоль мачт, казалось, призывали ветер. И ветер повиновался, паруса наполнились, линейные корабли и фрегаты пришли в движение и медленно двинулись в открытое море. Николино увидел на борту «Авангарда» женщину, махавшую платком, и, поскольку она не могла не быть маркизой Сан Клементе, Николино послал ей сквозь пространство последний и нежный привет.

Когда флот начал скрываться за Капри, пришли сказать Николино, что обед подан, и, так как ничто больше не удерживало его на крепостной стене, пленник быстро спустился вниз, чтобы не дать остыть блюдам, благо они с некоторых пор становились все более изысканными.

В тот же вечер комендант, беспокоясь о душевном состоянии Николино после бурных переживаний дня, спустился к нему в камеру и нашел его за бутылкой сиракузского.

Пленник казался очень взволнованным. Его лицо было затуманено мечтательностью, глаза повлажнели.

Он меланхолически протянул коменданту руку, налил ему стакан сиракузского и чокнулся с ним, покачав головой.

Затем, осушив свой стакан до последней капли, он сказал:

— Подумать только! Подобным нектаром Александр Шестой отравлял своих гостей! Должно быть, этот Борджа был большой мерзавец!

И уступая волнению, вызванному этим историческим воспоминанием, Николино уронил голову на стол и заснул.

LXXXVI

ЗАПИСКА

Мы не станем возвращаться к событиям, которые уже прошли перед нашими глазами. Скажем только, что с высоты крепостных стен замка Сант’Эльмо, благодаря превосходной зрительной трубе коменданта, Николино видел все, что происходило на улицах Неаполя. О тех событиях, что нельзя было наблюдать, комендант Роберто Бранди, ставший пленнику настоящим другом, рассказывал с добросовестностью, которая оказала бы честь префекту полиции, отдающему рапорт высшему начальству.

Со стен крепости Николино наблюдал страшное и великолепное зрелище сожжения флота, после подписания перемирия в Спаранизе следил за прибытием карет с французскими офицерами, приехавшими получить два с половиной миллиона контрибуции, и узнал на следующий день, какой монетой эти два с половиной миллиона были выплачены, наконец, стал свидетелем всех перипетий, сопровождавших отъезд главного наместника, начиная с назначения Молитерно диктатором и до публичного покаяния его и герцога Роккаромана. Все эти события, наблюдаемые издалека, казались не совсем понятными; но объяснения коменданта проливали свет на их смысл и были для Николино как бы нитью Ариадны в лабиринте политики.

Итак, вернемся к 20 января.

В этот день стало известно об окончательном срыве перемирия, последовавшем за встречей князя Молитерно с Шампионне, и о том, что в шесть часов утра французские войска двинулись на Неаполь.

Это известие привело лаццарони в ярость, и, нарушив всякую военную дисциплину, они сами выбрали себе своих предводителей — Микеле и Пальюкеллу, крича, что не желают знать других начальников; затем, присоединившись к солдатам и офицерам, вернувшимся из Ливорно с генералом Назелли, они стали стягивать пушки в Поджореале, Каподикино и Каподимонте. Другие батареи были установлены у Порта Капуана, на Мерджеллине, на площади Пинье и во всех пунктах, откуда можно было ожидать нападения французов. В тот день, когда готовились к обороне, грабежи, пожары и убийства, несмотря на все усилия Микеле и Пальюкеллы остановить их, приобрели невиданный размах.

С высоты стен замка Сант’Эльмо Николино с ужасом следил за совершавшимися преступлениями. Он удивлялся тому, что республиканцы не предпринимают никаких мер против подобных зверств, и спрашивал себя, уж не дошел ли комитет республиканцев до такого жалкого состояния, что позволил лаццарони стать хозяевами города, раз он не пытается положить предел всем этим бесчинствам.

Беспрестанные вопли неслись из разных кварталов города и поднимались до высот крепости Сант’Эльмо. Клубы дыма внезапно вырвались из скопления домов и, разносимые сирокко, густой пеленой нависли между городом и замком. Убийства, начатые на улицах, продолжались на лестницах и заканчивались на террасах дворцов — почти на расстоянии выстрела часовых. Роберто Бранди обошел все двери и потерны замка, удвоил там караул, отдав приказ стрелять по всякому, кто явится сюда, будь то лаццарони или республиканцы. Он имел, по-видимому, некие особые соображения и следовал какому-то своему тайному плану.

Королевское знамя продолжало развеваться над стенами крепости: несмотря на отъезд Фердинанда, оно не исчезало ни на минуту.

Это знамя, знак верности королю, радовало взоры лаццарони.

С подзорной трубой в руке Николино тщетно искал на улицах Неаполя своих знакомых. Было известно, что Молитерно не вернулся в Неаполь; Роккаромана скрывался; Мантонне, Скипани, Чирилло и Веласко выжидали.

В два часа пополудни произошла смена караула; в крепости часовые сменялись каждые два часа.

Николино показалось, что часовой, который находился к нему ближе других, кивнул ему.

Он не подал вида, что заметил это; но через несколько мгновений снова взглянул в его сторону.

На этот раз сомнений не оставалось. Этот знак был тем очевидней, что трое других часовых устремили взгляд кто на горизонт, в сторону Капуа, откуда ожидали французов, кто — в направлении Неаполя, который рушился под огнем и мечом, и не обращали никакого внимания на четвертого часового и пленника.

Итак, Николино беспрепятственно мог приблизиться к караульному и пройти мимо него на расстоянии шага.

— Сегодня за обедом обратите внимание на ваш хлеб, — бросил ему часовой.

Николино вздрогнул и продолжал свой путь.

Его первым чувством был страх: он подумал, что его хотят отравить.

Сделав шагов двадцать, он вернулся и, снова проходя мимо часового, спросил:

— Яд?

— Нет, записка, — отвечал тот.

— А! — перевел дух Николино, сразу почувствовав облегчение.

И, отойдя на некоторое расстояние, он уже больше не смотрел в сторону часового.

Наконец-то республиканцы на что-то решились! Недостаток инициативы у mezzo ceto[108] и у знати — главный порок неаполитанцев. Насколько народ, как пыль, вздымаемая ветром, всегда готов к восстанию, настолько средний класс и аристократия трудно откликаются на революции.

При любой перемене mezzo ceto и аристократия слишком боятся потерять то, чем владеют, тогда как народ, который не владеет ничем, может только выиграть.

Было три часа пополудни. Николино обедал в четыре; следовательно, ему оставалось ждать час. Этот срок показался ему вечностью.

Наконец, он истек. Николино сосчитал все четверти и половины, которые вызванивали на трехстах церквах Неаполя.

Он спустился к себе; стол был накрыт как всегда; перед прибором лежал хлеб. Николино бросил на него беглый взгляд. Хлеб не был надломлен — вся круглая верхняя корка была гладкой и нетронутой. Если записка внутри — стало быть, ее запекли в тесте.

Николино начал думать, что предупреждение было ложным.

Он посмотрел на тюремщика, прислуживавшего ему за столом с тех самых пор, когда блюда начали становиться все изысканнее. Теперь юноша надеялся, что он даст ему знак, побуждающий разломить хлеб.

Но тюремщик оставался бесстрастным.

Николино осмотрел стол, думая найти какой-нибудь предлог отослать его. Напрасно: стол был накрыт безупречно.

— Друг мой, — сказал он тюремщику, — комендант так добр ко мне, что я не сомневаюсь: он непременно пришлет мне бутылку асприно для возбуждения аппетита, если я попрошу его об этом.

Асприно в Неаполе — то же, что сюренское в Париже.

Тюремщик вышел, пожав плечами и как бы говоря: «Что за причуда просить уксус, когда на столе лакрима кристи и монте ди прочида!»

Однако, коль скоро ему велели быть с пленником особо внимательным, он повиновался с такой поспешностью, что даже не закрыл дверь камеры.

Николино окликнул его.

— Да, ваше сиятельство! — отозвался тюремщик.

— Я прошу вас закрыть за собой дверь, друг мой, — сказал Николино. — Открытые двери вызывают у пленников искушение.

Тюремщик, который знал, что бегство из замка Сант’Эльмо невозможно, если только не спуститься, как Этторе Карафа, со стены по веревке, запер камеру не столько для успокоения своей совести, сколько затем, чтобы не поступить неучтиво по отношению к герцогу.

Как только ключ повернулся в замочной скважине, со скрежетом замкнув дверь на два оборота, Николино, чувствуя себя в безопасности, разломил хлеб.

Он не ошибся. В самой середине мякиша находилась свернутая записка, приклеенная к тесту; это доказывало, что она была вложена туда, когда пекли хлеб, как и думал пленник.

Николино прислушался: никакого шума не было; он быстро развернул записку и прочитал:

«Ложитесь сегодня спать не раздеваясь. Если услышите шум между одиннадцатью и двенадцатью, оставайтесь спокойны. Знайте: это явились Ваши друзья. Будьте только готовы помочь им».

— Черт возьми! — прошептал Николино. — Хорошо, что меня предупредили. Я бы принял их за лаццарони и оттрепал как следует. Посмотрим постскриптум:

«Необходимо, чтобы завтра с рассветом французское знамя появилось над замком Сант’Эльмо. Если наша попытка не удастся, сделайте все возможное со своей стороны. Комитет предоставляет в Ваше распоряжение пятьсот тысяч франков».

Николино разорвал записку на тысячу мельчайших частиц и рассеял их по всей камере.

Он закончил это в ту самую минуту, когда ключ в замке повернулся и на пороге появился тюремщик с бутылкой асприно.

Николино, унаследовавший от матери французские вкусы, терпеть не мог асприно; но на этот раз ему показалось, что он должен принести жертву родине. Он наполнил стакан, поднял его, провозгласил тост за здоровье коменданта и разом осушил его, прищелкнув языком с таким видом, словно только что выпил стакан шамбертена, шато-лафита или бузи.

Восхищение, какое Николино внушал тюремщику, удвоилось: ведь, право же, надо обладать поистине мужеством героя, чтобы выпить, не поморщившись, стакан такого вина.

Обед оказался еще лучше, чем обычно. Николино высказал по этому поводу свою благодарность коменданту, который явился, как уже вошло у него в привычку, проведать своего пленника за кофе.

— Что ж! — ответил Роберто Бранди. — Благодарность относится не к повару, а к асприно: это оно вызвало у вас аппетит.

Николино не имел обыкновения подниматься на крепостную стену после обеда, который затягивался теперь, когда стал гораздо обильнее, до половины шестого и даже до шести вечера. Но, будучи возбужден не столько выпитым вином, как думал комендант, сколько полученной запиской, видя, что синьор Роберто Бранди в хорошем расположении духа, и не сомневаясь, что Неаполь так же интересен ночью, как и днем, Николино так упорно стал жаловаться на тяжесть в желудке и боль в голове, что комендант сам предложил ему выйти подышать воздухом.

Узник заставил себя просить; затем, чтобы не обидеть коменданта, он согласился наконец подняться с ним вместе на стену.

Неаполь вечером представлял собой такое же зрелище, что и днем, только во тьме оно казалось еще ужаснее. Грабежи и убийства совершались теперь при свете факелов, их огни метались во мраке как безумные, словно играли в какую-то фантастическую, страшную игру, придуманную смертью. Пожары продолжали пылать; яростное пламя прорывалось сквозь густой дым, стелившийся над пожарищем, и Неаполь являл сейчас ту же картину, какую наблюдал в Риме восемнадцать столетий назад Нерон.

Николино с успехом бы мог, украсив голову венком из роз и декламируя стихи Горация под аккомпанемент лиры, возомнить себя божественным императором, преемником Клавдия и сыном Агриппины и Домиция.

Но у молодого человека не возникло подобных фантазий. Он просто видел сцены убийств и пожары, небывалые со времен восстания Мазаньелло, и с яростью в сердце смотрел на пушки, бронзовые дула которых торчали вдоль крепостных стен; он говорил себе, что, будь он комендантом замка на месте Роберто Бранди, он живо заставил бы всех этих каналий искать убежища в сточных канавах, откуда они вышли.

В эту минуту чья-то рука легла ему на плечо и, словно читая в глубине его мыслей, чей-то голос спросил:

— Что сделали бы вы на моем месте?

Николино не было нужды оборачиваться, чтобы догадаться, кто произнес эти слова: он узнал голос достойного коменданта.

— Клянусь честью, я не колебался бы ни минуты! — вскричал он. — Я тотчас бы во имя человечности и цивилизации открыл огонь по всем этим убийцам!

— Ну что вы! Не зная, как к этому отнесутся или чего будет стоить мне каждый пушечный залп? В вашем возрасте вы, как французский паладин, говорите: «Поступай как велит долг — и будь что будет!»

— Это сказал рыцарь Баярд.

— Да, но в моем возрасте я, как отец семейства, говорю: «Сначала помоги себе самому». Это сказал не рыцарь Баярд. Так говорит здравый смысл.

— Или эгоизм, дорогой комендант.

— А это одно и то же, дорогой пленник.

— Чего же вы хотите, наконец?

— Да ничего не хочу. Просто стою на своем балконе — здесь мне спокойно и ничто не угрожает. Я смотрю и жду.

— Я вижу, что вы смотрите. Но не знаю, чего вы ждете.

— Того, чего ждет комендант неприступной крепости: жду, что мне сделают предложение.

Николино принял эти слова за то, чем они и были в действительности: ему предлагали вступить в переговоры.

Но помимо того, что он не имел полномочий начинать переговоры с Бранди от имени республиканцев, в записке ему предлагалось только спокойно держаться и по мере сил помогать событиям, которые должны были произойти между одиннадцатью и двенадцатью вечера.

Разве мог он быть уверен, что то, о чем он договорится с комендантом, как бы, по его мнению, это ни было выгодно для будущей Партенопейской республики, не вступит в противоречие с планами республиканцев?

Поэтому Николино молчал. Видя это, Роберто Бранди в третий или в четвертый раз обошел, насвистывая, все посты, приказав часовым усилить бдительность, начальникам постов — строгость, а артиллеристам стоять у пушек с зажженными фитилями наготове.

LXXXVII

КАК ФРАНЦУЗСКОЕ ЗНАМЯ ПОЯВИЛОСЬ НАД ЗАМКОМ САНТ’ЭЛЬМО

Николино молча слушал, как комендант громким голосом отдавал приказания, словно желая, чтобы он мог их слышать. Это усиление охраны его тревожило. Но пленнику было известно благоразумие и мужество тех, кто прислал ему записку, и он полагался на них.

Однако Николино дали понять как нельзя яснее, что знаки все растущего внимания со стороны коменданта крепости имеют единственной целью сделать ему какое-то предложение или услышать таковое от него. Такой разговор несомненно состоялся бы, если бы заключенный не вел себя сдержанно из-за полученной им записки.

Шло время, но между Бранди и его пленником никакого сближения не произошло, только, как бы по забывчивости, комендант позволил ему оставаться на крепостной стене.

Пробило десять. Это был час, когда архиепископу под страхом смерти предстояло исполнить приказ Молитерно — ударить во все колокола. С последним отзвуком бронзы разом зазвонили на всех колокольнях.

Николино был готов ко всему, только не к этому концерту колоколов; коменданта он также, по-видимому, озадачил. Услышав неожиданный набат, Роберто Бранди приблизился к узнику и посмотрел на него с удивлением.

— Да, я понимаю вас, — сказал Николино. — Вы спрашиваете меня, что означает этот ужасный трезвон. А я только что сам собирался задать вам такой же вопрос.

— Стало быть, вы не знаете?

— Понятия не имею. А вы?

— И я тоже.

— Ну, так пообещаем друг другу, что первый из нас, кто узнает об этом, скажет другому.

— Согласен.

— Это непонятно, но весьма интересно. Я часто платил немалые деньги за ложу в Сан Карло, чтобы увидеть представление куда менее занятное.

Между тем, против ожидания Николино, это зрелище становилось все более любопытным.

Остановленные среди своего адского занятия гласом, идущим, как им показалось, с небес, лаццарони, которые плохо понимали божественный язык, бросились к собору искать объяснения.

Мы уже говорили, что они там увидели: ярко освещенный старый храм, выставленные сосуд с кровью и голову святого Януария, кардинала-архиепископа в парадном облачении, наконец, Роккаромана и Молитерно в одеждах кающихся, босых, в рубахах, с веревкой на шее.

Затем оба зрителя — можно было подумать, что весь спектакль придуман как раз для них, — увидели странную процессию, выходящую из собора, услышали плач и крики молящихся. Факелов было так много и они давали такой яркий свет, что с помощью подзорной трубы, принесенной комендантом, Николино узнал архиепископа под балдахином, несущего святые дары, увидел по обе стороны от него монахов, несущих сосуд с кровью и голову святого Януария, и, наконец, позади всех Молитерно и Роккаромана в их странных одеяниях — они ничего не несли, подобно четвертому офицеру Мальбрука, или, вернее, несли на себе самый тяжелый груз: грехи народа.

Николино знал, что его брат Роккаромана такой же скептик, как он сам, и Молитерно такой же скептик, как его брат. И, несмотря на то что его занимали сейчас более чем серьезные заботы, он громко расхохотался при виде этих двух кающихся.

Что означает эта комедия? С какой целью она разыгрывается?! Этого Николино не мог понять. Разве что все следовало объяснить совсем особым, характерным для Неаполя смешением комичного и священного?

В двенадцатом часу ночи он, несомненно, узнает, что здесь к чему.

Роберто Бранди, которому было неоткуда ждать разъяснений, казалось, испытывал больше беспокойства и нетерпения, чем его узник: он тоже хорошо знал неаполитанцев и поэтому задавал себе вопрос — уж не кроется ли за этим религиозным фарсом какая-нибудь громадная ловушка?

Николино и комендант с большим интересом следили за продвижением процессии, с самого ее начала и вплоть до возвращения в храм. Постепенно шум утих, факелы погасли, и все погрузилось во мрак и тишину.

Несколько домов, на которые перекинулся огонь, продолжали гореть, но никто не пытался тушить пожары.

Пробило одиннадцать.

— Я полагаю, что представление закончилось, — сказал Николино, который хотел уже возвратиться в камеру, чтобы последовать полученным указаниям. — Что вы скажете, комендант?

— Скажу, что мне хотелось бы вам кое-что показать, прежде чем вы спуститесь к себе, мой любезный пленник!

И он сделал ему знак следовать за собой.

— До сей поры мы были заняты тем, что происходит в Неаполе, от Мерджеллины до Порта Капуана — иными словами, на западе, на юге и на востоке, — а теперь пора поинтересоваться, что творится на севере. Хотя то, что мы сейчас увидим, производит мало шума и дает мало света, оно стоит того, чтобы уделить ему минуту внимания.

Николино позволил коменданту увлечь себя на другую сторону крепостной стены, противоположную той, откуда они только что смотрели на Неаполь, и на холмах, окружавших город, от Каподимонте до Поджореале, он увидел линию огней, передвигающихся с равномерностью воинских частей на марше.

— А! Вот это, кажется, нечто новое! — воскликнул Николино.

— Да, и довольно занимательное, не правда ли?

— Это французская армия? — спросил Николино.

— Она самая, — отвечал комендант.

— Значит, завтра она войдет в Неаполь.

— Ну нет! В Неаполь так просто войти нельзя, если лаццарони этого не захотят. Будут драться дня два, может быть, три.

— А потом?

— Что будет потом? Ничего, — отвечал комендант. — Это уж нам предстоит подумать, что может в подобном случае сделать хорошего или дурного для своих союзников, кто бы они ни были, комендант замка Сант’Эльмо.

— А нельзя ли узнать, на чьей стороне в случае столкновения будут ваши симпатии?

— Мои симпатии? Разве умный человек имеет какие-нибудь симпатии, мой дорогой узник? Я вам уже изложил свои убеждения, сказав, что я отец семейства, и припомнив кстати народную пословицу: «Сначала помоги себе самому». Ступайте к себе. Поразмыслите над этим. А завтра мы побеседуем с вами о политике, морали и философии. А так как существует еще одна пословица, которая гласит, что «утро вечера мудренее», прислушайтесь к ее совету, а завтра утром поделитесь со мной плодами своих раздумий. Доброй вам ночи, мой дорогой узник!

Разговаривая так, они дошли до верхней ступеньки лестницы, ведущей вниз, в камеры, и комендант, проводив Николино до его двери, запер ее, по обыкновению, на два оборота.

Николино остался в полной темноте.

По счастью, ему нетрудно было выполнить полученные указания. Он ощупью направился к своей кровати и бросился на нее не раздеваясь.

Не прошло и пяти минут, как раздался крик, сигнал тревоги, за которым последовали частые ружейные выстрелы и три пушечных залпа.

Затем снова воцарилась полная тишина.

Что же случилось?

Мы вынуждены отметить, что, несмотря на все свое мужество, которое Николино не раз имел повод доказать, сердце его сильно билось, когда он задавал себе этот вопрос.

Минут через десять молодой человек услышал на лестнице шаги; ключ в замке повернулся, заскрежетали засовы, и дверь отворилась. На пороге появился достойный комендант с зажженной свечой в руке.

Роберто Бранди запер дверь с величайшей осторожностью, поставил свечу на стол, придвинул стул к кровати и сел возле узника, который, не зная намерений коменданта, дал ему все это проделать, сам же так и не произнес ни слова.

— Ну, дорогой мой узник, — сказал комендант, усевшись у его изголовья, — я вам уже говорил, что замок Сант’Эльмо имеет немаловажное значение в деле, которое должно завтра решиться.

— Стало быть, любезный комендант, вы пришли в такой поздний час, чтобы убеждать меня в своей прозорливости?

— Знаете ли, всегда приятно для самолюбия, если можешь сказать умному человеку: «Вы видите, я был прав». А потом, если мы отложим до завтра разговор о наших с вами делах, о которых вы не захотели потолковать сегодня вечером, — теперь я знаю почему, — если мы отложим, говорю я, этот разговор до завтра, то, может статься, будет уже слишком поздно.

— Скажите, дорогой комендант, произошло что-нибудь очень важное с тех пор, как мы с вами расстались?

— А вот, судите сами. Республиканцы, которые узнали каким-то образом мой пароль — «Позиллипо и Партенопея», подошли к часовому у ворот. Только тот, кому поручено было сказать пароль, смешал новое название города с древним и сказал «Неаполь» вместо «Партенопея». Часовой, который, вероятно, не знал, что это одно и то же, поднял тревогу. Началась стрельба, мои артиллеристы тоже дали залп — и попытка сорвалась. Так что, мой дорогой пленник, если в ожидании этого события вы легли в постель не раздевшись, то теперь можете раздеться и спать, если только не предпочтете встать и за этим столом поговорить со мною как с добрым другом.

— Что ж, давайте побеседуем, — отвечал Николино. — Соберите все свои козыри и выкладывайте карты на стол. Будем говорить!

— Вот как! — откликнулся комендант. — Легко сказать!

— Что за черт! По-моему, вы сами это предложили!

— Да, но тут требуются кое-какие разъяснения.

— Какие же? Говорите.

— Есть ли у вас достаточные полномочия для разговора со мной?

— Да, есть.

— Будет ли то, о чем мы с вами договоримся, подтверждено вашими друзьями?

— Даю слово дворянина.

— Стало быть, препятствий больше нет. Садитесь, дорогой узник.

— Уже сижу.

— Итак, господа республиканцы хотели бы иметь в своем распоряжении замок Сант’Эльмо, не так ли?

— После только что предпринятой ими попытки проникнуть сюда вы сочли бы меня лжецом, если бы я стал разуверять вас в этом.

— Предположим, некий мессир Роберто Бранди, комендант этого замка, уступил бы свое место и должность высокородному и могущественному синьору Николино из семьи герцогов Роккаромана и князей Караччоло, — что выиграл бы от этой замены бедный Роберто Бранди?

— Мессир Роберто Бранди предупредил меня, кажется, что он отец семейства?

— Я забыл сказать — супруг и отец семейства.

— Не беда, вы вовремя исправили свою оплошность. Итак, жена?

— Жена.

— Сколько детей?

— Двое, и прелестных, особенно дочь. Пора уже подумывать о ее замужестве.

— Вы сказали это, я полагаю, не потому, что имеете в виду меня?

— Я не столь честолюбив, чтобы метить так высоко. Нет, это просто одно из моих обстоятельств, которым я поделился с вами, потому что оно достойно вызвать ваш интерес.

— Прошу вас верить, что оно вызывает во мне сильнейшее участие.

— Стало быть, как вы считаете: что могут сделать республиканцы Неаполя для того, кто окажет им столь важную услугу, а также для жены и детей этого человека?

— Что сказали бы вы о десяти тысячах дукатов?

— Помилуйте! — прервал его комендант.

— Подождите же, дайте договорить.

— Это верно. Продолжайте.

— Я повторяю: что сказали бы вы о десяти тысячах дукатов вознаграждения для вас, десяти тысячах дукатов на булавки вашей жене, десяти тысячах дукатов для вашего сына и десяти тысячах дукатов на приданое вашей дочери?

— Сорок тысяч дукатов?

— Сорок тысяч.

— Всего?

— Да, черт возьми!

— Сто восемьдесят тысяч франков?

— Вот именно!

— Не находите ли вы, что для тех, кого вы представляете, недостойно предлагать не круглую сумму?

— Хорошо. Если, скажем, двести тысяч ливров?

— Что ж! Об этой сумме можно начать думать.

— И чем кончить?

— Ну, чтобы нам с вами не торговаться, остановимся на двухстах пятидесяти тысячах ливров.

— Недурная сумма — двести пятьдесят тысяч ливров!

— Недурное приобретение — замок Сант’Эльмо!

— Гм!

— Вы отказываетесь?

— Я размышляю.

— Вы понимаете, мой дорогой узник, народная мудрость гласит… Целый день мы с вами разговаривали пословицами. Позвольте же мне напомнить вам еще одну: обещаю, что она будет последней.

— Хорошо, я вас слушаю.

— Так вот: говорят, каждому человеку раз в жизни представляется возможность составить себе состояние и все дело в том, чтобы не дать этому случаю ускользнуть. Сейчас он мне представился. Я хватаю его мертвой хваткой и уж, черт побери, не выпущу.

— Мне не хочется вникать в эти соображения слишком глубоко, любезный комендант, — отвечал Николино, — тем более что я от души признателен за ваше доброе ко мне отношение; вы получите двести пятьдесят тысяч ливров.

— В добрый час!

— Только вы понимаете, что у меня в кармане их нет.

— Что вы, господин герцог! Если бы все сделки оплачивались сразу наличными, то, наверное, ни одно дело никогда бы и с места не сдвинулось!

— Значит, вам будет довольно моей расписки?

Роберто Бранди встал и отвесил поклон.

— Мне достаточно вашего слова, господин герцог. Карточный долг — долг чести. А мы играем сейчас в крупную игру, потому что каждый из нас поставил на карту свою голову.

— Благодарю вас за доверие ко мне, сударь, — отвечал Николино с достоинством. — Я вам докажу, что заслужил его. А сейчас осталось только обсудить исполнение нашего замысла. Каковы будут средства?

— А вот тут я попрошу у вас, господин герцог, быть ко мне как можно более снисходительным.

— В чем же? Объяснитесь.

— Я уже имел честь говорить вам, что, поскольку я держу случай мертвой хваткой, я не выпущу его, прежде чем не составлю себе состояние.

— Да, но мне кажется, что сумма в двести пятьдесят тысяч франков…

— Это не столь уж большое состояние, господин герцог. Вы, располагая миллионами, должны это понимать.

— Благодарю.

— Нет. Мне нужно пятьсот тысяч франков.

— Господин комендант! Весьма досадно, но я должен сказать вам, что вы изменяете своему слову.

— В чем же, если я требую их не от вас?

— Ну, тогда другое дело.

— И если я попрошу его величество короля Фердинанда выдать за мою верность ту же сумму, которую вы предлагаете мне за измену?

— О, какое гадкое слово вы сейчас произнесли!

Комендант с комической серьезностью, присущей неаполитанцам, взял свечу, пошел посмотреть, нет ли кого за дверью, и, вернувшись, поставил свечу на стол.

— Что это вы делаете? — спросил Николино.

— Я проверил, не подслушивает ли нас кто-нибудь.

— Зачем это?

— Ну, коль скоро здесь только вы да я, чего таиться: уж вы-то хорошо знаете, что я изменник — быть может, чуть более ловкий, чуть более умный, чем какой-нибудь другой. Вот и все.

— А каким образом рассчитываете вы заставить короля Фердинанда дать вам в награду за верность двести пятьдесят тысяч франков?

— Вот именно здесь-то и нужна мне вся ваша снисходительность.

— Считайте, что она вам уже обеспечена. Только объяснитесь.

— Чтобы достичь цели, мой дорогой узник, нельзя, чтобы я был вашим соучастником, — нужно, чтоб я стал вашей жертвой.

— То, что вы говорите, довольно логично. Что ж! Посмотрим, как вы можете стать моей жертвой!

— Очень просто.

Комендант вынул из кармана пистолеты.

— Позвольте, да ведь это мои! — воскликнул Николино.

— Их забыл здесь фискальный прокурор… Вы знаете, как он кончил, наш добрый маркиз Ванни?

— Вы мне уже сообщили о его смерти, и я даже ответил вам, что — увы! — не могу о нем сожалеть.

— Да, верно. Итак, вы раздобыли себе свои пистолеты, которые находились где-то здесь, в этом вам помогли ваши единомышленники — а в крепости есть такие, — и вот, когда я спустился сюда, вы приставили мне пистолет к горлу.

— Отлично! — сказал Николино, смеясь. — Вот так!

— Осторожнее! Они заряжены. Потом, не отнимая пистолета от горла, вы привязали меня к этому кольцу, вделанному в стену.

— Чем? Простыней с моей кровати?

— Нет. Веревкой.

— У меня нет веревки.

— Я вам принес ее.

— О! Вы человек предусмотрительный.

— Когда хочешь, чтобы все удалось, нельзя пренебрегать ничем, не так ли?

— Ну, а потом?

— Потом? Когда я буду как следует связан и прикручен к кольцу, вы заткнете мне рот своим носовым платком, чтобы я не кричал, и закроете меня на замок. Далее вы воспользуетесь тем, что я имел неосторожность отослать в патруль всех верных мне людей и оставить у ворот только сомнительных, и устроите здесь бунт.

— А как я устрою бунт?

— Ничего не может быть легче. Каждому вы дадите по десять дукатов. Здесь тридцать человек. С прислугой считайте тридцать пять. Это составит триста пятьдесят дукатов. Вы немедленно раздаете эти триста пятьдесят дукатов, меняете пароль и отдаете приказ «Огонь!», если патруль захочет насильно сюда прорваться.

— А где мне взять триста пятьдесят дукатов?

— В моем кармане. Только, вы понимаете, это будет отдельный счет.

— Который надо присоединить к двумстам пятидесяти тысячам ливрам. Отлично!

— После того как вы станете хозяином замка, вы меня развяжете, поместите в свою же камеру и будете обращаться со мною настолько же плохо, насколько я обращался с вами хорошо. Затем, в одну из ночей, когда вы заплатите мне двести пятьдесят тысяч ливров и еще триста пятьдесят дукатов, вы из жалости вышвырнете меня за дверь. Я спускаюсь в порт, нанимаю лодку, сперонару или фелуку. Благополучно миновав тысячу опасностей, добираюсь до Сицилии и прошу у короля Фердинанда награды за свою верность. Сумма, на которую я рассчитываю, это уже мое дело. Впрочем, вы ее знаете.

— Да. Двести пятьдесят тысяч франков.

— Вам все понятно?

— Да.

— Вы даете мне слово?

— Уже дал.

— Тогда — к делу! В руках у вас пистолет, который, во избежание несчастного случая, вы можете положить пока на стол. Вот веревка и вот кошелек. Не бойтесь затягивать веревки. Постойте, не задушите меня своим носовым платком: у вас еще есть добрых полчаса перед тем, как вернется патруль.

Все прошло точно так, как предвидел толковый комендант. Можно было подумать, что все нужные приказания были отданы заранее, так что Николино не встретил никаких препятствий. Комендант был связан, прикручен к кольцу, и в нужную минуту ему воткнули в рот кляп. Дверь темницы закрылась. Николино не встретил никого ни на лестницах, ни в подземельях. Он направился прямо в караульную и, войдя туда, произнес великолепную патриотическую речь; заметив к концу речи среди стражников некоторое колебание, он позвенел серебром и произнес магические слова, которые должны были снять все препятствия: «Десять дукатов каждому». При этих словах действительно все сомнения исчезли и раздались крики: «Да здравствует свобода!» Все бросились к оружию, потом к постам и на крепостные стены, угрожая патрулю открыть огонь, если он тотчас же не исчезнет в глубинах Вомеро или в переулках Инфраскаты. Патруль исчез, как исчезает в театре призрак, проваливаясь в люк.

Затем восставшие занялись изготовлением трехцветного знамени — что им удалось не без труда — из куска прежнего белого флага, синей занавески и красного покрывала. Когда работа была закончена, белое знамя спустили и заменили его трехцветным.

Наконец Николино, казалось, вдруг вспомнил о несчастном коменданте, чьи права он узурпировал. Он спустился с четырьмя людьми в свою камеру, велел развязать веревки и вынул изо рта мессира Бранди кляп, все время держа пистолет у горла своей жертвы, и, невзирая на стоны, жалобы и мольбы, оставил коменданта вместо себя в знаменитой камере номер три третьего яруса под антресолями.

Вот как случилось, что 21 января утром Неаполь, проснувшись, увидел реющее над замком Сант’Эльмо трехцветное французское знамя.

LXXXVIII

КАВДИНСКОЕ УЩЕЛЬЕ

Шампионне также увидел это священное знамя и тотчас же дал армии приказ двигаться на Неаполь, чтобы к одиннадцати утра начать осаду города.

Если бы мы писали роман, а не историческую книгу, где вымыслу отводится весьма скромная роль, можно не сомневаться, что мы нашли бы случай привести Сальвато в Неаполь, хотя бы с французскими офицерами, приехавшими получить пять миллионов по условию перемирия в Спаранизе. Не пожелав отправить Сальвато на спектакль вместе с товарищами или занять его вместе с Аркамбалем получением пяти миллионов, из которых, как известно читателю, ничего не было выплачено, мы вместо этого проводили бы нашего героя в Дом-под-пальмой, где он оставил если не всю, то, по меньшей мере, половину своей души, в существование которой так и не мог поверить скептически настроенный врач из Монтекассино. Таким образом, взамен долгого рассказа, не лишенного интереса, хотя и бесстрастного, как всякое историческое повествование, мы имели бы сцены, исполненные страсти и ужаса, какой внушили бедной Луизе слухи о происходящей вокруг резне. Но мы вынуждены ограничить себя, подчинившись неумолимой требовательности фактов; сколь пылким ни было желание Сальвато, он должен был в первую очередь следовать приказам своего генерала, который, ничего не зная о непреодолимом магните, притягивающем молодого командира бригады в Неаполь, скорее удалил от него Сальвато, чем приблизил.

В Сан Джермано, в ту самую минуту, когда после ночи, проведенной в монастыре Монтекассино, молодой офицер только что простился со своим отцом, Шампионне дал ему приказ принять командование 17-й полубригадой и, произведя смотр оставшихся частей и подняв в солдатах боевой дух, двинуть их на Беневенто через Венафро, Морконе и Понтеландольфо. Сальвато должен был постоянно поддерживать связь с главнокомандующим.

Итак, оказавшись в окружении разбойников, он вынужден был целыми днями отражать их непрекращающиеся атаки, а ночью упреждать налеты и срывать их. Но Сальвато, уроженец этой страны, язык которой был ему родным, благодаря своим воинским познаниям, хладнокровию и мужеству понимал стратегию большой войны, то есть правильного сражения, и вместе с тем был искусен в умении вести малую войну, то есть войну в горах, когда требовалась его неутомимая энергия, неусыпная бдительность и то обостренное чувство опасности, что так сильно развито у краснокожих племен Северной Америки, описанных Фенимором Купером. В течение долгого и трудного похода, когда в декабре солдатам выпало на долю переходить замерзшие реки, преодолевать покрытые снегом горы, пробираться грязными, разбитыми дорогами, они убедились, что Сальвато жил с ними одной жизнью, оказывая помощь раненым, поддерживая слабых, одобряя мужественных, и они признали в нем человека душевно благородного и вместе с тем простого; не имея случая упрекнуть его ни в одной ошибке, ни в одной слабости или несправедливости, они сплотились вокруг него с чувством не только уважения, с каким подчиненные относятся к командиру, но и того глубокого почитания, какое дети испытывают к отцу.

Прибыв в Венафро, Сальвато узнал, что дорога или, вернее, горная тропа была дальше непроходима. Он поднялся до Изерниа по довольно сносной дороге, которую его солдатам приходилось отвоевывать шаг за шагом. Оттуда окольными путями, через горы, леса и долины, они дошли до Бойано — селения, которое даже можно назвать городком.

Им потребовалось пять дней, чтобы проделать этот путь, хотя в обычных условиях его можно было одолеть за один переход.

В Бойано Сальвато узнал о перемирии в Спаранизе и получил приказ остановиться и ждать дальнейших приказаний.

После того как спаранизское перемирие было нарушено, Сальвато двинулся дальше и, продвигаясь с боями, занял Морконе. Здесь молодой офицер узнал о встрече Шампионне с депутатами города и о принятом в тот же день решении главнокомандующего атаковать столицу королевства.

Сальвато получил приказ: дойдя до Беневенто, немедленно повернуть на Неаполь, чтобы помочь генералу в наступлении 21 января.

Двадцатого вечером, после двойного перехода, Сальвато вошел в Беневенто.

Затишье, сопровождавшее эти переходы, вызвало тревогу Сальвато. Если разбойники оставили свободной дорогу от Морконе до Беневенто, значит, они, без сомнения, готовятся сразиться с ним в другом месте, избрав себе лучшую позицию.

Сальвато никогда не бывал в той местности, где он находился сейчас, но, тем не менее, он знал ее в общих чертах. Он знал, что нельзя пройти от Беневенто до Неаполя, минуя древнюю долину Кавдия, — иными словами, знаменитое Кавдинское ущелье, где в 321 году до Рождества Христова римские легионы под командованием консула Спурия Постумия были разбиты самнитами и подверглись прохождению под ярмом.

Какое-то внутреннее чувство подсказало Сальвато, как это случается с талантливыми полководцами, что разбойники поджидают его войско именно там.

Но так как карты Терра ди Лаворо и княжества Беневенто были неполные, он решил сам обследовать край.

В восемь часов вчера, переодевшись в крестьянское платье, он сел на своего лучшего скакуна и в сопровождении одного из верных гусаров отправился в путь.

Не доезжая одного льё до Беневенто, он оставил в рощице своего спутника с лошадьми и дальше пошел один.

Долина постепенно сужалась, и при свете луны он мог различить место, где она, казалось, совсем замкнулась. Очевидно, именно здесь римляне заметили — хотя и слишком поздно — западню, куда их завлекли.

Сальвато не пошел по дороге, а скрылся в чаще деревьев, растущих в глубине долины, и добрался таким путем до фермы, расположенной шагах в пятистах от узкого горного прохода. Перепрыгнув через изгородь, он очутился в плодовом саду.

Яркий свет падал на землю из окна низкого строения, стоящего поодаль от самой фермы. Сальвато приблизился к окну настолько, что ему стала видна вся освещенная комната.

Источником столь яркого света была печь, которую только что затопили; рядом стояли два человека, собираясь посадить в печь сотню небольших хлебцев.

Было очевидно, что такое количество хлеба предназначалось не только для фермера и его семьи.

В эту минуту в ворота фермы, выходящие на главную дорогу, сильно постучали.

Один из людей сказал:

— Это они.

Сальвато не мог видеть въездных ворот. Но он слышал, как они заскрипели на петлях, и вскоре увидел в свете горящих в печи дров четырех человек, судя по одежде — разбойников.

Они спросили, в котором часу будет готова первая партия хлеба, сколько раз за ночь можно загружать печь и какое количество хлебцев могут дать четыре выпечки.

Оба пекаря ответили им, что к половине двенадцатого они могут получить первую партию хлеба, к двум часам — вторую и к пяти утра — третью.

Каждая выпечка содержит от ста до ста двадцати хлебцев.

— Этого мало, — буркнул один из разбойников, покачав головой.

— Сколько же вас? — спросил один из пекарей.

Разбойник, который говорил с ними, тут же посчитал на пальцах.

— У нас около восьмисот пятидесяти человек, — сказал он.

— Значит, придется приблизительно по полтора фунта хлеба на человека, — произнес пекарь, хранивший до тех пор молчание.

— Этого недостаточно, — возразил разбойник.

— Однако вам придется этим удовлетвориться, — угрюмо сказал пекарь. — В печь вмещается только по сто десять хлебцев зараз.

— Хорошо. Через два часа здесь будут мулы.

— Предупреждаю вас, что им придется подождать полчаса.

— Ну-ну! Ты кажется забываешь, что мы голодны.

— Тогда забирайте тесто, — сказал пекарь, — и выпекайте сами.

Разбойники поняли, что ничего не добьются от этих людей, у которых будет только один ответ на все, что им могут сказать.

— Есть новости из Беневенто? — спросили они.

— Есть, — ответил пекарь. — Я час тому назад вернулся оттуда.

— Что слышно о французах?

— Они только что туда вошли.

— Собираются ли они там остановиться?

— Говорят, завтра на рассвете они снова двинутся в поход.

— На Неаполь?

— На Неаполь.

— Сколько их?

— Около шестисот.

— Если их разместить как надо, сколько французов может вместить твоя печь?

— Восемь.

— Что ж, завтра вечером, если нам недостанет хлеба, у нас будет мясо.

Взрыв смеха раздался в ответ на эту каннибальскую шутку, и четверо человек, приказав пекарям поторопиться, направились к воротам, выходившим на главную дорогу.

Сальвато пересек сад, избегая освещенного пространства, перескочил через вторую изгородь и последовал за разбойниками на расстоянии около ста пятидесяти шагов. Он видел, как они вскарабкались на гору, где присоединились к своим товарищам, и стал спокойно изучать местность при ярком свете луны.

Теперь он выведал все, что хотел узнать. У него созрел план.

Обратно он прошел опушкой леса, где его ожидал гусар, вскочил на лошадь и вернулся к себе еще до полуночи.

Он нашел там адъютанта Шампионне, того самого Вильнёва, который в сражении при Чивита Кастеллана, как мы помним, пересек под огнем поле боя, чтобы передать Макдональду приказ о наступлении.

Шампионне велел сообщить Сальвато, что он начнет наступление на Неаполь в полдень. Генерал просил его поспешить, насколько возможно, чтобы прибыть к сроку до начала событий. Он уполномочил Вильнёва остаться у Сальвато в качестве его адъютанта и предупредил об опасности, какой грозит Кавдинское ущелье.

Сальвато рассказал Вильнёву о причине своего отсутствия, затем, взяв большой лист бумаги и перо, начертил подробный план местности, которую он только что посетил и где завтра должно было произойти сражение.

После этого оба молодых человека бросились каждый на свой матрац и заснули.

Они проснулись с зарей, разбуженные барабанами пехоты, состоящей из пятисот человек; пятьдесят или шестьдесят гусаров составляли всю кавалерию отряда.

Окна комнаты Сальвато выходили на площадь, где собралось это небольшое войско. Он распахнул окно и пригласил офицеров — одного майора, четырех капитанов и восемь — десять лейтенантов и младших лейтенантов — подняться к нему.

План местности, который он начертил накануне, был разложен на столе.

— Господа, — обратился Сальвато к офицерам, — посмотрите на эту карту внимательно. Вам надо предварительно изучить план местности, куда мы должны прибыть, чтобы знать ее так же хорошо, как я. А там я вам объясню, как действовать. От вас, моих помощников, от вашей ловкости и ума будет зависеть не только исход битвы, но и наше спасение. Положение серьезное: враг имеет преимущество и численное, и позиционное.

Сальвато велел принести хлеба, вина и жареного мяса, припасенных еще с вечера, и пригласил офицеров к столу, чтобы они могли подкрепиться, одновременно изучая топографию местности, где должен был проходить бой.

Что касается солдат, то их угощали прямо на площади Беневенто, куда доставили двадцать четыре большие бутыли вина, каждая по двенадцать литров.

Когда трапеза была закончена, Сальвато приказал всех собрать; солдаты составили большой круг, и в середину его вошел Сальвато с офицерами.

Поскольку все войско насчитывало, как мы уже сказали, всего лишь около шестисот человек, все хорошо слышали его голос.

— Друзья мои, — сказал Сальвато, — сегодня у нас славный день, ибо мы одержим победу там, где был разбит первейший народ в мире. Вы мужчины, солдаты, граждане, а не пешки в руках завоевателей, не орудия деспотизма каких-нибудь Камбизов, Дариев и Ксерксов. Вы несете народам, с которыми сражаетесь, свободу, а не рабство, свет, а не мрак. Так узнайте же, в какой край вы вступили и какие народы попирали ногами землю, по которой теперь шагаете вы.

Две тысячи сто двадцать лет тому назад на этих горах жило племя пастухов-самнитов. Они заставили римлян поверить, что захватят город Луцерию — сейчас он зовется Лючерой. Чтобы вовремя помочь городу, римлянам надо было пересечь Апеннины. Римские легионы отправились, предводительствуемые консулом Спурием Постумием; только, выйдя из Неаполя, куда мы сейчас идем, они следовали в обратную сторону, хоть и той же дорогой, какою мы собираемся идти. Достигнув узкого горного ущелья, где мы будем через два часа и где разбойники поджидают нас, римляне оказались меж двух высоких остроконечных утесов, покрытых густым лесом. Когда они дошли до самого узкого места долины, им преградила дорогу непроходимая стена срубленных и поваленных деревьев. Они захотели вернуться назад. Но самниты перерезали им обратный путь, стали забрасывать их со всех сторон тяжелыми глыбами, скатывая камни с вершины горы и давя римлян сотнями. Эту западню подготовил самнитский полководец Гай Понтий; однако, видя поражение римлян, он ужаснулся своему успеху, потому что за римскими легионами стояла целая армия, а за армией — Рим! Он мог уничтожить два легиона от первого до последнего солдата единственно тем, что сбрасывал на них сверху глыбы гранита. Остановив на время грозящую римлянам гибель, он пошел посоветоваться со своим отцом Гереннием.

Геренний был мудрец.

— Уничтожь их всех, — сказал он, — или отпусти с миром и честью. Убей врага или сделай его своим другом.

Но Гай Понтий не послушал этих мудрых советов. Он даровал римлянам жизнь, но при условии, что они пройдут под ярмом, сложенным из дубин, копий и дротиков своих победителей.

Римляне, чтобы отомстить за это унижение, начали истребительную войну против самнитов и закончили ее завоеванием всей страны.

Солдаты, сегодня вы увидите это место; оно теперь далеко не так страшно: острые скалы сгладились, время превратило их в отлогие холмы, а кустарник в два-три фута высотой заменил лес, покрывавший некогда всю местность.

Сегодня ночью, думая о вашем спасении, я переоделся крестьянином и сам обследовал этот край. Вы ведь верите мне, правда? Так вот, я говорю вам: там, где римляне были разбиты, мы одержим победу.

Крики «Ура!» и «Да здравствует Сальвато!» раздались со всех сторон. Солдаты, примкнув к ружьям штыки, запели «Марсельезу» и двинулись в путь.

Не доходя четверти льё до фермы, Сальвато дал приказ хранить полную тишину. Дальше дорога делала поворот.

Если только разбойники не выслали вперед дозорных, они не могли предугадать, в каком порядке движется войско Сальвато. Как раз на этом и строил расчет командир. Разбойники хотели захватить французов врасплох — показания часовых, стоявших у дороги, подтверждали, что план противника именно таков.

Офицеры заранее получили распоряжения. Вильнёв с тремя ротами, обойдя сад, залег во рву, по которому Сальвато смог добрых пятьсот шагов беспрепятственно следовать за четырьмя разбойниками, возвращавшимися к себе в лагерь; сам он расположился со своими шестьюдесятью гусарами за фермой; наконец, оставшиеся люди под предводительством майора, старого служаки, на чье хладнокровие можно было положиться, должны были проделать следующий маневр: сделать вид, что попали к разбойникам в засаду, некоторое время сопротивляться, а затем рассыпаться и увлечь врага за собою, создав видимость бегства, и отступать шаг за шагом до тех пор, пока не заманят врага в окружение своих отрядов. Все, что задумал Сальвато, было точно выполнено. После десятиминутной перестрелки, видя, что французы дрогнули, разбойники выскочили из своих укрытий, испуская громкие крики. Якобы испуганные огромным числом нападающих и стремительностью их натиска, французы, расстроив свои ряды, обратились в бегство. Крики и угрозы сопровождались гиканьем. Не сомневаясь, что французов ждет полное поражение, разбойники преследовали их в беспорядке и, не принимая никаких мер предосторожности, высыпали на дорогу. Вильнёв дал им пройти довольно далеко. Потом, вдруг поднявшись и сделав знак своим трем ротам встать, он дал приказ открыть огонь в упор, в результате чего полегло около двухсот человек. Тотчас же, на ходу перезаряжая оружие, люди Вильнёва беглым шагом устремились в тыл разбойникам, чтобы занять только что оставленные ими позиции. В это же время Сальвато и его шестьдесят гусаров, выскочив из-за фермы, бросились разбойникам наперерез и стали рубить саблями направо и налево. Раздался крик «Стой!» — мнимые беглецы повернулись и приняли на штыки мнимых победителей.

То было страшное побоище. Разбойники оказались окруженными и запертыми, как на арене, с одной стороны солдатами Вильнёва, с другой — майора, а в середине Сальвато и его шестьдесят гусаров рубили их и кололи, не давая ни мгновения передышки.

Пятьсот разбойников осталось лежать на поле боя. Те, кто сумел бежать, поднимались на вершину горы под двойным огнем, который производил среди них сильные опустошения. К одиннадцати утра все было кончено: Сальвато и его шестьсот человек (у него насчитывалось трое-четверо убитых и десяток раненых) продолжили беглым шагом свой путь на Неаполь, куда их призывал глухой гул пушек.

LXXXIX

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ

Едва армия Шампионне прошла первые четверть льё по дороге из Маддалони в Аверсу, как впереди показался всадник, несущийся навстречу во весь опор: это был князь Молитерно, бежавший от гнева лаццарони.

Как только лаццарони увидели трехцветное французское знамя над замком Сант’Эльмо, по всему Неаполю разнесся крик «К оружию!» и все, кто от Портичи до Поццуоли был в состоянии держать ружье, пику, палку, нож, все, от пятнадцатилетнего ребенка до шестидесятилетнего старика, устремились к городу с криком: «Смерть французам!»

Стотысячное население откликнулось на фанатичный призыв священников и монахов, которые с белым знаменем в одной руке и с распятием в другой молились у дверей храмов и на тумбах перекрестков.

Их страстные проповеди еще сильнее разжигали ненависть лаццарони к французам и якобинцам. Убийство якобинца или француза считалось делом, угодным Богу, каждый убитый лаццарони становился мучеником.

Уже пять или шесть дней это полудикое население, легко впадающее в ярость, упивалось кровью, грабежом и пожарами и дошло до той стадии бешеного исступления, когда человек, превратившись в орудие разрушения, думает только об убийстве, пренебрегая даже инстинктом самосохранения.

Едва до лаццарони дошла весть, что французы продвигаются к Неаполю сразу через Каподикино и Поджореале, где уже были замечены головные отряды двух колонн, тогда как облако пыли свидетельствовало о том, что третья колонна обогнула город, пересекла болота и по виа дель Пасконе подошла к мосту Магдалины, — словно электрический разряд потряс толпу и, подобная вихрю, она ринулась на все угрожаемые высоты.

Колонной французов, следовавшей по дороге из Аверсы, командовал генерал Дюфресс, заменивший Макдональда, который после переговоров с Шампионне, происходивших в Капуа, подал в отставку и теперь, словно взмыленный боевой конь на вынужденном отдыхе, с трепетом прислушивался к звукам трубы и барабана.

Генерал Дюфресс имел в своем распоряжении Этторе Карафу, этого Кориолана Свободы, во имя великой богини объявившего войну деспотизму.

Колонна, шедшая через Каподикино, находилась под начальством Келлермана, имевшего у себя генерала Руска (того, кто на глазах у автора этих строк упал мертвым при осаде Суасона в 1814 году: пушечным ядром ему снесло голову).

Колонна, двигавшаяся через Поджореале, шла под предводительством главнокомандующего, в чьем распоряжении были генералы Дюгем и Монье.

Наконец, та колонна, которая, пройдя болота и виа дель Пасконе, обогнула город, следовала под командованием генерала Матьё Мориса и командира бригады Бруссье.

Итак, колонной, двигавшейся впереди всех, поскольку шла она по лучшей дороге, командовал сам Шампионне. Правый фланг ее примыкал к колонне, шедшей через Каподикино под водительством, как мы говорили, Келлермана; слева были болота, где маневрировал Матьё Морис, еще не оправившийся после пули Фра Дьяволо, пробившей ему шею.

Дюгем, бледный от двух ран, но бодрый, возмещая потерю крови воинственным пылом, возглавлял авангард Шампионне. У него был приказ в бою разделываться со всеми, кто встретится на его пути. Дюгем был человеком смелых, отчаянных предприятий: превыше всего он ставил решительность и мужество.

Не доходя четверти льё до Порта Капуана, он встретил толпу лаццарони в пять или шесть тысяч человек; они тащили за собой батарею пушек, обслуживаемых солдатами генерала Назелли, которые перешли на их сторону.

Дюгем бросил Монье и его шестьсот солдат на эту толпу, приказал пробиться через нее штыками к батарее и овладеть орудиями, установленными на небольшой высоте, откуда солдаты обстреливали колонну французов над головами лаццарони.

Против регулярных войск подобный приказ был бы безумием. Врагу надо было только открыть огонь с двух сторон, чтобы в одно мгновение уничтожить шестьсот нападающих. Но Дюгем не удостоил лаццарони чести посчитаться с ними. Солдаты Монье со штыками наперевес, не заботясь ни о ружейных и пистолетных пулях, ни об ударах кинжалов, врезались в самую гущу противника, исчезли там, действуя штыком направо и налево, и прорвались сквозь ряды неприятеля, как поток прорывается через озеро, среди криков, воплей и проклятий, в то время как Дюгем во главе своего войска, бесстрастный под огнем батареи, непрестанно атакуя, поднимался на холм, занятый врагом, уничтожая пытавшихся сопротивляться артиллеристов, и, захватив пушки и понизив прицел, открыл из них огонь по лаццарони из их же собственных орудий.

В это же время, видя панику среди толпы, Дюгем приказал дать сигнал атаки и двинуться вперед со штыками наперевес.

Не будучи в состоянии организоваться в атакующие колонны, чтобы отбить батарею, или в каре, чтобы выдержать натиск Дюгема, лаццарони рассеялись по равнине, как стая испуганных птиц.

Не занимаясь более этими шестью или восьмью тысячами людей, хотя их легко было окружить и подавить, Дюгем, захватив с собою только что завоеванные пушки, двинулся к Порта Капуана.

Не доходя двухсот шагов до холмистой местности перед Порта Капуана в начале подъема Казальнуово, Дюгем обнаружил небольшой мост и по обе стороны его дома с бойницами, из которых раздались выстрелы, столь точно направленные, что солдаты дрогнули. Видя это, Монье бросился вперед, подняв шляпу на конец сабли; не прошел он и десяти шагов, как упал тяжело раненный. Несколько офицеров и солдат кинулись к своему командиру, чтобы вынести его с поля боя. Но лаццарони вновь открыли огонь, и трое или четверо офицеров и около десяти солдат были ранены и упали возле генерала; ряды французов смешались, и авангард стал отступать.

Лаццарони устремились к упавшим, чтобы прикончить раненых и изувечить убитых.

Дюгем, видя происходящее, подозвал своего адъютанта Ордонно и приказал взять две роты гренадер и любой ценой захватить мост.

Это были ветераны, сражавшиеся при Монтебелло и Риволи. Вместе с Ожеро они форсировали Аркольский мост; вместе с Бонапартом — мост Риволи. И сейчас, со штыками наперевес, беглым шагом, рванувшись вперед, они под градом пуль оттеснили лаццарони и поднялись на вершину холма. Генерал, солдаты и офицеры, все раненые, были спасены; но они находились под перекрестным огнем из окон и с балконов; к тому же посередине улицы возвышался, подобно башне, дом в четыре этажа, изрыгающий пламя всем фасадом — от первого этажа до конька кровли.

Подымаясь на высоту второго этажа, по обе стороны дома были возведены и перегораживали улицу две баррикады. Три тысячи лаццарони защищали улицу, дом, баррикады. Пять или шесть тысяч, рассеявшихся по равнине, теперь соединилась с ними, пройдя переулками и садами.

Ордонно оказался перед препятствиями, которые он счел неодолимыми. Однако он медлил дать приказ об отступлении; в эту минуту пуля сразила его наповал.

Дюгем прибыл со своей колонной — он тащил за собой пушки, захваченные утром у лаццарони. Под ружейным огнем орудия развернули, и после третьего залпа дом закачался, дал огромную трещину и рухнул, погребая под своими обломками и его обитателей, и защитников баррикад.

Дюгем бросился в штыки и с криком «Да здравствует Республика!» водрузил над развалинами дома трехцветное знамя.

Но лаццарони тем временем установили большую батарею из двенадцати пушек на высоте, господствующей над местностью и грудой развалин, где реяло французское знамя. И республиканцы, овладевшие двумя баррикадами и развалинами дома, вскоре очутились под градом картечи.

Дюгем отвел свою колонну за руины дома и баррикады, дал приказ 25-му полку конных егерей взять на крупы своих лошадей тридцать артиллеристов, обогнуть холм, где стояла батарея из двенадцати орудий, и поразить врага с тыла.

Прежде чем лаццарони смогли разгадать намерение егерей, те под яростным ружейным огнем пересекли равнину и, описав полукруг, внезапно пришпорив коней и перейдя в галоп, взлетели на холм. Натиск этого человеческого урагана, от которого дрогнула земля, был столь стремителен и страшен, что лаццарони вынуждены были бросить пушки, наполовину заряженные. Доставленные на вершину холма артиллеристы спрыгнули наземь и принялись за дело. Егеря же, как лавина скатившись по противоположному склону холма, начали преследование лаццарони, рассеявшихся по равнине.

Избавившись от нападающих, Дюгем приказал саперам очистить путь через баррикаду и, толкая перед собой пушки, продвигался вперед, в то время как республиканские артиллеристы вели огонь по врагу в том направлении, где он пытался соединяться в отряды.

В эту минуту Дюгем услышал за собой барабаны, бьющие атаку: он повернулся и увидел приближающиеся 64-ю и 73-ю линейные полубригады под командованием Тьебо, которые двигались беглым шагом с криками «Да здравствует Республика!».

Шампионне, слыша усиленную канонаду и поняв по частоте и беспорядочности ружейных выстрелов, что Дюгем имеет дело с огромным множеством людей, пустил свою лошадь в галоп, приказав Тьебо следовать за ним и поспешить на помощь Дюгему. Тьебо не надо было давать приказ дважды: он тотчас же поднял свои полубригады, которые двинулись беглым шагом.

Прибыв к месту боя, солдаты пересекли мост и, шагая через убитых, устилавших улицы, прошли сквозь проломы в баррикадах и явились в ту минуту, когда Дюгем, уже победитель, дал приказ своим измученным солдатам остановиться.

В сотне шагов от передового отряда Дюгема, где возвышались Капуанские ворота с башнями, два ряда домов, образующих предместье, как бы надвинулись на республиканцев.

Вдруг, в минуту, когда французы меньше всего ожидали подобной беды, началась страшная ружейная стрельба из всех окон и с балконов этих домов, а две маленькие пушки, доставленные на руках на верхнюю площадку Порта Капуана, стали поливать французов картечью.

— А! Черт возьми! — вскричал Тьебо. — А я-то боялся, что мы опоздали Вперед, друзья!

И свежие войска под предводительством одного из самых храбрых офицеров французской армии вошли в предместье под двойным огнем. Но, вместо того чтобы следовать по середине мостовой, правый фланг колонны устремился по правой стороне улицы вдоль домов, стреляя в окна и балконы левой стороны, а левый фланг открыл огонь по балконам правой, тогда как саперы, вооруженные своими топорами, ринулись в глубину домов.

Тогда храбрецы Дюгема, уже достаточно отдохнувшие, поняли маневр, выполняемый Тьебо, и, бросившись вслед за саперами, подготовившими их вторжение, грудь с грудью столкнулись с лаццарони, они преследовали их по всем лестницам, тесня с первого этажа на второй, со второго на третий и с третьего выталкивая на балконы. И вот высоко над землей лаццарони и республиканцы схватились врукопашную. Ружейный дым закрыл балконы, беглецы, не успевшие добраться до них, не надеясь на милость французов, ибо они верили в то, что внушали им священники и монахи, прыгали из окон и насмерть разбивались о мостовую или же падали на острие штыков.

Все дома предместья были таким образом захвачены и очищены от лаццарони. Так как уже наступила ночь и было слишком поздно начинать атаку Капуанских ворот, а к тому же опасались какой-нибудь неожиданной вылазки со стороны лаццарони, саперы получили приказ поджечь дома. Войска Шампионне заняли позицию перед Капуанскими воротами, которые намеревались атаковать на следующий день, и вскоре их отделила от ворот двойная завеса огня.

Тем временем прибыл сам Шампионне Он обнял Дюгема и, желая вознаградить Тьебо за прежние забытые заслуги и за только что проведенное им великолепное наступление, произнес:

— Перед Капуанскими воротами, которыми ты завтра овладеешь, назначаю тебя генерал-адъютантом!

— Браво! — воскликнул Дюгем, восхищенный заслуженной наградой и радуясь за своего храброго офицера. — Вот что значит дойти до славного чина через славные ворота!

ХС

НОЧЬ

Бои шли с одинаковым ожесточением на всех трех направлениях, откуда французы вели наступление на Неаполь. Со всех сторон в главный штаб, расположенный у Порта Капуана, прибывали адъютанты; бивак генерала был разбит между виа дель Васто и Ареначчей за двойной линией пылающих домов.

Генерал Дюфресс на пути из Аверсы в Неаполь, в том месте, где дорога суживается, натолкнулся на корпус лаццарони в десять — двенадцать тысяч человек с шестью орудиями. Лаццарони находились у подножия холма, пушки — на вершине. Гусары Дюфресса пять раз атаковали их, но им не удалось прорвать неприятельские ряды. Лаццарони было так много и стояли они так плотно, что убитые оставались в строю, поддерживаемые плечами живых.

Чтобы пробить себе путь, гренадерам пришлось идти в штыковую атаку. Четыре орудия легкой артиллерии под командой генерала Эбле в течение трех часов поливали лаццарони картечью. Наконец они рассеялись, оставив более тысячи убитых на поле боя, и укрылись на высотах Каподимонте, где Дюфресс атаковал их на следующий день.

К концу сражения прибыл корпус патриотов под командованием Скипани и Мантонне, чтобы подкрепить ряды генерала Дюфресса. Они сообщили, что Николино овладел крепостью Сант’Эльмо, но у него всего лишь тридцать человек и он в окружении тысячи лаццарони, которые собирают фашины, чтобы развести костры у ворот, и тащат лестницы, чтобы взобраться на стены. Они захватили монастырь святого Мартина, расположенный у подножия крепостного вала, или скорее монахи сами призвали их и открыли им двери; с галерей монастыря лаццарони обстреливают стены крепости. Если без промедления не прийти на помощь Николино, крепость Сант’Эльмо к рассвету будет взята.

Триста человек под командованием Этторе Карафа и отряд патриотов пробьются до наступления утра к воротам крепости Сант’Эльмо; две сотни усилят гарнизон, сотня отобьет у лаццарони монастырь святого Мартина.

После кровопролитной битвы Келлерман овладел высотами Каподикино; но он не смог пройти через camposanto[109]. Ему пришлось в штыковом бою одну за другой брать фермы, церкви, виллы, каждый раз преодолевая героическое сопротивление. Главную силу его составляла кавалерия, но в условиях холмистой местности она оказалась бесполезной. Со своего бивака он видел перед собой длинную улицу Фориа, заполненную лаццарони; огромное здание приюта Неимущих служило им прикрытием. Во всех его двухстах окнах светились огни; завтра из каждого окна полетят пули.

На улице Сан Джованелло установлена батарея пушек; на площади Пинье расположился отряд, составленный в основном из солдат королевской армии. Две пушки защищают подъем к Бурбонскому музею, выходящему на широкую улицу Толедо.

При помощи подзорной трубы Келлерман видел, как вожаки лаццарони разъезжали верхом по улицам, подбадривая своих людей. Один из них в одежде капуцина сидел на осле.

Матьё Морис и командир бригады Бруссье захватили болота. Овладеть ими удалось со значительными потерями и только после того, как в них прорыли целую сеть рвов, потому что республиканцы атаковали в открытую, а лаццарони прятались за неровностями местности. Республиканцы дошли до здания Гранили, которое никто не думал охранять, и перерезали дорогу на Портичи. Бруссье разбил свой лагерь на побережье Маринеллы. Матьё Морис, легко раненный в левую руку, остановился на мельнице в Инферно. На следующий день на заре им предстояло атаковать мост Магдалины, теперь сверкающий огнями, зажженными перед статуей святого Януария.

Из окон Гранили был виден весь Неаполь от Маринеллы до фонаря на Молу; город был переполнен лаццарони, готовившимися к защите.

Шампионне выслушивал последнее донесение, когда вдруг за его спиной раздались громкие возгласы и началась стрельба по огромной дуге: один конец ее упирался в дорогу на Капуа, другой — на Ареначчу. Пули взметали золу костра, у которого грелся главнокомандующий!

В одно мгновение Шампионне и Дюгем, Монье и Тьебо были на ногах. Три тысячи человек, составлявшие корпус главнокомандующего, построились в каре и открыли огонь по невидимому врагу.

Это были повстанцы из тех деревень, через которые французы прошли за день; теперь они объединились и в свою очередь напали на французов. Воспользовавшись темнотой, они приблизились настолько, что стреляли почти в упор.

Множество ружейных выстрелов указывало на то, что французы имели дело с корпусом по меньшей мере в четыре-пять тысяч человек.

Но среди треска ружейной пальбы, перекрывая крики и вой лаццарони, с другой стороны от линии огня вдруг послышался барабанный сигнал к атаке и звук боевой трубы. Вслед за тем раздалась оглушительная стрельба залпами, возвестившая о приближении регулярного войска. Лаццарони, считавшие, что им удалось захватить французов врасплох, были удивлены.

Откуда явилась эта помощь, столь же неожиданная, как и нападение?

Шампионне и Дюгем недоуменно переглянулись.

Звуки барабанов и фанфар приблизились, раздался крик «Да здравствует Республика!» и такой же ответный клич солдат Шампионне. Главнокомандующий вскричал:

— Солдаты! Это Сальвато и Вильнёв идут из Беневенто! Проучим же каналий — ручаюсь, что сегодня они нас не ждут!

Дюгем и Монье перестроили свои каре в атакующие колонны, егеря вскочили на коней, и все пришло в неудержимое движение. К рассвету гусары Сальвато, егеря Тьебо и штыки Дюгема и Монье превратили войска лаццарони в груду трупов, на которой встретились и обнялись солдаты двух французских армий с возгласами «Да здравствует Республика!»

Шампионне и Сальвато быстро обменялись короткими фразами. Сальвато, как всегда, прибыл вовремя и возвестил о своем появлении громовым ударом.

Со своими шестьюстами солдатами он должен был стать подкреплением Матьё Морису и Бруссье. Если рана Матьё Мориса окажется серьезнее, чем предполагают, или если этот генерал, без конца рискующий, ибо он всегда на линии огня, получит новую рану, Сальвато примет командование.

Он передаст генералу Матьё Морису приказ атаковать мост Магдалины на рассвете. Этот мост находится под защитой домов с бойницами на улице Марина и в предместье Сан Лорето; за ним как оплот обороны высится форт дель Кармине, защищаемый шестью пушками, батальоном албанцев и тысячами лаццарони, к которым присоединилась тысяча солдат, вернувшихся из Ливорно.

К трем часам ночи разбудили Шампионне — он спал, закутавшись в плащ.

Адъютант Келлермана только что сообщил ему последние вести о ночной экспедиции к замку Сант’Эльмо.

Под покровом темноты Этторе Карафа со своим отрядом прошел холмистую местность между Каподимонте и замком Сант’Эльмо. Помимо трудностей продвижения из-за резких неровностей почвы, он должен был в течение четырех часов, пока длился поход, вести непрерывную, часто неравную и всегда кровопролитную борьбу. Ему надлежало преодолеть одну за другой пять тысяч засад и сверх того пересечь восставший квартал Неаполя.

Приблизившись под огнем крепости Сант’Эльмо, которая поддерживала его как могла, стреляя холостыми зарядами из страха ошибиться и вместо врагов поразить друзей, Этторе Карафа не стал делить людей на два отряда, а собрал все силы воедино и в ту минуту, когда думали, что он двинет их на крепость Сант’Эльмо, бросил отряд в атаку на монастырь святого Мартина. Лаццарони, никак не ожидавшие здесь нападения, пытались защищаться, но тщетно. Патриоты, жаждавшие показать французам, что они никому не уступают в мужестве, бросились впереди колонны и с криками «Да здравствует Республика!» первыми ворвались в монастырь. Не прошло и десяти минут, как лаццарони были оттуда выбиты и французы закрыли за собой монастырские ворота.

Сто республиканцев, как было условлено, остались в монастыре; другие двести по откосу Петрайо поднялись к крепости, ворота которой открылись перед ними не просто как перед союзниками, но еще и как перед освободителями.

Николино просил передать Шампионне его просьбу: разрешить ему завтра, с первыми лучами солнца, дать выстрелом из пушки сигнал к началу сражения.

Эта честь была ему предоставлена, и генерал послал своего адъютанта ко всем командирам частей уведомить их, что сигналом к атаке будет пушечный залп, данный неаполитанскими патриотами с высоты форта Сант’Эльмо.

XCI

ВТОРОЙ ДЕНЬ

Ровно в шесть утра огненная стрела прочертила след в сумеречном небе над темной громадой замка Сант’Эльмо и раздался пушечный залп: сигнал был подан.

Ему ответили трубы и барабаны французов, и по всем улицам Неаполя, на высотах, где за ночь генерал Эбле установил пушки, грянул общий орудийный залп.

По этому сигналу французы начали атаку с трех направлений.

Келлерман, командующий правым флангом, соединился с Дюфрессом и атаковал город через Каподимонте и Каподикино. Двойная атака должна была образовать клещи, которые сомкнутся у ворот Святого Януария на улице Фориа.

Генерал Шампионне принял решение, как он сказал накануне, пробиться через Капуанские ворота, перед которыми Тьебо был возведен в чин бригадного генерала, и войти в город через улицу Трибунали и Сан Джованни а Карбонара.

Наконец, Сальвато, Матьё Морису и Бруссье предстояло, как мы уже говорили, форсировать мост Магдалины и захватить замок дель Кармине, через площадь Старого рынка подняться до улицы Трибунали, а в другом направлении, следуя берегом моря, достичь Мола.

Лаццарони, которые должны были защищать Неаполь со стороны Каподимонте и Каподикино, находились под командованием фра Пачифико; у защитников Капуанских ворот командиром был наш друг Микеле-дурачок; наконец, тех, кто оборонял мост Магдалины и форт дель Кармине, возглавлял его приятель Пальюкелла.

В такого рода сражениях, когда взять город означает брать приступом один за другим каждый дом, восставшее население представляет совсем особую и отнюдь не меньшую опасность, чем регулярное войско. Регулярное войско сражается механически, хладнокровно, «по возможности с наименьшими потерями»[110], тогда как в бою, подобном тому, какой мы сейчас попытаемся описать, восставшее население заменяет стратегические расчеты, которые легко предвидеть, а значит, предотвратить, яростным взрывом страстей, исступленным упорством и хитростью изобретательных одиночек.

Итак, это уже не просто сражение, это схватка не на жизнь, а на смерть, резня, бойня, кровавый ад, в котором нападающие вынуждены противопоставить ярости отчаяния своих противников упорство мужества. В этих особых обстоятельствах, когда десять тысяч французов столкнулись лицом к лицу с населением в пятьсот тысяч душ, а их фланги и тылы находились под угрозой одновременного восстания в Абруцци, Капитанате и Терра ди Лаворо, когда на помощь поднявшемуся народу могла вернуться морем армия, еще способная возродиться из разбитых частей и возрасти вчетверо, дело шло о победе уже не ради чести, а во имя спасения жизни. Цезарь говорил: «Во всех сражениях, которые я вел, я бился за победу, при Мунде я сражался за жизнь».

В Неаполе Шампионне мог повторить слова Цезаря: он должен был сражаться, чтобы не умереть, победить, как Цезарь победил при Мунде.

Солдаты знали это: от взятия Неаполя зависело спасение армии. Французское знамя должно было развеваться над Неаполем, пусть даже над кучей пепла.

В каждой роте есть два человека, несущие запальные факелы для артиллерии. Когда бессильны пушки, топор и штык, огонь, как в непроходимых лесах Америки, должен открыть дорогу в непроходимом лабиринте улиц и переулков.

Почти в одно и то же время, то есть около семи утра, Келлерман вошел, предшествуемый своими драгунами, в предместье Каподимонте; Дюфресс во главе гренадеров — в предместье Каподикино; Шампионне пробился через Капуанские ворота, а Сальвато с трехцветным знаменем Итальянской республики в руках — синим, желтым и красным — форсировал мост Магдалины и видел, как пушка из форта дель Кармине косила вокруг первые ряды его солдат.

Проследить эти три атаки во всех подробностях невозможно. Впрочем, подробности были везде одни и те же. В нескольких кварталах, там, где французы пытались проложить себе дорогу, они встретили одинаковое сопротивление — яростное, неслыханное: люди стояли насмерть. Не было ни одного окна, ни одного балкона или подвальной отдушины, которые не имели бы своих защитников и не извергали бы огонь и смерть. Французы, со своей стороны, шли, продвигая вперед артиллерию, предшествуемые градом картечи; они врывались в дома, круша все на своем пути, проходя дом за домом и оставляя на своих флангах и в тылу пожарища. Таким образом, дома, которые они не могли взять, предавались огню. Тогда из глубины огнедышащего кратера, откуда подымались языки пламени и дым, сгущавшийся над городом, как погребальная пелена, вырывались предсмертные стоны и проклятия несчастных, сжигаемых заживо. Улицы представляли собой огненный свод, под которым тек поток крови. Обладатели грозной артиллерии, лаццарони защищали каждую площадь, каждую улицу, каждый перекресток с умом и мужеством, которых нельзя было ожидать от солдат регулярной армии. То оттесняемые, то наступающие, попеременно то побеждающие, то побежденные, они находили убежища в знакомых переулках, не переставая сражаться, и снова переходили в наступление с энергией отчаяния и упорством фанатизма.

Французские солдаты, не менее яростные в атаке, чем их противники в обороне, преследовали лаццарони среди пламени, которое, казалось, должно было пожрать их, между тем как они, подобные дьяволам, сражающимся в родной стихии, черные от копоти, в дымящейся одежде выскакивали из горящих домов, чтобы снова ринуться туда с еще большей отвагой. Вот они дерутся, кидаются вперед, наступают, отступают по грудам развалин. Рушащиеся дома погребают под собой сражающихся; штыки вонзаются в тела, но ряды смыкаются снова, являя небывалую картину битвы врукопашную тридцати тысяч воинов или, вернее, зрелище тридцати тысяч поединков, когда обычное оружие становится бесполезным. Французские солдаты ударом ружья о пушку сбивают с него штык и колют им как кинжалом, а оставшиеся без штыков ружья, которые уже нет времени перезаряжать, превращаются в дубинки. Руки ищут горло врага, зубы вгрызаются в плоть, тела наваливаются на тела. В золе, по камням, по пылающим углям, в ручьях крови ползают раненые; их, как змей, давят ногами, и, растерзанные, они испускают дух. Земля отвоевывается шаг за шагом, и на каждом шагу нога наступает на мертвого или умирающего.

Около полудня возникла опасность, что к лаццарони прибудет подкрепление. Десять тысяч фанатиков, подстрекаемых Церковью, отправились накануне по дороге в Понтано, чтобы отбить Капуа. С церковной кафедры им обещали победу. Они не сомневались, что стены Капуа падут перед ними, как стены Иерихона рухнули перед израильтянами.

Эти люди шли из кварталов Малого мола и Санта Лючии.

Видя, как эта толпа подымает пыль по равнине, отделяющей Санта Марию, старую Капую, от новой, Макдональд, даже будучи в полной отставке, но оставаясь в душе французом, добровольно возглавил гарнизон крепости и, в то время как десять пушек с высоты крепостных стен поливали картечью толпу лаццарони, предпринял одновременно две вылазки через двое расположенных друг против друга ворот, образовав огромный круг, центром которого была Капуа и ее пушки, а двумя флангами — его пехота и ее ружейная стрельба; он произвел страшные опустошения в рядах противника. Две тысячи лаццарони, убитых и раненых, остались лежать на поле боя между Казертой и Понтано. Все, кто остался жив и невредим или был легко ранен, бежали и соединились только в Казальнуово.

На другой день пушечная канонада раздалась в стороне Неаполя. Измученные, еще не оправившиеся от вчерашнего поражения, лаццарони, подкрепляя себя вином, ждали вестей с поля боя. Утром они узнали, что битва принесла победу французам, которые, захватив у их товарищей двадцать семь пушек, убили тысячу человек и взяли в плен шестьсот.

Тогда лаццарони снова собрались и в составе семи тысяч человек спешно двинулись на помощь защитникам Неаполя, оставляя на своем пути, как кровавые вехи, раненых, которые, присоединившись к ним накануне и ночью, сейчас уже не имели сил следовать за ними.

Прибыв на площадь Кастелло, они разделились на три группы: одни через улицу Толедо должны были подать помощь площади Пинье; другие через улицу Трибунали — Кастель Капуано; третьи через улицу Марину — Старому рынку.

Покрытые пылью и кровью, пьяные от вина, которым их поили на протяжении всего пути, лаццарони из этого нового пополнения стали вливаться в ряды тех, кто накануне сражался за город. Уже раз побежденные и пришедшие на помощь своим побежденным братьям, они не хотели вторичного поражения. Каждый республиканец, который и без того сражался один против шести, теперь должен был одолеть еще одного или двух человек; а чтобы одолеть, он должен был не только ранить, но и убить, потому что, как мы уже говорили, те, у кого оставались хоть какие-то признаки жизни, продолжали сражаться упорно, до последнего вздоха.

Итак, битва длилась почти до трех часов пополудни, не давая перевеса ни одной из сторон. Монье, Сальвато и Матьё Морис взяли замок дель Кармине и Старый рынок. Шампионне, Тьебо и Дюгем овладели Кастель Капуано и продвинули свои аванпосты до площади Сан Джузеппе и на треть улицы Трибунали. Келлерман дошел до конца улицы Кристаллини, меж тем как Дюфресс после ожесточенных боев захватил приют Неимущих.

И тогда в результате изнеможения наступило как бы перемирие: с обеих сторон люди устали убивать. Шампионне надеялся, что этот ужасный день, когда лаццарони потеряли четыре или пять тысяч человек, послужит им уроком и они запросят пощады. Но, не видя с их стороны никаких попыток к примирению, Шампионне под звуки выстрелов примостил бумагу и перо на барабане, написал обращение к неаполитанскому народу и поручил своему адъютанту Вильнёву, который вновь вернулся к прежним обязанностям, отнести его магистратам Неаполя. Как парламентёру, ему вручили трубу и белое знамя. Но среди ужасающего беспорядка, добычей которого стал Неаполь, магистраты потеряли всякую власть. Патриоты, зная, что дома их убьют, скрывались. Вильнёва, хотя у него в руках была труба и белое знамя, встречали ружейными выстрелами везде, где он ни пытался пройти. Пуля пробила седельную луку, и он был вынужден вернуться, так и не получив возможности ознакомить врага с воззванием генерала.

Вот это воззвание: оно было составлено на итальянском языке, который Шампионне знал почти так же хорошо, как французский.

«Главнокомандующий Шампионне

неаполитанскому народу.

Граждане!

Я на минуту приостановил месть моих солдат, вызванную страшными бесчинствами и яростью некоторых лиц, оплаченных вашими убийцами. Я знаю, как добр неаполитанский народ, и от глубины сердца скорблю о том зле, которое вынужден был причинить ему. Эту минуту спокойствия я посвящаю тому, чтобы обратиться к вам, как отец обратился бы к своим непокорным, но неизменно любимым детям, чтобы сказать: откажитесь от бесполезного сопротивления, сложите оружие, и люди, имущество и религия останутся неприкосновенны.

Каждый дом, из которого раздастся выстрел, будет сожжен, а его обитатели расстреляны. Но пусть восстановится спокойствие, я забуду прошлое, и благословение Неба вновь снизойдет на этот счастливый край.

Неаполь,

3 плювиоза VII года Республики

(22 января 1799 года)».

После приема, оказанного Вильнёву, не осталось никакой надежды на прекращение бойни, по крайней мере в этот день. В четыре часа военные действия возобновились с еще большей ожесточенностью, чем прежде. Даже ночь, спустившаяся с небес, не могла разделить сражавшихся. Одни продолжали стрелять из ружей в темноте, другие заснули прямо на земле, посреди трупов, горячего пепла и пылающих развалин.

Французская армия, изнемогающая от усталости, потеряв тысячу человек, больше убитыми, чем ранеными, водрузила трехцветное знамя над фортом дель Кармине, Кастель Капуано и приютом Неимущих.

Как мы уже сказали, почти треть города была захвачена французами.

Был дан приказ ночью быть при оружии, сохранять занятые позиции и с рассветом возобновить бой.

XCII

ТРЕТИЙ ДЕНЬ

Не только приказ главнокомандующего, но и забота о собственной безопасности вынуждала солдат ни на миг не выпускать из рук оружия. В течение целой ночи во всех церквах, расположенных в кварталах, которые остались в руках неаполитанцев, били в набат. Лаццарони пытались атаковать все французские аванпосты, но повсюду были оттеснены со значительными потерями.

До наступления утра каждый командующий получил боевой приказ на следующий день. Сальвато, явившись к генералу с донесением о взятии форта дель Кармине, узнал, что завтра ему предстоит с двумя третями своего отряда двинуться берегом моря к Кастель Нуово, завладеть им во что бы то ни стало и немедленно повернуть все его пушки против лаццарони; Монье и Матьё Морис с третьей частью войска будут удерживать свои позиции, а Келлерман, Дюфресс и главнокомандующий, соединившись на улице Фориа, пробьются к улице Толедо через площадь Пинье.

В два часа ночи на бивак главнокомандующего у Сан Джованни а Карбонара явился человек в одежде крестьянина из Абруцци. С первого же взгляда генерал узнал в нем Этторе Карафа.

Карафа пришел из замка Сант’Эльмо сообщить Шампионне, что в крепости мало боевых припасов: имея возможность произвести только пять или шесть сотен выстрелов, гарнизон не хочет тратить снаряды напрасно; но завтра, чтобы помочь французам, атакующим лаццарони в лоб, пушки крепости будут стрелять по ним с тыла и поражать врага повсюду, где его заметят.

Устав от бездействия, Этторе Карафа явился не только затем, чтобы принести генералу это донесение, но еще и для того, чтобы принять участие в завтрашнем сражении.

В семь утра зазвучали фанфары и забили барабаны. За ночь солдаты Сальвато продвинулись вперед. С полутора тысячами людей по данному сигналу он обошел с тыла таможню и беглым шагом устремился к Кастель Нуово. В эту минуту счастливый случай пришел к нему на помощь.

Николино, которому тоже не терпелось начать атаку, прогуливался по крепостным стенам, побуждая своих артиллеристов с пользой потратить тот небольшой запас снарядов, который у них еще имелся.

Один из них, более смелый, подозвал его.

Николино подошел:

— В чем дело?

— Вы видите знамя, которое полощется над Кастель Нуово? — спросил артиллерист.

— Разумеется, вижу, — отвечал молодой человек, — и даже признаюсь тебе, что оно меня сильно раздражает.

— А командир не разрешил бы мне сбить его?

— Чем?

— Пушечным ядром.

— А у тебя достанет на это ловкости?

— Надеюсь, командир.

— Сколько выстрелов тебе понадобится?

— Три.

— Что ж! Я согласен. Но предупреждаю, если ты не собьешь его с трех раз, три дня отсидишь на гауптвахте.

— А если собью?

— Получишь десять дукатов.

— Идет, договорились!

Артиллерист навел свое орудие и поднес к запальному отверстию фитиль. Ядро прошло между гербом и древком, прорвав знамя.

— Неплохо! — похвалил Николино артиллериста. — Но еще не совсем точно.

— Знаю, — отозвался артиллерист. — Сейчас постараюсь прицелиться получше.

Орудие было наведено снова, еще тщательнее.

Артиллерист на сей раз учел направление ветра и то слабое отклонение, которое тот мог придать ядру, приподнял ствол пушки, снова опустил его, изменив на одну сотую линию прицела, и поднес к орудию горящий фитиль; раздался грохот, покрывший все шумы, и знамя, подрезанное у основания, рухнуло.

Николино захлопал в ладоши и дал артиллеристу обещанные десять дукатов, не сомневаясь, что это происшествие окажет влияние на ход событий.

В эту минуту Сальвато со своей колонной подходил к Иммаколателле. Как всегда, он шел впереди. Он видел падение знамени и, хотя понял, что оно вызвано случайностью, воскликнул, обращаясь к своим солдатам:

— Знамя спустили — крепость сдается! Вперед, друзья мои, вперед!

И он бросился вперед.

Защитники крепости, не видя больше знамени и полагая, что его спустили нарочно, подняли крик об измене. Последовало замешательство, и оборона ослабела. Сальвато воспользовался минутной передышкой и беглым шагом пересек улицу Пильеро. Он послал вперед саперов подорвать ворота крепости; петарда взорвалась, сорвав ворота с петель. Тогда он ворвался в пролом с криком:

— За мной!

Десять минут спустя форт был взят, и крепостная пушка, простреливая площадь Кастелло и спуск Джиганте, заставила лаццарони искать спасения в ближних улицах, где в домах они находили себе убежище от снарядов.

Немедленно белое знамя было заменено французским трехцветным.

Часовой на башне Кастель Капуано передал генералу Шампионне весть о взятии крепости.

Три замка, отмечающие вершины треугольника, замыкавшего в себе город, находились во власти французов.

Когда Шампионне получил известие о взятии Кастель Нуово, его колонна только что соединилась с колонной Дюфресса на улице Фориа. Главнокомандующий послал Вильнёва берегом моря, свободным от лаццарони, к Сальвато, чтобы поздравить его и передать приказ тотчас явиться к Шампионне, поручив охрану Кастель Нуово одному из офицеров.

Вильнёв нашел молодого командира бригады у крепостной амбразуры: он внимательно вглядывался куда-то вдаль, в направлении Мерджеллины. Отсюда можно было различить дорогой его сердцу Дом-под-пальмой, который в течение двух месяцев он видел только в мечтах. Все окна дома были закрыты; однако с помощью зрительной трубы молодому человеку удалось рассмотреть, что дверь крыльца, выходящего в сад, кажется, отворена.

Приказ генерала застал его среди раздумий.

Он передал командование самому Вильнёву, вскочил на коня и помчался во весь опор.

В тот миг, когда Шампионне и Дюфресс, соединившись, оттеснили лаццарони к улице Толедо и началась ужасающая стрельба не только с площади Пинье, но и изо всех окон, над стенами замка Сант’Эльмо появилось облачко дыма и затем раздался оглушительный залп множества крупнокалиберных орудий, вызвавший смятение среди лаццарони.

Николино сдержал слово.

В то время как полк драгун, вихрем пронесясь по улице Стелла, устремился вперед, за Бурбонским музеем послышалась оживленная ружейная стрельба.

Это был Келлерман, который в свою очередь соединился с войсками Дюфресса и Шампионне.

В одну минуту площадь Пинье была очищена от неприятеля, и три генерала могли пожать друг другу руки.

Лаццарони сражались, отступая через улицу Санта Мария ин Константинополи и подъем Студи.

Но чтобы пересечь площадь Спирито и Меркателло, им надо было пройти под огнем замка Сант’Эльмо, и хотя они продвигались быстро, смерть пять или шесть раз посетила их ряды.

Во это время к Шампионне привели одного из лаццарони, взятого в плен после отчаянного сопротивления. Весь окровавленный, в разорванной одежде, с грозным лицом и насмешливым голосом, он являл собою тип истинного неаполитанца, доведенного до крайней степени возбуждения.

Шампионне бросил взгляд на пленника, который изо всех сил кричал:

— Да здравствует король! Да здравствует вера! Смерть французам!

Шампионне пожал плечами и, отвернувшись от него, сказал:

— Что ж! Расстреляйте этого молодца для примера!

— Вот как! Значит, Нанно решительно ошиблась! — заявил лаццароне. — Я должен был стать полковником и умереть на виселице, а я всего лишь капитан и меня сейчас расстреляют! Это утешает меня в опасениях за судьбу моей сестрицы!

Шампионне услышал эти слова и уже собирался расспросить осужденного; но в ту же минуту он увидел всадника, несущегося во весь опор, и узнал в нем Сальвато. Все его внимание обратилось в сторону всадника.

Лаццароне оттащили в сторону, к стене Бурбонского музея и хотели завязать ему глаза.

Но он возмутился.

— Генерал велел меня расстрелять, но он не отдавал приказания завязывать мне глаза!

При звуке этого голоса Сальвато вздрогнул, обернулся и узнал Микеле; тот также узнал молодого офицера.

— Sangue di Cristo![111] — вскричал лаццароне. — Скажите им, синьор Сальвато, что мне не надо завязывать глаза перед расстрелом!

И, оттолкнув окружавших его людей, он скрестил на груди руки и сам прислонился к стене.

— Микеле! — воскликнул Сальвато. — Генерал, этот человек спас мне жизнь, и я прошу вас оставить жизнь ему!

Не ожидая ответа генерала, уверенный в его согласии, Сальвато соскочил с лошади, раздвинул строй солдат, уже направивших ружья на Микеле, и бросился в объятия лаццароне, который прижал его к своему сердцу.

Шампионне тотчас же увидел, какую пользу он может извлечь из этого происшествия. Акт правосудия — великий пример, но акт милосердия — порою великий расчет.

Он тотчас подал знак Сальвато, и тот подвел к нему Микеле. Вокруг обоих молодых людей и генерала образовался огромный круг. Этот круг состоял из французов-победителей, пленников-неаполитанцев и патриотов, сбежавшихся поздравить Шампионне или просить его покровительства.

Шампионне, ростом выше всех собравшихся на целую голову, поднял руку в знак того, что хочет говорить; наступила тишина.

— Неаполитанцы, — сказал он по-итальянски, — я собирался, как вы видели, расстрелять пленного, захваченного с оружием в руках и сражавшегося против нас, но мой бывший адъютант, командир бригады Сальвато, просит помиловать этого человека, который, как он говорит, спас его. Я не только согласен его помиловать, но хочу еще и наградить за то, что он спас жизнь французскому офицеру.

Затем, обратившись к Микеле, восхищенному этой речью, спросил:

— Какой чин был у тебя среди твоих товарищей?

— Я был капитаном, ваше превосходительство, — ответил пленник и со словоохотливостью, свойственной его землякам, добавил: — Но, кажется, я на этом не остановлюсь. Одна гадалка предсказала мне, что я стану полковником и потом меня повесят!

— Я могу и хочу исполнить только первую половину предсказания, — сказал генерал. — И беру это на себя. Я назначаю тебя полковником на службе Партенопейской республики. Составь себе полк. О твоем жалованье и обмундировании позабочусь я сам.

Микеле подпрыгнул от радости.

— Да здравствует генерал Шампионне! — закричал он. — Да здравствуют французы! Да здравствует Партенопейская республика!

Мы сказали, что генерала окружала группа патриотов. Поэтому возгласы Микеле вызвали отклик более пылкий, чем можно было ожидать.

— Неаполитанцы! — продолжал Шампионче, обращаясь к окружавшему его народу. — Вам говорили, что французы нечестивцы, что они не верят ни в Бога, ни в Мадонну, ни в святых. Вас обманули. Французы глубоко чтят и Бога, и Мадонну, и особенно святого Януария. И я готов это доказать. Знайте: моя единственная забота сейчас — заставить уважать Церковь и мощи блаженного епископа Неаполя, к которым я хочу приставить почетную стражу, если Микеле возьмет на себя обязанность сопроводить эту стражу к собору.

— Идет! — вскричал Микеле, теребя свой красный шерстяной колпак. — Согласен! Больше того: я за нее отвечаю!

— Особенно если я дам тебе в начальники твоего друга Сальвато, — сказал ему, понизив голос, главнокомандующий.

— Ах, генерал! Да я умру за него и за мою сестрицу!

— Ты слышишь, Сальвато, — сказал Шампионне молодому офицеру. — Поручение самое важное. Надо завербовать святого Януария в лагерь республиканцев.

— И это мне вы поручаете прицепить ему к уху трехцветную кокарду? — спросил, смеясь, молодой человек. — Не думаю, чтобы у меня было призвание к дипломатии. Но деваться некуда! Сделаю все что смогу!

— Перо, чернила и бумагу! — потребовал Шампионне.

Приказание поспешили исполнить, и через минуту он уже мог выбирать из десяти листов бумаги и стольких же перьев.

Не сходя с лошади, генерал пристроил бумагу на луке седла и написал письмо кардиналу-архиепископу:

«Ваше преосвященство!

Я утихомирил на время ярость моих солдат и их месть за совершенные преступления. Воспользуйтесь этой передышкой, чтобы открыть все церкви. Возложите на алтарь святые мощи и молитесь за мир, порядок и повиновение законам. На этих условиях я забуду прошлое и приложу все усилия, чтобы заставить уважать религию, людей и собственность.

Объявите народу, что, кем бы ни оказались те, против кого я вынужден буду принять самые суровые меры, я остановлю грабеж; мир и спокойствие воцарятся в этом несчастном городе, который жестоко предали и обманули. Но в то же время я заявляю, что, если из какого-нибудь окна последует хоть один выстрел, дом этот будет сожжен, а его обитатели расстреляны. Исполните же долг, к коему Вас обязывает Ваше звание, и тогда религиозное рвение Вашего преосвященства, надеюсь, послужит общему благу.

Посылаю Вам почетный караул для церкви святого Януария.

Шампионне.

Неаполь, 4 плювиоза VII года Республики

(23 января 1799 года)».

Микеле, вместе со всеми слушая чтение этого письма, искал глазами в толпе своего друга Пальюкеллу, но, не найдя его, выбрал четырех лаццарони, на которых мог положиться как на самого себя, и вместе с ними двинулся впереди Сальвато, за которым шагала гренадерская рота.

К архиепископскому собору, расположенному довольно близко от площади Пинье — места отправления маленького кортежа, — путь лежал через улицу Ортичелло, переулок Сан Джакомо деи Руффи и улицу Арчивесковадо, то есть самыми узкими и населенными улицами старого Неаполя. Французы пока не дошли до этой части города, где время от времени для поддержания духа еще трещали ружейные выстрелы черни и где республиканцы, проходя, могли прочесть на лицах горожан только три чувства: ужас, ненависть и оцепенение.

К счастью, Микеле, спасенный Пальмиери, помилованный Шампионне, видя себя уже в форме полковника, гарцующим на прекрасном коне, искренне и со всей пылкостью прямодушной натуры предался своим новым товарищам и, маршируя впереди них, кричал во всю глотку: «Да здравствуют французы!», «Да здравствует генерал Шампионне!», «Да здравствует святой Януарий!» Когда ему казалось, что лица встречных хмурятся, он бросал в воздух горсть карлино, которые передавал ему Сальвато, и разъяснял своим соотечественникам, с каким поручением явился сюда французский офицер. Как правило, это действовало благотворно, свирепые физиономии смягчались, и на них появлялось доброжелательное выражение.

Кроме того, Сальвато, родом из неаполитанской провинции, говорил на местном наречии как уроженец Бассо Порто, время от времени обращался к своим землякам со, словами, действие которых, подкрепленное пригоршнями карлино, оказывалось весьма благотворным.

Таким образом почетная стража достигла собора. Гренадеры выстроились под портиком. Микеле произнес длинную речь, чтобы объяснить соотечественникам свое присутствие здесь; он добавил, что офицер, который командовал гренадерами, спас ему жизнь в ту минуту, когда его собирались расстрелять, и теперь он просит неаполитанцев во имя дружбы к нему, Микеле, чтобы ни одно оскорбление не было нанесено ни Сальвато, ни его гренадерам, ставшим сейчас защитниками святого Януария.

XCIII

В ПРЕДДВЕРИИ ИСПЫТАНИЯ

Едва Микеле, Сальвато и его гренадеры исчезли за углом улицы Ортичелло, как Шампионне пришла в голову одна из тех мыслей, что рождаются в минуты озарения. Он решил, что лучшее средство расстроить ряды лаццарони, все еще продолжавших упорно сопротивляться, и прекратить грабеж одиночек — это отдать королевский дворец на всеобщее разграбление.

Он поспешил сообщить эту мысль нескольким пленным лаццарони, которым возвратили свободу при условии, что они вернутся к своим и заставят их принять участие в этом проекте, якобы исходящем от них самих. Для лаццарони это был способ вознаградить себя за усталость и пролитую кровь.

Сообщение это имело именно то действие, на какое рассчитывал Шампионне. Самые ожесточенные, видя, что город на три четверти взят, потеряли надежду на победу и поэтому сочли более выгодным заняться грабежом, нежели продолжать сражаться.

И действительно, как только разрешение грабить королевский дворец достигло слуха лаццарони, для которых не осталось тайной, что оно исходит от французского генерала, как вся эта толпа рассеялась, устремившись через улицы Толедо и Трибунали к королевскому дворцу, увлекая за собою женщин и детей, опрокидывая часовых, выламывая двери, чтобы, как поток, наводнить собою четыре этажа дворца.

Меньше чем за три часа оттуда было унесено все, вплоть до свинцовых переплетов с окон.

Пальюкелла, которого Микеле тщетно искал на площади Пинье, чтобы сообщить о своей удаче, был одним из первых, кто кинулся ко дворцу и осмотрел его с любопытством и не без выгоды для себя от подвала до чердака и от фасада, смотрящего на церковь святого Фердинанда, до фасада, выходящего на Дарсену.

Фра Пачифико, напротив, видя, что все погибло, с презрением отвернулся от вознаграждения, предложенного его униженному мужеству, и с бескорыстием, делавшим честь давним урокам дисциплины, полученным им на фрегате адмирала Караччоло, отступая шаг за шагом, бился как лев лицом к лицу с врагом, пока не укрылся в своем монастыре, пройдя через Инфраскату и подъем Капуцинов; закрыв за собою ворота монастыря, он поставил осла в конюшню, дубинку бросил в сарай и смешался с толпой братьев, певших в церкви «Dies illa, dies irae»[112].

Нужно было обладать немалой долей проницательности, чтобы искать в монастыре и распознать под монашеской рясой одного из вождей лаццарони, дравшегося с французами в течение трех дней осады Неаполя.

Николино Караччоло с высоты крепостных стен замка Сант’Эльмо следил за ходом сражений 21, 22 и 23 января и, как мы видели, в ту минуту, когда смог прийти на помощь французам, выполнил свои обязательства по отношению к ним.

Велико же было его удивление, когда он увидел, что лаццарони, хотя никто и не думал их преследовать, поспешно покинули свои посты, сохранив оружие, и не то чтобы стали пятиться к дворцу, но, напротив, ринулись туда.

Через мгновение все ему стало ясно: по той поспешности, с какой они опрокидывали часовых, врывались в двери, мелькали в окнах и на всех этажах, выскакивали на балконы, он понял, что в часы затишья, чтобы не терять время, сражавшиеся превратились в грабителей, и, так как он не знал, что разграбление дворца совершалось по инициативе французского генерала, он послал в этот сброд три пушечных ядра, которые смяли семнадцать человек, среди них одного священника, и откололи ногу мраморного великана, древнего изваяния Юпитера Статора, украшавшего Дворцовую площадь.

В какой мере жажда грабежа овладела толпой и заглушила в ней всякое другое чувство? Мы приведем сейчас два факта, взятые из тысячи подобных; они дадут представление о переменчивости настроений этого народа, который только что проявил чудеса мужества, защищая своего короля.

Адъютант Вильнёв, продолжая удерживать Кастель Нуово, послал лейтенанта во главе патрульного отряда из пятидесяти человек с приказом пробиться сквозь эту обезумевшую от грабежа толпу и добраться до улицы Толедо, чтобы установить связь с французскими аванпостами. Лейтенант позаботился о том, чтобы впереди отряда шло несколько патриотов-лаццарони, которые время от времени восклицали: «Да здравствуют французы! Да здравствует свобода!» На эти крики моряк из Санта Лючии, ярый сторонник Бурбонов — моряки из Санта Лючии до сих пор сплошь приверженцы Бурбонов, — принялся кричать: «Да здравствует король!» Так как этот крик мог иметь нежелательный отклик и побудить толпу к расправе со всем отрядом, лейтенант схватил моряка за воротник, и держа его на расстоянии вытянутой руки, крикнул: «Огонь!»

Моряк упал, расстрелянный в самой гуще толпы, но лаццарони, поглощенные сейчас другими заботами, не думали ни о его защите, ни о мести.

Второй случай был с дворцовым слугой: не подумав, он вышел из дворца в ливрее, обшитой золотым галуном; народ тотчас же сорвал с него ливрею и разорвал на куски, чтобы потом снять с нее золото, хотя эта ливрея и принадлежала королю.

В ту самую минуту, когда со слуги короля Фердинанда стаскивали ливрею, чтобы ободрать золотой галун, генерал Келлерман, спустившись со своим отрядом в две-три сотни людей со стороны Мерджеллины, вышел через Санта Лючию на Дворцовую площадь.

Но перед тем, как прибыть сюда, он остановился перед церковью Санта Мария ди Порто Сальво и объявил, что желает видеть дона Микеланджело Чикконе.

Это был, напомним, тот самый священник-патриот, за которым послал Чириллло, чтобы тот дал последнее причастие сбиру, раненному Сальвато в ночь с 22 на 23 сентября и умершему утром 23-го в угловом доме у Львиного фонтана, куда его перенесли. У Келлермана было письмо Чирилло, который, обращаясь к патриотизму достойного священнослужителя, призывал его присоединиться к французам.

Дон Микеланджело Чикконе не колебался ни минуты: он тотчас последовал за Келлерманом.

В полдень лаццарони сложили оружие и Шампионне въехал в город как победитель. Негоцианты, буржуа, вся мирная часть населения, не принимавшая участия в боях, не слыша больше ни ружейных выстрелов, ни стонов умирающих, начала робко отворять двери и окна лавок и домов. Один вид генерала уже обещал спокойствие: он ехал в окружении людей, дарования, ученость и мужество которых завоевали уважение всего Неаполя. Это были: Баффи, Покрио, Пагано, Куоко, Логотета, Карло Лауберг, Бассаль, Фазуло, Молитерно, Роккаромана, Этторе Карафа, Чирилло, Мантонне, Скипани. День воздаяния настал, наконец, для всех этих людей, которые прошли путь от деспотизма к гонениям и от гонений к свободе. Генерал, заметив, как одна из дверей отворяется, приблизился к ней и попытался уверить тех, кто отважился выйти на порог (он говорил по-итальянски), что все беды кончены, а его цель — принести им мир, положить конец войне и заменить тиранию свободой. Бросив взгляд на дорогу, которой проехал генерал, и убедившись, что спокойствие воцарилось там, где минуту назад французы и лаццарони дрались не на жизнь, а на смерть, неаполитанцы окончательно успокоились, и все это население di mezzo ceto — иными словами, буржуазия, составлявшая силу и богатство Неаполя, — украсив себя трехцветными кокардами за ухом, с криками «Да здравствуют французы!», «Да здравствует свобода!», «Да здравствует Республика!» стало весело заполнять улицы, махая платками; и по мере того как толпа успокаивалась, она дала волю той пылкой радости, которая овладевает людьми, уже погружавшимися в мрачную бездну смерти и вдруг, каким-то чудом, снова вернувшимися к жизни и свету.

И в самом деле, если бы французы помедлили войти в Неаполь еще сутки, кто знает, что случилось бы с оставшимися в живых патриотами и с уцелевшими домами!

В два часа пополудни Роккаромана и Молитерно, утвержденные в звании народных вождей, издали указ об открытии лавок.

Этот указ был помечен вторым днем I года Партенопейской республики.

Шампионне с тревогой заметил, что к нему присоединились только буржуазия и знать, а народ держится в стороне. Тогда он решился на отчаянное предприятие, назначив его на следующий день.

Главнокомандующий прекрасно знал, что, если бы только ему удалось заполучить в свой лагерь святого Януария, весь неаполитанский народ последовал бы за ним.

Он отправил Сальвато, который охранял кафедральный собор — иными словами, самый важный пункт города, — письмо с распоряжением ни в коем случае не покидать свой пост иначе как по приказу самого генерала.

Послание, отправленное Сальвато, предписывало ему свидеться с канониками и просить их на следующий день вынести народу на поклонение святой сосуд в надежде, что святой Януарий, которого французы глубоко чтили, соблаговолит сотворить чудо в их пользу.

Каноники находились меж двух огней.

Если бы святой Януарий сотворил чудо, они были бы опорочены перед королевским двором.

Если бы не сотворил, они навлекли бы на себя гнев французского генерала.

Каноники прибегли к уловке и ответили, что сейчас не та пора, когда святой Януарий имеет обыкновение совершать свое чудо и они сильно сомневаются, чтобы прославленный блаженный согласился даже ради французов изменить свою привычную дату.

Сальвато передал через Микеле ответ каноников генералу Шампионне.

Но тот в свою очередь ответил, что это дело святого, а не их, что они никак не могут предугадать добрые или дурные намерения святого Януария, а он знает одного священника, к кому, как ему кажется, святой Януарий не останется безучастным.

Каноники передали, что, раз Шампионне непременно этого желает, они вынесут сосуды, но сами ни за что не отвечают.

Едва получив это согласие, генерал велел оповестить население города, что на следующий день в соборе будут выставлены святые сосуды и ровно в половине одиннадцатого утра совершится разжижение драгоценной крови.

Это было известие странное и уж совсем невероятное для неаполитанцев. Святой Януарий никогда еще не делал ничего, что бы заставило подозревать его в содействии французам. Хотя с некоторых пор он вел себя чрезвычайно капризно. Так, перед началом Римской кампании, накануне своего отъезда Фердинанд собственной персоной явился в собор, чтобы испросить у него поддержку и покровительство, но святой Януарий, несмотря на неотступные просьбы короля, заупрямился и отказался разжижить свою кровь; это предвещало гибель многих.

Если же теперь святой сделает для французов то, в чем он отказал неаполитанскому королю, это будет означать, что убеждения его изменились и что Януарий стал якобинцем.

В четыре часа пополудни Шампионне, видя, что в городе восстановилось спокойствие, сел на коня и попросил проводить себя к могиле другого покровителя Неаполя, к которому он питал уважение гораздо большее, чем к святому Януарию.

Это была могила Публия Вергилия Марона, вернее, остатки гробницы, заключающей в себе, по словам археологов, прах автора «Энеиды».

Известно, что, возвращаясь из Афин, куда он сопровождал Августа, Вергилий умер в Бриндизи: прах его был перевезен на столь любимый поэтом холм Позиллипо, откуда он любовался местами, которые обессмертил в шестой книге «Энеиды».

Шампионне спешился перед монументом, воздвигнутым попечением Саннадзаро, и поднялся на крутой холм, ведущий к небольшой ротонде, на которую обычно указывают путешественнику как на колумбарий, где помещалась урна с прахом поэта. В центре монумента рос дикий лавр, которому предание приписывало бессмертие. Шампионне отломил от него веточку и воткнул ее за шнур своей шляпы; сопровождавшим его он разрешил сорвать каждому только по одному листочку, боясь, как бы более обильная жатва не принесла вреда дереву Аполлона и почитание не обернулось бы в конечном счете оскорблением святыни.

Затем, постояв несколько минут в мечтательном раздумье на этих священных камнях, генерал потребовал карандаш и, вырвав страницу из своей записной книжки, написал следующий декрет, который был отправлен в тот же вечер в типографию и появился утром на следующий день.

«Главнокомандующий Шампионне,

считая, что первый долг Республики чтить память великих людей и побуждать таким образом граждан к подражанию возвышенным примерам, для чего подобает увековечивать славу гениев всех времен и всех народов, которая следует за ними и после их смерти,

постановляет:

1) воздвигнуть Вергилию мраморную гробницу на том месте, где находится его могила, возле грота Поццуоли;

2) министру внутренних дел объявить конкурс, на который будут допущены все проекты памятников, представленные художниками; конкурс будет длиться двадцать дней;

3) по истечении этого срока комиссия из трех членов, назначенных министром внутренних дел, выберет из представленных проектов тот, который сочтет наилучшим, и курия займется установкой памятника, поручив это тому художнику, чей проект будет принят.

Исполнение настоящего приказа поручается министру внутренних дел.

Шампионне».

Любопытно, что установление памятников Вергилию в Мантуе и в Неаполе было декретировано двумя французскими генералами: в Мантуе — Миоллисом, в Неаполе — Шампионне.

С тех пор прошло шестьдесят пять лет, но еще и первый камень памятника в Неаполе не заложен.

XCIV

ЧИТАТЕЛЬ ВОЗВРАЩАЕТСЯ В ДОМ-ПОД-ПАЛЬМОЙ

Необходимость неотступно следовать за политическими и военными событиями, в результате которых Неаполь попал под власть французов, заставила нас удалиться от романтической части нашего повествования, оставив в стороне персонажей пассивных, подчинявшихся обстоятельствам, чтобы, напротив, заняться персонажами деятельными, которые этими обстоятельствами управляли. Теперь, когда мы воздали должное всем эпизодическим лицам этой истории, да будет нам позволено вернуться к главным героям, на которых должен сосредоточиться основной интерес нашей книги.

Среди этих персонажей, которых читатель считает, быть может, несправедливо забытыми, прежде всего надо упомянуть бедную Луизу Сан Феличе, которую мы, наперекор возможным нареканиям, не теряли из вида ни на мгновение.

Оставшись без чувств на руках своего молочного брата Микеле на набережной Витториа, тогда как ее муж, верный своей службе принцу и обещаниям, данным когда-то умирающему другу, с риском для жизни последовал за герцогом Калабрийским, оставив нашу героиню в Неаполе с риском для своего счастья, Луиза, перенесенная в карету, была доставлена обратно в Дом-под-пальмой, к великому удивлению Джованнины.

Микеле, не знавший истинных причин этого удивления, которому нахмуренные брови и почти угрожающий взгляд придавали совсем особый характер, рассказал о том, что произошло на набережной Витториа.

Луизу уложили в постель в сильнейшей лихорадке. Микеле провел в доме целую ночь и, так как к утру состояние больной нисколько не улучшилось, побежал за доктором Чирилло.

В это время почтальон принес письмо, адресованное Луизе. Нина узнала штемпель Портичи. Она заметила, что всякий раз, когда приносили письмо с таким штемпелем, ее госпожу охватывало сильное волнение; она уходила с письмом в комнату Сальвато, закрывалась там и выходила всегда с красными от слез глазами.

Джованнина поняла, что оно от Сальвато, и на всякий случай, еще не зная, удастся ли ей прочесть его, спрятала письмо, решив, что, если его у нее потребуют, нетрудно будет объяснить: она не передала его раньше из-за тяжелого состояния, в котором находилась тогда Луиза.

Чирилло поспешил прийти на зов. Он считал, что Луиза уехала; но, выслушав простодушный рассказ Микеле, который привез ее обратно, понял все.

Мы уже говорили о том, что добрый доктор испытывал к Луизе отеческую нежность. Он нашел у нее все симптомы воспаления мозга, и, не задавая вопросов, которые могли бы только усилить нравственные страдания пациентки, занялся излечением ее физического недуга.

Слишком искусный, чтобы не справиться с известной ему болезнью, к тому же распознанной в самом начале, он повел с ней энергичную борьбу, и к концу третьих суток Луиза была если не вполне исцелена, то, по крайней мере, вне опасности.

На четвертый день дверь отворилась и в комнату вошла особа, при виде которой Луиза радостно вскрикнула и протянула к ней руки. Это была ее задушевная подруга, герцогиня Фуско. Как и предсказывал кавалер Сан Феличе, после отъезда королевы опальная герцогиня вернулась в Неаполь. За несколько минут она уже успела разузнать обо всех событиях. В течение трех месяцев Луиза была вынуждена скрывать все в своем сердце. За четыре последних дня оно настолько переполнилось, что, вопреки максиме одного великого моралиста, будто мужчины лучше хранят чужие тайны, а женщины — свои, через четверть часа у Луизы уже не было секретов от подруги.

Нет нужды говорить, что дверь, соединяющая их покои, открывалась как никогда часто и что в любой час дня и ночи Луиза имела доступ в заветную комнату.

В тот день, когда Луиза встала с постели, она получила еще одно послание из Портичи. Джованнина видела, с каким волнением ее госпожа взяла письмо. Она ждала, что скажет Луиза после его прочтения. Если бы в этом письме было упоминание о предыдущем и Луиза о нем спросила, Джованнина поискала бы письмо и вернула его нераспечатанным, объяснив свою забывчивость хлопотами, вызванными болезнью госпожи. Однако если Луиза его не потребует, то Джованнина сохранит письмо на всякий случай, в помощь тому мрачному замыслу, который еще не созрел, но зерно которого уже зародилось в ее мозгу.

События между тем шли своим чередом. Они известны: мы уже подробно рассказали о них. Герцогиня Фуско, принадлежавшая к партии патриотов, возобновила свои приемы и принимала в своем салоне всех выдающихся патриотов-мужчин и знаменитых женщин. В числе последних была Элеонора Фонсека Пиментель, с которой нам вскоре предстоит встретиться; женственная душой, она обладала мужеством мужчины и принимала участие в политических делах своей родины.

Эти политические события приобрели сейчас для Луизы, которая до сего времени никогда ими не интересовалась, первостепенное значение. Так что, сколь хорошо ни были осведомлены завсегдатаи салона герцогини Фуско, существовало одно обстоятельство, о котором Луиза была осведомлена лучше всех: о приближении французов к Неаполю. И действительно, каждые три или четыре дня она получала письма от Сальвато и из них точно узнавала, где находятся республиканцы.

Она получила также два письма от кавалера Сан Феличе. В первом, сообщая о своем благополучном прибытии в порт Палермо, он выражал сожаление, что бурное море помешало ему взять ее с собой; но он ни словом не обмолвился о какой-либо иной помехе и о том, чтобы она приехала к нему. Письмо было спокойное и, как всегда, по-отечески нежное. Вероятно, кавалер не слышал последнего, отчаянного крика Луизы.

Второе послание содержало рассказ о положении двора в Палермо, подробности, которые читатель узнает впоследствии из нашего повествования. Но еще меньше, чем в первом, в этом письме выражалось желание, чтобы она покинула Неаполь. Напротив, в нем давались советы, как ей вести себя среди политических потрясений, неизбежных в ближайшее время в столице, и сообщалось, что этой же почтой дом Беккеров получит уведомление о передаче в распоряжение Луизы Сан Феличе суммы, которая ей может понадобиться.

Вскоре с письмом кавалера в руках в Дом-под-пальмой явился Андреа Беккер, которого Луиза не видела со дня его посещения Казерты.

Луиза встретила его с присущей ей спокойной доброжелательностью, поблагодарила за такую любезную обязательность, но предупредила, что, живя в полном уединении, в отсутствие мужа она решила не принимать ничьих визитов. Если случится, что ей понадобятся деньги, она сама придет в банк или пошлет за ними Микеле с распиской.

Это был отказ по всей форме. Андреа понял это и со вздохом удалился.

Луиза проводила его до подъезда и сказала Джованнине, которая пришла закрыть за гостем дверь:

— Если когда-нибудь господин Андреа Беккер явится к нам и спросит меня, скажите ему, что меня нет дома.

Известна фамильярность, с какой неаполитанские слуги относятся к своим хозяевам.

— Ах, Боже мой! — воскликнула Джованнина. — Чем только такой красивый молодой человек мог прогневить госпожу?

— Он ничем меня не прогневил, — холодно ответила Луиза. — Но пока мужа нет дома, я не буду принимать никого.

Джованнина, которую не переставала терзать ревность, чуть не возразила: «За исключением господина Сальвато», — но вовремя удержалась, и двусмысленная улыбка была ее единственным ответом.

Последнее письмо, которое Луиза получила от Сальвато, было из Беневенто; помеченное 19 января, оно пришло 20-го.

Весь день 20 января Неаполь провел в тоскливом ожидании, но тоска Луизы была особенно мучительной. От Микеле она знала о грозных приготовлениях к обороне; от Сальвато ей было известно, что французский главнокомандующий поклялся взять город любой ценой.

Сальвато умолял Луизу, если будут бомбардировать Неаполь, спуститься в самые глубокие подвалы дома, чтобы найти там убежище.

Эта опасность могла возникнуть главным образом в том случае, если замок Сант’Эльмо, вопреки обещаниям, будет сражаться против французов и патриотов. Утром 21 января лихорадочное волнение охватило Неаполь. Замок Сант’Эльмо, как мы помним, поднял трехцветное знамя; итак, он сдержал обещание и выступил на стороне патриотов и французов.

Луиза почувствовала радость, но не за патриотов и не за французов — у нее никогда не было никаких политических предпочтений, — однако ей казалось, что эта поддержка, оказанная французам и патриотам, уменьшит опасность, грозящую ее возлюбленному, ибо, будучи патриотом в душе, Сальвато стал французом по убеждению.

В тот же день к ней пришел Микеле. Один из народных вождей, решившийся бороться до конца задело, не вполне ему понятное, он, тем не менее, был предан ему всей душой: то было дело его среды, к тому же он был захвачен общим вихрем. Микеле пришел проститься с Луизой на случай несчастья и поручить ее заботам свою мать.

Луиза горько плакала, прощаясь со своим молочным братом, но оплакивала не только Микеле: добрую половину слез она пролила, страшась опасностей, которые подстерегали Сальвато.

Микеле, сам то плача, то смеясь и относя все слезы Луизы на свой счет, старался успокоить ее в отношении своей судьбы, напомнив ей предсказание Нанно. Ведь, по словам албанской колдуньи, Микеле должен был умереть полковником и на виселице. А он всего лишь капитан, и если ему и угрожает гибель, то от ножа или пули, но никак не от веревки.

В самом деле, если предсказание Нанно сбудется для Микеле, оно должно будет сбыться и для Луизы, и если Микеле умрет на виселице, Луизе суждено умереть на эшафоте.

Альтернатива была неутешительной.

Молодые люди расстались.

В ту минуту, когда Микеле уже уходил, рука Луизы задержала его, и слова, которые давно уже просились на ее уста, наконец сорвались:

— Если ты встретишь Сальвато…

— О сестрица! — вскричал Микеле.

Оба они прекрасно поняли друг друга.

Через час после того, как они расстались, послышались первые пушечные залпы.

Большая часть неаполитанских патриотов, те, кто из-за преклонного возраста или мирных занятий не призывались к оружию, собрались у герцогини Фуско. В ее салон каждый час приходили известия о боях. Но для Луизы эти известия значили слишком много, чтобы ожидать их в гостиной, в обществе тех, кто собирался обычно у герцогини. В одиночестве она молилась, стоя на коленях перед распятием в комнате Сальвато.

Каждый пушечный залп отзывался в ее сердце. Время от времени герцогиня Фуско приходила к своей подруге и сообщала ей сведения о продвижении французов, но в то же время с патриотической гордостью рассказывала о чудесах мужества, проявляемых лаццарони при защите города.

Луиза отвечала стоном. Ей казалось, что каждое ядро, каждая пуля угрожали сердцу любимого. Неужели эта ужасная борьба будет длиться вечно? Во время ночей 21 и 22 января Луиза, не раздеваясь, лежала на постели Сальвато. Несколько раз поднималась тревога, вызванная криками лаццарони: положение герцогини как сторонницы патриотов было небезопасно. Но Луизу не занимало ничто из того, что беспокоило других: она думала только о Сальвато, тревожилась только о нем.

Утром третьего дня осады стрельба прекратилась. Пришла весть, что французы одержали победу на всех направлениях; но они еще не стали хозяевами города.

Чем же закончилось это кровавое побоище? Жив ли Сальвато?

После трех пушечных выстрелов с высоты замка Сант’Эльмо по грабителям королевского дворца шум битвы совсем утих.

Она скоро увидит Микеле или Сальвато, если не случилось беды, и Микеле, очевидно, первого, потому что он может прийти в любой час дня повидать ее, тогда как Сальвато, не зная, что она одна, едва ли осмелится явиться к ней иначе, чем ночью и условленным путем.

Луиза стояла у окна, устремив взгляд в сторону Кьяйи: отсюда она ожидала вестей.

Часы проходили. Она видела, как сдали город, слышала приветственные крики толпы, сопровождавшей Шампионне к могиле Вергилия, узнала, что на следующий день ожидается чудо с благословенной кровью святого Януария, но все это прошло мимо ее сознания, как призраки проходят мимо изголовья спящего.

Все это не имело никакого отношения к тому, чего она ждала, чего хотела, на что надеялась.

Но оставим нашу героиню у окна, сами же вернемся в город и станем свидетелями страданий другой души, не менее взволнованной, чем душа Луизы.

О ком мы собираемся говорить, догадаться нетрудно.

Если только нам удался внешний и нравственный портрет Сальвато, то наши читатели понимают, с каким пылким нетерпением молодой офицер жаждал встречи с Луизой и как долг солдата при всех обстоятельствах брал верх над желанием влюбленного. Итак, он действовал отдельно от всей армии; итак, он был удален от Неаполя; итак, он принял это без единой жалобы, без малейшего возражения, хотя прекрасно знал, что достаточно было бы одного слова о магните, притягивающем его в Неаполь, и Шампионне, который испытывал к нему нежность, смешанную с восхищением, быть может самую глубокую из всех видов нежности, тотчас послал бы его вперед и предоставил ему все возможности первым войти в столицу.

В ту минуту, когда, примчавшись на площадь Пинье как раз вовремя, чтобы спасти жизнь Микеле, он прижимал молодого лаццароне к груди, его сердце билось двойной радостью — прежде всего потому, что он мог в полной мере расплатиться за услугу, которую тот ему оказал, но еще и потому, что, оставшись с ним наедине, он мог получить вести о Луизе и побыть в обществе друга, с кем можно говорить о ней.

Но и на этот раз он ошибся в ожиданиях. Живое воображение Шампионне сразу увидело в дружбе лаццароне и Сальвато нечто, из чего можно извлечь пользу. Зерно зародившейся в нем идеи — заставить святого Януария совершить чудо — мгновенно укоренилось в его сознании, и он решил поручить Сальвато охрану собора и назначить Микеле сопровождающим почетной стражи.

Очевидно, этот двойной выбор был правильным, потому что он имел успех.

Однако теперь Сальвато не мог отлучиться до завтрашнего дня, ведь он возглавлял караул, за который нес ответственность.

Но едва его гренадеры достигли Метрополии, едва они разместились под ее порталом и на маленькой площади, выходящей на улицу Трибунали, как Сальвато обнял Микеле за шею и увлек его в храм, произнеся всего лишь два слова, заключавшие в себе целый мир вопросов:

— Как она?

И Микеле с глубоким пониманием, проистекающим из тройного чувства — почитания, нежности и признательности, которые он испытывал к Луизе, рассказал ему все, начиная с тщетной попытки молодой женщины уехать со своим мужем и до последних слов, вырвавшихся три дня тому назад из глубины ее сердца: «Если ты встретишь Сальвато…»

Последние слова Луизы и первые слова Сальвато могли бы быть истолкованы так: «Я люблю его вечно!», «Я боготворю ее больше, чем когда-либо!»

Хотя чувство Микеле к Ассунте не достигало силы любви Сальвато и Луизы, молодой лаццароне мог измерить высоты, которые были ему самому недоступны, и в избытке благодарности, охваченный той бурной радостью жизни, какую молодость испытывает, избавившись от великой опасности, Микеле живописал чувства Луизы с глубокой правдивостью и таким красноречием, на какое сама она никогда не осмелилась бы, причем от ее имени, хотя она и не поручала ему этого, он раз двадцать повторил — а Сальвато не уставал слушать, — что Луиза любит его.

Микеле говорил, а Сальвато слушал — так проводили они время, меж тем как Луиза, подобно сестрице Анне, в тревоге всматривалась в дорогу, идущую от Кьяйи, в надежде кого-нибудь увидеть.

XCV

ОБЕТ МИКЕЛЕ

Ночь тихо сошла на землю. Пока еще оставалась надежда различить что-либо в сумерках, взгляд Луизы был направлен в одну точку и, когда настала ночь, она продолжала оставаться у окна. Только порою взгляд ее подымался к небу, словно вопрошая Господа, не там ли, рядом с ним, тот, кого она тщетно искала на земле.

Около восьми часов ей показалось, что она различает в темноте человека, фигурой походившего на Микеле. Этот человек остановился у калитки сада. Но прежде чем он успел постучаться, Луиза вскрикнула: «Микеле!» — и тот отозвался: «Сестрица!»

Он бросился на зов и, так как окно было на высоте всего лишь восьми — десяти футов, по углублениям и каменным выступам в стене быстро взобрался на балкон и через окно спрыгнул в столовую.

При первом звуке голоса Микеле, при первом же взгляде на него Луиза поняла, что ей нечего опасаться беды — так спокойно и радостно было лицо молодого лаццароне.

Но что ее сильно поразило, так это необыкновенный костюм, в который был облачен ее молочный брат.

На нем было нечто вроде шапки улана, украшенной султаном, который напоминал плюмаж тамбурмажора; его торс облегал короткий небесно-голубой мундир, расшитый на груди золотыми галунами и золотым позументом на рукавах; с левого плеча свисал красный доломан, не менее богатый, чем мундир. Серые панталоны с золотыми кисточками довершали этот наряд, казавшийся еще более внушительным благодаря огромной сабле, полученной Микеле в дар от Сальвато, сабле, которая, надо отдать справедливость ее владельцу, не оставалась праздной в течение последних трех дней.

Это была форма народного полковника: главнокомандующий поспешил прислать ее лаццароне, узнав о его преданности Сальвато.

Микеле тотчас же переоделся и, не говоря Сальвато ни слова о том, для чего это ему нужно, попросил у французского офицера отпуск на час и тут же получил разрешение.

В один миг с паперти собора он очутился у Ассунты, где его появление в такой час и в таком костюме повергло в изумление не только молодую девушку, но также старого Бассо Томео и его трех сыновей, из которых двое перевязывали в углу свои раны. Микеле бросился к шкафу, выбрал самый красивый наряд своей любимой и, свернув его, сунул под мышку, затем, пообещав ей вернуться на следующее утро, скрылся в несколько прыжков, выкрикивая какие-то несвязные фразы, за что вполне мог бы получить прозвище il Pazzo[113], если бы эта кличка уже давно не украшала его имя.

От Маринеллы до Мерджеллины расстояние немалое: надо было пересечь весь Неаполь; но Микеле так хорошо знал все проходы и переулки, которые могли сократить ему дорогу, что потратил всего лишь четверть часа на путь, отделявший его от Луизы, и мы видели, как он еще уменьшил его — вскочил в окно, вместо того чтобы пройти в дверь.

— Прежде всего, — воскликнул Микеле, перепрыгнув через подоконник, — знай: он жив, здоров, не ранен и любит тебя как сумасшедший!

Луиза вскрикнула от радости. Затем, охваченная сестринской нежностью, к которой примешивалась радость от принесенного молочным братом счастливого известия, она обняла его, прижала к сердцу, прошептав:

— Микеле! Милый Микеле! Как я рада видеть тебя!

— Да, ты можешь этому радоваться. Вполне могло случиться, что мы бы больше с тобой не увиделись: если бы не он, меня расстреляли бы.

— Если бы не кто? — спросила она, хотя прекрасно поняла, о ком идет речь.

— Да он, черт возьми! Кто же другой, кроме синьора Сальвато, мог помешать расстрелять меня? Кто еще побеспокоился бы, что семь или восемь пуль продырявят бедного лаццароне? А он примчался и сказал: «Это Микеле! Он спас мне жизнь, и я прошу его помиловать». Он обнял меня, расцеловал как брата, и тут их главнокомандующий дал мне чин полковника, что сильно приближает меня к виселице, дорогая сестрица!

Потом, видя, что собеседница плохо его понимает, прибавил:

— Но дело не в этом. В ту минуту, когда меня должны были расстрелять, я дал обет, в котором и ты принимаешь кое-какое участие.

— Я?

— Да, ты. Я дал обет, что, если останусь жив… А на это, поверь, было так мало надежды… я дал обет, что в тот же день вместе с тобой, сестрица, пойду помолиться святому Януарию. Значит, времени нам терять нельзя, а чтобы люди не удивлялись, что такая знатная дама, как ты, бежит по улицам Неаполя за руку с Микеле-дурачком, хоть он теперь и полковник, я принес тебе платье, в котором тебя не узнают. Вот, держи!

И он бросил к ногам Луизы сверток с одеждой Ассунты.

Луиза понимала все меньше и меньше, но инстинкт подсказывал ей, что во всем этом для ее вдруг забившегося сердца кроется какая-то радостная неожиданность, секрет, разгадать который она не могла; однако, может быть, она не хотела вникнуть в таинственное предложение Микеле из страха, что почувствует себя обязанной отказаться.

— Хорошо, — сказала Луиза, — пойдем. Пойдем, потому что ты дал обет, мой бедный Микеле. И раз ты считаешь, что обязан жизнью этому обету, его надо выполнить; а то ведь может случиться несчастье. И кроме того, никогда, уверяю тебя, я не была так расположена молиться, как сейчас. Но… — добавила она робко.

— Но что?

— Ты помнишь, он просил меня оставлять отворенным окно, выходящее в переулок, а также дверь в его комнате.

— Стало быть, окно и дверь в его комнату открыты?

— Да. Посуди же, что он подумает, если найдет их запертыми!

— Это и вправду его бы ужасно огорчило, бьюсь об заклад! Но, вот беда, с тех пор как синьор Сальвато поправился, он уже не свободен: этой ночью он дежурит у главнокомандующего, так что, понятно, не может покинуть свой пост до одиннадцати утра. Значит, нам можно закрыть все окна и двери и отправиться к святому Януарию выполнять обет, который я ему дал.

— Тогда пойдем, — вздохнула Луиза, унося в свою комнату одежду Ассунты, в то время как Микеле пошел закрывать двери и окна.

Когда Микеле заглянул в комнату, выходящую в переулок, ему почудилось, будто какая-то тень скользнула в самый темный угол. Так как эта торопливая попытка укрыться могла быть свидетельством дурных намерений, Микеле с вытянутыми вперед руками шагнул вперед, в темноту.

Но тень, видя, что она обнаружена, выступила ему навстречу со словами:

— Это я, Микеле: я здесь по распоряжению госпожи.

Микеле узнал голос Джованнины и, так как все выглядело весьма правдоподобно, тотчас успокоился и стал закрывать окна.

— А если придет синьор Сальвато? — спросила Джованнина.

— Он не придет, — отвечал Микеле.

— С ним случилось несчастье? — спросила молодая девушка тоном, который выдавал больше чем простой интерес, но она поняла свою опрометчивость и поспешила добавить: — Если так, нужно известить госпожу как можно осторожнее.

— Госпожа знает все, что должна знать: с синьором Сальвато не произошло ничего дурного, просто он задержится там, где находится сейчас, до завтрашнего утра.

В эту минуту послышался голос Луизы, звавшей свою служанку.

Джованнина, задумавшись и нахмурив брови, медленно пошла на зов, меж тем как Микеле, давно привыкший к чудачествам молодой девушки, не стараясь даже объяснить их причины, закрывал окна и двери, которые Луиза раз двадцать давала себе обещание не открывать и, однако, в течение трех суток держала отворенными.

Когда Микеле вернулся в столовую, Луиза уже закончила свой туалет. Лаццароне вскрикнул от удивления: никогда еще его молочная сестра не казалась ему настолько красивой, как в этом наряде, который был ей так к лицу, словно она всегда его носила.

Что до Джованнины, то девушка смотрела на свою госпожу каким-то странным взглядом: в нем таилась мучительная зависть. Служанка прощала Луизе ее красоту в нарядах знатной дамы, но дочь народа не могла простить ей того, что она была прелестна в одежде простолюдинки.

Зато Микеле восхищался Луизой чистосердечно и простодушно и, не догадываясь, что каждая его похвала подобна удару ножа в сердце служанки, не переставал восторженно повторять на все лады:

— Нет, ты только посмотри, Джованнина, до чего она хороша!

Действительно, Луиза вся светилась не только красотой, но и счастьем. После стольких дней тоски и страданий чувство, с которым она так долго боролась, взяло верх. В первый раз она не задумываясь, не сожалея, почти без угрызений совести принимала свою любовь к Сальвато.

Разве она не сделала все, что в ее силах, чтобы избежать этой любви? И не сама ли судьба приковала ее к Неаполю и помешала следовать за мужем? Однако истинно религиозное сердце, каким было сердце Луизы, не верит в судьбу. А если это не судьба ее задержала, значит, само Провидение. И раз такова воля Провидения, зачем страшиться счастья, которое благословил сам Господь!

Вот почему, сияя, она сказала своему молочному брату:

— Я жду, ты видишь, Микеле? Я готова!

И она первая спустилась на крыльцо.

Джованнина, не в силах удержаться, схватила Микеле за руку:

— Куда идет синьора?

— Благодарить святого Януария, что он соизволил спасти сегодня жизнь его слуге, — ответил лаццароне, спеша догнать молодую женщину и предложить ей руку.

Со стороны Мерджеллины, где не было никаких боев, Неаполь представлял собою зрелище довольно мирное. Набережная Кьяйа была иллюминирована на всем ее протяжении, и французские патрули бороздили толпу. Люди, радуясь тому, что избежали опасностей, которые затронули часть населения и угрожали остальным в течение трех дней боев, проявляли свою радость при виде республиканского мундира, размахивая носовыми платками, подбрасывая вверх шляпы и крича: «Да здравствует Французская республика!»: «Да здравствует Партенопейская республика!»

И действительно, хотя республика в Неаполе еще не была провозглашена и учредить ее должны были только на следующий день, каждый уже заранее знал, какова будет форма правления.

На улице Толедо зрелище несколько омрачилось. Там начинался ряд домов, преданных огню и разграблению. Одни представляли всего лишь груду дымящихся развалин; другие, без дверей, без стекол и ставен, с обломками разбитой мебели, валявшимися на мостовой, наводили на мысль, что здесь хозяйничали лаццарони и что было бы, если бы все это продолжалось еще несколько дней. К местам, где складывали тела убитых и раненых, где на плитах мостовой растеклись лужи крови, подъезжали повозки, груженные песком, и вооруженные люди лопатами сбрасывали песок, между тем как другие граблями разравнивали его, словно в Испании во время корриды, когда с окровавленной арены только что убрали трупы быков, лошадей, а порою и людей.

На площади Меркателло взору представлялась картина еще более печальная. Перед коллежем иезуитов, на круглой площади, устроили походный госпиталь, и, пока одни лаццарони распевали песни, направленные против королевы, зажигали фейерверк и палили в воздух из пушек, другие с криками ярости крушили статую Фердинанда I, стоявшую под портиком, и оттаскивали прочь тела убитых.

Луиза со вздохом отвела глаза и прошла мимо.

У Белых ворот была сооружена баррикада, сейчас наполовину разрушенная, а впереди, на углу улицы Сан Пьетро а Маелла, догорал дворец и, рушась, бросал в небо огненные снопы, не менее яркие, чем огни фейерверка.

Молодая женщина, дрожа, прижалась к Микеле. Однако ее страх смешивался с другим, блаженным чувством, причину которого она не могла понять. Но чем ближе они подходили к старой церкви, тем легче становились ее шаги: казалось, ангелы, вознесшие на небо святого Януария, дали ей крылья, чтобы подняться по ступеням, которые вели с улицы внутрь храма.

Микеле провел Луизу в один из самых затененных уголков собора; он поставил перед ней скамеечку, чтобы она могла преклонить колена, потом придвинул поближе другую и сказал своей молочной сестре:

— Молись. Я сейчас вернусь.

И вмиг исчез.

Ему показалось, что в офицере, мечтательно прислонившемся к одной из колонн собора, он узнал Сальвато Пальмиери. Микеле подошел — это действительно был Сальвато.

— Мой командир, пойдемте со мною, — сказал Микеле. — Вы увидите то, что, клянусь, доставит вам радость!

— Ты ведь знаешь, я не могу оставить свой пост, — возразил Сальвато.

— Но это ведь здесь, в церкви!

— Ну, если так… — из любезности ответил молодой человек и последовал за ним.

Они вошли в собор, и при свете лампы, горевшей на клиросе и тускло освещавшей немногих прихожан, пришедших сюда прочесть свои вечерние молитвы, Микеле указал Сальвато на молодую женщину, которая молилась со всей сосредоточенностью любящей души.

Сальвато вздрогнул.

— Вы видите? — указал на нее пальцем Микеле.

— Кого? — спросил Сальвато.

— Эту женщину, которая так благочестиво молится.

— Да, и что?

— А то, мой командир, что пока я буду дежурить за вас на посту, и дежурить очень усердно, можете быть спокойны, пойдите и станьте возле нее на колени. Я не знаю, но мне почему-то кажется, что она передаст вам добрые вести о моей сестрице Луизе.

Сальвато взглянул на Микеле с удивлением.

— Ступайте, ступайте же, — сказал тот, тихонько подталкивая его.

Сальвато повиновался; но прежде чем он опустился возле нее на колени, она обернулась на звук его шагов и узнала его — и слабый крик, умеряемый величием места, вырвался из груди обоих.

Услышав этот крик, который, прозвенев невыразимым счастьем, оповестил Микеле, что его затея удалась, лаццароне ощутил такую огромную радость, что, несмотря на свой новый высокий чин, несмотря на свой великолепный мундир и, наконец, несмотря на торжественность обстановки, заставившую влюбленных приглушить свой единый радостный возглас, он, выйдя из собора, проделал один за другим ряд прыжков, так что, если бы кто-то это увидел и узнал его, то он больше, чем когда-либо заслужил бы от своих сограждан прозвище Микеле-дурачок.

Если судить с точки зрения нашей морали, такой поступок, который имел целью сблизить двух влюбленных и который не вызвал в Микеле никаких мыслей о том, что, устраивая счастье одних, он губит счастье другого, нам, конечно, покажется необдуманным и даже достойным порицания, но мораль простого неаполитанца не столь щепетильна, и если бы кто-нибудь сказал Микеле, что он повел себя более чем опрометчиво, он бы очень удивился, поскольку был убежден, что совершил сейчас самый прекрасный поступок в своей жизни.

Быть может, он мог бы ответить, что, устраивая влюбленным первую встречу в церкви и тем самым введя ее в границы строгой благопристойности, он как бы возвысил это свидание наедине, которое во всяком другом месте было бы предоставлено на волю случая. Но в интересах истины мы должны признать, что славный малый об этом даже не подумал.

XCVI

СВЯТОЙ ЯНУАРИЙ, ПОКРОВИТЕЛЬ НЕАПОЛЯ И ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ НЕАПОЛИТАНСКИХ ВОЙСК

Мы уже говорили выше, какое действие произвело в Неаполе заявление Шампионне о том, что на следующий день должно совершиться чудо святого Януария.

Шампионне поставил на карту все: если чудо не будет совершено, ему придется подавлять второй бунт; если же оно совершится, наступит спокойствие и будет учреждена Партенопейская республика.

Чтобы объяснить ту огромную популярность, которой пользуется Януарий среди неаполитанского народа, надо рассказать в нескольких словах, на каких заслугах святого эта популярность основана.

Святой Януарий — не обычный святой из календаря, равно почитаемый повсюду: ему не строят церквей, как святому Петру и святому Павлу, во всех странах мира; Януарий — это святой местный: он неаполитанец и патриот.

Святой Януарий жил в первые века Церкви. Он проповедовал слово Христа в конце III и в начале IV века и обратил в веру Христову тысячи язычников. Как все проповедники истинной веры, он навлек на себя, естественно» гнев императоров и претерпел мученичество в 305 году от рождества Христова. Мы вынуждены, дабы пояснить чудо разжижения его крови, рассказать о некоторых подробностях этого мученичества.

Превосходство Януария над прочими святыми, как утверждают неаполитанцы, неоспоримо. И в самом деле, другие святые при жизни и даже после своей смерти творят всякие чудеса, которые, будучи оспорены философами, доходят до нас в форме смутного, полудостоверного предания, тогда как чудо святого Януария, напротив, дошло до наших дней и возобновляется дважды в год, к вящей славе города Неаполя и великому посрамлению безбожников.

Гражданин прежде всего, Януарий любит по-настоящему только свою родину и печется лишь о ней одной.

Если бы миру угрожал второй потоп или если бы весь мир грозил обрушиться вокруг Горациева праведника, святой Януарий не пошевелил бы даже кончиком пальца, чтобы спасти его. Но когда проливные ноябрьские дожди угрожают затопить урожай, когда знойные августовские жары иссушают водоемы его возлюбленного края, Януарий подвигает небо и землю на то, чтобы в ноябре светило солнце, а в августе шел дождь.

Если бы святой Януарий не взял Неаполь под свое особое покровительство, то уже десять столетий Неаполя бы не существовало или же он понизился бы в ранге, уподобившись таким городкам, как Поццуоли и Байя. Поистине, нет в мире города, который бы столько раз завоевывался и попадал под иго чужеземцев! Но благодаря действенному вмешательству и неусыпной деятельности своего патрона завоеватели проходят, а Неаполь остается.

Нормандцы правили Неаполем, но святой Януарий их изгнал! Швабы правили Неаполем, но святой Януарий их изгнал! Анжуйцы правили Неаполем, но святой Януарий их изгнал! Арагонцы, в свою очередь, захватили трон Неаполя, но святой Януарий их покарал!

Испанцы подчинили своей тирании Неаполь, но святой Януарий их разбил!

Наконец, французы заняли Неаполь, но святой Януарий их оттуда выпроводил!

Эти самые слова мы уже писали в 1836 году, а теперь нам остается только добавить: «И кто знает, что еще сделает святой Януарий для своего отечества!»

И в самом деле, каково бы ни было владычество — отечественное или чужеземное, законное или узурпированное, справедливое или деспотическое, тяготеющее над этой прекрасной страной, — в глубине сердца каждого неаполитанца живет вера, возводящая его терпение до высот стоицизма: вера в то, что все короли и правительства пройдут и в конце концов в Неаполе останется только неаполитанский народ и святой Януарий.

История этого святого начинается одновременно с историей Неаполя и, вероятно, закончится только вместе с ней.

Святой Януарий принадлежит, естественно, к самому знатному роду древности. Народ, который в 1647 году дал своему государству, руководимому лаццароне, название Светлейшей королевской неаполитанской республики, а в 1799 году забрасывал патриотов камнями за то, что они осмелились отменить титул «ваше превосходительство», никогда не согласился бы избрать себе покровителя плебейского происхождения. Лаццароне по своей природе аристократ или, точнее, преклоняется прежде всего перед аристократией.

Род святого Януария восходит по прямой линии к семье римских Януариев, которая сама имеет претензию считать своим прародителем Януса. Ранние годы блаженного покровителя Неаполя покрыты мраком неизвестности. Лишь в 304 году, при понтификате святого Марцеллина, он был назначен епископом только что созданной папой епархии Беневенто.

Удивительна судьба этой епархии, которая начинается святым Януарием и заканчивается г-ном Талейраном!

Последнее гонение на христиан происходило при императорах Диоклетиане и Максимиане; оно продолжалось два года, начавшись в 302 году, причем было одним из самых жестоких: семнадцать тысяч мучеников освятили нарождающуюся религию своей кровью.

Императорам Диоклетиану и Максимиану наследовали императоры Констанций и Галерий, при которых христиане имели небольшую передышку.

В числе пленников, скопившихся в темницах Кум в предшествующее правление, были Соссий, диакон Мизенский, и Прокл, диакон Поццуольский. В течение всего времени, пока длилось гонение на христиан, начавшееся в 302 году, святой Януарий ни разу не упускал случая с опасностью для жизни поддержать их своим словом.

Временно выпущенные на волю христианские узники, поверившие в то, что все преследования кончились, возносили Господу благодарственные молитвы в Поццуольском храме, и святой Януарий совершал службы, а Соссий и Прокл помогали святому делу, как вдруг однажды раздался звук трубы и в церковь въехал на лошади вооруженный глашатай и громко прочел старый указ Диоклетиана, который новые цезари ввели в силу.

Этот указ, весьма любопытный — даже если подлинность его сомнительна, — хранится в архивах архиепископства. Следовательно, мы можем предложить его нашим читателям, как ранее уже приводили некоторые исторические документы, отнюдь не лишенные интереса:

«Трижды величайший, неизменно справедливый, бессмертный император Диоклетиан всем префектам и проконсулам Римской империи шлет привет!

Наших божественных ушей достиг слух, немало нас прогневивший, что самая нечестивая из всех ересей, кою называют христианством, стала распространяться с новой силой, что вышеупомянутые христиане чтят как бога некоего Иисуса, рожденного неизвестно какой еврейской женщиной, и поносят оскорблениями великого Аполлона, Меркурия и Геракла и даже самого Юпитера, вознося хвалу тому самому Христу, которого евреи распяли на кресте как чародея.

Посему мы приказываем всех христиан, мужчин и женщин, во всех городах и краях подвергнуть самым жестоким мукам, если они откажутся поклоняться нашим богам и не отрекутся от своих заблуждений. Если же кто из них проявит покорность, мы даруем ему прощение. В противном случае мы потребуем, чтобы их поразили мечами и подвергли самой суровой казни (pessimâ morte[114]). Помните, что за неисполнение наших божественных указов вы сами будете подвергнуты той же каре, какой мы угрожаем этим преступникам».

В дальнейшем мы приведем один-два декрета короля Фердинанда, и читатель убедится, что они под стать этому документу. Сравнивая их с указом Диоклетиана, видишь, сколь во многом они схожи. Только указы римского императора были лучше составлены.

Как нетрудно догадаться, ни святой Януарий, ни оба его диакона не подчинились этому декрету. Януарий продолжал служить свои мессы, а диаконы — ему прислуживать, так что в одно прекрасное утро все трое были схвачены при исполнении своих обязанностей.

Излишне говорить, что все те, кто присутствовал тогда на богослужении, были задержаны вместе с ними. И уж совсем бесполезно упоминать, что пленники не позволили запугать себя угрозами проконсула Тимофея и упорно продолжали исповедовать веру Христову.

Заметим только, что в минуту ареста одна старая женщина, которая уже признавала Януария святым, попросила его оставить ей на память какие-нибудь реликвии. Януарий протянул ей два сосуда, с помощью которых он только что совершал таинство пресуществления, со словами:

— Возьми эти сосуды, сестра, и собери в них мою кровь!

— Но я разбита параличом и не в силах ступить ни шагу!

— Выпей вина и воды, которые там остались, и ты пойдешь!

Случилось так, что проконсул ожесточился больше всех против святого Януария, потому что именно тот больше всех служил Сыну Божьему.

Проконсул начал с того, что велел бросить святого в раскаленную печь, но огонь потух, и пылающие угли, устилавшие под, превратились в цветы.

Тогда святой Януарий был осужден на растерзание дикими зверями.

В день, назначенный для казни, амфитеатр был переполнен. Толпы людей стекались со всех концов провинции; амфитеатр Поццуоли был, как амфитеатр Капуи (откуда, как известно, сбежал Спартак), одним из самых красивых во всей Кампании.

Впрочем, это тот самый амфитеатр, развалины которого существуют и по сей день; за двести тридцать лет до этих событий божественный император Нерон устроил здесь празднество в честь царя Армении Тиридата I, который, будучи изгнан из своего царства Корбулоном, поддерживавшим Тиграна, явился к сыну Домиция и Агриппины требовать свою корону обратно. Все было подготовлено, чтобы поразить воображение варвара. Самые могучие звери, самые искусные гладиаторы сражались перед ним, но, так как он оставался бесстрастным, созерцая это зрелище, Нерон спросил его, что он думает об этих борцах, чья сверхчеловеческая сила вызвала бурю аплодисментов. В ответ Тиридат, не проронив ни слова, поднялся с улыбкой и, метнув свое копье на арену, одним ударом пронзил насквозь двух быков сразу.

С того дня как Тиридат дал столь наглядное доказательство своей силы, цирк ни разу не собирал такого количества зрителей.

Едва проконсул занял свое место на троне и ликторы сгруппировались вокруг него, как трое святых, выведенных на арену по его приказу, были оставлены перед воротами, через которые должны были впустить зверей. По знаку Тимофея ворота отворились — и хищники выпрыгнули на арену. При виде их тридцать тысяч зрителей радостно зааплодировали. Удивленные звери ответили на это угрожающим ревом, покрывшим все голоса и заставившим умолкнуть аплодисменты. Затем, возбужденные криками толпы, терзаемые трехдневным голодом, на который их обрекли смотрители, и привлеченные запахом человеческой плоти (это лакомство доставалось им лишь по большим праздникам), львы начали потряхивать гривой, тигры — готовиться к прыжку, а гиены — облизываться. Но сколь велико было удивление проконсула, когда он увидел, что гиены, тигры и львы легли у ног этих трех мучеников в знак уважения и покорности, тогда как цепи, сковывавшие святого Януария, сами собой распались и он, подняв освободившуюся руку, с улыбкой благословил зрителей.

Вы понимаете, конечно, что Тимофей, проконсул, наместник императора, не мог позволить какому-то жалкому епископу восторжествовать над ним, ведь и так уже при виде последнего чуда, совершенного Януарием, пять тысяч зрителей обратились в христианство. Убедившись, что огонь бессилен против его пленника и львы ложатся к его ногам, проконсул дал приказ отсечь епископу и двум диаконам головы.

Прекрасным осенним утром 19 сентября 305 года святой Януарий, сопутствуемый Проклом и Соссием, был препровожден на площадь Вулкана, расположенную возле полупотухшего кратера на равнине Сольфатара, чтобы принять там последнее мучение. Но едва прошел он полсотни шагов в направлении площади, как пробившись сквозь толпу, спотыкаясь, вышел и упал перед ним на колени старик-нищий.

— Где ты, святой человек? — воскликнул нищий. — Я слеп и не вижу тебя.

— Я здесь, сын мой, — отвечал святой Януарий, останавливаясь, чтобы выслушать старца.

— Ах, отец мой! — вскричал тот. — Позволь мне перед смертью поцеловать следы твоих ног!

— Этот человек сумасшедший, — сказал палач, собираясь оттолкнуть его.

— Позволь приблизиться этому слепому, прошу тебя, — промолвил святой Януарий, — ибо с ним милость Господня.

Палач посторонился, пожав плечами.

— Что ты хочешь, сын мой? — спросил святой.

— Какой-нибудь ничтожный дар на память о тебе, все равно что. Я сохраню его до конца моих дней, он принесет мне счастье в этом мире и ином.

— Да разве ты не знаешь, что осужденные на смерть ничего при себе не имеют? — воскликнул палач. — Дурак тот, кто просит милостыню у человека, который сейчас умрет!

— Сейчас умрет? — переспросил старик, качая головой. — Напрасно ты уж так уверен. Не в первый раз он от вас ускользает.

— Не беспокойся, — отвечал палач. — На этот раз он будет иметь дело со мной.

— Сын мой, — сказал святой Януарий, — у меня не осталось ничего, кроме вот этого платка, которым мне завяжут глаза перед казнью. Я оставляю его тебе. Возьми его после моей смерти.

— А если солдаты не разрешат мне приблизиться к тебе?

— Будь спокоен, я принесу его тебе сам.

— Благодарю, отец мой.

— Прощай же, сын мой.

Слепой удалился, и процессия возобновила свой путь.

Дойдя до площади Вулкана, трое мучеников опустились на колени. Святой Януарий произнес громким голосом:

— Великий Боже, по милости своей дозволь мне сегодня принять мученичество, в котором ты мне отказывал уже дважды! И пусть наша кровь, которая сейчас прольется, утишит твой гнев и будет последней кровью, что прольют тираны, преследующие нашу святую Церковь!

Поднявшись с колен, он нежно обнял двух своих собратьев по мученичеству и дал знак палачу начать свое кровавое дело.

Палач отсек головы вначале Проклу и Соссию, которые приняли смерть, вознося хвалу Господу; но, когда он приблизился к святому Януарию, чтобы в свою очередь обезглавить его, палача вдруг охватила конвульсивная дрожь, настолько сильная, что меч выпал у него из рук и он не мог нагнуться и поднять его.

Тогда святой Януарий сам завязал себе глаза и, приняв положение наиболее удобное для предстоящей казни, обратился к палачу:

— Что же ты медлишь, брат мой?

— Я не могу поднять меч, если ты не дашь мне на это разрешения и не будет приказа от тебя самого.

— Я не только разрешаю и приказываю тебе, брат мой, я еще и прошу тебя об этом.

Силы тотчас вернулись к палачу, и он нанес удар с такой энергией, что сразу отсек голову и один из пальцев святого.

Что до двух молений, которые святой Януарий вознес Господу перед смертью, то они, несомненно, дошли до него, ибо палач, обезглавив святого, возвел его в ранг мученика, а Константин, который впоследствии стал Константином Великим и утвердил торжество христианской веры, в том самом году, когда погиб святой, бежал из Ни-комедии в Йорк, где застал своего отца Констанция Хлора при последнем издыхании и был провозглашен императором легионами Британии, Галлии и Испании. Итак, год смерти святого Януария ознаменовал триумф Церкви.

В тот самый день, когда казнили мучеников, около девяти часов вечера два человека, похожие на две тени, робко приблизились к опустевшей площади и стали искать глазами три трупа, которые были оставлены там, где совершилась казнь.

Луна, только что взошедшая на небосклон, лила яркий свет на желтоватую равнину Сольфатары, так что можно было отчетливо различить каждый предмет.

Те, что пришли в это уединенное место, были старик и старуха.

С минуту они с недоверием всматривались один в другого, затем решились пойти друг другу навстречу.

Приблизившись на расстояние всего лишь трех шагов, каждый поднял руку ко лбу, творя крестное знамение.

Они признали друг в друге христиан.

— Здравствуй, брат мой, — сказала женщина.

— Здравствуй, сестра моя, — ответил старик.

— Кто ты?

— Друг святого Януария. А ты?

— Я из его родни.

— Откуда ты родом?

— Из Неаполя. А ты?

— Из Поццуоли. Что привело тебя сюда в этот час?

— Я пришла собрать кровь мученика. А ты?

— Я — предать земле его тело.

— Вот два сосуда, с ними он совершал свою последнюю службу, а потом, выйдя из церкви, отдал их мне, приказав выпить оставшиеся в них воду и вино. Я была парализована и не могла двинуть ни рукой, ни ногой в течение десяти лет, но едва осушила эти сосуды, повинуясь приказу блаженного Януария, как поднялась и пошла.

— А я был слеп. Я попросил у мученика, когда он шел на казнь, оставить мне что-нибудь на память; он обещал мне после смерти дать платок, которым ему должны были завязать глаза. В тот миг, когда палач отсек ему голову, он явился ко мне, вручил платок, повелел приложить к моим глазам, а вечером прийти сюда похоронить его тело. Я не знал, как выполнить вторую часть его приказа, потому что был слеп. Но едва я приложил к моим векам святую реликвию, как, подобно святому Павлу на пути в Дамаск, почувствовал, что пала пелена с глаз моих, и вот я готов повиноваться воле блаженного мученика.

— Будь благословен, брат мой! Ибо я знаю теперь, что ты был истинным другом святого Януария, который явился мне в то же самое время, что и тебе, чтобы повелеть мне собрать его кровь.

— Будь благословенна, сестра моя! Ибо в свою очередь я вижу теперь, что ты действительно его родственница. Ах да! Я забыл еще об одном…

— О чем же?

— Он повелел мне найти его палец, который ему отсекли одновременно с головой, и присоединить благочестиво к его святым останкам.

— А мне он велел отыскать среди пролившейся крови былинку и бережно хранить ее в меньшем из этих сосудов.

— Поищем же, сестра моя!

— Поищем, брат мой.

— К счастью, нам светит луна.

— Это тоже благодеяние святого: ведь целый месяц луна была скрыта за тучами.

— Вот палец, который я искал.

— Вот былинка, о которой он говорил мне.

И в то время, как старик из Поццуоли укладывал в ларь тело, голову и палец мученика, старая неаполитанка, опустившись на колени, благоговейно собрала губкой всю, до последней капли, драгоценную кровь и наполнила ею оба сосуда, что дал ей святой.

Эта самая кровь через пятнадцать с половиной столетий стала вскипать, как только ее подносят к мощам святого, и вот это необычайное, необъяснимое кипение, повторяющееся дважды в год, и есть знаменитое чудо святого Януария, нашумевшее во всем мире, чудо, которого Шампионне решил добиться, чего бы это ни стоило.

XCVII

СВЯТОЙ ЯНУАРИЙ И ЕГО СВИТА. АВТОР ВЫНУЖДЕН ЗАИМСТВОВАТЬ ИЗ СВОЕЙ КНИГИ «КОРРИКОЛО» ГОТОВУЮ ГЛАВУ, НЕ НАДЕЯСЬ НАПИСАТЬ ЛУЧШЕ[115]

Мы не будем следовать за останками святого Януария во всех странствиях, которые они совершали из Поццуоли в Неаполь, из Неаполя в Беневенто и, наконец, из Беневенто снова в Неаполь: это увело бы нас в историю всего средневековья, а люди столь часто злоупотребляли этой интересной эпохой, что она начинает сейчас выходить из моды.

Лишь в начале XVI века святой Януарий обретает постоянное место упокоения, покидаемое только дважды в год, когда он отправляется совершать свое чудо в соборе святой Клары, усыпальнице неаполитанских королей. Правда, случается, что его беспокоят и помимо традиционных церемоний. Но повод для этого должен быть очень значительный: волнения в королевстве или потрясение провинции могут заставить этого святого-домоседа изменить своим привычкам; каждый такой выезд становится событием и, возвеличиваясь устным преданием, увековечивается в памяти неаполитанцев.

Святой Януарий постоянно обитает в архиепископстве, в часовне Сокровищ, выстроенной неаполитанской знатью и буржуазией по обету, данному ими в 1527 году из страха перед чумой, опустошавшей в те дни благочестивейший город Неаполь. Благодаря вмешательству святого чума прекратилась, и в знак общественной признательности была возведена эта часовня.

В противоположность обычным молящимся, которые, дав обет святому, чаще всего забывают о нем, как только опасность проходит, неаполитанцы были столь совестливы в выполнении обязательства, данного их покровителю, что, когда донья Катарина де Сандоваль, жена старого графа де Лемоса, вице-короля Неаполя, пожелала от своего имени сделать дароприношение на постройку часовни, предложив сумму в тридцать тысяч дукатов, неаполитанцы отказались принять от нее деньги, заявив, что им не хотелось бы делить с чужеземцами — будь то даже вице-король или вице-королева — честь дать достойный кров их святому покровителю.

И так как ни в деньгах, ни в рвении недостатка не было, постройку быстро завершили. В интересах истины следует заметить, что для поддержания взаимного усердия знать и буржуазия составили у городского нотариуса метра Винченцо ди Боссиса договор, существующий и поныне. На документе стоит дата 13 января 1527 года. Подписавшие его обязались выложить на расходы по строительству сумму в тринадцать тысяч дукатов; но, как видно, уже в те времена следовало относиться с недоверием к сметам архитекторов: одни только двери обошлись в сто тридцать пять тысяч франков, то есть в три раза больше суммы, назначенной на все сооружение.

Когда часовня была закончена, решили созвать лучших на свете живописцев, дабы украсить ее стены фресками, изображающими главные события жизни святого. К несчастью, это решение отнюдь не встретило одобрения со стороны неаполитанских живописцев, которые, в свою очередь, решили, что часовня будет расписана только местными художниками, и поклялись, что всякий соперник, дерзнувший принять приглашение, горько в том раскается.

То ли не ведая об этой клятве, то ли не веря в нее, Гвидо, Доменикино и кавалер д’Арпино приехали в Неаполь. Однако кавалер д’Арпино сразу был вынужден обратиться в бегство, не взяв даже в руки кисть. Гвидо после двух покушений на его жизнь, которых он избежал только каким-то чудом, тоже покинул Неаполь. Один Доменикино, притерпевшись к непрерывным преследованиям, устав от жизни, которую его соперники сделали столь тяжкой и печальной, не слушал ни оскорблений, ни угроз и продолжал писать. Он с успехом закончил «Женщину, исцеляющую больных с помощью масла из светильника, горящего перед святым Януарием», «Воскрешение молодого человека» и уже расписывал купол, как вдруг однажды на лесах почувствовал себя плохо. Его отнесли домой: он оказался отравлен.

После этого неаполитанские художники решили, наконец, что они освободились от всякого соперничества. Но не тут-то было. В одно прекрасное утро явился Джесси со своими двумя учениками, чтобы заменить Гвидо, своего учителя. Неделю спустя оба ученика, которых заманили на галеру, бесследно исчезли, и никто больше ни разу не заговаривал о них. Тогда Джесси, покинутый всеми, потерял мужество и убрался прочь; а Эспаньолетто, Коренцио, Ланфранко и Станционе стали хозяевами положения: им достались вся слава и блестящее будущее, добытые ценой преступлений.

Итак, Эспаньолетто создал свою монументальную композицию «Святой, выходящий из пещи огненной», Станционе — «Исцеление святым бесноватого», а Ланфранко достался купол, к которому он отказался прикоснуться, пока не будет полностью стерта роспись, начатая Доменикино, — фрески на углах сводов часовни.

В этой-то часовне, которой искусство дало своих мучеников, упокоились останки святого Януария.

Мощи хранятся в нише, устроенной за главным алтарем; ниша разделена на две части мраморной стенкой, чтобы голова святого не могла видеть его крови, — обстоятельство, при котором чудо может совершиться не вовремя, ибо, как говорят каноники, застывшая кровь разжижается при сближении головы и сосудов; закрывается ниша двумя дверьми из литого серебра, украшенными гербом Карла II, короля Испании.

Эти двери запираются двумя ключами: один хранится у архиепископа, а другой — у сообщества так называемых уполномоченных сокровищницы, выбранных по жребию среди знати. Как видим, святой Януарий располагал свободой не более, чем дожи, которые не могли покинуть пределы города и выходили из своего дворца только с разрешения сената. Если такое заключение имело свои неудобства, то у него были и преимущества: святой Януарий выигрывал в том, что его не беспокоили в любой час дня и ночи, как сельского лекаря. Заодно с ним выигрывали каноники, диаконы, младшие диаконы, церковные сторожа, ризничие — все, вплоть до маленьких певчих соборного хора, которые хорошо знали превосходство своего положения над своими собратьями, призванными обслуживать других святых.

Однажды во время извержения Везувия, когда лава, вместо того чтобы следовать своим обычным путем, то есть восьмой или девятый раз обрушиться на Торре дель Греко, двинулась на Неаполь, вспыхнул мятеж среди лаццарони; им-то как раз меньше других грозили потери, но они оказались во главе восстания, как видно, по традиции. Они бросились к архиепископству, требуя, чтобы голову святого Януария вынесли навстречу огненной лаве. Однако удовлетворить их требование оказалось не столь уж легким делом. Святой Януарий был заперт на два ключа: один находился у архиепископа, в это время объезжавшего свою епархию, другой у уполномоченных, которые, пытаясь спасти собственные ценности, метались в разные стороны.

По счастью, дежурный каноник был человек находчивый и гордившийся высоким положением, которое его святой занимает на небе и на земле. Он вышел на балкон архиепископства, откуда видна была вся площадь, запруженная народом, и сделал знак, что хочет говорить. Покачав головою, будто удивленный дерзостью собравшихся, он повел такую речь:

— Эй вы, дурачье вы этакое! Что вы тут вопите: «Святой Януарий! Святой Януарий!», словно кричите: «Святой Фиакр!» или «Святой Криспин!» Поймите, канальи: святой Януарий — это синьор, он себя не побеспокоит ради невесть кого!

— Вот те на! — нашелся какой-то умник. — Иисус Христос всегда беспокоил себя ради первого встречного! А если я попрошу о чем-нибудь Господа Бога, разве он мне откажет?

Каноник рассмеялся с видом крайнего презрения.

— Вот тут-то ты и попался! — сказал он. — Чьим сыном был Иисус Христос, позвольте вас спросить? Сыном плотника и бедной девушки. Иисус Христос попросту лаццароне из Назарета, а вот святой Януарий — это дело другое! Он сын сенатора и патрицианки. Стало быть, сами видите, Иисус Христос ему не чета! Идите просите Господа Бога, коли есть на то охота! А что до святого Януария, то я вам говорю: вас может собраться в десять раз больше и вы можете орать в десять раз громче, да только он не тронется с места, потому что имеет право не беспокоить себя!

— Верно! — заговорили в толпе. — Пойдем лучше просить Господа Бога!

И толпа отправилась просить Господа Бога, который, не будучи действительно таким аристократом, как святой Януарий, покинул церковь святой Клары и отправился в сопровождении толпы лаццарони туда, где требовалось его милосердное присутствие.

Но то ли Господь Бог не хотел действовать в ущерб правам святого Януария, то ли не имел власти повелеть лаве вернуться в свои берега, как он повелел это морю, но поток лавы продолжал катиться вперед, хотя ее заклинали именем святых даров и пресуществления.

Итак, опасность ежеминутно возрастала, крики людей становились все громче, как вдруг мраморная статуя святого Януария, возвышавшаяся на мосту Магдалины, дрогнула и правая рука святого, прижатая к сердцу, отделилась от груди и властным жестом простерлась вперед, останавливая лаву, как сделал это Нептун, усмиривший бушующий океан словами «Quos ego!»[116].

Лава остановилась.

Понятно, сколь возросла слава святого Януария после этого нового чуда.

Король Карл III, отец Фердинанда, сам был свидетелем этого факта. Он стал изыскивать способ почтить святого. Но это оказалось делом нелегким. Святой Януарий был знатен, святой Януарий был богат, святой Януарий был свят, святой Януарий — он только что доказал это — был могущественнее самого Господа Бога. И король дал святому Януарию звание, на которое тот, надо думать, никогда даже не посягал: он назначил его главнокомандующим неаполитанских войск с жалованьем в тридцать тысяч дукатов.

Вот почему Микеле, не кривя душой, мог ответить Луизе Сан Феличе на вопрос, где Сальвато: «Он дежурит в охране главнокомандующего до половины одиннадцатого утра».

И в самом деле, как сказал славный каноник и как повторили за ним мы, Януарий — это святой-аристократ. При нем состоит свита из святых низшего ранга, которые признают его превосходство почти так же, как римские клиенты признавали превосходство своего патрона. Эти святые следуют за ним, когда он выходит, приветствуют, когда он проходит мимо, ожидают, когда он возвращается. Это совет министров святого Януария.

Вот как набиралось это войско второстепенных святых, стража, свита и двор блаженного епископа Беневентского.

Любое братство, религиозный орден, приход, всякий человек, кто хочет причислить какого-нибудь из своих святых к покровителям Неаполя, возглавляемым святым Януарием, должен только отлить из чистого серебра стоимостью в восемь тысяч дукатов статую своего святого и поставить ее в часовню Сокровищ. Статуя, однажды принятая там, останется в упомянутой часовне навеки. Начиная с этой минуты она пользуется всеми преимуществами своего положения. Как ангелы и архангелы на Небесах вечно славят Бога, вокруг которого они составляют хор, так же вечно славят святого Януария младшие святые. Но взамен вечного блаженства, которое им предоставлено, они осуждены на такое же заточение, как и святой Януарий. Даже те, кто сделал часовне дар, не могут извлечь статую из священной темницы иначе, чем передав в руки нотариуса двойную ее цену, причем не делается разницы — хотят ее вынести на свет Божий по личной прихоти или для общего блага. Святого отпускают на более или менее длительное время только тогда, когда необходимая сумма будет передана нотариусу. После того как святой вернется на место и личность его будет удостоверена, владелец, получивший квитанцию на своего святого, может получить залог обратно. Таким образом обеспечивается сохранность святых; если они даже собьются с пути, пропажи не будет: из оставленного за них в залог серебра можно изготовить двух вместо одного.

Эта мера, которая на первый взгляд может показаться чистым произволом, была принята, надо сказать, только после того как чрезмерной доверчивостью капитула святого Януария жестоко злоупотребили. Статуя святого Гаэтано, вынесенная без залога, не только не была возвращена в условный день, но вообще никогда туда не вернулась. Пытались обвинить в этом самого святого и представить дело так, что, питая к святому Януарию не столь уж сильную привязанность, он воспользовался первым подвернувшимся случаем, чтобы пуститься в бегство; однако свидетельства самых почтенных лиц, явившихся во множестве, опровергли это клеветническое обвинение; после проведенных расследований выяснилось, что драгоценную статую похитил некий кучер и увез ее в своем фиакре. Снарядили погоню за вором; но поскольку прошло уже два дня и он удирал в фиакре, запряженном парой лошадей, а полиция была вынуждена преследовать его пешком, то он, вероятно, успел пересечь границу; так что при всей тщательности поиски ни к чему не привели. С этого злополучного дня несмываемое пятно легло на всю достойную корпорацию кучеров, до той поры в Неаполе, как и во Франции, оспаривавших у пуделей первенство по части верности, а после уже не смевших заказывать живописцу свой портрет с подписью «Честный кучер» и с изображением возницы, который с кошельком в руке возвращается в дом клиента. Более того: если в Неаполе у вас возникнет недоразумение с кучером и вы решите, что дело стоит того, чтобы нанести противнику одно из тех оскорблений, которые смываются только кровью, не проклинайте его ни именем «Пасхи Господней», как делал это Людовик XI, ни «чревом Христовым», как божился Генрих IV, а помяните просто святого Гаэтано — и вы увидите, как ваш враг падет к вашим ногам молить прощения. Правда, в двух случаях из трех он потом вскочит и бросится на вас с ножом.

Само собой разумеется, что двери сокровищницы всегда распахнуты для допуска святых, которые пожелали бы присоединиться ко двору святого Януария; при этом время их жития проверке не подвергается и не требуется предъявлять доказательств, относящихся к 1399 и 1426 году. Единственное нерушимое правило, единственное условие sine qua non[117] — чтобы статуя была отлита из чистого серебра, имеющего пробу и должный вес.

Однако ж если бы статуя была из золота и весила вдвое больше, от нее бы из-за этого не отказались. Одни только иезуиты, не пренебрегающие, как известно, никакими средствами, чтобы укрепить и расширить свою популярность, в течение трех лет поставили в сокровищницу целых пять статуй.

А теперь смеем надеяться, что читатель, познакомившись со всеми этими подробностями, которые мы сочли необходимым привести, поймет всю важность заявления, сделанного главнокомандующим французской армии.

XCVIII

О ТОМ, КАК СВЯТОЙ ЯНУАРИЙ СОВЕРШИЛ СВОЕ ЧУДО И КАКОЕ УЧАСТИЕ ПРИНЯЛ В ЭТОМ ШАМПИОННЕ

Начиная с рассвета все улицы, ведущие к собору святой Клары, были заполнены огромными толпами народа. Родственники святого Януария, потомки той старой женщины, которую встретил слепой на площади Вулкана, где она собирала в сосуды кровь святого, заблаговременно заняли свои места у клироса, не для того чтобы споспешествовать чуду, как это делали обычно, но, напротив, затем, чтобы по мере возможности ему препятствовать. Собор был переполнен людьми, и толпа, теснясь, выплескивалась наружу.

Всю ночь колокола звонили в полную силу. Можно было подумать, что этот звон вызван землетрясением; при этом каждая колокольня звонила на свой лад, независимо от других.

Шампионне дал приказание, чтобы ни один колокол не безмолвствовал в эту ночь. Надлежало, чтобы не только Неаполь, но и все города, все селения, все окрестности были оповещены, что от святого Януария требуют совершить чудо.

Итак, с самого рассвета все главные улицы Неаполя напоминали собою русла рек, катящих потоки мужчин, женщин и детей. Вся эта толпа направлялась к архиепископству, чтобы занять свои места в торжественной процессии, которая оттуда в семь часов утра должна была начать свой путь в собор.

В это же время через все городские ворота в Неаполь входили рыбаки из Кастелламмаре и Сорренто, искатели кораллов из Торре дель Греко, продавцы макарон из Портичи, садовники из Поццуоли и Байи, наконец, женщины с Прочиды, Искьи, из Аверсы и Маддалони в своих самых богатых одеждах. Среди этой толпы, пестрой, шумной, разнаряженной, время от времени появлялась старуха с седыми растрепанными волосами, подобная Кумской сивилле; она кричала громче и жестикулировала сильнее других; пробиваясь сквозь толпу и беззастенчиво расталкивая людей, сама она, впрочем, была окружена всеобщим уважением и почетом. Это была одна из родственниц святого Януария, которая опаздывала и теперь спешила присоединиться к своим близким, чтобы занять в процессии или у клироса собора святой Клары место, принадлежащее ей по праву.

В обычное время, когда чудо должно было совершиться в положенный срок, процессия собиралась рано утром у архиепископства и оттуда направлялась к собору; улицы бывали настолько переполнены народом, что требовалось четырнадцать или пятнадцать часов, чтобы пройти расстояние в полкилометра.

Но на этот раз люди уже не задерживались в пути, останавливаясь у дверей кабачков и делая три шага вперед и один назад, как пилигримы, давшие обет. Двойной ряд солдат республиканской армии протянулся от архиепископства до собора святой Клары, очищая дорогу, разгоняя скопления людей, устраняя все препятствия на пути процессии. Только штыки висели у них на боку, а в дула ружей были воткнуты цветы.

В самом деле, процессия за час должна была пройти расстояние, на которое обычно ей требовалось пятнадцать часов.

Ровно в семь утра Сальвато и его люди — иначе говоря, почетная стража святого Януария, среди которой находился Микеле в своем новом красивом мундире и с хоругвью в руках, где золотыми буквами было начертано «Слава святому Януарию!», — отправились в путь от архиепископства к собору.

Напрасно было бы искать в этой чисто военной церемонии ту свободную непринужденность, что составляет отличительную особенность процессии святого Януария в Неаполе.

Обычно, предоставленная самой себе, процессия движется необузданно, как Дюранс, или независимо, как Луара, и катится людской поток между двойной линией домов, образующих как бы ее берега, то внезапно останавливаясь, неизвестно почему, то возобновляя свой путь, хотя причины, вызывающие остановки и побуждающие возобновлять движение, остаются неведомыми.

Среди этого потока людей не видно было мундиров, сверкающих золотом, украшенных крестами и орденскими лентами; здесь не было неаполитанских офицеров с перевернутой свечой в руке, вокруг которых во время традиционных процессий всегда вертятся три-четыре лаццарони: толкаясь, кувыркаясь, падая, они пытаются подхватить в бумажный пакет капли воска, капающего со свеч, в то время как офицеры, с горделиво поднятой головой, ничуть не интересуясь тем, что происходит у них под ногами, и с королевской щедростью оделяя простолюдинов воском на один-два карлино, лорнируют дам, собравшихся у окон и на балконах, а те, делая вид, что бросают цветы навстречу процессии, кидают свои букеты офицерам в обмен на нежные взгляды.

Было бы столь же напрасно искать в этой толпе возле креста или хоругви, среди народа, окружающего и разделяющего их, непременных участников подобных церемоний — монахов всех орденов и всех мастей: капуцинов, картезианцев, доминиканцев, камальдулов и кармелитов — обутых и босоногих. Не было здесь жирных, толстых, круглых, приземистых, румяных и широкоплечих, шагающих, как на деревенском празднике или сельской ярмарке, без всякого уважения к кресту, который высится над их головами, и к хоругви, которая бросает летучую тень на их лбы; смеясь, распевая, болтая, они предлагают мужчинам табачку из своей роговой табакерки, беременным женщинам дают советы, а небеременным подсказывают номера лотерейных билетов; они бросают плотоядные взгляды, что никак не вяжется с уставом их ордена, на молоденьких девушек, которые видны на порогах домов, на тумбах уличных перекрестков и ступенях дворцов. Не было здесь и других — длинных, тощих, изможденных постами, бледных от воздержания, ослабевших от умерщвления плоти, поднимающих к небу свой словно выточенный из слоновой кости лоб, свои глаза, ввалившиеся и окруженные тенями; эти монахи обычно шагают не видя ничего вокруг, несомые людским потоком, живые призраки, осязаемые фантомы, сделавшие из своей жизни ад в надежде, что этот ад приведет их прямой дорогой в рай, а в дни больших религиозных праздников они пожинают плоды своих монашеских подвигов в виде боязливого уважения, каким их окружают.

Нет! Никаких горожан, никаких монахов, толстых или тощих, аскетичных или плотоядных, следующих за крестом и хоругвью. В узких улицах, переулках и проходах столпился народ: он угрожающе смотрит на французских солдат, которые идут беспечно, не торопясь, среди этой толпы, где каждый сжимает в руке нож, выжидая только минуты, чтобы выхватить его из-за пазухи, из кармана или из-за пояса и вонзить в сердце победившего врага, который уже забыл о своей победе и, замещая монахов, расточает нежные взгляды и любезности прекрасному полу, однако к врагу тот менее благосклонен, и в ответ на свои заигрывания чужеземцы слышат только ропот и скрежет зубов.

Что касается монахов — они там, но прячутся, рассеявшись в толпе, неслышно подстрекая ее к убийствам и восстанию. На этот раз, сколь ни различна их одежда, цель у них одна. И вот, как молния, предвещающая грозу, толпу облетает клич: «Смерть еретикам! Смерть врагам короля и врагам нашей святой веры! Смерть оскорбителям святого Януария! Смерть французам!»

За крестом и хоругвью, которые несли церковнослужители и охранял только Пальюкелла, приближенный Микеле, получивший должность его заместителя и уже сам собравший сотню лаццарони, теперь осыпаемых насмешками своих сотоварищей из толпы и проклятиями монахов, двигались семьдесят пять серебряных статуй второстепенных покровителей Неаполя, составлявших, как мы говорили, свиту святого Януария.

Что касается святого Януария, то накануне ночью его бюст перенесли в собор святой Клары и теперь он покоился на алтаре, выставленный для поклонения верующих.

Этот эскорт святых, который благодаря собранию наиболее почитаемых имен календаря и мартиролога обычно вызывал при своем появлении чувства уважения и благоговения, на сей раз был встречен возмущением настолько сильным, что получал по своему адресу одни лишь проклятия.

И в самом деле, из опасения, как бы большая часть этих святых, чтимых во Франции, не дала святому Януарию совет оказать предпочтение французам, лаццарони, которым стало известно о грешках, в коих блаженные могли бы себя упрекнуть, по мере того как процессия продвигалась вперед, обращались к ним с бранью, обвиняя святого Петра в его предательствах, святого Павла в его идолопоклонстве, святого Августина в его проказах, святую Терезу в ее экстазах, святого Франческо Борджа в его принципах, святого Гаэтано в его беспечности, — и все это вместе с криками, воздающими высокую честь нравам святых и доказывающими, что во главе добродетелей, которые открыли им путь в рай, стоят терпение и самоуничижение.

Каждую из этих статуй несли на плечах шесть человек; им предшествовали шесть священников из тех церквей, где эти святые особенно почитались; при своем появлении статуя вначале вызывала на своем пути восторженные крики, которые, как мы уже сказали, переходили в брань и угрозы с приближением ее к собору святой Клары.

Итак, сопровождаемые то окриками, то угрозами, святые прибыли наконец в собор и там, смиренно принеся дань почтения святому Януарию, заняли перед ним свои места.

Вслед за святыми шествовал архиепископ монсиньор Капече Дзурло, который уже появлялся, как мы видели, в дни мятежа, предшествовавшего приходу французов, и подозревался в связях с патриотами.

Людской поток достиг собора святой Клары и влился в него. Сто двадцать человек Сальвато образовали цепь, идущую от главного входа до клироса, а сам он стоял с саблей в руке у входа в неф.

Опишем зрелище, какое представлял собой собор, до отказа переполненный народом.

На главном алтаре с одной стороны находился бюст святого, с другой — сосуд, содержащий его кровь.

Перед алтарем, охраняя его, стоял каноник; архиепископ, не принимающий участия в подготовке чуда, укрылся под своим балдахином. По обе стороны от алтаря находились трибуны, алтарь же был ровно посередине. На левой трибуне помещались музыканты: каждый с инструментом в руке ожидал мгновения, когда чудо совершится, чтобы восславить его; правая трибуна была заполнена старухами, притязающими на родство со святым Януарием и приходящими сюда обычно для того, чтобы, как мы уже говорили, способствовать чуду благодаря своим кровным связям со святым, но сегодня, наоборот, пришедшими, чтобы помешать чуду совершиться.

От верхней ступени лестницы, ведущей на клирос, протянулась большая балюстрада из позолоченной меди; у ее входа, как уже было сказано, стоял Сальвато с саблей в руке.

Перед этой балюстрадой по обе стороны от входа опускались на колена прихожане.

Каноник, стоявший перед алтарем, держал в руке сосуд с кровью и давал желающим приложиться, показывая всем совершенно застывшую кровь, после чего удовлетворенные верующие удалялись, давая место другим. Эта церемония поклонения крови святого началась в половине девятого утра.

Святой Януарий, который обычно имел день, два и даже три для совершения чуда и порою к концу третьего дня так ничего и не делал, на этот раз располагал всего лишь двумя с половиной часами.

Народ был убежден, что чуда не произойдет, и лаццарони, считая так, да к тому же видя, как в церкви мало французов, договорились, что, если пробьет половину одиннадцатого и чуда не совершится, они расправятся с ними.

Сальвато отдал приказ своим ста двадцати гренадерам, когда пробьет десять и приблизится решительная минута, вытащить цветы из дула ружей и примкнуть штыки.

Если в половине одиннадцатого чуда не будет и послышатся угрозы, надо совершить следующий маневр: сто двадцать гренадеров делают полуоборот — одни направо, другие налево, — берут ружье наперевес, направляют на толпу острие штыков и по команде «огонь!» начинают стрельбу; у каждого француза было по пятьдесят зарядов.

Кроме того, ночью на Меркателло была установлена батарея пушек, чтобы простреливать всю улицу Толедо; другую батарею установили на улице Студи, чтобы держать под обстрелом площадь Пинье и улицу Фориа. Наконец, еще две батареи (одна у стен замка Кастель делл’Ово, другая у площади Витториа) были установлены, чтобы простреливать с одной стороны всю набережную Санта Лючия, с другой — всю набережную Кьяйа.

Кастель Нуово и Кастель дель Кармине, где расположились французские гарнизоны, были готовы к любой неожиданности, и Николино, стоявшему на крепостной стене замка Сант’Эльмо с подзорной трубой в руке, оставалось только подать знак своим артиллеристам, чтобы они открыли огонь, который, как страшный пороховой привод, должен был зажечь Неаполь.

Шампионне стоял у Каподимонте с резервом в три тысячи человек; во главе его он должен был, смотря по обстоятельствам, либо мирно и торжественно вступить в Неаполь, либо броситься в штыковую атаку по улице Толедо. Из этого видно, что, помимо молитвы святому Януарию, которая побуждает последнего в конце концов на что-то решиться, молитвы, на которую сильно рассчитывал Шампионне, были приняты все нужные меры: с одной стороны, французы готовились к нападению, с другой — они были готовы и к защите.

Право, никогда еще столь зловещие слухи не распространялись по улицам Неаполя, проносясь над столь плотной толпой, и никогда тревога более мучительная не охватывала тех, что со своих балконов и из окон наблюдал за толпой, гадая, будет ли установлен мир или снова начнутся убийства, пожары и грабежи.

Среди этой толпы, подстрекая ее к мятежу, находились те самые агенты королевы, кого мы уже не раз видели за работой — Паскуале Де Симоне, Беккайо; и тот страшный калабрийский священник, кюре Ринальди, который, подобно пене, вскипающей на поверхности моря только в часы бури, поднимался со дна общества только в дни смятений и резни.

Все эти крики, шум, угрозы стихли в один миг, как по волшебству, при первом же ударе башенных часов. Толпа замерла, прислушиваясь; но когда часы отзвенели, смутный ропот толпы тотчас перерос в гул, подобный реву штормового прибоя.

Итак, толпа насчитала восемь, девять, десять ударов.

Как только пробило десять часов, среди тишины, воцарившейся на несколько секунд как в церкви, так и на площади, гренадеры Сальвато выдернули цветы из дула ружей и примкнули к ним штыки. Подобные действия разожгли тлеющую в сердцах присутствующих злобу.

До сей поры лаццарони довольствовались тем, что грозили французским офицерам кулаками; теперь они вытащили ножи.

Отвратительные же старухи, именовавшие себя родственницами святого Януария и в силу этого родства считавшие себя вправе свободно общаться с ним, угрожали святому самыми страшными проклятиями, если чудо совершится; никогда еще столько тощих и морщинистых рук не протягивалось к святому; никогда еще столько губ, искривленных гневом и старостью, не изрыгали у подножия алтаря таких грубых оскорблений. Каноник, один из тех, кто, сменяясь каждые полчаса, давал верующим целовать сосуд с кровью, был оглушен и, казалось, близок к помешательству.

Внезапно накатила новая, еще более сокрушительная волна криков и угроз. Причиной тому было появление взвода из двадцати пяти гусаров: с мушкетонами у бедра они быстро проскакали по свободному проходу, оставленному между двойной цепью французских солдат от архиепископства до собора святой Клары. Этот взвод под командой адъютанта Вильнёва, спокойного, бесстрастного, проехал одной из маленьких улочек, огибавших собор, и остановился у задних дверей ризницы.

В это время как раз било десять часов и настала минута затишья, о которой мы говорили.

Вильнёв спешился.

— Друзья мои, — сказал он гусарам, — если в десять тридцать пять я не вернусь и если чудо не совершится, входите в ризницу, невзирая на протесты, угрозы и даже сопротивление, которое вам могут оказать.

Дружное «Да, командир!» было ему ответом.

Вильнёв прошел прямо в ризницу, где собрались все каноники, кроме того, кто подставлял лобызаниям верующих сосуд с кровью; каноники, полные решимости не дать чуду совершиться, в эту минуту как раз ободряли и укрепляли друг друга в своем намерении.

При виде Вильнёва присутствующими овладело замешательство. Однако видя, что перед ними молодой человек, очевидно, из хорошего рода, с лицом добрым и скорее меланхолическим, чем строгим, и что вошел он с улыбкой, они успокоились и даже собрались потребовать у него отчета в столь неподобающем поступке, но тут он сам обратился к ним:

— Дорогие братья, я к вам пришел по поручению генерала.

— С какой целью? — спросил глава капитула голосом довольно твердым.

— Чтобы помочь чуду совершиться, — ответил адъютант.

Каноники протестующе затрясли головами.

— О-о! Вы боитесь, по-видимому, что чуда не произойдет?

— Не скроем от вас, — отвечал глава капитула, — что святой Януарий к этому не склонен.

— Что ж! — сказал Вильнёв. — Я пришел сообщить вам одну вещь, которая, быть может, изменит расположение духа святого.

— Сомневаемся в этом, — ответил хор голосов.

Тогда Вильнёв, все еще улыбаясь, приблизился к столу и левой рукой вытащил из кармана пять свертков по сто луидоров каждый, тогда как правой вынул из-за пояса два пистолета; затем, достав часы и положив их между золотом и оружием, произнес:

— Здесь пятьсот луидоров, предназначенных уважаемому капитулу святого Януария, если ровно в десять часов тридцать минут чудо совершится; вы видите, сейчас десять часов четырнадцать минут; итак, у вас остается еще шестнадцать минут на размышление.

— А если чуда не будет? — чуть насмешливым тоном спросил глава капитула.

— А! Ну если так, тогда другое дело, — произнес адъютант спокойно, но уже без улыбки. — Если в десять тридцать чуда не совершится, я перестреляю вас всех от первого до последнего.

Каноники засуетились было, пытаясь скрыться, но Вильнёв, взяв в каждую руку по пистолету, произнес:

— Ни один из вас не шевельнется, за исключением того, кто выйдет отсюда, чтобы совершить чудо.

— Это сделаю я, — сказал глава капитула.

— В десять часов тридцать минут точно, — приказал Вильнёв, — ни минутой раньше и ни минутой позже.

Глава капитула отвесил почтительный поклон и вышел, согнувшись чуть не до земли.

Было десять часов двадцать минут.

Вильнёв бросил взгляд на часы.

— У вас имеется еще десять минут, — сказал он.

Потом, помолчав и не отрывая глаз от циферблата, продолжал с убийственным хладнокровием:

— У святого Януария остается только пять минут! У святого Януария остается только три минуты! У святого Януария остается только две минуты!

Невозможно представить себе смятение, охватившее всех молящихся: беспрестанно нарастая, оно вылилось в гул, напоминающий рев моря в соединении с грозовыми раскатами, когда часы пробили половину одиннадцатого.

Воцарилась мертвая тишина.

В этой тишине было слышно, как вибрировал последний затихающий звук, и вот, в ту минуту, когда ропот, крики и угрозы готовы были возобновиться, вдруг раздался громкий, ясный голос — то каноник, подняв сосуд с кровью высоко над головой, возгласил:

— Чудо свершилось!

В тот же миг ропот, крики и угрозы смолкли как по волшебству. Все упали на колени и склонились лбом до земли, восклицая: «Слава святому Януарию!» А Микеле, выскочив из собора и став на паперти, закричал, размахивая знаменем:

— Il miracolo e fatto![118]

Люди на площади упали на колени.

Все колокола Неаполя, начав великолепным оглушительным ансамблем, продолжали трезвонить в полную силу.

Как сказал Шампионне, он знал молитву, на которую святой Януарий не преминет откликнуться.

И в самом деле, как мы видели, святой не остался к ней глух.

Ликующие артиллерийские залпы, раздавшиеся из четырех крепостей, возвестили Неаполю, что святой Януарий высказался в пользу французов.

XCIX

ПАРТЕНОПЕЙСКАЯ РЕСПУБЛИКА

Едва Шампионне услышал звон колоколов, слившийся с орудийными залпами четырех крепостей, как тотчас понял, что чудо свершилось, и выступил из Каподимонте, чтобы торжественно въехать в Неаполь.

Он ехал через весь город, сначала по улице Кристаллини, потом по площади Пинье, площади Санто Спирито, Меркателло среди бурной радости и тысячекратно повторяемых криков: «Да здравствуют французы!», «Да здравствует Французская республика!», «Да здравствует Партенопейская республика!» Вся эта чернь, которая три дня подряд сражалась против Шампионне, убивала, увечила, сжигала его солдат и всего лишь час тому назад готовилась опять жечь, увечить и убивать, в одну минуту была укрощена чудом святого Януария; с того мгновения, как святой взял сторону французов, у всех этих людей не находилось более никаких причин выступать против них.

— Святой Януарий лучше нас знает, как ему поступить, — говорили они. — Последуем же за святым Януарием!

Со стороны mezzo ceto и знати, кого вторжение французов избавило от бурбонской тирании, радости и энтузиазма было не меньше. Все окна украсились трехцветными французскими и трехцветными неаполитанскими флагами, которые, развеваясь, смешивали свои цвета. Тысячи молодых женщин, высовываясь из окон, размахивали платками и кричали: «Да здравствует Республика!», «Да здравствуют французы!», «Да здравствует главнокомандующий!» Дети бежали с желтыми, красными и синими флажками перед его лошадью. Правда, еще оставалось несколько пятен крови на мостовой, кое-где дымились развалины домов, но трупы исчезли; в этой стране, живущей ощущением наступившей минуты, где грозы проходят, не оставляя следа на лазури неба, траур уже был забыт.

Шампионне направился прямо в собор, где архиепископ Капече Дзурло служил «Te Deum» перед бюстом и кровью святого Януария, выставленными на всеобщее обозрение; в знак признательности за особое покровительство, оказанное святым французам, Шампионне преподнес ему в дар усыпанную бриллиантами митру, которую святой соблаговолил принять и позволил надеть на себя, не выказывая никакого сопротивления.

Мы увидим позднее, во что обошлась ему проявленная к французам слабость.

Пока в соборе служили «Te Deum», на стенах города появилось следующее воззвание:

«Неаполитанцы![119]

Будьте свободны и умейте пользоваться своей свободой. Французская республика найдет в вашем счастье возмещение за свои тяготы и потери в боях. Если среди вас еще остались приверженцы павшего правительства, они вольны покинуть эту землю: пусть бегут из той страны, где все теперь граждане, пусть рабы возвращаются к рабам. Начиная с этой минуты французская армия будет именоваться армией неаполитанской и дает клятвенное обещание поддерживать ваши права и защищать вас своим оружием всякий раз, как этого потребуют интересы вашей свободы. Французы клянутся уважать вашу религию, священные права собственности и личности. Новые магистраты, выбранные вами, своим отечески мудрым управлением будут охранять спокойствие и счастье граждан, уничтожат страхи невежества, успокоят ярость фанатизма и выкажут вам столько любви, сколько вероломства выказывало вам павшее правительство».

Перед тем как выйти из собора, Шампионне отпустил Сальвато и назначил почетный караул для сопровождения святого Януария в архиепископство и охраны его там под девизом: «Уважение святому Януарию».

С утра, в предвидении того, что святой Януарий соблаговолит сотворить чудо (Шампионне в благоволении святого нисколько не сомневался), уже было создано временное правительство и назначено шесть комитетов: главный, внутренних дел, военный, финансов, правосудия и полиции и, наконец, законодательный. Все члены комитетов вошли во временное правительство.

Чирилло и Мантонне, изображенные в первых главах нашего повествования, стали членами временного правительства, а Мантонне, кроме того, еще военным министром; Этторе Карафа был назначен командующим неаполитанским легионом; Скипани займет одну из первых командных должностей в армии после ее реорганизации; Николино сохранил свой пост коменданта замка Сант’Эльмо; Веласко пожелал остаться всего лишь волонтёром.

Из собора Шампионне отправился в церковь Сан Лоренцо. Для неаполитанцев, которые с XII века не имели самоуправления, эта церковь была чем-то вроде ратуши, где в дни тревог и опасностей собирались на совещание избранники народа и его вожди. Генерала сопровождали члены временного правительства, которые, как было уже сказано, одновременно состояли членами разных комитетов.

Там, перед огромной толпой, Шампионне взял слово и произнес на прекрасном итальянском языке:

— Граждане, вам предстоит временно управлять Неаполитанской республикой, пока постоянное правительство не будет избрано народом; а до тех пор вы сами — и те, кто учреждает новую власть, и те, кто будет избран править согласно законам, введение которых и было целью этой революции, — призваны облегчить тяжкий труд, который потребует установление новых законов; именно в этой надежде я и возлагаю на вас временно обязанности законодателей и правителей. Итак, у вас будет неограниченная власть, но в то же время на вас ляжет и огромная ответственность. Подумайте только, в ваших руках общественное благополучие или горчайшие бедствия вашего отечества, ваша слава или ваш позор. Мне предстояло назначить вас, и ваши имена стали известны мне не по особому предпочтению и не в результате интриги. Вашей единственной рекомендацией было ваше доброе имя; вы ответите на наше доверие честным трудом, и мы увидим в вас людей не только талантливых, но еще и молодых, горячих, искренних патриотов своей родины.

Устанавливая Неаполитанскую республику, вы возьмете за образец, насколько позволят нравы и законы вашей страны, конституцию Франции, матери новой республики и новой цивилизации.

Управляя своим отечеством, создайте Партенопейскую республику, подругу, союзницу, сестру республики Французской. Пусть они будут едины, пусть они будут нераздельны! Не надейтесь, что вы можете быть счастливы без нее. Если Французская республика пошатнется, республика Неаполитанская падет.

Французская армия, которая гарантирует вам свободу, примет, как я уже говорил, имя армии неаполитанской. Она будет охранять ваши права и поможет вам в ваших трудах. Она будет сражаться вместе с вами и за вас и, умирая ради вашего блага, не потребует у вас ничего, кроме единения и дружбы!

Эта речь закончилась под восторженные аплодисменты и крики радости. Многие в толпе плакали. Такое зрелище было новым для этой страны, такие слова были неизвестны неаполитанцам. Впервые перед ними был провозглашен великий закон братства народов — высший обет сердца, последнее слово человеческой цивилизации.

Итак, этот день 24 января 1799 года стал праздником для неаполитанцев, таким же, как 14 июля для французов.

Республиканцы обнимались, встречаясь на улицах, и в порыве благодарности обращали взоры к небу. Впервые в Неаполе люди почувствовали себя свободными душой и телом. Революция 1647 года была революцией народа, сугубо материальной и каждоминутно грозной; революция 1799 года была революцией буржуазии и знати, другими словами, чисто духовной и бесконечно милосердной. Революция Мазаньелло была отстаиванием национальных прав народом побежденным у народа победившего. Революция Шампионне была отстаиванием свободы, которую порабощенный народ вырвал у своего поработителя. В этом — огромная разница между двумя революциями, и от первой до второй — огромный шаг вперед.

В это время произошла одна трогательная история.

Мы уже говорили о трех первых мучениках итальянской свободы — Витальяни, Гальяни и Эммануэле Де Део. Последнему предлагали оставить жизнь, если он выдаст своих соучастников, но он отказался. По возрасту это были дети: всем троим вместе еле насчитывалось шестьдесят два года. Двое из них были повешены, а поскольку их казнь вызвала волнение в народе, третий, Витальяни, был заколот кинжалом. Это сделал палач, испугавшись, как бы по милости восставшего народа жертва не ускользнула от него; мертвый, Витальяни был повешен с кровоточащей, как у Христа, раной в боку. И вот теперь стихийно составилась депутация патриотов и около десяти тысяч граждан собралось во имя нарождающейся свободы приветствовать семьи этих благородных юношей, чья кровь освятила место, где будет воздвигнуто дерево Свободы.

Вечером фейерверки зажглись на всех улицах и площадях Неаполя, и, словно желая объединиться со святым Януарием, соперничающий с ним в славе Везувий выбросил в небо огненные языки, скорее означавшие его участие в общей радости, чем угрозу. Это пламя, немое и без лавы, казалось своего рода неопалимой купиной, политическим Синаем.

Микеле-дурачок, одетый в свой блистательный мундир, сидя на великолепном скакуне среди своего войска лаццарони и выкрикивая «Да здравствует свобода!», как накануне кричал «Да здравствует король!», говорил всем этим людям:

— Сегодня утром вы видели, как святой Януарий стал якобинцем, а сегодня вечером Везувий надел красный колпак!

С

БУРЯ

Читатель помнит, что, задержавшись в неаполитанском порту из-за неблагоприятных ветров с 21 по 23 января, Нельсон сумел воспользоваться сильным норд-вестом и наконец сняться с якоря к трем часам пополудни; в тот же вечер английский флот исчез в сумерках, поравнявшись с островом Капри.

Гордясь предпочтением, оказанным ему королевой, Нельсон сделал все, чтобы отблагодарить ее за эту милость, и, когда августейшие беглецы явились к нему просить гостеприимства, на борту «Авангарда» в течение трех дней были приняты все меры для размещения гостей с наибольшими удобствами.

Сохранив за собой каюту на юте, Нельсон велел приготовить для короля, королевы и юных принцев большую офицерскую каюту за верхней батареей. Пушки исчезли за драпировками, а промежутки между орудиями превратились как бы в отдельные апартаменты, убранные с большим изяществом.

Министры и придворные, которых король соблаговолил взять с собой в Палермо, обосновались в офицерской кают-компании — другими словами, в той части нижней палубы, вокруг которой располагаются каюты.

Караччоло поступил еще лучше: он отдал собственную каюту наследному принцу и принцессе Клементине; офицерскую кают-компанию предоставили свите.

Внезапная перемена ветра, благодаря которой Нельсон мог сняться с якоря, произошла, как мы уже сказали, между тремя и четырьмя часами пополудни. Ветер сменился с южного на вест-норд-вест.

Едва Нельсон заметил эту перемену, как тотчас дал своему флаг-капитану Генри, к которому он относился скорее как к другу, чем как к подчиненному, приказ сниматься с якоря.

— Следует ли нам подняться поближе к Капри? — спросил капитан.

— При таком ветре это не нужно, — отвечал Нельсон. — Мы идем при полном бакштаге, и это наилучший курс для «Авангарда».

Генри с минуту изучал направление ветра, затем покачал головою:

— Не думаю, чтобы этот ветер удержался.

— Что делать! Воспользуемся тем, что есть… Хотя я готов умереть сам и пожертвовать жизнью всех моих людей, от первого до последнего, ради короля и королевской семьи, я буду считать их величества в безопасности только тогда, когда они будут в Палермо.

— Какие сигналы подать другим судам?

— Сняться, как мы, с якоря, идти в кильватере за нами, в направлении Палермо, маневрируя самостоятельно.

Сигналы были поданы, и стало видно, как суда выходили в открытое море.

Но вблизи Капри ветер с наступлением ночи спал, подтверждая правоту слов флаг-капитана Генри.

Это временное затишье дало возможность именитым беглецам, больным и измученным, хотя бы немного перекусить и отдохнуть.

Излишне говорить, что Эмма Лайонна не последовала за своим мужем в офицерскую кают-компанию, а осталась при королеве.

Тотчас же по окончании ужина Нельсон, присутствовавший на королевской трапезе, поднялся на палубу. Часть предсказаний Генри уже сбылась: ветер действительно стих, однако капитан опасался к концу ночи если не бури, то, по меньшей мере, шквала.

Король бросился на постель, но уснуть не мог. Фердинанд столь же мало был моряком, сколь и солдатом. Величие морской стихии, могучее движение морских валов — то, что пленяет поэтические умы, от него совершенно ускользало. О море он знал лишь то, что оно приносит недомогание и таит в себе опасность.

Наконец к полуночи король, который прежде никогда не страдал бессонницей, а теперь то и дело переворачивался с боку на бок, тщетно стараясь уснуть, соскочил с кровати и в сопровождении своего верного Юпитера, разделявшего болезнь своего господина, вышел через командирский люк и стал подниматься на ют по одному из двух ведущих туда трапов.

В ту минуту когда его голова появилась над палубой, он увидел в трех шагах от себя Нельсона и Генри, казалось с беспокойством вглядывавшихся в горизонт.

— Ты был прав, Генри, твой опыт не обманул тебя. В море я всего лишь морской солдат, ты же прирожденный моряк. Ветер не только не стих, но сейчас обрушится на нас шквалом.

— Не говоря уже о том, милорд, — отвечал Генри, — что мы совсем не готовы его принять. Нам следовало взять тот же курс, что и «Минерва».

Нельсон не мог удержаться, чтобы движением не выразить досаду.

— Я не более, чем ваша милость, люблю этого гордеца Караччоло, но согласитесь, милорд, что комплимент, который вы изволили только что сделать мне, заслуживает и он. Это настоящий моряк, и вот тому доказательство: проходя между Капри и мысом Кампанелла, он оставит под ветром Капри, что смягчит для него ярость шквала, тогда как мы в полной мере примем его, не избавившись ни от одной капли дождя, ни от единого порыва ветра. А он войдет в залив Салерно с подветренной стороны.

Нельсон с беспокойством обернулся к большой черной массе, встававшей перед ним; со стороны юго-запада им не предоставлялось никакого прикрытия.

— Что ж, — сказал он, — мы еще за целую милю от Капри.

— Хотел бы я быть от него за десять миль, — пробормотал сквозь зубы Генри, однако недостаточно тихо, чтобы Нельсон его не услышал.

С запада налетел порыв ветра, предвестник шквала, о котором говорил капитан.

— Велите спустить брамселя и держаться к ветру!

— Ваша милость не боится за рангоут? — спросил Генри.

— Я боюсь берега, вот и все, — ответил Нельсон.

Чистым и звучным голосом моряка, повелевающего ветрами и волнами, Генри повторил приказ, относившийся одновременно к вахтенным и к рулевому:

— Спустить брамселя! Держать круче!

Король слышал этот разговор и эту команду, но ничего не понял и только угадал, что им грозит какая-то опасность и она идет с запада.

Он поднялся на ют и, хотя Нельсон понимал по-итальянски не лучше, чем Фердинанд по-английски, спросил его:

— Разве есть опасность, милорд?

Нельсон поклонился королю и, обернувшись к Генри, сказал:

— Кажется, его величество оказали мне честь спросить меня о чем-то? Ответьте, Генри, если вы поняли, о чем спрашивал король.

— Государь, кораблю, которым управляет лорд Нельсон, никакая опасность грозить не может, потому что предвидение милорда опережает всякую беду; но только я полагаю, что нас скоро настигнет шквал.

— Шквал чего? — осведомился король.

— Шквал ветра, — ответил Генри, не в силах сдержать улыбку.

— Да? Однако я нахожу, что погода не так уж плоха, — заметил король, взглянув на небо над своей головой: луна скользила по небу, окутанному облаками, между которыми проглядывала густая синева.

— Нужно смотреть не вверх, государь, а вперед, на горизонт. Изволит ли ваше величество видеть эту черную линию, медленно поднимающуюся в небо, отделяясь от моря, такого же мрачного, как и она, чертой света, похожей на серебряную нить? Через десять минут она разразится грозой над нашими головами.

Пронесся второй порыв ветра, отягченного влагой; под его натиском «Авангард» накренился и заскрипел.

— Взять грот на гитовы! — отдал приказ Нельсон, предоставив Генри продолжать разговор с королем. — Спустить большой кливер!

Этот маневр был выполнен с быстротой, свидетельствующей о том, что экипаж понимал всю важность полученного приказания, и судно, освобожденное от части парусов, шло под контр-бизанью, тремя марселями и малым кливером.

Нельсон подошел к Генри и сказал ему несколько слов по-английски.

— Государь, — обратился капитан к королю, — его милость просит меня заметить вашему величеству, что через несколько минут на нас обрушится шквал и, если вы останетесь на палубе, дождь отнесется к вам не с большим уважением, чем к последнему из наших гардемаринов.

— Могу ли я успокоить королеву и сказать ей, что опасности нет? — спросил король, который сам был не прочь, чтобы заодно успокоили его самого.

— Да, государь. С Божьей помощью милорд и я отвечаем за все.

Король спустился вниз, как всегда сопровождаемый Юпитером; пес, то ли страдая от морской болезни, то ли предчувствуя приближающуюся опасность (это бывает иногда с животными), плелся за ним, тихонько скуля.

Что и предсказывал Генри, едва успели истечь несколько минут, как на «Авангард» обрушился шквал и под ужасающий аккомпанемент грома и потоков дождя объявил войну водной стихии.

Несчастья преследовали Фердинанда: если вначале его предала земля, то теперь ему изменяло море.

Несмотря на уверения короля, королева при первых же сотрясениях и скрипе судна поняла, что «Авангард» находится во власти урагана. Немедленно переведенная вниз, она стала внимательно прислушиваться к торопливому беспорядочному топоту матросов и по усилиям людей, боровшихся с морской стихией, поняла, сколь велика опасность. Она сидела в постели, окруженная всей семьей. Эмма, по обыкновению, лежала у ее ног.

Леди Гамильтон, не страдавшая морской болезнью, всецело посвятила себя заботам о королеве, юных принцессах и двух юных принцах — Альберто и Леопольдо. Она вставала лишь затем, чтобы подать чашку чая одним, стакан со сладкой водой другим, чтобы поцеловать в лоб августейшую подругу и подбодрить ее несколькими словами, вселяющими мужество и выражающими ее преданность.

Через полчаса Нельсон спустился к ним в каюту. Шквал утих; но если иногда, проносясь, он только очищает небо, то порою бывает и предвестником бури. Поэтому Нельсон не мог с уверенностью сказать королеве, что худшее позади и ночь пройдет спокойно.

По ее приглашению он сел и принял чашку чая. Дети королевы спали; усталость и беззаботность возраста взяли верх над страхом, который, так же как и морская болезнь, не давал уснуть их родителям.

Нельсон пробыл в большой каюте около четверти часа и в последние пять минут, казалось, прислушивался к движениям судна, как вдруг в дверь постучались; в ответ на приглашение королевы войти дверь отворилась и на пороге появился молодой офицер.

Очевидно, он пришел за Нельсоном.

— Это вы, Паркинсон? — спросил адмирал. — В чем дело?

— Милорд, — ответил молодой человек, — меня прислал капитан Генри; он просил передать вашей милости, что за последние пять минут ветер переменился на южный и, если мы будем идти тем же галсом, нас бросит на Капри.

— Что ж, поверните на другой галс, идите левым, — ответил Нельсон.

— Милорд, море беспокойно, судно изношено и потеряло скорость.

— Так вы боитесь, что вам не удастся изменить галс?

— Судно сносит назад.

Нельсон поднялся, с улыбкой поклонился королю и королеве и вышел вслед за лейтенантом.

Король не знал английского языка, — мы уже говорили об этом; королева знала, однако морские термины были ей неизвестны. Она поняла лишь, что возникла новая опасность, и вопрошающе посмотрела на Эмму.

— Кажется, нужно выполнить какой-то трудный маневр, — ответила та, — и они не решаются на это без милорда.

Королева нахмурила брови и насторожилась, из уст короля вырвался тихий стон; Эмма, пошатываясь, прошла по колеблющемуся полу к двери и прислушалась.

Нельсон, понимая опасность, быстро поднялся на ют. Ветер, как сказал лейтенант Паркинсон, внезапно переменился: теперь дул сирокко и судно оказалось прямо под встречным ветром.

Адмирал быстрым тревожным взором обвел все вокруг. Погода, все еще облачная, стала, однако, проясняться. Налево от них вырисовывался остров Капри; судно приблизилось к нему настолько, что при бледном свете луны, проглядывавшей сквозь облака, можно было разглядеть белые точки: то были дома. Но особенно ясно выделялась среди темноты широкая бахрома пены, опоясывающая берег острова, — свидетельство ярости разбивавшихся там валов.

Едва Нельсон успел оглядеться, как ему сразу стала ясна обстановка. Корабль вышел из ветра, сменившегося на южный; мачты, перегруженные парусами, трещали. Громким голосом, хорошо известным всему экипажу, он крикнул:

— Переложить руль! Поворот оверштаг! — И, обращаясь к капитану Генри, добавил: — Поворачиваем назад!

Маневр был опасен: если бы судно не удалось повернуть, его швырнуло бы на берег.

Лишь только корабль начал делать поворот, как, словно поняв приказ Нельсона, небо и море будто сговорились ему воспротивиться. По мере того как фор-марсель все сильнее гнул стеньгу книзу, она сгибалась как тростник и зловеще трещала. Если бы она сломалась, корабль ждала бы гибель.

В этот миг смертельной тревоги Нельсон почувствовал, что кто-то легко коснулся его плеча. Он повернул голову: перед ним стояла Эмма.

Его губы прижались ко лбу молодой женщины с какой-то лихорадочной страстью, и, топнув ногою о палубу, словно корабль мог услышать его, он пробормотал:

— Повернись, повернись же!

И судно повиновалось. Оно совершило поворот и после нескольких минут колебания взяло курс левым галсом на запад-северо-запад.

— Отлично! — пробормотал Нельсон, переведя дыхание, — теперь перед нами до берега полтораста льё открытого моря!

— Дорогая леди Гамильтон, — раздался голос за ее спиной, — будьте добры, переведите мне на итальянский то, что сейчас сказал милорд.

Это был король; увидев, что Эмма выходит, он пошел вслед за нею и поднялся на ют.

Эмма пояснила ему слова Нельсона.

— Но, — заметил Фердинанд, не имевший ни малейшего понятия о мореходном искусстве, — по-моему, мы сейчас плывем отнюдь не к Сицилии, а напротив, судно, как говорят моряки, взяло курс на Корсику.

Эмма передала это замечание адмиралу.

— Государь, — произнес Нельсон с легким нетерпением, — сейчас мы поднимаемся к ветру, чтобы делать галсы, и если его величество окажет мне честь, немного задержавшись на юте, то минут через двадцать мы увидим, что судно поворачивает на другой галс и наверстывает потерянное время и путь.

— На другой галс? Да, понимаю, — сказал король. — Это означает то, что вы сейчас проделали. Но не могли бы вы поворачивать на другой галс не так часто? Мне показалось, будто вы вытрясли из меня всю душу.

— Государь, если бы мы находились в Атлантическом океане и шли против ветра и я направлялся бы от Азорских островов в Рио-де-Жанейро, то, чтобы избавить ваше величество от нездоровья, которому я сам подвержен и потому хорошо его знаю, мы могли бы поворачивать на другой галс через шестьдесят-восемьдесят миль; но мы находимся в Средиземном море, идем из Неаполя в Палермо и вынуждены менять галсы через каждые три мили и даже чаще. Впрочем, — продолжал Нельсон, бросив взгляд на Капри, от которого они все более удалялись, — ваше величество может спокойно вернуться к себе и ободрить королеву. Я ручаюсь за все.

Король вздохнул с облегчением, хотя он не столь уж много понял из сказанного Нельсоном. Но адмирал говорил с таким хладнокровием, что его убежденность проникла в сердце Эммы и от нее передалась королю.

Фердинанд спустился вниз сообщить, что опасность миновала и что Эмма, идущая за ним, подтвердит эту весть.

Эмма действительно шла следом за королем; но так как по дороге она зашла еще в каюту Нельсона, то лишь полчаса спустя королева смогла, окончательно успокоившись, задремать, склонясь на плечо подруги.

CI

«АВАНГАРД» И «МИНЕРВА»

Шквал, чуть не разбивший судно Нельсона о берега Капри, обрушился и на корабль Караччоло, но с меньшей силой. Прежде всего ярость ветра умерилась тем, что он налетел на высокие вершины Капри, а «Минерва» находилась с подветренной стороны острова; к тому же неаполитанский адмирал, управляя более легким судном, мог маневрировать им с большей ловкостью, чем Нельсон своим тяжелым «Авангардом», к тому же еще сильно пострадавшим при Абукире.

Вот почему, когда с первыми лучами солнца, после двух-трех часов отдыха Нельсон снова поднялся на ют, он увидел, что, в то время как его судну с большим трудом удалось лишь обойти Капри, фрегат Караччоло уже виднеется возле мыса Ликоса, то есть на пятнадцать-двадцать миль впереди. Больше того: тогда как Нельсон шел всего лишь под тремя марселями, контр-бизанью и малым кливером, неаполитанский фрегат сохранил все свои паруса и при каждом повороте на другой галс выбирался на ветер.

К несчастью, тут и король тоже поднялся на ют и увидел Нельсона: с подзорной трубой в руке тот следил ревнивым взором за продвижением «Минервы».

— Ну, так где же мы? — спросил он капитана Генри.

— Государь, вы видите сами, — отвечал тот, — мы только что обогнули Капри.

— Как! — воскликнул король. — Эта скала все еще Капри?

— Да, государь!

— Значит, со вчерашнего дня, с трех часов пополудни, мы прошли всего двадцать шесть-двадцать восемь миль?

— Почти что так.

— Что говорит король? — осведомился Нельсон.

— Он удивлен, что мы прошли так мало, милорд.

Нельсон пожал плечами.

Король угадал вопрос адмирала и ответ капитана, и, так как жест Нельсона показался ему не слишком почтительным, он решил отомстить адмиралу, унизив его гордость.

— Что рассматривал милорд, когда я поднялся на ют?

— Судно под ветром, идущее с нами.

— Вы хотите сказать — впереди нас, капитан.

— И то и другое, государь.

— А что это за судно? Я не допускаю, что оно принадлежит нашему флоту.

— Почему же, государь?

— Потому что, так как «Авангард» — лучший корабль, а милорд Нельсон — лучший моряк флота, ни один корабль и ни один капитан, мне кажется, не могут их опередить.

— Что говорит король? — спросил Нельсон.

Генри перевел английскому адмиралу ответ Фердинанда.

Нельсон закусил губу.

— Король прав, — сказал он, — никто не должен обгонять флагманское судно, особенно если ему предоставлена честь нести на своем борту их величества. Тот, кто совершил этот неучтивый поступок, должен понести наказание, и сейчас же. Капитан Генри, подайте сигнал князю Караччоло замедлить ход и ждать нас.

Фердинанд угадал по лицу Нельсона, что удар попал в цель, и, поняв по его тону, отрывистому и повелительному, что английский адмирал отдал приказ, перевел взгляд на капитана Генри, желая проследить, как этот приказ будет исполняться.

Генри спустился вниз и через короткое время вернулся с несколькими флагами, которые он сам в определенном порядке прикрепил к сигнальному фалу.

— Предупредили ли вы королеву, что сейчас будет сделан пушечный выстрел и что ей не следует беспокоиться? — спросил Нельсон.

— Да, милорд, — ответил Генри.

И действительно, в ту же минуту раздался орудийный выстрел и клуб дыма отделился от батареи на верхней палубе.

Одновременно пять флагов, принесенных Генри, взвились на сигнальном фале, передавая приказ Нельсона во всей его категоричности.

Выстрел из пушки был дан с целью привлечь внимание «Минервы»; та подняла флаг, указывающий, что сигнал с «Авангарда» принят.

Каково бы ни было впечатление, произведенное на Караччоло полученными сигналами, он немедленно повиновался.

Он спустил брамселя, взял на гитовы фок и грот и оставил паруса, которые полоскались на ветру.

Нельсон в подзорную трубу следил за тем, как «Минерва» исполняла его приказ. Он видел, как повисали ее паруса: у фрегата остались только контр-бизань и кливер, и судно потеряло треть своей скорости, тогда как Нельсон, напротив, заметил, что наступило некоторое затишье, и поднял все паруса, включая брамсель.

За несколько часов «Авангард» наверстал расстояние и перегнал «Минерву». Только тогда Караччоло снова поднял паруса.

И хотя «Минерва» шла только под марселями, контр-бизанью и кливерами и держалась на четверть мили позади «Авангарда», она ни на пядь не отставала от тяжелого колосса, шедшего под всеми парусами.

Видя, с какой легкостью маневрирует «Минерва» и как, подобно хорошему коню, она повинуется своему командиру, Фердинанд начал жалеть, что не отправился в путь со своим старым приятелем Караччоло, хотя и обещал это ему прежде, а предпочел «Авангард».

Он спустился в большую каюту и нашел, что королева и юные принцессы почти успокоились. После минувшей ночи они немного поспали. Один маленький принц Альберто, хрупкий, болезненный ребенок, мучился непрерывной рвотой и не сходил с рук Эммы Лайонны: с чудесной самоотверженностью, забыв об отдыхе, она всецело посвятила себя заботам о королеве и ее детях.

Весь день судно меняло галсы, только повороты его становились все более затрудненными по мере того, как ветер все более поворачивал на южный. С каждым поворотом на другой галс страдания маленького принца усиливались.

К трем часам пополудни Эмма поднялась на палубу. Ничто, кроме ее присутствия, не могло разгладить морщин на лбу Нельсона. Эмма пришла сказать, что принцу очень плохо и королева спрашивает, нельзя ли пристать к какому-нибудь берегу или изменить путь.

Корабль находился недалеко от Амантеа и мог бы войти в залив Санта Эуфемия. Но что подумает Караччоло? Что «Авангард» не в состоянии идти дальше и что победитель людей Нельсон был сам побежден морем?

Его неудачи на море были так же известны, как и его победы. Не прошло и полугода с того времени, как его судно, борясь с ветром в Лионском заливе, потеряло три свои мачты и, как блокшив, вернулось в порт Кальяри на буксире другого, менее поврежденного судна.

Опытным взором моряка, которому понятны все приметы близкой опасности, Нельсон вглядывался в горизонт.

Погода не обнадеживала. Солнце, затерянное в облаках, едва светило сквозь них слабым желтоватым пламенем и медленно спускалось к западу, окрашивая небо в радужные тона, что предвещает ветер ночью или на следующий день и говорит лоцманам: «Берегись беды, солнце стало на якорь!». Стромболи, откуда уже доносились отдаленные раскаты, как и архипелаг, среди которого он возвышался, совершенно затерялся в густой массе тумана, казалось плывшего по морю навстречу беглецам. С противоположной стороны, то есть с севера, несколько прояснилось; но, насколько хватало глаз, на море не видно было ни одного судна, кроме «Минервы», которая, проделывая точно такие же маневры, как «Авангард», казалась его тенью. Другие суда, воспользовавшись позволением Нельсона «маневрировать самостоятельно», или нашли пристанище в порту Кастелламмаре, или, повернув на запад, ушли в открытое море.

Если бы ветер удержался и судно продолжало свой путь в Палермо, ему предстояло бы лавировать всю ночь и, вероятно, весь последующий день.

Это означало бы еще два-три дня морского пути, а леди Гамильтон утверждала, что маленький принц этого не вынесет.

Однако если при том же ветре судно взяло бы курс на Мессину и шло открытым морем, то можно было бы, несмотря на встречный ветер, воспользовавшись течением, ночью войти в гавань.

Поступая так, Нельсон не искал укрытия в гавани: он повиновался приказу королевы. Итак, было решено в пользу Мессины.

— Генри, — сказал он, — дайте сигнал «Минерве».

— Какой?

Наступила минута молчания.

Нельсон раздумывал, в каких выражениях составить приказ, чтобы пощадить свое самолюбие.

— Король дает «Авангарду» приказ идти в Мессину, — сказал он. — «Минерва» может продолжать свой путь в Палермо.

Спустя пять минут приказ был передан.

Караччоло ответил, что он повинуется.

Нельсону оставалось только слегка изменить положение парусов, чтобы выйти в открытое море, куда его мог погнать южный ветер; рулевой получил приказ держать на юго-юго-восток — так, чтобы Салина была по ветру, — и пройти между Панареа и Липари. Если бы погода окончательно испортилась, то, избавившись от раздражающего присутствия Караччоло, Нельсон укрылся бы в заливе Санта Эуфемия.

Отдав приказ, Нельсон бросил последний взгляд на «Минерву», продолжавшую, лавируя по бурным волнам, лететь с легкостью птицы, и, оставив на Генри управление кораблем, сошел в большую каюту, куда был подан обед.

Никто не спешил к столу, даже король Фердинанд, который вообще любил покушать.

Сначала морская болезнь, потом глухая постоянная тревога отбили у него всякий аппетит. Однако вид Нельсона, как всегда, успокоил именитых беглецов, и все приблизились к столу, кроме Эммы Лайонны и маленького принца: рвота у него усилилась вдвое и приобрела угрожающий характер.

Корабельный хирург, доктор Битти, дважды посещал королевское дитя. Но ему были неизвестны еще и поныне неведомые науке средства, что могут остановить эту страшную болезнь.

Доктор ограничился тем, что рекомендовал чай и лимонад в больших количествах. Маленький принц принимал все только из рук Эммы Лайонны, так что королева — она, впрочем, не понимала всей серьезности его положения — в порыве материнской ревности всецело предоставила ребенка заботам леди Гамильтон.

Что касается короля, то он был довольно бесчувствен к страданиям других, и, хотя любил своих детей больше, чем королева, собственные заботы помешали ему обратить на болезнь маленького принца то внимание, которого она заслуживала.

Нельсон подошел к ребенку, чтобы приблизиться к Эмме Лайонне.

С некоторого времени ветер стал стихать, но судно тяжело подрагивало, раскачиваемое легкой зыбью. Теперь к страданиям от перемены галсов прибавилась пытка от бортовой качки.

— Взгляните! — сказала Эмма, протягивая Нельсону почти безжизненное тело ребенка.

— Да, теперь я понимаю, почему королева просила меня войти в какую-нибудь гавань. К несчастью, я не знаю ни одной гавани во всем Липарском архипелаге, которая могла бы принять судно таких размеров, как «Авангард», особенно когда ему доверены судьбы королевства, а мы еще далеко от Мессины, Милаццо или залива Санта Эуфемия.

— Мне кажется, что буря стихает, — заметила Эмма.

— Вы хотите сказать — стихает ветер, потому что бури сегодня не было. Бог да сохранит нас, миледи, от бури, особенно в этих местах! Да, ветер спал; но это только временное затишье, и, не скрою от вас, я боюсь, что нынешняя ночь будет хуже минувшей.

— Ваши слова не слишком утешительны, милорд, — сказала королева: она тихо подошла к каюте и, зная английский язык, поняла, о чем говорил Нельсон.

— Но ваше величество, по крайней мере, могут быть уверены, что уважение и преданность неизменно берегут вас.

В это мгновение дверь большой каюты открылась и лейтенант Паркинсон осведомился, не в апартаментах ли их величеств находится адмирал.

Нельсон услышал голос молодого офицера и пошел ему навстречу.

Они вполголоса обменялись несколькими словами.

— Хорошо! — произнес Нельсон довольно громко и перешел на повелительный тон: — Закрепить пушки, принайтовить их самыми крепкими канатами, какие только можно найти. Я поднимаюсь на палубу… Государыня, — обратился он к королеве, — если бы я не имел на борту столь драгоценный груз, я предоставил бы капитану Генри управлять судном по его усмотрению; но, имея честь сопровождать ваше величество, я беру на себя заботу командовать кораблем сам. Пусть ваше величество ни о чем не беспокоится, даже если я вынужден лишить себя счастья находиться рядом с ней.

И он быстро направился к двери.

— Постойте, постойте, милорд, — сказал Фердинанд, — я подымусь вместе с вами.

— Что говорит его величество? — спросил Нельсон, не владевший итальянским языком.

Королева перевела ему слова мужа.

— Ради Бога, государыня, уговорите короля остаться здесь! Его присутствие на юте будет смущать офицеров и затруднит управление судном.

Королева объяснила супругу просьбу Нельсона.

— Ах, Караччоло, Караччоло! — вздохнул король, падая в кресло.

CII

БУРЯ

(Продолжение)

Ступив на ют, Нельсон увидел нечто не только серьезное, но вообще небывалое на море и на борту судна.

Серьезное — это был не просто шквал, но буря, охватившая уже весь небосклон.

Небывалое — это была буссоль, стрелка которой потеряла равновесие и все время колебалась, отклоняясь с севера на восток.

Нельсон сразу понял, что близость вулкана породила магнитные токи, а их действию подчинилась стрелка буссоли.

К несчастью, ночь выдалась темная; на небе не светилась ни одна звезда, которой можно было бы руководствоваться при отсутствии буссоли, сошедшей с ума.

Если бы южный ветер продолжал стихать и море успокаивалось, опасность становилась бы все меньше и даже совсем бы исчезла: судно легло бы в дрейф и спокойно дождалось утра. Но, на беду, все шло не так, и вскоре стало ясно, что направление ветра изменилось: стихая на юге, он начинает дуть с другой стороны.

Последние порывы южного ветра постепенно слабели и наконец совсем замерли; вскоре стало слышно, как тяжелые паруса бьются о мачты. Угрожающая тишина спустилась на море. Матросы и офицеры тревожно переглянулись: тишина неба казалась передышкой, дарованной великодушным, но смертельным врагом своему противнику, чтобы дать ему время приготовиться к решительной схватке. Вдруг к небу взметнулся столб огня. Волны угрюмо бились о борт судна, и из глубин моря подымались на поверхность неведомые звуки, полные таинственной торжественности.

— Страшная ночь ожидает нас, милорд, — сказал Генри.

— Не более страшная, чем день Абукира.

— Не гром ли там слышен? И если гром, то почему буря надвигается сзади, а гром грохочет впереди?

— Это не гром, Генри. Это вулкан Стромболи. Сейчас налетит шквал, и он будет страшен! Прикажите убрать брамселя, фор-марселя, грот и бизань.

Генри повторил приказ адмирала, и матросы, возбужденные до крайности надвигающейся опасностью, бросились к снастям; не прошло и пяти минут, как огромные полотнища парусины были для безопасности подтянуты к реям.

Безмолвие становилось все более глубоким. Валы перестали разбиваться о нос корабля. Само море, казалось, предупреждало о том, что готовится близкая и страшная перемена.

Легкие вихри, предвестники шквала, закружились вокруг мачт. Вдруг впереди, так далеко, куда только достигал взгляд, среди мрака на поверхности моря появилось волнение. Это неспокойное пространство покрылось пеной, страшный рев донесся от горизонта, и западный ветер, самый свирепый из всех ветров, обрушился на судно, которое, повернувшись бортом, резко наклонило свои мачты под непреодолимым натиском бури.

— Руль к ветру! — закричал Нельсон. — Руль к ветру!

И потом, совсем тихо, словно самому себе, он прошептал:

— Дело касается жизни!

Рулевой повиновался; но в течение минуты, которая показалась экипажу вечностью, судно оставалось накрененным на левый борт.

Во время этого мучительного ожидания пушка с правого борта порвала крепления и, прокатившись через всю палубу, убила одного и ранила пять или шесть человек.

Генри сделал движение, чтобы броситься на палубу; Нельсон рукой удержал его.

— Хладнокровие! — сказал он. — Пусть люди стоят наготове с топорами. Я срублю мачты, как у блокшива, если будет необходимо.

— Подымается! Подымается! — раздался одновременный крик ста голосов.

И действительно, корабль медленно, величественно выпрямился, как учтивый и мужественный противник, который перед началом битвы кланяется врагу; затем, повинуясь управлению и подставив ветру свою высокую корму, он, рассекая волны, понесся впереди бури.

— Посмотрите, установилась ли буссоль, — сказал Нельсон Генри.

Генри подошел к буссоли и тут же вернулся.

— Нет, милорд, — сказал он, — и я боюсь, что мы идем прямо на Стромболи.

В эту минуту, как бы в ответ на удар грома, донесшийся с запада, впереди раздался гул, предшествующий извержению вулкана. Затем огромный столб пламени поднялся к небу и почти тотчас же погас.

Этот огненный столб взметнулся едва ли не в миле впереди них. Как и боялся Генри, судно неслось прямо на вулкан: тот, словно нарочно, зажег свой маяк, чтобы указать Нельсону на опасность.

— Право руля! — закричал адмирал.

Рулевой повиновался, и судно, повернув с востока-юго-востока на юго-восток, подчинилось команде.

— Ваша милость знает, что от Стромболи до Панареа, иначе говоря, на протяжении семи или восьми миль, море усеяно мелкими островками и скалами вровень с водой? — спросил Генри.

— Да, — ответил Нельсон. — Пошлите на нос одного из ваших лучших вахтенных, к вантам одного из лучших старшин, а Паркинсону поручите наблюдать за промерами глубины.

— Я буду наблюдать сам, — сказал Генри. — Принесите свет к вант-путенсам грот-мачты. Милорд должен на юте слышать то, что я буду говорить.

Таким образом, наступило время подготовить экипаж к решительной минуте.

Нельсон подошел к буссоли, чтобы самому вести наблюдение: магнитная стрелка продолжала колебаться.

— Рифы впереди! — закричал впередсмотрящий с фок-мачты.

— Лево руля! — крикнул Нельсон.

Судно слегка повернулось к югу. Буря воспользовалась этим и ворвалась в паруса. Послышался треск; мгновение казалось, что облако наплывает на «Авангард». Затем раздался звук, подобный взрыву. Это лопнуло множество канатов, и огромный кусок паруса был унесен ветром.

— Ничего! — закричал Генри. — Это большой фок освободился от ликтросов!

— Буруны справа! — крикнул впередсмотрящий.

«Бесполезно пытаться лавировать при такой погоде, — пробормотал про себя Нельсон, — уваливание нам не удастся. Но как бы ни были близки друг от друга эти островки, между ними всегда остается проход для судна».

— Право руля! — скомандовал он.

Эта команда повергла в трепет весь экипаж. Судно шло навстречу страшной опасности. Предстояло или броситься в нее очертя голову, или взять, как говорит поговорка, быка за рога.

— Бросай лот! — раздался твердый и повелительный голос Нельсона, перекрывающий шум бури.

— Десять саженей! — откликнулся голос Генри.

— Внимание всем! — закричал Нельсон.

— Буруны слева! — крикнул впередсмотрящий.

Нельсон приблизился к ограждению борта и увидел, что морские валы яростно клубятся на расстоянии полукабельтова от судна.

Оно неслось с такой быстротой, что буруны были уже почти пройдены.

— Держи крепче руль! — сказал Нельсон лоцману.

— Буруны справа! — закричал впередсмотрящий.

— Бросай лот! — скомандовал Нельсон.

— Семь саженей! — отвечал Генри. — Но, по-моему, мы идем слишком быстро и, если буруны окажутся впереди, нам не удастся их избежать.

— Спусти марселя фока и грота! Возьми три рифа на крюйселе! Бросай лот! — скомандовал Нельсон.

— Шесть саженей! — ответил Генри.

— Мы проходим между Панареа и Стромболи, — сказал Нельсон и добавил тихо: — Через десять минут мы или спасемся, или будем на дне моря.

И действительно, вместо своего рода регулярности, что всегда сохраняет движение морских валов даже в разгар шторма, на этот раз волны, казалось, разбивались друг о друга; однако в хаосе пены, гул которого напоминал завывание псов Сциллы, виднелась темная линия, прочерченная между двумя стенами бурунов.

Это и был тот узкий пролив, через который должен был пройти «Авангард».

— Сколько саженей? — спросил Нельсон.

— Шесть.

Адмирал нахмурил брови: еще на одну сажень меньше — и корабль сядет на мель.

— Милорд, — глухим голосом сказал рулевой, — судно дальше не идет.

В самом деле, движение «Авангарда» стало едва ощутимым; если раньше он летел, уходя от бури, со скоростью одиннадцать узлов, то теперь, если бросили бы лаг, то оказалось бы, что он делает не больше трех узлов.

Нельсон огляделся вокруг. Сила ветра умерялась скалистыми островками, среди которых проходило судно, и он мог быть подхвачен только верхними парусами, если бы они были поставлены. С другой стороны, подводное течение, казалось, препятствовало ходу судна.

— Сколько саженей? — спросил Нельсон.

— Все еще шесть, — отвечал Генри.

— Милорд, — сказал понимавший тревогу Нельсона старик-рулевой, уроженец сицилийской деревеньки Паче, — милорд, с вашего позволения мне бы хотелось сказать вам словечко.

— Говори.

— Поднимается течение.

— Какое течение?

— Течение пролива. И, к счастью, оно повысит уровень воды на полфута и даже на фут.

— Ты думаешь, что течение доходит досюда?

— Оно доходит до Паолы, милорд.

— Приготовиться поднять марселя и брамселя! — закричал Нельсон.

Хотя приказ удивил матросов, они выполнили его молча, с тем бесстрастным повиновением, которое составляет первое достоинство моряков, особенно в часы опасности.

Как только приказ адмирала был повторен вахтенным офицером, вдоль мачт и коротких мачт развернулись верхние паруса — только они одни могли принять ветер.

— Движется! Движется! — радостно вскричал рулевой, который еще минуту назад боялся, что «Авангард», вместо того чтобы послушно и верно следовать намеченным путем, останется качаться на окружающих бурунах.

— Бросайте лот! — закричал Нельсон.

— Семь саженей, — отвечал Генри.

— Буруны впереди! — крикнул с фор-марса впередсмотрящий.

— Буруны справа! — закричал матрос с передней шлюпбалки.

— Право руля! — громовым голосом скомандовал Нельсон. — До упора! До упора! До упора!

Этот трижды повторенный приказ адмирала свидетельствовал о том, сколь велика опасность. Судно действительно повиновалось только в ту минуту, когда два матроса общими усилиями повернули руль вправо до упора, а оконечность утлегаря уже повисла над пеной.

Все, кто был на палубе, с тревогой следили за движением судна. Еще десять секунд сопротивления рулю — и корабль остановился.

К несчастью, подставив левый борт, «Авангард» попал под удары ветра, от которого у него не было защиты. Ужасающий шквал обрушился на судно; оно во второй раз резко накренилось вправо, так что концы его грот-рей коснулись серебристого гребня валов. Мачты гнулись и скрипели, а так как они не поддерживались нижними парусами, три брам-стеньги сломались со страшным треском.

— Людей с ножами на марсы! — закричал Нельсон. — Режьте все и бросайте в море!

Дюжина матросов, исполняя приказ, бросились к вантам и, несмотря на их наклонное положение, вскарабкались на них с ловкостью четвероруких; добравшись до места поломки, они принялись кромсать с таким ожесточением, что за несколько минут все паруса, реи и короткие мачты оказались сброшенными в море.

Корабль медленно выпрямился; но в то самое мгновение, когда он поднялся, огромная масса воды нахлынула на блинд, неспособный выдержать подобной нагрузки; блинда-рея сломалась с таким оглушительным треском, что, казалось, переломился надвое сам корабль.

Но и на этот раз удалось чудесным образом избежать кораблекрушения. Матросы с облегчением перевели дух и оглянулись вокруг, как люди, к которым после обморока снова возвращается сознание.

В то же мгновение раздался женский крик:

— Милорд, во имя Неба, спуститесь к нам!

Нельсон узнал голос Эммы Лайонны, взывавший о помощи. Он огляделся в тревоге. Позади — Стромболи, курящийся и грохочущий; по обе стороны — безмерность морского пространства; впереди — широкая водная пустыня, простирающаяся до берегов Калабрии, и на ней корабль, величественно миновавший все рифы, изуродованный, но победивший.

Нельсон дал приказ спустить фор-марселя и плыть в открытое море под марселями, фоком, бом-кливером и фок-стакселем. Затем, передав Генри рупор — иными словами, командование, — он поспешил сойти вниз, где его ждала Эмма Лайонна.

— Ах, друг мой! — воскликнула она. — Идите, идите же скорее! Король обезумел от страха, королева без чувств, маленький принц скончался!

Нельсон вошел в каюту. Король стоял на коленях, зарывшись головой в диванные подушки, а королева без сил лежала, простершись на диване, и сжимала в объятиях труп своего сына!

Мы только что попытались описать то, что творилось на палубе, однако эти события имели свое отражение и в главной каюте. Странное движение судна, свист бури, удары грома, суетливая работа команды, вопросы Нельсона, ответы Генри — ничто не ускользнуло от внимания именитых беглецов. Особенно страшной была минута, когда, пройдя рифы, судно испытало ужасающий боковой натиск ветра, который подмял его под себя. Король, королева и даже Эмма Лайонна думали, что настал их последний час. Крен «Авангарда» действительно был настолько велик, что ядра выкатывались из ящиков, стоявших между пушками, и, катясь по палубе корабля со страшным грохотом, внушали пассажирам непреодолимый страх.

Что касается бедного маленького принца, то мы видели, как он страдал все время пути. Морская болезнь проявлялась у него в виде острых приступов. При каждом резком движении судна у него начинались пугающие конвульсии, настолько мучительные, что к утру он уже отказался что-либо принимать даже из рук Эммы, хотя и не сходил с ее колен; он не ел ничего в течение двух дней — рвота сменялась конвульсиями. Когда «Авангард» резко накренился набок, толчок был настолько силен и страх, что судно гибнет, так велик, что у маленького принца лопнул в груди сосуд, кровь хлынула горлом и после короткой агонии он скончался на руках у Эммы.

Ребенок был уже до того слаб и переход его от жизни к смерти так незаметен, что Эмма, испуганная кровотечением и сопровождавшими его конвульсиями, приняла неподвижность мальчика за покой, что следует за кризисом, и только через несколько мгновений, поняв ее истинную причину, охваченная непреодолимым страхом, вскричала, забыв о предосторожностях — то ли потому, что знала чувства королевы, то ли просто поддавшись ужасу и пренебрегая условностями:

— Великий Боже! Государыня, принц умер!

Этот крик отчаяния, вырвавшийся у Эммы из глубины души, произвел на Каролину и Фердинанда впечатления совершенно противоположные.

Королева отозвалась:

— Бедное дитя! Ты так ненамного опередил нас на пути к могиле, что едва ли стоит труда тебя оплакивать. Но если когда-нибудь я возвращу себе корону, горе тем, кто был причиной твоей смерти!

Мрачная улыбка последовала за этой угрозой.

Потом, протянув руки к Эмме, Каролина потребовала:

— Дай мне ребенка.

Эмма повиновалась, считая, что нельзя не передать матери, сколь бы холодна она ни была, тело ее сына.

Что касается Фердинанда, то опасность, подступившая так близко, уничтожила в нем все следы недомогания, которые он испытывал вначале. Не осмеливаясь более показываться на юте, после того как ему передали просьбу Нельсона остаться в главной каюте, дабы не мешать управлению кораблем своим королевским присутствием, он прошел все стадии мучительного страха, тем большего, что, незнакомый с морской стихией, он не мог составить себе верного представления о характере и размерах опасности и его фантазия рисовала ее неописуемо грозной. Поэтому, когда ядра, выкатившись из ящиков от резкого крена судна, наполнили верхнюю батарею грохотом, подобным раскатам грома, он, как сказала Эмма, действительно почти помешался от страха; когда же она закричала: «Великий Боже! Государыня, принц умер!» — он бросился на колени, причем, выражая свое презрение святому Януарию, покинувшему его в столь тяжелую минуту, тут же во всеуслышание дал обет блаженному Франциску Паоланскому, жившему спустя тысячу лет после святого Януария, выстроить ему храм, подобный собору святого Петра в Риме.

Это было как раз в ту минуту, когда Эмма, положив тельце маленького принца на колени королевы и освободившись, вышла из каюты, подбежала к трапу, ведущему на ют, и позвала Нельсона.

Нельсон окинул каюту быстрым взглядом, увидел, как мы уже говорили, королеву, откинувшуюся на диване с мертвым принцем на руках, и короля, перед лицом собственной гибели забывшего отцовские чувства: он коленопреклоненно давал обет, прося блаженного Франциска о собственном спасении и не подумав включить в эту молитву хоть словечко об избавлении от беды членов своей семьи, которые должны были бы быть ему наиболее дороги. Нельсон поспешил успокоить именитых пассажиров.

— Государыня, — обратился он к королеве, — я бессилен против горя, только что вас постигшего, ибо оно касается вас и Господа Бога, кому дано утешать, но могу заверить, по крайней мере, что мы вне всякой опасности.

— Слышите, дорогая королева? — воскликнула Эмма, приподымая руками голову Каролины. — Слышите, государь?

— Увы, нет! — отвечал король. — Вы отлично знаете, миледи, что я не понимаю ни слова в вашей тарабарщине.

— Милорд говорит, что опасность миновала.

Король поднялся.

— А-а! — пробормотал он. — Милорд так сказал?

— Да, государь.

— И не из угождения, не для того, чтобы нас успокоить?

— Милорд так сказал потому, что это правда.

Король встал и смахнул пыль с колен.

— Мы уже в Палермо? — осведомился он.

— Нет еще, — ответил Нельсон, когда Эмма перевела вопрос короля, — но, вероятно, будем там на рассвете, а если ветер повернет к северу или к югу, можем прибыть туда сегодня вечером. Мы ведь изменили ранее намеченный путь только по приказу королевы.

— Вы хотите сказать, по моей просьбе, милорд. Но сейчас вы уже можете следовать тем путем, каким пожелаете. Теперь я буду просить только Бога и буду молиться только за ребенка, что лежит мертвый на моих руках.

— Стало быть, я должен просить указаний у короля?

— Мои указания? — повторил король. — Что ж, теперь, когда вы сообщили, что опасности больше нет, мои указания таковы: я предпочел бы идти прямо в Палермо, а не в какое-нибудь еще другое место. Но, — продолжал он, пошатываясь от бортовой качки, — мне кажется, что в вашем дьявольском трясучем дворце еще не так-то спокойно, и если мы расположены пожелать счастливого пути буре, то она отнюдь не склонна пожелать нам того же.

— Дело в том, что мы еще не совсем покончили с нею, — сказал Нельсон. — Но или я очень ошибаюсь, или самый сильный гнев ее утих.

— Тогда каковы будут ваши советы?

— По-моему, королю и королеве следует отдохнуть, в чем, мне кажется, они сильно нуждаются, а мое дело позаботиться о дальнейшем пути.

— Что вы скажете на это, моя милая наставница?

— Я полагаю, что следовать советам милорда всегда разумно, особенно если это касается морских дел.

— Вы слышите, милорд? Действуйте по своему усмотрению. Все, что вы сделаете, будет хорошо.

Нельсон поклонился, и так как под грубой оболочкой в нем билось сердце, исполненное религиозного, а порой и поэтического пыла, то прежде чем выйти из каюты, он преклонил колена перед маленьким принцем.

— Спите спокойно, ваше высочество, — сказал он над телом ребенка. — Вам не в чем давать отчет Богу, который в своей неисповедимой благости послал ангела смерти принять вашу душу на пороге жизни. О, если бы и мы могли обладать такой же чистой душой, когда в свой черед предстанем перед престолом Господа отдать отчет в наших поступках! Amen![120]

Потом, поднявшись с колен, он еще раз поклонился и вышел.

Когда Нельсон снова вступил на капитанский мостик, стала заниматься заря и обессилевшая буря испускала свои последние вздохи, ужасные вздохи, подобные тем, которыми титан, поворачиваясь в своей могиле, всякий раз сдвигает с места Сицилию.

Любой другой человек, кому это зрелище менее знакомо, чем Нельсону, был бы поражен его величием. Ветер постепенно стихал, и, подобно синеющему туману, вдали вставали вершины Апеннин; по левому борту раскинулись необъятные морские просторы — поле ночной битвы, где ветер и море схватились в смертельном бою; по правому борту на фоне чистого неба вырисовывались берега Сицилии, и над ними высилась как причуда творения огромная Этна, вершина которой терялась в облаках; позади остались, белея среди морских валов, скалы, обломки потухших и разрушившихся вулканов, столкновения с которыми лишь чудом удалось избежать; и наконец, в довершение картины, под днищем корабля дышало море, взволнованное до самых глубин, взрытое черными провалами, куда «Авангард» опускался со стоном, и при каждом падении казалось, что его сейчас навеки поглотит бездна.

Нельсон бросил взгляд на великолепную панораму, которую природа развернула перед его глазами; но он слишком часто видел подобные зрелища, чтобы они, как бы прекрасны ни были, могли надолго привлечь его внимание.

Он подозвал Генри:

— Что вы думаете о погоде?

Было очевидно, что Генри, этот опытный капитан, к которому обратился Нельсон, не ждал в ту минуту, что его попросят высказать свое суждение по такому поводу. Но, не желая говорить необдуманно, он еще раз обвел взглядом горизонт, пытаясь сквозь туман и тучи вглядеться в таинственные необозримые дали.

— Милорд, — сказал он наконец, — испытание уже позади: полагаю, что с бурей мы покончили: через час последние ее порывы утихнут. Но тогда, я думаю, ветер повернет либо к югу, либо к северу, однако в любом случае он окажется для нас благоприятным, потому что мы будем в открытом море.

— Именно это я сказал их величествам. Я взял на себя смелость пообещать им, что сегодняшнюю ночь они проведут во дворце короля Рожера.

— Тогда остается только сдержать обещание милорда, — сказал Генри, — и это я беру на себя.

— Вы устали так же, как я, Генри, нет, простите, больше, чем я, вы ведь не спали.

— Что ж, в таком случае, с разрешения вашей милости, мы поделим наши дневные заботы: милорд сейчас пойдет отдохнуть часов на пять-шесть; за это время ветер примет то или иное направление, а милорду известно, что, когда с правого и левого борта, впереди и за кормой меня окружает вода, это затрудняет меня не больше, чем всякого другого. Стало быть, с юга ли подует ветер, или с севера, я возьму курс на Палермо, и, когда милорд проснется, мы уже будем в пути. Тогда я передам ему управление судном, которое милорд и сохранит до тех пор, пока это будет ему угодно.

Нельсон чувствовал себя совсем разбитым; к тому же, став моряком с молодых лет, он все же страдал морской болезнью. Он уступил настояниям Генри и, поручив ему командование, ушел к себе, чтобы отдохнуть несколько часов.

Когда Нельсон снова поднялся на ют, было уже одиннадцать утра. Ветер переменился на южный и резко посвежел. «Авангард» обогнул мыс Орландо и шел со скоростью в восемь узлов.

Нельсон бросил взгляд на судно. Требовался опытный глаз моряка, чтобы распознать, что оно претерпело бурю, оставившую след в оснастке. С улыбкой благодарности он пожал руку Генри и отправил его в свою очередь отдыхать.

Однако в ту минуту, когда Генри уже спускался вниз, он окликнул его, чтобы спросить, что сделали с телом маленького принца; как выяснилось, врач Битти и капеллан Скотт перенесли мальчика в каюту лейтенанта Паркинсона.

Адмирал убедился, что судно идет верным курсом, отдал распоряжение рулевому следовать в том же направлении и спустился на нижнюю палубу.

Маленький принц лежал на постели молодого лейтенанта; он был покрыт простыней, и сидящий рядом на стуле капеллан, забыв, что он протестант, молился за католика, читая над ним заупокойную молитву.

Нельсон преклонил колена, прочел про себя молитву и, приподняв простыню с лица, бросил на ребенка последний взгляд.

Хотя тело его уже приобрело окоченелость трупа, смерть придала чертам божественную ясность, сгладившую следы страданий. Длинные белокурые волосы того же оттенка, что и у матери, спускались локонами вдоль бледных щек и шеи с голубыми прожилками; рубашка с отложным воротником на груди была обшита дорогими кружевами. Казалось, он спал.

Но только охранял его сон священник.

Нельсон, хотя и был не особенно чувствителен по натуре, не мог не подумать о том, что у маленького принца, который лежал сейчас один (в каюте были только протестантский священник, молящийся над ним, и он, Нельсон, посторонний, пришедший почтить его последний сон), есть отец, мать, четыре сестры и брат, они находятся всего в нескольких шагах отсюда, но никому из них не пришло в голову прийти и помолиться за ребенка, как сделал это он, Нельсон. Слеза увлажнила его глаза и упала на окостеневшую руку маленького принца, до половины скрытую манжетой из великолепных кружев.

В эту минуту он почувствовал, как чьи-то пальцы тихо легли ему на плечо. Он обернулся и ощутил прикосновение нежных уст; то была рука Эммы, то были ее уста.

Это в ее объятиях, а не на руках матери скончался ребенок, и, в то время как мать спала или лежала с закрытыми глазами, злобно обдумывая планы кровавой мести, именно Эмма пришла исполнить благочестивый долг — укрыть его саваном, — не желая, чтобы грубые руки матроса коснулись хрупкого тельца ребенка.

Нельсон почтительно поцеловал ее руку. Самое великое и самое пламенное сердце, если оно не совсем чуждо поэзии, перед лицом смерти испытывает высокое смущение.

Поднявшись на ют, он увидел там короля.

Еще полный воспоминаний о недавнем печальном зрелище, Нельсон ожидал встретить отца, нуждающегося в утешении. Но адмирал ошибся. Король чувствовал себя лучше, король проголодался. Он пришел поручить Нельсону заказать блюдо макарон, без которых не мыслил себе обеда.

Потом, так как перед их глазами теперь раскинулся весь Липарский архипелаг, он стал осведомляться у Нельсона о названии каждого острова, указывая на него пальцем; при этом король рассказывал, что в молодости у него был полк молодых людей, выходцев с этих островов, и он называл их своими липариотами.

Вслед за тем последовал рассказ о празднике, устроенном несколько лет тому назад для офицеров этого полка; на нем он, Фердинанд, одетый поваром, играл роль содержателя трактира, а королева в костюме простой крестьянки, окруженная самыми прелестными придворными дамами, изображала трактирщицу.

В тот день он сам сварил огромный котел макарон и с тех пор ни разу не ел ничего столь же вкусного. Кроме того, поскольку накануне он собственноручно наловил себе рыбы в заливе Мерджеллины, а за день до того подстрелил, как всегда собственноручно, в лесу Персано косуль, кабанов, зайцев и фазанов, этот обед оставил у него неизгладимые воспоминания, и он выразил их глубоким вздохом и словами:

— Только бы мне найти в лесах Сицилии столько же дичи, сколько ее у меня есть — или скорее было — в моих лесах на материке!

Итак, этот король, которого французы лишили королевства, этот отец, у которого смерть унесла сына, просил Бога, чтобы утешиться в своем двойном несчастье, только одного — пусть ему останутся хотя бы леса с дичью!

К двум часам пополудни судно обогнуло мыс Чефалу.

Два обстоятельства занимали Нельсона, заставляя его поочередно вопрошать то море, то землю: где сейчас Караччоло и его фрегат и как сумеет он сам при южном ветре войти в бухту Палермо?

Нельсон провел свою жизнь в Атлантике, и у него было мало навыков вождения судов в этих морях, где ему редко доводилось бывать. Правда, на борту у него было два или три матроса-сицилийца. Но как он, Нельсон, первый моряк своего времени, обратится за помощью к простому матросу, чтобы ввести свой семидесятидвухпушечный корабль в фарватер Палермо?

Если они прибудут днем, можно дать сигнал, чтобы им выслали лоцмана. Если же ночью — придется лавировать до утра.

Но тогда король, не сведущий в трудностях мореходного дела, спросит, пожалуй: «Вот Палермо, почему мы не входим в порт?» — и ему придется ответить: «Потому, что я не знаю входа, через который мы могли бы сюда войти».

Нет! Нельсон никогда не позволит себе подобного признания!

К тому же еще неизвестно, имеется ли вообще служба лоцманов в этом краю, так дурно устроенном, где жизнь человеческая ничего не стоит?

Впрочем, это скоро должно было выясниться: на горизонте уже показалась гора Пеллегрино, что высится к западу от Палермо. Около пяти часов вечера, то есть к концу дня, вдали появится и столица Сицилии.

Король спустился вниз к двум часам и, так как макароны были приготовлены по его указаниям, превосходно пообедал. Королева осталась в постели под предлогом нездоровья; юные принцессы и принц Леопольдо сели за стол вместе с отцом.

В половине четвертого, к тому времени, когда корабль собирался обогнуть мыс Дзафферано, король в сопровождении Юпитера, который довольно сносно перенес переезд, и юного принца Леопольдо вышел на ют и присоединился к Нельсону. Адмирал казался озабоченным: тщетно вглядываясь в горизонт, он нигде не видел «Минервы».

Для него было бы большим триумфом прибыть в Палермо раньше неаполитанского адмирала; но, по всей вероятности, случилось обратное — Караччоло опередил его.

К четырем часам «Авангард» обогнул мыс. С юго-юго-востока дул сильный ветер. В порт можно было войти только лавируя, а в таком случае была опасность сесть на мель или натолкнуться на какую-нибудь подводную скалу.

Как только вдали показался Палермо, Нельсон подал сигнал, чтобы выслали лоцмана.

С помощью превосходной зрительной трубы он мог различить все суда на рейде и легко распознал впереди всех фрегат «Минерва», стоявший, как солдат под ружьем в ожидании своего командира, со всем своим неповрежденным такелажем. Судно покачивалось на якорях.

Нельсон с досады закусил губу: случилось то, чего он опасался.

Быстро спускалась ночь. Нельсон, томясь от нетерпения, повторил сигналы и, все еще не видя в море лодки, распорядился дать пушечный залп, позаботившись предупредить королеву, что этот залп сделан с целью поторопить лоцмана.

Тьма уже сгустилась настолько, что берега залива исчезли из виду, лишь многочисленные огни Палермо, казалось, дырявили мрак.

Нельсон уже собирался повторить пушечный залп, когда Генри, внимательно обозревавший залив с помощью ночной подзорной трубы, объявил, что к «Авангарду» направляется шлюпка.

Адмирал взял из рук Харди подзорную трубу и увидел быстро приближавшуюся лодку с треугольным парусом, в которой сидели четверо матросов и пассажир, закутанный в грубый матросский плащ.

— Эй! На шлюпке! — крикнул впередсмотрящий. — Кто вы?

— Лоцман, — кратко ответил человек в плаще.

— Бросьте канат этому человеку и пришвартуйте его шлюпку к судну, — приказал Нельсон.

Шлюпка повернулась левым бортом. Лоцман спустил парус. Четверо матросов взялись за весла и причалили к «Авангарду».

Лоцману бросили канат, с помощью которого он, как опытный моряк, поднялся, цепляясь за неровности судна; затем он пробрался через один из пушечных портов на верхнюю батарею и вскоре очутился на палубе.

Он направился прямо к капитанскому мостику, где его ожидали Нельсон, капитан Генри, король и принц.

— Вы заставили себя долго ждать, — сказал Генри по-итальянски.

— Я выехал по первому залпу из пушки, капитан.

— Значит, вы не видели сигналов?

Лоцман не отвечал.

— Не будем терять время, — сказал Нельсон. — Спросите его по-итальянски, Генри, хорошо ли он знает порт и отвечает ли за то, что благополучно проведет большой линейный корабль до якорной стоянки.

— Милорд, я знаю ваш язык, — ответил лоцман на превосходном английском языке, так что нет нужды говорить со мной через переводчика. — Я знаю порт и беру на себя ответственность за все.

— Отлично! — сказал Нельсон. — Командуйте: вы здесь хозяин. Не забудьте только, что вы управляете судном, несущим на своем борту ваших монархов.

— Я знаю, что имею эту честь, милорд.

И лоцман, не обращая внимания на рупор, который ему протягивал Харди, звучным голосом, разнесшимся по всему судну, дал на безупречном английском языке команду маневрирования, употребляя британские технические термины, словно он служил на флоте короля Георга.

Как конь, чувствующий узду опытного седока и понимающий, что всякое своеволие бесполезно, «Авангард» смирился перед лоцманом и повиновался ему не только без всякого сопротивления, но еще и с какой-то поспешностью, что не ускользнуло от внимания короля.

Фердинанд приблизился к лоцману; Нельсон и Харди, движимые чувством национальной спеси, оставили короля одного.

— Друг мой, — сказал король, — считаешь ли ты, что я смогу сойти на сушу сегодня вечером?

— Ничто не помешает в этом вашему величеству; меньше чем через час мы уже бросим якорь.

— Какая лучшая гостиница в Палермо?

— Король, я полагаю, не снизойдет до гостиницы, раз у него есть дворец короля Рожера.

— Где никто меня не ждет, где мне нечего будет есть и где управители, не подозревающие о моем приезде, украли все, вплоть до простынь с моей постели!

— Ваше величество, напротив, найдет все в полном порядке… Адмирал Караччоло, прибывший в Палермо сегодня утром в восемь часов, я знаю, позаботился обо всем.

— А как ты об этом узнал?

— Я лоцман адмирала и могу сообщить вашему величеству, что, прибыв в восемь утра, адмирал в девять уже был во дворце.

— Стало быть, мне остается только позаботиться о карете?

— Так как адмирал предвидел, что ваше величество изволит прибыть к вечеру, три кареты с пяти часов стоят у пристани.

— Нет! Адмирал Караччоло поистине бесценный человек! — воскликнул король. — И если я когда-нибудь буду совершать поездку по суше, я возьму его с собой своим квартирьером.

— Это было бы для него большой честью, государь, не столько из-за высокого поста, сколько из-за высокого доверия, на которое указывало бы такое назначение.

— А что, потерпел ли корабль адмирала во время бури какие-нибудь повреждения?

— Ни одного.

— Да, мне решительно следовало бы сдержать слово, данное ему, — пробормотал король, почесывая ухо.

Лоцман вздрогнул.

— Что с тобой? — спросил король.

— Ничего, государь. Я думаю, если бы только адмирал сам услышал из уст вашего величества слова, что сейчас довелось услышать мне, он был бы счастлив.

— А! Я этого не скрываю.

Потом король, обернувшись к Нельсону, сказал:

— Знаете ли вы, милорд, что корабль адмирала прибыл сегодня в восемь утра и без единого повреждения? Должно быть, он колдун, этот Караччоло, потому что «Авангард», хотя и управляемый вами — а вы ведь первый моряк во всем мире, — лишился своих брам-стеньг, паруса с грот-мачты и потерял — как вы его назвали? — бли… блинд.

— Нужно ли перевести милорду то, что вы, государь, только что сказали? — спросил Генри.

— Почему бы и нет? — усмехнулся король.

— Буквально?

— Буквально, если это доставит вам удовольствие.

Генри перевел Нельсону слова короля.

— Государь, — холодно ответил Нельсон, — ваше величество были вольны выбирать между «Авангардом» и «Минервой». Был выбран «Авангард». И все, что могли сделать вместе дерево, железо и паруса, «Авангард» сделал.

— Верно, — заметил король, который не отказал себе в удовольствии отомстить Нельсону за то, что его руками Англия осуществляла давление на него, и который был уязвлен сожжением своего флота, — но если бы я отплыл на «Минерве», то прибыл бы в Палермо еще утром и уже провел бы на суше целый день. Ну, ничего! Я, тем не менее, признателен вам, ведь вы сделали все, что было в ваших силах. — И он прибавил с притворным добродушием: — Кто сделал что мог, тот свой долг исполнил.

Нельсон скривил губы, топнул ногой и, оставив капитана Генри на палубе, спустился к себе в каюту.

В эту минуту лоцман закричал:

— По местам стоять, отдать якорь!

Минута, когда судно становится на якорь или снимается с якоря, — одно из торжественных мгновений в жизни большого военного корабля, поэтому, как только прозвучала команда «По местам стоять, отдать якорь!», на борту «Авангарда» воцарилась глубокая тишина.

В этой тишине, соблюдаемой всеми пассажирами, действительно, есть что-то завораживающее: восемьсот человек, внимательных и безмолвных, ждут лишь слова.

Вахтенный офицер повторил, держа рупор в руках, команду лоцмана, а боцман воспроизвел ее своей дудкой.

Тотчас матросы, расположившиеся на снастях, одновременно взялись за брасы. Реи повернулись как по волшебству, и «Авангард», содрогаясь всем корпусом, прошел между двумя кораблями, уже стоявшими на якоре, не задев ни одного, и, несмотря на узкое пространство, оставленное ему для маневрирования, гордо прибыл к месту, назначенному ему, чтобы стать на якорь.

Во время этого маневра большая часть парусов была уже взята на гитовы и фестонами висела на реях. Те из них, что еще оставались раскрыты, служили лишь для того, чтобы умерить слишком большую скорость судна. Лоцман поставил к рулю матроса-сицилийца, того, кто давал Нельсону сведения о попутных и встречных течениях пролива.

— Отдать якорь! — крикнул лоцман.

Рупор вахтенного офицера и дудка боцмана подтвердили его команду.

Якорь тотчас отделился от борта судна и с шумом упал в воду; за ним потянулась массивная цепь, извиваясь и выбрасывая через клюзы сверкающие брызги.

Судно гудело и сотрясалось до самых своих глубин; у его носовой части клокотало море; послышался треск его остова, и вот корабль содрогнулся в последний раз и якорь впился в дно.

Работа лоцмана была закончена: больше ему ничего не оставалось делать. Он почтительно приблизился к Генри и поклонился ему.

Генри протянул лоцману двадцать гиней, которые поручил передать ему лорд Нельсон.

Но лоцман с улыбкой покачал головой и, отведя руку Генри, сказал:

— Мне платит мое правительство, и, кроме того, я принимаю деньги только с изображением короля Фердинанда или короля Карла.

Фердинанд ни на минуту не терял лоцмана из вида и, когда тот, проходя мимо, склонился перед ним, вдруг схватил его за руку:

— Скажи-ка, друг, не мог ли бы ты оказать мне одну небольшую услугу?

— Приказывайте, ваше величество, и если только это в силах человеческих, ваш приказ будет выполнен.

— Можешь ли ты доставить меня на берег?

— Ничего не может быть легче, государь… Но эта жалкая шлюпка, пригодная для лоцмана, достойна ли она короля?

— Я тебя спрашиваю, можешь ли ты доставить меня на берег?

— Разумеется, государь.

— Отлично! Вот и сделай это.

— Ваше величество желает сам выразить свою волю капитану Харди или желает, чтобы это сделал я?

— Скажи ему от моего имени.

Лоцман поклонился и, обратившись к Харди, произнес:

— Капитан, королю угодно сойти на землю. Будьте добры, прикажите спустить почетный трап.

Харди застыл на минуту, пораженный этим желанием короля.

— В чем дело? — осведомился король. — Вас что-то смущает?

— Нет, государь, — ответил капитан, — я должен передать желание вашего величества лорду Нельсону: никто не может покинуть корабль его британского величества без распоряжения адмирала.

— Даже я? — спросил король.

— Приказ Адмиралтейства ни для кого не делает исключения.

— Стало быть, я пленник на «Авангарде»?

— Король ни в коем случае не пленник; но чем более знатен путешественник, тем в большей немилости будет считать себя командир корабля, если высокий гость уедет без его ведома.

И, отвесив поклон, Генри отправился в каюту адмирала.

— Проклятые англичане! — пробормотал сквозь зубы король. — Я готов, кажется, стать якобинцем, только бы не получать от вас больше никаких услуг!

Желание Фердинанда немедленно сойти на берег поразило Нельсона не меньше, чем Генри. Он быстро поднялся на ют.

— Верно ли, — спросил он, обратившись к королю вопреки этикету, запрещавшему обращаться с вопросами к монархам, — верно ли, что ваше величество желает сейчас же покинуть «Авангард»?

— Ничто не может быть вернее этого, дорогой милорд! — отвечал Фердинанд. — Я чудесно чувствую себя на борту «Авангарда», но еще лучше мне будет на берегу. Нет, решительно, я не рожден моряком!

— Ваше величество не переменит решения?

— Нет, уверяю вас, дорогой адмирал.

— Спустить на воду лодку! — крикнул Нельсон.

— Не стоит! — сказал король. — Не надо беспокоить этих славных людей, ваша милость. Они устали.

— Но я не могу поверить в то, что сказал мне капитан Генри!

— А что он вам сказал, милорд?

— Что король хочет переправиться на берег в шлюпке лоцмана.

— А почему бы и нет? Мне кажется, что он опытный моряк и в то же время верный подданный. Стало быть, я могу на него положиться.

— Но, государь, я не могу согласиться, чтобы кто-то другой, помимо меня, и на другой лодке, а не на лодке «Авангарда», и с другими матросами, а не с матросами его британского величества доставил бы вас на берег.

— Стало быть, как я только что сказал капитану Генри, я ваш пленник?

— Чтобы не оставлять короля в этом заблуждении ни на минуту, я тотчас же склоняюсь перед его желанием.

— В добрый час, милорд! Это поможет нам расстаться друзьями.

— А королева? — спросил Нельсон.

— О! Королева устала. Королева страдает. Ей и юным принцессам было бы слишком затруднительно покинуть «Авангард» сегодня вечером. Королева сойдет на берег завтра. Я оставляю ее на ваше попечение, милорд, со всем остальным двором.

— Я еду с вами, отец? — спросил юный принц.

— Нет, нет, — отвечал король, — что скажет королева, если я возьму с собой ее любимца?

Нельсон поклонился.

— Спустить трап с правого борта! — скомандовал он.

Трап был спущен; лоцман спустился по канату и через несколько секунд был уже в шлюпке, которую подвел к трапу.

— Милорд Нельсон, — обратился к адмиралу король, — перед тем как покинуть ваш корабль, позвольте сказать вам, что я никогда не забуду внимания, оказанного нам на борту «Авангарда», и завтра ваши матросы получат доказательство моей благодарности.

Нельсон снова поклонился, на этот раз молча. Король спустился по трапу и сел в шлюпку с таким шумным вздохом облегчения, что он был услышан адмиралом, оставшимся на первой ступеньке.

— Отваливай! — сказал лоцман матросу, державшему багор.

Шлюпка отделилась от трапа и стала удаляться.

— Гребите, молодцы, и поживее! — скомандовал лоцман.

Четыре весла опустились в море и сильными, мерными ударами направили шлюпку к пристани, где против улицы Толедо стояли кареты в ожидании короля.

Лоцман первый соскочил на берег, подтянул шлюпку к молу и укрепил ее.

Но прежде чем он успел подать руку королю, тот сам выпрыгнул на берег.

— Ну, наконец-то я на твердой земле! — радостно воскликнул он. — И к черту теперь короля Георга, его Адмиралтейство, лорда Нельсона, «Авангард» и весь флот его британского величества! Держи, мой друг, это тебе.

И он протянул лоцману кошелек.

— Благодарю, государь, — отвечал тот, отступив на шаг назад. — Но ваше величество слышали, что я ответил капитану Генри. Мне платит мое правительство.

— Да, и ты добавил даже, что принимаешь деньги только с изображением короля Фердинанда и короля Карла. Бери же!

— Государь, а вы уверены, что деньги, которые вы мне даете, не носят изображения короля Георга?

— Ты смелый плут, если решаешься дать урок твоему королю. Во всяком случае, знай, что если я получаю деньги от Англии, то за очень высокий процент. Кошелек возьми для своих людей, а тебе — вот эти часы. Если когда-нибудь я снова буду королем и тебе понадобится что-нибудь попросить у меня, то приходи ко мне, покажи эти часы — и твоя просьба будет уважена.

— Завтра, государь, — ответил лоцман, принимая часы и бросая кошелек матросам, — я буду во дворце и надеюсь, что ваше величество не откажет мне в милости, которую я буду иметь честь попросить у вас.

— Что ж! — пробормотал король. — Этот напрасно время не теряет!

И, вскочив в ближайшую из карет, он крикнул:

— Во дворец!

Карета помчалась.

CIII

О КАКОЙ МИЛОСТИ ПРОСИЛ ЛОЦМАН

Предупрежденный адмиралом Караччоло о прибытии короля, комендант дворца официально оповестил об этом власти Палермо.

Начиная с трех часов пополудни синдик, члены муниципалитета, магистраты и высшее духовенство Палермо уже ожидали короля перед дворцом посреди большого двора. Король, которому хотелось есть, а также спать, понял, что ему предстоит выслушать три речи, и содрогнулся весь — с головы до ног.

— Господа, — сказал он, первым взяв слово, — каковы бы ни были ваши ораторские таланты, я сомневаюсь, чтобы вам удалось сказать мне что-либо приятное. Я хотел драться с французами — и был разбит. Я пожелал защищать Неаполь — и был вынужден его покинуть. Я погрузился на корабль — и меня застигла буря. Сказать мне, что мое присутствие радует вас, означало бы, что вы довольны постигшими меня несчастьями, да и, сверх того, вы задержали бы мой ужин и сон, а в данную минуту это было бы мне еще более неприятно, чем то, что меня разбили французы, что я был вынужден бежать из Неаполя и что в течение трех дней меня терзала морская болезнь и подстерегала угроза угодить на обед рыбам, ибо сейчас я умираю от голода и желания спать. А посему, господин синдик и господа члены муниципального совета, будем считать, что речи ваши уже произнесены. Я жертвую десять тысяч дукатов на бедных. Вы можете прислать за ними завтра.

Затем, увидев епископа в окружении духовенства, король сказал:

— Монсиньор, завтра вы отслужите «Te Deum» за мое чудесное спасение от кораблекрушения. И тогда я торжественно повторю свой обет святому Франциску Паоланскому построить ему церковь, подобную собору святого Петра в Риме, а вы назначите туда наиболее достойных членов вашего клира. И сколь ни ограниченны наши средства, мы постараемся вознаградить их сообразно заслугам.

Потом, обернувшись в сторону магистратов и узнав их главу, президента Кардилло, он воскликнул:

— А-а! Это вы, метр Кардилло?

— Я, государь, — ответил президент, склонившись чуть ли не до земли.

— Вы все так же дурно играете в карты?

— Все так же, государь.

— И по-прежнему увлекаетесь охотой?

— Больше чем когда-либо.

— Отлично! Я приглашаю вас принять участие в моей карточной игре, при условии, что вы пригласите меня участвовать в вашей охоте.

— Вы оказываете мне двойную честь, ваше величество.

— А теперь, господа, — продолжал король, обращаясь ко всем остальным, — если вы, так же как я, устали и проголодались, то я дам вам добрый совет: поступайте как я: поужинайте, а после ложитесь спать.

Это обращение означало для всех собравшихся, что их милостиво отпустили по всей форме; отвесив поклоны королю, тройная депутация удалилась.

Фердинанд поднялся по большой парадной лестнице в сопровождении четырех слуг, освещавших ему дорогу; за ним следовал Юпитер, единственный сотрапезник, которого он решил при себе удержать.

Стол был сервирован на тридцать персон.

Король сел на одном конце стола, Юпитера велел посадить на другом, оставив себе двух слуг, а двоих отправил к своему псу, распорядившись подавать ему все блюда, которые он ел сам.

Никогда еще Юпитеру не доводилось бывать на подобном пиршестве.

После ужина Фердинанд повел его в свою спальню, велел принести и положить к ногам своей постели самый мягкий коврик и, перед тем как лечь, погладил прекрасную, умную голову верного животного.

— Надеюсь, ты не будешь говорить, как сказал какой-то поэт, что круты ступени чужбины и горек хлеб изгнания.

После чего король улегся спать и увидел во сне чудесный улов рыбы в заливе Кастелламмаре и то, как он убивает сотнями диких кабанов в лесу Фикудза.

По распорядку, установленному в Неаполе, если король не звонил в восемь утра, полагалось войти в его спальню и разбудить его. Но, так как в Палермо подобного распоряжения не было дано, король проснулся и позвонил только в десять часов.

Этим же утром королева, принц Леопольдо, принцессы, министры и придворные высадились на берег и стали занимать свои новые покои — одни разместились во дворце, другие в городе. Тело же маленького принца было перенесено в часовню короля Рожера.

Фердинанд, пробудившись, с минуту оставался озабоченным, затем встал. То ли печальное обстоятельство, казалось совсем забытое, теперь, когда он был вне опасности, все же отягчило скорбью его отцовское сердце, то ли королю пришло на ум, что святой Франциск Паоланский поскупился на покровительство, которое он ему обещал, и пожалуй, выстроить ему по обету церковь значило бы оплатить слишком дорогой ценой эти милости, столь скудно простершиеся на его семью.

Король распорядился, чтобы тело маленького принца весь день оставалось в часовне, а на следующий день было погребено без всякой пышности.

О его смерти другим европейским дворам и двору Обеих Сицилий, ставшему двором одной Сицилии, должен был напоминать только фиолетовый траур в течение двух недель.

После того как было сделано это распоряжение, королю доложили, что адмирал Караччоло, накануне, как мы узнали из рассказа лоцмана, сыгравший роль квартирьера для короля и королевской семьи, просит о чести быть принятым его величеством и ожидает в передней.

Король был привязан к Караччоло всей силой антипатии, какую у него начинал вызывать Нельсон, поэтому он поспешил распорядиться, чтобы Караччоло провели в библиотечную комнату подле его спальни; в своем нетерпении увидеть адмирала он вошел туда еще полуодетый и, придав своему лицу, насколько сумел, радостное выражение, воскликнул:

— Мой дорогой адмирал, я очень рад тебя видеть! Я хочу первым делом поблагодарить тебя за то, что, прибыв прежде меня, ты тотчас обо мне позаботился.

Адмирал поклонился, но его лицо оставалось серьезным и не просветлело в ответ на ласку короля.

— Государь, — отвечал он, — это был мой долг как верного и преданного слуги вашего величества.

— Потом мне хотелось похвалить тебя за то, как хорошо ты управлял фрегатом во время бури. Знаешь ли, из-за тебя Нельсон чуть не лопнул от бешенства. Я бы здорово посмеялся над ним, уверяю тебя, если бы не натерпелся тогда страху.

— Адмирал Нельсон с таким тяжелым и поврежденным в бою судном, как «Авангард», не мог сделать того, что мог сделать я с моим фрегатом, быстрым кораблем современной конструкции, не попадавшим никогда в переделки. Адмирал Нельсон сделал то, что мог, — возразил Караччоло.

— Это как раз то, что сказал ему я, пожалуй, в другом смысле, но именно в этих словах. И еще прибавил: я весьма сожалею, что не сдержал своего слова и поехал с ним, а не с тобою.

— Я знаю это, государь, и глубоко этим тронут.

— Ты это знаешь? Кто же сказал тебе? А, понимаю, лоцман!

На эти слова Караччоло ничего не ответил, но через минуту сказал:

— Государь, я пришел просить королевской милости.

— Отлично! Ты явился кстати. Говори.

— Я пришел просить короля соизволить принять мою отставку с должности адмирала неаполитанского флота.

Король отступил на шаг: он никак не ожидал такой просьбы.

— Твою отставку с должности адмирала неаполитанского флота? — повторил он. — Но почему?

— Прежде всего потому, государь, что бесполезно держать адмирала, когда флота больше не существует.

— Да, это я хорошо знаю, — сказал король, и на лице его появились признаки гнева, — лорд Нельсон сжег его, но рано или поздно мы снова будем хозяевами у себя дома и восстановим флот.

— Но тогда я не смогу больше им командовать, — холодно возразил Караччоло, — потому что я потерял доверие вашего величества.

— Ты потерял мое доверие, ты, Караччоло?!

— Я предпочитаю считать так, государь, чем упрекнуть монарха, в жилах которого течет самая древняя кровь королей Европы, в том, что он не сдержал своего слова.

— Да, верно, — вздохнул король, — я обещал тебе…

— … не покидать Неаполь, и это прежде всего; а если покинуть, то только на моем корабле.

— Полно, мой дорогой Караччоло! — сказал король, протягивая руку.

Адмирал взял эту руку, почтительно поцеловал ее и, отступив на шаг, вынул из кармана бумагу:

— Государь, вот мое прошение об отставке, и я надеюсь, что ваше величество соблаговолит ее принять.

— Нет, нет, я не принимаю твою отставку, я отклоняю ее!

— Ваше величество не имеет на это права.

— То есть как это? Я не имею права? Не имею права отклонить твою отставку?

— Да, государь. Потому что ваше величество обещали мне вчера исполнить первую же просьбу, с какой я к вам обращусь. Так вот, моя просьба заключается в том, чтобы король благосклонно выслушал меня и принял мою отставку.

— Я обещал тебе это вчера? Да ты бредишь, Караччоло!

Караччоло покачал головой.

— Я в полном рассудке, государь!

— Да я не видел тебя вчера!

— То есть ваше величество не узнали меня. Но, может быть, государь, вы узнаете эти часы?

И Караччоло вынул спрятанные у него на груди великолепные часы с портретом короля, осыпанные бриллиантами.

— Лоцман! — воскликнул король, узнав часы, подаренные накануне человеку, что столь искусно провел его корабль в порт. — Лоцман!

— Это был я, государь, — ответил Караччоло, поклонившись.

— Как! И ты согласился, ты, адмирал, взялся выполнить работу лоцмана?

— Государь, нет работы унизительной, когда дело идет о спасении жизни короля.

На лице Фердинанда отразилось огорчение, что бывало с ним только в редких случаях.

— Поистине, я был рожден несчастным королем: от меня или удаляют моих друзей или они сами меня покидают.

— Государь, — возразил Караччоло, — вы не правы, обвиняя Провидение в том, что совершаете сами или позволяете совершать другим. Бог дал вам в отцы короля не только могущественного, но и прославленного; у вас был старший брат, который должен был наследовать скипетр и корону Неаполя, однако Богу было угодно, чтобы безумие омрачило его рассудок и удалило его с вашего пути. Вы мужчина, вы король, у вас есть воля, власть; обладая свободой выбора, вы можете выбирать между добром и злом, хорошим и дурным; вы выбрали зло, государь, вот почему все доброе и хорошее от вас удалилось.

— Караччоло, — сказал король, скорее опечаленный, чем рассерженный, — знаешь ли ты, что никто никогда не говорил со мной так, как говоришь ты?

— Потому что, кроме одного человека, подобно мне любящего короля и желающего блага государству, ваше величество окружают придворные, которые любят только самих себя и желают только славы и богатства.

— А этот человек, кто он?

— Тот, кого король забыл в Неаполе, а я перевез на Сицилию, — кардинал Руффо.

— Кардинал знает, так же как и ты, что я всегда готов принять его и выслушать.

— Да, государь; но, после того как вы нас примете и выслушаете, вы последуете советам королевы, Актона и Нельсона. Государь, я в отчаянии, что не проявляю уважения, какое должен испытывать к августейшей особе, но эти три имени будут прокляты отныне и навсегда.

— А ты думаешь, я сам их не проклинаю? — вскричал король. — Ты думаешь, я не вижу, что они ведут государство к краху, а меня к гибели? Пусть я не умен, но я не дурак.

— Что ж! Тогда боритесь, государь.

— Боритесь, боритесь! Тебе легко так говорить. А я не воин, Бог не создал меня для борьбы. У меня нет ни мужества, ни упорства, необходимых бойцам. Я человек чувств, развлечений, у меня доброе сердце, которое делают дурным, мучая его и ожесточая. Их там трое или четверо, кто борется за власть, оспаривая друг у друга одни — корону, другие — скипетр. Я им не препятствую. Скипетр, корона — это мой крест, трон — моя Голгофа. Я не просил Бога сделать меня королем. Я люблю охоту, рыбную ловлю, лошадей, красивых девушек, и нет у меня иных притязаний. Располагая рентой в десять тысяч дукатов и свободой жить как мне захочется, я был бы счастливейшим человеком на земле. Но увы! Под предлогом, что я король, мне не дают ни минуты покоя. Это было бы понятно, если бы я действительно управлял страной. Но ведь, прикрываясь моим именем, правят другие. Эти другие затевают войну, а я получаю все удары; эти другие совершают ошибки, а я обязан их исправлять. Ты просишь у меня отставки, ты прав. Но ведь это у других ты должен ее просить: ты им служишь, а не мне.

— Вот потому-то, желая служить королю, а не другим, я хочу вернуться к той частной жизни, которой так жаждет ваше величество. Государь, я в третий раз умоляю ваше величество соизволить принять мою отставку. Наконец, я заклинаю вас словом, которое вы мне дали вчера.

И Караччоло протянул королю в одной руке прошение, в другой — перо.

— Ты этого хочешь? — спросил король.

— Государь, я вас умоляю.

— А если я подпишу, куда ты отправишься?

— Вернусь в Неаполь, государь.

— Что ты будешь там делать?

— Служить моему отечеству, государь. Неаполь в таком положении, что он нуждается в уме и мужестве всех своих сыновей.

— Караччоло, берегись того, что ты будешь делать в Неаполе!

— Государь, я постараюсь остаться честным человеком и добрым гражданином, каким был до нынешнего дня.

— Ну, это твое дело. Ты все еще настаиваешь?

Караччоло молча указал Фердинанду на часы, лежавшие на столе.

— Упрямая голова! — воскликнул король с раздражением.

И, взяв перо, он написал внизу, под прошением:

«Согласен, но пусть кавалер Караччоло не забывает, что Неаполь во власти моих врагов».

И подписал, как обычно: «Фердинанд Б.»[121]

Караччоло бросил взгляд на три строчки, начертанные королем, сложил бумагу, положил ее в карман, почтительно поклонился Фердинанду и уже готовился выйти, но король удержал его:

— Ты забыл свои часы.

— Эти часы были подарены не адмиралу, они принадлежат лоцману. Государь, вчера не существовало лоцмана; сегодня больше не существует адмирала.

— Но я надеюсь, — сказал король с достоинством, которое время от времени, как вспышка молнии, проявлялось в нем, — надеюсь, что их примет друг. Возьми эти часы и, если когда-нибудь ты будешь готов предать своего короля, взгляни на портрет того, кто их тебе дал.

— Государь, — ответил Караччоло, — я больше не состою на службе у короля; я простой гражданин и сделаю то, что прикажет мне родина.

И он вышел, оставив Фердинанда не только в огорчении, но и в задумчивости.

На другой день состоялись похороны принца Альберто; согласно приказу короля, они прошли без торжественного церемониала — как погребение всякого другого ребенка.

Тело было перенесено в склеп дворцовой часовни, известной под названием часовни короля Рожера.

CIV

ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО В ПАЛЕРМО

По приезде в Палермо король, прежде чем составить кабинет министров, тотчас составил себе партию в реверси.

К счастью, как и думал Фердинанд, герцог д’Асколи, о котором он не позаботился, покидая Неаполь, нашел средство приехать на Сицилию, движимый чистосердечной и постоянной преданностью — его главной добродетелью, за которую, впрочем, король был ему благодарен не более, чем Юпитеру за его верность.

Герцог д’Асколи пришел к Караччоло с просьбой взять его на корабль, и, так как адмирал знал, что д’Асколи — самый лучший и бескорыстный из всех друзей короля, он сразу же дал герцогу согласие.

Поэтому среди тех, кто в первый же вечер по приезде пришел засвидетельствовать ему свою преданность, Фердинанд увидел своего товарища по бегству из Альбано. Однако присутствие герцога нисколько не удивило короля, и, вместо приветствия, он сказал лишь: «Я знал, что ты найдешь средство приехать».

Мы помним, что в числе магистратов, явившихся на поклон к королю, был его старый знакомый президент Кардилло, который, приезжая в Неаполь, всегда имел честь один раз обедать у короля; зато и король, всякий раз бывая в Палермо, по меньшей мере дважды приезжал поохотиться в его великолепное поместье в Илличе.

Король делал исключение в пользу президента Кардилло среди всех своих симпатий и антипатий. Аристократ по рождению, но с замашками простолюдина, Фердинанд, как правило, гнушался дворянством мантии. Но в Кардилло его привлекали два весьма существенных качества президента. Король любил охоту, а президент Кардилло, после Нимрода и короля Фердинанда, был поистине одним из самых страстных охотников, когда-либо существовавших на свете; к тому же король терпеть не мог прически «под Тита», а также усов и бакенбард, а Кардилло не имел не одного волоса на голове и ни малейшего признака щетины на щеках и подбородке. Величественный парик, под которым достойный магистрат скрывал свой лысый череп, был тем редким преимуществом, которое милостиво принималось королем. Поэтому, увидев Кардилло, Фердинанд сразу же выбрал его своим четвертым постоянным партнером для игры в реверси; другими постоянными его партнерами были герцог д’Асколи и маркиз Маласпина.

Остальными игроками без карт, как бы министрами без портфелей, были: князь Кастельчикала, единственный из трех членов Государственной джунты, кого королева удостоила своим покровительством, взяв с собой в Палермо; герцог Чирчелло, кого король только что назначил министром внутренних дел, и князь Сан Катальдо, один из богатейших собственников Южной Сицилии.

Эта королевская упряжка, если нам будет позволено назвать так трех придворных, которых король соблаговолил выбрать для игры в реверси, представляла собой самое странное собрание чудаков, каких только можно себе вообразить.

Нам уже знаком герцог д’Асколи, но едва ли мы бы назвали его настоящим придворным. Это был один из тех благородных людей, мужественных и верных, какие так редко встречаются при дворе. Его преданность королю была бескорыстна и свободна от честолюбия. Никогда ему не доводилось просить у короля почестей или какой-нибудь денежной подачки, никогда он не напоминал ему об обещанной милости. Герцог д’Асколи являл собой тип истинного дворянина, глубоко чтившего королевскую власть как священный, Богом установленный институт; он добровольно разделял с нею ее задачи, чистосердечно вменив их исполнение себе в обязанность.

Маркиз Маласпина, напротив, являл собой одну из тех сварливых, склочных и упрямых натур, которые всему противятся и, однако, кончают тем, что подчиняются любому приказу своего господина, мстя за свое повиновение колкими словечками и мизантропическими каламбурами. Он, как сказала Екатерина Медичи о герцоге де Гизе, был похож на окрашенный в цвет железа тростник, который сгибается, если на него надавить посильнее.

Четвертый, президент Кардилло, был уже нами представлен, но, чтобы закончить его портрет, добавим несколько штрихов.

Кардилло до приезда Фердинанда был самым страстным, но и самым плохим игроком в Сицилии; после прибытия короля ему пришлось бы отправиться на поиски какой-нибудь деревни в Сардинии или Калабрии, если бы он пожелал, как Цезарь, всегда оставаться первым.

Будучи допущен к карточной игре короля, президент Кардилло уже в первый вечер не замедлил тут же проявить всю меру своей неспособности соблюдать требования придворного этикета.

Одна из главных забот игроков в реверси — избавиться от своих тузов. Король Фердинанд, заметив, что, имея возможность освободиться от туза, он оставил его у себя на руках, воскликнул:

— Какой же я, однако, осел! Я мог бы скинуть туза, а не сделал этого!

— Ну что вы, ваше величество! Я-то еще больший осел, чем вы! Мог взять валета червей, да не взял!

Король расхохотался, и президент, к которому он благоволил, вошел в еще большую милость. Откровенность Кардилло, вероятно, напомнила королю бесцеремонные манеры его славных лаццарони.

Пока это были только слова. Но обычно президент не ограничивался одними словами. Он прибегал и к действиям. При малейшей оплошности партнера или пустячном нарушении правил игры в него летели жетоны, карты, деньги, подсвечники. Когда же Кардилло сидел за столом его величества, бедняге приходилось обуздывать свой бешеный нрав, так сказать, надевая на него намордник.

В течение первых трех-четырех вечеров все шло хорошо. Но король, знавший характер президента и видевший, какие мучения тот испытывал, забавлялся тем, что истощал его терпение; когда же Кардилло был уже совсем готов взорваться, король обращался к нему с первым пришедшим в голову вопросом. Тогда бедный президент, обязанный отвечать учтиво, свирепо улыбался и в то же время любезно, насколько мог, клал на стол предмет, который только что собирался запустить в потолок или разбить об пол, сам же довольствовался тем, что, хватаясь за пуговицы своего кафтана, в ярости обрывал их; на следующий день их находили под столом: они буквально усеивали ковер.

На четвертый день, однако, президент уже был не в силах выдержать: он запустил в лицо маркизу Маласпина карты, не осмеливаясь швырнуть их в физиономию королю, сорвал с себя парик, и так как держал в одной руке носовой платок, а в другой парик и в гневе перепутал руки, то, начав с того, что стал вытирать струящийся по лицу пот париком, кончил тем, что в него высморкался.

Король хохотал до упаду и решил почаще устраивать подобные сцены.

Поэтому он не отказал себе в удовольствии принять первое же приглашение президента Кардилло приехать к нему поохотиться.

У Кардилло, как мы уже говорили, в Илличе было великолепное поместье, приносящее пять тысяч унций золота[122] дохода; посреди этого поместья возвышался замок, достойный принять короля.

Фердинанд приехал туда накануне охоты, чтобы пообедать и провести там ночь.

Он был любопытен и велел показать ему все комнаты замка. Его комната, парадный покой, находилась против спальни хозяина.

Вечером, сыграв, как всегда, партию реверси и, по обыкновению, помучив своего вспыльчивого партнера, он отправился спать. Хотя кровать его, словно трон, была под навесом и балдахином, король, в ту пору еще не старый и полный желания охотиться, проснулся за час до того, как протрубили утреннюю зорю.

Не зная, чем заняться лежа, и не в состоянии снова заснуть, король вздумал поглядеть, какое лицо без парика и в ночном колпаке будет у президента, если застать его в постели. Эта затея была менее нескромной, чем можно подумать, ибо президент был вдов.

Итак, король поднялся, зажег свечу и в одной сорочке направился к дверям спальни хозяина дома, повернул ключ и вошел.

Сколь бы комичное зрелище ни предвкушал король, он не мог даже подозревать того, что представилось его глазам.

Президент, без парика и тоже в одной сорочке, восседал посередине спальни на некоем подобии трона, на котором г-н де Вандом принимал Альберони. Король, вместо того чтобы смутиться и закрыть дверь, направился прямо к нему, тогда как злосчастный Кардилло, застигнутый врасплох, оставался неподвижен и нем. Фердинанд сунул свечу ему под нос, чтобы лучше разглядеть, какую тот скроил мину, и стал обходить вокруг этой застывшей на пьедестале фигуры с неподражаемой серьезностью, в то время как голова президента, который обеими руками опирался о свое сиденье, подобно голове китайского болванчика, поворачивалась вслед за его величеством, повторяя его круговое движение.

Наконец оба светила, совершив свое движение по орбите, встретились лицом к лицу, и, так как король, выпрямившись, хранил молчание, президент с редким хладнокровием осведомился:

— Государь, случай не предусмотрен этикетом, — сидеть мне или встать?

— Сидите, сидите! — отвечал король. — Но вот часы бьют четыре, и мы не можем ждать.

И Фердинанд вышел из комнаты с тем же глубокомысленным видом, как и вошел.

Но какова бы ни была в ту минуту его напускная серьезность, это приключение стало одной из тех историй, которые впоследствии король любил рассказывать больше всего, если не считать истории о его бегстве с Асколи, когда тот по его милости тысячу раз мог быть повешен.

Охота у президента была великолепной. Но разве можно быть уверенным, что какой-нибудь день, будь то даже на благословенной Сицилии, пройдет без того, чтобы хоть маленькое облачко не омрачило небосклон? Король, как мы говорили, был отличный стрелок и, вероятно, не имел себе равных стрелял без промаха и всегда всаживал пулю зверю в лопатку; при охоте на кабанов это было очень важно, потому что пуля оказывалась смертельной только в том случае, если она попадала в это место Любопытно было то, что король требовал от всех, кто с ним охотился, такой же меткости.

И вот, в первый же вечер этой достопамятной охоты у президента Кардилло, когда все охотники собрались вокруг груды убитых кабанов, боевого трофея дня, он увидел, что один из зверей получил пулю в брюхо.

Краска гнева тотчас бросилась в лицо королю, и он обвел всех негодующим взглядом.

— Что за свинья сделала этот выстрел?

— Я, государь, — отвечал Маласпина — Меня надо за это повесить?

— Нет, — отвечал король, — но в дни охоты вам следует сидеть дома.

С этой минуты маркиз Маласпина не только оставался у себя в дни охоты, но и в карточной игре короля был заменен маркизом Чирчелло.

Впрочем, в большом зале королевского дворца, расположенном в квадратном павильоне над входом, шла не только игра короля. В нескольких шагах от стола, где собирались игроки в реверси, стоял другой стол — там играли в фараон и там царила Эмма Лайонна, царила независимо от того, метала ли она банк или понтировала Во время игры в фараон на подвижном лице красавицы-англичанки особенно легко было наблюдать приливы и отливы страстей. Во всем доходящая до крайности, Эмма играла со страстной увлеченностью, она любила погружать свои прекрасные руки в потоки золота, скапливающиеся у нее на коленях, и скатывать их оттуда огненными каскадами на зеленое сукно Лорд Нельсон никогда не играл, обычно он сидел позади нее или стоял, опершись на спинку кресла и пожирая ее прекрасные плечи своим единственным уцелевшим глазом, он говорил только с ней одной, всегда тихо и только по-английски.

Между тем как выигрыш или проигрыш короля достигал самое большое тысячи дукатов, за этим, вторым столом играли так, что выигрывали или проигрывали по двадцать, тридцать и сорок тысяч.

Вокруг этого стола собирались самые богатые сицилийские вельможи; среди них было несколько счастливых игроков, славившихся своей постоянной удачей.

Если Эмма видела у кого-нибудь из них перстень или булавку, которые ей нравились, она обращала на них внимание Нельсона, и на другой день он являлся к владельцу бриллианта, рубина или изумруда и, какова бы ни была их цена, эти изумруд, рубин или бриллиант переходили с пальца или воротника владельца на воротник или палец прекрасной фаворитки.

Что касается сэра Уильяма, занятого археологией или политикой, то он ничего не видел, ничего не слышал, вел политическую переписку с Лондоном или классифицировал свои геологические образцы.

Если бы нас обвинили в том, что мы преувеличиваем супружескую слепоту достойного посла, мы бы предложили нашему оппоненту обратить внимание на письмо Нельсона, датированное 12 марта 1799 года и обращенное к сэру Спенсеру Смиту; оно имеется в собрании писем и донесений, опубликованных в Лондоне после смерти знаменитого адмирала:

«Милостивый государь,

я бы желал иметь две или три красивые индийские шали, какова бы ни была их цена. Так как я не знаю в Константинополе никого, к кому бы мог обратиться с просьбой совершить для меня такую покупку, я беру на себя смелость просить Вас оказать мне эту услугу. Я заплачу нужную сумму с тысячью благодарностей, будь то в Лондоне или в каком-нибудь другом месте, сразу же, как только мне дадут об этом знать.

Исполнив мою просьбу, Вы еще раз заслужите право на признательность

Нельсона».

Это письмо, как нам кажется, не нуждается в комментариях: оно доказывает, что Эмма Лайонна, выйдя замуж за сэра Уильяма, не совсем забыла привычки своего старого ремесла.

Что касается королевы, она никогда не играла в карты или, по крайней мере, играла без воодушевления и без удовольствия. Странное дело, но этой страстной женщиной не владел азарт карточной игры. В трауре по маленькому принцу Альберто, столь рано ушедшему и еще быстрее забытому, она сидела с юными принцессами, так же как она, облаченными в траур, в глубине салона и занималась каким-нибудь рукоделием. Три раза в неделю принц Калабрийский приходил со своей молодой женой во время карточной игры нанести визит королю. Ни он, ни принцесса Клементина не играли. Клементина садилась подле королевы, своей свекрови, и юных принцесс, своих золовок, и рисовала или вышивала вместе с ними.

Герцог Калабрийский переходил от одной группы собравшихся к другой и вмешивался в любой разговор с тем легким, поверхностным красноречием, которое в глазах невежд слывет за ученость.

Посторонний, войдя в салон и не зная, с кем имеет дело, никогда бы не догадался, что этот мужчина, так весело играющий в реверси, эта женщина, с таким невозмутимым видом вышивающая спинку для кресла, и, наконец, этот молодой человек, с улыбкой приветствующий всех, не кто иные, как король, королева и наследный принц, которые лишились королевства и всего лишь несколько дней назад ступили на землю изгнания.

Только лицо принцессы Клементины носило следы глубокой печали, но здесь чувствовалась противоположная крайность: эта печаль была глубже, неутешнее той, что может вызвать потеря трона; было понятно, что бедная эрцгерцогиня потеряла свое счастье, без надежды вновь обрести его.

CV

НОВОСТИ

Хотя король проявил меньше заботы, чтобы составить кабинет министров, чем партию в реверси, тем не менее через два-три дня установилось нечто напоминающее Государственный совет. Фердинанд возвратил Ариоле, которого лишил было своей милости, звание военного министра, ибо очень скоро понял, что изменниками были те, кто советовал ему начать войну, а не те, кто его отговаривал от этого. Он назначил маркиза Чирчелло министром внутренних дел, а князя Кастельчикалу, которого нужно было вознаградить за потерю места посланника в Лондоне и члена Государственной джунты в Неаполе, — министром иностранных дел.

Первым, кто привез в Палермо известия из Неаполя, был королевский наместник, князь Пиньятелли. Как уже известно читателю, он сбежал в тот вечер, когда ему предложили передать государственную казну муниципалитету, а свою власть — выборным представителям, и он попросил двенадцать часов на размышление.

Теперь же Пиньятелли был весьма немилостиво принят королем и особенно королевой. Король велел ему ни в коем случае не вести переговоры с французами и мятежниками, что для него было одно и то же, а он тем не менее заключил перемирие в Спаранизе. Королева приказала ему сжечь Неаполь, покидая его, и перерезать всех, начиная от нотариусов и выше, а он не сжег даже самого маленького дворца и не уничтожил ни одного захудалого патриота.

За это князь был изгнан в Кальтаниссетту.

Постепенно разными путями пришли вести о возмущении лаццарони против Макка и о покровительстве, найденном им в палатке французского главнокомандующего, о назначении Молитерно народным генералом, а Роккаромана его заместителем и, наконец, о неуклонном продвижении французов к Неаполю.

Однажды утром, после трех с половиной дней пути на тартане из Кастелламмаре, в Палермо высадился человек, который привез, как он говорил, самые важные новости. Он утверждал, что чудом спасся от якобинцев и, показывая истертые веревками руки, требовал, чтобы его допустили к королю.

Король, настроенный недоверчиво, приказал выяснить, кто он такой.

Приезжий отвечал, что его имя Роберто Бранди и что он был комендантом замка Сант’Эльмо.

Рассудив, что такой человек и в самом деле должен принести достоверные сведения, король распорядился его впустить.

Роберто Бранди, допущенный к его величеству, рассказал, что в ночь перед атакой французов на Неаполь в гарнизоне замка Сант’Эльмо вспыхнул страшный бунт. Тогда он, продолжал Бранди, вооружился, взяв в каждую руку по пистолету, но мятежники толпой бросились на него. Он отчаянно сопротивлялся, двумя выстрелами одного убил наповал, другого ранил. Но что мог сделать он один против ста пятидесяти человек? Они повалили его, связали веревками и бросили в камеру, где до того был заточен Николино Караччоло, которого бунтовщики освободили и назначили на его место комендантом крепости. Он оставался запертым в этой камере еще трое суток, добавил Бранди, и никто за это время даже не подумал принести ему кружку воды или кусок хлеба. Наконец тюремщик, обязанный ему своей должностью, сжалился над ним: на третий день, пользуясь суматохой битвы, он спустился к пленнику и принес одежду — в ней Бранди удалось скрыться. Поскольку беглец не сразу сумел найти средство передвижения, он вынужден был провести два дня у своего друга, скрывавшего его, и таким образом ему пришлось стать свидетелем прихода французов в Неаполь и измены святого Януария. После провозглашения Партенопейской республики он добрался до Кастелламмаре, где владелец тартаны за золото согласился взять его на борт. Он плыл морем трое суток и прибыл наконец на Сицилию, чтобы принести свою преданность к ногам августейших монархов.

Рассказ был очень трогателен. Поведав о своих злоключениях королю, Роберто Бранди пересказал их снова королеве; она, в противоположность мужу, высоко ценила преданность и прежде всего распорядилась отсчитать жертве Николино Караччоло и якобинцев сумму в десять тысяч дукатов, а потом велела назначить его комендантом Палермского дворца с тем же жалованьем, какое он имел в замке Сант’Эльмо, обещав еще больше милостей в будущем, когда после победы монархии она снова вернется в Неаполь.

Тотчас же у нее был созван совет: туда пригласили Актона, Кастельчикалу, Нельсона и маркиза Чирчелло.

Речь шла о том, как помешать революции, победившей в Неаполе, пересечь пролив и проникнуть на Сицилию. Владеть одним островом тому, кто владел островом и землями на континенте, — это почти ничто, иметь полтора миллиона подданных после того, как их было семь с половиной, — это также почти ничто. Но, в конце концов, остров и полтора миллиона подданных все же лучше, чем совсем ничего, и король склонялся к тому, чтобы сохранить хотя бы Палермо: здесь можно было каждый вечер сыграть партию в реверси и президент Кардилло устраивал прекрасные охоты, а сам он мог управлять своими полутора миллионами сицилийцев.

Как и можно было предположить, совет не пришел ни к какому решению. Королева схватывала только частности и была способна лишь на тайные интриги, поэтому она не могла воодушевиться большой идеей и составить сколько-нибудь значительный план. Король ограничился тем, что сказал:

— Я, вы знаете это, не хотел войны. Я не брал на себя такой ответственности, и сейчас я опять умываю руки. Пусть те, кто причинил вред, найдут против него лекарство. Но святой Януарий мне заплатит! И для начала, вернувшись в Неаполь, я велю выстроить церковь святому Франциску Паоланскому.

Актон, подавленный событиями и особенно тем, что король знал об его участии в составлении подложного письма императора Австрийского, чувствуя, что его непопулярность увеличивается с каждым днем, боялся дать совет, который мог бы привести государство к еще более плачевному положению, а потому предложил свою отставку в пользу любого, кто найдет выход. Князь Кастельчикала, ничтожный дипломат, занимавший высокое положение во Франции и в Англии по милости Фердинанда и как вознаграждение за свои преступления, был бессилен в крайних обстоятельствах. Нельсон, воин, грозный моряк, гениальный руководитель в своей стихии, становился жутким ничтожеством перед лицом любых событий, которые не должны были закончиться боевой тревогой.

Наконец, маркиз Чирчелло, в течение десяти или одиннадцати лет фактически занимавший при короле пост, только что ему предоставленный, был из тех, кого короли называют хорошим слугой, ибо без возражений подчинялся любым приказам, сколь бы нелепы они ни были; маркиз принадлежал к той породе людей, кого называют придворными и кого будущее не назовет вовсе; напрасно было бы искать его следов в событиях того времени: его подпись можно увидеть только под подписью короля.

Единственный человек, который в подобных обстоятельствах мог бы дать хороший совет и уже неоднократно давал их королю, был кардинал Руффо. Его смелый ум, изобретательный и находчивый, был из тех, к чьей помощи короли могут прибегать в любых обстоятельствах. Фердинанд это знал и не раз по собственному почину обращался к нему.

Но кардинал упорно отвечал ему одними и теми же словами: «Перенесите восстание против революции в Калабрию и поставьте во главе герцога Калабрийского».

Первую половину совета король готов был принять, но вторая казалась ему совершенно негодной.

Герцог Калабрийский был достойный сын своего отца: он испытывал ужас перед любым политическим средством, способным подвергнуть риску его драгоценное существование. Он никогда не имел желания ехать в Калабрию из страха заболеть там лихорадкой, как бы король на этом не настаивал. Однако королю уж наверняка не удалось бы ничего добиться, если бы принцу угрожала не только лихорадка, но и ружейная пуля.

Поэтому, заранее сознавая бесполезность такого предложения, Фердинанд даже не заикался об этом проекте.

Итак, совет разошелся, ничего не решив, под предлогом, что полученных сведений о положении дел в Неаполе недостаточно и следует подождать новых.

Между тем положение было ясно и яснее стать уже не могло.

Французы стали хозяевами Неаполя, была провозглашена Партенопейская республика, и временное правительство послало своих эмиссаров в провинции, чтобы провести их переустройство на демократический лад.

Так как совету хотелось придать себе внушительный вид, раз уж ничего другого сделать не удавалось, решили собираться во все последующие дни.

И однако, как мы сейчас увидим, совет не напрасно рассчитывал на получение свежих известий: уже на следующий день пришла новость, которой никто не ожидал.

Его светлость наследный принц высадился в Калабрии — его узнали в Бриндизи и Таранто — и поднял восстание на юге полуострова.

Услышав эту новость, объявленную официально маркизом Чирчелло, который узнал ее от курьера, прибывшего в этот день из Реджо, члены совета переглянулись с удивлением, а король расхохотался.

Нельсон, понимая значение такого рода события, поскольку ему свойственно было давать подобные советы и действовать подобным образом, заметил, что принц покинул Палермо неделю тому назад, собираясь отправиться в замок Фаворита, что всю эту неделю его не видели и, возможно, что, не говоря никому ни слова, но движимый мужественным порывом, он задумал и привел в исполнение предприятие, которое ему так хорошо удалось.

На этот раз король пожал плечами.

Но если разобраться хорошенько, и неправдоподобное может стать возможным. Подумав так, Фердинанд решил послать в замок Фаворита верхового, чтобы от имени короля, обеспокоенного долгим отсутствием сына, узнать, что он поделывает.

Гонец вскочил на лошадь, пустил ее в галоп и возвратился с известием, что он видел принца, говорил с ним: принц приветствует своего августейшего родителя и чувствует себя чудесно; не избалованный отцовской заботой, он передает королю глубокую признательность.

Совет, который разошелся накануне, не приняв никакого решения, так как новости были недостаточно важны, на этот раз счел за благо воздержаться от решений, ибо новости были чересчур важны.

Король, вернувшись к себе, собрался было распорядиться, чтобы отыскали кардинала Руффо, но тут ему доложили, что тот ждет его в кабинете, пользуясь полученной привилегией входить к королю в любой час и без доклада.

Кардинал ожидал короля стоя, с улыбкой на губах.

— Ну, мой преосвяшеннейший, — сказал Фердинанд, — вам известны новости?

— Наследный принц высадился в Бриндизи, и вся Южная Калабрия в огне.

— Да. Но, к несчастью, во всем этом нет ни слова правды. То, что наследный принц в Калабрии, также верно, как и то, что там нахожусь я. А я поостерегусь туда ехать. Мой сын сейчас в замке Фаворита.

— Где вместе с кавалером Сан Феличе составляет ученые комментарии к «Erotika Biblion»[123].

— «Erotika Biblion»? А что это такое?

— Весьма любопытная книга о древних. Ее написал граф Мирабо во время заточения в замке Иф.

— Но, в конце концов, каким бы великим ученым ни был мой сын, он еще не овладел волшебным жезлом Мерлина и не может быть одновременно в Калабрии и в Фаворите.

— И тем не менее это так.

— Ну, мой дорогой кардинал, не мучьте меня, скажите разгадку тайны.

— Король этого хочет?

— Ваш друг умоляет вас.

— Хорошо, государь. Эта тайна может быть сообщена только вашему величеству, поймите меня хорошенько…

— Только мне одному, договорились.

— Что ж, разгадка в том, что, когда в интересах одного большого предприятия мне понадобился наследный принц, а король, во вред самому себе, не захотел мне его дать…

— Ну, и что?

— А то, что я создал его сам, — ответил кардинал.

— О, черт возьми! Вот это новость! — воскликнул король. — И вы собираетесь рассказать мне, как вам это удалось. Не правда ли?

— Охотно, государь. Только располагайтесь в этом кресле «с комфортом», как говорит мой друг Нельсон, потому что рассказ будет довольно длинным.

— Говорите, говорите, мой дорогой кардинал, — сказал король, устраиваясь на козетке поудобнее. — И не бойтесь быть многоречивым. Вы рассказываете так интересно, что я никогда не устаю вас слушать.

Руффо поклонился и начал свой рассказ.

CVI

КАК НАСЛЕДНЫЙ ПРИНЦ МОГ БЫТЬ В ОДНО И ТО ЖЕ ВРЕМЯ В СИЦИЛИИ И В КАЛАБРИИ

— Государь, ваше величество изволит помнить их королевские высочества, принцесс Викторию и Аделаиду, дочерей короля Людовика Пятнадцатого?

— Отлично помню. Бедные старенькие принцессы! А доказательством моих слов служит то, что перед отъездом из Неаполя я послал им небольшую сумму в десять-двенадцать тысяч дукатов, посоветовав отправиться из Манфредонии в Триест или, если они предпочтут, присоединиться к нам в Палермо.

— Тогда пусть ваше величество соблаговолит вспомнить также сопровождающих их семерых телохранителей, один из которых, синьор де Боккечиампе, был особо рекомендован графом де Нарбонном?

— Я все это помню.

— Один из них — ваше величество не может, конечно, забыть эту подробность — имеет поразительное сходство с его высочеством наследным принцем.

— Да, и в такой мере, что я сам ошибся, когда увидел его впервые.

— Что ж, государь, в нынешних обстоятельствах мне пришло в голову воспользоваться этим редким феноменом.

Король посмотрел на Руффо с видом человека, который еще не знает, какие чудеса ему предстоит услышать, но питает такое доверие к рассказчику, что заранее им восхищается.

Руффо продолжал:

— Перед самым отъездом я вызвал к себе Де Чезари, и поскольку сомневался, согласится ли когда-либо принц Калабрийский принять деятельное участие в войне, которая сейчас готовится, то, не посвящая в мой план Де Чезари, на чье мужество я могу рассчитывать без колебаний, ведь он корсиканец, — итак, я сказал ему, что, конечно, не случайно и не без тайных намерений природа даровала ему столь удивительное сходство с наследным принцем.

— И что же он ответил? — спросил король.

— Я должен отдать ему справедливость: он не колебался ни минуты. «Я всего лишь ничтожная песчинка в драме, которая сейчас разыгрывается, но моя жизнь и жизнь моих товарищей в распоряжении короля. Что я должен делать?» — спросил он. «Ничего, — ответил я. — Только не мешать событиям». — «Но мы должны будем следовать какому-то плану?» — «Вы будете сопровождать их королевские высочества в Манфредонию; когда они сядут на корабль, вы проследуете восточным берегом Калабрии до Бриндизи. Если во время вашего пути с вами ничего не случится, возьмите в Бриндизи судно, лодку, тартану и поезжайте на Сицилию. Если же, напротив того, с вами произойдет нечто необыкновенное и неожиданное, вы, человек умный и мужественный, воспользуйтесь обстоятельствами; судьба ваша и ваших товарищей — судьба, на которую вы не могли бы рассчитывать даже в самых дерзких честолюбивых помыслах, — в ваших руках».

— У вас был какой-то план в отношении этих людей?

— Разумеется.

— Тогда почему же, зная их мужество, вы не познакомили их с этим планом?

— Потому, государь, что один из семерых мог мне изменить: кто может поручиться, что среди семи человек не окажется одного предателя?

Король вздохнул.

— Но, на мой взгляд, у вас нет никаких оснований скрывать этот план от меня.

— Тем более, государь, — продолжал Руффо, — что он удался.

— Я слушаю, — произнес король.

— Итак, государь, семеро наших молодых людей точно следовали данным им указаниям. Проводив принцесс, они отправились к южным берегам Калабрии, где их ожидал один из моих агентов; я не боялся его измены, потому что он, так же как и те семеро, ничего не знал.

— Вы созданы быть первым министром, мой дорогой Руффо, и не такого незначительного государства, как Неаполь, а большой державы вроде Франции, Англии или России. Продолжайте, продолжайте же, я вас слушаю. Посмотрим, что это был за агент и что ему было поручено. Вы великий политик, дорогой кардинал! Но какая досада, что во мне вы не имеете лучшего ученика!

— Этот агент, о котором вы, ваше величество, упомянули, вот уже год как служит интендантом по моей рекомендации в городке Монтеиази, что, естественно, находится на пути наших искателей приключений. Я написал ему, что его королевское высочество герцог Калабрийский, решившись на отчаянное предприятие во имя возвращения своему отцу королевства, только что высадился в Калабрии с герцогом Саксонским, своим коннетаблем и своим главным конюшим, и я прошу его как верного подданного позаботиться о безопасности принца в случае, если его постигнет неудача, и поддержать его изо всех сил, если будет хоть малейший шанс на успех. Тайну этой экспедиции ему было поручено передать друзьям, в которых он уверен. У меня были огниво и кремень — я ожидал искры.

— Кремень звался Де Чезари, это я уже знаю. Но кто же огниво?

— Буонафеде Джиронда, государь.

— Не следует забывать ни одно из этих имен, мой преосвященнейший, ибо если наступит день, когда я буду карать, то я буду также и раздавать награды.

— Случилось то, что я предвидел. Семеро молодых людей проезжали через Монтеиази, главный город округи, управляемой нашим интендантом. Они остановились на плохоньком постоялом дворе и после обеда вышли подышать воздухом на балкон. Префект был уже предупрежден об их приезде, а число семь тотчас породило у него мысль, что эти семеро не кто иные, как монсиньор герцог Калабрийский, герцог Саксонский, коннетабль Колонна, главный конюший Боккечиампе и их свита. С другой стороны, по городу разнесся слух прямо противоположный: говорили, будто эти молодые люди — якобинские эмиссары, только что приехавшие устанавливать демократические порядки. Так как настроения в этой провинции отнюдь не демократические, четыре или пять сотен человек, уже собравшихся на площади, готовились оказать нашим путешественникам дурной прием, как туда явился префект Буонафеде Джиронда, иначе говоря, мой человек; узнав о распространившихся слухах, он заявил, что ему, как высшей власти в округе, надлежит справиться о том, кто такие эти люди, проезжающие через его окружной центр. Поэтому он отправится сейчас к ним, чтобы допросить их, так что через десять минут монтеиазцы будут обо всем уведомлены.

Молодые люди ушли с балкона и затворили окно (им стало ясно, что против них затевается нечто грозящее вот-вот разразиться бурей), когда им доложили о приходе интенданта. Это сообщение, вместо того чтобы успокоить, удвоило их тревогу. По-видимому, во всех затруднительных обстоятельствах брал слово Де Чезари. Он уже приготовился спросить префекта о причине вызванного ими недовольства у жителей Монтеиази, как тот вошел и очутился с ним лицом к лицу.

При виде Де Чезари все предположения Буонафеде подтвердились. У него не осталось сомнений, что семеро путешественников — это те, о ком я ему писал, и что перед ним наследный принц.

— Наследный принц! Его высочество герцог Калабрийский! — воскликнул Буонафеде.

Де Чезари вздрогнул. Случилось то неожиданное и невероятное, о чем я предупреждал его и чем предлагал воспользоваться, — сомнений не было. Та неожиданная, неслыханная удача, о которой он не дерзал даже помыслить, вдруг предстала перед ним, сама шла в руки — оставалось лишь удержать ее.

Он посмотрел на своих товарищей, чтобы найти в их глазах знак одобрения, и, поощряемый ими, вместо ответа, сделал шаг навстречу интенданту и с царственным достоинством протянул ему руку для поцелуя.

— А знаете ли вы, любезный кардинал, что этот ваш Де Чезари необычайно находчив? — спросил король.

— Повремените, государь!.. Интендант, выпрямившись после приветствия, попросил, чтобы его представили герцогу Саксонскому, коннетаблю Колонна и главному конюшему Боккечиампе; он сам называл мнимому принцу имена и титулы, которыми тот должен был наделять своих товарищей. Но крики толпы прервали церемонию представления. Три-четыре камня разбили стекла и упали к ногам обоих молодых людей и интенданта, который открыл окно, взял Де Чезари за руку и, демонстрируя перед изумленной толпой доброе согласие, царящее между королевским интендантом и якобинцами, воскликнул громким голосом, перекрыв шум толпы: «Да здравствует король Фердинанд! Да здравствует наш наследный принц Франческо!» Судите же, государь, о действии, что произвели на толпу эта сцена и этот возглас. Кое-кто из монтеиазцев, кто был в Неаполе и видел там герцога Калабрийского, узнал его, точнее, поверил в то, что узнал. Единодушный крик «Да здравствует король! Да здравствует наследный принц!» был ответом на слова интенданта. Де Чезари приветствовал собравшихся так, как, ему казалось, должен был приветствовать монарх. Среди бури несмолкающих приветственных кликов раздались возгласы: «В собор! В собор!» Ничто не поднимает так дух народа, как «Te Deum». Голоса толпы слились воедино, и раздался всеобщий крик: «В собор!» От толпы отделились посланцы и устремились в храм, спеша предупредить архиепископа, чтобы готовились служить «Te Deum». И вот среди огромного стечения народа мнимого принца на руках донесли до собора под крики всеобщего восторга. Вы хорошо понимаете, государь, что после того как отслужили «Te Deum», исчезли все подозрения, если только они еще оставались. Кто мог сомневаться в том, что это наследный принц, если сам Господь Бог признал его и благословил? Столь счастливая новость распространилась по окрестностям с быстротой молнии. И повсюду, куда она доходила, назначали депутатов; назавтра они должны были отправиться в Монтеиази принести присягу верности мнимому принцу. Де Чезари принимал их с присущим ему достоинством, объявляя, что он прибыл от вашего имени, дабы восстановить королевство, и поручает себя мужеству и преданности тех, кто со временем станут его подданными.

— Прекрасно! — воскликнул король. — Все говорит о том, что это недюжинный малый. Теперь мне ясно, что я не слишком-то много сделал для него, нарядив в мундир лейтенанта.

— Повремените же, государь, — сказал Руффо, — самое интересное еще впереди. Через день в Монтеиази пришло известие, что корабль, на котором французские принцессы отплыли в Триест, был остановлен встречными ветрами и только что вошел в порт Бриндизи. Предстояло отважиться на решительный шаг, что заткнул бы рты всем скептикам и маловерам: надо было нанести визит принцессам, довериться им и получить их официальное признание. Принцессы благоволили к командиру своих телохранителей и были настолько преданы их сицилийским величествам, что, не колеблясь ни минуты, согласились бы отягчить свою совесть ложью, которая могла служить интересам трона.

Де Чезари решил довести дело до конца. В тот же вечер наши молодые люди отправились в Бриндизи, оповестив, что наследный принц собирается посетить своих уважаемых кузин, французских принцесс. На другой день весь город Бриндизи знал о приезде принца; городские власти явились приветствовать герцога Калабрийского во дворец дона Франческо Эррико, которого он удостоил чести остановиться у него.

К полудню, при огромном стечении народа, наши семеро молодых людей направились в порт, шествуя позади наследного принца и оказывая ему всяческие почести, подобающие его рангу. Принцессы оставались на борту своей фелуки и не выражали желания высадиться на берег.

При виде своих семерых телохранителей принцессы проявили большую радость, и Де Чезари, попросив у них беседы наедине, спустился к ним в каюту, тогда как шестеро его товарищей оставались на палубе в обществе господина Шатильона, их старого знакомого.

Старые принцессы уже знали о появлении наследного принца в Калабрии, но были далеки от мысли, что этот принц не кто иной, как Де Чезари. Тот рассказал им о том, что с ним произошло, и спросил, должен ли он продолжать в том же духе.

По мнению принцесс, Де Чезари следовало воспользоваться счастливым случаем, который предоставила судьба; насчет же его опасений, что ваше величество разгневается, узнав, как он выдавал себя за наследного принца, да и сам наследный принц, возможно, будет недоволен, они обещали уладить это с вашим величеством и принцем Калабрийским.

Тогда Де Чезари, вне себя от радости, попросил у старых принцесс доказательства доверия, что могло бы подтвердить в глазах народа их родство. Их королевские высочества дали ему согласие, поднялись вместе с ним на палубу, каждая протянула ему руку для поцелуя, и они проводили знатного визитера до трапа, у которого, прежде чем спуститься с борта фелуки, Де Чезари имел честь обнять их обеих.

— Да он храбрец из храбрецов, этот ваш Де Чезари! — воскликнул король.

— Да, государь, и доказательством тому служит, что его товарищи, не осмеливаясь долее принимать участие в этом приключении, покинули его и Боккечиампе, а сами отправились морем в Корфу.

— И следовательно?..

— Следовательно, Де Чезари и Боккечиампе, иначе говоря, принц Франческо и его главный конюший, сейчас в Таранто с войском в триста-четыреста человек, и вся провинция Бари поднялась на защиту трона.

— Что за чудесные новости, дорогой кардинал! Но, вероятно, у нас нет возможности воспользоваться этими преимуществами?

— Напротив, государь, все складывается удачно, именно потому я здесь.

— Вы здесь желанный гость, как и всегда… Хоть я и философ, но не отказался бы прогнать французов из Неаполя и повесить на площади Меркато Веккьо несколько якобинцев. Ну, мой дорогой кардинал, говорите же: что нужно сделать чтобы достичь этого?.. Ты слышишь, Юпитер? Мы будем вешать якобинцев. Что ж! Это будет забавно!

— Что нужно сделать? — переспросил Руффо.

— Да, я хочу знать.

— Нет ничего проще, государь: надо дать мне закончить то, что я начал; вот и все.

— Заканчивайте, мой преосвященнейший, заканчивайте!

— Но, государь, я должен действовать один.

— Как один?

— Один, то есть без помощи всяких Макков, Паллавичини, Молитерно, Роккаромана.

— Как, ты один собираешься завоевать Неаполь?

— Да, сам, с Де Чезари в качестве моего заместителя и армией из моих славных калабрийцев. Я родился среди них, они меня знают. Мое имя — вернее, имя моих предков — почитают в самых отдаленных хижинах Калабрии. Скажите только «да», предоставьте мне необходимую власть — и через три месяца я с шестьюдесятью тысячами человек буду у ворот Неаполя.

— Но как ты соберешь эти шестьдесят тысяч?

— Объявив священную войну, подняв в левой руке распятие, а в правой — шпагу, угрожая и благословляя. То, что делали Фра Дьяволо, Маммоне, Пронио в Абруцци, Кампании, Терра ди Лаворо, я, с Божьей помощью, непременно сделаю в Калабрии и в Базиликате.

— А оружие?

— У нас оно будет, даже если бы нам пришлось обойтись только оружием якобинцев, которых прислали, чтобы сражаться с нами. Впрочем, разве у каждого калабрийца нет своего ружья?

— А деньги?

— Я найду их в казначействах провинций. И для всего этого мне потребуется только согласие вашего величества.

— Мое согласие? Слава святому Януарию!.. Нет, я обмолвился, святой Януарий отступник! Мое согласие? Оно у тебя уже есть. Когда ты начинаешь кампанию?

— Сегодня, государь. Но вам понятны мои условия?

— Один, без оружия и без денег — не так ли?

— Так, государь. Вы находите, что я слишком многого требую?

— Да нет, право же, нет!

— Один, но со всей полнотой власти: я буду вашим главным наместником, вашим alter ego[124].

— Ты будешь им. Сегодня же, когда соберется Совет, я заявлю, что такова моя воля.

— Тогда все погибло.

— Как это «все погибло»?

— Наверняка. В Совете у меня одни только враги. Королева меня не любит, господин Актон ненавидит, милорд Нельсон презирает, Кастельчикала клянет. Если даже другие министры меня поддержат, все-таки большинство будет против… Нет, государь, так нельзя.

— Но как же тогда быть?

— Обойтись без Государственного совета. Действовать только по воле короля, уповать только на помощь Бога. Нужен ли мне был кто-нибудь, чтобы делать то, что я делал до сегодняшнего дня? Не больше, чем понадобится впредь для того, что осталось совершить. Не скажем никому ни слова о нашем плане. Сохраним тайну. Я, никого не оповещая, отправляюсь в Мессину с моим секретарем и капелланом, пересекаю пролив и только там объявляю калабрийцам, с какой целью прибыл. Тогда соберется Государственный совет без вашего величества или с вашим участием. Но будет уже поздно. И я про себя посмеюсь над Государственным советом. Я двинусь на Козенцу, дам приказ Де Чезари соединиться со мной, и через три месяца, как я уже сказал вашему величеству, буду стоять под стенами Неаполя.

— Если ты сделаешь это, Фабрицио, я назначу тебя пожизненно первым министром, отберу у своего дурака Франческо титул герцога Калабрийского и отдам его тебе.

— Если я сделаю это, государь, вы поступите так, как поступают короли, когда им преданно служат: вы поспешите об этом забыть. Существует услуги столь важные, что за них можно заплатить только неблагодарностью, и та, что я собираюсь вам оказать, будет из их числа. Но моя цель идет дальше богатства, выше почестей. Я честолюбив, жажду славы, и доброй славы, государь: я хочу войти в историю сразу и как Монк, и как Ришелье.

— Я помогу тебе в этом всей моей властью. Когда, говоришь, ты хочешь ехать?

— Сегодня, ваше величество, если вы не возражаете.

— Если я не возражаю? Ну ты и хорош! Да я толкаю тебя на это, толкаю обеими руками и обеими ногами. Однако ты же не можешь ехать без денег?

— У меня есть тысяча дукатов, государь.

— В моем секретере должны быть еще две-три тысячи.

— Это все, что мне нужно.

— Нет, подожди. Мой новый министр финансов князь Лудзи предупредил меня вчера, что маркиз Франческо Такконе прибыл в Мессину с пятьюстами тысячами дукатов, которые он получил у Беккеров в обмен на банковские билеты. И вот для чего я рекомендую вам Беккеров, мой преосвященнейший: когда мы снова вернемся в Неаполь и вы станете первым министром, давайте-ка сделаем их министрами финансов.

— Согласен, государь. Но вернемся к нашим пятистам тысячам.

— Хорошо, подожди: я подпишу сейчас приказ; по нему ты получишь эти деньги у Такконе. Это будет твоя военная касса.

Кардинал рассмеялся.

— Чему ты смеешься?

— Неужели ваше величество не знает, что пятьсот тысяч дукатов, которые путешествуют из Неаполя на Сицилию, всегда теряются в пути?

— Это возможно. Ну, тогда Данеро, генерал Данеро, комендант гарнизона Мессины, предоставит тебе, по крайней мере, оружие и военное снаряжение, необходимое для небольшого войска, с которым ты отправишься в поход.

— Это не более вероятно, чем то, что казначей Такконе выдаст мне пятьсот тысяч. Но все равно, государь. Напишите мне оба эти приказа. Если Такконе даст мне денег, а Данеро оружие — тем лучше. Не дадут — обойдусь без них.

Король взял два листа бумаги, написал приказы и поставил под ними свою подпись.

Кардинал тем временем вынул из кармана третий лист бумаги, развернул его и положил перед королем.

— А это что? — спросил Фердинанд.

— Это грамота о моем назначении главным наместником и вашим alter ego.

— Которую ты написал сам?

— Чтобы не терять время, государь.

— А так как я не хочу тебя задерживать…

Рука с пером потянулась к бумаге.

Но в то мгновение, когда король собирался подписать грамоту, кардинал остановил его:

— Прочтите сначала, государь.

— После прочту, — отвечал король.

И он поставил свою подпись.

Те из читателей, кто не желает терять время на чтение весьма любопытного дипломатического документа, но который, в конце концов, всего лишь дипломатический документ, хотя и неизвестный, могут пропустить следующую главу. Тем же, кто ищет в исторической книге не простого развлечения или пустой забавы, мы безусловно доставим удовольствие, впервые извлекая на свет Божий эту бумагу из секретных ящиков Фердинанда, где она была погребена в течение шестидесяти лет.

CVII

ГРАМОТА КАРДИНАЛА РУФФО

«Кардинал Руффо!

Необходимость принять по возможности быстрые и действенные меры для спасения провинций Неаполитанского королевства, коим угрожают многочисленные козни врагов религии, короны и порядка, плетущих свои заговоры, подстрекая население к бунту, побуждает меня прибегнуть к использованию таланта, рвения и преданности Вашего преосвященства во имя исполнения суровой и важной миссии защиты этой части королевства, еще хранящей чистоту нравов, от всевозможных беспорядков и разорения, коими угрожает государству эта ужасная напасть.

Исходя из сказанного я поручаю Вашему преосвященству незамедлительно отправиться в Калабрию, провинцию нашего королевства, которая издавна была особенно дорога нашему сердцу и в которой легче всего устроить защиту и предпринять действия, с помощью коих можно остановить наступление нашего общего врага и предохранить как одно, так и другое наше побережье от любых попыток, будь то вторжение или искушение слабых умов, каковые могут быть предприняты со стороны злонамеренных сил столицы или остальной части Италии.

Предметом нашего особого внимания и самых действенных попечений должны стать Калабрии, Базиликата, провинции Лечче, Бари и Салерно.

Все средства спасения, кои Ваше преосвященство сочтет возможным использовать во имя приверженности к религии, ради спасения имущества, жизни и чести семейств, а также для вознаграждения тех, кто отличится в деле реставрации, каковую Вам предстоит предпринять, будут одобрены нами полностью и безоговорочно, равно как и самые суровые наказания, каким Вы посчитаете уместным подвергнуть бунтовщиков. Наконец, учитывая крайнюю серьезность положения, в котором мы находимся, Вашему преосвященству следует прибегать без колебаний к любым способам побуждения жителей к праведному сопротивлению; но более всего мы рассчитываем на пламенное воодушевление народа, проникнутого благомыслием: оно кажется нам самым надежным средством борьбы, способным ниспровергнуть плоды новомодных веяний. Эти идеи, разрушительные для общества и враждебные монаршей власти, быть может, могущественнее, нежели Вы полагаете, ибо они потворствуют амбициям одних и преступным наклонностям других, льстят тщеславию всех и самолюбию каждого, порождая в самых низменных сердцах обманчивые иллюзии, разжигаемые происками поборников современного вольномыслия, — вольномыслия, что принесло зло повсюду, где оно восторжествовало, и оказалось губительным для всех государств, имевших несчастье стать его жертвами, в чем можно убедиться при взгляде на Францию и Италию.

С этой целью, дабы покончить с нашими бедствиями при помощи быстрых и действенных мер, призванных возвратить наши захваченные провинции, а также искоренить злонамеренность в столице, подавшей им дурной пример, я уполномочиваю Ваше преосвященство принять на себя обязанности военного наместника в первой же провинции, где в этом возникнет надобность, а также миссию главного наместника королевства, как только Вы овладеете этим королевством в целом или его частью, встав во главе войска, которое в надлежащее время будет Вам послано, а также согласно предоставленному Вам праву выпускать от нашего имени любые воззвания, какие Вы сочтете полезными для дела.

Кроме того, я предоставляю Вашему преосвященству, как моему alter ego, право смещать и заменять любых начальствующих персон, а именно: муниципальных начальников, высокопоставленных судей, любых других чиновников высшего либо низшего ранга политической или гражданской администрации, равным образом Вы получаете право отрешать от должности, удалять, брать под стражу любого военного чиновника, если Вы найдете применение сих строгостей полезным, а также временно заменять ее лицом, заслуживающим Вашего доверия, чтобы занять освободившееся место, я же стану утверждать их на новой должности, по мере того как буду получать прошения о том; это послужит тому, чтобы все, кто подчиняется моему правительству, признали в Вашем преосвященстве моего верховного представителя и действовали сообразно этому, повинуясь без проволочек и сопротивления, как то пристало и необходимо в том трудном положении, в коем мы находимся.

Эти обязанности военного наместника и наместника королевства должны исполняться Вашим преосвященством по своему усмотрению вплоть до того времени, когда я смогу убедиться, что Вы благодаря своим полномочиям моего alter ego, каковые я предоставляю Вам во всей полноте и без изъятий, возвратили моей власти ее могущество и значение и совершили все необходимое, чтобы уберечь мое королевство от продолжения тех бедствий, которым оно ныне уже подвергается в более чем достаточной мере.

Следовательно, Вам надлежит действовать с величайшей суровостью и самым строгим образом исполнять правосудие как затем, чтобы принудить к повиновению, когда того требуют надобности момента, равно как и с целью явить полезный пример и устрашить злонамеренных или же, наконец, для того чтобы не дать взойти вредным семенам либо вырвать с корнем дурную траву свободы, всходы коей столь легко зарождаются и разрастаются всюду, где не признают моей власти, и дабы исправить то зло, что уже случилось, а кроме того, не дать совершиться злу еще худшему.

Все казнохранилища королевства, как бы они сейчас ни именовались, поступят в распоряжение Вашего преосвященства и будут подчиняться лишь Вам. Вам же вменяется в обязанность бдительно следить за тем, чтобы никакие денежные суммы не проникали ни под каким видом в столицу до тех пор, пока она не перестанет пребывать в нынешнем анархическом состоянии. Деньги вышеназванных казнохранилищ будут распределяться Вашим преосвященством и использоваться на нужды и во благо провинций, а также в случае необходимости на выплаты сумм, требуемых гражданским правительством, на средства защиты, которые мы должны создать, и на жалованье для наших защитников.

Я должен получать регулярные донесения о действиях, предпринятых Вашим преосвященством, как и о тех, что Вы рассчитываете предпринять, дабы, сообразуясь с ними, я мог оповещать Вас о принимаемых мною решениях и передавать Вам мои распоряжения.

Ваше преосвященство выберет двух или трех асессоров из магистратуры, людей испытанных и достойных доверия, дабы в серьезных случаях их приговор решал все, как то бывает в обычные времена в столичном суде, когда туда поступает апелляция. Теперь они заменят собой неаполитанские суды, дабы избежать проволочек в прохождении судебных дел. Для сей надобности Ваше преосвященство может использовать неаполитанских магистратов, отправившихся в изгнание и оставшихся верными королю, а также провинциальных магистратов, которые в то же время будут заниматься решением любых других дел, кои Вам заблагорассудится им поручить помимо апелляций, рассмотрение которых всецело ляжет на них; неспособных же судей Ваше преосвященство будет смещать, радея о том, чтобы в провинциях, управляемых от моего имени, законы исполнялись наистрожайшим образом.

Из различных бумаг, переданных мною Вашему преосвященству, Вы узнаете, что я, будучи убежден в том, что многочисленная армия, которую я содержал в моем королевстве и которая так плохо мне послужила, еще не вполне рассеяна, дал остаткам этой армии приказ направляться в Палермо и Калабрии с целью оборонять сии провинции и поддерживать их связь с Сицилией. Учитывая те обстоятельства, в которых мы находимся, любые командиры, что встретятся Вам на пути вместе с остатками своих соединений, должны действовать заодно с Вами, независимо от того, какие предписания были получены ими в моих предшествующих приказах. Что до генерала делла Саландра или любого другого генерала, который присоединится к Вашему преосвященству со своим войском, то всем им надлежит следовать новым распоряжениям, что будут им даны. Ваше преосвященство отдаст приказы, и как только меня известят об этом, я буду незамедлительно разрешать все дальнейшие вопросы, о рассмотрении которых Ваше преосвященство сочтет надобным просить меня.

Что же касается нашей армии — а если рассуждать здраво, следует предположить, что ее более уже не назовешь регулярной, — то главная цель доверенной Вам миссии, Ваше преосвященство, состоит в том, чтобы любыми средствами попытаться создать или реорганизовать ее, ибо на сей раз ей предстоит сражаться на родной земле, и, хотя она состоит чуть не сплошь из беглецов с поля боя да дезертиров, постарайтесь вернуть им утраченное мужество или вдохнуть в них новую отвагу, какую мои храбрые калабрийцы проявили, отражая натиск врага. Таким образом, надлежит образовать отряды и полки из жителей провинций, кого любовь к своей стране и преданность вере побудит подняться с оружием в руках на защиту моего трона.

Я не предписываю Вашему преосвященству никаких определенных мер достижения этой цели, напротив, предоставляю их выбор исключительно Вашему рвению — как для лучшего упорядочения наших военных сил, так и при распределении любого рода вознаграждений, какие Вы сочтете уместными. Если это будут денежные вознаграждения, Вы можете распределять их сами, если же дело коснется должностей и почестей, Ваше преосвященство может раздавать их предварительно вплоть до монаршьего утверждения, ибо всякого рода почетные назначения всегда должны предъявляться на мое утверждение.

Как только ожидаемые мною регулярные войска прибудут, станет возможно часть их направить в Калабрию или любую другую часть суши, равно как и принадлежащие армии артиллерию и амуницию можно будет поделить между Сицилией и Калабрией.

Ваше преосвященство изберет тех военных и политических чиновников, кого сочтет достойным для своего окружения; им следует создать временные условия жизни и выбрать для каждого тот пост, который ему наиболее подходит.

Что до расходов Вашего преосвященства, то Вам будет выделена сумма в полторы тысячи дукатов (шесть тысяч франков) в месяц, которую я считаю необходимой для неотложных нужд; однако в дальнейшем я Вам предоставлю сумму более значительную согласно тому, что Вы сочтете обязательным для выполнения Вашей миссии, особенно на оплату расходов при переездах с места на место, но мне надобно позаботиться о том, чтобы подобное увеличение расходов никоим образом не легло на плечи моих подданных.

Зато я уступаю Вам право распоряжаться деньгами, которые Вы найдете в казнохранилищах или которые появятся там благодаря Вашему попечению. Часть их Вы используете, оплачивая услуги тех, кто станет сообщать Вам известия, знание коих необходимо для Вашей безопасности, независимо от того, будут ли эти известия прибывать из столицы или касаться перемещений врага за ее пределами, а коль скоро столица в настоящее время пребывает в состоянии полнейшего беспорядка, раздираемая множеством враждующих сообществ, от чьих бесчинств страдает народ, Ваше преосвященство поручит ловким и опытным в сем искусстве людям за всем надзирать и без промедления сообщать Вам о готовящихся событиях. Вот на каких расходах Вам отнюдь не следует экономить, памятуя, что подобная расточительность окупается.

В других случаях, если такие траты покажутся Вам необходимыми, Ваше преосвященство вправе обещать или даже выдавать некоторые суммы персонам, способным сослужить важную службу государству, религии и короне.

Не буду вдаваться в обсуждение мер, кои Вы, как я предполагаю, с особым блеском примете для защиты нашего дела, и того менее склонен рассуждать о способах, какими Вам следует усмирять бунты, волнения внутри страны, мятежные сборища, а также противодействовать проискам и интригам якобинских эмиссаров. Таким образом, я предоставляю Вашему преосвященству заботу о выборе наиболее действенных средств для того, чтобы правосудие по отношению к подобным преступлениям совершалось. Начальствующие лица, особенно наместник Лечче, а также те из моих вассалов, кто хранит верность в своем сердце, равно как епископы, кюре и просто честные духовные лица, будут докладывать Вам обо всех местных нуждах и местных же возможностях их удовлетворения, и само собой разумеется, что все они будут побуждаемы к действию пламенным усердием и могущественной силой необходимости, происходящей от того положения, в котором мы находимся.

Я ожидаю всех видов помощи от императора Австрии; турецкий султан также мне ее обещал; те же обязательства по отношению ко мне приняла на себя Россия, и эскадры этой державы уже приближаются к нашим берегам, готовясь прийти нам на помощь.

Я сообщаю об этом Вашему преосвященству, дабы при случае Вы могли найти у моих союзников поддержку и даже предложить части их войска высадиться в провинции, если дело обернется так, что их содействие станет для Вас необходимым; кроме того, я Вас уполномочиваю просить у командующих этих эскадр любого рода помощи, какая может оказаться полезна для Вашей борьбы сообразно особенностям данных обстоятельств.

Предупреждаю Вас также, но пока лишь в самых общих чертах, о том, что при крайней необходимости Вы сможете получить приют и поддержку у моих союзников, однако на сей счет я позднее дам Вам на будущее подробные указания, которые помогут Вам заручиться более действенной помощью. Это же касается и английской эскадры, в отношении которой я дам вам новые указания и которая, крейсируя у берегов Сицилии и Калабрии, обеспечит там безопасность.

Вашему преосвященству следует позаботиться о надежных способах передачи мне и получения от меня два раза в неделю всех важных новостей, имеющих касательство к выполнению возложенной на Вас миссии. Я вижу необходимое условие защиты нашего королевства в том, чтобы наши курьеры следовали друг за другом достаточно часто и через определенные промежутки времени.

Я уповаю на верное сердце и светлый ум Вашего преосвященства и убежден, что Вы не обманете высочайшего доверия, основанного на Вашей приверженности к трону и личной преданности мне.

Фердинанд Б.

Палермо, 25 января 1799 года».

CVIII

ПЕРВЫЙ ШАГ К НЕАПОЛЮ

Итак, план кардинала Руффо, изложенный королю, отличался не только мудростью и расчетливостью опытного военного, но еще и осторожной предусмотрительностью человека Церкви.

Фердинанд был восхищен.

Генералы, офицеры, солдаты, министры ему изменили. Те, кто мог носить на боку шпагу, или не вынимали ее из ножен, или отдавали врагу; те, кто мог знать о последних событиях и ими воспользоваться, не знали о них или, зная, ничего не предприняли; советчики, обязанные давать советы, не нашли, что бы предложить. Король тщетно ожидал от тех, на кого был вправе рассчитывать, мужества, верности, преданности и ума.

И вот он все это нашел, но не в людях, осыпанных его милостями, а в служителе Церкви, который вполне мог бы замкнуться в пределах своих обязанностей — иначе говоря, ограничиться чтением требника и раздачей благословений.

Этот человек Церкви все предвидел: он поднял восстание как политик; он узнавал новости как министр полиции; он подготовил войну как генерал. И в то самое время, когда Макк сложил свою шпагу к ногам Шампионне, он поднял меч священной войны и, не имея ни солдат, ни денег, ни оружия, ни военного снаряжения, отправился на завоевание Неаполя, развернув лабарум Константина и провозгласив: «In hoc signo vinces!»[125]

Удивительная страна, удивительное общество: грабители с большой дороги защищают королевство, а после того как это королевство пало, появляется священник, собравшийся отвоевать его обратно!

На этот раз случилось так, что Фердинанд сумел сохранить тайну и сдержать обещание. Он дал кардиналу обещанные две тысячи дукатов, так что, вместе с имевшейся у того тысячей, составилась сумма в три тысячи, то есть в двенадцать тысяч пятьсот франков во французской монете.

В тот же день, когда были подписаны полномочия кардинала, то есть 27 января (грамота, неизвестно с какой целью, была помечена задним числом, на два дня ранее), он простился с королем и, под предлогом путешествия в Мессину, отправился то морем, то сушей, в зависимости от того, какие средства передвижения ему предоставлялись.

Он потратил на это путешествие четыре дня и прибыл в Мессину 31 января после полудня.

Там он сразу же начал поиски маркиза Такконе, который по приказу короля должен был передать ему два миллиона, привезенные из Неаполя; но, как и предвидел кардинал, маркиз нашелся, а миллионы исчезли бесследно.

На требование кардинала маркиз Франческо Такконе отвечал, что перед отъездом из Неаполя он по приказанию генерала Актона передал все имевшиеся у него на руках суммы князю Пиньятелли. Тогда, в силу своих полномочий, кардинал потребовал у него отчета о состоянии дел и в первую очередь королевской казны. Но припертый к стенке маркиз отвечал, что дать отчет невозможно, потому что ведомости и все бумаги казначейства остались в Неаполе. Кардинал предвидел, что так и случится, и предупреждал об этом короля. Тогда он обратился к генералу Данеро, думая получить оружие и военное снаряжение, еще более необходимые ему, чем деньги. Но Данеро — под предлогом, что давать оружие кардиналу не стоит, ибо оно непременно попадет в руки врага, — отказал ему, несмотря на приказ короля, составленный по всей форме.

Кардинал написал в Палермо и пожаловался королю. Данеро и Такконе также не преминули направить его величеству послание, где валили вину на других и всячески старались оправдаться.

Для очистки совести кардинал решил подождать в Мессине ответа Фердинанда. Ответ прибыл на шестой день; его привез маркиз Маласпина.

Король меланхолически сетовал, что ему служат только воры и предатели. Он призывал кардинала начать войну и попытать счастья, уповая лишь на свои способности, и в качестве единственного помощника посылал ему маркиза Маласпина, прося взять его в адъютанты.

Было ясно как день, что, по своей привычке никому не доверять, Фердинанд начал сомневаться в Руффо, как и в других, и послал к нему соглядатая.

По счастью, на сей раз соглядатай был плохо выбран: маркиз Маласпина был прежде всего человек, в котором сидел дух противоречия. Кардинал, получив письмо короля, улыбнулся и взглянул на посланца.

— Само собой разумеется, господин маркиз, что просьба короля — это приказ, — сказал он. — Хотя, согласитесь, довольно странно для военного человека, как вы, стать адъютантом священнослужителя. Впрочем, — продолжал он, — я уверен, что его величество дал вам какое-нибудь особое поручение, придающее подобающую важность вашей службе при мне.

— Да, ваше преосвященство, — отвечал Маласпина. — Король обещал мне милостиво возвратить свое расположение, если я в приватной переписке буду держать его в курсе всех ваших намерений и поступков. Кажется, он больше доверяет мне как шпиону, чем как стрелку.

— Значит, господин маркиз, вы имели несчастье впасть в немилость у его величества?

— Уже три недели, ваше преосвященство, как я не участвую в карточной игре короля.

— Но какое же преступление вы совершили, чтобы подвергнуться такому наказанию?

— Непростительное, ваше преосвященство.

— Сознайтесь же мне, — продолжал кардинал, смеясь. — Рим облек меня властью отпускать грехи.

— Я попал кабану в брюхо, вместо того чтобы попасть в лопатку.

— Маркиз, — сказал кардинал, — на подобные преступления моя власть не распространяется. Но так же как король вверил вас моему попечению, я могу вас препоручить великому исповеднику в Риме.

Потом, став серьезным, продолжал, протянув маркизу руку:

— Полно шутить. Я прошу вас, господин маркиз, служить не королю и не мне. Я спрашиваю: хотите ли вы, как искренний и верный неаполитанец, служить родине?

— Ваше преосвященство, — отвечал Маласпина, тронутый, несмотря но свой скептицизм, этой откровенностью и таким прямодушием, — я взял перед королем обязательство писать ему раз в неделю и сдержу свое слово, но, клянусь честью, ни одно письмо не уйдет отсюда, прежде чем вы его не прочтете.

— В этом не будет надобности, господин маркиз. Я постараюсь вести себя так, чтобы вы могли выполнить свою миссию с чистой совестью и ничего не таить от его величества.

И так как в это время кардиналу доложили, что из Калабрии прибыл советник дон Анджело ди Фьоре, он распорядился, чтобы того немедленно ввели.

Маласпина хотел откланяться, но кардинал удержал его.

— Простите, маркиз, — сказал он, — но вы уже вступали в свои обязанности. Будьте же добры остаться.

Вошел дон Анджело ди Фьоре.

Это был человек сорока пяти-сорока восьми лет, чьи резкие и грубые черты, зловещий и подозрительный взгляд составляли разительный контраст с его нежным именем.

Он прибыл, как было сказано, из Калабрии и явился сообщить, что Пальми, Баньяра, Сцилла и Реджо стоят на пути к народовластию. Он призывал кардинала как можно скорее высадиться в Калабрии, поскольку явиться туда после того, как там будут установлены демократические порядки, было бы настоящим безумием; советник утверждал, что уже и так потеряно слишком много времени и надо спешить, чтобы вернуть королю колеблющиеся сердца.

Кардинал взглянул на Маласпину.

— Что думаете вы по этому поводу, господин адъютант? — спросил он.

— Что нельзя терять ни минуты и нужно немедленно отправляться в путь.

— Таково и мое мнение, — сказал кардинал.

Но так как час был поздний, решили все же отложить переправу через пролив до утра.

На следующий день, 8 февраля 1799 года, в шесть утра кардинал сел на корабль и высадился через час на побережье Катоны, что напротив Мессины, в том самом месте, которое во времена, когда Калабрия составляла часть Великой Греции, носило название Columna Rhegina[126].

Вся свита кардинала состояла из маркиза Маласпина, представителя короля, аббата Лоренцо Спарсси, его секретаря, дона Аннибале Капороиаи, его капеллана (двум последним было по шестидесяти лет) и дона Карло Куккаро из Казерты, его камердинера.

Кардинал привез с собой знамя, на котором с одной стороны был вышит королевский герб, а с другой — крест с девизом религиозных побед: «In hoc signo vinces!»

Дон Анджело ди Фьоре приехал накануне и ожидал его с тремястами человек: это были главным образом вассалы братьев и кузенов кардинала — Руффо из Сциллы и Руффо из Баньяры.

Достигнув некогда берегов Африки, Сципион упал на землю и, приподнявшись на одном колене, воскликнул: «Эта земля — моя!»

Руффо, ступив на побережье Катоны, воздел руки к небу и произнес: «Калабрия, прими меня как сына!»

Радостные и восторженные клики встретили эти слова одного из самых прославленных сынов этого сурового края, который во времена Древнего Рима служил убежищем беглым рабам и носил название Бруттий.

Кардинал ответил краткой приветственной речью и, возглавив войско из трехсот человек, отправился к своему брату герцогу Баранелла, чья вилла была расположена неподалеку в одном из красивейших мест, на берегу этого живописного пролива. Кардинал тотчас же приказал водрузить королевское знамя на балконе виллы, под которым расположилось на бивак его маленькое войско, ядро будущей армии.

Для начала Руффо написал энциклику и разослал ее епископам, приходским священникам и прочим духовным лицам, а также населению не только Калабрии, но всего королевства. В этой энциклике говорилось:

«Ныне, когда во Франции бесчинствует революция, совершая цареубийство, смертные казни, ограбления церквей; когда она проповедует безбожие, угрожает священнослужителям, оскверняет святые места; когда то же самое творится уже и в Риме, где только что святотатственно лишили престола наместника Иисуса Христа; когда эта революция проявилась в Неаполе в измене армии, неповиновении подданных, бунте в столице и провинциях, — дело каждого честного гражданина встать на защиту религии, короля и отечества, а также чести семьи и собственности, дело сие свято, эта миссия священна, и люди Церкви в первую очередь должны показать пример!»

В заключение кардинал сообщал, с какой целью он прибыл сюда из Сицилии, какие надежды связывает с походом на Неаполь, и тем, кто откликнется на его призыв, назначал место сбора: жителям гор — Пальми, жителям равнин — Милето.

Все калабрийцы и горной, и низменной областей призывались взяться за оружие и собраться в назначенных местах.

После того как энциклика была сочинена, а затем переписана, за неимением типографа, в двадцати пяти или тридцати экземплярах и разослана курьерами во все стороны, главный наместник вышел на балкон подышать свежим воздухом и полюбоваться великолепным зрелищем, раскинувшимся перед его глазами.

И хотя в его кругозор входили объекты более значительные, внимание кардинала невольно привлек к себе небольшой баркас, огибавший острую оконечность мыса Фаро и имевший на борту трех человек.

Двое сидевших на носу баркаса были заняты маленьким латинским парусом, а третий, помещавшийся позади, удерживал шкот правой рукой, а левой опирался на руль.

Чем дольше кардинал всматривался в последнего, тем определеннее убеждался, что знает его. Наконец баркас приблизился настолько, что у кардинала не осталось сомнений.

Это был адмирал Караччоло получив отставку, он возвращался в Неаполь и высадился в Калабрии почти в то же время, что и Руффо, но с совсем иной целью и в прямо противоположном состоянии духа.

Судя по направлению, в каком следовал баркас, было очевидно, что он должен причалить к берегу у самой виллы.

Кардинал спустился к месту высадки, чтобы подать адмиралу руку, когда тот будет выходить на берег.

И действительно, в ту минуту, когда Караччоло спрыгнул на песок, он увидел кардинала, готового ему помочь.

Адмирал вскрикнул от удивления. Покинув Палермо в тот самый день, когда была принята его отставка, и на том же баркасе, на котором он сейчас прибыл, адмирал плыл вдоль побережья, отдыхая ночью и пускаясь в путь утром, шел под парусом, когда ветер ему благоприятствовал, и на веслах, если ветра не было или нельзя было им воспользоваться.

Он не знал об экспедиции кардинала и, увидев толпу вооруженных людей и узнав королевское знамя, направил туда свой баркас, чтобы найти объяснение этой загадке.

Между Франческо Караччоло и кардиналом Руффо никогда не было большой взаимной симпатии. Они были слишком разными людьми по уму, взглядам, чувствам, чтобы быть друзьями. Но Руффо глубоко чтил характер адмирала, а адмирал высоко ценил способности Руффо.

Оба они, как уже нам известно, принадлежали к двум самым могущественным аристократическим родам Неаполя, вернее, Неаполитанского королевства.

Они встретились, сознавая, что как люди выдающиеся не могут отказать друг другу в уважении, и оба улыбнулись.

— Вы приехали, чтобы присоединиться ко мне, князь? — спросил кардинал.

— Это было бы возможно и даже весьма лестно для меня находиться в вашем обществе, ваше преосвященство, — ответил Караччоло, — если бы я еще находился на службе у его величества, но король соизволил согласиться на мою просьбу и принять мою отставку, так что вы видите перед собою простого путешественника.

— Добавьте к этому, — сказал кардинал, — что священнослужитель, вероятно, кажется вам непригодным для военного дела. И потом, кто имеет право повелевать, не потерпит над собой руководства.

— Ваше преосвященство ошибается, если судит обо мне так, — возразил Караччоло. — Я предлагал королю согласиться на защиту Неаполя, назначить вас главнокомандующим всех войск, а меня и моих моряков отдать в ваше распоряжение. Король отказал. А теперь уже слишком поздно.

— Почему же поздно?

— Потому что король нанес мне оскорбление, какое не прощают князья нашего рода.

— Мой дорогой адмирал, в деле, за которое я взялся и ради которого готов пожертвовать жизнью, решается не только судьба короля, но и судьба отечества.

Адмирал покачал головой:

— При абсолютной монархии, ваше преосвященство, этого понятия не существует, ибо нет отечества там, где нет граждан. Отечество было в Спарте, где Леонид, защищая его, отдал свою жизнь при Фермопилах; отечество было в Афинах, где Фемистокл победил персов в битве при Саламине; отечество было в Риме, где Курций бросился в пропасть. Вот почему история предлагает потомству чтить память Леонида, Фемистокла и Курция; но найдите мне кого-нибудь равного им в абсолютных монархиях! Нет! Посвятить свою жизнь служению королям-деспотам и принципам тирании — значит обречь себя на неблагодарность и забвение. Нет, ваше преосвященство, князья Караччоло не совершают таких ошибок! Как гражданин я почитаю благом, что слабый и обделенный умом король лишается трона; как князь я доволен тем, что рука, гнет которой я ощущал, обезоружена; как человек я радуюсь, что развратный двор, который подавал Европе пример попрания нравственности, оказался в безвестности изгнания. Моя верность королю ограничивалась охраной жизни его и королевского семейства при их бегстве, но она отнюдь не простирается настолько далеко, чтобы содействовать восстановлению на троне слабоумной династии. Неужели вы думаете, что если бы в один прекрасный день какое-то политическое потрясение сбросило с трона Цезарей Клавдия и Мессалину, то, скажем, Корбулон оказал бы большую услугу человечеству, если бы ушел из Германии со своими легионами и восстановил на троне слабоумного императора и развратную императрицу! Конечно, нет! Я счастлив, что вернулся к частной жизни; теперь я буду лишь наблюдать за происходящими событиями, но сам вмешиваться не стану.

— Неужели такой умный человек, как адмирал Караччоло, мечтает о подобном? — воскликнул кардинал. — Да разве частная жизнь создана для человека ваших достоинств? Можно ли оставаться бесстрастным зрителем политических событий, которые только что свершились? Разве возможна такая слепота для того, кто носит в себе свет? Когда одни сражаются за королевскую власть, а другие — за республику, существует ли сила, способная удерживать верное сердце и мужественный дух от участия в этой борьбе? Те, кого Бог щедро одарил знатностью, умом, богатством, не принадлежат себе. Они принадлежат Господу и выполняют в этом мире его предначертания. Порою люди следуют путем Господним, порою, как слепцы, противятся его промыслу; но и в том и в другом случаях их поражения, как и победы, служат уроком для сограждан. Говорю вам, Бог не прощает только тех, кто замыкается в собственном эгоизме как в неприступной крепости, и, оградив себя от ран и обид, смотрит с высоты своих стен на великую битву, которую в течение восемнадцати веков ведет человечество. Не забывайте об этом, ваша светлость. Они подобны тем, кого Данте считает более других заслуживающими презрения: они не служат ни Богу, ни Сатане.

— А в битве, которая готовится, кого называете вы Богом, а кого Сатаной?

— Надо ли мне говорить вам, князь, что я, как и вы, не заблуждаюсь на счет короля. Отдавая ему свою жизнь, я не преувеличиваю его достоинств. Но такой человек, как я, — а уж если на то пошло, позвольте мне прибавить: «И такой человек, как вы», — служит не просто другому человеку, в котором он признает существо низшее по образованию, уму, мужеству, — нет, он служит бессмертному принципу, заключенному в этом существе, подобно тому как душа живет в дурно сложенном теле, безобразном и гадком. А принципы — разрешите мне сказать вам это, мой дорогой адмирал, — принципы представляются нашему человеческому взору справедливыми или несправедливыми в зависимости от нашего положения. К примеру, окажите мне честь на минуту допустить, что я обладаю разумом, равным вашему. И все-таки мы стали бы рассматривать, оценивать, обсуждать один и тот же принцип с прямо противоположных точек зрения по той простой причине, что я прелат, князь римской Церкви, а вы — князь мирской власти со всеми ее прерогативами.

— Пусть так.

— Наместник Христа папа Пий Шестой был лишен престола. Пытаясь восстановить на троне Фердинанда, я, в сущности, пытаюсь вернуть папу Пия Шестого; возвращая на неаполитанский престол короля Обеих Сицилии, я возвращаю Анджело Браски на престол святого Петра. Меня не беспокоит вопрос, будут ли счастливы неаполитанцы, увидев вновь своего короля, и жаждут ли римляне вновь обрести своего папу; нет, я кардинал, следовательно, солдат папы и сражаюсь за папскую власть — вот и все.

— Вы счастливы тем, ваше преосвященство, что перед вами ясно прочерченный путь. Мой — менее легок. Я должен сделать выбор между принципами, оскорбляющими мое воспитание, но удовлетворяющими ум, и государем, которого мой ум отторгает, но с которым меня связывает мое воспитание. Мало того. Этот государь не сдержал данного мне слова, он оскорбил мою честь, надругался над моим достоинством. Если я смогу остаться нейтральным между ним и его врагами, мое твердое намерение — сохранить нейтралитет; если же придется сделать выбор, я, конечно, предпочту врага, уважающего меня, королю, выказывающему мне презрение.

— Вспомните Кориолана у вольсков, мой дорогой адмирал!

— Вольски были врагами его родины, тогда как я, напротив, если перейду к республиканцам, значит, объединюсь с патриотами, желающими свободы, славы и счастья своей стране. Гражданские войны имеют свой особый кодекс чести, господин кардинал. Конде отнюдь не обесчестил себя, приняв сторону фрондеров; и тот, кто очернит в истории имя Дюмурье, сделает это не потому, что бывший министр Людовика Шестнадцатого сражался за республику, а потому, что он изменил, предавшись Австрии.

— Да, все это я знаю. Но я не могу не желать, чтобы вы сражались в наших рядах, и не сожалеть, если увижу вас в рядах противника. Если вы встретитесь со мною, вам нечего бояться: я отвечаю за вашу жизнь своей жизнью. Но берегитесь таких, как Актон, Нельсон, Гамильтон, берегитесь королевы и ее фаворитки. Попав к ним в руки, вы погибнете, и я буду бессилен вас спасти.

— У каждого своя судьба: ее не избежишь, — отвечал Караччоло с особой беспечностью, свойственной людям, которые столько раз избавлялись от опасности, что она уже перестала их страшить. — Какова бы ни была моя судьба, я ей подчинюсь.

— А теперь, — сказал кардинал, — не угодно ли вам со мной пообедать? Я угощу вас лучшей рыбой из этого пролива.

— Благодарю. Но позвольте мне отказаться по двум причинам: во-первых, если принять в расчет весьма слабую приязнь, которую испытывает ко мне король, и огромную ненависть, которой преследуют меня остальные, я скомпрометирую вас, приняв ваше приглашение; а во-вторых, вы сами это сказали, события, происходящие сейчас в Неаполе, весьма серьезны, и это обстоятельство требует моего там присутствия. У меня большое состояние, вы это знаете, а между тем ходят слухи о мерах конфискации, применяемых республиканцами к имуществу эмигрантов. Меня могут объявить одним из них и захватить все мое добро. Будучи на службе короля и располагая доверием его величества, я мог бы еще этим рискнуть; но, отставленный от службы и лишенный милости, я был бы безумцем, если бы принес в жертву неблагодарному монарху состояние, которое при всех правителях обеспечит мою независимость. Прощайте же, дорогой кардинал, — добавил князь, протягивая руку прелату, — и позвольте мне пожелать вам всяческих удач.

— Я буду менее щедр в моих пожеланиях, князь: я только попрошу Бога оградить вас от всяческих бед. Итак, прощайте, и да хранит вас Господь!

С этими словами, сердечно пожав друг другу руки, эти два человека, из которых каждый представлял столь могучую индивидуальность, расстались, чтобы встретиться при ужасных обстоятельствах, о чем мы расскажем позднее.

CIX

ЭЛЕОНОРА ФОНСЕКА ПИМЕНТЕЛЬ

Вечером того же дня, когда кардинал Руффо заставил короля подписать свои полномочия, в салоне герцогини Фуско собрались те достойнейшие люди Неаполя, что приняли новые принципы и объявили себя сторонниками республики, провозглашенной неделю назад, и французов, которые ее принесли.

Почти все главные участники этой революции уже нам известны: мы видели их в деле и знаем, с каким мужеством они вели себя.

Остается познакомить читателя еще с несколькими патриотами; по ходу нашего повествования они пока не были представлены, но забыть о них было бы неблагодарностью с нашей стороны, ибо потомство должно сохранить об этих людях светлую память.

Итак, мы посетим салон герцогини между восемью и девятью часами вечера, чтобы благодаря привилегии, данной всем романистам, видеть, оставаясь невидимыми, и присутствовать на одном из первых вечеров, когда Неаполь вдохнул полной грудью пьянящий воздух свободы.

Салон, где собралось интересное общество, куда мы намереваемся ввести читателя, имел те величественные размеры, какие итальянские архитекторы непременно придают главным залам своих дворцов. Сводчатый потолок, расписанный фресками, поддерживался выступающими вдоль стен колоннами. Фрески принадлежали кисти Соли-мены и, согласно обычаю того времени, воскрешали мифологические сюжеты. В глубине салона, в самой узкой и продолговатой его части, на три ступеньки подымалось возвышение; оно могло служить одновременно сценой, где разыгрывались небольшие пьесы, и эстрадой, где во время балов помещались музыканты. Сейчас там находилось фортепьяно, и около него стояли три человека. Из них одна была женщина, державшая в руках листок нотной бумаги; они обсуждали или скорее изучали записанные на нем ноты и слова.

Это были: Элеонора Фонсека Пиментель, поэт Винченцо Монти и маэстро Доменико Чимароза.

Элеонора Фонсека Пиментель, чье имя уже не раз произносилось нами, и всегда с восторгом, вызываемым добродетелью и уважением, возбуждаемым страданием, женщина тридцати — тридцати пяти лет, скорее приятной, чем красивой наружности, была высока ростом, хорошо сложена, с черными глазами, как и подобает неаполитанке испанского происхождения; движения ее были величественны и полны достоинства, как если бы она была ожившей античной статуей. Элеонора Фонсека Пиментель была одновременно поэтом, музыкантом и политиком. Она совмещала в себе таланты баронессы де Сталь, Дельфины Ге и г-жи Ролан.

В поэзии она соперничала с Метастазио; в музыке — с Чимарозой, в политике — с Марио Пагано.

В эту минуту она читала патриотическую оду Винченцо Монти, которую Чимароза положил на музыку.

Винченцо Монти, человек сорока пяти лет, был соперником Альфиери; он превосходил его гармонией стиха, поэтичностью и изяществом слога. В молодости он служил секретарем у глупого и алчного князя Браски, племянника папы Пия VI, в целях обогащения которого папа поддерживал скандальный процесс Лепри. Монти написал три трагедии — «Аристодем», «Гай Гракх» и «Манфреди» — и «Бассвилиану», поэму в четырех песнях на смерть Бассвиля. Позднее Монти стал секретарем Директории Цизальпинской республики, профессором красноречия в Париже и изящной словесности в Милане. Он только что сочинил слова «Итальянской марсельезы» — к ним Чимароза написал музыку, — и эти слова Элеонора Пиментель читала сейчас с восторгом, ибо они отвечали ее чувствам, были ее словами.

Доменико Чимароза, сидевший перед фортепьяно, по клавишам которого рассеянно скользили его пальцы, был рожден в тот же год, что и Монти. Но никогда еще два человека не отличались так один от другого, по крайней мере физически, как эти двое — поэт и музыкант. Монти был высок и худощав — Чимароза толст и низкоросл. У Монти были живые острые глаза, у близорукого Чимарозы — глаза навыкате и без выражения; тогда как по одному виду Монти можно было сказать, что это человек выдающийся, ничто, напротив, не выдавало в Чимарозе гениальности, которой он был одарен, и когда произносилось его имя, едва можно было поверить, что этот человек в девятнадцать лет начал свою карьеру, по плодовитости и успеху равнявшуюся карьере Россини.

Другая группа гостей, наиболее замечательная после этой, впрочем, превосходившей всех, как Аполлон и музы превосходят других обитателей «Парнаса» Титона дю Тилле, состояла из трех женщин и двух мужчин.

То были самые безупречные женщины Неаполя: герцогиня Фуско, в чьем салоне сейчас собралось большое общество (мы знаем ее давно как самую лучшую, задушевную подругу Луизы), герцогиня де Пополи и герцогиня де Кассано.

Когда женщины не одарены от природы каким-нибудь выдающимся талантом, как Ангелика Кауфман в живописи, г-жа де Сталь в политике, Жорж Санд в литературе, наилучшая похвала, с какою можно отозваться о них — это сказать, что они целомудренные супруги и безупречные матери семейств.

«Domum mansit, lanam fecit» («Она хранила дом и пряла шерсть»), — говорили древние, и этим сказано все.

Итак, в своем отзыве о герцогине Фуско, герцогине де Пополи и герцогине де Кассано мы ограничимся только что высказанной похвалой.

Что же касается старшего и наиболее примечательного из мужчин этой группы, то мы остановимся на нем более подробно.

Этому человеку на вид казалось лет около шестидесяти; он носил костюм XVIII века во всей его безупречности — кюлоты, шелковые чулки, башмаки с пряжками, широко скроенный камзол — словом, классический наряд Жан Жака Руссо — и если не парик, то во всяком случае пудреные волосы. Его взгляды, весьма либеральные и весьма передовые, не имели влияния на его внешность.

Этот был Марио Пагано, один из самых выдающихся адвокатов не только Неаполя, но и всей Европы.

Он родился в Бриенце, маленькой деревеньке провинции Базиликата, и был учеником знаменитого Дженовези, впервые открывшего неаполитанцам в своих трудах политические горизонты, доселе им неведомые. Он был также близким другом Гаэтано Филанджери, автора «Науки законодательства». Руководимый этими двумя людьми, Пагано стал одним из светочей закона.

Мягкость его голоса, приятность речи заслужили ему прозвище «Платон из Кампании». Еще будучи молодым, он написал «Уголовную юрисдикцию», книгу, переведенную на все языки и заслужившую почетный отзыв французского Национального собрания. В дни начавшегося террора Марио Пагано имел мужество взять на себя защиту Эммануэля Де Део и двух его товарищей. Но всякая защита оставалась бесполезна, и, сколь ни блистательна была его речь, она имела лишь то действие, что увеличила его славу оратора и сострадание к жертвам, которых он не мог спасти. Трое обвиняемых были заранее осуждены, и всех троих, как мы уже сказали, предали казни. Однако правительство, пораженное мужеством и красноречием адвоката, поняло, что он один из тех людей, кого лучше иметь на своей стороне, чем на стороне противника. Пагано был назначен судьей. Но и на этом новом посту он сохранил такую энергию характера и такую неподкупность, что стал для Ванни и Гвидобальди живым укором. Однажды Марио Пагано был арестован (никто не знал, по какой причине) и брошен в темницу, некое преддверие могилы, где он оставался тридцать месяцев. В эту темницу сквозь узкое оконце проникал тоненький луч света — казалось, само солнце посылало ему слова утешения: «Не отчаивайся. Бог видит тебя». При свете этого луча узник написал свою «Речь о прекрасном», произведение, исполненное такой доброты и ясности духа, что было легко угадать: она написана под лучом солнца. Наконец, не объявляя его оправданным, дабы Государственная джунта всегда могла бы снова наложить на него руку, Пагано выпустили на свободу, но отрешили от всех должностей.

Тогда, сознавая, что он не может больше жить на этой земле, где творятся беззакония, Пагано пересек границу и укрылся в Риме, где только что была провозглашена республика. Но Макк и Фердинанд преследовали его и там и заставили искать убежища в рядах французской армии.

Он вернулся в Неаполь; Шампионне, высоко ценя его достоинства, назначил Пагано членом временного правительства.

Его собеседник Куоко, еще не столь знаменитый, каким он стал после своих широко известных «Очерков о революциях в Неаполе», был уже, тем не менее, весьма почтенным магистратом, славился своей ученостью и справедливостью. Он вел с Пагано оживленный разговор насчет необходимости для Неаполя политической газеты в духе французского «Монитёра». Это был первый листок такого рода, который должен был появиться в столице Обеих Сицилии. Сейчас спор шел о том, все ли статьи будут подписаны или, напротив, появятся без подписи.

Пагано рассматривал вопрос с точки зрения этической. По его мнению, было вполне естественно поставить свою подпись под статьей, где утверждаешь свои взгляды. Куоко считал, что, напротив, такой строгостью принципов можно отпугнуть множество талантливых людей: они побоятся отдавать свои статьи в республиканскую газету после того, как будут вынуждены признаться, что сотрудничают там.

Пагано обратился к Шампионне, присутствующему на этом вечере, с просьбой высказать свое мнение. Тот в ответ заметил, что во Франции статьи выходят с подписью только в разделах «Литературная смесь» и «Наука»; еще подписываются некоторые выдающиеся отзывы, авторы которых недостаточно скромны, чтобы печататься анонимно.

Мнение Шампионне по этому вопросу было тем более важно, что это ему принадлежала идея основать республиканскую газету.

Было решено, что те, кто пожелает подписывать свои статьи, подпишут их, те же, кто не захочет, могут не раскрывать свое имя.

Оставалось решить, кто станет главным редактором, принимая во внимание, что в случае реставрации королевской династии главный редактор «Республиканского монитора» заслуживал бы виселицы, как выражались шуты г-на де Пурсоньяка.

Но и на этот раз Шампионне устранил затруднение, сказав, что редактор уже найден.

При этих словах в Куоко заговорило чувство национальной чести. Представленный Шампионне, этот главный редактор, естественно, должен был быть иностранцем; и сколь благоразумным ни был наш достойный магистрат, он все же предпочел рискнуть головой, поставив свое имя под официальным листком, нежели позволить, чтобы там стояло имя француза.

На следующий день должен был появиться первый номер газеты. Пока обсуждался вопрос о том, должен ли «Партенопейский монитор» подписываться, его первый номер тут же и составлялся.

Вокруг крытого зеленым сукном большого стола с чернилами, бумагой и перьями сидели пять или шесть человек — члены комитетов — и сочиняли указы, которые завтра должны были быть расклеены. Председательствовал Карло Лауберг.

Указы касались королевского долга, который признавался национальным; в этот долг оказались включенными все кражи, совершенные королем в момент его отъезда из Неаполя, будь то в частных банках или в благотворительных учреждениях, таких, как ломбард, приют для сирот и Serraglio dei Poveri[127].

Затем шел декрет об оказании помощи вдовам мучеников революции и жертвам войны, матерям героев, которым предстояло погибнуть за родину. Этот декрет принадлежал перу Мантонне; закончив его, он написал на полях, рядом с последним параграфом, следующее примечание: «Я надеюсь, что моя мать получит когда-нибудь право на эту милость».

Далее следовал декрет о снижении цен на хлеб и макароны, об уничтожении ввозной пошлины на масло, об отмене целования рук у мужчин и титула «превосходительство».

За столом, в стороне, генерал Дюфресс, комендант города и замков, сочинял следующий любопытный указ о театрах:

Комендант города и замков.

Каждодневные жалобы на военных всех чинов, присылаемые муниципальным советом и директорами разных театров, обязывают меня напомнить вышеупомянутым военным об их обязанностях, что я и делаю систематическими предупреждениями. Настоящий указ оповещает, что, если кто-либо, вопреки дисциплине, забудется настолько, чтобы пренебречь своими обязанностями в отношении общества, он будет строго наказан.

Театры издавна учреждались для воспроизведения смешных сторон, пороков и добродетелей народа, общества и отдельных людей; во все времена они были центром собрания людей, объектом уважения, местом просвещения для одних, мирного увеселения для других и отдыха для всех. Ввиду таких соображений с начала французского возрождения театры именуются школой нравов.

Следовательно, всякий военный или другой человек, который возмутит порядок и нарушит приличия, что должны быть основным правилом поведения в общественных местах, позволив себе выразить актерам столь неумеренное одобрение или неодобрение, чем так или иначе прервет спектакль, будет немедленно арестован и препровожден стражем, следящим за buon govevno[128], в комендатуру города, дабы подвергнуться наказанию в соответствии с серьезностью совершенного проступка.

Всякий военный или другой человек, который, невзирая на изданные законы и приказы главнокомандующего уважать граждан и их собственность, вознамерится захватить в театре чужое место, что случается каждый день, также будет доставлен к коменданту города.

Всякий военный или другой человек, который, вопреки справедливым порядкам и обычаям театра, попытается, оттолкнув часового, силой взойти на сцену или проникнуть в уборные актеров, будет арестован и таким же образом препровожден к коменданту города.

Командиру стражи и заместителю коменданта города поручается наблюдать за исполнением настоящего распоряжения, и те, кто в случае беспорядка не арестует зачинщиков, сами будут подвергнуты наказанию как нарушители общественного спокойствия».

Закончив писать, генерал Дюфресс сделал знак Шампионне, читавшему какую-то бумагу при свете канделябра, что его указ готов и он хотел бы передать его генералу. Шампионне прервал свое чтение, подошел к Дюфрессу, выслушал его постановление и одобрил во всех пунктах.

Гордясь этим одобрением, Дюфресс подписал указ.

Тогда Шампионне попросил уделить ему минуту внимания и призвал к молчанию Веласко и Николино Караччоло, этих двух юных политиков, которым вместе едва было сорок три года и которые, в то время как люди серьезные занимались просвещением народа, забавлялись обучением попугая герцогини Фуско.

Молодые люди охотно повиновались. Своей мягкостью и в то же время твердостью, своим уважением к нравственности и любовью к искусствам Шампионне завоевал симпатии всех классов; и в Неаполе, городе по преимуществу неблагодарном, еще и поныне слышится некий отзвук, ослабленный временем, но все же различимый, что доносит до современников его имя через пять поколений и две трети века.

Шампионне приблизился к камину и, озаряемый светом от канделябра, развернул бумагу, которую он читал, когда Дюфресс прервал его. Своим мягким и звучным голосом он произнес на превосходном итальянском языке:

— Милостивые государыни и милостивые государи! Я прошу у вас позволения прочесть передовую статью «Партенопейского монитора», который появится завтра, в субботу, шестого февраля тысяча семьсот девяносто девятого года, — я считаю по старому стилю и думаю, что вы еще не вполне привыкли к новому, иначе я сказал бы «в субботу, восемнадцатого плювиоза». Вот корректурные оттиски этой статьи; я получил их только что из типографии. Поскольку она должна в некотором роде выразить мнение, всех, выскажите ваши замечания, если таковые будут.

Это небольшое предуведомление вызвало живейший интерес. Мы уже сказали, что имя главного редактора «Монитора» оставалось неизвестным, и каждый жаждал узнать, каким образом он проявит себя в еще совершенно неведомом в Неаполе искусстве газетной публицистики.

Все смолкли: даже Монти, даже Чимароза, даже Веласко, даже Николино, даже их ученик — попугай герцогини.

Тогда среди наступившей глубокой тишины Шампионне прочел набросок следующей программы:

«Свобода

Равенство

„Партенопейский монитор“

Суббота, 18 плювиоза,

VII год свободы и I год

Неаполитанской республики,

единой и неделимой.

№ 1

Наконец, мы свободны!..»

Трепет пробежал по залу. Каждый был готов повторить этот ликующий крик, он рвался из всех благородных сердец, и новый вестник великих принципов, провозглашенных Францией, возвестил этим криком о своем появлении на свет.

Еще не утихло волнение, но Шампионне продолжал:

«Наконец, пришел день, когда мы без страха можем произнести святые слова „свобода“ и „равенство“, объявив себя достойными сыновьями матери-республики, достойными братьями народов Италии и Европы.

Когда правительство, ныне низвергнутое, проявив неслыханную слепоту, прибегло к безжалостным гонениям, число мучеников нашей отчизны возросло. Ни один из них перед лицом смерти ни на шаг не отступил назад; напротив: каждый ясным взором смотрел на эшафот и твердым шагом всходил по его ступеням. Среди жесточайших мук многие остались глухи к посулам освобождения и наград, что нашептывались им на ухо, ибо это были люди стойкие в своей вере и непоколебимые в убеждениях.

Дурные страсти, в течение многих лет разжигаемые всевозможными видами соблазнов в самых невежественных слоях народа, которому пастырские воззвания и поучения рисовали благородную французскую нацию самыми черными красками, злостная ложь приспешников главного наместника Франческо Пиньятелли, чье одно лишь имя возбуждает в сердце негодование, клевета с низкой целью убедить народ, что религия при республиканском правлении будет отменена, собственность уничтожена, жены и дочери обесчещены, сыновья убиты, — к несчастью, все это привело к тому, что прекрасное дело нашего возрождения запятнано кровью. Многие провинции восстали, чтобы напасть на французские гарнизоны, и были разгромлены; другие, убив множество своих сограждан, вооружились, чтобы противостоять новому порядку вещей, но также были вынуждены после короткой схватки уступить силе. Многочисленное население Неаполя, которому главный наместник через своих сбиров внушал ненависть и жажду убийства, после семи дней кровавой анархии, после захвата замков и оружия, после разграбления имущества и посягательства на жизнь почтенных горожан — это население в течение двух с половиной дней противостояло вступлению в Неаполь французской армии. Храбрецы, составлявшие эту армию, в шесть раз меньшую, чем воинство их противника, поражаемые с высоты крыш, из окон и бастионов невидимым врагом, будь то на проезжей дороге, на горных тропинках или на узких извилистых улицах города, должны были завоевывать землю пядь за пядью скорее мужеством духа, чем силой физической. Но, после того как народ вынужден был сложить оружие, великодушный победитель, противопоставив пример доблести и цивилизации зверству и жестокости, обнял побежденных и простил их.

Воспользовавшись чудесной победой нашего храброго Николино Караччоло, достойного знаменитого имени, которое он носит, несколько доблестных граждан, проникнув в замок Сант’Эльмо в ночь с 20-го на 21 января, поклялись, что, даже будучи погребены под руинами, из могилы провозгласят свободу, и тотчас воздвигли там символическое дерево — не только в свою честь, но и в честь других патриотов, волею обстоятельств оторванных от своих товарищей. В день 21 января, навсегда памятный, когда непобедимые знамена Французской республики приближались к Неаполю, эти мужественные граждане присягнули ей на верность. 23-го в час пополудни французская армия совершила свое победоносное вступление в Неаполь. О! То было самое волшебное впечатление, какое нам только довелось пережить! Видеть братание победителей и побежденных на месте кровопролитной битвы, слышать, как храбрый генерал Шампионне признал нашу республику, приветствовал наше правительство, многократно убедительно заверил, что для каждого гражданина нерушимое право владения его собственностью будет обеспечено, и дал всем уверенность в спокойной жизни…»

Чтение, которое уже на предыдущем параграфе прерывалось частыми аплодисментами, на этот раз вызвало единодушные крики «ура». Автор затронул самые чувствительные и отзывчивые струны в сердцах всех неаполитанцев, струны признательности просвещенной части итальянского народа Французской республике, явившейся благодаря неожиданному, невероятному успеху через столько опасностей, чтобы принести ему эти два светоча, исходящие свыше, — цивилизацию и свободу.

Шампионне поблагодарил аплодирующих своей обаятельной улыбкой и продолжил:

«Осуществленное в результате предательства вступление в Рим низвергнутого деспота, его позорное изменническое бегство в Палермо на судах английского флота, нагруженных сокровищами общественными и частными, ограбление картинных галерей, музеев, церквей, грабеж: наших банков, бесстыдный и явный, лишивший нацию последних запасов звонкой монеты, — все стало теперь достоянием гласности.

Граждане, вы знаете прошлое, вы видите настоящее, вам предстоит подготовить и упрочить будущее!»

Этот крик свободы, вырвавшийся одновременно из уст и из сердца, этот патриотический призыв к братству там, где до сего дня само слово «братство» было под запретом, эта преданность родине, мученики прошлого которой, вознагражденные признанием потомков, подали пример мужества мученикам будущего, — все это скорее чем самое искусное красноречие, находившееся, впрочем, в гармонии с чувством национальной чести, которое в дни революций пробуждается и кипит в душах людей, способствовало успеху статьи, вызвав всеобщий восторг. Те, кто только что прослушал ее чтение, воскликнули в один голос: «Автора!» Тогда с эстрады медленными, робкими шагами спустилась и стала рядом с Шампионне как муза отчизны, охраняемая победой, прекрасная в своем величии, чистая и благородная Элеонора Пиментель.

Статья была написана ею. Это она была неизвестным редактором «Партенопейского монитора». Женщина возвестила этой статьей о своей, быть может, посмертной славе, тогда как мужчины, и даже известные патриоты, из страха выговаривали для себя право не открывать свое имя.

Тогда экзальтация перешла во всеобщий восторг: раздались неистовые крики «ура». Собравшиеся патриоты, кто бы они ни были — судьи, законники, писатели, ученые, высшее офицерство, — все устремились к ней с тем южным энтузиазмом, что выражается в беспорядочной жестикуляции и пылких выкриках. Мужчины упали на колени; женщины, приблизившись, поклонились. Это был успех Коринны, воспевавшей в Капитолии исчезнувшее величие римлян, успех тем более шумный, что Элеонора была провозвестницей не славы прошлого, а надежд на будущее. И, как всегда бывает в жизни, где смешное переплетается с возвышенным, в минуту, когда тройной гром аплодисментов затих, послышался хриплый пьяный голос: «Да здравствует республика! Смерть тиранам!»

Это кричал попугай герцогини Фуско, питомец Веласко и Николино: ученик воздал честь своим учителям, показав, что он хорошо усвоил их уроки.

Было два часа ночи. Этот комический эпизод завершил вечер. Гости, завернувшись в плащи и накидки, вызывали своих слуг, а те выкликали кареты, ведь все эти санкюлоты, как их называл король, принадлежавшие к богатым или ученым кругам, в противоположность французским санкюлотам, имели свои кареты и своих слуг.

Поцеловавшись с женщинами, пожав руку мужчинам — словом, простившись со всеми, герцогиня Фуско осталась одна в салоне, еще минуту назад многолюдном и шумном, а теперь опустевшем и тихом, и, подойдя прямо к окну, задернутому роскошной занавесью из малинового штофа, приподняла ее. Там, в амбразуре окна, она увидела Луизу и Сальвато. Пользуясь свободой, которую в Италии никто не считает предосудительной, они уединились от людского сборища и сидели рядом, взявшись за руки, прижавшись друг к другу и напоминая двух птичек в одном гнезде; Луиза положила головку на плечо Сальвато, и они говорили те нежные слова, что, хотя и произносятся шепотом, заглушают для влюбленных раскаты грома и шум бури.

Потревоженные светом, проникшим в их убежище, погруженное до этого в мягкую полутень, молодые люди вернулись к реальной жизни, от которой они отлетели на золотых крыльях идеальной любви, и, не двигаясь, обратили к герцогине сияющий взор, как это, должно быть, сделали первые обитатели рая при виде ангела Господня, заставшего их под зеленой кроной, среди цветов, в ту минуту, когда они только что сказали друг другу: «Я люблю тебя».

Они укрылись здесь в самом начале вечера и оставались тут до конца. Из всего, что было сказано, они не слышали ни слова; о том, что здесь происходило, они даже не подозревали. Стихи Монти, музыка Чимарозы, строки Пиментель — все разбилось о штофную занавесь, отделившую мир от их неведомого никому Эдема.

Увидев пустой салон и одинокую герцогиню, они поняли только, что пора расстаться.

Оба вздохнули и одним и тем же тоном прошептали: «До завтра!»

Потом Сальвато, взволнованный, опьяненный любовью, последний раз прижал Луизу к своему сердцу, попрощался с герцогиней и вышел, а Луиза, обвив руками шею подруги, подобно юной деве античных времен, поверяющей свою тайну Венере, прошептала ей на ухо:

— О! Если бы ты знала, как я люблю его!

СХ

АНДРЕА БЕККЕР

Переступив порог двери, соединявшей два дома, Луиза увидела Джованнину, ждавшую ее в коридоре.

На лице девушки еще сквозило удовлетворение, какое испытывают слуги, когда какое-нибудь важное событие предоставляет им случай проникнуть в жизнь их господ.

Луиза почувствовала невольную неприязнь к своей служанке, чего раньше никогда не испытывала.

— Что вы здесь делаете и что вам от меня нужно? — спросила она.

— Я ждала госпожу, чтобы сказать ей нечто чрезвычайно важное.

— Что такое?

— Красавец-банкир здесь.

— Красавец-банкир? О ком вы говорите?

— О господине Андреа Беккере.

— Андреа Беккер? А каким образом он сюда попал?

— Он пришел вечером, сударыня, часов около десяти. Он хотел с вами поговорить. Следуя распоряжениям, которые госпожа мне оставила, я сначала отказалась его впустить; он упорно настаивал, и я сказала ему правду, то есть что госпожи нет дома. Он подумал, что я его обманываю, и стал умолять меня во имя ваших интересов позволить ему сказать вам всего лишь несколько слов. Мне пришлось показать ему весь дом, и он наконец убедился, что вы действительно ушли. Тогда, поскольку, несмотря на его просьбы, я отказалась сказать ему, где вы находитесь, он самовольно прошел в столовую, сел на стул и сказал, что будет вас ждать.

— В таком случае, не имея никаких оснований принимать господина Андреа Беккера в два часа ночи, я возвращаюсь к герцогине и не выйду оттуда, прежде чем господин Беккер не покинет мой дом.

И Луиза действительно отступила назад, явно собираясь вернуться к своей подруге.

— Сударыня!.. — раздался в конце коридора умоляющий голос.

Этот голос заставил Луизу перейти от удивления если не к гневу — ее голубиное сердце не ведало этого крайнего чувства, — то к раздражению.

— А, это вы, сударь, — и она решительным шагом направилась ему навстречу.

— Да, сударыня, — отвечал молодой человек, склонившись со шляпой в руке в самом почтительном поклоне.

— Тогда вы слышали, что я сейчас сказала относительно вас своей служанке.

— Слышал, сударыня.

— Так почему же вы, войдя ко мне почти силой и зная, что я не одобряю ваши посещения, почему вы все еще здесь?

— Потому что мне необходимо с вами поговорить, крайне необходимо. Поймите это, сударыня.

— Крайне необходимо? — повторила Луиза с сомнением.

— Сударыня, я даю вам слово честного человека — а слово представителя нашей фамилии и нашей фирмы в течение трех столетий ни разу не давалось необдуманно, — я клятвенно заверяю вас, что ради спасения вашей жизни и сохранности вашего имущества вы должны меня выслушать.

Убежденность, с какой говорил молодой человек, поколебала решимость Луизы Сан Феличе.

— Для такой беседы, сударь, я приму вас завтра в более удобный час.

— Завтра, сударыня, может оказаться слишком поздно. И потом, в удобный час… Что считаете вы удобным часом?

— Днем, часа в два, например. Или даже поздним утром, если вы пожелаете.

— Днем увидят, как я вхожу к вам, сударыня, а — это очень важно — никто не должен знать, что мы виделись.

— Почему так?

— Потому что мое посещение может повлечь за собой большую опасность.

— Для меня или для вас? — пытаясь улыбнуться, спросила Луиза.

— Для нас обоих, — серьезно ответил молодой человек.

Наступила минута молчания. В том, что ночной посетитель не шутит, нельзя было более сомневаться.

— После предосторожностей, вами принятых, — сказала Луиза, — мне кажется, разговор должен происходить без свидетелей.

— Да, сударыня, то, что я собираюсь сказать вам, может быть передано только с глазу на глаз.

— А вы знаете, что в разговоре наедине есть один пункт, которого я запрещаю касаться?

— Если я и заговорю об этом, то лишь для того, чтобы вы поняли: вы единственная, кому я могу открыть то, что вы сейчас услышите.

— Пойдемте, сударь, — сказала Луиза.

И, пройдя мимо Андреа, который, чтобы пропустить ее, прижался к стене коридора, она провела его в столовую, уже освещенную благодаря заботам Джованнины, и затворила за ним дверь.

— Уверены ли вы, сударыня, — спросил Беккер, оглядываясь вокруг, — что нас никто не услышит и не сможет быть свидетелем нашего разговора?

— Здесь только Джованнина, она ушла к себе — вы же сами видели.

— Однако притаившись за этой дверью или за дверью вашей спальни, она могла бы….

— Закройте обе двери, сударь, и перейдем в рабочий кабинет моего мужа.

Сами меры предосторожности, принятые Андреа Беккером, чтобы их стало совершенно невозможно подслушать, окончательно успокоили Луизу относительно предмета предстоящего разговора. Молодой человек не осмелится быть настойчивым, тем более что она прямо запретила ему даже упоминать о любви.

Дверь кабинета оставалась отворенной, зато обе двери столовой были закрыты с тщательностью, убедившей Беккера, что его никто не услышит.

Луиза опустилась на стул, подперла рукой подбородок и, поставив локоть на стол, за которым прежде работал ее муж, погрузилась в мечты.

Со дня отъезда кавалера Сан Феличе она впервые вошла в его кабинет. Рой воспоминаний ворвался сюда вместе с нею и теперь осаждал ее.

Луиза думала о человеке, что был так добр к ней, а она с такой легкостью почти совсем забыла о нем; чуть ли не с ужасом думала она о том, сколь велика ее любовь к Сальвато, любовь ревнивая и властная, захватившая ее всецело и совершенно изгнавшая из ее сердца всякое другое чувство; молодая женщина спрашивала себя, как далеко ей еще до полной неверности, и в душе сознавалась, что в нравственном отношении она подошла к ней значительно ближе, чем оставалось пройти физически.

Голос Андреа Беккера вывел ее из состояния задумчивости и заставил вздрогнуть. Луиза уже забыла, что он здесь.

Жестом она предложила гостю сесть.

Андреа поклонился, но остался стоять.

— Сударыня, — начал он, — каковы бы ни были ваши запреты, обязывавшие меня никогда не касаться моей любви к вам, но для того, чтобы вы вполне осознали необходимость моего прихода и размеры опасности, которой я себя подвергаю, надо, чтобы вы поняли, насколько моя любовь была преданна, глубока и почтительна.

— Сударь, — сказала Луиза, вставая, — тем, что вы заговорили об этой любви в прошедшем времени, вместо того чтобы говорить о ней в настоящем, вы не меньше выражаете чувство, которое я категорически запретила вам высказывать. Я надеялась, принимая вас в этот час, после того как я вообще отказывалась видеть вас у себя, что мне не придется напоминать вам об этом условии.

— Соблаговолите выслушать меня, сударыня, и соизвольте дать время объясниться. Мне было необходимо напомнить об этой любви, чтобы помочь вам оценить всю важность одного разоблачения, какое я сейчас сделаю.

— Хорошо, сударь, приступайте быстрее к делу.

— Но с моей стороны разоблачение этой тайны — я хотел бы, чтобы вы поняли меня хорошенько! — безумие, почти измена.

— Тогда не делайте этого, сударь. Не я искала встречи с вами, и не я настаивала на ней.

— Я знаю это, сударыня, и даже предвижу: вы, вероятно, нисколько не будете мне благодарны за то, что я вам сейчас скажу. Но что с того! Рок понуждает меня, и надо, чтобы судьба моя свершилась.

— Я слушаю вас, сударь, — молвила Луиза.

— Итак, сударыня, знайте, что существует большой тайный заговор: готовится новая Сицилийская вечерня, и не только против французов, но также против их сторонников.

Дрожь пробежала по телу Луизы, и в тот же миг она вся превратилась в слух.

Речь шла уже не о ней, речь шла о французах и, следовательно, о Сальвато. Сальвато был в смертельной опасности, а сообщение Беккера, быть может, даст ей средство спасти эту столь дорогую ей жизнь, которую однажды ей уже удалось сохранить.

Невольным движением, опершись о стол, Луиза придвинулась к молодому человеку; она молчала, но в ее глазах он прочел вопрос.

— Должен ли я продолжать? — спросил Беккер.

— Продолжайте, сударь.

— Через три дня, то есть в ночь с пятницы на субботу, не только десять тысяч французов, находящихся в Неаполе и его окрестностях, но еще, как я вам сказал, сударыня, все те, кто является их сторонниками, будут уничтожены. Между десятью и одиннадцатью вечера дома, где должны совершиться убийства, будут помечены красным крестом. В полночь начнется резня.

— Но это ужасно, это жестоко, сударь, то, что вы говорите!

— Не более ужасно, чем Сицилийская вечерня, и не более жестоко, чем Варфоломеевская ночь. То, что сделали в Палермо, чтобы спастись от анжуйцев, и в Париже, чтобы избавиться от гугенотов, могут сделать и в Неаполе, чтобы очистить город от французов.

— И вы не боитесь, что, когда вы уйдете, я поспешу разгласить этот план?

— Нет, сударыня! Поскольку вы подумаете о том, что я даже не просил у вас обещания сохранить тайну; нет, поскольку такая преданность, как моя, не должна быть оплачена неблагодарностью, и наконец поскольку ваше имя слишком прекрасно и слишком чисто, чтобы история запятнала его предательством.

Трепет охватил Луизу. Она в полной мере поняла, сколько истинного величия и преданности было в том, что молодой банкир доверил ей тайну без всяких условий. Оставалось только узнать, почему он открыл ее именно ей.

— Простите меня, сударь, — сказала Луиза, — но я не понимаю, какое дело мне до французов и их сторонников, мне, жене библиотекаря, и больше того — жене друга наследного принца?

— Вы правы, сударыня, но ведь кавалера Сан Феличе здесь нет, он не может защитить вас своим присутствием, оградить своей преданностью королевской династии. И позвольте мне сказать вам это, сударыня: я с ужасом увидел, что ваш дом значится среди тех, которые должны быть помечены крестом.

— Мой дом? — вскричала Луиза, вскочив с места.

— Сударыня, я понимаю: то, что я вам говорю, удивляет вас, даже приводит в негодование. Но выслушайте меня до конца. В такое время, как нынешнее, время тревог и бурь, никто не защищен от подозрений; впрочем, когда подозрения спят, являются доносчики, чтобы их разбудить. Да, сударыня, я видел, держал в руках, читал собственными глазами один донос, правда анонимный, но настолько точный, что нет сомнений в его достоверности.

— Донос? — с удивлением переспросила Луиза.

— Да, сударыня, донос.

— На меня?

— На вас.

— И что написано в этом доносе? — безотчетно бледнея, осведомилась Луиза.

— Там говорилось, сударыня, что в ночь с двадцать второго на двадцать третье сентября прошлого года вы дали у себя приют адъютанту генерала Шампионне.

— О-о, — простонала Луиза, чувствуя, что пот выступает у нее на лбу.

— Что этот адъютант, раненный Паскуале Де Симоне, был укрыт вами от мести королевы; что его выхаживала албанская колдунья по имени Нанно; что он оставался у вас в течение полутора месяцев и вышел, переодевшись абруццским крестьянином, как раз вовремя, чтобы присоединиться к генералу Шампионне и принять участие в битве при Чивита Кастеллана.

— Что ж, сударь, — сказала Луиза, — если это и так, разве преступление дать пристанище раненому, спасти жизнь человеку? Неужели надо, прежде чем проливать на его раны бальзам доброго самарянина, осведомиться о его имени, откуда он родом и каковы его убеждения?

— Нет, сударыня, здесь нет преступления с точки зрения человеческой; однако это считается преступлением с точки зрения политики. Но, быть может, роялисты и простили бы вам это, сударыня, если бы с тех пор, посещая все вечера герцогини Фуско, вы не подтвердили тем самым, что с доносом следует считаться. Вечера герцогини Фуско, сударыня, не только светские вечера: это клуб, где обсуждаются политические проекты, где устанавливаются законы, где сочиняются патриотические гимны, которые кладутся на музыку и там же исполняются; что ж, сударыня, вы посещаете эти вечера, и хотя хорошо известно, что бываете вы там отнюдь не по политическим соображениям, а по другой причине…

— Берегитесь, сударь! — воскликнула Луиза, приподнимаясь. — Вы можете оскорбить меня!

— Боже избави, сударыня! — ответил молодой человек. — Я, преклонив колено, закончу то, что мне надо еще сказать вам. И пусть это послужит доказательством моих честных намерений!

И Беккер опустился на одно колено.

— Сударыня, — продолжал он, — зная, что вам угрожают ножи лаццарони, так как ваш дом оказался в числе обреченных, я пришел, чтобы принести вам талисман и сообщить условный знак, который должен спасти вас. Этот талисман, сударыня, вот он.

И Беккер положил на стол карточку с изображением геральдической лилии.

— А знак, не забудьте же, прошу вас, состоит в том, что надо поднести большой палец правой руки ко рту и укусить первую фалангу.

— Не было необходимости преклонять колено, чтобы сказать мне это, сударь, — произнесла Луиза, и невольная нежность осветила ее лицо.

— Нет, сударыня. Я стал на колено, чтобы досказать вам то, что мне еще осталось.

— Говорите.

— Я отнюдь не хочу касаться ваших тайн, сударыня; я ни о чем не спрашиваю вас, я даю вам совет, и вы убедитесь сейчас, что он не только бескорыстен, но и великодушен. Справедливо или нет, но говорят, будто этот адъютант французского генерала, которого вы спасли… говорят, что вы любите его.

Луиза сделала протестующий жест.

— Не я утверждаю это, и не я в это верю. Не хочу ничего говорить, не желаю ни во что верить. Хочу только, чтобы вы были счастливы, вот и все; хочу, чтобы ваше сердце, такое благородное, такое целомудренное и чистое, не разбилось бы от горя; хочу, чтобы ваши прекрасные глаза, любовь ангелов, не ослепли бы от слез. Скажу вам, сударыня, лишь одно: если вы любите человека, кто бы он ни был, любовью сестры или возлюбленной и если этот человек, француз или патриот, отважится прийти сюда в ночь с пятницы на субботу, удалите его под любым предлогом, чтобы он избежал смерти и я мог сказать себе (это будет мне утешением): «Ту, которая заставила меня так страдать, я избавил от горя». Я встаю, сударыня, потому что сказал все.

Перед этим самоотвержением, таким высоким и простым, Луиза почувствовала, что слезы подступают к ее глазам и увлажняют ресницы. Она протянула Андреа руку, и он приник к ней.

— Благодарю вас, сударь, — проговорила она. — Я не могу догадаться, откуда идет измена, но вам скажу: доносчик был хорошо осведомлен. Я не доверяла никому моей тайны, но вам признаюсь: да, я полюбила, но любовью братской, хотя и огромной, человека, которому я спасла жизнь. Когда я почувствовала, что эта любовь завладела моим сердцем с силой неодолимой страсти, я захотела уехать, покинуть Неаполь, последовать за мужем на Сицилию, не для того чтобы избегнуть своей участи, роковой судьбы, которую мне предсказали, но чтобы сохранить супружескую верность, в которой клялась, сберечь незапятнанной свою женскую честь. Господь не пожелал этого: нас разлучила буря, его лодку унесло море, я же осталась на берегу. Вы мне скажете, что буря утихла, что я должна была взойти на первый отплывающий на Сицилию корабль и присоединиться к моему мужу. Если бы он приказал мне или хотя бы намекнул, что желает этого, я бы уехала. Но меня не заставляли, не просили, и я осталась. Вы говорили о роке, который побуждает вас открыть мне вашу тайну; но если у вас есть тайна, то и у меня тоже есть моя. Последуем же каждый своим путем, куда увлекает нас судьба. Какова бы ни была участь, уготованная мне, я навеки сохраню в своем сердце благодарность к вам. Прощайте же, господин Беккер. И помните, что среди самых ужасных пыток ваше имя не сорвется с моих губ. Я обещаю вам это!

— А ваше имя, — отвечал Андреа, склонившись в поклоне, — будь то даже на эшафоте, куда я взойду из-за вас, никогда не изгладится из моего сердца.

И он вышел, оставив на столе украшенную геральдической лилией карточку, которая должна была послужить ей опознавательным знаком.

CXI

ТАЙНА ЛУИЗЫ

Оставшись одна, Луиза снова опустилась на стул и застыла неподвижно в глубоком раздумье.

Прежде всего — кто он, этот тайный, безвестный враг, так хорошо знающий все, что происходило в их доме, кто, сочиняя донос в роялистский комитет, мог рассказать столь многое о ее личной жизни?

Только четыре человека знали о подробностях, упомянутых в доносе: доктор Чирилло, Микеле-дурачок, колдунья Нанно и Джованнина. Доктор Чирилло! Подозрение даже не могло коснуться его. Микеле-дурачок? Он отдал бы жизнь за свою молочную сестру.

Оставались колдунья Нанно и Джованнина.

Нанно могла донести на Сальвато и Луизу в то время, когда такой поступок был бы хорошо оплачен, — она не сделала этого. Значит, нельзя было объяснить своекорыстием донос, о котором узнал Беккер: он мог быть продиктован только ненавистью.

Джованнина! Подозрения, хотя и довольно смутные, остановились на ней.

Но за что могла Джованнина ненавидеть свою госпожу?

Луиза не видела к тому ни малейшего повода, однако молодая женщина уже довольно давно стала замечать перемены в поведении своей служанки; она относила их за счет странностей ее характера. Теперь эти странности пришли ей на память и внушили подозрения, которые она не могла себе объяснить. Луиза замечала косые взгляды, злые улыбки, резкие слова горничной, все это усиливалось с той ночи перед отъездом, когда она, Луиза, вместо того чтобы уехать, вернулась обратно и снова предстала перед не ждавшей ее девушкой Раздражение Джованнины усилилось с приходом французов в Неаполь и особенно после того, как Луиза увиделась с Сальвато.

В своем пренебрежении к более чем скромному общественному положению Джованнины ее госпожа не могла даже допустить мысли, что причина ненависти служанки заключалась в ее любви к Сальвато и в ревности к ней, Луизе. Она забыла, что страсти, волнующие сердце знатной дамы, точно так же могут терзать душу простолюдинки.

Но хотя она не нашла никакого объяснения ненависти Джованнины, подозрения ее укрепились.

Она взяла со стола карточку с геральдической лилией, спрятала ее у себя на груди и, сама освещая себе дорогу, вышла из кабинета кавалера, заперла за собой дверь и прошла в свой будуар.

Там она увидела Джованнину, готовившую ей ночной туалет. Предубежденная против своей служанки, Луиза теперь была настороже и поймала взгляд, которым та встретила ее появление.

Этот взгляд, полный злобы, сопровождался обворожительной улыбкой; но улыбка появилась не сразу, и первое впечатление Луизы не изгладилось.

Не зная, что сейчас произошло, и не имея ни малейшего понятия о подозрениях, зародившихся в сердце ее госпожи, Нина с фамильярностью, присущей неаполитанским слугам, попыталась было завести разговор. Если бы только Луизе захотелось продолжить его, после нескольких фраз речь пошла бы о визите ночного гостя. Но Луиза сразу же прервала беседу, сухо сказав, что не нуждается в услугах Джованнины.

Та вздрогнула (она не привыкла, чтобы ее так резко обрывали) и со зловещей улыбкой вышла из комнаты.

Приход молодого банкира заставил ее задуматься. Сначала Луиза отказывает ему во встрече, потом не только меняет решение, но еще и проводит с ним целый час наедине, при закрытых дверях в кабинете мужа, — и все это глубокой ночью…

Правда, Луиза приняла его с самым суровым видом, но после его ухода, когда она вернулась к себе в спальню, ее лицо казалось озабоченным, даже растроганным. Было видно, что если она и не плакала, то, во всяком случае, глаза ее увлажнились слезами.

Что могло смягчить сердце гордой Луизы?

Не любовь ли молодого человека встретила отклик в ее душе, не нашлось ли в ней места для новой привязанности рядом с любовью прежней?

Нет, этому невозможно было поверить; и все же было ясно: только что произошло нечто чрезвычайное.

Луиза, как мы сказали, заметила злобный взгляд Джованнины, но ей нужно было поразмыслить над чем-то более важным, чем разоблачение доносчицы. Следовало подумать, как использовать эту тайну, не скомпрометировав того, кто ей ее доверил, — спасти Сальвато, не погубив Беккера.

Прежде всего ей необходимо было повидать возлюбленного. Она увидится с ним только вечером у герцогини. Там их встреча будет выглядеть вполне естественной, ведь салон герцогини, как сказал Беккер, — настоящий клуб.

Но, может быть, ожидать вечера будет слишком большой тратой времени? Это значило бы потерять целый день, то есть один из трех. Стало быть, нужно послать за Сальвато. И Микеле — единственный, кому можно доверить такое поручение.

Луиза протянула руку к звонку, собираясь вызвать Джованнину, но вспомнила, что отослала девушку минут десять назад, значит, та уже могла лечь спать. Пожалуй, проще было бы ей самой пройти в комнату служанки и передать распоряжение найти Микеле.

Комната Джованнины была отделена от спальни ее госпожи всего лишь коридором, который вел к герцогине Фуско.

Дверь этой комнаты была стеклянной. Там еще горел свет, и то ли шаги Луизы были так легки, что Джованнина их не услышала, то ли она была настолько поглощена своим занятием, что обо всем забыла, но, как бы то ни было, Луиза, подойдя к двери, увидела сквозь тонкую муслиновую занавеску, затягивавшую стекло, что ее служанка сидит за столом и пишет.

Так как Луизу мало интересовало, кому пишет Джованнина, она, не задумываясь, сразу же отворила дверь. Зато Джованнине, по-видимому, было отнюдь не безразлично, узнает ли ее госпожа, что она пишет: девушка издала легкий крик испуга и вскочила, заслонив собою письмо.

Луиза, хотя и удивленная тем, что Нина в три часа ночи села писать, вместо того чтобы лечь и уснуть, не задала ей ни одного вопроса и только сказала:

— Мне необходимо видеть Микеле сегодня утром и как можно раньше; дайте ему об этом знать.

Потом, затворив дверь и вернувшись к себе, она предоставила служанке продолжать ее занятие.

Нетрудно понять, что Луиза плохо спала эту ночь. Около семи утра она услышала в коридоре шаги: это Джованнина встала и отправилась исполнять поручение своей госпожи.

Джованнина отсутствовала около полутора часов. Вернулась она с Микеле. Стремясь показать свое усердие, она, очевидно, пожелала привести его сама.

С первого же взгляда, брошенного на Луизу, Микеле понял: случилось что-то серьезное. Луиза была бледна и в то же время казалась возбужденной; глаза ее, обведенные синевой, свидетельствовали о бессонной ночи.

— Сестрица, что с тобой? — спросил Микеле в тревоге.

— Ничего, — ответила Луиза, пытаясь улыбнуться, — только мне надо как можно скорее увидеть Сальвато.

— Это нетрудно сделать, сестрица. Одна моя нога здесь, а другая во дворце Ангри!

Сальвато действительно жил недалеко, на улице Толедо, вместе с генералом Шампионне, в том самом дворце Ангри, где шестьдесят лет спустя будет жить Гарибальди.

— Тогда ступай, — попросила Луиза, — и возвращайся скорее!

Микеле, как и обещал, очутился там в один миг; но еще раньше чем он вернулся, вестовой принес Луизе письмо от Сальвато.

Вот что там говорилось:

«Моя возлюбленная Луиза! Сегодня утром, в пять часов, я получил приказ Шампионне отправиться в Салерно и сформировать там колонну, которую нужно направить в Базиликату, где, как оказалось, начались беспорядки. Я думаю, что это поручение, если приложить все возможные старания, займет у меня два дня. Следовательно, я надеюсь вернуться в пятницу вечером.

Если бы я мог надеяться по возвращении найти окно, выходящее в переулок, открытым и мог бы провести с Вами час в счастливой комнате, я благословил бы мою двухдневную ссылку, даровавшую мне такую милость.

Я оставил во дворце Ангри людей, поручив им доставлять мне письма. Их может прийти множество, но я буду с надеждой ждать только одно.

Ах, какой восхитительный вечер провел я вчера!

Ах, какой скучный вечер предстоит провести мне сегодня!

До свидания, моя прекрасная Мадонна у Пальмы! Я жду и надеюсь.

Ваш Сальвато».

Луиза невольно сделала жест отчаяния.

Если Сальвато вернется только в пятницу вечером, как сможет она спасти его от ночной резни?

У нее хватит времени лишь умереть с ним вместе!

Вестовой ждал ответа.

Что могла ответить Луиза? Она не знала.

Заговор, без сомнения, был организован и в Салерно, как и в Неаполе. Разве Беккер не сказал, что восстание должно вспыхнуть «в Неаполе и его окрестностях»?

Была минута, когда ей показалось, что она сходит с ума.

Джованнина, неумолимая, как сама ненависть, повторяла ей, что вестовой ждет ответа.

Луиза взяла перо и написала:

«Я получила Ваше письмо, возлюбленный брат мой. При всех других обстоятельствах я была бы рада ответить Вам: „Ваше окно будет открыто, и я буду ждать Вас в счастливой комнате“. Но мне необходимо видеть Вас раньше чем истекут эти два дня. Сегодня я пошлю Микеле к Вам в Салерно. Он отвезет Вам мое письмо, которое я напишу, как только мои мысли придут немного в порядок.

Если Вы покинете Вашу гостиницу, или дворец Интендантства, или, наконец, квартиру, где Вы сейчас остановились и куда Микеле придет искать Вас, скажите там, где Вы будете, чтобы, где бы Вы ни оказались, он Вас нашел.

Ваша сестра Луиза».

Она сложила письмо, запечатала и передала вестовому.

Тот столкнулся в саду с Микеле.

Микеле принес Луизе то же известие: Сальвато в Неаполе уже нет и он оставил распоряжение пересылать его письма в Салерно.

Луиза попросила Микеле немного задержаться. Она должна обдумать и дать ему в дорогу несколько важных поручений. Быть может, она пошлет его в Салерно.

Потом, до крайности взбудораженная, она вошла в свою комнату и заперлась там.

Микеле, привыкший видеть свою молочную сестру спокойной, обернулся к служанке.

— Что такое с Луизой сегодня утром? — спросил он. — С тех пор как я поумнел, уж не сошла ли с ума она?

— Я не знаю, — ответила Джованнина, — она стала такой после того, как этой ночью к ней приходил господин Андреа Беккер.

Микеле увидел злую улыбку, мелькнувшую на губах Джованнины. Он замечал ее и раньше. Но на сей раз эта улыбка так явно выражала ненависть, что он, может быть, и потребовал бы объяснения, если бы в эту минуту Луиза не вышла из своей спальни, завернувшись в дорожный плащ. Ее лицо, скорее строгое, чем спокойное, носило отпечаток бесповоротной решимости.

— Микеле, — сказала она, — ты можешь располагать целым днем, не правда ли?

— Целым днем, целой ночью, целой неделей!

— Тогда едем со мной, — сказала она.

Затем Луиза повернулась к Джованнине:

— Если я не вернусь сегодня вечером, не беспокойтесь. Однако ждите меня всю ночь.

И, сделав Микеле знак следовать за нею, она вышла первая.

— Госпожа впервые в жизни не обратилась ко мне на ты, — сказала Джованнина Микеле. — Постарайся узнать причину.

— Что ж, — отвечал лаццароне, — вероятно, она приметила твою улыбку.

И он быстро спустился на площадку, догоняя Луизу, которая с нетерпением ждала его у калитки сада.

CXII

МИКЕЛЕ-ДУРАЧОК ЗАНИМАЕТСЯ ПРОПАГАНДОЙ

В Неаполе нетрудно найти карету, и как раз потому, что там нет никакой сложившейся государственной службы передвижения.

Если нужно, например, ехать в Салерно и ветер тому благоприятствует, то на лодке пересекают залив, берут в Кастелламмаре экипаж и через три с половиной — четыре часа приезжают в Салерно.

Если же ветер встречный, то берут карету на первом же углу, на ближайшем перекрестке или площади, огибают залив, следуя через Портичи, Резину, Торре дель Греко, углубляются в горы через Каву и достигают Салерно приблизительно за то же время.

Только на набережной Микеле осведомился о цели поездки и, узнав, что этой целью является Салерно, спросил у своей молочной сестры, каким путем она предпочитает ехать.

— Самым быстрым, — ответила Луиза.

Микеле посмотрел на горизонт: он был чист и обещал великолепный денек. В Неаполе весна начинается в январе и прекрасные дни приходят вместе с ней. Веселый ветерок дул с моря и слегка морщил поверхность залива, по которому скользили стаи баланселл, тартан, фелук; их назначение узнавали по величине, а принадлежность к той или иной стране — по контуру или парусам. Микеле предложил Луизе морской путь, и она тотчас согласилась.

Он спустился на набережную Мерджеллины и, справившись о цене, нанял за два пиастра лодку на сутки.

Если вести лодку на веслах, это бы обошлось в два раза дороже, но можно было идти под парусом, и в таком случае лодка стоила два пиастра.

Луиза, завернувшись в дорожный плащ с капюшоном, скрывавшим ее лицо, спустилась в лодку; Микеле устроил для нее сиденье, сложив вчетверо свой плащ.

Маленький треугольный парус был поставлен по ветру, и лодка, белая и грациозная, как раскинувшая крылья чайка, понеслась вперед.

Миновали Кастель делл’Ово, над которым реяло трехцветное французское знамя рядом с трехцветным неаполитанским, и поплыли через залив наискось, так что струя за кормою чертила след, подобный тетиве лука.

Два гребца узнали Микеле. Несмотря на его великолепную форму или, может быть, как раз благодаря ей, завязался оживленный разговор о событиях дня.

Микеле был одним из самых усердных прихожан Микеланджело Чикконе, того славного священника-патриота, который, будучи вызван Чирилло, присутствовал при последних минутах жизни сбира, раненного Сальвато.

Он перевел Евангелие на неаполитанское наречие и объяснял своей пастве эту книгу, источник всей человеческой морали, совершенно неизвестный неаполитанскому простонародью.

Гибкий и податливый ум молодого лаццароне быстро впитал в себя демократический дух великой книги; новообращенный революции, он никогда не упускал случая привлечь на ее сторону и других.

Поэтому, как только лодка тронулась и оба моряка, бросив беспечный взгляд на горизонт, предоставили ее на волю северо-западного ветра, Микеле, потирая руки, повел с ними такую беседу:

— Ну как, друзья мои, надеюсь, вы теперь довольны?

— Чем довольны? — буркнул старший из гребцов, казалось отнюдь не разделявший радостного настроения Микеле.

— Да тем, уж конечно, что можете теперь ловить без помехи рыбу во всем заливе от Позиллипо до мыса Кампанеллы. Тиран больше не запретит вам.

— Какой тиран? — спросил все тот же гребец.

— Как это какой? Фердинанд, конечно!

— Совсем он не тиран, потому что каждый ловит рыбу у себя, — возразил младший гребец, который, по-видимому, был всецело на стороне старшего товарища. — Вот он и запрещает ловить здесь другим.

— Послушай! Ты считаешь, что море собственность короля?

— А то чья же?

— Ну, а я так утверждаю, что море наше. Твое, мое, всех и каждого!

— Это что-то чудно́е!

— Пусть. А доказательство тому…

— Что ж! Выкладывай свое доказательство!

— Слушайте хорошенько.

— Ну, слушаем.

— Земля принадлежит богатым.

— Ты с этим согласен?

— Да. И вот доказательство, что она принадлежит им и у них есть на нее право: ведь земля-то между ними поделена стенами, заборами, рвами, какими ни на есть границами, тогда как море… Ну покажите мне, сделайте милость, границы, рвы, заборы и стены, которые делят море!

Один из гребцов попытался возразить ему.

— Постой, — прервал его Микеле, — я еще не кончил. Чтобы земля дала урожай, ее нужно возделать и засеять. А море возделывается и засевается само собой. Мы только собираем жатву — камбалу, триглу, лобанов, миног, мурен, скатов, омаров, тюрбо, лангустов, и запас этот все время пополняется: жатвы следуют за жатвами — никому нет нужды утучнять да поливать море. Вот это и заставляет меня говорить, что земля принадлежит богатым, а море — беднякам и Богу. Надо быть тираном, и тираном жестоким, чтобы лишить бедных того, что дал им Господь. Евангелие учит: «Кто дает бедным, ссужает Бога».

— Хм-хм! — хмыкнул наиболее разговорчивый из двух гребцов, на минуту придя в затруднение.

— Ну, что ты мне ответишь на это? — спросил Микеле, заранее чувствуя себя победителем.

— Что ж, и отвечу.

— Давай же, отвечай.

— Я отвечу, что у короля есть охотничий дворец в Мерджеллине…

— Да, он еще там рыбу продавал.

— Дворец в Неаполе, замок в Портичи, вилла в Фаворите, и все это на берегу залива.

— Ну и что с того?

— А то, что если не море, то залив принадлежит королю.

— Верно, — поддержал второй гребец, ободренный доводами товарища, — разве у нас есть дворцы на берегу залива? Да и сам ты с твоими красивыми одеждами, разве ты их имеешь? Отвечай.

— А как, по-твоему, — не сдавался Микеле, — почему он не построил большую стену от вершины Позиллипо до мыса Кампанелла с воротами, чтобы пропускать лодки и суда?

— Он достаточно богат для того, чтобы построить, если бы пожелал.

— Да, но недостаточно могуществен. В первую же бурю Господь Бог дунет на эти стены, и они падут, как стены Иерихона.

— А теперь ты скажи, почему, когда французы стали хозяевами Неаполя и должно было наступить благоденствие, хлеб и макароны держатся все в той же цене, что и при тиране?

— Это верно. Но муниципалитет составил указ, по которому начиная с пятнадцатого февраля цены на хлеб и макароны снизятся по сравнению с прежними.

— Почему с пятнадцатого февраля, а не сейчас?

— Так ведь тиран продал своим друзьям-англичанам все груженные зерном корабли, которые идут из Апулии и Берберии! Надо дать время подойти другим судам. А что мы должны делать пока, поджидая их? Ненавидеть его, бороться с ним: лучше умереть, чем опять попасть под его иго. А французы — разве они не сделали все что могли? Не уничтожили привилегии рыбной ловли? Разве теперь каждый лаццароне не может ловить рыбу там же, где было заповедное место короля?

— Да, это верно.

— Сейчас-то у вас рыбы сколько душе угодно?

— И то сказать, что он себе всегда самую дорогую и лучшую рыбу выбирал.

— Разве французы не уничтожили налог на соль?

— Да, это так.

— И на оливковое масло?

— Твоя правда.

— И на сушеную рыбу?

— Верно. А вот зачем они уничтожили титул «превосходительство»? Что им сделало это несчастное «превосходительство»? Уж оно-то ничего никому не стоило!

— Это для равенства.

— А что такое равенство? Разве нам это известно?

— В том-то и штука, что неизвестно. Раньше были князья, высочества, превосходительства, господа и лаццарони, а сегодня есть только граждане. Ты гражданин, так же как князь Молитерно, как герцог Роккаромана, как министры, как мэр, как городские советники!

— А что мне это дает?

— Что дает?

— Да, я тебя спрашиваю: что мне это дает?

— Посмотри на меня.

— Ну, смотрю.

— Как я одет? Так же, как ты?

— Мне до тебя далеко.

— Вот то-то же! В этом и состоит равенство, Джамбарделла! Можно быть лаццароне и стать полковником… Прежде синьоры становились полковниками еще в утробе матери. Вот ты, например. Разве ты родился на свет с дворянской грамотой в кармане и с галунами на рукавах? Видал ты когда-нибудь, чтобы наши женщины рожали таких парней? Нет. Такими рождаются только знатные. А вот я — полковник! Благодаря чему? Благодаря равенству. При равенстве ты можешь стать лейтенантом флота, твой сын — капитаном, а внук — адмиралом!

Джамбарделла в сомнении покачал головой:

— Нужно время, чтобы все это пришло.

— Правильно! — ответил Микеле. — Нельзя все требовать сразу. Сам Господь Бог, который всемогущ, сотворил мир за семь дней. Сегодняшнее правительство, как говорят, временное. Это еще не республика. Конституция, которая должна дать нам счастье, сейчас обсуждается. Вот когда она будет создана, мы сможем по нашей хорошей или плохой жизни сравнить настоящее с прошлым. Ученые люди, такие, как кавалер Сан Феличе, доктор Чирилло, синьор Сальвато, знают, отчего происходит смена времен года; мы же, все прочие, простофили, замечаем только, что нам тепло или холодно. Мы многого натерпелись при тиране и по милости Божьей пережили все: войну, чуму, голод, не считая землетрясений. Ученые говорят, что мы будем счастливо жить при республике. Они объединяются и работают для нашего блага; дадим же им время закончить их работу.

И он прибавил наставительно:

— Тот, кто хочет быстро собрать урожай, сеет редиску и к концу месяца уже ест ее; но тот, кто хочет вырастить хлеб, сеет пшеницу и ждет год. И так же с республикой: республика — хлеб народа. Будем ждать терпеливо, пока он растет, а когда созреет — пожнем его.

— Аминь! — сказал Джамбарделла, если не убежденный, то сильно поколебленный в своих взглядах доводами Микеле. — Но все равно! — добавил он, вздыхая. — Чтобы прожить, нужно столько трудиться, что никогда счастлив по-настоящему не будешь.

— Еще бы! В этом ты прав, — согласился Микеле. — Но что поделать! Без труда никак не обойдешься, и вот доказательство: ветер стихает, придется тебе спустить парус, сесть на весла и грести до Кастелламмаре.

Действительно, за несколько последних минут ветер ослабел и парус стал биться о мачту. Моряки спустили его, взялись за весла и со вздохом принялись грести.

По счастью, они были уже недалеко от Торре дель Греко и минут через сорок пять достигли Кастелламмаре.

Расплатившись с гребцами, Микеле нанял карету, и они отправились в Салерно, куда прибыли через два часа.

CXIII

ВЕРНОСТЬ ЗА ВЕРНОСТЬ

Карета остановилась у здания Интендантства. Там Микеле справился о Сальвато и узнал, что тот уехал всего лишь полчаса назад и найти его можно в городской гостинице.

Возница получил приказ ехать в гостиницу.

Войдя в свою комнату, Сальвато распорядился, чтобы, если кто-нибудь приедет из Неаполя, его тотчас ввели к нему.

Было очевидно, что он получил ответ на письмо, отправленное Луизе, и ждал Микеле.

Когда дверь отворилась, он быстро поднялся навстречу посланцу; однако, увидев вместо того, кого ждал, входившую женщину, не сдержал удивленного возгласа. Но едва лишь он узнал Луизу, как удивление сменилось восторгом.

Его первым движением было броситься к молодой женщине, прижать ее к своему сердцу, прильнуть губами к ее губам.

Луиза в свою очередь вскрикнула от удивления и счастья. Она впервые оказалась в объятиях своего возлюбленного и, почувствовав жар его поцелуя, испытала такое наслаждение, что, казалось, оно почти походило на боль.

Микеле еще не успел перешагнуть порог и, не замеченный влюбленными, тихонько отступил назад в соседнюю комнату.

— Вы, вы! — восклицал Сальвато. — Вы сами пришли ко мне!

— Да, я пришла сама, мой возлюбленный Сальвато. Потому что ни один посланец, как бы искусен он ни был, и ни одно письмо, как бы красноречиво оно ни оказалось, не могли бы заменить меня.

— Вы правы, дорогая моя Луиза. Разве кто-нибудь, будь это сам ангел любви, в силах заменить ваше благословенное присутствие? И разве все земные огни в состоянии заменить один луч солнца? Но все-таки чему я обязан таким счастьем? Знаете, дорогая Луиза, я окончательно поверю, что вы здесь, только тогда, когда узнаю причину, которая привела вас ко мне.

— К тебе, Сальвато, — слушай же хорошенько, — меня привела уверенность, что ты не откажешь мне в том, о чем я буду умолять тебя на коленях, в просьбе, от которой зависит вся моя жизнь; да, я верю, что ты дашь мне согласие, не спрашивая, почему я прошу тебя об этом, и, когда я скажу тебе: «Сделай это!» — ты подчинишься мне слепо, не рассуждая, не откладывая, в ту же минуту.

— И ты права, Луиза, полагаясь на мое повиновение, если только ты не потребуешь ничего, что противоречит моему долгу и моей чести.

— Ах, я так и подозревала, что ты выскажешь какое-нибудь возражение в этом роде. Противоречит твоему долгу! Противоречит твоей чести! Но разве ты не совершал до нынешнего дня больше, чем велит тебе долг? Разве не пронес свою честь незапятнанной? Нет! То, о чем я тебя попрошу, не касается ни твоей чести, ни долга. Речь пойдет о том, будешь ли ты повиноваться мне слепо в тех обстоятельствах, от которых зависит вся моя жизнь.

— Твоя жизнь! Но какой риск может грозить твоей жизни, любимая?

— Веришь ли ты мне, Сальвато?

— Как верю ангелу истины!

— Хорошо, тогда исполни то, о чем я сейчас скажу тебе, исполни без возражений, без борьбы.

— Говори.

— Попроси своего генерала сегодня же, чтобы он дал тебе какое-нибудь поручение, хотя бы в Рим: ты должен уехать подальше от королевства до вечера этой пятницы.

Сальвато посмотрел на Луизу с крайним изумлением.

— Чтобы я просил о поручении, которое удалило бы меня из королевства, то есть отдалило от тебя? — переспросил Сальвато. — Какая у тебя необходимость держать меня в отдалении?

— Мой Сальвато, послушай: никогда не расставаться, беспрестанно тебя видеть, вечно быть рядом с тобой, как сейчас, было бы заветным моим желанием, счастьем моей жизни; но что поделать! Есть обстоятельства тайные и от нас не зависящие, которым мы должны повиноваться. Верь мне, Сальвато! Я говорю тебе: нам грозит большое несчастье и избавить от него может только твой отъезд.

— Несчастье, что нам грозит… Ибо мне показалось, моя возлюбленная Луиза, что ты говоришь обо мне и о себе?..

— О себе и о тебе, Сальвато, даже больше о себе.

— … несчастье, что нам грозит, — продолжал Сальвато, — исходит из Сицилии? У кавалера Сан Феличе возникли подозрения? Он возвращается в Неаполь?

— У кавалера нет никаких подозрений, и он не возвращается. Если бы он что-то заподозрил и сказал мне хоть полслова, я бросилась бы к его ногам и во всем открылась бы ему. «Прости меня, отец мой! — сказала бы я. — Неодолимая любовь, неумолимая судьба толкнули меня к нему. Я люблю его больше жизни, сильнее долга. Несчастье, которое ты в своей глубокой мудрости предвидел и предсказывал у постели моего умирающего отца, это несчастье свершилось. Прости меня, прости меня!» И он нас простил бы. Нет! То, что нам угрожает, страшнее и идет не оттуда.

— Тогда откуда же грозит опасность? Скажи мне. Вместо того чтобы бежать от нее как ребенок, я встречу ее лицом к лицу как мужчина и солдат.

— Ты не можешь встретить ее лицом к лицу, ты не в силах с ней бороться. В том-то и беда. Ты можешь только избегнуть ее, слепо мне повинуясь.

— Луиза, дорогая, позволь моему рассудку восстать против самой любви. Я не уклонился бы от опасности, которую бы знал, и тем более не стану бежать от угрозы, мне неизвестной.

— Ах! Вот то, чего я боялась! Это демон гордости говорит в тебе: «Сопротивляйся!» Ну, а если бы я знала заранее о том, что будет землетрясение или что тебя может поразить молния, и сказала бы тебе: «Постарайся избежать землетрясения, укройся от бури», разве мой совет противоречил бы твоему долгу и твоей чести?

— Да, если бы я покинул пост, доверенный мне генералом, из страха перед воображаемой или реальной опасностью.

— Хорошо, Сальвато! А если бы моя просьба звучала по-иному? Если бы я сказала: «Мне необходимо ехать в Рим; одна я не могу совершить такую поездку: боюсь разбойничьих банд. Попроси у своего генерала разрешения сопровождать твою сестру, подругу…»? Разве ты не попросил бы?

— Подожди, пока будет закончено дело, которое мне поручено, и в субботу утром, обещаю тебе, я попрошу у генерала отпуск на неделю.

— В субботу утром! Это слишком поздно! Слишком поздно! Ах, Боже мой! Вразуми меня! Что сказать, что сделать, чтобы он решился?!

— Самую простую вещь, милая Луиза: поведай мне о своих тревогах, скажи, что заставляет тебя желать моего отсутствия в Неаполе, и позволь мне все это обдумать; тогда ты будешь уверена, что не увлекла меня на какой-нибудь ложный путь и чести моей ничто не угрожает.

— Но пойми, меня принуждают к молчанию те же самые причины, что внушают тебе твои сомнения и колебания! Я женщина, но и у меня есть честь и чувство порядочности; я не могу тебе ничего объяснить, потому что мне доверили тайну, потому что я связала себя словом, потому, наконец, что дала клятву себе самой не называть никому имени того, кто мне доверился, ибо его вера в меня была такова, что, отдавая свою жизнь в мои руки, он не просил для себя никакой гарантии.

— Но почему ты не сказала мне об этом вчера вечером?

— Вчера вечером я еще ничего не знала.

— Значит, это тот молодой человек, что ожидал тебя вчера, — сказал Сальвато, пристально глядя на Луизу, — тот самый, что вышел от тебя только в три часа ночи. Не правда ли, это он сообщил тебе тайну, которую ты не можешь раскрыть мне?

Луиза побледнела.

— Кто сказал тебе об этом? — спросила она.

— Так это правда?

— Да, это правда. Но возможно ли, мой возлюбленный Сальвато, что, после того как ты покинул свою Луизу, тебе пришла в голову мысль выслеживать ее?

— Выслеживать тебя? Ревновать ангела? Боже меня сохрани от такого безумия! Я не способен на подобную низость! Моя Луиза может принимать кого хочет и в любой час, и никогда ни одно подозрение, по крайней мере с моей стороны, не замутит ее зеркальной чистоты. Нет, я ни за кем не следил, я никого не видел. Но я получил вот это письмо: за четверть часа до твоего приезда его привез один из вестовых, которым я поручил доставлять мне всю корреспонденцию; когда ты сюда вошла, я как раз читал его, спрашивая себя, какая низкая душа могла пожелать посеять между нами горькое семя раздора.

— Письмо? — воскликнула Луиза. — Ты получил письмо?

— Вот оно. Прочти.

И Сальвато подал ей послание, написанное одним из тех авторов, чье перо равно готово служить любви и ненависти, — людей, которые ради своих мрачных целей не гнушаются анонимными доносами.

Луиза прочла письмо. Оно было составлено в следующих выражениях:

«Синьора Сальвато Пальмиери предупреждают, что г-жа Луиза Сан Феличе, вернувшись от герцогини Фуско, встретилась у себя дома с молодым человеком, богатым и красивым, и оставалась с ним наедине до трех часов ночи.

Это письмо друга, которому больно видеть, как плохо поместил свое сердце синьор Сальвато Пальмиери».

Словно вспышка молнии озарила сознание Луизы, и она увидела Джованнину в ее комнате, писавшую за столом и вскочившую, чтобы заслонить собою то, что она писала. Но мысль, что эта девушка, которая ей всем была обязана, могла ее предать, тотчас сама собой исчезла.

— Здесь нет ни одного слова лжи, мой друг. К счастью, тот или та, кто это писал, или не знает имени того человека, или не хочет его называть. Богу было угодно, чтобы его имя не было названо.

— А почему, милая Луиза, ты видишь в этом волю Божью?

— Если бы оно было названо, я оказалась бы в глазах этого несчастного, который ради меня рисковал своей головою, женщиной без веры, без чести, предательницей!

— Ты права, Луиза, — ответил Сальвато, помрачнев, — потому что если бы я его знал, то после того, о чем я сейчас догадываюсь, я должен был бы все рассказать генералу.

— О чем же ты догадался?

— Что этот человек по какой-то причине, которой я не хочу доискиваться, пришел рассказать тебе о тайне заговора, угрожающем моей жизни, жизни моих товарищей и безопасности нового правительства. Вот почему ты в своей нерассуждающей преданности желала меня удалить, заставить перейти границу, поставить вне досягаемости заговорщиков; вот почему ты не желала объяснить мне, какой опасности я должен избежать: ты знала, что это опасность, от которой бы я не бежал.

— Что ж, ты угадал верно, любимый. Теперь я расскажу тебе все, за исключением имени человека, меня предупредившего, и тогда ты, человек чести, справедливого ума, верного сердца, дашь мне совет.

— Говори же, моя возлюбленная Луиза, говори — я слушаю тебя. Ах, если бы ты только знала, как я тебя люблю! Говори же, говори. В моих объятиях, на моей груди, у моего сердца!

Молодая женщина, откинув голову, с закрытыми глазами и полуоткрытым ртом оставалась с минуту в объятиях молодого человека; потом, как бы вырвавшись из сладостной мечты, она заговорила:

— Друг мой, почему нам не дано жить так, вдали от политических потрясений, от революций, вдали от заговорщиков! Как восхитительна была бы такая жизнь! Но Богу это неугодно. Покоримся же его воле.

Вздохнув, она провела рукой по глазам и продолжала:

— Все было так, как ты сказал. Ах, зачем этот человек выдал мне тайну! Не лучше ли нам было бы вместе умереть!

— Объяснись же, любимая.

— В полночь с пятницы на субботу должен произойти противореволюционный переворот. Готовится резня. Все французы, все патриоты, чьи дома будут помечены крестом, должны быть уничтожены; исключение составят лишь те, у кого будет вот такая охранная карточка и кто знает вот этот условный знак.

И Луиза показала Сальвато карточку с геральдической лилией и знак, о котором сообщил ей Андреа Беккер.

— Итак, надо иметь карточку с цветком лилии, — повторил Сальвато, — и укусить первую фалангу большого пальца? (Таковы были, как мы помним, спасительные условные знаки.) Несчастные! Их хотят вырвать из рабства, а они хотят остаться рабами любой ценой!

— Ну, а теперь, когда я тебе рассказала, — проговорила Луиза, соскользнув на колени к Сальвато, — скажи, что надо делать? Подумай и посоветуй мне.

— Тут нечего и думать, моя дорогая. За верность надо платить верностью. Этот человек хотел тебя спасти.

— И тебя тоже, потому что он знает все — что ты был ранен, что я о тебе заботилась, что в течение полутора месяцев ты находился в доме герцогини Фуско; он знает о нашей взаимной любви, и он сказал мне: «Спасите его вместе с собою».

— Тем больше оснований, как я уже сказал, ответить верностью на его верность. Этот человек хотел нас спасти. Спасем же мы его.

— Как так?

— Сказав ему: «Ваш заговор раскрыт. Генерал Шампионне предупрежден; там, где вы рассчитываете на легкую победу, вы встретите отчаянное сопротивление и добьетесь только бесполезного кровопролития на улицах Неаполя. Откажитесь от заговора, поспешите уехать; последуйте сами совету, который вы дали мне».

— Сама честь говорит твоими устами, милый Сальвато. Я сделаю то, что ты советуешь. Но послушай…

— Что такое?

— Мне послышался шум в соседней комнате, там закрыли дверь. Не услышал ли нас кто-нибудь? Уж не следят ли за нами?

Сальвато бросился туда: в комнате было пусто.

— Никого здесь не было, кроме Микеле, — сказал он. — По-твоему, плохо, если он нас слышал?

— Нет, потому что он не знает имени человека, который ко мне приходил. А то, милый Сальвато, — добавила Луиза, смеясь, — ты сделал его таким патриотом, что он, пожалуй, был бы способен тотчас же донести на него.

— Что ж, — сказал Сальвато, — стало быть, все в порядке и совесть твоя спокойна, не правда ли?

— Ты уверяешь меня, что мы поступаем согласно всем правилам благородства?

— Я клянусь тебе в этом.

— Ты хороший судья в делах чести, Сальвато, и я верю тебе. Вернувшись в Неаполь, я его предупрежу. Его имени я не произнесу никогда, даже в твоем присутствии. Значит, он ни в чем не может быть скомпрометирован, а если так случится, то не по моей воле. Не будем же думать больше ни о чем, только о счастье быть вместе. Только что я проклинала политику, революции, заговоры… Я с ума сошла! Без этих политических смут ты не был бы послан в Неаполь твоим генералом; без этих революций я не узнала бы тебя; без этих заговорщиков я не была бы сейчас рядом с тобой. Да будет благословенно все, что творится по воле Божьей, ибо это есть благо!

И молодая женщина, совершенно успокоенная, радостная, бросилась, улыбаясь, в объятия своего возлюбленного.

CXIV

МИКЕЛЕ-МУДРЕЦ

He знаю, кто — писатель духовный или мирской, и нет у меня времени доискиваться — кто сказал: «Любовь сильна, как смерть»?

Это похоже на изречение, но на самом деле это не более чем факт, да и то сомнительный.

Цезарь сказал у Шекспира, или, вернее, Шекспир сказал устами Цезаря: «Опасность и я — два льва, рожденные в один и тот же день, но я был первым»[129].

Любовь и смерть также родились в один и тот же день, день сотворения мира, только любовь родилась первой.

Перед тем как умереть, любят.

Когда при виде Авеля, убитого Каином, Ева заломила свои материнские руки и воскликнула: «Горе! Горе! Горе! Смерть пришла в мир!», — смерть пришла уже после любви, ибо сын, которого только что похитила смерть, был дитя ее любви. Неверно говорить: «Любовь сильна, как смерть»; надо сказать: «Любовь сильнее смерти», потому что любовь всегда борется и побеждает смерть.

Пять минут спустя после того, как Луиза сказала: «Да будет благословенно все, что творится по воле Божьей, ибо это есть благо!», она уже все забыла, вплоть до причины, которая привела ее сюда; теперь имело значение лишь одно: она рядом с Сальвато, Сальвато рядом с ней.

Между влюбленными было решено, что они расстанутся только вечером, что в этот же вечер Луиза повидает главу заговора и на следующий день, дав ему время отменить приказ о восстании и обезопасить себя и своих соучастников, Сальвато расскажет обо всем генералу, который совместно с гражданскими властями примет необходимые меры, чтобы пресечь заговор, на случай если, несмотря на уведомление г-жи Сан Феличе, мятежники будут упорствовать и начнут восстание.

Затем, покончив с делами, наши прекрасные влюбленные отдались своей любви.

Отдаться любви всецело, когда вы без памяти влюблены, это как бы обрести крылья голубки или ангела и улететь далеко от земли, отдыхать на пурпурном облаке, на солнечном луче, смотреть друг на друга, улыбаться, тихонько перешептываться, видеть Эдем у своих ног и рай над своей головой и в промежутках между двумя волшебными словами «люблю тебя», повторенными тысячу раз, слышать небесные хоры.

День пролетел как мечта. Утомленные уличным шумом, задыхавшиеся в четырех стенах, жаждавшие простора, свободы, уединения, они устремились за город, на природу, которая в неаполитанских провинциях начинает оживать в конце января. Но там, в окрестностях города, на каждом шагу им встречались те же докучные помехи. Один из них воскликнул, смеясь: «В пустыню!» — другая подхватила: «В Пестум!»

Мимо проезжала коляска. Сальвато остановил ее, и влюбленные сели. Конечная цель путешествия была указана, лошади понеслись как ветер.

Ни он, ни она раньше не видели Пестума. Сальвато покинул Южную Италию прежде чем открылись его глаза. Луиза тоже никогда там не бывала, потому что, хотя кавалер Сан Феличе много рассказывал ей о Пестуме, он не хотел ее туда везти из страха перед малярией, но об этой опасности они сейчас даже не подумали. Если бы кто-либо из них вместо Пестума назвал Понтийские болота, другой бы повторил за ним то же самое. Разве в такую минуту лихорадка могла им угрожать? Ведь счастье — самое сильное из всех противоядий!

Луизе хорошо была известна история мест, где они проезжали, огибая этот великолепный залив, который в пору, когда еще не существовал Салерно, назывался Пестумским. И, однако, она, словно любознательный и несведущий в археологии ученик, предоставила Сальвато говорить, потому что ей нравилось его слушать. Она заранее знала все, что он собирался рассказать, но ей казалось, будто она слышит это впервые. Никакое описание не могло бы передать все величие пейзажа, все благородство линий, открывшихся перед их глазами, когда на одном из поворотов дороги они вдруг заметили три храма, выделяющиеся теплым цветом палого листа на глубокой лазури моря. Да, только это и могло сохраниться от суровой архитектуры тех эллинских племен, родиной которых были подножия Оссы и Олимпа, племен, которые, вернувшись с безуспешной войны в Пелопоннесе, куда увлек их Гилл, сын Геракла, нашли свою страну захваченной перребами; им пришлось оттуда уйти, оставив тучные долины Пенея лапифам и ионийцам, и найти себе приют в Дриопиде, что с тех пор стала называться Доридой, а впоследствии, через сто лет после Троянской войны, отбить у пеласгов, преследуя их до самой Аттики, Микены и Тиринф, что еще и доныне славятся огромными руинами, Арголиду, где они нашли гробницу Агамемнона, и Лаконию, жителей которой они низвели до положения илотов, а самое страну превратили в Спарту, живое воплощение их сурового и мрачного гения, запечатленного в законах Ликурга. В течение шести веков развитие цивилизации было приостановлено этими завоевателями, враждебными и равнодушными к ремеслам, искусствам и письменности, так что, когда во время Мессенских войн им понадобился поэт, они заняли у афинян Тиртея.

Как могли они, эти суровые сыны Олимпа и Оссы, жить на мягких равнинах Пестума, среди цивилизации Великой Греции, куда южные бризы доносили им благоухания Сибариса, а северный ветер — испарения Байев? Среди полей роз, цветущих дважды в год, эти три грозных гранитных храма поднялись как протест против теплого климата, против изящной цивилизации, пронизанной ионийским дыханием; разрушенные еще во времена Августа, они сохранились в руинах и до наших дней, словно желая оставить для будущих поколений монументальные образцы древнего искусства, мощные, как все примитивы.

Ныне от завоевателей из Спарты остались лишь эти три гранитных остова, где в окружении смертоносных миазмов царствует лихорадка, и развалины стен, словно очерченные по линейке; чтобы обойти этот маленький четырехугольник, нужно добрый час с трудом пробираться по кочкам и ямам. Немногие призраки, которые еще блуждают здесь, пожираемые лихорадкой, и с завистью смотрят на путешественника впалыми глазами, — не более и не менее как потомки древних завоевателей, подобно тому как горькие ядовитые травы смрадных болот — отпрыски тех розовых кустов, которые покрывали целые поля и которыми издали любовался путник, что держал путь из Сиракуз в Неаполь, по дороге вдыхая их аромат.

Разумеется, в ту пору, когда археология была в зачаточном состоянии и среди заброшенных руин ползали одни лишь зябкие ужи, там еще не было, как в наши дни, дороги, ведущей к этим храмам. Туда приходилось пробираться сквозь разросшиеся гигантские травы, рискуя на каждом шагу наступить на какое-нибудь пресмыкающееся.

Прежде чем войти в эти гнилые заросли, Луиза, казалось, заколебалась. Но Сальвато взял ее на руки как ребенка, поднял над этой бурой и бесплодной землей и опустил не прежде, чем достиг ступеней самого большого храма.

Сейчас мы покинем их в одиночестве, в поисках которого они приехали из такого далека. Им пришло время остаться наедине с любовью, этой глубокой и вечной тайной, которую они пытались скрыть от всех взоров и которую ревнивое перо раскрыло сопернику. Посмотрим лучше, какова была причина шума, услышанного влюбленными в соседней комнате, шума, который доставил им тем большее беспокойство, что они так и не нашли ему объяснения.

Микеле, как мы помним, сопровождал Луизу и остановился на пороге комнаты Сальвато в ту минуту, когда молодой офицер бросился навстречу любимой и прижал ее к своему сердцу. Тогда Микеле скромно отступил назад, хотя давно знал о чувстве, которое питали друг к другу влюбленные, и сел, как бдительный часовой, у дверей, ожидая приказаний своей молочной сестры или своего командира бригады.

Луиза забыла, что Микеле был там. Сальвато, зная, что может положиться на его скромность, нисколько об этом не тревожился; затем молодая женщина, начав беседу с Сальвато с настоятельных просьб уехать без всяких объяснений, кончила тем, что во всем ему призналась, не открыв лишь имени предводителя заговорщиков.

Но Микеле знал это имя.

В самом деле, ведь Луиза сказала Сальвато, что главой заговора был тот молодой человек, который ждал ее до двух часов ночи и вышел от нее только в три. Между тем на вопрос молодого лаццароне: «Что такое с Луизой сегодня утром? С тех пор как я поумнел, уж не сошла ли с ума она?» Джованнина ответила, не понимая страшного значения своих слов: «Я не знаю, она стала такой после того, как этой ночью к ней приходил Андреа Беккер».

Стало быть, г-н Беккер, банкир короля, этот красивый молодой человек, так безумно влюбленный в Луизу, и есть главный заговорщик.

Но какова же цель этого заговора?

Перерезать в течение ночи шесть или восемь тысяч французов, занявших Неаполь, и с ними всех их сторонников!

При мысли о готовящейся новой Сицилийской вечерне Микеле почувствовал, как под великолепным мундиром его пробирает озноб.

Ведь и он, Микеле, тоже сторонник французов, притом один из самых ярых! Значит, ему одному из первых перережут горло или, что вернее, его повесят, поскольку ему предсказано было стать полковником и быть повешенным.

Раз уж предсказание Нанно должно сбыться, Микеле предпочитал, чтобы оно сбылось, по крайней мере, как можно позже!

Отсрочка, какая у него оставалась с утра четверга до вечера пятницы, показалась ему недостаточно долгой.

И он подумал, что, руководствуясь пословицей: «Лучше убить дьявола, пока он не убил тебя», надлежит, не теряя времени, приготовиться к защите от этого дьявола.

Принять решение ему было тем легче, что его совесть отнюдь не волновали сомнения, которые тревожили его молочную сестру. Ему не открывали никаких тайн, и он не давал никаких клятв.

О заговоре он проведал нечаянно, сидя у дверей, как некий точильщик узнал о заговоре Каталины; к тому же он ведь не подслушивал, он просто услышал — вот и все.

Имя главы заговора он угадал потому, что Джованнина назвала его, отнюдь не делая из этого секрета.

Микеле рассудил, что, позволив совершиться реакционным замыслам господ Симоне и Андреа Беккеров, он действительно заслужит прозвище «дурачок», которое дали ему, Микеле, конечно же, совсем необдуманно; он, напротив, заслуживает перед современниками и потомками звания «мудреца», не хуже, чем Фалес или Солон, ибо, помешав совершиться контрреволюционному перевороту, он ценой жизни двух людей спасет жизнь двадцати или тридцати тысяч.

Итак, решив не медлить, он вышел из комнаты, смежной с той, в которой находились наши влюбленные, и, выйдя, закрыл за собой дверь, чтобы никто не мог войти, не будучи услышанным.

Шум закрываемой двери заставил насторожиться Луизу и Сальвато. Они бы встревожились еще больше, если бы, предполагая, что открыл дверь Микеле-дурачок, узнали, с какой целью закрыл ее Микеле-мудрец.

CXV

СОМНЕНИЯ МИКЕЛЕ

Выйдя из городской гостиницы, Микеле вскочил в первую проезжавшую мимо коляску, пообещав вознице дукат, если тот за три четверти часа доставит его в Кастелламмаре.

Возница пустил лошадь в галоп.

В свое время я уже рассказывал об этих несчастных лошадях-призраках, которые едва дышат, но летят как ветер.

За сорок минут они покрыли расстояние от Салерно до Кастелламмаре.

Микеле вначале думал доехать до порта, найти там Джамбарделлу и, воспользовавшись попутным ветром, доплыть в его лодке до Неаполя. Но ветер, который в тот день уже спадал, мог вновь утихнуть или, сменив сначала направление с юго-восточного на северо-восточное, поменять его затем на какое-нибудь другое. Он мог вообще подуть в противоположную сторону, и тогда пришлось бы вести лодку на веслах. Все это было бы превосходно для дурачка, но для мудреца было слишком рискованно.

Он решил отправиться сухим путем и, чтобы доехать быстрее, взять две смены лошадей: одну от Кастелламмаре до Портичи, другую от Портичи до Неаполя.

Таким образом, потратив на каждый перегон по дукату, он мог меньше чем за два часа прибыть во дворец Ангри.

Мы говорим «во дворец Ангри» потому, что прежде всего Микеле решил переговорить с генералом Шампионне.

Пока лошадь мчала его во весь опор, Микеле, словно бороня землю, отчаянно скреб ногтями голову, будто хотел заставить ее родить мысли. И вдруг он почувствовал, что в нем пробуждаются сомнения.

Честный парень, верное сердце, он при всем том решился на предательство!

Да, это так. Но, становясь предателем, он спасал Республику!

Итак, он уже почти… нет, он окончательно решил раскрыть заговор. Он колебался только, не зная, как это лучше сделать.

Быть может, найти генерала Шампионне и посоветоваться с ним как с духовником, коль скоро речь идет о деле совести? Таким образом он узнает мнение человека, даже в глазах врагов слывущего образцом благородства.

Вот почему мы сказали, что меньше чем за два часа он собирался успеть во дворец Ангри, вместо того чтобы за то же время очутиться в министерстве полиции.

И действительно, благодаря смене лошадей в Портичи и дукату, обещанному и заплаченному за каждый перегон, через час и пятьдесят минут после отъезда из Кастелламмаре Микеле достиг первой ступеньки лестницы дворца Ангри.

Лаццароне осведомился, у себя ли генерал Шампионне, и часовой ответил утвердительно.

Но в передней ему сказали, что генерал не может его принять, потому что он очень занят с архитекторами, представившими ему проекты памятника Вергилию.

Микеле отвечал, что он приехал сюда по причине гораздо более важной, чем памятник Вергилию, и ему необходимо тотчас же поговорить с генералом во избежание величайших бед.

Здесь каждый знал Микеле-дурачка. Все знали, как благодаря Сальвато он избежал смерти, как генерал произвел его в полковники и какую услугу Микеле оказал французам в том, чтобы почетная стража добралась до святого Януария целой и невредимой. Было известно также, что получить доступ к генералу нетрудно, и поэтому ему передали просьбу новоявленного полковника.

В привычках главнокомандующего Неаполитанской армии было никогда не пренебрегать ни одной просьбой.

Генерал извинился перед архитекторами, что оставляет их одних в салоне, и пообещал вернуться тотчас же, как только переговорит с Микеле: это едва ли займет много времени.

Затем он прошел в свой кабинет и приказал пропустить к нему посетителя.

Микеле отдал честь и отрекомендовался по всей форме; но при всей своей напускной самоуверенности, бедняга, который отнюдь не был оратором, казался до крайности смущенным.

Шампионне угадал его состояние и с присущей ему добротой решил прийти на помощь.

— А, это ты, ragazzo[130], — сказал он на неаполитанском наречии. — Знаешь, я тобой доволен: ты ведешь себя молодцом — проповедуешь, как дон Микеланджело Чикконе.

Микеле пришел в восторг, услышав из уст генерала свою родную речь да еще узнав, что такой человек, как Шампионне, удостаивает его столь высокой похвалы.

— Мой генерал, — ответил он, — я горд и счастлив тем, что вы мною довольны. Но этого еще недостаточно!

— Как это недостаточно?

— А так. Надо еще, чтобы я сам был собой доволен.

— Черт возьми, бедняга, уж слишком многого ты хочешь! Нравственное самоудовлетворение — это небесное благо, дарованное нам на земле! Какой человек, строго вопросив свою совесть, останется доволен собой?

— Я, мой генерал, если вы пожелаете взять на себя труд развеять мои сомнения и наставить меня.

— Дружище, — сказал Шампионне, смеясь, — по-моему, ты ошибся дверью. Ты подумал, что пришел к монсиньору Капече Дзурло, архиепископу Неаполитанскому, а ведь ты пришел к Жану Этьенну Шампионне, главнокомандующему французской армией.

— Ах нет, мой генерал, — отвечал Микеле. — Я хорошо знаю, к кому пришел: к самому честному, самому храброму и благородному солдату армии, которой он командует.

— Ну-ну! Вот это уже лесть. Может быть, ты хочешь попросить меня о какой-нибудь милости?

— Вовсе нет. Напротив. Это я хочу оказать вам услугу.

— Оказать услугу мне?

— Да, и большую.

— Мне?

— Вам, французской армии, всей стране… Только мне нужно знать, могу ли я оказать эту услугу и остаться честным человеком и, если я это сделаю, подадите ли вы мне снова свою руку, как минуту назад?

— Мне кажется, что в таком деле ты должен положиться на наставника получше, чем я, — на свою совесть.

— А вот как раз моя совесть и не знает, чью сторону ей держать!

— Ты знаешь пословицу, — сказал генерал, который уже забыл о своих архитекторах и забавлялся разговором с лаццароне, — «Если сомневаешься — воздержись».

— А что, если я воздержусь и от этого случится большая беда?

— И потому-то, как ты только что сказал, ты сомневаешься?

— Да, мой генерал, сомневаюсь, — ответил Микеле, — и боюсь воздержаться. Видите ли, к несчастью, в нашей стране, по милости наших монархов, у людей нет больше ни нравственных чувств, ни гражданской совести. Вы никогда не услышите, чтобы говорили: «Господин такой-то — честный человек», или «Господин такой-то — мерзавец»; вам просто скажут: «Господин такой-то богат» или «Господин такой-то беден». Если он богат, это значит, что он честен, а если беден — то негодяй. Предположим, вам необходимо убить кого-то; вы идете к священнику и спрашиваете его: «Отец мой, преступление ли отнять жизнь у своего ближнего?» — а священник вам отвечает: «Смотря по обстоятельствам, сын мой. Если твой ближний — якобинец, убей его со спокойной совестью; если он роялист — берегись убийства! Убить якобинца так же почетно в глазах религии, как преступно убить роялиста в глазах Господа Бога». «Шпионьте, доносите, — говорила нам королева. — Я осыплю шпионов такими милостями, я вознагражу доносчиков такими щедротами, что первые люди в королевстве станут доносчиками и шпионами». Так как же вы хотите, мой генерал, чтобы мы что-нибудь тут понимали, если все вокруг в один голос твердят: «Каждый богач — честный человек, каждых бедняк — мерзавец»; если религия учит, что убивать якобинцев хорошо, а роялистов — плохо; наконец, если сами короли утверждают, что шпионаж — это заслуга, а донос — добродетель. Вот нам и остается только одно: обратиться к чужеземцу и сказать ему: «Вы воспитаны в правилах иных, чем наши; как вы считаете, что должен сделать честный человек в таких обстоятельствах?»

— А каковы эти обстоятельства?

— Серьезные, мой генерал. Представьте себе, что, сам того не желая, я услышал рассказ со всеми подробностями об одном заговоре, который предполагает уничтожить в Неаполе тридцать тысяч человек — кто бы они ни были, патриоты или роялисты, — скажите, что должен я сделать?

— Помешать совершиться этому замыслу, тут нет никакого сомнения, и, обезвредив заговорщиков, спасти жизнь тридцати тысячам человек.

— Даже если этот заговор угрожал бы нашим врагам?

— Особенно, если бы он угрожал нашим врагам.

— Если вы думаете так, мой генерал, то как же вы ведете войну?

— Я веду войну, сражаясь при свете дня, а не убивая ночью. Сражаться — это почетно; убивать — низко.

— Но я могу разрушить заговор, только если я его разоблачу.

— Так разоблачи.

— Но тогда я становлюсь…

— Кем?

— Доносчиком.

— Доносчик тот, кто раскрывает доверенную ему тайну и, надеясь на награду, предает своих соучастников. Ты же не из их числа?

— Нет, мой генерал.

— И разоблачаешь ты не в надежде на выгоду?

— Нет, мой генерал.

— Тогда ты не доносчик, а честный человек, который, не желая, чтобы свершилось зло, подсекает это зло в корне.

— Но если, вместо того чтобы угрожать роялистам, этот заговор угрожает вам, именно вам, мой генерал, угрожает французским солдатам, патриотам, — как тогда должен я поступить?

— Я указал тебе твой долг в отношении врагов. Он останется тем же в отношении наших друзей. Спасая врагов, ты окажешь важную услугу человечеству, спасая друзей, окажешь важную услугу родине.

— И вы будете по-прежнему подавать мне руку?

— Вот тебе моя рука.

— Хорошо, тогда слушайте, генерал. Сейчас я расскажу вам то, что известно мне. Все остальное оставлю досказать другому лицу.

— Я слушаю тебя.

— В ночь с пятницы на субботу должен вспыхнуть мятеж. Десять тысяч дезертиров Макка и Назелли, соединившись с двадцатью тысячами лаццарони, должны перерезать французов и всех патриотов; двери домов, жители которых обречены на смерть, будут помечены крестом, и в полночь начнется резня.

— Ты в этом уверен?

— Как в том, что живу на белом свете.

— Но ведь они рискуют вместе с якобинцами убить и роялистов?

— Нет; роялистам надо только показать охранную карточку и сделать условный знак — и они будут спасены.

— Знаешь ли ты этот знак? Известно тебе, что это за охранная карточка?

— На карточке изображена королевская лилия, а знак состоит в том, что надо укусить первую фалангу своего большого пальца.

— А как можно помешать этому заговору?

— Арестовав его руководителей.

— Ты их знаешь?

— Да.

— Кто же они?

— Ах, вот тут-то…

— Что ты хочешь сказать этим «вот тут-то»? Тебя что-то смущает?

— Я хочу сказать, что вот тут-то мои сомнения не только начинаются, но и удваиваются.

— О-о!

— Что сделают с главарями заговора?

— Их подвергнут суду.

— И если они будут виновны?..

— Их приговорят.

— К чему?

— К смерти.

— Не знаю, правильно это или нет, но совесть меня мучит. Меня зовут Микеле-дурачок, но я никогда не причинил никакого зла ни человеку, ни собаке, ни кошке, ни даже птице. Я не хотел бы быть причиной ничьей смерти. Я согласен, чтобы меня продолжали называть Микеле-дурачок, но очень хотел бы, чтобы меня никогда не называли ни Микеле-доносчик, ни Микеле-предатель, ни Микеле-душегуб.

Шампионне посмотрел на лаццароне с чувством невольного уважения.

— А если я тебя окрещу «Микеле-честный», ты согласился бы на такое имя?

— О! Я никогда не пожелаю себе другого, я скорее забуду о своем первом, данном при крещении, лишь бы всегда помнить о втором.

— Хорошо, тогда именем Французской республики и республики Неаполитанской я нарекаю тебя «Микеле-честный».

Микеле схватил руку генерала и хотел прижать ее к губам.

— А ты забыл, — остановил его Шампионне, — что я отменил целование руки у мужчин?

— Что же тогда делать? — спросил Микеле, почесывая себе ухо. — Мне все-таки страсть как хотелось бы выразить вам свою благодарность!

— Тогда обними меня! — сказал Шампионне, открывая ему объятия.

Микеле обнял генерала, рыдая от радости.

— Теперь, — сказал ему тот, — поговорим о деле, ragazzo.

— Я большего и не хочу, мой генерал.

— Ты знаешь вожаков заговора?

— Да, мой генерал.

— Что ж, предположи на минуту, будто разоблачение пришло не от тебя, а от другого человека.

— Допустим.

— Что этот другой сказал бы мне: «Прикажите арестовать Микеле: он знает имена вожаков заговора».

— Хорошо.

— Что я велел бы тебя арестовать.

— Очень хорошо.

— И что я говорю: «Микеле, ты знаешь имена вожаков заговора, ты их мне сейчас назовешь, или я прикажу тебя расстрелять». Что бы ты сделал?

— Я сказал бы: «Прикажите расстрелять меня, мой генерал, я предпочитаю умереть, чем быть причиной смерти другого человека».

— Поскольку ты понадеялся бы, что я не дам такого приказа?

— Нет. Просто я бы понадеялся, что Провидение, которое уже спасло меня однажды, спасет меня и во второй раз.

— Черт возьми! Так вот кто становится нам помехой! — сказал Шампионне, смеясь. — Однако я действительно не могу расстрелять тебя: ведь мне надо знать, правду ли ты говоришь.

Микеле с минуту размышлял.

— Значит, вам и в самом деле так необходимо знать имя вожака или вожаков этого заговора?

— Абсолютно необходимо. Разве ты не знаешь, что избавиться от цепня можно, только оторвав ему голову?

— Можете вы обещать мне, что их не расстреляют?

— Пока я буду в Неаполе, да.

— А если вы покинете Неаполь?

— Тогда я больше ни за что не отвечаю.

— Мадонна! Что делать?

— Подумай! Не найдешь ли какое-нибудь средство, чтобы вывести нас обоих из затруднения?

— Да, мой генерал, одно я знаю.

— Говори.

— Значит, покуда вы в Неаполе, никто не будет казнен из-за того, что я открыл вам этот заговор?

— Никто.

— Ну, так, кроме меня, есть еще одно лицо, которому известно имя вождя заговора; только о самом заговоре она ничего не знает.

— Кто это «она»?

— Горничная моей молочной сестры синьоры Сан Феличе.

— А как зовут эту горничную?

— Джованнина.

— Где она живет?

— В Мерджеллине, в Доме-под-пальмой.

— А как мы узнаем от нее что-либо, если ей ничего не известно о заговоре?

— Заставьте ее явиться к начальнику полиции, гражданину Никола Фазуло, и пусть гражданин Фазуло пригрозит ей тюрьмой, если она не скажет, кто ожидал ее госпожу прошлой ночью у нее в доме до двух часов ночи и ушел от нее только в три.

— И человек, которого она назовет, — глава заговора?

— В особенности, если его имя начинается на букву А и фамилия на букву Б. А сейчас, мой генерал, верьте Микеле-честному: я вам сказал не все, что должен был, но больше я вам сказать ничего не могу.

— И ты не просишь у меня ничего за услугу, которую только что оказал Неаполю?

— Я прошу, чтобы вы никогда не забывали, что вы мой крестный.

И, на этот раз насильно поцеловав протянутую руку, Микеле бросился вон, предоставив генералу свободу действий.

CXVI

АРЕСТ

Было два часа пополудни, когда Микеле вышел от генерала Шампионне.

Он прыгнул в первую подошедшую коляску и тем же путем, как прибыл, меняя лошадей в Портичи и Кастелламмаре, оказался в Салерно около пяти вечера.

В ста шагах от гостиницы он расплатился с последним возницей и вошел в нее спокойно и не торопясь, как если бы только что вернулся с прогулки в Эболи или в Монтеллу.

Луиза еще не вернулась.

В шесть часов послышался шум кареты. Микеле подбежал к двери: это были его молочная сестра и Сальвато, возвратившиеся из Пестума.

Микеле не был в Пестуме, но, восхищенный сияющими лицами молодых влюбленных, должно быть, подумал, что они видели там много прекрасного.

И действительно, казалось, ореол счастья осенял голову Луизы, а взор Сальвато светился гордостью.

Луиза стала еще прекраснее, Сальвато — еще величественнее.

Некое таинственное и все же очевидное преображение совершилось в Луизе. Теперь в ее красоте было то новое, что отличало Галатею-женщину от Галатеи-статуи.

Вообразите целомудренную Венеру, вступающую в Эдем и под шепот ангелов любви превращающуюся в Еву из книги Бытия.

Это новое сквозило в цвете ее лица, в котором белизна лилии соединилась с румянцем и бархатистостью персика, в ее глазах, в которых последние отблески девственности смешались с первым пламенем любви.

Ее головка, откинутая назад, казалось, не имела сил нести бремя счастья; ее трепещущие ноздри ловили в воздухе новые, доселе неведомые ароматы, из ее полуоткрытых губ вырывалось прерывистое, сладострастное дыхание.

Микеле, увидев ее, не мог удержаться от восхищенного возгласа:

— Что это с тобой, сестрица? Ах, как ты хороша!

Луиза улыбнулась, взглянула на Сальвато и протянула руку Микеле.

Казалось, она говорила: «Я обязана своей красотой тому, кому обязана своим счастьем».

Потом голосом нежным и ласкающим, как песня птицы, произнесла:

— Ах, как прекрасен Пестум! Как жаль, что мы не можем вернуться туда завтра, послезавтра, быть там каждый день!

Сальвато прижал ее к своему сердцу. Было очевидно, что и он, так же как Луиза, находит, что Пестум — это рай на земле.

Шагом столь легким, что, казалось, они едва касались ступеней лестницы, молодые влюбленные поднялись к себе в комнату. Но, перед тем как туда войти, Луиза оглянулась и обронила:

— Микеле, через четверть часа мы уезжаем.

Спустя пятнадцать минут карета уже стояла у подъезда.

Но Луиза спустилась вниз почти через час.

Теперь лицо ее казалось совсем иным: оно было затуманено печалью и блеск глаз померк в слезах.

Хотя влюбленные должны были увидеться на другой день, прощание их от этого не стало менее грустным. Действительно, когда любят и расстаются, пусть даже на один день, на это время влюбленные передают свое счастье в руки судьбы.

Чья мудрость, как бы велика она ни была, может предвидеть то, что случится между восходом и заходом солнца?

Когда Луиза спустилась вниз, уже начало темнеть; экипаж ждал ее больше сорока пяти минут.

Карета была запряжена тремя лошадьми. Пробило семь часов. Возница обещал вернуться в Неаполь к десяти вечера.

Луиза собиралась проехать прямо к Беккеру и убедить его последовать совету, который дал Сальвато.

Он же должен был возвратиться в Неаполь на другой день и поступить в распоряжение генерала.

Прошло еще десять минут, а прощание все длилось. Молодые люди, казалось, были не в силах расстаться. То Сальвато не отпускал Луизу, то Луиза удерживала Сальвато.

Наконец карета тронулась, звякнули бубенцы, и платок Луизы, мокрый от слез, послал ее возлюбленному последний привет; тот откликнулся, помахав в воздухе шляпой.

И тут же карета, которая постепенно исчезала в вечернем сумраке, совсем исчезла за поворотом улицы.

По мере того как Луиза удалялась от Сальвато, магнетическая сила воздействия на нее молодого человека ослабевала; вспомнив о причине, которая ее сюда привела, Луиза стала серьезной, а ее задумчивость перешла в грусть.

За время всего пути Микеле не обмолвился ни одним словом, которое могло бы выдать, что ему известна ее тайна и что он совершил некое путешествие.

Они благополучно миновали Торре дель Греко, Резину, Портичи, мост Магдалины, Маринеллу.

Беккеры жили на улице Медина, между улицей Флорентийцев и переулком Сгидзитиелло.

На Маринелле Луиза велела кучеру высадить ее у фонтана Медина, то есть в конце улицы Мола.

Но, еще не проехав Пильеро, по большому скоплению народа, спешившему на улицу Мола, Луиза стала замечать, что в той части города происходит нечто необычное.

Вблизи улицы Порто кучер заявил, что карета дальше не пойдет: его лошадь могут поранить в общей сутолоке повозок и лошадей.

Микеле со всей пылкостью начал уговаривать свою молочную сестру сойти с кареты и вернуться домой другим путем, в обход, или же нанять лодку, которая за полчаса доставит их до Мерджеллины.

Но у Луизы была цель; она считала ее для себя священной и отказалась изменить свое решение. К тому же вся толпа устремилась к улице Медина, шум, доносившийся оттуда, и несколько выкриков, которые уловила молодая женщина, — все это пробудило в ее сердце тревогу.

Ей казалось, что весь этот народ, который, бурля, затопил улицу Медина, толковал что-то о заговорах, об изменах, кровавых убийствах и называл имена Беккеров.

Она соскочила с кареты, вся дрожа, вцепилась в руку Микеле и вместе с ним позволила общему потоку увлечь себя.

В глубине улицы виднелись пылающие факелы и сверкающие штыки; среди смешанного гула раздавались угрожающие возгласы.

— Микеле, — сказала Луиза, — стань на край фонтана и скажи мне, что ты видишь.

Микеле повиновался и, глядя оттуда поверх голов, стал всматриваться в глубину улицы.

— Ну что? — спросила Луиза.

Микеле колебался.

— Да говори же! — воскликнула Луиза, все больше тревожась. — Говори! Что ты видишь?

— Я вижу полицейских, держащих факелы, и солдат, охраняющих дом господ Беккеров.

— Ах, — простонала Луиза, — этих несчастных предали! Мне надо проникнуть к ним, надо их видеть!

— Нет, нет, сестрица! Ведь ты ни в чем этом не виновата, правда же?

— Благодарение Богу, нет.

— Тогда пойдем. Уйдем отсюда!

— Нет, напротив — идем вперед!

Потянув Микеле к себе, она заставила его соскочить с края фонтана, и они смешались с людской массой.

В эту минуту крики усилились, в толпе произошло какое-то движение; послышался стук прикладов о мостовую и повелительный окрик: «Разойдись!» Между людьми образовалось подобие коридора, и Микеле с Луизой оказались рядом с двумя пленниками; один из них, младший, держал в руках, прикрученных веревками к туловищу, белое знамя Бурбонов.

Их конвоировала стража; у каждого солдата в одной руке была сабля, в другой — факел; несмотря на проклятия, гиканье и оскорбления со стороны черни, всегда готовой поносить и проклинать слабейших, пленники шли с высоко поднятой головой, как люди, которые хранят благородную верность своим убеждениям.

Оцепеневшая от ужаса Луиза при виде этой сцены, вместо того чтобы, как другие, отойти в сторону, осталась стоять на месте и очутилась лицом к лицу с младшим пленником, Андреа Беккером.

Оба, узнав друг друга, отступили на шаг назад.

— Ах, сударыня, — горько сказал молодой человек, — я уже понял, что это вы меня предали, но не думал, что у вас хватит мужества присутствовать при моем аресте!

Сан Феличе порывалась ответить, отрицать, возражать, призывать Господа в свидетели, но пленник тихо от нее отстранился и прошел мимо, сказав:

— Я вас прощаю от имени моего отца и своего имени, сударыня. И пусть Бог и король простят вас так же, как прощаю вас я!

Луиза хотела что-то сказать, но голос ее пресекся, и под крики «Это она! Это Сан Феличе донесла на них!» она без чувств упала на руки Микеле.

Пленники продолжали свой путь к Кастель Нуово, где были заключены в темницу комендантом крепости полковником Масса.

CXVII

АПОФЕОЗ

Когда Луиза пришла в себя, она поняла, что находится в какой-то кофейне на углу улицы Мола и спуска Сан Марко. Микеле внес ее туда, раздвинув толпу, которая сгрудилась у дверей и разглядывала ее сквозь стекла затворенных окон и через открытую дверь.

В толпе повторяли слова пленника и говорили, указывая на Луизу пальцем:

— Это она на них донесла.

Раскрыв глаза, она в первую минуту ни о чем не могла вспомнить. Но понемногу, оглядываясь вокруг и узнавая, где она находится, видя огромную толпу, собравшуюся вокруг дома, Луиза припомнила все, что произошло, вскрикнула и закрыла лицо руками.

— Карету! Ради Бога, милый Микеле, карету! Едем домой!

Это было нетрудно: в те дни, да еще и сейчас между театром Сан Карло и театром Фондо находится стоянка наемных экипажей для любителей музыки, слушавших в ту пору шедевры Чимарозы и Паизиелло, а ныне приезжающих послушать оперы Беллини, Россини и Верди. Микеле вышел, взял закрытую карету, попросил подать ее к выходу со стороны улицы Мола, провел Луизу среди как приветственных криков, так и возмущенного ропота присутствующих — в зависимости от того, были то патриоты или сторонники Бурбонов, высказывалось ли ей доброжелательство или, напротив, посылались вдогонку проклятия за ее мнимый донос, — вошел с ней в карету, задернул занавески и крикнул:

— В Мерджеллину!

Толпа расступилась, карета тронулась, пересекла площадь Кастелло, выехала на улицу Кьяйа и через четверть часа остановилась у Дома-под-пальмой.

Микеле яростно позвонил. Дверь открыла Джованнина.

На губах девушки играла злая улыбка, какая бывает у дурных слуг, когда они собираются объявить неприятную новость.

— Ах! — сказала она, первая начиная разговор. — Пока синьора отсутствовала, здесь произошло что-то невероятное!

— Здесь? — прошептала Луиза.

— Да, здесь, сударыня.

— Здесь, в доме, или в Неаполе?

— Здесь, в доме.

— Что же такое произошло?

— Синьора должна была меня предупредить, что мне следовало отвечать в случае, если станут спрашивать о господине Андреа Беккере.

— Значит, вас спрашивали о господине Андреа Беккере?

— Как же, сударыня! Меня схватили, потащили в полицию и угрожали бросить в тюрьму, если я не скажу, кто прошлой ночью приходил к синьоре. Там узнали, что здесь кто-то был, только не знали кто.

— И вы назвали господина Беккера?

— Пришлось, сударыня. Бог мой! Мне же не хотелось угодить в тюрьму! И потом, ведь господин Беккер приходил не ко мне!

— Несчастная! Что вы натворили! — воскликнула Луиза, падая на стул и уронив голову на руки.

— А что мне было делать? Я боялась, что, если буду все отрицать, меня обвинят, хотя я и отпиралась; я думала, а вдруг сплетники, видя мое желание скрыть приход господина Андреа Беккера к синьоре, скажут, будто господин Андреа Беккер любовник синьоры, как уже начинают поговаривать о господине Сальвато.

— Замолчи, Джованнина! — крикнул Микеле.

Луиза встала, бросила на девушку взгляд, полный удивления и укора, и тихим, но твердым голосом сказала:

— Джованнина, я не знаю, какая причина заставила вас отплатить за мою доброту черной неблагодарностью. Завтра вы покинете мой дом.

— Как будет угодно синьоре, — дерзко отшила девушка.

И она вышла, даже не обернувшись.

Луиза почувствовала, что слезы вот-вот хлынут из ее глаз. Она протянула руку Микеле, и тот упал перед ней на колени.

— Ах, Микеле! Мой милый Микеле! — лепетала она, захлебываясь от рыданий.

Микеле взял ее руку и прижал к губам: он испытывал волнение тем большее, что в глубине души сознавал: все эти беды произошли по его вине.

— Вот уж поистине скверный вечер после прекрасного дня, — сказал он. — Бедная сестрица! Ты была так счастлива, когда вернулась из Пестума!

— Слишком счастлива! Да, слишком! — горестно повторила она. — Не знаю, но словно какой-то голос шепнул мне, что самое лучшее, самое чистое в моем счастье уже позади… Ах, Микеле, Микеле! Как страшно то, что сказала эта девушка!

— Да, страшно. Но, чтобы она не говорила другим то, что сейчас сказала тебе, ее бы лучше не прогонять. Подумай, ведь она знает все: и что было нападение на Сальвато, и что мы дали ему приют, и что он жил в этом доме и дружен с тобой. О Мадонна! Я-то хорошо знаю — во всем этом не было ничего дурного, но люди решат по-иному; оставшись у тебя, она должна будет молчать ради собственной выгоды, но, уйдя от тебя, разболтает все хотя бы из чувства мести, и твое доброе имя пострадает.

— Ты говоришь — из мести? Но за что Джованнина может мне мстить? Я всегда делала ей только одно хорошее!

— Одно хорошее! Вот прекрасный довод! Так ведь есть просто дурные люди, сестрица, которые тем больше желают другим зла, чем больше те делают им добра. С некоторого времени мне сдается, что Джованнина как раз из таких. А ты сама ничего не замечала?

Луиза посмотрела на Микеле. Действительно, с некоторого времени ее также начали удивлять вспышки злобы в этой молодой девушке. Она много раз спрашивала себя, в чем причина перемены в характере ее служанки, но так и не смогла найти сколько-нибудь удовлетворительный ответ. Луиза боялась ошибиться; однако с той минуты, как Микеле указал ей на враждебность Джованнины, она поняла, что это действительно так.

Внезапно ее озарила догадка. Она с беспокойством огляделась:

— Посмотри, не подслушивают ли нас?

Микеле подошел к двери; он не старался умерить шум своих шагов и увидел, что в минуту, когда он открывал дверь комнаты Луизы, дверь Нины затворилась. Подслушивала их Джованнина или это было случайное совпадение?

Микеле притворил дверь, задвинул задвижку и, сев на прежнее место у ног своей сестры, сказал:

— Ты можешь говорить. Я не скажу тебе: «Никто нас не слушал», — но теперь могу сказать: «Никто больше нас не услышит».

— Хорошо, — сказала Луиза, понизив голос и наклонившись к Микеле, — вот два факта, которые пришли мне в голову и подтвердили мои подозрения. Когда прошлой ночью бедный Андреа Беккер явился повидать меня, он до мельчайших подробностей знал все, что произошло между мной и Сальвато. Сегодня утром, перед моим приездом в Солерно, Сальвато получил анонимное письмо, в котором сообщалось, что прошлой ночью один молодой человек ожидал меня в нашем доме до двух часов ночи и ушел только в три, проговорив со мной целый час. Кто мог донести об этом, если не Джованнина, скажи мне?

— Mannagia la Madonna![131] — пробормотал Микеле. — Вот это серьезно! И все-таки я говорю тебе: сейчас, пока ты в этом не уверена, лучше бы без огласки! Я бы и еще дал тебе совет, да только ты ему не последуешь.

— Какой же?

— Я сказал бы тебе: «Поезжай в Палермо к синьору кавалеру — это пресечет все дурные толки».

Живой румянец залил щеки Луизы. Она уронила голову на руки и задыхающимся голосом произнесла:

— Увы! Совет хорош и исходит от друга…

— Так в чем же дело?

— Я могла бы последовать ему вчера; но не смогу это сделать сегодня.

Глубокий вздох вырвался из ее груди.

Микеле посмотрел на Луизу и понял все: ее грусть в Неаполе подтвердила подозрения, которые родились в нем при виде ее счастья в Салерно.

В эту минуту Луиза услышала шаги в коридоре, соединяющем два дома. Но эти шаги не старались приглушить. Она подняла голову и с беспокойством прислушалась. В том положении, в котором она сейчас находилась, все вселяло тревогу.

Но вот раздался стук в дверь и послышался голос герцогини Фуско:

— Луиза, дорогая, вы у себя?

— Да, да! Входите, входите же! — воскликнула Луиза.

Герцогиня вошла, Микеле хотел подняться, но рука Луизы удержала его.

— Что вы здесь делаете, моя прелестная Луиза, — спросила герцогиня, — одна и почти в темноте вместе со своим молочным братом, тогда как у меня вам готовится триумф?

— Триумф, у вас, дорогая Амелия? — спросила Луиза, крайне удивленная. — А по какому поводу?

— Как? По поводу того, что произошло Не правда ли, ведь это вы раскрыли заговор, угрожавший всем нам, и, к тому же, как говорят, спасли не только нас, но и отечество!

— Ах, значит, и вы, Амелия, вы тоже могли поверить, что я способна на подобное бесчестье! — зарыдала Луиза.

— Бесчестье! — воскликнула в свою очередь герцогиня, чей пылкий патриотизм и ненависть к Бурбонам представляли события совсем в ином свете, чем они виделись Луизе. — Ты называешь бесчестьем поступок, который прославил бы римлянку времен республики? Ах! Почему тебя не было сегодня вечером у нас, когда только что пришло это известие? Ты видела бы восторг, охвативший всех нас! Монти сложил в твою честь стихи; Чирилло и Пагано предложили присудить тебе гражданский венец; Куоко, который пишет историю нашей революции, посвятит тебе одну из лучших своих страниц. Пиментель объявит завтра в «Мониторе», в каком огромном долгу перед тобой Неаполь; женщины, герцогиня де Кассано и герцогиня де Пополи, зовут тебя, чтобы обнять, мужчины ожидают тебя с восхищением, чтобы на коленях поцеловать тебе руку; я же горда и счастлива, что ты моя лучшая подруга. Завтра Неаполь будет занят только тобой, завтра Неаполь воздвигнет тебе алтари, как Афины воздвигали их богине Минерве, покровительнице отечества.

— О горе! — воскликнула Луиза. — Одного дня было достаточно, чтобы пятнать меня дважды! Седьмое февраля! Страшная дата! Седьмое февраля!

И она упала без сил, почти умирающая, на руки герцогини Фуско; меж тем Микеле снова охватили сомнения: он не знал, правильно ли он поступил; его терзали угрызения совести при виде отчаяния той, кого он любил больше жизни, и он до крови раздирал ногтями свою грудь.

На другой день, 8 февраля 1799 года, в «Партенопейском мониторе» в передовой статье, напечатанной крупным шрифтом, появились следующие строки:

«Славная гражданка Луиза Молина Сан Феличе вчера вечером, в пятницу, раскрыла заговор нескольких преступных безумцев, которые, полагаясь на присутствие в наших портах многочисленных судов английской эскадры и действуя в согласии с англичанами, должны были в ночь с пятницы на субботу, то есть сегодня вечером, низвергнуть существующее правительство, уничтожить славных патриотов и произвести контрреволюционный переворот.

Руководителями этого преступного заговора были банкиры Беккеры, отец и сын, немцы по происхождению, жившие на улице Медина. Вчера вечером они оба были арестованы и препровождены в тюрьму, причем Андрей Беккер нес в руках как символ своего бесчестия обнаруженное в их доме королевское знамя. У него нашли также некие охранные карточки, которые должны были быть розданы тем, кого предполагалось пощадить. Все те, у кого подобных карточек не оказалось бы, были обречены на смерть.

За арестом главных зачинщиков заговора последовали другие, второстепенные аресты; монастырь Сан Франческо делле Монаке ввиду его удобного расположения (известно, что он представляет собою как бы остров) был предназначен служить тюрьмой обвиняемым; чтобы освободить его, монахини-францисканки перешли в монастырь Доннальбина.

В числе арестованных, помимо отца и сына Беккеров, священник церкви кармелитов, князь де Каноза, два брата Йорио, магистрат и епископ, и судья по имени Джамбаттиста Веккьони.

Кроме того, в таможне был найден склад оружия — сто пятьдесят ружей, а также сабли и штыки.

Слава Луизе Молина Сан Феличе! Она спасла отечество!»

CXVIII

НА СЦЕНУ ВОЗВРАЩАЕТСЯ ОДИН ИЗ НАШИХ СТАРЫХ ЗНАКОМЫХ

Энциклика кардинала Руффо произвела во всей Нижней Калабрии действие электрической искры.

И действительно, по мере удаления от Неаполя влияние идей, распространявшихся из столицы, все более ослабевало. Кардинал сошел на берег, как мы сказали, в древнем Бруттии, этом убежище беглых рабов; вся эта часть Калабрии на протяжении веков находилась в самом глубоком невежестве и самой неизбывной косности. Так что те же самые люди, которые накануне кричали, не понимая смысла своих слов: «Да здравствует Республика!», «Смерть тиранам!», стали теперь вопить: «Да здравствует вера!», «Да здравствует король!», «Смерть якобинцам!»

Горе было тем, кто проявлял равнодушие к делу Бурбонов и не кричал громче всех или, по крайней мере, так же громко, как другие, — их встречали выкриками: «Вот якобинец!» А уж как только раздавался такой крик, он был, как и в Неаполе, смертным приговором.

Сторонники революции или те, кто проявлял симпатию к французам, были вынуждены покинуть свои дома и бежать. Никогда слова «dulcia linquimus arva»[132] Вергилия не имели отклика более печального и более громкого.

Патриоты бежали в Верхнюю Калабрию, останавливаясь, если им удавалось избежать кинжалов своих соотечественников, одни в Монтелеоне, другие в Катандзаро или в Кротоне — то есть в тех городах, где могли утвердиться гражданское самоуправление и демократическая власть. Стойкость республиканских убеждений поддерживалась в этих трех городах надеждой на приход французской армии.

Но из всех других городов, воодушевленных энцикликой кардинала, шли толпы людей, составлявших процессии под предводительством священников с крестом в руке; у всех на шляпах были приколоты белые ленты — знак политических убеждений; эти банды, если они спускались с гор, направлялись в Милето, если двигались с равнин — то в Пальми; из городов и деревень ушли все здоровые мужчины, там остались только женщины, старики и дети; таким образом, через несколько дней в одном только лагере Пальми собралось около двадцати тысяч вооруженных людей; в Милето насчитывалось почти столько же, причем все эти люди принесли с собой оружие и съестные припасы; богатые охотно делились с бедными, монастыри оказывали помощь всем.

Среди этой массы добровольцев можно было встретить духовных особ всех рангов, от простого кюре из крохотной деревушки с населением в несколько сотен жителей до епископа большого города. Там были и богачи, обладающие миллионами, и бедные поденщики, с трудом зарабатывающие десять гранов в день.

«Наконец, — говорит писатель-санфедист Доменико Саккинелли, у которого мы заимствуем некоторые подробности этой удивительной кампании, — в этой толпе было несколько честных людей, движимых любовью к королю и уважением к религии, но, к несчастью, там имелось гораздо больше убийц и воров, обуреваемых духом грабительства и жаждой мести и крови».

Спустя пять или шесть дней после своего приезда в Ка-тону кардинал, который проводил все дни на балконе, увидел, что от мыса Фаро отделилась и движется к нему небольшая лодочка, управляемая монахом и двумя рыбаками. Но так как ветер и течение им благоприятствовали, рыбаки оставили весла и монах на корме удерживал парус и управлял лодкой, которая пристала к берегу Катоны в том самом месте, где несколько дней тому назад высадился кардинал.

Этот моряк-монах сразу же вызвал любопытство кардинала; он потребовал свою подзорную трубу, чтобы рассмотреть столь необычное явление. Однако очень скоро все стало ему понятным. В моряке-монахе он узнал нашего старого знакомого фра Пачифико.

Едва лодка пристала к берегу, как брат-капуцин выпрыгнул на землю. Он столь же твердо ступал по земле, сколь искусно лавировал на море. И теперь решительным шагом он направился к дому его преосвященства.

Кардинал знал фра Пачифико по слухам и даже как-то его видел. По слухам выходило, что фра Пачифико — старый моряк с фрегата «Минерва», но Руффо ничего не было известно о том, как пришло к моряку его новое призвание. Видел же он фра Пачифико у короля Фердинанда, когда капуцин вместе со своим ослом Джакобино позировал для рождественских яслей. Рассказ о славных деяниях воинственного капуцина во время трехдневной битвы, предшествовавшей взятию Неаполя, принес ему добрую славу.

Итак, кардинал издали помахал ему рукой, что заставило монаха поспешить, и пять минут спустя он уже удостоился приложиться к руке его преосвященства.

Но какая причина заставила фра Пачифико покинуть монастырь святого Ефрема и привела его в Калабрию?

Мы в двух словах объясним это нашим читателям.

Контрреволюционный заговор Беккеров, столь неблагоразумно доверенный Андреа Луизе и столь благоразумно раскрытый Микеле генералу Шампионне, начал организовываться в конце декабря, то есть чуть ли не через несколько дней после отъезда Фердинанда.

Около 15 января все было готово, искали только надежного человека, чтобы сообщить об этом Фердинанду.

Обратились к викарию церкви дель Кармине (как мы говорили, он принимал участие в заговоре); тот предложил фра Пачифико, что было принято с воодушевлением. Монах, уже известный в Неаполе своим способом собирать пожертвования, приумножил свою популярность участием в последних событиях, что не позволяло ни на минуту сомневаться в его мужестве и преданности королю.

Фра Пачифико предложили отправиться в Палермо и сообщить Фердинанду о гигантском заговоре, который готовился в его пользу.

Тот с радостью принял это опасное поручение. Праздность тяготила его по меньшей мере так же, как Ореста угнетала его невиновность, и в кругу своих собратьев, глупцов или трусов, фра Пачифико горячился, как жеребец, грызущий удила, и поминутно впадал в бешенство, вымещая его градом палочных ударов, что обрушивались на спину бедного Джакобино.

Едва фра Пачифико узнал о доверенной ему миссии и под руководством каноника Йорио выучил наизусть то, что должен был сказать Фердинанду (из страха, как бы капуцин не попал в руки патриотов, ему не хотели доверить ни одной бумаги), он тотчас же вывел Джакобино из конюшни, как если бы отправлялся собирать пожертвования, вышел из монастыря с лавровой дубинкой в руке, спустился на площадь Пинье, прошел улицу Сан Джованни а Карбонара и Ареначчу, пересек мост Магдалины и в тот же день к ночи, то пешком, то верхом на Джакобино, добрался до Салерно, где и заночевал.

Фра Пачифико, совершая самые длительные дневные переходы, должен был следовать берегом Тирренского моря и перебраться на Сицилию при первой же возможности.

Через пять-шесть дней капуцин добрался до Пиццо. Он вез с собой убедительные рекомендации к некоему Трентакапилли, другу викария церкви дель Кармине, чья преданность дому Бурбонов была хорошо известна.

И действительно, Трентакапилли не только принял у себя монаха, но еще и устроил ему переезд в Палермо на баланселле.

Итак, фра Пачифико погрузился на судно в Пиццо, после умилительного и трогательного прощания оставив Джакобино у Трентакапилли, обещавшего монаху окружить его товарища по оружию заботами и вниманием. Фра Пачифико охотно колотил своего осла, он даже не мог не колотить его, но отнюдь не желал, чтобы его били другие.

На обратном пути, проезжая через Пиццо, монах должен был взять свое животное.

Он благополучно высадился в Палермо и немедленно направился в королевский дворец.

Но там он узнал, что король охотится в лесах Фикудзы.

Тогда монах потребовал, чтобы его, ввиду крайней важности дела, допустили к королеве, которой фра Пачифико был хорошо известен, и та тотчас же приняла его.

Фра Пачифико отлично знал, что королева главенствовала над своим супругом, и ни минуты не колебался прочесть перед нею речь, заученную им наизусть с помощью каноника Йорио.

Королева сочла новость столь важной, что тотчас же приказала заложить карету, куда села вместе с Актоном и монахом; карета направилась в Фикудзу.

Они приехали как раз в ту минуту, когда король сам возвратился с охоты. Его величество был в самом дурном расположении духа.

Его ружье, чего еще никогда не бывало, дважды дало осечку: первый раз, когда он стрелял в кабана, второй — в косулю. А это король считал не только досадной случайностью, но еще и самым дурным предзнаменованием.

Поэтому он повернулся спиной к Актону, нагрубил королеве и едва выслушал фра Пачифико, изложившего ему, как до того Каролине, все подробности заговора.

Услыхав имя Беккеров, король несколько повеселел, но при имени Йорио встревожился.

— Дураки! — закричал он. — Они вступили в заговор с первым джеттаторе Неаполя и хотят, чтобы их заговор удался! Я высоко ценю викария церкви дель Кармине, хотя его и не знаю, и князя де Каноза, хотя и знаю его; я очень дорожу Беккерами, но, честное слово, не дам и двух гранов за их головы. Принять в заговор Йорио! Должно быть, им жизнь надоела!

У королевы не было предубеждений против джеттатори, как у короля, чьих предрассудков она не разделяла; но вместе с тем Каролина питала некоторое уважение к здравому смыслу своего супруга.

Итак, она засыпала фра Пачифико вопросами, и тот отвечал с откровенностью моряка и убежденностью энтузиаста.

По его мнению, не было никаких оснований опасаться, что заговор будет раскрыт, коль скоро все меры предосторожности были приняты.

Король, королева и Актон, посовещавшись, решили послать фра Пачифико к кардиналу, чтобы предупредить его о том, что происходит в Неаполе, и дать ему возможность использовать наилучшим образом все дарования монаха, как военные, так и религиозные.

Удостоившись чести отобедать за одним столом с их сицилийскими величествами, фра Пачифико вернулся в Палермо в обществе короля, королевы и генерал-капитана.

Там обсудили, каким способом быстрее всего переправить капуцина в Калабрию; допущенный в качестве заинтересованной стороны на Совет, он заявил, что, по его мнению, самый быстрый способ передвижения — это хорошая лодка с латинским парусом при благоприятном ветре и та же лодка с двумя гребцами, если ветра нет.

После совещания монаху дали тысячу дукатов на покупку или наем лодки, а оставшаяся сумма в качестве дара должна была поступить в монастырь.

В тот же вечер фра Пачифико за шесть дукатов зафрахтовал лодку, нанял двух гребцов и около полуночи пустился в путь.

К концу четвертых суток лодка обогнула мыс Фаро и через два часа, как мы сказали, пристала у Катоны.

Фра Пачифико вез кардиналу собственноручное письмо Фердинанда.

Это письмо было составлено в следующих выражениях:

«Мой преосвященнейший,

я с живейшей радостью получил, как Вы понимаете, известие о Вашем приезде в Мессину, а затем о Вашей благополучной высадке в Калабрии.

Ваша энциклика, которую Вы мне прислали, — образец воинственного и религиозного красноречия, и я не сомневаюсь, что, поддержанная популярностью Вашего имени, она вскоре доставит нам храбрую и многочисленную армию.

Я посылаю Вам одного из наших добрых друзей, который Вам отчасти известен: это фра Пачифико из монастыря капуцинов святого Ефрема. Он прибыл из Неаполя, причем привез нам и хорошие и плохие вести; он их Вам перескажет, а они, как это сказано в неаполитанской поговорке, — серединка на половинку.

Хорошие — то, что в Неаполе о нас пекутся, сейчас замышляют новую Сицилийскую вечерню против этих разбойников-якобинцев. Плохие — то, что в ряды заговорщиков приняли такого джеттаторе, как каноник Йорио, и он не преминет принести им беду.

А это означает, мой преосвященнейший, что я более чем когда-либо полагаюсь на Вас и только в Вас вижу мое спасение.

Передаю фра Пачифико, с его согласия и согласия настоятеля монастыря капуцинов, в Ваше распоряжение. Он, как вы знаете, слуга храбрый и преданный. Я не сомневаюсь, что он будет Вам весьма полезен, решите ли Вы послать его в Неаполь или предпочтете оставить при себе.

Не покидайте Катону и не вступайте в Калабрию, не прислав мне подробного плана всех Ваших действий, как военных, так и политических.

И вот что я Вам посоветую в первую очередь: не прощайте виновных, карайте их без всякой жалости, в назидание прочим и всякий раз, как будет совершаться преступление. Излишнее снисхождение, которое мы до сих пор проявляли, — причина того бедственного положения, в каковом мы сейчас пребываем.

Да хранит Вас Бог и да благословит все Ваши дела, как того просит у Господа и желает Вам недостойный раб Божий, преданный Вам

Фердинанд Б.»

CXIX

САНФЕДИСТЫ

У кардинала было готово поручение для фра Пачифико: ему предстояло отправиться к Де Чезари с приказом соединиться с силами Руффо.

От мнимого наследного принца пришли известия, причем благоприятные.

С той минуты, когда Де Чезари был признан как герцог Калабрийский интендантом из Монтеиази и двумя старыми принцессами, никто не осмеливался выражать сомнение в том, что он и есть настоящий принц.

Приняв в Бриндизи депутатов от городов всей округи, он двинулся в Таранто, куда прибыл с тремя сотнями человек.

Там они по совету г-на де Нарбонна и престарелых принцесс решили расстаться. Де Чезари (иными словами, принц Франческо) и Боккечиампе (он же герцог Саксонский) останутся в Калабрии. Остальные, то есть Корбара, Гуидоне, Колонна, Дурацци и Питалюга, погрузятся на фелуку, которая зафрахтована в Бриндизи и возьмет их на борт в Таранто, откуда им предстояло отправиться на Корфу и ускорить прибытие русско-турецкого флота.

Скажем сразу, чтобы покончить с этими пятью искателями приключений, которых мы только что назвали, что, как только они вышли в море, за ними погналась тунисская галера и захватила их в плен.

Правда, английский консул затребовал их, и после нескольких месяцев плена им была возвращена свобода. Но, так как они были освобождены слишком поздно, чтобы принять участие в событиях, о каких нам еще осталось рассказать, мы удовлетворимся тем, что успокоим наших читателей в отношении их судьбы, и вернемся к Де Чезари и Боккечиампе: как мы вскоре увидим, они творили настоящие чудеса.

Из Таранто они отправились в Мезанье, где были встречены со всеми почестями, подобающими их предполагаемому сану. Они остановились ненадолго в этом городе, установили порядок в провинции и заручились ее поддержкой роялистскому делу в предстоящей борьбе.

В Мезанье они узнали, что город Ориа настроен демократически. Они тотчас же пустились в путь, набрали по дороге сотню людей и восстановили там бурбонский порядок.

Между тем депутации следовали одна за другой. Они прибыли не только из Лечче, из провинции Бари, но еще и из Базиликаты, то есть со стороны, противоположной обеим Калабриям. Де Чезари принимал посланцев с большим достоинством, но и с благосклонной признательностью. От говорил всем, что каждый преданный слуга короля должен взять оружие и сражаться с революцией; его любезный прием и красноречие увеличивали число добровольцев.

Но дела не всегда шли так гладко. Во Франкавилле пришлось обменяться с демократами несколькими ружейными выстрелами и ударами ножа. Роялисты, чувствуя свой перевес, убили или ранили несколько противников. Прибытие Де Чезари и Боккечиампе, надо отдать им справедливость, сразу же прекратило убийства.

Мы держали в руках воззвание Де Чезари, подписанное так: «Франческо, герцог Калабрийский»; в нем мнимый принц выказывал свое человеколюбие, говорил, что «вершить правосудие самому значило бы узурпировать права королевского правосудия, что следует предоставить магистратам страшную ответственность за жизнь и смерть и что его высочество с большим неудовольствием видел, как роялисты предавались подобным крайностям».

Заявления в таком духе со стороны принца и его адъютанта выглядели довольно-таки неблагоразумно в то время, когда Фердинанд рекомендовал Руффо заняться истреблением якобинцев.

В Неаполе после этого в нем немедленно признали бы самозванца, но в Калабрии, несмотря на проявление столь неуместной жалости, его продолжали считать наследным принцем.

Пробыв два дня во Франкавилле, Де Чезари и Боккечиампе вошли в Остуни, где царила полнейшая анархия.

Партия роялистов, торжествуя при их приближении, захватила власть в свои руки и пожелала убить одного из самых известных и самых умных патриотов страны, а заодно и всю его семью.

Этого патриота, не только талантливого врача, но и, как мы увидим, благороднейшего человека, звали Аирольди.

Видя, что ему грозит неизбежная гибель, он решил пожертвовать собой, но спасти свою семью.

Поэтому он забаррикадировал главный вход в дом и готовился защищать его до самого конца, а семью заставил бежать через заднюю дверь, долгое время заколоченную, выходившую в мрачный, пустынный переулок.

Разбойники ломились с главного фасада в парадные двери, выходившие на главную улицу, а сейчас забаррикадированные.

В ту минуту, когда дверь отворилась, Аирольди принял меры, чтобы гнев толпы сосредоточился на нем: он выстрелил дважды, убил одного и ранил другого. Затем отбросил в сторону разряженное ружье и отдался в руки палачей.

А те уже разожгли костер, чтобы сжечь его, жену и троих детей; но последнее им, к их великому сожалению, не удалось, так что пришлось удовольствоваться одной жертвой.

Они бросили его, связанного, в костер и сожгли на медленном огне.

Де Чезари и Боккечиампе были предупреждены о том, что там происходит. Они пустили лошадей в галоп, но, как ни спешили, прибыли слишком поздно: доктор только что испустил дух.

Ах! Мы хорошо знаем, сколь печальна история, которую мы рассказываем здесь под видом романа; может быть, мы и придали ей эту форму только для того, чтобы иметь право ее опубликовать и быть уверенными, что ее прочтут; да, ужасны были союзники Бурбонов во все времена от Фердинанда I до Франческо II, от Маммоне до Ла Гала, союзники, которых Бурбоны сделали защитниками своего дела!

Но, следуя за историей теми же путями, какими шла она, мы счастливы, что можем исправить ее оценки в отношении некоторых людей. В частности, мы уже обрисовали кардинала Руффо таким, каков он был на самом деле, а не таким, каким представили его историки, не читавшие его переписки с Фердинандом.

Переходя ко второму плану этого повествования, не столь важному и более отдаленному, мы рады рассказать правду о Де Чезари и Боккечиампе.

Их приезд в Остуни остановил кровопролития и положил конец убийствам.

По нашему убеждению, великая радость и огромная честь — спасти жизнь ближнему своему; но разве не столь же велики должны быть честь и радость снять с человека клеймо позора, которым запятнал его недобросовестный или плохо осведомленный историк, и восстановить доброе имя оклеветанного в глазах потомства?

Что придаст, мы надеемся, нашей книге особый отпечаток, так это строгая беспристрастность, с которой автор равно осветит всех участников событий, даже тех, кто, с точки зрения наших взглядов, был врагом, ведь порой бывает так, что, с точки зрения нашей совести, нам не подобает быть его судьею.

На площади Остуни, у костра доктора Аирольди, фра Пачифико встретился с Де Чезари и его товарищем. Они были заняты тем, что принимали депутации, являвшиеся не только засвидетельствовать свое почтение мнимому принцу, но и просить помощи. Жители Лечче разделились на две партии, причем партия республиканцев была сильнее; Таранто и Мартина пребывали в том же положении, Аккуавива и Альтамура, напротив, были республиканскими до фанатизма. Альтамура дала клятву скорее погрести себя под развалинами, чем вернуться под иго Бурбонов. При учете всех этих обстоятельств успех не представлялся столь легким, как это казалось вначале.

Фра Пачифико подождал, пока мнимый принц не принял три или четыре депутации, и тогда выступил вперед, объявив, что он посланец главного наместника.

Де Чезари побледнел и взглянул на Боккечиампе; он подумал, что единственный человек, которого мог прислать к нему главный наместник, — это сам принц Франческо.

Смиренный вид посланца еще ничего не доказывал. Де Чезари сам выбирал своих посыльных из среды монахов низкого звания; монах, кто бы он ни был и какую бы одежду ни носил, повсюду в Южной Италии находил хороший прием, особенно если дал обет бедности и принадлежал к какому-нибудь нищенствующему ордену.

— Кто этот главный наместник? — спросил Де Чезари для успокоения совести, думая, что он заранее знает, каков будет ответ на этот вопрос.

— Этот главный наместник, — отвечал фра Пачифико, — его преосвященство кардинал Руффо, и вот депеша, которую мне поручено передать вашему высочеству.

Де Чезари взглянул на Боккечиампе со все возрастающим беспокойством.

— Что ж, монсиньор, — сказал Боккечиампе, — распечатайте это послание и прочтите его, ведь оно адресовано вам.

Действительно, на письме была надпись:

«Его королевскому высочеству

монсиньору герцогу Калабрийскому»

Де Чезари вскрыл письмо и прочел:

«Монсиньор,

Ваш августейший отец, Его Величество Фердинанд, — да хранит его Господь! — оказал мне честь назначить меня своим наместником, поручив мне отвоевать его королевство на материке, захваченное французскими якобинцами и оказавшееся во власти их идей.

Узнав как в Палермо, так и в Мессине и особенно по приезде в Калабрию, где я высадился 8 февраля сего года, о смелом предприятии, которое Вы, Ваше высочество, проводите со своей стороны, и о чудесной поддержке, оказанной этому предприятию Господом Богом, я посылаю Вашему высочеству одного из самых ревностных и самых испытанных наших сторонников, дабы он сообщил Вам, что король, Ваш отец, — да хранит его Господь! — в своем великом доверии ко мне соизволил поставить Вас, Ваше высочество, несмотря на высочайшее положение, которое Вам предназначено занять, в зависимость от моих приказов, поэтому я имею честь просить Ваше высочество, как только Вы водворите порядок в провинциях, где сейчас находитесь, двинуться на соединение со мною со всеми своими добровольцами, вооружением и припасами, чтобы вместе идти на Неаполь; только там мы и можем уничтожить семиглавую гидру.

Всецело предоставляя Вашему высочеству заботу выбрать время, наиболее удобное для соединения со мною, я позволю себе заметить, что, чем скорее это совершится, тем лучше.

Имею честь пребывать со всем почтением

Вашего королевского высочества

покорнейшим слугой и подданным.

Ф. кардинал Руффо».

В это письмо была вложена маленькая бумажка, на которой кардинал Руффо самым мелким почерком набросал следующее слова:

«Капитан Де Чезари, королю известна Ваша преданность, он одобряет ее, так же как и верную службу Ваших товарищей. В тот день, когда Вы соединитесь со мною, Вы сложите с себя звание принца и примете от меня должность командира бригады.

Пока же оставайтесь для всех наследником престола, и да хранит Вас Бог не больше и не меньше как если бы Вы были им на самом деле!

Тот, кто передаст Вам эту записку, хотя и всецело предан нашему делу, не знает ничего, и мне представляется немаловажным, особенно если Вы пошлете его в Неаполь, чтобы он вернулся туда суверенностью, что Вы действительно герцог Калабрийский».

Де Чезари прочел письмо, вернее, два письма, с начала до конца с величайшим вниманием, какое только можно себе представить; потом он передал их Боккечиампе, между тем как фра Пачифико, принимавший корсиканского авантюриста за истинного принца, держался в почтительном отдалении, ожидая его приказов.

— Вы умеете читать, друг мой? — спросил Боккечиампе, пробежав глазами оба письма и вернув Де Чезари записку, приложенную к официальной депеше.

— Божьей милостью, да, — отвечал фра Пачифико.

— Тогда, поскольку его высочество не хочет иметь тайн от столь преданного слуги, каким вы нам кажетесь, и желает, чтобы вы знали, как вами дорожит кардинал, вам дозволено познакомиться с этим письмом.

Фра Пачифико взял, склонившись до земли, письмо из рук мнимого герцога Саксонского и в свою очередь прочел послание.

Затем он снова поклонился в знак благодарности и вернул письмо тому, кого принимал за наследного принца.

— Что ж, — сказал Де Чезари, — покончим, согласно указаниям кардинала, с теми городами, которые забыли свой долг и сопротивляются королевской власти; после чего, следуя тем же инструкциям, немедленно отправимся к кардиналу и, как того желает король, наш отец, поступим в его распоряжение.

— А я, монсиньор? — спросил фра Пачифико, выпрямляясь во весь свой огромный рост с уверенностью человека, знающего, сколь полезен он может быть, если его использовать сообразно его возможностям. — Какое поручение дадите вы мне?

Молодые люди переглянулись, потом перевели взгляд на монаха.

— Нам нужен посланец храбрый и искусный, который прежде нас прибыл бы в Мартину и Таранто, проник бы в эти города и распространил там наше воззвание.

— Я готов, — сказал фра Пачифико, ударив о землю своей дубинкой из лаврового дерева. — Ах, если бы у меня был Джакобино!

Молодые люди не знали, кто такой Джакобино, и монах объяснил им, что это осел, которого он оставил в Пиццо перед отъездом в Сицилию.

В тот же вечер фра Пачифико отправился в Мартину, унося на себе груз прокламаций, равный тому, какой мог нести его Джакобино.

CXX

ГЛАВА, ГДЕ МНИМЫЙ ГЕРЦОГ КАЛАБРИЙСКИЙ ДЕЛАЕТ ТО, ЧТО ДОЛЖЕН БЫЛ СДЕЛАТЬ ГЕРЦОГ НАСТОЯЩИЙ

Фра Пачифико отбыл, то есть жребий был брошен, и молодые люди принялись обсуждать, что им необходимо будет делать, если оба города окажут сопротивление.

Кое-какая армия у них имелась; но, поскольку она была вооружена только ножами и плохими ружьями (осадные орудия и боеприпасы отсутствовали), такая армия ничего не могла поделать против крепостных стен.

В эту минуту его королевское высочество монсиньора герцога Калабрийского уведомили, что некий Джованни Баттиста Петруччи просит его аудиенции. В случае если монсиньор герцог Калабрийский не может его принять, он желает быть принятым хотя бы герцогом Саксонским, ибо им принесены известия чрезвычайной важности.

И в самом деле, обеспокоить двух столь высоких особ в час ночи ради обычных новостей было бы поступком весьма нескромным.

Посетитель был тотчас введен в покои и предстал перед обоими молодыми людьми.

Дон Джованни Баттиста Петруччи был назначен Партенопейской республикой на должность инспектора морских сил. Он только что получил приказ послать в Лечче отряд кавалеристов и две пушки с зарядными ящиками, боевыми припасами и всем военным снаряжением.

Но, вместо того чтобы отправить все это в Лечче, он предложил герцогам передать в их распоряжение свою кавалерию и пушки.

Излишне говорить, что те с радостью приняли предложение, которое явилось для них весьма кстати.

Де Чезари немедленно повысил в чине инспектора дона Джованни Баттиста Петруччи, назначив его главным инспектором морских сил; он сверх того выдал ему свидетельство в благонадежности по той же форме, что и подлинное, и подписал его именем герцога Калабрийского; затем, вместо того чтобы ждать возвращения фра Пачифико, пытаясь узнать, можно ли надеяться на Таранто и Мартину или следует их опасаться, Де Чезари и Боккечиампе решили не терять время, а двинуться на Лечче, который прислал депутацию с просьбой о помощи против республиканцев, и, в частности против Фортунато Андреоли, завладевшего крепостью и набравшего гражданскую гвардию, стрелков и кавалеристов.

Петруччи заявил о своем желании участвовать в походе, чтобы своим присутствием придать кавалеристам мужества.

В поход выступили в девять утра. По дороге к ним присоединилось две или три сотни стрелков, бежавших из Лечче, не желая вопреки своим убеждениям драться на стороне республиканцев. Эти сторонники Бурбонов образовали небольшую армию: в ней теперь насчитывалось больше тысячи человек.

Таким образом, Де Чезари вошел в Лечче с внушительными силами.

Андреоли укрылся в замке и укрепился там. Де Чезари потребовал сдачи крепости и после отказа дал приказ атаковать ее. Сопротивление было недолгим. При первых же ружейных выстрелах гарнизон крепости открыл ведущие в поля ворота и бежал через них.

Эта победа, хотя и легкая, тем не менее, имела огромное значение: то была первая встреча роялистов и республиканцев, закончившаяся тем, что при первых звуках ружейной пальбы республиканцы сдали крепость.

Мы намеренно повторяемся, говоря именно о ружейных выстрелах, потому что пушки бездействовали: артиллерия была, но артиллеристов не имелось.

Радость была огромна. Все колокола Лечче и его окрестностей принялись трезвонить, празднуя победу монсиньора герцога Калабрийского; в городе устроили иллюминацию и было светло как днем.

На другой день после взятия Лечче туда явился фра Пачифико, привлеченный звоном колоколов. Он верно и толково выполнил свою миссию в двух городах и привез одновременно и добрые и дурные вести.

Добрые заключались в том, что Таранто был готов открыть ворота без единого выстрела.

Дурные — в том, что Мартина собиралась защищаться до последней крайности.

Тогда решили разделить маленькую армию на две части. Одна из них, под командованием Боккечиампе, соберет под бурбонское знамя всех жителей Таранто; другая, под водительством Де Чезари, медленно двинется к Мартине, чтобы соединиться с колонной Боккечиампе до прибытия к стенам города.

Таранто, как и предуведомил фра Пачифико, сам открыл свои ворота, не ожидая никаких требований, и жители с королевским знаменем в руках вышли навстречу Боккечиампе; но ничего подобного не было в Мартине: муниципалитет издал указ о защите города и установил награду за головы двух герцогов. Калабрийского оценили в три тысячи дукатов, Саксонского — в полторы.

Быть может, сочтут, что это не слишком высокая цена. Но Мартина была небогатым городом.

За четверть льё до Мартины колонна Боккечиампе соединилась с колонной Де Чезари, после чего было решено штурмовать город — решение почти безрассудное, если принять во внимание отсутствие артиллеристов.

Прежде чем идти врукопашную, попытались использовать все средства, чтобы достичь соглашения мирным путем.

Вызвали трубача, велели ему взобраться на лошадь и отправиться в город с воззванием, извещавшим жителей Мартины о том, что «королевские войска далеки от желания принести хотя бы малейший вред жителям города и просят только одного — повиновения законным монархам; однако, если город откажется удовлетворить это справедливое требование, военные действия решат исход дела».

Трубач выехал на коне, сопровождаемый взглядами всей бурбонской армии, и в первую очередь своих двух начальников; но он не смог выполнить поручения. Едва он приблизился к противнику на расстояние выстрела, раздалась страшная ружейная пальба и человек с лошадью упали на мостовую.

Но убитой оказалась только лошадь. Человек поднялся, и, хотя туда он ехал верхом, а обратно двигался пешком, путь назад он одолел гораздо быстрее.

Де Чезари и Боккечиампе в ту же минуту дали команду идти на приступ, и осаждающие устремились к Мартине под градом пуль, атакуя аванпосты, расположенные перед воротами, и заставив их укрыться в стенах города.

Но в тот же миг проливной дождь и ужасающий град пришли на помощь осажденным и помешали королевским войскам воспользоваться победой, а так как после бури сразу же наступила ночь, то пришлось отложить осаду на следующий день.

Фра Пачифико не принимал участия в боях, но отнюдь не оставался праздным.

В Лечче, в Таранто, на дороге, повсюду среди добровольцев, присоединившихся к маленькому войску, он находил монахов.

Почти все они принадлежали к нищенствующим орденам, то есть подчинялись уставу святого Франциска.

Фра Пачифико, исполняя поручение кардинала, уже по одной этой причине, естественно, чувствовал над ними некоторое превосходство. Он составил из них отряд и, чтобы две пушки не оставались в бездействии, превратил монахов в артиллеристов.

Вечером, в день первой схватки, к великому удивлению обоих военачальников и в назидание армии, среди осаждающих появилась дюжина монахов, разбившихся на две шестерки, причем каждая тянула за собой по пушке; они втащили орудия на небольшую высоту и направили жерла прямо на городские ворота.

На рассвете обе пушки были готовы к бою.

Де Чезари, увидев расположение отряда фра Пачифико, пожелал сам навестить батарею.

Все, что случилось, легко объяснить в двух словах.

В те времена, когда фра Пачифико служил на борту «Минервы», он был там приставлен к пушке.

Сейчас он не только вспомнил свое прежнее ремесло, но за последние два-три дня еще и обучил ему завербованных им монахов.

Де Чезари тут же назначил фра Пачифико командиром артиллерии.

Несмотря на счастливую перемену в положении роялистов, обещавшую им победу, Де Чезари захотел проявить терпимость по отношению к жителям Мартины и послал им второго парламентёра с тем же поручением, что и первого.

Но когда жители увидели парламентёра на расстоянии выстрела, они вновь открыли огонь.

В ответ на эту стрельбу загрохотали обе пушки фра Пачифико и осыпали защитников крепостных стен градом сокрушительной картечи.

Такое внезапное вступление в бой неведомой артиллерии, которая без крика «берегись!» вдруг вмешалась в разговор и уложила на месте сразу добрую дюжину осажденных, вызвало в их рядах минутное замешательство.

Роялистские военачальники воспользовались этим.

Храбрые, как все корсиканцы, оба забыли о своем мнимом величии, которое должно было бы удержать их в отдалении от схватки, и с топорами в руках бросились к воротам.

Вся армия с воодушевлением последовала за ними: калабрийцы никогда ранее не слышали, что принцы во время атаки могут идти впереди, а капуцины — быть артиллеристами. Под таким натиском ворота подались, и Де Чезари и Боккечиампе во главе небольшой армии ворвались в город, подобно потоку, прорвавшему плотину.

Жители пытались остановить этот человеческий поток, удержаться в домах, защищать площади, укрепиться в церквах. Но, преследуемые шаг за шагом, расстреливаемые в упор, они не могли объединиться и, поневоле спеша покинуть город, выбегали в беспорядке через ворота, противоположные тем, в которые ворвались сторонники Бурбонов.

Лишь одна группа республиканцев собралась вокруг дерева Свободы и полегла там вся, от первого до последнего.

Дерево было сломано, порублено на куски, сложено в костер, на котором сожгли убитых, а вместе с ними и кое-кого из раненых.

И на этот раз Де Чезари и Боккечиампе сделали все от них зависящее, чтобы остановить резню; но победители были охвачены таким возбуждением, что установить порядок здесь оказалось намного труднее, чем в других городах.

За падением Мартины последовало падение Аккуавивы, и двое наших искателей приключений уже думали, что в провинциях воцарилось спокойствие, как вдруг узнали, что город Бари, несмотря на печальный пример Мартины и Аккуавивы, только что установил республиканский образ правления и поклялся его защищать.

Сделать это ему было тем легче, что он получил по морю подкрепление в семьсот или восемьсот французов.

Де Чезари и Боккечиампе раздумывали над тем, следует ли им атаковать Бари, невзирая на это подкрепление, или, оставив у себя за спиной очаг революции, охраняемый французскими штыками, следовать приказу кардинала и идти на соединение с ним.

Тем временем пришло известие, что французы покинули Бари и продвигаются к Казамассиме. К тому же выяснилось, что французская колонна состояла всего лишь из семисот человек. Бурбонская армия насчитывала около двух тысяч — иными словами, была почти втрое сильнее. Тогда роялисты решили рискнуть и сразиться с регулярными войсками французов. Впрочем, к этой крайней мере им все равно пришлось бы прибегнуть.

Но чтобы еще вернее обеспечить себе победу, наши друзья договорились устроить французам засаду. Они поделили войско: Боккечиампе оставил Де Чезари тысячу человек, а сам с другой тысячей двинулся по дороге на Монтеросси.

В долине он заметил место, подходящее для засады, и расположился там со своими людьми.

Де Чезари, напротив, поднимаясь на холм Казамассима, держался на виду у неприятеля, стараясь привлечь к себе внимание и таким образом отвлечь от засады, устроенной Боккечиампе.

Тот должен был напасть на французов, а Де Чезари, воспользовавшись сумятицей, вызванной в рядах противника этой атакой, — довершить дело, обратив врага в бегство.

Де Чезари взял с Мартины и Аккуавивы контрибуцию в двенадцать лошадей и передал их фра Пачифико для его артиллерии, обслуживаемой двенадцатью монахами, которые, упражняясь в стрельбе по три раза в день, стали отличными артиллеристами.

На этот раз фра Пачифико с его пушками расположился на большой дороге, чтобы прийти на помощь своим, как только это потребуется, и стал ждать.

Все случилось так, как было задумано, за исключением развязки. Французы, занятые Чезари и его людьми, которых они заметили на вершине холма Казамассима, попали всем отрядом в засаду Боккечиампе. Яростно атакованные, французы вначале пришли в замешательство, но поняв, с каким врагом им предстоит сражаться, быстро построились на вершине холма, примыкавшего к лесу, и оттуда, поддерживаемые своей артиллерией, двинулись на Боккечиампе в штыковую атаку.

Случаю было угодно, чтобы в эту минуту среди роялистов распространился слух, будто большая колонна патриотов вышла из Бари, готовясь ударить им в тыл.

Это решило дело. Вооруженные стражники, кампиери, стрелки из Лечче первыми бросились бежать; их примеру последовали остальные.

Напрасно Де Чезари во главе нескольких кавалеристов, оставшихся верными ему, устремился в самую гущу битвы: он не мог остановить беглецов.

Неодолимая паника овладела людьми. К счастью для двух искателей приключений, французы, принявшие на себя сначала столь сокрушительный удар, видя, что прекратилась не только атака, но и всякое сопротивление, решили, что это какая-то военная хитрость, имеющая целью завлечь их во вторую засаду, и внезапно остановились; когда же они возобновили преследование, то продвигались вперед медленно, с большими предосторожностями.

Однако вскоре, поняв, что противник все же бежит, республиканская кавалерия возобновила преследование побежденных.

Как только она достигла большой дороги, фра Пачифико встретил ее двумя орудийными залпами, и град картечи смел нескольких всадников с лошадьми; затем, перевернув один зарядный ящик и всунув туда фитиль, сообщающийся с пороховым приводом, он пустил в галоп остальную часть своей артиллерии.

Случаю ли было так угодно или тут действовал точный расчет капуцина, но в то самое мгновение, когда драгуны, стараясь не задеть перевернутый и загораживающий путь зарядный ящик, разделились на две цепочки и двигались по обеим сторонам дороги, огонь от фитиля по пороховому приводу добрался до зарядного ящика, и тот взорвался с ужасающим грохотом, разметав в клочья лошадей и людей, оказавшихся поблизости.

Преследование на этом закончилось. Французы опасались какой-нибудь новой западни в том же духе, и сторонники Бурбонов смогли беспрепятственно удалиться.

Но престиж, связанный с их божественной миссией, был разрушен. В первом же сражении с республиканскими войсками, несмотря на тройной перевес в числе, роялисты оказались разбиты.

Из двух тысяч человек, которыми располагали наши молодые люди до сражения, у них осталось едва ли пятьсот человек.

Остальные рассеялись.

Было решено, что Де Чезари с четырьмя сотнями людей пойдет на соединение с кардиналом, а Боккечиампе со своей сотней отправится в Бриндизи, чтобы постараться сформировать там колонну, с которой он в свою очередь примкнет к главной армии санфедистов.

Фра Пачифико, два орудия, спасенный им зарядный ящик и дюжина монахов остались в колонне Де Чезари.

Друзья обнялись, и в тот же вечер каждый отправился путем, уготовленным ему судьбой.

CXXI

НИКОЛА АДДОНЕ

Мы уже рассказали о том, как Сальвато был послан генералом Шампионне в Салерно с приказом сформировать воинскую колонну и направить ее в Потенцу. Там опасались реакции и страшных бед, обычно сопутствующих бунтам в стране с полудиким населением, где гражданские войны не более чем повод для личной мести.

Хотя то, что случилось в Потенце, относится скорее к общей истории войны 1799 года, чем к рассказу о частных судьбах, где перед глазами читателей проходят лишь действия и поступки участвующих в них лиц, события эти столь страшны, равно как и эпоха, когда они происходили, и народ, среди которого они совершались, что стоит посвятить им целую главу. Они вдвойне имеют право на это: из-за масштабов катастрофы и того рокового влияния, которое оказала на жизнь героини нашего рассказа ее поездка в Салерно, приведшая к разоблачению молодым лаццароне заговора Беккеров.

Возвратившись с вечера у герцогини Фуско, где читались стихи Монти, где был основан «Партенопейский монитор» и где попугай герцогини, благодаря своим учителям Веласко и Николино научился кричать «Да здравствует Республика! Смерть тиранам!», генерал Шампионне застал во дворце Ангри одного богатого землевладельца Базиликаты, по имени Никола Аддоне.

Дон Никола Аддоне, как звали его здесь по сохранившейся испанской традиции, жил в Потенце и был близким другом епископа этого города монсиньора Серрао.

Монсиньор Серрао, калабриец по происхождению, составил себе в своем епископате двойную славу благодаря редкой учености и благочестию. Он снискал всеобщее уважение своими достойными сочинениями и делами евангельского милосердия. Одаренный благородным сердцем и чувством справедливости, он приветствовал свободу как ангела-избавителя, обещанного Евангелиями, и не только воспринял, но и распространял либеральные идеи и доктрину возрождения.

Но лазурь прекрасного республиканского неба уже начала омрачаться, едва занялась заря. Повсюду организовывались банды санфедистов. Предлогом была преданность Бурбонам, целью — убийства и грабеж. Монсиньор Серрао, который собственным примером и убеждениями навлек подозрения на своих сограждан, решил, по крайней мере, позаботиться об их безопасности.

И тогда у него родилась идея вызвать из Калабрии, то есть со своей родины, войско так называемых кампиери — остаток тех средневековых банд, что в дни феодальных войн составляли наемную армию баронов, служа их ненависти или властолюбию: то были потомки или — кто знает? — быть может, предшественники наших кондотьеров.

Бедный епископ верил, что найдет мужественных и преданных защитников в этих людях, своих соотечественниках (тем более если им хорошо заплатить).

К несчастью, незадолго до того монсиньор Серрао осудил поведение одного из тех дурных священников, каких было так много в южных провинциях; подобные пастыри всегда рассчитывают вовремя ускользнуть от взоров вышестоящих, смешавшись с толпой. Этого священника звали Анджело Феличе Винчигуерра.

Он был из той же деревни, что и один из главарей кампиери по имени Фальсетта.

Второго главаря звали Каприльоне.

Священник в детстве был дружен с Фальсеттой и теперь снова возобновил с ним отношения.

Он намекнул Фальсетте, что жалованье, назначенное ему епископом, как бы велико оно ни было, не может сравниться с тем доходом, что принесли бы ему контрибуции и грабеж, если бы Каприльоне и он, вместо того чтобы поддерживать порядок, с помощью своих людей овладели бы городом.

Фальсетта, увлеченный советами Винчигуерры, предложил Каприльоне принять участие в этой авантюре, и тот согласился.

Их люди, естественно, не противились тому, на что пошли вожди.

Однажды утром, когда монсиньор Серрао был еще в постели, дверь его комнаты раскрылась и на пороге появился Каприльоне с ружьем в руке.

— Монсиньор, народ хочет вашей смерти, — заявил он без долгих слов.

Епископ поднял правую руку, чтобы осенить его крестным знамением, и произнес:

— Я благословляю народ.

Не дав ему времени прибавить что-либо к этим евангельским словам, бандит прицелился и выстрелил.

Прелат, приподнявшийся, чтобы благословить своего убийцу, упал с пронзенной насквозь грудью.

На звук выстрела в комнату вбежал викарий монсиньора епископа, и, так как он вознегодовал при виде совершенного злодейства, Каприльоне убил и его ударом ножа.

За этими двумя убийствами почти немедленно последовала смерть двух самых богатых и уважаемых горожан.

Их звали Джерарданджело и Джован Лиани.

Они были братья.

Слух о том, что убийство монсиньора Серрао было совершено по подстрекательству Винчигуерры, подтвердился, так как уже на другой день после этого преступления он присоединился к банде Каприльоне, утопившей Потенцу в крови и повергшей ее в траур.

Либералы, патриоты, республиканцы — все, кто в какой-то мере разделял новые идеи, — были объяты глубоким ужасом, возросшим еще больше, когда распространился слух, что в день праздника Крови Христовой, то есть в четверг после Пасхи, разбойники, ставшие хозяевами города, начнут во время процессии резню и жертвами окажутся не только патриоты, но и все богачи Потенцы.

Самым богатым из тех, кому грозила эта опасность, и вместе с тем одним из самых почтенных граждан города был тот самый Никола Аддоне, друг монсиньора Серрао, который ждал во дворце Ангри прихода французского генерала после вечера у герцогини Фуско. Это был человек смелый и решительный, и он задумал вместе со своим братом Базилио Аддоне очистить город от шайки бандитов.

С этой целью он обратился к тем из своих друзей, кого считал наиболее мужественными. Среди них было трое, чьи имена сохранило лишь изустное предание, и ни в каком историческом сочинении они не упомянуты.

Их звали: Джузеппе Скафанелли, Йорио Мандилья и Гаэтано Маффи.

В заговор вошли еще семь или восемь человек. Мы тщетно пытались узнать их имена у самых старых жителей Потенцы.

Собравшись у Никола Аддоне при закрытых окнах и дверях, эти патриоты решили уничтожить сразу, одним ударом, Каприльоне, Фальсетту и всю их банду — от первого мерзавца до последнего.

Для начала сговорились собраться с оружием, разделившись на две группы: половина патриотов у Аддоне, другая — в доме его соседа.

Бандиты сами, словно действуя заодно с патриотами, предоставили им удобный случай.

Они наложили на город контрибуцию в три тысячи дукатов, предоставив гражданам заботу самим установить порядок выплаты, лишь бы деньги были внесены в течение трех дней.

Контрибуция была собрана и передана открыто в дом Никола Аддоне.

Башмачник по имени Гаэтано Сколетта, известный под кличкой Сорчетто, взялся пойти в логово бандитов и передать им приглашение получить у Аддоне сумму, причитающуюся на долю каждого.

Часы посещения были установлены разные, чтобы кампиери не собрались вместе, что весьма затруднило бы выполнение намеченного плана.

Сколетте было поручено в разговоре с бандитами описать им внутреннее расположение комнат, упомянув, между прочим, что из страха перед ворами касса помещена в самой удаленной части дома.

В назначенный день Никола Аддоне спрятал в маленькой комнатке перед той, где, по описаниям Сколетты, якобы находилась касса, двух преданных ему и сильных погонщиков мулов: одного из них звали Лаурито, другого — Саррачено.

Эти двое с топорами в руках стояли по обе стороны низенькой двери, через которую можно было пройти только наклонив голову.

Топоры, прочно насаженные, были куплены накануне и с особым тщанием наточены для предстоящего дела.

Все было готово, и за четверть часа до условленного срока каждый уже стоял на своем посту.

Первые бандиты явились один за другим; их сразу же провели в дом. Пройдя длинный коридор, они входили в комнату, где находились Лаурито и Саррачено.

Те наносили удар, сражая свою жертву наповал с такой меткостью и быстротой, с какой скотобоец убивает быка на бойне.

Как только бандит падал, двое других слуг Аддоне, по имени Пишионе и Музано, вытаскивали труп и сбрасывали его в люк.

Труп падал в подвал.

И едва он исчезал, старуха, бесстрастная, как парка, выходила из соседней комнаты с ведром воды в одной руке и тряпкой в другой, молча мыла пол и скрывалась в своей комнате с быстротой автомата.

Главарь Каприльоне явился в свою очередь. Брат Никола, Базилио Аддоне, шел за ним следом, как бы затем, чтобы указывать дорогу; но, войдя в коридор, бандит почувствовал беспокойство: несомненно, то было предчувствие. Он захотел вернуться. Тогда, не побуждая его идти дальше, не говоря ни слова, в миг, когда он повернулся, Базилио Аддоне вонзил ему в грудь кинжал по самую рукоятку.

Каприльоне упал, не испустив ни единого крика. Базилио оттащил его в ближайшую комнату и, убедившись, что тот действительно мертв, запер его там и спокойно положил ключ в карман.

Что касается Фальсетты, то ему раскроили голову одному из первых.

Шестнадцать бандитов, в том числе оба главаря, были уже мертвы и сброшены в подвал, когда остальные, видя, что их товарищи входят в дом и не возвращаются, составили небольшой отряд и под предводительством Дженнарино, сына Фальсетты, решили вломиться в дом Аддоне.

Но они не успели. Когда они приблизились на расстояние не дальше пятнадцати шагов, Базилио Аддоне, стороживший у окна, той же твердой рукой, какой он сразил Каприльоне, послал пулю в лоб Дженнарино.

Выстрел был сигналом к схватке. Заговорщики, понимая, что настала минута, когда каждый должен не щадить себя, бросились на улицу и уже в открытую напали на бандитов, причем с такой яростью, что те полегли на месте все до единого.

Насчитали тридцать два трупа. За ночь они были перенесены и сложены на Рыночной площади, чтобы к рассвету весь город мог увидеть это кровавое зрелище.

Но накануне Никола Аддоне уже уехал в Неаполь рассказать о происшедшем Шампионне и просить его прислать в Потенцу колонну французских солдат, чтобы подавить реакцию и восстановить порядок.

Выслушав рассказ Аддоне, французский генерал признал настоятельную необходимость его просьбы. Именно тогда он дал Сальвато приказ организовать в Салерно французскую колонну, а командовать ею поручил своему адъютанту Вильнёву.

CXXII

КОРШУН И ШАКАЛ

Вернувшись из Салерно и войдя в кабинет Шампионне, которому он привез известия о высадке кардинала Руффо в Калабрии, Сальвато застал там двух неизвестных, чье присутствие, как он заметил по нахмуренным бровям и презрительно сжатым губам генерала, было тому не особенно приятно.

На одном из них был костюм штатского сановника — иными словами, голубой фрак без эполет и шитья, трехцветный пояс, короткие белые штаны, сапоги с отворотами и сабля; на другом — мундир полкового адъютанта.

Первый был некто Фейпу; этот господин возглавлял гражданскую комиссию, посланную в Неаполь, чтобы получить контрибуцию и завладеть тем, что римляне называли доспехами неприятеля, доставшимися в качестве трофея.

Второй, Виктор Межан, был только что назначен Директорией на место Тьебо, которого Шампионне возвел перед Капуанскими воротами в чин генерал-адъютанта; Директория действовала вопреки представлению главнокомандующего, намечавшего на этот пост своего адъютанта Вильнёва, который в это время защищал патриотов Потенцы, и в первую очередь жизнь Никола и Базилио Аддоне, двух главных действующих лиц описанной нами катастрофы.

Гражданину Фейпу было лет сорок пять; он был высок, сухощав и сутул, какими обычно бывают конторские служащие и счетоводы; его отличали нос, напоминающий клюв хищной птицы, тонкие губы, череп, сдавленный у висков, выпуклый затылок, подбородок, выступающий вперед, короткие волосы и словно обрубленные на концах пальцы.

У тридцатидвухлетнего Виктора Межана лоб был изрезан вертикальными морщинами, идущими от переносицы вверх, что обычно для человека, обремененного заботами и доступного дурным мыслям; он привычно гасил усилием воли блеск глаз, порой загоравшихся завистью, злобой и гневом. В своем мундире он выглядел неловким; впрочем, это не удивляло тех, кто знал, что свои эполеты полкового адъютанта он нашел однажды утром под подушкой одной из многочисленных любовниц Барраса, который был вынужден убрать его со службы за какую-то подтасовку в счетах и заставил перейти в армию не за храбрость и верность, а как провинившегося чиновника, наказанного изгнанием.

Услышав, как чья-то уверенная рука отворяет дверь его кабинета, Шампионне обернулся и увидел открытое и суровое лицо своего друга.

— Дорогой Сальвато, — сказал генерал, — имею честь представить вам (тут презрение на его лице уступило место насмешке) полковника Межана; он приехал заместить славного Тьебо, получившего звание генерал-адъютанта, как вы знаете, на поле боя. Я просил за нашего милого Вильнёва, но господа члены Директории не сочли его достойным такой должности. Они пожелали вознаградить особые услуги этого господина и поэтому предпочли его. Что ж! Мы найдем для Вильнёва что-нибудь получше. Вот ваш мандат, гражданин Межан. Я не могу и не хочу противиться решениям Директории в случаях, когда они не компрометируют армию, которой я командую, и не вредят интересам Франции. Заметьте, я не говорю: «интересам правительства», я говорю: «интересам Франции», потому что именно ей я служу прежде всего. Правительства уходят, — и, благодарение Богу, в течение десяти лет я видел, сколько их сменилось, а сколько еще, вероятно, сменится на моих глазах, — но Франция останется. Ступайте же, сударь, спешите занять ваш пост.

Полковник Межан, как всегда хмурый, слегка побледнел и, не ответив ни слова, отдал честь и вышел.

Генерал подождал, пока за ним закрылась дверь, сделал Сальвато знак, заметный только ему одному, и, повернувшись к другому посланцу Директории, продолжал:

— А сейчас, мой дорогой Сальвато, я представлю вам господина Гийома Шарля Фейпу, председателя комиссии по гражданским делам. Он принял на себя тяжелую и неблагодарную миссию, особенно трудную в этой стране: обременил себя обязанностью взимать контрибуцию и, кроме того, наблюдать за мною, чтобы я не стал ни Цезарем, ни Кромвелем. Судя по взглядам, высказанным этим господином, не думаю, что мы долгое время останемся с ним в ладу. Если мы окончательно повздорим — а мы уже начали немного ссориться, — одному из нас придется покинуть Неаполь. (Сальвато сделал протестующее движение.) Успокойтесь, друг мой: тем человеком, который покинет Неаполь, если только, разумеется, не будет приказа свыше, буду не я. Пока же, — добавил Шампионне, обращаясь с Фейпу, — будьте добры оставить мне инструкции Директории. Потом я рассмотрю их на свежую голову. Я помогу вам в исполнении тех, которые сочту справедливыми; но предупреждаю, что буду всей своей властью противиться всему, что найду несправедливыми. А сейчас, — закончил Шампионне, протягивая руку за бумагами, — если я попрошу сорок восемь часов для изучения ваших инструкций, это будет не слишком много, как вы считаете?

— Не мне устанавливать генералу время для этого изучения, — ответил гражданин Гийом Шарль Фейпу, — но позволю себе все же заметить, что Директория спешит и что, чем скорее я получу возможность выполнить намерения моего правительства, тем будет лучше.

— Согласен. Считаю, что время терпит и сорок восемь часов промедления не грозят гибелью государству; надеюсь на это, по крайней мере.

— Итак, генерал?..

— Итак, гражданин комиссар, послезавтра, в этот же час.

Фейпу поклонился и вышел, но не смиренно и безмолвно, как Межан, а шумно и угрожающе, как Тартюф, уведомивший Оргона, что дом Оргона теперь принадлежит ему.

Шампионне только пожал плечами.

Затем, обратившись к своему молодому другу, он сказал:

— Клянусь честью, Сальвато! Вы покинули меня только на один миг, а вернувшись, уже застали между двумя злыми созданиями: между коршуном и шакалом. Уф!

— Вы знаете, дорогой генерал, — смеясь, ответил Сальвато, — вам стоит сказать лишь одно слово, и я возьму за шиворот одного и дам пинка другому.

— Вы останетесь сейчас со мною, не правда ли, дорогой друг, чтобы вместе посетить авгиевы конюшни? Я прекрасно знаю, что нам не удастся их очистить. Но мы постараемся, по крайней мере, чтобы они не переполнились.

— Охотно, — отвечал Сальвато, — я весь в вашем распоряжении. Однако у меня есть для вас два чрезвычайно важных известия.

— В вашей жизни случилось что-то очень хорошее. Это меня радует, но не удивляет. Ваше лицо сияет счастьем.

Сальвато, улыбаясь, протянул руку Шампионне.

— Да, правда, я счастлив, — сказал он. — Но известия, которые я вам должен сообщить, политические, к ним мое счастье или несчастье отношения не имеет. Кардинал Руффо пересек пролив и высадился в Катоне. Кроме того, кажется, и герцог Калабрийский, со своей стороны, обогнул «сапог», и, пока его преосвященство причаливал у его подъема, он высадился у каблука, то есть в Бриндизи.

— Черт побери! — воскликнул Шампионне. — Это поистине важные вести, дорогой Сальвато! Вы считаете их достоверными?

— Я уверен в первом, потому что узнал его от адмирала Караччоло, который сегодня утром высадился в Салерно: он прибыл из Катоны и сам видел Руффо во главе трех-четырех сотен людей и королевское знамя, развевавшееся на балконе дома, где тот остановился. Оттуда он готов отправиться в Пальми и Милето — там была назначена встреча с новобранцами. Что касается второго известия, его мне также сообщил Караччоло, однако он сам сомневается в его достоверности, ибо не считает герцога Калабрийского способным на столь решительный шаг. Во всяком случае, верно то, что, кто бы ни разжег этот пожар, Верхняя Калабрия и вся Терра ди Отранто в огне.

В эту минуту вошел вестовой и доложил о приходе военного министра.

— Проси! — с живостью сказал Шампионне.

Габриэль Мантонне явился тотчас же.

За несколько дней до того прославленный патриот имел с главнокомандующим довольно горячий спор по поводу десяти миллионов контрибуции, установленной по договору в Спаранизе и еще невыплаченной; однако перед лицом серьезных событий, о которых военный министр только что узнал, всякая враждебность исчезла, и он явился к Шампионне как к военачальнику и политическому наставнику просить советов и, в случае необходимости, даже приказов.

— Добро пожаловать, — сказал Шампионне, протягивая руку с присущим ему прямодушием и приветливостью, — вы наш желанный гость. Я как раз собирался послать за вами.

— Вы знаете, что происходит?

— Да. Полагаю, что вы собираетесь сообщить мне о высадках в Калабрии и Терра ди Отранто войск кардинала Руффо и герцога Калабрийского?

— Именно так. Как раз эта новость и привела меня к вам, дорогой генерал. Адмирал Караччоло, от которого я ее узнал, приехал из Салерно и сообщил мне, что видел там гражданина Сальвато и все ему рассказал.

Сальвато поклонился.

— Гражданин Сальвато уже передал мне все, — подтвердил Шампионне. — Сейчас необходимо срочно отправить надежных людей навстречу мятежникам. Нельзя допустить распространения мятежа за пределы Верхней Калабрии и Терра ди Отранто. Пусть варятся в своем котле. Нас это мало трогает. Но надо постараться, чтобы они не обошли Катандзаро с одной стороны и Альтамуру — с другой. Я дам сейчас приказ Дюгему отправиться в Апулию с шестью тысячами французов. Не хотите ли присоединить к нему неаполитанский корпус и одного из ваших генералов?

— Да. Этторе Карафа, если вы пожелаете, генерал с тысячью человек. Только я вас предупреждаю, что Карафа захочет идти в авангарде.

— Тем лучше! Я предпочитаю поддерживать ваших неаполитанцев, чем быть поддержанным ими, — с улыбкой отвечал Шампионне. — Итак, эти войска мы отправляем в Апулию.

— А в Базиликате у вас есть колонна?

— Да. Вильнёв со своими шестью сотнями солдат сейчас в Потенце. Но, признаюсь вам откровенно, мне не хотелось бы, чтобы мои французы сражались с войском кардинала. Если предположить победу, она будет бесславна, если поражение — то позорно. Пошлите туда неаполитанцев, калабрийцев, если можете. Помимо мужества, их воодушевляет еще и ненависть.

— У меня есть один ваш или, вернее, наш человек: это Скипани.

— Я беседовал с ним дважды. Мне показалось, что он исполнен мужества и патриотизма, но ему недостает опыта.

— Это верно, но в дни революции генералами становятся быстро. Ваши Гоши, Марсо, Клеберы стали генералами сразу, и это ничуть не умаляет их талантов. Мы дадим под начало Скипани тысячу двести неаполитанцев и поручим ему собрать и объединить всех патриотов, которые бегут или должны бежать от кардинала и его бандитов… Первый корпус — иными словами, Дюгем со своими французами и Карафа с неаполитанцами, — усмирив Апулию, войдет в Калабрию, а Скипани со своими калабрийцами ограничится тем, что станет сдерживать Руффо и его санфедистов. Цель Карафы будет побеждать, цель Скипани — оказывать сопротивление. Только, генерал, попросите Дюгема побыстрей одержать победу, — прибавил Мантонне, — мы в этом полагаемся на него, потому что нам необходимо как можно скорее отвоевать Апулию: она кормит весь наш край, а бурбонцы с суши и англичане с моря не дают вывозить оттуда пшеницу и муку. Когда бы вы могли дать Дюгема и его шесть тысяч солдат, генерал?

— Завтра, сегодня вечером, сейчас! Как вы сказали — чем раньше, тем лучше. Что касается Абруцци, не тревожьтесь: спокойствие там обеспечено французскими постами вдоль всей линии боевых действий между Романьей и Неаполем и крепостями Чивителлы и Пескары.

— Тогда все в порядке! Так как же быть с генералом Дюгемом?

— Сальвато, — сказал Шампионне, — предупредите Дюгема от моего имени, что он должен немедленно связаться с графом ди Руво и быть готовым выступить в поход сегодня же вечером. Прибавьте также: я надеюсь, что он не уедет, не познакомив меня со своим планом и не получив от меня не столько приказы, сколько советы.

— Ну а я, — сказал Мантонне, — со своей стороны тотчас распоряжусь отправить к нему Этторе.

— Простите, — остановил его Шампионне, — одно слово!

— Слушаю, генерал.

— Как вы считаете, нужно ли держать эти новости в тайне или, напротив, дать им широкую огласку?

— Я считаю, что нужно рассказать о них всем. Правительство, которое мы только что свергли, держалось на хитрости и лжи; надо, чтобы наше правительство было откровенным и правдивым.

— Действуйте, друг мой, — сказал Шампионне, — быть может, вы поступаете как плохой политик, но зато как прекрасный, храбрый и честный гражданин.

И, протянув одну руку Сальвато, другую — Мантонне, генерал проводил их взглядом; когда же дверь за ними затворилась, он поудобнее расположился в кресле, раскрыл с отвращением инструкции, привезенные Фейпу, и передернув плечами, с глубоким вниманием погрузился в чтение.

CXXIII

ОРЕЛ И КОРШУН

Обстоятельство, столь возмутившее Шампионне в отношении гражданина Фейпу и миссии, возложенной на него Директорией, заключалось в том, что, приняв командование Римской армией, он увидел бедственное состояние древней столицы мира, изнемогающей под бременем контрибуций и всякого рода поборов. Тогда он стал искать причины этой нищеты и узнал, что в ней повинны агенты Директории, которые под разными должностными именами утвердились в Вечном городе и, утопая в бесстыдной роскоши, оставили уцелевшую часть славной армии без хлеба, без обмундирования, без обуви, без жалованья.

Шампионне тотчас же направил в Париж следующее послание:

«Граждане члены Директории,

все средства Римской республики уже истощены: их поглотил рой негодяев, которым не терпится насытить свою алчность, завладев тем, что еще осталось. Эти кровососы отечества прячутся под любыми личинами; но, уверенный в вашей поддержке, я заявляю, что не потерплю, чтобы эти грабители безнаказанно посягали на средства, отпущенные армии. Я буду уничтожать этих страшных гарпий, пожирающих землю, что завоевана ценой человеческих жизней».

Затем он собрал свои войска и сказал:

— Мои храбрые товарищи! Вы терпите большие лишения, я это знаю. Подождите еще несколько дней — и царствование грабителей кончится. Завоеватели Европы не будут больше пребывать в этой жалкой нищете, которая унижает людей, увенчанных славой.

Но Шампионне был или очень неосторожен, или совсем плохо знал людей, к которым он обращался. Преследовать расхитителей — значило нападать на самих членов Директории, так как новоиспеченная комиссия, которую директоры наделили своими полномочиями, должна была отчитываться только перед правительством. Чтобы дать представление о том, какие доходы получали пятеро заседавших в Люксембургском дворце, достаточно сказать, что казначей, собирающий налоги, получил право взимать в свою пользу три сантима с франка из поступавших сумм; таким образом, при шестидесяти примерно миллионах сборов на долю этого чиновника, далекого от опасностей войны, приходилось миллион восемьсот тысяч франков, тогда как жалованье французских генералов составляло двенадцать-пятнадцать тысяч в год, если они вообще его получали.

Директория, несколько членов которой занимали в армии высокие посты, была довольно серьезно встревожена тем, что после долгой и победоносной войны главное место могут занять военачальники, вернувшиеся в ореоле славы. Вступив на путь сомнений и страхов, Директория, прекрасно понимая мощь коррупции, создаваемой богатством, прежде всего позаботилась о том, чтобы не допустить скопления слишком значительных сумм в руках генералов.

Но предосторожности Директории были недостаточны. Лишив командующих возможности получать средства и распоряжаться ими, она оставила им право устанавливать размер и определять характер контрибуции.

Убедившись, что это право остается за ним, Шампионне спокойно ожидал гражданина Фейпу: он должен был явиться к нему через двое суток в тот же час.

Гражданин Фейпу, который позаботился о том, чтобы его тестя назначили казначеем, собирающим налоги, не преминул явиться в назначенное время и увидел Шампионне на том же месте, где его оставил, словно генерал за эти сорок восемь часов так и не покидал своего кресла.

Главнокомандующий, не вставая, кивнул ему и указал на кресло, стоявшее напротив.

— Итак? — усаживаясь, спросил комиссар по гражданским делам.

— Милостивый государь, — отвечал генерал, — вы опоздали.

— Что такое? Опоздал получить контрибуцию?

— Нет. Опоздали организовать ее получение так, как это делается в Риме. Хотя сбор трех сантимов с франка не просто много, а чрезмерно, но я оставляю это за вами.

— Потому что не можете сделать иначе, генерал, признайтесь!

— О! Признаюсь от всей души. Если бы я мог помешать вам брать даже одно денье, я сделал бы это. Но слушайте внимательно: ваш труд сведется к получению сборов, и это даст вам недурной доход, ведь только от сборов в ваш карман попадет два миллиона с лишним.

— Как это, генерал? Разве контрибуция, которую французское правительство наложило на Неаполитанское королевство, составит не больше шестидесяти миллионов?

— Она составит шестьдесят пять. Я вам сказал «два миллиона с лишним»; если подсчитать точнее, следовало бы сказать: два миллиона сто пятьдесят тысяч франков.

— Я не понимаю вас, генерал.

— Не понимаете? Однако это очень просто. С той минуты как я нашел в неаполитанской аристократии и буржуазии уже не врагов, а союзников, я торжественно объявил, что отрекаюсь от права завоевания и ограничиваюсь только требованием контрибуции в шестьдесят пять миллионов франков для содержания армии освободителей. Вы понимаете, сударь, что я прогнал неаполитанского короля не для того, чтобы стоить Неаполю дороже, чем стоил ему король, и что я разбил оковы неаполитанского народа не для того, чтобы сделать его рабом Французской республики. Только варвар, знайте это, господин комиссар, какой-нибудь Аттила или Гейзерих, может обесславить такую победу, как наша, победу принципов, захватив вооруженной силой имущество и собственность народа, к которому он пришел, обещая ему свободу и счастье.

— Я сомневаюсь, генерал, что Директория примет эти условия.

— Она должна будет их принять, сударь, — надменно отрезал Шампионне, — потому что я не только установил их, имея на это право, но и предъявил неаполитанскому правительству, и они были им приняты. Излишне говорить, что я оставляю вам полное право контроля, господин комиссар, и что, если вы можете уличить меня в каком-нибудь неблаговидном деле, я от всего сердца разрешаю вам это сделать.

— Генерал, позвольте мне заметить вам, что вы разговариваете со мною так, будто вам неизвестны инструкции правительства Директории.

— Напротив, сударь. Это вы говорите так, словно вам неизвестна дата написания этих инструкций. Они помечены пятым февраля, не правда ли?

— Да. И что?

— А то, что мой договор с неаполитанским правительством подписан первого февраля: итак, дата моего договора опережает ваши инструкции на пять дней.

— Стало быть, вы отказываетесь признать инструкции Директории?

— Нет, напротив, я признаю их как самоуправные, невеликодушные, небратские, антиреспубликанские, антифранцузские, и я противопоставляю им мой договор.

— Послушайте, генерал, — сказал комиссар, — нам лучше договориться как умным людям, вместо того чтобы затевать ссору. Неаполь — страна неразведанная, и здесь можно заработать миллионы.

— Воры не преминули бы сделать это, сударь, да, знаю. Но пока я в Неаполе, ворам здесь делать нечего. Взвесьте эти слова, господин комиссар, и отправляйтесь как можно скорее в Рим со своей свитой. Вы забыли несколько кусков мяса на костях скелета, который был римским народом; спешите же содрать их, а то, пожалуй, вороны ничего не оставят коршунам.

И поднявшись, Шампионне жестом, полным презрения, указал комиссару на дверь.

— Хорошо, — заявил тот, — вы хотите войны, и вы ее получите, генерал.

— Пусть так, — ответил Шампионне, — война для меня привычное занятие. Но наживаться на различных незаконных сделках, сопровождающих конфискации имущества, реквизиции продовольствия и военных припасов, на сомнительных продажах, подложных или фиктивных отчетах — это не мое ремесло; оставить без поддержки братьев парижских граждан — граждан Неаполя, чье положение зависит от моей воли, и конфисковать собственность эмигрантов в стране, где эмигрантов нет, — это не мое дело; наконец, грабить банки, где хранятся скудные сбережения людей, и в то время, как самые грубые варвары не всегда решаются разорить чью-нибудь могилу, разорять могилу целого города, разграбить гробницу Помпей, чтобы похитить сокровища, скрытые там в течение двух тысяч лет, — это тоже не для меня. Если же этим занимаетесь вы, сударь, предупреждаю: пока я здесь, я этого не допущу. А теперь, когда я сказал вам все, — ступайте вон!

В то же утро, в ожидании предстоящих событий, Шампионне велел расклеить договор с неаполитанским правительством, тот самый, что обязал Неаполь выплачивать шестьдесят пять миллионов контрибуции ежегодно на нужды французской армии.

На другой день генерал увидел, что поверх его договора повсюду наклеены объявления комиссара Фейпу. Там говорилось, что по праву завоевания Директория объявляет достоянием Франции имущество неаполитанской короны, дворцы и дома короля, королевские охотничьи угодья, вклады, сделанные в пользу Мальтийского и Константиновского орденов, имущества монастырей, аллодиальные поместья, банки, фарфоровые фабрики — короче, как сказал Шампионне, все — вплоть до античных ценностей, еще зарытых в песках Помпей и лаве Геркуланума.

Шампионне счел этот акт не только нарушением своих прав, но и оскорблением; послав Сальвато и Тьебо потребовать от комиссара по гражданским делам удовлетворения своих требований, он велел в случае отказа арестовать его, препроводить за границы Неаполя и оставить на дороге, ведущей в Рим.

Этот поступок Шампионне неаполитанцы встретили взрывом энтузиазма. Любимый и уважаемый дворянством и буржуазией, генерал стал популярным и в низших слоях общества.

Кюре церкви святой Анны нашел в церковных записях, что некий Джованни Шампионне, не имевший, правда, к главнокомандующему никакого отношения ни по возрасту, ни по родству, был там крещен. Он извлек этот акт на свет Божий, объявил генерала своим прихожанином, и народ, который уже не раз удивлялся легкости, с какой Шампионне владел неаполитанским наречием, нашел объяснение этому обстоятельству и пожелал непременно видеть во французском главнокомандующем своего соотечественника.

Это могло оказаться полезным; в интересах Франции Шампионне не только не опроверг этот слух, но и поддерживал его.

Вспоминая кровавые события Французской революции, он, постоянно способствовавший процветанию Неаполя своими благодеяниями, хотел оградить его от внутренних раздоров и ошибок во внешней политике. Его мечтой были филантропическая утопия и революционный переворот без арестов, изгнаний, казней. Вместо того чтобы, следуя завету Сен-Жюста, глубоко взрывать почву лемехом революционного плуга, он хотел пройтись по обществу бороной цивилизации.

Подобно тому как Фурье желал заставить все человеческие способности, даже дурные, содействовать достижению единой социальной цели, Шампионне хотел привлечь все классы общества к участию в его возрождении: духовенство, ослабив влияние насаждаемых им в народе предрассудков; дворянство, поманив его перспективой славного будущего при новом порядке; буржуазию, исполнявшую до сих пор лишь служебную роль, приобщив ее к высшей власти; людей свободных профессий — адвокатов, врачей, литераторов, артистов, — поощряя и награждая; наконец, лаццарони, просвещая их, предоставляя им приличный заработок и воспитывая в них доселе неизвестный им вкус к труду.

Такова была мечта Шампионне: все это он собирался сделать для будущего Неаполя; но грубая действительность неожиданно вторглась в его мирные замыслы, смешав все карты именно тогда, когда он, хозяин Неаполя, готовился потушить восстание в Абруцци, двинув мобильные колонны, организованные в Риме генералом Сент-Сюзанном, приказал Дюгему и Карафе выступить против того, кого считали наследным принцем, а Скипани направил против Руффо; сам же он, готовясь к походу на Реджо, намеревался вести мощную колонну на Сицилию.

Но в ночь с 15 на 16 марта Шампионне получил от Директории распоряжение явиться в Париж к военному министру. Верховный властитель Неаполя, любимый, и уважаемый всеми, достигший истинного могущества, которое мог с легкостью сохранять и впредь, этот человек, которого обвиняли в честолюбии и захватах, как римлянин героических времен, склонился перед полученным приказом и, обернувшись к Сальвато, стоявшему в эту минуту рядом, сказал ему:

— Я уезжаю довольный, потому что уплатил моим солдатам жалованье за пять прошедших месяцев, которое им были должны; я заменил их оборванные мундиры новыми; у них есть по паре хороших сапог, и они получают хлеб, лучше которого не ели никогда в жизни.

Сальвато прижал его к сердцу.

— Дорогой генерал, — сказал он, — вы один из мужей Плутарха.

— И все же, — прошептал Шампионне, — осталось еще сделать многое, чего мой преемник, вероятно, не сделает. Но кто доходит до конца своей мечты? Никто.

Потом он со вздохом прибавил, вынимая часы:

— Уже час ночи. Я не буду спать, мне еще надо многое успеть до отъезда. Будьте у меня завтра в три, дорогой Сальвато, и сохраните то, что со мною случилось, в абсолютной тайне.

На другой день, ровно в три часа, Сальвато явился во дворец Ангри. Ничто не указывало на предстоящий отъезд. Шампионне, как всегда, работал в своем кабинете; увидев входящего, он поднялся и протянул ему руку.

— Вы точны, мой дорогой, и я благодарю вас за эту обязательность. Сейчас, если пожелаете, мы совершим с вами небольшую прогулку.

— Пешком? — спросил Сальвато.

— Да, пешком, — ответил Шампионне. — Пойдемте.

В дверях генерал остановился и бросил последний взгляд на свой кабинет, где он жил в течение двух месяцев, где задумал, декретировал и исполнил столько великих дел.

— Говорят, что у стен есть уши. Если они имеют и голос, заклинаю их говорить и засвидетельствовать, видели ли они здесь хоть один поступок, который не был бы направлен на благо человечества, с тех пор как я открыл эту дверь как главнокомандующий и до этого мгновения, когда я закрываю ее как обвиняемый.

И с улыбкой, опираясь на руку Сальвато, он затворил дверь и спустился по лестнице.

CXXIV

ОБВИНЯЕМЫЙ

Генерал со своим адъютантом прошли по улице Толедо до Бурбонского музея, спустились по улице Студи, пересекли площадь Пинье и, следуя по улице Фориа, достигли Поджореале.

Там Шампионне ожидала карета; весь эскорт генерала составлял его камердинер Сципион, сидевший на козлах.

— Дорогой мой Сальвато, — сказал генерал, — пришел час нам расстаться. Меня утешает то, что, отправляясь в скверную дорогу, я, по крайней мере, вас оставляю на хорошем пути. Увидимся ли когда-нибудь? Едва ли. Во всяком случае, вы были для меня больше чем другом, вы были мне почти сыном, и я прошу вас: сохраните обо мне память.

— О, навсегда! Навсегда! — прошептал Сальвато. — Но к чему эти дурные предчувствия? Вас просто отзывают. Вот и все.

Шампионне вынул из кармана газету и передал Сальвато.

Тот развернул ее. Это был «Монитёр». Молодой человек прочел следующие строки:

«Ввиду того, что генерал Шампионне применил власть и силу, чтобы воспрепятствовать действиям нашего уполномоченного комиссара Фейпу, и, следовательно, открыто восстал против правительства, гражданин Шампионне, дивизионный генерал, командующий Неаполитанской армии, будет подвергнут аресту и предстанет перед военным судом по обвинению в нарушении законов».[133]

— Видите, дорогой друг, — произнес Шампионне, — все гораздо серьезнее, чем вы думаете.

Сальвато вздохнул и пожал плечами.

— Генерал, — сказал он, — я могу утверждать лишь одно: если вы будете осуждены, то на свете окажется город, который превзойдет Афины своей неблагодарностью, и этим городом будет Париж.

— Увы! — заметил Шампионне. — Я бы утешился, если был бы Фемистоклом.

И, прижав Сальвато к груди, он бросился в карету.

— Значит, вы едете один, без сопровождения? — спросил Сальвато.

— Обвиняемых бережет Бог, — ответил Шампионне.

Друзья обменялись последними прощальными знаками, и карета тронулась.

Генерал Шампионне принимал такое большое участие в событиях, только что нами рассказанных, и оставил по себе в Неаполе столь великую память, что мы, сопровождая его во Францию, не можем не проследить до конца его славную жизнь, которая, впрочем, была недолгой.

Когда он проезжал через Рим, его ожидала там последняя овация; римский народ, которому он даровал свободу, поднес ему полный комплект военного снаряжения: оружие, мундир и коня, присовокупив памятную надпись:

«Генералу Шампионне — консулу Римской республики».

Перед тем как покинуть Вечный город, он, кроме того, получил от неаполитанского правительства следующее послание:

«Генерал,

никакие слова не в силах передать Вам печаль временного правительства, когда оно узнало о Вашем отъезде. Это Вы основали нашу республику; на Вас возлагали мы самые светлые упования. Храбрый генерал, Вы увозите с собою наши сожаления, нашу любовь и признательность.

Мы не знаем, каковы будут намерения Вашего преемника в отношении нас; надеемся, что в должной мере дорожа своею честью и своим долгом, он утвердит Ваши смелые начинания; но как бы он ни проявил себя, мы никогда не забудем Вас — Вашу терпимость, Вашу мягкость, Ваш характер, открытый и благородный, Вашу душу, великую и щедрую, что привлекла к себе все сердца. Эти слова не лесть. Вы уезжаете, и мы ничего более не ждем от Вас, кроме самой доброй памяти».

Как уже было сказано, Шампионне и в самом деле оставил о себе в Неаполе самую светлую память. Его отъезд действительно был воспринят как общественное бедствие; два года спустя историк Куоко писал в изгнании:

«О Шампионне! Тебя уже нет среди живых; но, вспоминая о тебе, мы воздаем в этой книге должную дань твоей твердости и справедливости. Что нужды в том, что Директория пожелала нанести тебе обиду? Не в ее власти было тебя унизить. С того дня как ты впал в немилость, ты становишься кумиром нашего народа. Тебя больше нет, но память о тебе подкрепляется почтением, вызванным твоей твердостью и справедливостью. И что Д.?! Она тебя вовсе не унизила. Ты уже стал кумиром нашего народа».

В Болонье генерал Лемуан передал этому новому Сципиону, который, казалось, скорее поднялся на Капитолий, чтобы вознести благодарение богам, чем спустился на Форум, чтобы быть там обвиненным, письмо Барраса, не пожелавшего примкнуть к решению, принятому его коллегами в отношении Шампионне. Баррас называл его своим другом и предсказывал его временной опале счастливый конец и блистательное вознаграждение.

Тем более велико было удивление Шампионне, когда в Милане его разбудили в полночь и от имени главнокомандующего Итальянской армией Шерера объявили новый декрет Директории; этим декретом Шампионне обвинялся в восстании против правительства, вследствие чего подлежал тюремному заточению сроком на шесть лет.

Составителем декрета, предъявленного Шампионне, был член Директории Мерлен, которому после падения ее власти пришлось начинать свою карьеру с низших чинов магистратуры при Бонапарте и стать генеральным прокурором при Наполеоне.

Излишне говорить, что генерал Шерер, передавший Шампионне декрет Мерлена, был тем самым Шерером, что на том же театре военных действий, где изгнанник одержал победы, будет так жестоко побит австрийским генералом Краем и русским генералом Суворовым.

Но став жертвой этой оскорбительной и подлой меры, Шампионне в то самое время испытал и большое утешение: Жубер, сердце, безгранично преданное Революции, Жубер, ничем не запятнанная слава Республики, — Жубер подал в отставку, узнав об обвинениях, выдвинутых против его коллеги.

Шампионне, исполненный доверия к трибуналу, пред которым должен был предстать, в ту же ночь написал Шереру, спрашивая его, в какой крепости он должен содержаться как узник, и Баррасу, прося его ускорить суд.

Но если Шампионне торопились удалить из Неаполя, чтобы комиссары Директории могли заниматься там хищениями, то судить его отнюдь не спешили, потому что отлично знали заранее, каков будет исход процесса.

Шерер вышел из затруднительного положения, отправив Шампионне путешествовать, вместо того чтобы предать суду. Он послал его из Милана в Модену, из Модены вернул в Милан и, наконец, из Милана в Турин, где его заключили в крепость.

Итак, Шампионне стал узником туринской цитадели; однажды утром он увидел, что вся дорога, которая вела из Италии во Францию, насколько хватало глаз, была забита пешеходами, повозками, фургонами: это отступала французская армия, побежденная скорее неспособностью Шерера, чем талантом Края и мужеством Суворова…

Арьергард французской победоносной армии, ставший авангардом разбитого воинства, в основном состоял из поставщиков, гражданских комиссаров и прочих финансовых деятелей; гонимые австрийцами и русскими, они возвращались во Францию подобно стае хищных птиц, торопливо уносящих свою добычу, спеша пересечь границу, чтобы укрыть награбленное в надежном месте.

Шампионне был отомщен. Увы, справедливость восторжествовала, но ее торжество стало позором Франции. Все эти мерзавцы бежали потому, что Франция была побеждена. Нравственная боль, терзавшая генерала, становилась еще острее при горестном зрелище несчастных солдат, которые босиком, в отрепьях, сопровождали свое собственное добро, украденное у них.

На глазах Шампионне постыдно бежали те самые солдаты, кого он вел к победе; он видел раздетыми и босыми тех, кого он одел, умирающими от голода — тех, кого накормил, сиротами — тех, кому он был отцом.

Это были ветераны его армии, армии Самбры-и-Мёзы!

Когда они узнавали, что тот, кто был их генералом, содержится теперь под стражей как узник, они хотели было разбить двери тюрьмы и под его командованием снова идти в наступление. Ведь эта армия, революционная, сознавала то, чего не понимали армии деспотов: причина поражения не столько в мужестве и достоинствах вражеских генералов, сколько в неопытности собственных военачальников.

Шампионне отказался возглавить своих ветеранов как командир, но взял ружье, готовый сражаться как волонтёр.

К счастью, его защитник помешал ему в этом.

— Что подумает ваш друг Жубер, когда он узнает, что вы сделали? — сказал он. — Ведь он подал в отставку потому, что у вас отобрали шпагу. Если вы допустите, чтобы вас убили без суда, станут говорить, будто вы искали смерти потому, что были виновны.

Такой довод убедил Шампионне.

Спустя несколько дней отступление французов, когда они должны были покинуть Турин, вынудило генерала Моро, сменившего Шерера на посту главнокомандующего Итальянской армией, отправить Шампионне в Гренобль.

Это была почти его родина.

По странной игре случая, спутниками Шампионне оказались генерал Макк, — тот самый, кто отдал ему в Казерте шпагу, которую главнокомандующий не пожелал принять, и папа Пий VI — революция послала его умирать в Валанс. Именно в Гренобле должен был состояться суд.

Перед трибуной Совета пятисот Мари Жозеф Шенье вскричал: «Вы привлекли к военному суду Шампионне несомненно для того, чтобы заставить его публично покаяться, что он сбросил последний трон Италии!»

Первым, кого военный суд вызвал как свидетеля, был Вильнёв, адъютант Шампионне.

Он твердым шагом подошел к председателю трибунала и, отвесив почтительный поклон подсудимому, сказал:

— Почему вы не призовете вместе со мною всех товарищей его побед? Их свидетельские показания будут так же единодушны, как и их возмущение. Вспомните слова прославленного историка: «Несправедливая власть может причинить зло честному человеку, но ей не дано его обесчестить».

Пока длился процесс Шампионне, наступил день 30 прериаля, когда из состава Директории были изгнаны Трейяр, Ларевельер-Лепо и Мерлен; их места заняли Гойе, Роже Дюко и генерал Мулен.

Камбасерес получил портфель министра юстиции, Франсуа де Нёвшато — министра внутренних дел, Бернадот был назначен военным министром.

Придя к власти, Бернадот тотчас же дал приказ прекратить, как постыдный и антинациональный, процесс Шампионне, его товарища по оружию в армии Самбры-и-Мёзы, и написал ему следующее письмо:

«Мой дорогой друг,

исполнительная Директория декретом 17 числа сего месяца назначает Вас главнокомандующим Альпийской армией. Тридцать тысяч человек с нетерпением ждут возможности снова пойти в наступление под Вашим командованием. Две недели Вы содержались под арестом. 30 прериаля Вы освобождены. Общественное мнение обвиняет сегодня ваших притеснителей; итак, Ваше дело становится делом общенациональным — можно ли желать более счастливого исхода?

Иные в ошибках Революции видят повод обвинять Республику; для таких людей, как Вы, несправедливость — причина еще большей любви к отечеству. Вас хотели наказать за то, что Вы опрокидывали троны; Вы отомстите, сбрасывая троны, которые еще будут грозить форме нашего правления.

Итак, в путь, сударь! Покройте новыми лаврами следы Ваших оков. Сотрите, нет, лучше сохраните эти почетные знаки: небесполезно во имя свободы непрестанно иметь перед глазами следы деспотизма.

Обнимаю Вас, потому что люблю.

Бернадот».

Шампионне принял командование Альпийской армией. Но злая фортуна Франции успела взять верх над удачей бастарда. Жубер, посвятивший своей молодой жене драгоценные две недели, которые он должен был отдать своей армии, проиграл сражение при Нови и дал убить себя.

Менее удачливый, чем его друг, Шампионне, проиграв сражение при Фоссано, не сумел, как Жубер, пасть на поле боя, тяжело заболел и умер, восклицая:

— Счастливец Жубер!

Свой последний вздох знаменитый генерал испустил в Антибе. Его прах покоится в Квадратном форте. В ящиках его письменного стола не нашли даже ста франков, и его штаб оплатил расходы по похоронам.

CXXV

АРМИЯ СВЯТОЙ ВЕРЫ

Шестнадцатого марта, в тот самый час, когда Шампионне, опираясь на руку Сальвато, вышел из дворца, чтобы покинуть Неаполь, кардинал Руффо, приехав в небольшую общину Борджа, встретил там депутацию от города Катандзаро, только что туда прибывшую.

Она состояла из председателя rota (суда) дона Винченцо Петроли, кавалера дона Антонио Перричиоли, адвоката Саверио Ладари, дона Антонио Греко и дона Алессандро Нава.

Саверио Ладари, как адвокат, взял слово и, вопреки обычаям своего звания, просто и ясно изложил кардиналу следующие факты.

Хотя роялисты уничтожили, обратили в бегство или арестовали почти всех, кто подозревался в принадлежности к партии республиканцев, в городе Катандзаро, охваченном отчаянием, торжествует ужасающая анархия, не прекращаются убийства, грабежи и кровавая месть.

Поэтому от имени всех честных людей в Катандзаро кардинала умоляли как можно скорее прийти на помощь несчастному городу.

Положение действительно должно было быть очень серьезным, если роялисты просили помощи против людей своей же партии.

Правда, некоторые члены депутации, посланной от Катандзаро к кардиналу, принимали участие в демократических комитетах, и среди них председатель rota Винченцо Петроли, который, будучи членом временного правительства, был одним из тех, кто назначил награду за голову кардинала и голову советника ди Фьоре.

Кардинал, казалось, ничего обо всем этом не знал: ему было важно, чтобы перед ним отворялись ворота городов, кем бы ни были те, кто их отворял. Поэтому, чтобы как можно скорее оказать городу помощь, он спросил, кто является в Катандзаро главным вожаком.

Ему ответили, что всем там заправляет некий дон Франческо Де Джильо.

Кардинал потребовал перо, чернила и, не сходя с лошади, написал, положа бумагу на колено:

«Дон Франческо Джильо,

война, как Вы ее ведете, хороша против упорствующих якобинцев, которые вынуждают убивать себя и браться за оружие, но никак не против тех, кого приневолили угрозой или насилием принимать участие в бунтах, особенно если эти люди раскаялись и надеются вернуть милость короля; тем более такая война недопустима против мирных граждан.

Вследствие этого приказываю Вам, под Вашу личную ответственность, немедленно прекратить убийства, грабежи и всякого рода насильственные действия».

Этот приказ был тотчас же отправлен в Катандзаро под охраной отряда кавалерии.

После этого кардинал, сопровождаемый депутацией, возобновил прерванный ненадолго поход на Катандзаро.

Авангард, дойдя до реки Кораче, древнего Кротала, был вынужден из-за отсутствия мостов переправляться на повозках и вплавь. Тем временем кардинал, не забывший о своих увлечениях археологией, которой он занимался в Риме, отъехал в сторону от дороги, чтобы посетить развалины греческого храма.

Эти развалины, виднеющиеся и доныне (автор настоящей книги их посетил, следуя тем же путем, что и кардинал Руффо), представляют собой остатки храма Цереры, а в часе ходьбы от них находятся руины Амфиса, где скончался Кассиодор, первый консул и министр Теодориха, короля готов. Кассиодор прожил около ста лет и перешел в мир иной, уединившись в небольшом монастыре, возвышающемся над окружающей местностью; там же он написал свой последний труд «Трактат о душе».

Кардинал переправился через Кораче последним и остановился на отлогом морском берегу близ Катандзаро, на сверкающем взморье, усеянном богатыми виллами, где знатные семьи обычно проводили зимний сезон.

Так как на побережье Катандзаро не было никакого укрытия для размещения войск, а уже начались обычные в Калабрии упорные зимние дожди, кардинал решил отправить часть своих людей для осады Кротоне, где королевская стража продолжала нести гарнизонную службу вместе с республиканцами и где собрались все патриоты, бежавшие из провинции; там же высадились прибывшие на судне из Египта тридцать два артиллерийских офицера, полковник и хирург-француз.

Итак, кардинал отрядил от своей армии две тысячи солдат регулярных войск и роты капитанов Джузеппе Спадеа и Джованни Челиа. К этим ротам он присоединил третью, линейную, с двумя пушками и одной гаубицей. Вся экспедиция отправлялась под командованием подполковника Переса де Вера. В качестве парламентёра к ним присоединили капитана Дандано де Марчедуза. И наконец, их сопровождал бандит самого последнего разбора, но прекрасно знающий край, где он в течение двадцати лет занимался разбоем на большой дороге, а теперь был облечен высокими полномочиями проводника королевской армии.

Этот бандит, по прозвищу Панзанера, был известен более чем десятком убийств.

В день приезда кардинала на побережье Катандзаро Панзанера бросился к его ногам, умоляя о милости — исповедать его.

Кардинал понял, что человек, который является на исповедь с ружьем за спиной и патронташем, а за поясом у которого заткнуты нож и пистолет, не обычный кающийся.

Он спешился, отошел в сторону от дороги и расположился у подножия дерева.

Бандит стал на колени и, выражая жестами глубокое раскаяние, развернул перед кардиналом целый список своих злодеяний.

Но у Руффо не было выбора: этот человек мог быть ему полезен. Он удовлетворился уверениями бандита, не пытаясь разобраться, насколько искренне его раскаяние, и дал ему отпущение грехов. Кардинал был вынужден поступить так, чтобы воспользоваться для блага короля топографическими познаниями, которые дон Алонзо Панзанера приобрел, действуя во вред обществу.

Случай не замедлил представиться, и, как мы сказали, Панзанера был назначен проводником экспедиционной колонны.

Колонна двинулась, а кардинал задержался, чтобы перестроить оставшуюся армию и сплотить силы реакции.

К концу третьего дня он в свою очередь тронулся в путь. Но так как ему предстояло совершить три перехода, следуя берегом моря и минуя населенные места, он поручил своему провиантмейстеру дону Гаэтано Перуччиоли нагрузить несколько повозок хлебом, сухарями, ветчиной, сыром и мукой и только после этого двинуться к Кротоне.

К концу третьего дня они прибыли к берегам реки Троккья, вздувшейся от дождей и таяния снегов.

Во время переправы, проходившей с огромными трудностями, колонна пришла в полный беспорядок, провиантмейстер со своими людьми и провизией бесследно исчез.

Как видим, Гаэтано Перуччиоли сумел воспользоваться случаем не хуже Алонзо Панзанеры.

В первые же сутки, едва успев приступить к своим обязанностям, он поспешил заложить прочный фундамент своего благосостояния.[134]

Пропажа обнаружилась только ночью: когда армия остановилась, чтобы расположиться на бивак, исчезновение Перуччоли стало очевидным по полному отсутствию провианта.

Этой ночью все легли спать голодными.

На следующий день, к счастью, после двух льё пути наткнулись на амбар, полный превосходной муки, и на стада одичавших свиней, какие на каждом шагу встречаются в Калабрии. Эта двойная манна небесная в пустыне была весьма кстати, и она немедленно превратилась в суп со свиным салом. Кардинал ел его, как и другие, хотя была суббота, то есть день постный. Но, имея звание высокого сановника Церкви, монсиньор обладал всей полнотой духовной власти и дал освобождение от поста не только самому себе, но и распространил его на всю армию.

Итак, санфедисты теперь могли без всяких угрызений есть свой суп с салом и находить его превосходным. Кардинал разделял мнение армии.

Однако не меньше, чем исчезновение провиантмейстера Перуччоли удивило кардинала появление маркиза Такконе, назначенного приказом генерала Актона сопровождать армию санфедистов в качестве казначея и по сему случаю приехавшего присоединиться к ней.

Кардинал как раз находился в мучном амбаре, когда ему доложили о маркизе. Такконе прибыл в дурную минуту: кардинал не ел с полудня вчерашнего дня и пребывал не в лучшем расположении духа.

Он подумал, что нежданный посланец привез пятьсот тысяч дукатов, которых не смог доставить ему в Мессине, или, вернее, сделал вид, будто верит ему. На самом деле кардинал был слишком опытен, чтобы совершать подобные ошибки.

Он сидел у стола на скамье, которую ему нашли с большим трудом, и отдавал приказы.

— А, это вы, маркиз, — сказал он еще прежде чем тот затворил за собой дверь. — Я получил уведомление от его величества, что вы нашли пятьсот тысяч дукатов и привезете их мне.

— Я? — удивленно пробормотал Такконе. — Должно быть, его величество был введен в заблуждение.

— Ну, тогда что же вы намерены здесь делать? Ведь вы же не собираетесь поступать в волонтёры?

— Я прислан сюда генерал-капитаном Актоном, ваше преосвященство.

— В каком качестве?

— В качестве казначея армии.

Кардинал расхохотался.

— Уж не думаете ли вы, — спросил он, — что я располагаю пятьюстами тысяч дукатов, чтобы дополнить ими ваш миллион?

— Я с горестью вижу, что ваше преосвященство подозревает меня в нечестности, — сказал Такконе.

— Вы ошибаетесь, маркиз. Мое преосвященство обвиняет вас в краже. И, до тех пор пока вы не представите мне доказательств противного, я буду настаивать на этом обвинении.

— Монсиньор, — заявил Такконе, доставая из кармана бумажник, — я буду иметь честь доказать вам, что эта сумма и многие другие были употреблены на различные нужды по приказанию генерал-капитана Актона.

И, приблизившись к кардиналу, он открыл свой бумажник.

Кардинал бросил на бумаги свой острый взгляд и, увидев там множество документов, которые показались ему не только чрезвычайно важными, но еще и в высшей степени любопытными, протянул руку, взял у маркиза бумажник и, подозвав часового, стоявшего у дверей, сказал ему:

— Позови двух своих товарищей, пусть возьмут этого господина за воротник, проводят его за четверть льё отсюда и оставят на большой дороге. Если же этот господин вздумает вернуться, стреляйте в него как в собаку, хотя собаку я уважаю больше, чем вора.

Затем, обратившись к маркизу, остолбеневшему от такого приема, он прибавил:

— Не беспокойтесь о ваших бумагах. Я сниму с них точную копию, тщательно пронумерую и отправлю королю. Итак, возвращайтесь в Палермо. Ваши бумаги прибудут туда вместе с вами.

И чтобы доказать маркизу, что он говорил серьезно, кардинал начал рассматривать бумаги еще раньше, чем тот вышел за дверь.

Завладев бумажником маркиза Такконе, кардинал мог поздравить себя с истинной находкой. Но так как сами мы этого бумажника не видели, то удовольствуемся тем, что сказал по сему поводу Доменико Саккинелли, историк прославленного porporato[135].

«Увидев эти документы, имевшие прямое отношение к секретным расходам, — пишет он, — кардинал мог убедиться, что злейшим врагом короля был Актон. Вот почему, увлекаемый своим усердием, он написал королю, пересылая ему все бумаги Такконе, с которых ради предосторожности снял копии:

„Государь, присутствие генерала Актона в Палермо ставит под угрозу безопасность Вашего величества и королевской семьи…“»

Саккинелли, у которого мы позаимствовали этот факт, после того как он был секретарем кардинала, стал его историком. Он смог схватить на лету только эту фразу, приведенную в кавычках; письмо кардинала к королю, написанное собственноручно, оставалось перед глазами Саккинелли всего лишь минуту, так как Руффо очень спешил отправить его Фердинанду.

Но, по крайней мере, об одном мы можем говорить с полным знанием дела: о том, что пятьсот тысяч дукатов так никогда и не отыскались.

Узнав об исчезновении провиантмейстера Перуччиоли, кардинал решил отложить переправу через реку, разлившуюся от дождей.

Пока будет собираться необходимый для экспедиции провиант, уровень воды понизится.

И действительно, 23 марта утром, когда реку уже возможно было перейти вброд и было собрано достаточное количество провианта, кардинал дал приказ возобновить поход, первый бросился на коне в реку и, хотя вода доходила ему до пояса, благополучно перебрался на другой берег.

Вся армия последовала за ним.

Трое, которых унесло течением, были спасены моряками из Пиццо.

В ту минуту, когда кардинал ступил на противоположный берег, к нему подъехал гонец, несшийся во весь опор и весь забрызганный грязью: он объявил, что накануне, 22 марта, город Кротоне был взят.

Эта новость была встречена криками «Да здравствует король! Да здравствует вера!»

Кардинал продолжал свой путь форсированным маршем и, пройдя через Кутро, достиг окрестностей Кротоне на второй день Пасхи, 25 марта.

Город во многих местах дымился: то были остатки пожаров.

Приближаясь, кардинал услышал ружейные выстрелы, крики и вопли и понял, что его присутствие там крайне необходимо.

Он пустил лошадь в галоп, но, едва въехав в ворота города, остановился ошеломленный: улицы были усеяны трупами; в разрушенных домах были выбиты окна и двери; некоторые из них догорали.

Остановим на минуту внимание на Кротоне, его разгром был одним из самых печальных эпизодов этой неискупимой войны.

Кротоне, в чьем имени двадцать пять минувших столетий изменили всего лишь одну букву, — это древний Кротон, соперник Сибариса. Он был столицей одной из республик Великой Греции в Бруттии. Чистотой нравов, мудростью общественных установлений Кротон был обязан Пифагору: он основал там школу и сделал город врагом Сибариса. Кротон был родиной многих прославленных атлетов, и среди прочих знаменитого Милона; подобно Мартену из Нора и Матье из Дрома, он прославил пусть не департамент, но свой родной город (его название стало прилагаться к имени атлета). Это тот самый Милон, который, обвязав голову веревкой, разорвал ее, напрягши виски. Это он обошел арену, неся на плечах быка, а затем убил его ударом кулака и съел в тот же день.

Из Кротона же родом был знаменитый врач Демокед, живший при дворе Поликрата Самосского, того неправдоподобно счастливого тирана, кто в чреве рыб находил перстни, брошенные им в море; в Кротоне родился и Алкмеон, ученик Аминты, написавший книгу о природе души и сочинение по медицине и первым вскрывавший свиней и обезьян, чтобы понять строение человеческого тела.

Кротон был опустошен Пирром, захвачен Ганнибалом и снова отвоеван римлянами, основавшими там свою колонию.

В ту пору, о какой мы ведем рассказ, Кротоне был всего лишь поселением, которое тем не менее сохранило за собой имя своего прародителя.

Там были небольшая гавань, замок у моря, остатки укреплений и стен — все это делало Кротоне хорошо защищенной крепостью.

Так как республиканцы были там в большинстве, королевский гарнизон, когда вспыхнула революция, вынужден был с ними примириться. Начальник гарнизона Фольяр был смещен и арестован как роялист, и на его место назначен капитан Дюкарн, до того содержавшийся в тюрьме по подозрению в якобинстве. В силу такой чехарды, довольно обычной в подобного рода обстоятельствах, смещенный со своего поста, Фольяр теперь сам заменил Дюкарна в темнице.

Кроме того, к этому гарнизону, на который нельзя было слишком полагаться, должны были присоединиться все патриоты, бежавшие от Руффо и Де Чезари; они объединились в Кротоне и сейчас находились в его стенах, так же как и тридцать два француза, прибывшие туда, как мы говорили, из Египта.

Эти тридцать два француза были главной защитой города, недаром пятнадцать из них сложили там свои головы.

Две тысячи, посланные кардиналом против Кротоне, двигались по дороге, обрастая как снежный ком. Все крестьяне в окрестностях Кротоне и Катандзаро, способные взять в руки ружье, вооружились и примкнули к походу роялистов. Сверх того, помимо армии санфедистов, близ Кротоне скопилось, заняв лучшие позиции, множество вооруженных людей из тех, кто по любому поводу собирается в шайки и в любое время выжидает момент, чтобы нанести удар; при этом они от нечего делать прерывали пути между городом и окружающими его поселениями.

Утром 21 марта, в страстной четверг, парламентёр капитан Дардано был направлен в Кротоне командиром роялистского похода. Кротонцы пустили его в крепость с завязанными глазами. Он показал свои верительные грамоты, подписанные кардиналом. Но, может быть, в них недоставало какой-нибудь формальности, потому что Дардано был схвачен, брошен в темницу, судим военным судом и приговорен к смерти как бандитствующий против республики. Быть может, слово «бандит» и не французское, но уж наверное неаполитанское, и да будет нам позволено им воспользоваться, тем более что в нашем повествовании оно потребуется еще не раз.

Санфедисты, видя, что парламентёр не возвращается и предложение сдаться, сделанное ими городу, остается без ответа, решили, не теряя ни минуты, освободить Дардано, если капитан еще жив, или отомстить, если он мертв. Поэтому они обратились к своему проводнику Панзанере, составили отряд, прихватили с собой для большей верности одного местного жителя и, ведомые ими, подошли ночью к стенам города, заняв выгодную позицию с северной стороны. Под покровом темноты они установили батарею в несколько пушек и, выставив лишь две линейные роты, укрыли всю массу волонтёров — три-четыре тысячи человек — в складках местности, не обращая внимания на дождь, ливший потоками, и стараясь уберечь только патроны и ружья.

Они оставались там всю ночь под страстную пятницу, и с рассветом командующий походом подполковник Перес послал несколько бомб и гранат в направлении крепости, словно бросая ей вызов.

При грохоте разрывающихся метательных снарядов и при виде двух линейных рот, стоявших без всякого прикрытия, кротонцы подумали, что кардинал — а они знали о его продвижении — подошел к стенам города с регулярной армией.

Было известно, что крепость слабо укреплена и не может долго оказывать сопротивление. Собрали военный совет, призвав французского подполковника; он открыто и ясно заявил, что, поскольку существует только два решения, он как иностранец присоединится к тому, какое примет большинство…

Эти два решения были: либо принять условия, предложенные кардиналом через своего парламентёра Дардано, и в этом случае в ту же минуту парламентёра освободить; либо предпринять энергичную вылазку и отогнать бандитов, немедленно занять посты на крепостных стенах и, оказывая отчаянное сопротивление врагу, ждать прихода французской армии, которая, как говорили, двигалась сейчас к Калабрии.

Именно последнее решение и было принято. Французский подполковник присоединился к нему, и все подготовились к вылазке — от успеха или неуспеха ее должно было зависеть спасение или гибель города.

Согласно этому решению в тот же день страстной пятницы в девять утра, под дробь барабана, с зажженным фитилем, республиканцы вышли из ворот города. Роялисты, со своей стороны, открыв неприятелю только узкий фронт и спрятав три четверти своих сил, дали им выполнить ложный маневр, так что республиканцы подумали, будто они окружили врага.

Но едва с обеих сторон начался артиллерийский огонь, как спрятавшиеся волонтёры, заранее составившие по советам Панзанеры план сражения, поднялись справа и слева, оставив в центре, чтобы сопротивляться республиканцам, две линейные роты и артиллерию; потом, пользуясь благоприятным рельефом местности, оба крыла двинулись беглым шагом, ударили во фланг противника, стреляя направо и налево, и это благодаря меткости стрелков имело сокрушительное действие.

Патриоты сразу же увидели, что попали в ловушку, но так как у них оставалось только два пути — погибнуть на месте и тем самым отдать город врагу или быстро отступить и уже под защитой городских стен постараться как-то возместить понесенный урон, они избрали второй. Был отдан приказ отходить. Теснимые со всех сторон, патриоты бежали в страшном беспорядке, бросив в спешке свою артиллерию; враг следовал за ними по пятам; Панзанера и десяток его людей достигли ворот города одновременно с бегущими и, непрестанно стреляя, помешали им поднять за собой мост; так как республиканцы не смогли закрыть ворота и санфедисты захватили их, патриотам пришлось покинуть город и укрыться в цитадели.

Распахнутые ворота остались без всякой защиты; наступавшие бросились туда, стреляя во все, что им встречалось, — в мужчин, женщин, детей, даже в животных, сея повсюду смятение; затем атака приняла более организованный характер, отряды объединились и двинулись на цитадель.

Нападающие стали захватывать дома, расположенные близ крепости; кротонцы встретили их огнем из всех окон.

Но, в то время как между регулярными частями и защитниками крепости шла перестрелка, две линейные роты вошли в город, установили там батарею и в свою очередь открыли огонь.

Случаю было угодно, чтобы снаряд срезал древко республиканского знамени и сбил трехцветный неаполитанский флаг, поднятый над крепостью. При виде этого солдаты старого королевского гарнизона, которых объединили с патриотами против их воли, решили, что это знамение свыше, повелевающее им снова стать в ряды роялистов; они тотчас обратили оружие против республиканцев и французов, спустили мост и распахнули ворота.

Две линейные роты немедленно вошли в цитадель, и французы — их осталось всего семнадцать — были заключены вместе с патриотами в темницу той же крепости, где они надеялись обрести убежище.

Парламентёр Дардано, осужденный на смерть, но еще невредимый, был освобожден.

С этой минуты Кротоне был предоставлен всем ужасам, который переживает город, взятый приступом, — иными словами, убийствам, грабежу, насилию и пожарам.

Кардинал приехал к тому времени, когда, упившись кровью, золотом, вином, похотью, его армия предоставила несчастному изнемогающему городу нечто вроде перемирия, вызванного усталостью.

CXXVI

НЕБОЛЬШИЕ ПОДАРКИ ПОДДЕРЖИВАЮТ ДРУЖБУ

В то время как лошадь кардинала Руффо со своим прославленным седоком вступила в город Кротоне и, по брюхо в крови, оглушенная шумом, подымалась на дыбы при виде рушащихся в пламени домов, король охотился, ловил рыбу и играл в реверси.

Нам неизвестно, какие выгоды принесло добровольное изгнание короля его карману и его игре; но мы знаем, что никогда сам святой Губерт, покровитель охотников, не был окружен утехами, подобными тем, среди которых Фердинанд забывал о потере своего королевства.

Честь, оказываемая королем президенту Кардилло, охотясь в его поместье Илличе, не давала спать многим его подданным, в том числе настоятельнице монастыря урсулинок в Кальтаниссетте.

Ее обители, расположенной на полпути между Палермо и Джирдженти, принадлежали огромные леса и равнины. Эти угодья, и без того полные дичи, благодаря заботам превосходной аббатисы населялись еще обильнее — ланями, оленями и дикими кабанами; и когда охота стала поистине достойной короля, аббатиса собственной персоной, вместе с четырьмя самыми хорошенькими монахинями отправилась в Палермо, испросила аудиенции у монарха и умоляла его королевское величество разрешить бедным затворницам, душами которых она руководила, насладиться зрелищем охоты. Охота, предлагаемая ею, рисовалась в чертах столь исключительных и заманчивых, что король никак не мог ей отказать: было решено, что на следующий день он отправится в путь вместе с аббатисой и четырьмя ее адъютантшами, проведет целый день в молитвах, готовясь к убийству ланей, оленей и косуль, подобно тому как Карл IX молитвами подготовился к убийству гугенотов и после этой подготовки перешел от созерцательного образа жизни к деятельному.

Итак, король пустился в дорогу. Курьер, посланный заранее, объявил оставшимся в святой общине, что просьба аббатисы принята благосклонно и его величество прибудет первым, а вскоре за ним последует весь двор.

Фердинанд предвкушал большое удовольствие как от самой предстоящей охоты, так и от того, что она будет происходить в столь необычных условиях. Но в ту минуту, когда он собирался подняться в карету, ему передали от имени королевы номер «Партенопейского монитора», где сообщалось о разоблачении заговора Беккеров и об аресте двух его главарей — отца и сына. Мы помним, что король питал к молодому Андреа дружеское расположение; когда же он прочел, что заговор, призванный избавить его от французов и якобинцев, не впутывая в это дело его королевскую особу, раскрыт, и одновременно узнал, что схвачены те двое, кто среди всеобщего равнодушия, насчет которого он отнюдь не обольщался, представили ему столь безусловное доказательство своей преданности, гнев его вспыхнул с удвоенной силой.

Одно утешение: успехи кардинала и Трубриджа оставляли ему надежду отомстить. Он отметил в своей записной книжке имя Луизы Молина Сан Феличе и поклялся себе, что, если он когда-нибудь снова взойдет на трон, «мать Отечества» дорого заплатит за этот титул, которым украсил ее «Партенопейский монитор».

К счастью, чувства Фердинанда, и особенно чувства тягостные, не отличались постоянством. Он вздохнул один раз о Симоне Беккере, другой — об Андреа, дал себе повторное обещание казнить Луизу Сан Феличе и тут же всецело предался прямо противоположным чувствам, что должны были вызвать в его душе четыре хорошенькие юные монахини и аббатиса, простирающая свое уважение к монаршему достоинству так далеко, что малейшие желания короля были для нее приказами, столь же священными, как если бы они исходили от самого Господа Бога и передавались ей через посредство ангелов.

Страсть короля к охоте была общеизвестна. Поэтому все в Палермо очень удивились, когда ночью прибыл курьер, известивший, что его королевское величество, несколько утомившись в дороге и нуждаясь в отдыхе, поручил передать, что охота не то чтобы отменяется, но выезд других охотников задерживается на двое суток. Этот контрприказ мог вызвать в Палермо тревогу, и гонцу было поручено передать, что врач святой общины, не имея оснований беспокоиться о здоровье короля, прописывает ему только ароматические ванны.

Когда курьер отправлялся в обратный путь, король как раз принимал свою первую ванну.

Летопись не сохранила никакого упоминания о том, была ли келья аббатисы, подобно комнате президента Кардилло, расположена против опочивальни короля и возымел ли Фердинанд в четыре часа утра желание посмотреть, к лицу ли аббатисе ночной чепец, как недавно пожелал взглянуть, что за вид будет у президента в ночном колпаке; летописцы ограничились тем, что сообщили: король оставался в монастыре целую неделю; пять дней сряду он охотился; трофеи были так же обильны, как в лесах Персано и Аспрони; король забавлялся от души, и у монахинь были все развлечения, какие только могло им доставить королевское присутствие.

Король дал торжественное обещание вернуться к ним, и только при этом условии святые голубки согласились отпустить Фердинанда из-под своих крыл.

На полпути из Кальтаниссетты в Палермо король встретил гонца кардинала. Гонец вез ему письмо; в нем описывались все подробности взятия Кротоне и страшные дела, совершенные там. Кардинал сожалел о допущенных жестокостях, оправдывая себя тем, что город был взят в его отсутствие и он не мог их предотвратить.

Он спрашивал короля, что ему делать с семнадцатью французами, которые были заключены в крепости вместе с калабрийскими патриотами.

Король вовсе не хотел медлить с выражением кардиналу своего удовлетворения. В Виллафрати был назначен привал и короля ждал обед.

Там его величество потребовал перо и чернила и собственноручно начертал нижеследующее послание.

Сожалея, что не можем привести письмо кардинала Руффо, мы зато с удовлетворением предлагаем вниманию читателей ответ короля; мы сами перевели его с оригинала и за достоверность ручаемся.

«Виллафрати, 5 апреля 1799 года.

Мой преосвященнейший,

я получил по дороге из Кальтаниссетты в Палермо Ваше письмо от 26 марта, где Вы рассказываете мне о делах этого несчастного города Кротоне. Разграбление, которому он подвергся, сильно огорчило меня, хотя, говоря по правде и между нами, его жители вполне заслужили то, что с ними произошло, устроив против меня бунт. Вот почему я повторяю Вам, что не хочу оказывать ни малейшего милосердия тем, кто восстал против Бога и меня. Что касается французов, обнаруженных Вами в крепости, я сию же минуту отправляю приказ, чтобы их тотчас препроводили во Францию, так как их надо рассматривать как зачумленное племя и обезопасить себя от общения с ними, удалив их.

В свою очередь я тоже могу сообщить Вам новости: от коммодора Трубриджа пришло два письма: одно — из Прочиды, я получил его в прошлое воскресенье в Кальтаниссетте, где был на отдыхе, другое мне доставили позавчера. Так как рядом со мною не было никого, кто бы знал английский язык, я оба письма тотчас отослал в Палермо, чтобы леди Гамильтон мне их перевела. Как только они будут переведены, я тут же перешлю Вам копии. Надеюсь, что вести, содержащиеся в них, и те, что я смогу собрать по приезде (я тотчас же Вам их сообщу), не принесут Вам огорчения, насколько мог разобрать эти письма Чирчеллос его ломаным английским. Трубридж просил, чтобы ему прислали судью, дабы судить и приговаривать к смерти бунтовщиков. Я написал Кардилло, чтобы он сам выбрал подходящего человека, так что если он исполнил мое приказание и в понедельник уже отправил судью, а тот благодаря Богу и попутному ветру прибыл и взялся за дело соответственно данной ему инструкции не церемониться с обвиняемыми, то, уверяю Вас, там подвешено уже немало casicavalli[136].

Со своей стороны, советую Вам, мой преосвященнейший, действовать сообразно мыслям, мною здесь высказанным, и притом с неусыпным усердием. „Щедрые побои и скудная еда — вот лучшее воспитание“, — гласит неаполитанская пословица.

Мы здесь в большой тревоге, ожидая вестей от наших милых русских. Если они прибудут скоро, я надеюсь, что мы быстро устроим тут славный пир и с помощью Господа Бога положим конец этой проклятой истории.

Я в отчаянии, что все еще идут дожди, ведь они помешают нашим действиям. Надеюсь, что слякоть не вредит Вашему здоровью. Наше, слава Богу, благополучно, а если бы и было плохо, добрые вести, что мы получаем от Вас, поправили бы его. Да хранит Вас Господь и да благословит впредь все Ваши начинания, как этого желает и молит недостойный раб Божий

любящий Вас Фердинанд Б.»

В письме его величества есть одна фраза, которую читатели, малознакомые с итальянским языком или, вернее, с неаполитанским наречием могут не понять. Мы имеем в виду игривое замечание короля: «Уверяю Вас, там подвешено уже немало casicavalli».

Всякий, кто прогуливался по улицам Неаполя, видел лавки торговцев сыром: в них с потолка свисают головки особого вида сыров, изготавливаемых только в Калабрии. Они имеют форму большой репы с головкой.

В середине твердой массы находится комочек сливочного масла, сохраняющего благодаря совершенному отсутствию воздуха свежесть в течение нескольких лет.

Эти сыры подвешивают за шейку.

Таким образом, говоря о подвешенных репках, король просто-напросто выражает надежду, что немало патриотов уже повешено.

Что касается приведенной королем пословицы «Щедрые побои и скудная еда — вот лучшее воспитание», то ее, я думаю, толковать не приходится. Нет такого народа, который не слышал бы от кого-нибудь из своих королей подобных пословиц и не устраивал бы революций, чтобы получить поменьше побоев и побольше еды.

Первое, о чем спросил король Фердинанд по приезде в Палермо, был перевод писем Трубриджа.

Этот перевод его уже ждал.

Ему оставалось только приложить его к письму кардиналу, написанному в Виллафрати, и тот же самый гонец мог их забрать.

«Лорду Нельсону.

3 апреля 1799 года.

Неаполитанские флаги реют на всех Понцианских островах. Ваша светлость никогда не присутствовали на подобном празднестве. Народ буквально безумствует от радости и с шумом и гамом требует своего возлюбленного монарха. Если бы знать состояла из людей чести или твердых правил, ничего не могло бы быть легче, чем заставить армию перейти на сторону короля. Сюда бы только тысячу храбрых английских солдат, и я обещаю Вам, что король будет восстановлен на троне в течение двух суток. Я прошу Вашу светлость особо рекомендовать королю капитана Кьянки. Это славный и храбрый моряк, честный и верный подданный, желающий блага своей стране. Если бы весь королевский неаполитанский флот состоял из таких, как он, народ никогда бы не восстал.

У меня на борту есть разбойник по имени Франческо, бывший неаполитанский офицер. Ему принадлежит поместье на острове Искья. Он командовал крепостью, когда мы ее брали. Народ разодрал в клочья его гнусный трехцветный мундир и вырвал пуговицы с изображением колпака Свободы. Оставшись без мундира, он имел дерзость снова надеть свою прежнюю форму неаполитанского офицера. Но, позволив ему оставить его мундир, я сорвал с него эполеты и кокарду и велел ему бросить все это за борт, после чего оказал ему особую честь, надев на него двойные оковы. Народ порубил на куски дерево Свободы и расколол в щепки древко венчавшего его знамени; так что от этого знамени не осталось ни крошечного кусочка, который я мог бы положить к ногам Его Величества. Но что касается дерева Свободы, тут мне больше повезло: я отправляю Вам два полена с именами тех, кто мне их дал.

Надеюсь, что Его Величество сожжет эти полена и погреется у огня.

Трубридж.

P.S. Только что я узнал, что Караччоло удостоился чести нести караульную службу как простой солдат и что вчера он стоял на часах у дверей дворца. Всех принуждают, хотят они того или нет, поступать на службу.

Как вы знаете, Караччоло получил от короля отставку».

Мы подчеркнули в постскриптуме Трубриджа то, что имеет отношение к Караччоло.

Как будет видно позднее, две эти фразы, если бы у Нельсона хватило благородства предъявить трибуналу письмо Трубриджа, могли бы оказать огромное влияние на судей, когда шел процесс адмирала.

Вот второе письмо Трубриджа; оно датировано следующим днем.

«4 апреля 1799 года.

Французские войска насчитывают несколько более двух тысяч человек.

Они распределяются следующим образом:

300 солдат в замке Сант’Эльмо;

200 — в замке Кастель делл’Ово;

1400 — в Кастель Нуово;

100 — в Поццуоли;

30 — в Байе.

Бои в Салерно сопровождались большими потерями со стороны французов; ни один человек не вернулся невредимым. Раненых было 1500 человек.

Говорят также, что при штурме города Андрия в Абруцци было убито три тысячи французов.

Французы и неаполитанские патриоты ссорятся. Между ними царит большое недоверие. Часто случается, что во время встречи ночных дозоров, когда один кричит: „Кто идет?“, а другой отвечает: „Республика“, происходит обмен ружейными выстрелами.

Ваша милость видит, что отнюдь не благоразумно подвергать себя опасности, появляясь на улицах Неаполя.

Я только что получил известие, что на Искье священник по имени Альбавена призывает народ к мятежу. Посылаю шестьдесят швейцарцев и триста верноподданных, чтобы схватить его. Надеюсь, что через сутки мне его уже доставят живым или мертвым. Умоляю Вашу милость попросить короля прислать честного судью обратным рейсом „Персея“, иначе у меня не будет возможности продолжать действовать таким образом. Народ может в любую минуту вырвать негодяев из моих рук и растерзать их. Для успокоения народа надо как можно скорее повесить дюжину республиканцев».

Едва Трубридж отправил эти письма и проводил глазами посыльное судно, которое повезло почту в Палермо, как он увидел, что к его фрегату со стороны Салерно приближается баланселла.

Вести с суши поступали к нему ежечасно. Поэтому Трубридж, убедившись, что лодка шла именно к «Sea-Horse»[137], где он находился, спокойно ожидал ее приближения; лодка подошла, на полагающееся в таких случаях «Кто гребет?» был назван соответствующий пароль.

В баланселле было два человека; один из них поднялся на мостик, держа на голове высокую корзину. Оказавшись на палубе, он спросил, где его превосходительство коммодор Трубридж.

Трубридж выступил вперед. Он немного говорил по-итальянски, поэтому сам мог допросить человека с корзиной.

Тот даже не знал, что вез. Ему поручили передать коммодору одну вещь, что он и сделал, и взять у него расписку в доказательство того, что он и его товарищ исполнили поручение.

Перед тем как выдать расписку, Трубридж захотел узнать, что же ему прислали. Он разрезал веревки, обматывавшие корзину, и, в окружении двойного кольца офицеров и матросов, привлеченных любопытством, погрузил руку в корзину, но тотчас же отдернул прочь жестом отвращения.

Все рты раскрылись, чтобы спросить, что там такое; но дисциплина, царящая на борту английского судна, пересилила нетерпение.

— Открой эту корзину, — сказал Трубридж матросу, привезшему ее, в то же время вытирая пальцы батистовым носовым платком, как сделал это Гамлет, после того как держал в руке череп Йорика. Матрос повиновался, и первое, что заметили, была густая черная шевелюра.

Прикосновение к ней и вызвало дрожь отвращения, которого коммодор не мог в себе побороть.

Вслед за волосами показался лоб, потом глаза и наконец все лицо. Но моряк отнюдь не был так впечатлителен, как аристократ-капитан.

— Ну и ну! — сказал он, ухватив за волосы и вытаскивая из корзины отрубленную человеческую голову, заботливо упакованную и покоившуюся на ложе из отрубей. — Это же голова дона Карло Гранозио из Джиффони.

Вынимая голову из ее футляра, он выронил записку. Трубридж поднял послание. Оно действительно было адресовано ему и содержало следующие строки:

«Командиру английской базы.

Салерно, 24 апреля, утро.

Сударь, как верный слуга Его Величества моего короля Фердинанда — да хранит его Бог! — имею честь поднести Вашему превосходительству голову дона Карло Гранозио из Джиффони, служившего непосредственно под началом гнусного комиссара Фердинандо Руджи. Упомянутый Гранозио был убит мною в местечке, называемом Пуджи, в районе Понтеканьяно, при бегстве.

Я прошу Ваше превосходительство принять эту голову и соблаговолить считать мой поступок доказательством моей преданности короне.

С уважением, коего вы достойны,

верный слуга короля

Джузеппе Мануизио Вителла».

— Перо и бумагу! — потребовал Трубридж, закончив чтение.

Ему принесли требуемое, и он написал по-итальянски:

«Я, нижеподписавшийся, подтверждаю, что, получив от г-на Джузеппе Мануизио Вителла через посыльного голову дона Карло Гранозио из Джиффони в хорошем состоянии, не премину при первом же удобном случае отослать эту голову в Палермо королю, который, без сомнения, сумеет оценить подобный подарок.

Трубридж.

26 апреля 1799 года, в четыре часа пополудни».[138]

Он завернул в расписку гинею и дал ее моряку; тот поспешил присоединиться к своему товарищу, должно быть менее торопясь разделить с ним гинею, чем рассказать о происшедшем.

Трубридж сделал знак одному из матросов взять голову за волосы, опустить ее в мешок и поместить в корзину в том же положении, в каком она была до того, как корзину открыли. Потом, когда все было проделано, он приказал:

— Отнесите это в мою каюту.

И с невозмутимостью, свойственной только англичанам, поведя плечами, что было присуще ему одному, сказал:

— Веселый товарищ! Жаль, что придется с ним расстаться!

И действительно, на следующий день представился случай отправить судно в Палермо, и ценный подарок дона Джузеппе Мануизио Вителла был отослан его величеству.

CXXVII

ЭТТОРЕ КАРАФА

Напомним, что коммодор Трубридж в письме к лорду Нельсону говорил, о двух крупных поражениях, которые понесли неаполитанские патриоты в союзе с французами, — одно под городом Андрия, другое под Салерно.

Эта весть, достоверная наполовину, была сообщением о последствиях плана, задуманного Мантонне, военным министром республики, в согласии с Шампионне, главнокомандующим французской армией.

Напомним, что после этого Шампионне был отозван, чтобы дать отчет в своих действиях. На его место был назначен Макдональд.

Но когда главнокомандующий покинул Неаполь, две колонны уже были в пути.

Поскольку каждая из них сопровождалась нашими главными персонажами, мы сейчас за ними последуем: за одной — в ее триумфальном марше, за другой — в ее поражениях.

Сильнейшая из этих двух колонн, состоявшая из шести тысяч французов и тысячи неаполитанцев, направлялась в Апулию. Дело шло о том, чтобы отвоевать житницу Неаполя, блокированную английским флотом и почти полностью подпавшую под власть сторонников монархии.

Шесть тысяч французов находились под командованием генерала Дюгема, совершавшего, как мы видели, чудеса храбрости в битве за Неаполь, а тысяча неаполитанцев — под началом одного из тех персонажей этой истории, с кем мы познакомили наших читателей на первых же страницах: Этторе Карафа, графа ди Руво.

Случилось так, что первый город на пути франко-неаполитанской колонны был Андрия, древнее владение его рода, и он, как старший, являлся его синьором.

Андрия была хорошо укреплена. Но Руво надеялся, что город, синьором которого он был, не станет противиться его слову. Поэтому он применил все средства, вел всякого рода переговоры, чтобы побудить жителей принять сторону республиканцев. Но все оказалось напрасно, и он ясно увидел, что будет вынужден применить против них последние аргументы королей, которые хотят остаться тиранами, и народов-рабов, которые хотят стать свободными, — иными словами, порох и огонь.

Однако, перед тем как овладеть Андрией, надо было занять Сан Северо.

Сторонники Бурбонов, собравшиеся в Сан Северо, приняли имя объединенной армии Апулии и Абруцци. Этот человеческий сгусток, в котором можно было насчитать до двенадцати тысяч человек, состоял из трех различных частей, как и все армии санфедистов той поры, — тут были остатки королевской армии Макка, каторжники, которых король выпустил на свободу, покидая Неаполь[139], чтобы, смешавшись с брошенным им народом, они передали ему страшную, разлагающую силу преступления, и, наконец, немногие истинные приверженцы короны, возбуждавшие всех прочих фанатизмом своих убеждений.

Это войско, покинувшее Сан Северо, потому что город не предоставлял своим защитникам укрепленной позиции, заняло холм; такой выбор свидетельствовал о том, что у его командиров имелись кое-какие военные познания. То была возвышенность, засаженная лавровыми деревьями; она господствовала над широкой, уходящей вдаль равниной. Артиллерия санфедистов держала под прицелом все дороги, какими можно было пройти на равнину, где маневрировала прекрасная и многочисленная кавалерия.

Двадцать пятого февраля Дюгем оставил в Фодже Бруссье и Этторе Карафа, чтобы охранять тылы, а сам двинулся на Сан Северо.

Приблизившись к роялистам, Дюгем удовольствовался тем, что велел им передать следующее: «В Бовино я приказал расстрелять бунтовщиков и трех солдат, виновных в краже. То же будет и с вами. Или вы предпочитаете мир?»

Сторонники Бурбонов ответили: «А мы расстреляли республиканцев, горожан и священников-патриотов, которые требовали мира. Жестокость за жестокость — пусть будет война!»

Генерал Дюгем разделил свое войско на три отряда: один двинулся в сторону города, два других окружили холм, чтобы никто из санфедистов не мог скрыться.

Генерал Форе, командовавший одним из двух отрядов, прибыл первым. Под его началом было около пяти сотен человек: поровну пехотинцев и кавалеристов.

Увидев эти пять сотен и посчитав, что у них самих больше двенадцати тысяч, санфедисты ударили в набат в Сан Северо и выступили им навстречу на равнину.

Французский отряд, видя, как лавина людей спускается с холма, построился в каре и приготовился принять ее в штыки. Но сражение еще не началось, как вдруг послышалась оживленная ружейная пальба. Стреляли в самом Сан Северо, и было видно, как через ворота выбегают люди.

Это был Дюгем, который атаковал город, овладел им и появился со стороны, противоположной Форе.

Его появление изменило картину сражения, Санфедисты были вынуждены разделиться на два отряда. Но, к тому времени, когда они закончили перестраиваться и начали бой, появилась третья колонна и французы окончательно окружили бурбонцев.

Замкнутые в треугольнике огня, они попытались вернуться на свои прежние позиции, неблагоразумно ими покинутые; но барабаны забили атаку с трех сторон, и французы ускоренным шагом устремились на санфедистов.

Как только страшный штык начал делать свое дело среди этого войска, в беспорядке отступавшего к вершине холма, сражению пришел конец: оно превратилось в бойню.

Дюгем должен был отомстить за трехсот убитых патриотов и за дерзкий ответ, данный его парламентёру.

Трубы продолжали трубить, давая сигнал к истреблению. Резня длилась три часа. Три тысячи трупов остались на поле боя, и еще через три часа их было бы вдвое больше, если бы вдруг из ворот Сан Северо не вышла группа женщин в траурных одеждах; они держали за руки детей и стали молить французов о жалости, подобно тем римлянкам, что пришли умолять Кориолана.

Дюгем поклялся сжечь Сан Северо, но при виде этой великой скорби дочерей, сестер, матерей и жен он даровал городу пощаду.

Эта победа имела далеко идущие последствия и оказала большое влияние на последующие события. Все жители Гаргано, гор Табурно и Корвино послали французам депутации и заложников в знак своего повиновения.

Дюгем отправил в Неаполь знамена, захваченные у кавалерии санфедистов; что касается штандартов, то это были просто покрывала с алтарей.

После падения Сан Северо у сторонников Бурбонов остались только три важных укрепленных пункта — Андрия, Трани и Мольфетта.

Мы говорили, что республиканцы двинулись в поход, когда Шампионне был еще главнокомандующим французских войск в Неаполе; читатель этой книги осведомлен о том, что его отозвали, и знает, при каких обстоятельствах это произошло.

Через несколько дней после битвы под Сан Северо Макдональд, назначенный главнокомандующим вместо Шампионне, вызвал к себе Дюгема.

Бруссье заместил Дюгема и получил приказ двинуть войска на Андрию и Трани. Он присоединил к 17-й и 64-й полубригадам гренадеров 66-го и драгунов 16-го полков, шесть орудий легкой артиллерии, отряд, пришедший с Абруцци под началом командира бригады Берже, и неаполитанский легион Этторе Карафа, горевший желанием сражаться: в последних событиях он участия не принимал.

Андрия и Трани восстановили свои фортификации, причем к старым укреплениям, которые их защищали, добавились новые; все ворота были замурованы, за исключением одних; за каждыми воротами были прорыты широкие рвы, защищенные брустверами, на улицах возведены баррикады, в стенах домов пробиты бойницы, двери блиндированы.

Двадцать первого марта началось наступление на Андрию. На следующий день, с рассветом, город был окружен и драгуны под командованием командира бригады Леблана размещены так, чтобы прорвать связь между Андрией и Трани.

Колонна, составленная из двух батальонов 17-й полубригады и легиона Карафы, получила приказ атаковать ворота Камаццы, тогда как генерал Бруссье должен был взять штурмом ворота Трани, а адъютант генерала Дюгема Ордонно, вылечивший свою рану, которая была получена при осаде Неаполя, пробиться через ворота Барры.

Мы уже говорили, каков был Этторе Карафа, — прирожденный военный, генерал и солдат одновременно, скорее солдат, чем генерал, храбрый как лев; для него поле боя было родной стихией. Он не только принял командование, но и возглавил свою колонну; сжав в одной руке обнаженную шпагу, а в другой держа красно-желто-синее знамя, он подошел вплотную к стенам города под градом пуль, измерил высоту крепостной стены с помощью лестницы, поставил ее на такое место, откуда она достигла края стены, и с криком «Кто любит меня, за мною!» ринулся, как герой Гомера или Тассо, на штурм крепости.

Битва была ужасной. Этторе Карафа с клинком в зубах, сжимая одной рукой знамя, держась другой за стойку лестницы, поднимался со ступеньки на ступеньку; ядра и пули, сыпавшиеся вокруг, не могли остановить его.

Наконец он схватился за зубец стены, и ничто теперь не могло заставить его разжать руку.

Его шпага, вертясь, очертила большой круг, а внутри этого круга был виден он сам, впервые устанавливающий на стенах Андрии трехцветное знамя.

Пока Этторе Карафа, сопровождаемый несколькими смельчаками, подымался на стену и, несмотря на усилия врагов, численно превосходящих в десять раз его войско, удерживался там, снаряд разбил ворота Трани и через образовавшуюся брешь французы хлынули в город.

Но за воротами был ров; все они стали падать туда и в одну минуту заполнили его.

Тогда, помогая друг другу (раненые подставляли свои плечи здоровым), солдаты Бруссье, с той французской яростью, которой ничто не в силах противостоять, преодолели ров и растеклись по улицам под градом пуль, сыпавшихся на них из всех домов и убивших за несколько минут более дюжины офицеров и более сотни солдат, достигли главной площади, где и укрепились.

Этторе Карафа со своей колонной соединился с ними. С него ручьем струилась кровь — своя и чужая.

Люди колонны Ордонно, не сумевшие войти в город через ворота Барры (они были замурованы), слыша в городе стрельбу, решили, что Бруссье или Карафа нашли в стене проход и им воспользовались. Они быстро обогнули городскую стену, обнаружили пролом в воротах Трани и вошли в город.

На площади, где после только что описанного кровопролитного боя соединились три французские и одна неаполитанская колонны, проявилась та неистовая ярость, которая воодушевляла жителей Андрии. Мы сейчас приведем один лишь пример.

Двенадцать человек, забаррикадировавшихся в доме, осаждал целый батальон.

Им трижды предлагали сдаться, и трижды они отказывались.

Тогда велели подкатить пушку, чтобы обрушить на них дом. Все защитники были погребены под развалинами, и ни один не сдался.

Объяснение этому следующее.

На площади был установлен алтарь; на нем возвышалось огромное распятие, и накануне битвы в руке Христа нашли бумагу. Там было написано:

«Иисус сказал, что ни ядра, ни пули французов не могут причинить никакого вреда жителям Андрии, и обещал им сильное подкрепление».

И действительно, в тот же вечер в Андрию прибыл из Битонто полк в составе четырехсот человек, что подтвердило пророчество Иисуса. Полк присоединился к осажденным или, вернее, к тем, кому на следующий день предстояло ими стать.

Защита была отчаянной. Французы и неаполитанцы оставили у стен города тридцать офицеров, двести пятьдесят унтер-офицеров и солдат. Шесть тысяч человек было порублено саблей.

Этторе Карафа стал героем дня.

Вечером состоялся военный совет. Подобно Бруту, осуждающему своих сыновей, Карафа подал голос за полное уничтожение города и потребовал, чтобы Андрия, его родовое владение, была превращена в пепел, предана сожжению, искупительному и страшному.

Французские военачальники оспаривали это предложение: их ужасала подобная патриотическая одержимость. Но мнение Карафы взяло верх: город был осужден на сожжение, и та же рука, что приставила лестницу к стенам города, поднесла факел к порогам его домов.

Оставался Трани, отнюдь не устрашенный судьбой Андрии, удвоивший свою энергию и угрозы. Бруссье двинулся против Трани со своей небольшой армией, потерявшей более пятисот человек в двух сражениях под Сан Северо и Андрией.

Трани был укреплен лучше, чем Андрия: он считался оплотом мятежников и главным местом сбора войск восставших; город был обнесен стеной с бастионами, находился под защитой регулярного форта и оборонялся более чем восемью тысячами человек. Эти восемь тысяч, привычные к оружию, были моряки, корсары, ветераны неаполитанской армии.

В другую эпоху и во время войны, подчиняющейся законам стратегии, Трани, быть может, удостоился бы чести подвергнуться правильной осаде; но времени и людей не хватало, и пришлось заменить искусные военные комбинации отважной атакой. И все же тревога не оставляла Бруссье, и он напоминал дерзкому Карафе, что за крепкими стенами города находится восьмитысячный гарнизон под командованием опытных офицеров, не говоря уже о стоящей в гавани флотилии барок и канонерских лодок. Но на все возражения Этторе отвечал:

— С той минуты, когда там окажется лестница достаточно высокая, чтобы подняться на стены крепости, я возьму Трани так же, как взял Андрию.

Бруссье уступил, покоренный этой героической убежденностью. Он двинул армию, разбив ее на три колонны, тремя различными путями, чтобы взять город в кольцо. 1 апреля французские аванпосты приблизились к Трани на расстояние пистолетного выстрела. Настала ночь, и люди занялись установкой батарей, чтобы пробить в стене брешь.

Карафа потребовал не составлять общего плана сражения, а предоставить ему возможность действовать по вдохновению и располагать своих людей так, как он найдет это нужным.

Его желанию уступили.

На рассвете 2 апреля со стороны Бишелье заговорили пушки.

Этторе и его солдаты задолго до рассвета обошли стены города и, не обнаружив в них ни одного незащищенного места, собрались с другой стороны Трани у берега моря.

Там граф ди Руво остановился, дал приказ своему войску спрятаться, а сам, раздевшись, бросился в море, чтобы произвести разведку.

Главным наступлением, как мы уже сказали, руководил лично генерал Бруссье. Он продвинулся вперед с несколькими ротами гренадер, поддерживаемыми 64-й полубригадой, неся с собой фашины, чтобы заполнить рвы, и лестницы, чтобы взбираться на стены.

Осажденные разгадали план генерала и собрались всей массой на той стороне стены, откуда им угрожал Бруссье; как только он оказался на расстоянии ружейного выстрела, они встретили его ураганным огнем, который смешал ряды гренадеров и сразил их капитана.

Гренадеры, ошеломленные этим яростным отпором и смертью своего командира, на минуту заколебались.

Бруссье приказал продолжать наступление и, обнажив саблю, бросился вперед.

Но вдруг со стороны моря раздалась частая канонада, вселившая величайшую тревогу в сердца защитников города.

Один из них, надвое перебитый ядром, упал в ров с крепостной стены.

Откуда взялись эти ядра, которые поражали осажденных в их собственной крепости?

Это Карафа сдержал свое слово.

Он успел, как мы уже сказали, добраться до берега, разделся и бросился в море, собираясь произвести разведку.

Недалеко от стены, среди скал, он обнаружил малый форт, которому ничто не угрожало со стороны неприятеля, поскольку он возвышался над морем; форт показался ему плохо охраняемым.

Карафа вернулся к своим товарищам и попросил себе двадцать добровольцев, хороших пловцов.

Их вызвалось сорок.

Этторе приказал им раздеться до нижнего белья, привязать к голове патронные сумки, взять в зубы сабли и, держа ружье в левой руке и гребя правой, по возможности незаметно подплыть к малому форту.

Совсем нагой, он плыл рядом с товарищами, указывая им путь, подбадривая и поддерживая их, когда тот или другой уставал.

Так они достигли подножия стены, обнаружили в ней старую расщелину, вошли в нее и, цепляясь за выступы камней, поднялись до верха бастиона, не замеченные часовыми, которые были заколоты, прежде чем успели испустить хотя бы один крик.

Этторе и его люди ворвались внутрь бастиона, перебили всех, кого там нашли, немедленно повернули пушки в сторону города и открыли огонь.[140]

Ядром одной из этих пушек разорвало пополам и сбросило с высоты городских стен бурбонского солдата, чья смерть и дала Бруссье основание подумать, что в городе произошло нечто необычайное.

Видя, что наступление идет с той стороны, где они расположили силы обороны, видя смерть как раз там, откуда они ожидали спасения, роялисты с громкими криками устремились туда, откуда шли новые атакующие, к которым присоединились их товарищи, оставшиеся на берегу. В свою очередь гренадеры, чувствуя, что оборона ослабела, возобновили наступление: достигнув стен, они установили лестницы и бросились на штурм. После пятнадцатиминутного сражения французы-победители оказались на крепостных стенах, а Этторе Карафа, обнаженный, как Ромул Давида, предводительствуя отрядом своих полунагих товарищей, с которых стекали потоки воды, бросился на штурм одной из улиц Трани, потому что овладеть крепостными стенами и бастионами еще не значило овладеть городом.

Действительно, в домах были пробиты бойницы.

Граф ди Руво на этот раз опять продемонстрировал новый способ нападения. Дома брали приступом, так же как крепостные стены. Вспарывали плоские крыши и через них проникали внутрь дома. Сражались сначала в воздухе, как призраки, которых Вергилий видел возвещавшими смерть Цезаря; потом, проходя комнату за комнатой, лестницу за лестницей, бились грудь с грудью, пуская в ход штык — оружие, самое распространенное у французов и самое страшное для врага.

После трех часов кровопролитной битвы нападающие выпустили из рук оружие: Трани был взят. Собрался военный совет. Бруссье склонялся к милосердию. Все еще обнаженный, покрытый пылью, с пятнами своей и чужой крови, с погнутой и зазубренной саблей в руке, Этторе Карафа, как второй Бренн, бросил на весы свое решение, и оно снова перетянуло. Его решение было: смерть и огонь. Все защитники города были заколоты, город разрушен и превращен в пепел.

Французские войска оставили Трани, когда дым еще стелился над развалинами. Граф ди Руво, как судия, несущий кару Божью, ушел вместе с ними и с ними же избороздил всю Апулию, оставляя за собой руины и опустошение. То же самое на другом конце Южной Италии делали тогда солдаты Руффо. Когда жители умоляли пощадить восставшие города, Карафа отвечал: «Пощадил ли я Андрию, мой собственный город?» Когда они просили оставить им жизнь, он показывал на свои свежие раны — из них еще текла кровь — и, вселяя ужас, вопрошал: «Щадил ли я собственную жизнь?»

Но в то самое время, когда в Неаполь пришла весть о тройной победе Дюгема, Бруссье и Карафы, узнали о поражении Скипани.

CXXVIII

СКИПАНИ

Мы говорили, что тогда же, когда Этторе Карафа был послан против Де Чезари, Скипани направили против кардинала.

Скипани был назначен на высокий пост командующего корпусом отнюдь не за воинские таланты (он рано поступил на военную службу, однако в сражениях никогда не участвовал), а благодаря его хорошо известному патриотизму и несомненному мужеству. Мы видели, как храбро действовал Скипани-заговорщик, которому угрожали сбиры Каролины. Однако доблесть гражданина, мужество патриота не самые главные качества на поле боя, и военный гений Дюмурье важнее несгибаемой честности Роланда.

Мантонне настойчиво советовал ему не затевать сражений, удовлетвориться охраной проходов через ущелья Базиликаты, подобно тому, как Леонид охранял Фермопилы, и тем самым остановить продвижение Руффо и санфедистов.

Скипани, полный воодушевления и надежды, прошел через Салерно и многие другие дружественные города, над которыми развевалось знамя Республики.

При виде этого знамени сердце Скипани билось от радости. Но однажды они подошли к селению Кастеллуччо, где на колокольне висел королевский флаг.

Белый цвет произвел на Скипани то же действие, какое красный цвет производит на быка.

Вместо того чтобы, не обращая внимания, пройти мимо и продолжать свой путь в Калабрию, вместо того чтобы отрезать санфедистам путь через ущелья, соединяющие Козенцу с Кастровиллари, как это ему рекомендовали столь настойчиво, Скипани дал волю гневу и пожелал наказать Кастеллуччо за дерзость.

К несчастью, Кастеллуччо, жалкое селение с населением всего лишь в несколько тысяч человек, защищалось двумя силами: явной и скрытой.

Силой первой было ее местоположение. Силой второй был ее капитан или, вернее, судебный пристав Шьярпа. Он, один из тех людей, чья странная слава позднее сравнялась со славой Пронио, Маммоне, Фра Дьяволо, был в ту пору еще никому не известен.

Он занимал, как мы сказали, одну из низших должностей суда в Салерно. После того как произошла революция и была объявлена Республика, он с жаром принял новые принципы и попросил, чтобы его перевели в жандармерию.

Он, вероятно, думал, будто от судебного пристава до жандарма рукой подать и что ему для этого стоит сделать лишь один шаг.

Но на его просьбу ему не слишком осторожно ответили: «В рядах республиканцев нет места сбирам».

Быть может, и республиканцы полагали, что от судебного пристава до сбира тоже рукой подать.

Не сумев предложить свою саблю Мантонне, он предложил свой кинжал Фердинанду.

Король был менее щепетилен, чем Республика: он брал все, что шло ему в руки, ничем не брезгуя; по его мнению, он приобретал тем больше, чем меньше было терять этим его защитникам.

Итак, судьбе было угодно, чтобы Шьярпа оказался командиром небольшого отряда санфедистов, занявших Кастеллуччо.

Скипани мог без страха оставить Кастеллуччо позади себя: опасности, что контрреволюция, замкнувшаяся в одной деревне, выйдет за ее пределы, не существовало, коль скоро все окрестные селения были настроены патриотически.

Можно было обречь Кастеллуччо на голод и этим заставить ее сдаться. Было легко блокировать деревню, имевшую провизии только на три-четыре дня и враждовавшую с соседними деревнями.

Кроме того, во время блокады не составило бы труда перевезти артиллерию на холм, возвышающийся над деревней, и оттуда несколькими залпами принудить ее к сдаче.

К несчастью, жители Рокки и Альбанетты давали эти советы человеку, неспособному их понять.

Скипани был неким калабрийским Анрио: исполненный веры в себя, он думал, что сошел бы с пьедестала, на который его вознесла Республика, если бы следовал плану, исходящему не от него самого.

Он мог, кроме того, принять предложение жителей Кастеллуччо, заявивших о своей готовности присоединиться к Республике и поднять трехцветное знамя, только бы Скипани избавил их от позора, отказавшись от мысли пройти как победитель через их селение.

Наконец, можно было бы договориться с Шьярпа, покладистым человеком, предлагавшим присоединить свои войска к республиканским, лишь бы ему заплатили за это сумму, равную той, какую он терял, изменяя делу Бурбонов.

Но Скипани ответил: «Я пришел чтобы воевать, а не торговаться; я не купец, а солдат».

Зная характер Скипани, уже известный читателю, можно догадаться, что его план завладеть Кастеллуччо был вскоре приведен в исполнение.

Он приказал взобраться по тропинкам на холм, откуда вел путь в долину, где была расположена деревня.

Жители Кастеллуччо собрались в церкви, ожидая ответа на свои предложения.

Им принесли отказ Скипани.

В решениях, которые принимают люди, много значат местные обстоятельства.

Простые крестьяне, веря, что защита интересов Фердинанда действительно дело Божье, собрались в церкви для того, чтобы получить там наставление Господа.

Отказ Скипани жестоко оскорбил их веру в Бога и короля.

Среди смятения, последовавшего за полученным известием, Шьярпа взобрался на кафедру и попросил слова.

О его переговорах с республиканцами никто не знал: в глазах жителей Кастеллуччо Шьярпа оставался честным человеком.

Тишина воцарилась как по волшебству, и ему тотчас же дали слово.

Тогда он возвысил свой голос, и звук его разнесся под гулкими сводами церкви:

— Братья! Теперь перед вами только два пути: или бежать как трусы, или сражаться как герои. В первом случае я покину селение вместе с моими людьми и найду убежище в горах, а вас оставлю здесь защищать ваших жен и детей. Во втором случае я стану во главе войска и с помощью Бога, который нас слышит и видит, поведу вас к победе. Выбирайте!

В ответ на эту речь, столь простую и поэтому понятную тем, к кому он обращался, раздался единый крик:

— Война!

Кюре, стоя пред алтарем в своем священническом облачении, благословил оружие и всех, кто шел сражаться.

Шьярпа был единодушно провозглашен главнокомандующим, и ему предоставили заботу составить план сражения. Жители Кастеллуччо отдали свои жилища под его защиту и свои жизни в его распоряжение.

Наступила решающая минута. Республиканцы были всего лишь в сотне шагов от первых домов: они подошли к деревне задыхающиеся, изнеможенные, поскольку двигались ускоренным маршем, а дорога круто поднималась в гору. И здесь, прежде чем они успели опомниться, их осыпал град пуль, летящих изо всех окон, где затаился невидимый враг.

Однако если пыл защиты был велик, то и ярость атаки была ужасна. Республиканцы не склонялись перед огнем; они продолжали рваться вперед. Скипани с саблей наголо возглавлял наступление. И настал миг не борьбы — невозможно бороться с невидимым врагом, — а упорного намерения умереть. В конце концов, потеряв треть своего войска, Скипани все же был вынужден дать приказ к отступлению.

Но едва он со своими людьми отступил на десять шагов назад, как каждый дом, казалось, изверг из себя врагов, грозных, когда они были невидимы, и еще более устрашающих, когда они вышли на свет. Войско Скипани не спускалось с горы: оно просто скатилось на дно долины словно огромная человеческая лавина, толкаемая рукой смерти, оставляя на крутых склонах такое количество мертвых и раненых, что кровь, то тут, то там стекающая вниз тоненькими струйками, слилась в один ручей, как если бы она вытекала из одного источника.

Счастливы те, кто был убит наповал и упал бездыханным на поле боя! Им не пришлось претерпеть медленную и страшную смерть, какой женщины, в подобных обстоятельствах еще более жестокие, чем мужчины, предают раненых и пленных.

С ножом в руках и с развевающимися на ветру волосами, эти фурии метались по полю сражения, подобно колдуньям Лукана, и с хохотом и проклятиями увечили умирающих самым непристойным образом.

При виде этого небывалого зрелища Скипани содрогнулся, охваченный не столько ужасом, сколько яростью, но продолжал отступать со свой колонной, потерявшей более трети людей, остановившись только в Салерно.

Дорога кардиналу Руффо была открыта.

А тот продвигался вперед медленно, но верно и ни на шаг не отступал назад. Только 6 апреля на его долю выпало одно неприятное происшествие.

Без всякого повода, который помог бы предвидеть подобный случай, его лошадь вдруг взвилась на дыбы, стала бить воздух передними копытами и упала мертвой. Превосходный наездник, кардинал улучил мгновение и, спрыгнув на землю, избежал опасности быть раздавленным лошадью.

Не подав вида, что он придает случившемуся сколько-нибудь важное значение, Руффо велел подвести ему другого коня, вскочил в седло и продолжил свой путь.

В тот же день санфедисты прибыли в Кариати, где его преосвященство был принят епископом. Руффо сидел за столом со всем своим штабом, когда на улице послышался шум многочисленного вооруженного войска. Оно приближалось в беспорядке с громкими криками «Да здравствует король! Да здравствует вера!». Кардинал вышел на балкон и застыл в изумлении.

Привычный ко всякого рода неожиданностям, он ничего подобного предвидеть не мог.

Воинство почти в тысячу человек, имеющее полковника, капитана, лейтенантов и младших лейтенантов, одетое в желтое и красное и все припадающее на одну ногу, явилось присоединиться к армии святой веры.

Кардинал узнал каторжников. Одетые в желтое составляли колонну стрелков; то были приговоренные к разным срокам. Одетые в красное образовали колонну гренадеров и, следовательно, имели привилегию идти впереди — эти были осуждены пожизненно.

Не понимая, откуда взялось это грозное пополнение, кардинал приказал вызвать их командира. Тот вышел вперед. Это был человек лет сорока-сорока пяти по прозвищу Панедиграно, приговоренный пожизненно к каторжным работам за восемь или десять убийств и столько же краж.

Эти подробности были сообщены кардиналу самим каторжником, причем с невозмутимым спокойствием.

Кардинал осведомился, какому счастливому обстоятельству он обязан чести познакомиться с ним и его товарищами.

Панедиграно охотно объяснил, что лорд Стюарт, приехав вступить во владение городом Мессиной, счел неудобным, чтобы солдаты Великобритании жили под одной крышей с каторжниками.

Он отправил каторжников в порт, где они были погружены на судно; им предоставили возможность выбрать себе из своей среды начальников и высадили в Пиццо, через капитана фелуки приказав продолжать путь, пока они не прибудут к его преосвященству.

Как только кардинал примет их в свое войско, они поступят в его распоряжение.

Все это Панедиграно рассказал со всей почтительностью, на какую он только был способен.

Руффо был все еще озадачен этим странным подарком союзников-англичан, когда прибыл курьер с письмом короля.

Этот курьер высадился в заливе Санта Эуфемия и привез кардиналу весть, которую только что передал ему на словах Панедиграно. Только король, не желая обвинять своих добрых английских союзников, переложил вину на коменданта гарнизона Данеро: тот уже был козлом отпущения во многих других подобных же неблаговидных делах.

Хотя краска стыда не часто выступала на лице Фердинанда, на этот раз ему стало стыдно за необычный подарок то ли лорда Стюарта, то ли Данеро его главному наместнику — иными словами, его alter ego, поэтому король отправил кардиналу письмо, оригинал которого перед нами:

«Мой преосвященнейший! Как я был счастлив получить Ваше письмо от 10-го, в котором сообщалось о дальнейших наших успехах и о победах нашего святого дела!

Однако эта радость, признаюсь, омрачена глупостями, которые делает Данеро, или, вернее, которые его заставляют делать те, кто его окружает. Среди множества прочих я Вам сообщу об одной.

Так как генерал Стюарт потребовал убрать каторжников из крепости, чтобы поместить туда свои войска, Данеро, вместо того чтобы последовать моему приказу отправить вышеупомянутых каторжников на побережье Гаэты, надумал перебросить их в Калабрию с единственным, вероятно, намерением — помешать Вам в Ваших действиях и злом, что они принесут, навредить Вашему доброму делу. Что подумают обо мне мои храбрые и верные калабрийцы, когда увидят, что в уплату за жертвы, приносимые ими делу короля, король присылает им это сборище негодяев, чтобы грабить их имущество и лишать покоя их семьи?

Клянусь Вам, мой преосвященнейший, что за этот проступок злосчастный Данеро чуть было не потерял свое место, и я жду только возвращения лорда Стюарта в Палермо, чтобы высказать ему свое крайнее неудовольствие, хотя до сих пор мы с ним так хорошо ладили.

Из писем, пришедших с английским судном из Ливорно, мы узнали, что император порвал наконец с французами. С этим нас можно поздравить, хотя первые наши шаги были и не слишком удачны.

К счастью, есть твердая надежда, что король Прусский присоединится к коалиции в пользу правого дела.

Да благословит Господь Вас и все Ваши начинания, как просит этого недостойный раб Божий

любящий Вас

Фердинанд Б.»

Однако в постскриптуме король отступает от своего дурного мнения о каторжниках, обратив внимание на достоинства их командира:

«P.S. Не надо, однако, слишком презирать услуги, которые может оказать названный Панедиграно, командир войска, идущего на соединение с Вами. Данеро утверждает, что это старый вояка, служивший ревностно и умно в лагере Сан Джермано. Его настоящее имя — Никола Гуалтьери».

Опасения короля относительно благородных помощников, полученных кардиналом, были весьма обоснованными.

Так как большая часть из них были калабрийцы, они начали с того, что расплатились с некоторыми долгами личной мести. Но после второго убийства, о котором донесли кардиналу, он остановил войско, окружил каторжников корпусом кавалерии и отрядами баронских кампиери, велел вывести из строя двух убийц и расстрелять их на виду у всей армии. Этот пример возымел самое благотворное действие.

На другой день Панедиграно явился к кардиналу с заявлением, что, если бы его людям соизволили выдавать достаточное жалованье, он отвечал бы за них головою.

Кардинал нашел эту просьбу вполне справедливой. Он распорядился выдавать каждому по двадцать пять гранов — иными словами, по франку в день — начиная с того дня, когда он вступил в отряд, а также приказал вчерашним каторжникам выбрать себе начальников, пообещав, что жалованье в двадцать пять гранов будет им выплачиваться в течение всей кампании.

А так как арестантские куртки и желтые и красные колпаки накладывали слишком характерный отпечаток на этот привилегированный корпус, на патриотов Кариати наложили контрибуцию, чтобы одеть это воинство в единую форму, менее бросающуюся в глаза.

Но когда те, кто не был предупрежден, откуда этот корпус ведет свое происхождение, видели его шагающим в авангарде — иными словами, на самой опасной позиции, — они удивлялись, что все припадают то на правую, то на левую ногу.

Каждый хромал на ту ногу, к которой была прежде прикована цепь.

С этим удивительным авангардом кардинал продолжал свой поход на Неаполь: путь к нему был открыт поражением Скипани под Кастеллуччо.

Впрочем, если сравнить этот поход кардинала Руффо с походом, предпринятым Гарибальди шестьдесят лет спустя, и противопоставить прелату, представляющему божественное право, солдата человечества, представляющего право народное, это послужит великим уроком народам и королям.

Один, облаченный в пурпурную кардинальскую мантию, воюет именем Бога и короля и сеет повсюду убийства, грабежи и пожары, оставляя позади себя слезы, скорбь и смерть.

Другой, в простонародной блузе, в простой моряцкой куртке, идет по усыпанной цветами земле, среди радости и благословений, оставляя за собой свободные и счастливые народы.

У первого — такие союзники, как Панедиграно, Шьярпа, Фра Дьяволо, Маммоне, Пронио, — иными словами, каторжники и грабители с большой дороги.

У второго — такие помощники, как Тюкери, Дефлотт, Тюрр, Биксио, Телеки, Сиртори, Козенц, — иными словами, герои.

CXXIX

САНФЕДИСТЫ ПЕРЕД АЛЬТАМУРОЙ

Странная, нелегкая для историков и философов задача понять, почему Провидение заботится порою об успехе предприятий, явно враждебных воле Божьей.

Ведь Господь, одарив человека умом и предоставив ему свободу воли, несомненно поручил ему великую и святую миссию непрерывного совершенствования и просвещения, дабы он стремился к единственной цели, достижение которой позволяет народам считать себя великими, — к свободе и знанию.

Но эту свободу и эти знания народы должны покупать ценою возврата эпох рабства и периодов мракобесия, когда самые мужественные души, самые могучие умы, самые твердые сердца утрачивают надежду. Брут умирает, говоря: «Добродетель, ты всего лишь слово!» Папа Григорий VII велит высечь на своей гробнице: «Я любил справедливость и ненавидел неправедность. Вот почему я умираю в изгнании». Костюшко, падая, шепчет: «Finis Poloniae!»[141]

Итак, если только не предположить, что Провидение, возведя вновь Бурбонов на неаполитанский трон, имело в виду столь убедительно доказать их злонамеренность, деспотизм и бездарность, чтобы о третьей реставрации не могло быть и речи, то придется вопросить недоуменно, зачем оно равно охраняло кардинала Руффо в 1799 году и Гарибальди в 1860-м; каким образом могли совершаться одни и те же чудеса ради сохранения жизни двух человек, хотя существование одного логически исключало существование другого, потому что они действовали в диаметрально противоположных направлениях и деятельность одного была настолько же полезна обществу, насколько деятельность другого — вредна.

Как бы то ни было, вмешательство той высшей силы, которую мы зовем Провидением, в описываемые здесь события было совершенно очевидно. На протяжении трех месяцев кардинал Руффо был избранником Божьим, три месяца десница Господня поддерживала его.

Тайна!

Мы видели, как 6 апреля кардинал избежал опасности оказаться раздавленным под тяжестью собственной лошади, у которой случился апоплексический удар.

Десять дней спустя, то есть 16 апреля, его миновала, не менее чудесным образом, другая опасность.

После гибели первой лошади, на которой он начинал поход, кардинал сел на арабского скакуна, белого, без единой отметины.

Шестнадцатого утром, в ту минуту, когда его преосвященство собирался вдеть ногу в стремя, он заметил, что его конь слегка прихрамывает. Конюх осмотрел копыто лошади и вытащил из него маленький камешек.

Чтобы на этот день дать отдых арабскому коню, кардинал приказал вести его в поводу, а себе подать лошадь рыжей масти.

Тронулись в путь.

Часов около одиннадцати утра, когда армия проходила через лес Риторто Гранде возле Тарсиа, целый град пуль полетел в священника, ехавшего в первых рядах на белом коне. Конь был убит наповал, всадник остался жив.

Едва пронесся слух, что стреляли в кардинала, — а священника действительно приняли за него, — как армия санфедистов воспылала яростью, и тотчас же десятка два верховых бросились в лес преследовать убийц. Захватили двенадцать человек, из которых четверо были тяжело ранены.

Двоих расстреляли, остальных приговорили к пожизненному заточению в подземельях Мареттимо.

Через два дня, пройдя равнину, где когда-то возвышался древний Сибарис, а ныне простираются зараженные миазмами болота, армия санфедистов остановилась во владениях герцога де Кассано, там, где паслись стада его буйволов.

Прибыв туда, кардинал произвел смотр своему войску. Оно состояло из десяти батальонов, по пятьсот человек в каждом, все из армии Фердинанда. Они были вооружены только саблями и пехотными ружьями, из которых приблизительно треть была без штыков.

Кавалерия насчитывала тысячу двести верховых. Пятьсот человек из той же части из-за отсутствия лошадей шли пешком.

Кроме того, кардинал составил еще два полевых эскадрона из bargelli, то есть полицейских стражников, и кампиери. Эти эскадроны были экипированы, вооружены и одеты наилучшим образом.

Артиллерия была представлена одиннадцатью пушками разного калибра и двумя гаубицами. Войско нерегулярное, то есть являвшее собой просто людскую массу, насчитывало до десяти тысяч человек и подразделялись на сто рот, по сотне каждая. Они были вооружены по-калабрийски — ружьями, штыками, пистолетами, кинжалами, и каждый носил на себе огромный патронташ, полный патронов и пуль, называемый patroncina. Эти патронташи, больше двух ладоней в высоту, закрывали весь живот и представляли собой нечто вроде панциря.

Наконец, оставался последний корпус, носивший почетное название регулярного войска, потому что он действительно состоял из остатков старой армии. Но этот корпус не мог экипироваться из-за отсутствия денег и служил только для того, чтобы увеличить численность армии Руффо.

Словом, кардинал продвигался вперед во главе двадцати пяти тысяч человек, из которых двадцать тысяч составляли отлично организованное войско.

Но так как нельзя было требовать от подобных людей правильного построения, армия казалась в три раза многочисленнее, чем была, и, растянувшись на огромное пространство, она походила на авангард Ксеркса.

По обе стороны этой армии, образуя как бы барьеры, ее ограждающие, катились две сотни повозок, груженные бочками с лучшими калабрийскими винами, которые помещики и фермеры спешили принести в дар кардиналу. Вокруг повозок находились люди, в чьи обязанности входило разливать вино и раздавать его солдатам. Каждые два часа барабанная дробь возвещала остановку солдаты отдыхали четверть часа и выпивали каждый по стакану вина. В девять часов, в полдень и в пять армия располагалась на привал.

На биваке останавливались обычно подле какого-нибудь из прекрасных источников, столь часто встречающихся в Калабрии, один из них, Бандузия, был воспет Горацием.

Армия санфедистов, двигавшаяся, как мы видим, со всеми жизненными удобствами, располагала, кроме того, своими увеселениями.

У нее была, например, музыка, если не хорошая и серьезная, то, по крайней мере, шумная и разнообразная волынки, флейты, скрипки, арфы, там собрались дикие бродячие музыканты — обычно они называют себя Zampognari[142] и приходят в Неаполь для участия в девятидневных празднествах Immacolata[143] и Natale[144]. Эти музыканты могли бы составить отдельную армию и насчитывались сотнями, так что наступление казалось не только победным шествием, но и праздником плясали, устраивали пожары и грабежи, распевали песни. Да, армия его преосвященства кардинала Руффо была поистине счастливая!

Так они без всяких препятствий, если не считать сопротивления Кротоне, достигли Матеры, главного города Базиликаты, это было днем 8 мая.

Едва армия санфедистов составила свои ружья в пирамиды на главной площади Матеры, как раздался звук трубы и на одной из улиц, выходящих на площадь, появился небольшой отряд в сотню кавалеристов под предводительством командира в мундире полковника, сопровождаемый кулевриной тридцать третьего калибра, полевой пушкой, мортирой и двумя зарядными ящиками, полными зарядных картузов.

Эта артиллерия имела ту особенность, что ее обслуживали братья-капуцины и тот, под чьим началом она была, ехал впереди на осле, казалось гордившемся своим грузом, так же как лафонтеновский знаменитый «Осел, везущий мощи».

Командиром отряда был Де Чезари; повинуясь приказу кардинала, он прибыл, чтобы соединиться с его армией. Эта сотня кавалеристов — все, что осталось от его войска после поражения при Казамассиме. Двенадцать же артиллеристов в рясах и их начальник, взгромоздившийся на осла, который столь гордился своим седоком, были фра Пачифико и его осел Джакобино; они вернулись в Пиццо не только здравыми и невредимыми, но еще разжиревшими и потучневшими за время пути.

Что касается двенадцати артиллеристов в рясах, то это были монахи; мы уже видели их храбро и искусно управлявшими своими пушками при осаде Мартины и Аккуавивы.

Что до мнимого герцога Саксонского — иными словами, Боккечиампе, — то он имел несчастье попасть в плен к французам при высадке войск, которую производил в Барлетте.

Кардинал сделал несколько шагов навстречу приближавшемуся войску; поняв, что это должен быть Де Чезари, он остановился и стал ждать. А тот, догадавшись, что перед ним кардинал, пустил лошадь в галоп и, не доехав двух шагов до его преосвященства, спрыгнул на землю и, отдав ему честь, попросил руку для поцелуя.

Кардиналу не для чего было больше сохранять за молодым авантюристом его мнимое имя, и он приветствовал его как Де Чезари и дал ему обещанный чин бригадного генерала, поручив организовать пятую и шестую дивизию.

Де Чезари, как ему приказал кардинал, прибыл, чтобы принять участие в осаде Альтамуры.

Город Альтамура возвышается как раз за Матерой, если идти к северу. Название его, как нетрудно понять, происходит от его высоких стен. Население Альтамуры в обычное время достигало двадцати четырех тысяч человек, сейчас же оно увеличилось благодаря множеству патриотов, бежавших из Базиликаты и Апулии и нашедших себе убежище в здешней крепости, считавшейся самым мощным укреплением Неаполитанской республики.

И действительно, полагая Альтамуру своим надежнейшим оплотом, правительство отправило туда два кавалерийских эскадрона под командованием генерала Мастранджело из Монтальбано, послав ему в помощники как комиссара Республики священника по имени Никола Паломба из Авильяно, одного из первых, кто вместе со своим братом принял сторону французов. Трудно охватить в рассказе все живописные подробности, что во множестве предоставляет повествователю история, и мы не сможем подробно показать, как Никола Паломба, подоткнув сутану, стреляет из ружья в лаццарони на Пиньясекка и с карабином в руке вступает на улицу Толедо во главе французских солдат. Но, показав в сражении пример мужества и патриотизма, он дал в суде образец разлада, обвиняя в лихоимстве одного из своих коллег — Массимо Ротондо. В этом выступлении увидели опасный пример, и, чтобы удовлетворить беспокойное честолюбие Никола Паломба, его послали в Альтамуру комиссаром Республики. Там он мог дать волю своим инквизиторским наклонностям (кажется, они являются уделом духовных лиц) и, вместо того чтобы проповедовать среди горожан согласие и братство, велел арестовать сорок роялистов, заключил их в монастырь святого Франциска и подверг суду в то самое время, когда кардинал, объединившись с Де Чезари, готовился начать осаду города.

Коль скоро Паломба, единый в трех лицах, сочетал в себе священника, республиканского комиссара и военачальника, под его командованием находилось семьсот человек из Авильяно; с помощью своего товарища он усилил оборону Альтамуры некоторым количеством артиллерийских орудий, и особенно мушкетонов, расположив защитников на стенах города и на церковной колокольне.

Шестого мая жители Альтамуры произвели разведку окрестностей; при этом они захватили двух военных инженеров — Винчи и Оливьери, изучавших подходы к городу.

Это была большая потеря для армии санфедистов.

Итак, утром 7 мая кардинал отправил в Альтамуру офицера по имени Рафаэлле Веккьони в ранге полномочного представителя, чтобы предложить Мастранджело и Паломбе выгодные условия сдачи города. Кардинал требовал, кроме того, отпустить двух инженеров, взятых накануне в плен.

Мастранджело и Паломба не дали никакого ответа или, вернее, дали ответ самый красноречивый: они задержали парламентёра.

Вечером 8 мая кардинал приказал Де Чезари выступить с остатком своей регулярной армии, присоединив часть войск нерегулярных, и обложить Альтамуру, настойчиво порекомендовав не предпринимать никаких действий до его приезда.

Все оставшиеся нерегулярные части и множество добровольцев, сбежавшихся с окрестных мест, видя, что Де Чезари двинулся во главе своей дивизии, испугались, как бы Альтамуру не разграбили без них. Возможно, они сохранили слишком яркое воспоминание о разграблении Кротоне, чтобы допустить такую несправедливость. Во всяком случае, они самовольно снялись с лагеря и последовали за войском Де Чезари, так что Руффо остался с одной только охраной в две сотни человек и пикетом кавалерии.

Он жил в Матере во дворце герцога Сан Кандида.

Но на полпути в Альтамуру Де Чезари получил от кардинала приказ немедленно перебросить всю свою кавалерию на территорию Латерцы, чтобы схватить нескольких патриотов, посеявших там такую смуту среди населения, что роялисты были вынуждены покинуть город и искать убежища в окрестных селах и деревнях.

Де Чезари тотчас повиновался и передал командование людьми своему лейтенанту Винченцо Дуранте, который продолжал следовать прежним путем; потом, в условленный срок и в намеченном месте, то есть через два часа в таверне Канито, он устроил войскам привал.

Там к нему привели одного деревенского жителя; его приняли сначала за республиканского шпиона, но он оказался в итоге всего лишь беднягой, покинувшим свою ферму и в то же утро захваченным в плен республиканцами. Он рассказал лейтенанту Дуранте, что видел две сотни патриотов: одни верхом, а другие пешком, они держали путь на Матеру и остановились у небольшого холма вблизи большой дороги.

Лейтенант Дуранте подумал не без основания, что это ловушка, имеющая целью захватить врасплох его людей на марше и овладеть артиллерией, особенно мортирой, наводившей ужас на города, которым угрожала осада.

В отсутствие своего командира Дуранте колебался принять решение, но тут к нему подскакал верховой, посланный капитаном, командующим авангардом, и сообщил, что его отряд сражается с патриотами и просит помощи.

Тогда лейтенант Дуранте приказал своим людям ускорить шаг и вскоре столкнулся с республиканцами: избегая дорог, где их могла атаковать кавалерия калабрийцев, они шли самыми крутыми горными тропинками, чтобы в нужный момент обрушиться на арьергард санфедистов.

Последние в ту же минуту заняли позицию на вершине холма, и фра Пачифико установил там свою батарею.

В это время капитан, командовавший кавалерией калабрийцев, бросил против патриотов цепь из сотни горцев, которые должны были атаковать альтамурцев с фронта, в то время как он со своей кавалерией отрезал бы им отступление в город.

Небольшое войско могло рассчитывать на успех, пока его план был неизвестен противнику, когда же все обнаружилось, оно стало отступать и вернулось в город.

Теперь армия санфедистов могла беспрепятственно продолжать свой путь.

К девяти часам вечера вернулся Де Чезари с кавалерией.

В это же время кардинал снова соединился со своей армией.

Между его преосвященством и главными военачальниками состоялся совет; в результате было решено немедленно атаковать Альтамуру.

На совете был установлен порядок завтрашнего движения войск; Де Чезари должен был выступить до рассвета.

Переход был совершен, и в девять утра Де Чезари уже находился на расстоянии пушечного выстрела от Альтамуры.

Часом позднее с остальной армией прибыл кардинал.

CXXX

ЗНАМЯ КОРОЛЕВЫ

Жители Альтамуры расположили свой лагерь за крепостными стенами, на вершинах холмов, окружавших город.

Руффо, чтобы ознакомиться с подходами к городу, который предстояло атаковать, решил проехать вокруг его стен. Белый конь и одеяние porporato делали кардинала хорошей мишенью.

Республиканцы узнали кардинала, и с этой минуты он стал мишенью для всех, у кого было ружье с дальним прицелом; пули дождем посыпались вокруг него.

Увидя это, Руффо остановился, поднес к глазам подзорную трубу и застыл, неподвижный и бесстрастный, среди огня.

Все, кто окружал кардинала, закричали, чтобы он отъехал, но Руффо отвечал им:

— Отъезжайте сами. Я был бы в отчаянии, если бы кого-нибудь из-за меня ранили.

— Но вы, монсиньор! Но вы! — кричали ему со всех сторон.

— О! Я — другое дело. Я заключил с пулями мирный договор.

Действительно, в армии пронесся слух, что кардинал носит на себе талисман и пули не могут причинить ему вреда. Коль скоро подобной молве поверили, это усилило авторитет и популярность Руффо.

В результате разведки кардинала стало ясно, что дороги и даже все тропинки, ведущие к Альтамуре, находятся под прицелом артиллерии и, сверх того, повсюду построены баррикады.

Поэтому решили овладеть одной из высот, господствующей над Альтамурой; ее охраняли патриоты.

После кровопролитной битвы кавалерия Лечче, то есть сотня людей, которых привел с собой Де Чезари, захватила холм, где фра Пачифико тотчас установил свою кулеврину, нацеленную на городские стены, и мортиру, нацеленную на внутренние строения города. Остальные две пушки были направлены на другие цели, но из-за их малого калибра они производили больше шума, чем вреда.

Началась канонада. Но, как ни сильна была атака, город был хорошо защищен. Альтамурцы поклялись скорее найти себе могилу под развалинами, но не сдаваться, и, казалось, были готовы сдержать свое слово. Дома рушились, разбитые и подожженные снарядами; но отцы и мужья словно забыли об опасности, угрожавшей их детям и женам, словно не слышали криков умирающих, которые взывали к ним о помощи; они оставались на своем посту, отбивая все атаки и обратив в бегство во время вылазки лучшие войска армии санфедистов, то есть калабрийцев.

Де Чезари бросился вперед со своей кавалерией и поддержал их отступление.

Только ночь прервала битву.

Альтамурцы почти до рассвета обсуждали средства защиты.

Неопытные в деле осады, они собрали лишь незначительное количество метательных снарядов. У них оставались еще ядра и картечь на один день боя, но пуль не было.

Защитники города просили жителей принести на площадь все, что было у них из свинца и плавких металлов. Одни обдирали свинец со своих окон, другие — с кровель. Несли олово, серебряную посуду. Кюре принес органные трубы из своей церкви.

В пылающих кузнечных горнах плавили свинец, олово и серебро, а литейщики отливали из сплава пули.

Ночь прошла за работой. К рассвету каждый защитник имел по сорок пуль.

Рассчитали, что метательных снарядов у артиллеристов хватит примерно на две трети дня.

В шесть утра возобновилась канонада и стрельба из ружей.

В полдень пришли объявить кардиналу, что у многих солдат из ран извлечены серебряные пули.

В три часа пополудни заметили, что альтамурцы используют вместо картечи монеты — медные, потом серебряные, потом золотые.

Метательных снарядов недоставало, и каждый приносил все, что было у него ценного из золота и серебра, предпочитая самому отдать последнее ради обороны города, чем оставить на разграбление санфедистам.

Но, восхищенный этой самоотверженностью, о чем свидетельствует его историк, кардинал рассчитал, что осажденные, истощив таким образом последние запасы, не смогут долго продержаться.

К четырем часам раздался оглушительный взрыв, как если бы стреляли из сотни ружей одновременно.

После этого огонь прекратился.

Кардинал усмотрел в этом хитрость и, судя по тому, что он видел, решил, что, если не дать республиканцам возможности бежать, они погребут себя, как поклялись, под развалинами собственного города; поэтому он сделал вид, что собирает войска в одно место с целью начать оттуда решительное нападение, и оставил свободными те ворота города, что назывались Неаполитанскими. И действительно, Никола Паломба и Мастранджело, воспользовавшись этой возможностью отступления, ушли из города первыми.

Время от времени фра Пачифико стрелял из пушки, чтобы непрестанно держать жителей под угрозой опасности, которую те ожидали на следующий день.

Но город, окутанный печальной и таинственной тишиной, не отвечал на эти провокации. Все было там безмолвно и недвижно, как в городе мертвых.

К полуночи патруль стрелков осмелился приблизиться к городским воротам и, видя, что защиты там нет, возымел намерение поджечь их.

Каждый приступил к поискам горючих материалов. У ворот, пробитых насквозь пушечными ядрами, устроили костер и сожгли их дотла; никто и ничто со стороны города не мешало стрелкам.

Эту новость сообщили кардиналу, но он, боясь какой-нибудь ловушки, приказал не входить в Альтамуру и повелел только, чтобы не разрушить город окончательно, прекратить орудийный огонь.

В пятницу 10 мая, незадолго до рассвета, кардинал дал приказ армии выступить в боевом порядке и подойти к сожженным воротам. Но сквозь зиявший пролом не было видно никого. Улицы Альтамуры были пустынны и безмолвны, как улицы Помпей. Тогда кардинал приказал бросить в город две бомбы и несколько гранат, ожидая, что после взрыва будет заметно какое-нибудь движение; но все было по-прежнему тихо, ничто нигде не шелохнулось. Наконец над безжизненной и мрачной пустыней взошло солнце, однако ничто не пробудилось в этой огромной могиле. Кардинал отдал приказ трем полкам егерей войти через сожженные ворота, пересечь город с одного конца до другого и узнать, что там произошло.

Велико было его удивление, когда ему доложили, что в городе остались лишь те, кто был не в силах бежать: больные, старики, дети и девушки в монастырском пансионе.

Но вдруг все увидели человека, который возвращался из города; лицо его носило следы пережитого ужаса.

Это был капитан передовой роты, посланной кардиналом в город, — ему было приказано сделать все возможное, чтобы найти инженеров Винчи и Оливьери, так же как и парламентёра Веккьони.

Вот вести, которые он принес. Войдя в церковь святого Франциска, он обнаружил там следы свежей крови; капитан пошел по этим следам, и они привели его к склепу, полному роялистов, мертвых или умирающих от ран. То были сорок пленников, находившихся на подозрении и арестованных по приказанию Никола Паломба; все они, скованные по двое, были расстреляны в трапезной святого Франциска накануне вечером. Казнь свершилась в ту самую минуту, когда до слуха осаждающих донеслась оглушительная стрельба, за которой последовало глубокое молчание.

После этого мертвых и еще дышавших бросили всех вместе в склеп.

Это зрелище потрясло офицера, посланного в город кардиналом.

Узнав, что некоторые из несчастных еще живы, кардинал тотчас же отправился в церковь святого Франциска и приказал всех, мертвых и живых, извлечь из склепа, куда они были сброшены. Только троих, не получивших смертельных ранений, удалось выходить: они излечились совершенно. Пять или шесть других, еще дышавшие, умерли в тот же день, даже не приходя в сознание.

Трое оставшихся в живых были: отец магистр Ломастро, бывший провинциал доминиканцев, скончавшийся двадцать пять лет спустя от старости; Эммануэле де Марцио из Матеры, и парламентёр дон Рафаэлле Веккьони, служивший в военном секретариате и умерший между 1820 и 1821 годами.

Двое инженеров, Винчи и Оливьери, оказались в числе убитых.

Роялистские писатели сами признают, что разгром Альтамуры был делом ужасным.

Об этом же говорит и Винченцо Дуранте, лейтенант Де Чезари, написавший историю этой невероятной кампании 1799 года:

«Кто может без слез вспомнить скорбь и отчаяние этого несчастного города? Кто в силах описать этот нескончаемый трехдневный грабеж, который все не мог насытить жадность солдат!

Калабрия, Базиликата и Апулия обогатились трофеями Альтамуры.

Все было отнято у жителей, им оставили только горестное воспоминание об их мятеже».

В течение трех дней Альтамура исчерпала все те ужасы, которые междоусобная война, самая неумолимая из войн, приберегает для городов, взятых приступом. Оставшиеся там старики и дети были зарезаны, пансион для девушек осквернен. Либеральные писатели, и среди них Коллетта, напрасно ищут в недавних временах бедствий, подобных тому, какое испытала Альтамура; в поисках сравнений им следует обратиться к временам Сагунта и Карфагена.

Только страшный поступок, совершенный на глазах Руффо, заставил его дать приказ о прекращении резни.

В одном из домов нашли спрятавшегося там патриота и привели его к кардиналу, который, стоя на площади, в крови, среди мертвецов, в окружении сожженных и рушащихся домов, служил «Te Deum» перед наскоро сколоченным алтарем.

Этого патриота звали граф Фило.

В ту минуту, когда он бросился на колени, умоляя кардинала пощадить его жизнь, человек, назвавший себя родственником инженера Оливьери, найденного, как мы говорили, среди трупов, приблизился и выстрелил в него в упор. Граф Фило упал мертвый к ногам кардинала, и кровь его забрызгала пурпурное одеяние Руффо.

Это убийство, совершенное на глазах кардинала, побудило его дать приказ прекратить расправы. Он велел объявить сбор: все офицеры и священники получили приказание обойти город и остановить грабеж и убийства, длившиеся уже три дня.

Как только кардинал отдал этот приказ, показался верховой в мундире неаполитанского офицера, мчавшийся во весь опор. Он остановил коня перед кардиналом, соскочил на землю и почтительно подал Руффо письмо, написанное рукой королевы.

Кардинал узнал почерк, поднес письмо к губам, распечатал его и прочел следующее:

«Храбрые и благородные калабрийцы!

Мужество, доблесть и верность, которые вы проявили, защищая нашу святую католическую религию и вашего доброго короля и отца, данного вам самим Господом Богом, чтобы царствовать над вами, руководить вами и делать вас счастливыми, вызвало в нашей душе чувство столь большой благодарности и живейшего удовлетворения, что нам захотелось вышить для вас нашими собственными руками знамя, которое мы вам посылаем.[145]

Это знамя послужит ясным доказательством нашей искренней любви и признательности за вашу верность; но в то же время оно должно побуждать вас самым решительным образом продолжать действовать с неизменной храбростью и рвением до тех пор, пока не будут рассеяны и побеждены враги государства и нашей пресвятой религии, пока наконец вы, ваши семьи, отечество не смогут мирно наслаждаться плодами ваших трудов и мужества под покровительством вашего доброго короля и отца Фердинанда и всех нас; мы же никогда не перестанем находить возможности доказывать вам, что неизменно храним в сердце память о ваших славных подвигах.

Продолжайте же, храбрые калабрийцы, сражаться с присущей вам доблестью под этим знаменем, на котором мы собственноручно вышили крест и девиз — славный знак нашего искупления. Помните, благочестивые воины, что под защитой такого девиза вы не можете не прийти к победе. Да ведет он вас вперед! Без страха бросайтесь в битву и верьте, что враг будет побежден.

А мы тем временем с чувством глубокой благодарности будем молить Всевышнего, подателя всех благ, чтобы он смилостивился и помог нам в первую очередь в делах его чести, его славы и вашего и нашего спокойствия.

Полная признательности, неизменно

Ваша благодарная и добрая мать

Мария Каролина.

Палермо, 30 апреля».

После подписи королевы, на той же линии, стояли следующие имена:

«Мария Клементина,

Леопольдо Бурбон,

Мария Кристина,

Мария Амелия[146],

Мария Антония».

Пока кардинал читал письмо, посланец развернул знамя, которое было вышито королевой и молодыми принцессами и оказалось поистине великолепным.

Оно было из белого атласа; с одной стороны на нем был вышит герб неаполитанских Бурбонов с надписью: «Моим дорогим калабрийцам», с другой — крест со священным девизом лабарума императора Константина: «In hoc signo vinces!»

Шипионе Ламарра, привезший знамя, был рекомендован кардиналу письмом королевы как храбрый и превосходный офицер.

Руффо приказал трубить в трубы и бить в барабаны, собрал всю армию и среди трупов, рушащихся домов, дымящихся развалин громким голосом прочел калабрийцам присланное ему письмо, затем развернул королевское знамя, которое должно было вести их к новым грабежам, новым убийствам и новым пожарам, что крест, казалось, одобрял, а Господь Бог благословлял!

«Тайна!» — сказали мы; вновь повторяем: «Тайна!»

CXXXI

НАЧАЛО КОНЦА

Пока эти важные события совершались в Терра ди Бари, Неаполь стал свидетелем происшествий не менее важных.

Как выразился Фердинанд в постскриптуме к одному из своих писем, император Австрийский решил наконец сдвинуться с места.

Это движение оказалось гибельным для французской армии. Император ждал русских и был прав.

Суворов, еще воодушевленный своими победами над турками, пересек Германию и, пройдя ущельями гор Тироля, вошел в Верону, принял командование над объединенными армиями, получившими теперь название армии австрийско-русской, и овладел Брешией.

Французские войска, кроме того, были разбиты при Штоккахе в Германии и при Маньяно в Италии.

Макдональд, как мы сказали, занял пост Шампионне.

Но тот, кто сменяет, не всегда заменяет. Обладая высокими воинскими доблестями, Макдональд не располагал умением мягко и по-дружески обращаться с людьми — качеством, которое снискало Шампионне широкую популярность в Неаполе.

Однажды Макдональду сообщили, что на Старом рынке лаццарони подняли бунт.

Эти люди — потомки тех, что восстали с Мазаньелло, грабили и убивали под его началом, после этого они без стыда и совести прикончили или, во всяком случае, дали убить самого Мазаньелло, а потом протащили его труп по грязи и бросили голову в сточную канаву; потомки тех, что спустя недолгое время, в силу непостижимых и, тем не менее, характерных для южан противоречивых побуждений, собрали части его растерзанного тела, уложили на позолоченные носилки и предали земле с почестями, подобающими разве что святому; лаццарони, в 1799 году все те же, что и в 1647-м, собрались, разоружили национальную гвардию и с ружьями бросились к порту, чтобы поднять восстание среди моряков.

Макдональд в этих обстоятельствах последовал традициям Шампионне. Он послал за Микеле и обещал ему чин и жалованье командира легиона и мундир еще более блестящий, чем тот, что он носил, если ему удастся усмирить восстание.

Микеле вскочил на коня, въехал в толпу лаццарони и с присущим ему красноречием убедил их сложить оружие и разойтись по домам.

Усмиренные бунтовщики отправили к Макдональду депутатов просить прощения.

Макдональд сдержал обещание, данное Микеле, назначил его командиром легиона и подарил ему великолепный мундир, в котором тот немедленно выехал показаться народу.

Это было в тот самый день, когда в Неаполе узнали о поражении при Маньяно, об отступлении, последовавшем за ним, и о вызванной этим отступлением утрате линии обороны вдоль Минчо.

Макдональд получил приказ соединиться в Ломбардии с французской армией, отступившей перед австрийско-русской. К несчастью, он не мог выполнить этот приказ. Мы знаем, что перед отъездом Шампионне отправил французский корпус в Апулию, а неаполитанский — в Калабрию.

Нам известно также, чем закончились эти походы: Бруссье и Этторе Карафа стали победителями, Скипани был побежден.

Макдональд тотчас разослал приказ всем французским корпусам, расположенным вокруг Неаполя, сосредоточиться в Казерте.

По мере того как республиканцы отступали, санфедисты продвигались вперед и вокруг Неаполя стягивалось кольцо бурбонских войск. Фра Дьяволо был в Итри; Маммоне с двумя своими братьями — в Соре; Пронио — в Абруцци, Шьярпа — в Чиленто; наконец, Руффо и Де Чезари шли широким фронтом, занимая всю Калабрию, протягивая через Ионическое море руку русским и туркам и через Тирренское — англичанам.

Тем временем депутаты, посланные в Париж получить признание Партенопейской республики и заключить с Директорией оборонительный и наступательный союз, вернулись в Неаполь. Однако положение Франции было не столь уж блистательным, чтобы оборонять Неаполь, а положение Неаполя не было достаточно прочным, чтобы наступать на врагов Франции.

Вот почему французская Директория велела передать Неаполитанской республике то, что одно государство говорит другому в крайних обстоятельствах, несмотря на связывающие их договоры, а именно: «Каждый за себя». Все, что Директория могла сделать, — это уступить Неаполю гражданина Абриаля, человека сведущего в таких делах, для лучшей организации Республики.

В то время, когда Макдональд готовился тайно повиноваться полученному секретному приказу отступать и собирал своих солдат в Казерте под предлогом, что их слишком изнеживают неаполитанские развлечения, стало известно, что пятьсот роялистов и значительно превосходящий их числом английский корпус высадились у Кастелламмаре. Под защитой английского флота это войско завладело городом и малым фортом, его оплотом. Так как этой высадки не ожидали, то в форте находилось только тридцать французов. Они сдались с условием, что им позволят удалиться с воинскими почестями.

Город же был захвачен врасплох и не мог поставить своих условий, а потому оказался отданным на разграбление.

Когда о том, что случилось в Кастелламмаре, узнали крестьяне Леттере и Граньяно, жители окрестных гор, недалеко ушедшие от пастухов времен древних самнитов, они спустились с гор и в свою очередь принялись грабить город.

Все патриоты или те, кого объявили таковыми, были убиты; кровь породила жажду крови; даже гарнизон, несмотря на капитуляцию, был перерезан.

Эти события происходили накануне того дня, когда Макдональд должен был покинуть Неаполь с французской армией, но они изменили его намерения. Храбрый генерал не хотел, чтобы показалось, будто уйти из Неаполя его побудил страх. Он стал во главе своей армии и двинулся прямо на Кастелламмаре. Англичане тщетно пытались огнем со своих судов помешать движению колонны. Под этим огнем Макдональд взял обратно город и форт, оставил там гарнизон уже не из французов, а из неаполитанских патриотов и в тот же вечер, вернувшись в Неаполь, привез в дар национальной гвардии три знамени, семнадцать пушек и триста пленных.

На следующий день он объявил, что отправляется в лагерь под Казертой, где хочет заняться со своими войсками большими подготовительными маневрами; он обещал, что всегда будет готов вернуться защищать Неаполь, и просил присылать ему каждый вечер донесения о событиях дня.

Он давал понять, что для Республики наступила пора воспользоваться всей полнотой своей свободы, действовать собственными силами и завершить революцию, начатую в столь счастливый час. Итак, он оставил неаполитанцев, чтобы они, руководствуясь советами Абриаля, сами подавили восстание и создали правительство.

Вечером 6 мая, когда Макдональд был занят составлением письма к коммодору Трубриджу (генерал взывал к его человеколюбию и заклинал приложить все силы, дабы погасить гражданскую войну, вместо того чтобы ее разжигать), ему доложили о приходе бригадира Сальвато.

За два дня до того, при взятии Кастелламмаре, Сальвато проявил чудеса храбрости на глазах главнокомандующего. Пять неприятельских пушек из семнадцати были захвачены его бригадой. Одно из трех знамен взято им самим.

Мы уже знаем нрав Макдональда, более резкий и суровый, чем характер Шампионне; но Макдональд, сам храбрый до безрассудства, был справедливым и достойным ценителем отваги других.

При виде входящего Сальвато Макдональд протянул ему руку.

— Господин командир бригады, — сказал он, — я не успел ни на поле боя, ни после высказать вам всех тех похвал, что вы заслужили; но я сделал лучше: я потребовал для вас у Директории чин бригадного генерала, а пока поручаю вам командование дивизией генерала Матьё Мориса, которого серьезная рана удерживает сейчас от участия в сражениях.

Сальвато поклонился.

— Увы, генерал, — сказал он, — быть может, я дурно отплачу за вашу доброту, но в случае если, как говорят, вы будете отозваны в Центральную Италию…

Макдональд пристально посмотрел на молодого человека.

— Кто говорит об этом, сударь? — спросил он.

— Ну, полковник Межан, например, которого я встретил, когда он запасался провиантом для замка Сант’Эльмо; он сказал мне, отнюдь не делая из этого тайны, что вы оставили его в крепости с пятью сотнями людей.

— Должно быть, у этого человека очень влиятельные покровители, если он так легко играет подобными тайнами, — ответил Макдональд, — особенно после того как ему запретили под страхом смерти говорить об этом кому бы то ни было.

— Простите, генерал: я не знал этого обстоятельства, а то, признаюсь, никогда не назвал бы имени Межана.

— Хорошо. Но вы собирались мне что-то сказать о том случае, если я буду отозван в Центральную Италию?

— Я собирался сказать, генерал, что я уроженец этой несчастной страны, которую вы покидаете; лишенная помощи французов, она будет нуждаться в помощи всех своих сыновей и особенно в их преданности. Не могли бы вы, генерал, покидая Неаполь, оставить мне командование Кастель делл’Ово или Кастель дель Кармине, подобно тому как вы поручили полковнику Межану командование замком Сант’Эльмо?

— Я поручил Межану командовать замком Сант’Эльмо по приказу Директории. В этом приказе точно указано количество людей, которых я должен там оставить, и названо имя человека, кому надлежит их поручить. Но, не имея подобных указаний относительно вас, я не могу лишить армию одного из ее лучших офицеров.

— Генерал, — ответил Сальвато таким же твердым тоном, каким говорил с ним Макдональд и к какому так мало приучил его Шампионне, обращавшийся с ним как с сыном, — генерал, ваши слова приводят меня в отчаяние, потому что, убежденный в необходимости остаться в этой стране и не в силах забыть, что я прежде неаполитанец, чем француз, и мой долг перед Неаполем выше, чем долг перед Францией, я буду вынужден подать в отставку, в случае если получу от вас формальный отказ оставить меня здесь.

— Простите, сударь, — промолвил Макдональд, — я понимаю ваше положение тем лучше, что, если вы неаполитанец, то я ирландец и, хотя рожден во Франции, где мои родители поселились с давних пор, если бы оказался в Дублине в тех же условиях, в каких вы находитесь в Неаполе, быть может, воспоминание об отчизне пробудилось бы и в моем сердце, заставив меня обратиться к вам с такою же просьбой, с какой вы сейчас обращаетесь ко мне.

— Значит, вы принимаете мою отставку, генерал?

— Нет, сударь; но я даю вам трехмесячный отпуск…

— О генерал! — вскричал Сальвато.

— Через три месяца для Неаполя все будет кончено…

— Как понимать это, генерал?

— Очень просто, — отвечал Макдональд с печальной улыбкой. — Я хочу сказать, что через три месяца король Фердинанд будет восстановлен на троне, а патриоты убиты, перевешаны или сосланы. В течение этих трех месяцев, сударь, посвятите себя защите вашей отчизны. Франция не будет иметь никакого отношения к тому, что вы будете делать, а если и сочтет, что это ее касается, то, вероятно, ей придется это только одобрить; и если за эти три месяца вас не убьют и не повесят, возвращайтесь, чтобы занять место среди нас, рядом со мною, если это возможно, и в том чине, какой вы занимаете в армии сейчас.

— Генерал, — сказал Сальвато, — вы даете мне больше, чем я смел надеяться.

— Потому что вы из тех людей, сударь, кого никогда нельзя вознаградить достаточно. Не можете ли вы рекомендовать мне кого-нибудь из ваших друзей, кто мог бы на время вашего отсутствия принять командование вашей бригадой?

— Генерал, признаюсь, что мне доставило бы большое удовольствие, если бы на мое место заступил мой друг Вильнёв, но…

Сальвато заколебался.

— Но? — повторил Макдональд.

— Но Вильнёв был адъютантом генерала Шампионне, и, может быть, эта должность сейчас послужит ему плохой рекомендацией.

— Для Директории, сударь, возможно; но для меня нет лучшей рекомендации, чем патриотизм и мужество. Вы сами доказательство тому, ведь если господин де Вильнёв был адъютантом генерала Шампионне, то и вы были его адъютантом, и в этом звании, мне помнится, вы храбро сражались при Чивита Кастеллана. Напишите сами своему другу Вильнёву, что я поспешил принять вашу рекомендацию и доверить ему временное исполнение обязанностей командира бригады.

И он жестом предложил молодому человеку воспользоваться столом, за которым писал, когда Сальвато вошел в комнату.

Молодой человек сел к столу и рукою, дрожавшей от охватившей его радости, написал Вильнёву несколько строк.

Затем он поставил свою подпись, запечатал конверт, написал адрес и уже собирался встать, когда Макдональд положил ему на плечо руку и удержал на месте.

— А теперь окажите мне услугу.

— Приказывайте, генерал.

— Вы неаполитанец, хотя, если послушать, как вы говорите по-французски или по-английски, можно подумать, что вы по рождению француз или англичанин, значит, вы должны говорить на родном языке по меньшей мере так же правильно, как на иностранных. Так что окажите мне любезность перевести на итальянский язык воззвание; я вам сейчас его продиктую.

Сальвато сделал знак, что готов повиноваться.

Макдональд выпрямился во весь свой высокий рост, оперся рукою на спинку кресла, в котором сидел молодой офицер, и стал диктовать:

«Неаполь, 6 мая 1799 года.

Каждый восставший город будет сожжен, и по его развалинам пройдут плугом».

Сальвато посмотрел на Макдональда.

— Продолжайте, сударь, — спокойно сказал тот.

Сальвато кивнул в знак готовности. Макдональд продолжал:

«Кардиналы, архиепископы, епископы, аббаты, словом, все служители культа будут рассматриваться как виновники возмущений во всех провинциях и городах, где они находятся, и преданы смерти.

Каждый мятежник будет казнен.

Потеря жизни повлечет за собой конфискацию имущества».

— Ваши законы суровы, генерал, — улыбаясь, заметил Сальвато.

— Прежде всего, сударь, — отвечал Макдональд, — в отношении революций я придерживаюсь мнения Сен-Жюста, который сказал: «Тот, кто не роет глубоко, роет себе могилу», но, составляя эту декларацию, я преследую совсем другую цель — она от вас ускользает, молодой человек.

— Какую же? — спросил Сальвато.

— А ту, что Партенопейская республика, если она хочет продержаться, будет вынуждена прибегать к самым суровым мерам, хотя, может быть, даже это ее не спасет. Что ж, мне кажется, в случае реставрации будет неплохо, если те, кто станет прибегать к подобным жестокостям, смогут свалить их на меня. Будучи далеко от Неаполя, я, быть может, окажу ему последнюю услугу и спасу голову кому-нибудь из его сыновей, приняв на себя эту ответственность. Подайте мне перо, сударь, — сказал главнокомандующий.

Сальвато встал и передал перо генералу.

Макдональд подписал стоя и, повернувшись к Сальвато, сказал:

— Итак, решено, через три месяца, если вас не убьют, не возьмут в плен и не повесят…

— Через три месяца, генерал.

— Сегодня же, когда господин де Вильнёв придет вас благодарить, он принесет вам бумагу на отпуск.

И он протянул Сальвато руку, которую тот с благодарностью пожал.

На другой день, 7 мая, Макдональд с французской армией покинул Казерту.

CXXXII

ПРАЗДНИК БРАТСТВА

В «Памятных записках для изучения истории последних революций в Неаполе» говорится так:

«Невозможно описать радость, охватившую патриотов после ухода французов. Поздравляя друг друга и обнимаясь, патриоты говорили, что только с этой счастливой минуты они стали действительно свободны и их любовь к отечеству, выражаясь в этих словах, дошла до высшей степени энтузиазма и неистовства».

И действительно, был момент, когда в Неаполе возобновились безумства 1792–1793 годов, безумства, к счастью, не кровавые, но такие, в которых, возвеличивая патриотизм, смешное уживалось с возвышенным. Граждане, имевшие несчастье носить имя Фердинанд, весьма распространенное в силу верноподданнического низкопоклонства, или же имя всякого другого короля, просили у республиканского правительства разрешения судебным порядком изменить свое имя, не желая иметь ничего общего с тираном.[147] В свет выходили тысячи памфлетов, разоблачавших альковные тайны двора Фердинанда и Каролины. То вдруг с речью к народу обращался Себето, маленький ручеек, который впадал в море у моста святой Магдалины и, подобно древнему Скамандру, брал слово, чтобы стать на сторону народа; то в глаза всем бросались слова, начертанные на стене церкви дель Кармине: «Esci fuori Lazzaro!» («Восстань, Лазарь, и изыди из гроба твоего»). Всем было понятно, что в существующих обстоятельствах имя Лазарь означало лаццароне и под этим словом разумели лаццароне Мазаньелло. Элеонора Пиментель в своем «Партенопейском мониторе» возбуждала пыл патриотов и клеймила Руффо как главаря разбойников и убийц, каковым вследствие рвения республиканского автора он и по сей день представляется потомству. Женщины, воодушевленные г-жой Пиментель, по-своему проявляли патриотизм, предпочитая любовь якобинцев любви знатных поклонников. Некоторые из них обращались к народу с речами и с балконов своих дворцов разъясняли ему его интересы и обязанности, тогда как Микеланджело Чикконе, друг Чирилло, продолжал переводить на неаполитанское наречие Евангелие — эту великую книгу, пронизанную духом демократизма, — соглашая с принципом свободы правила христианского вероучения. В то время как другие священники сражались против республиканских принципов в церквах и исповедальнях, прибегая к угрозам, чтобы запугать женщин, и к обещаниям, чтобы подкупить мужчин, отец Бенони, францисканский монах из Болоньи, воздвиг себе кафедру посреди Королевской площади, у подножия дерева Свободы, как раз там, где Фердинанд, устрашенный бурей, поклялся возвести храм святому Франциску Паоланскому, если Провидение когда-нибудь возвратит ему трон.

Там с распятием в руках Бенони сравнивал те высокие заповеди, с которыми Христос обращался к народам и царям, с правилами, что в течение веков цари диктовали народам, этим дремлющим львам, которые терпели это веками. Сейчас, когда они были разбужены и готовы взреветь и растерзать врага, он объяснял одному из этих народов-львов догмат триединства, совершенно неизвестный в ту эпоху и едва различимый сегодня: «Свобода, равенство и братство».

Кардинал-архиепископ Капече Дзурло, то ли из страха, то ли по убеждению, согласился с принципами священников-патриотов и приказал в молитвах вместо «Domine salvum fac regem»[148] читать «Domine salvum fac rempublicam»[149]. Он пошел еще дальше: объявил в энциклике, что враги нового правительства, каким бы то ни было образом действующие ему во вред, не получат отпущения грехов, за исключением in extremis. Он распространял отлучение от Церкви даже на тех, кто, зная о существовании заговорщиков, заговоров или складов оружия, не доносил об этом.

В театрах, наконец, шли только те трагедии или драмы, в которых героями были Брут, Тимолеон, Гармодий, Кассий или Катон.

Четырнадцатого мая, во время одного из таких спектаклей, в Неаполь пришла весть о взятии и опустошении Альтамуры. Актер, исполнявший главную роль, вышел на сцену не только объявить эту новость, но и рассказать о страшных событиях, последовавших за падением республиканского города. Чувство невыразимого ужаса охватило присутствующих; зрители вскочили со своих мест, словно под действием электрического разряда, и все голоса слились в единый крик: «Смерть тиранам! Да здравствует свобода!»

В ту же минуту оркестр сам, без всяких приказов, грянул, как гром, неаполитанскую «Марсельезу» — это был «Гимн свободе» Винченцо Монти, текст которого Элеонора Пиментель читала вслух в салоне герцогини Фуско накануне того дня, когда был основан «Партенопейский монитор».

На этот раз опасность приподняла скрывавшую ее призрачную завесу и явила свое страшное лицо. Она не теряла больше времени на напрасные слова. Следовало действовать.

Сальвато, пользуясь предоставленной ему временной свободой, первый подал пример. С риском попасть в руки разбойников, он, снабженный полномочиями своего отца, отправился в графство Молизе и там с помощью как арендаторов, так и управляющих собрал сумму около двухсот тысяч франков, затем возвратился в Неаполь и составил полк калабрийских добровольцев, назвав его «Калабрийский легион». Это все были ярые поборники свободы, личные враги Руффо; каждый хотел отомстить за чью-нибудь смерть санфедистам или самому кардиналу, кровью смыть кровь. Слова, начертанные на их знамени, означали страшную клятву, которую они дали:

«ОТОМСТИТЬ, ПОБЕДИТЬ ИЛИ УМЕРЕТЬ!»

Герцог Роккаромана, воодушевленный этим примером (так, по крайней мере, думали), оставил наконец свой гарем на спуске Джиганте и попросил разрешения набрать кавалерийский полк. Разрешение ему дали.

Скипани собрал остатки своего армейского корпуса, разгромленного и рассеявшегося, разделил его на два легиона: первый поручил калабрийцу Спано, учитывая долгие годы его службы в низших чинах в армии, а командование другим — генералу Вирцу, бывшему швейцарскому полковнику на службе короля Фердинанда. Вирц счел себя свободным от присяги королю ввиду его бегства и, вспомнив свое демократическое происхождение, вступил в ряды защитников Республики.

Абриаль, со своей стороны, добросовестно выполнял обязанности, возложенные на него Директорией.

Он предоставил законодательную власть двадцати пяти гражданам, исполнительную — пяти и составил министерство из четырех человек.

Тех, кто должен был войти в каждый из этих властных органов, он избрал сам.

В числе новых избранников, большинство которых поплатились жизнью за эту высокую честь, был один из наших старых знакомых — доктор Доменико Чирилло.

Когда ему объявили о том, что выбор посланца Директории пал на него, доктор ответил:

— Опасность велика, но честь еще выше. Я посвящаю Республике свои слабые таланты, свои силы, свою жизнь.

Мантонне тоже работал день и ночь, спеша реорганизовать армию. Через несколько дней она действительно была создана заново, готовая двинуться против кардинала, приближение которого ощущалось все острее с каждой минутой.

Но перед этим военный министр, обладавший великодушным сердцем, захотел устроить для города зрелище, которое одновременно ободрило бы его и воодушевило.

Он объявил о празднике Братства.

В назначенный день город проснулся от звона колоколов, грохота пушек и звуков барабанов, как это бывало в самые счастливые дни.

Вся пехота национальной гвардии получила приказ выстроиться вдоль улицы Толедо; вся конница национальной гвардии — расположиться в боевом порядке на Дворцовой площади; вся регулярная пехота — собраться на площади Кастелло.

Заметим мимоходом, что, может быть, в мире не найдется ни одной столицы, где национальная гвардия была бы так хорошо организована, как в Неаполе.

Вокруг дерева Свободы было оставлено большое пустое пространство; в десяти шагах от него сложили костер.

К одиннадцати утра, в один из последних чудесных майских дней, все окна Неаполя были расцвечены республиканскими флагами, а женщины, разукрасившие эти окна, размахивали платками и кричали: «Да здравствует Республика!» И вот в начале улицы Толедо показался огромный кортеж.

Впереди под предводительством генерала Мантонне шли все члены нового правительства, назначенные Абриалем.

Позади них двигалась артиллерия; следом несли три знамени, захваченные у роялистов — одно у англичан, два других у санфедистов, — затем около полутысячи портретов королевы и короля, собранных отовсюду и предназначенных к сожжению; шествие замыкали скованные по двое пленники из Кастелламмаре и соседних деревень.

За ними следовала толпа, полная ненависти и жажды мести. Раздавались вопли: «Смерть санфедистам!», «Смерть роялистам!» Эти люди с их кровожадными понятиями не могли себе представить, что узников вывели из тюрьмы не затем, чтобы перерезать им горло.

Кстати, таково же было и убеждение несчастных пленников; за исключением нескольких человек, казалось бросающих вызов своим будущим палачам, они шли, рыдая, с поникшими головами.

Мантонне произнес речь перед армией, чтобы напомнить о ее долге в дни нашествия врага.

Представитель от правительства обратился с речью к народу, призывая его уважать жизнь и собственность ближних.

Потом зажгли костер.

Тогда министр финансов приблизился к огню и бросил туда ворох банковских билетов, всего на сумму шесть миллионов франков; это были сбережения, которые, несмотря на нищету общества, правительство сумело накопить за два месяца.

После банковских билетов в огонь полетели портреты.

Они, от первого до последнего, были сожжены под крики «Да здравствует Республика!»

Но когда пришла очередь предать огню знамена, народ кинулся на тех, кто их нес, вырвал из рук, протащил по грязи и кончил тем, что разодрал их в мелкие клочья, которые солдаты нацепили на штыки.

Оставались пленные.

Им велели приблизиться к костру, собрали всех у дерева Свободы, окружили кольцом штыков, и в ту минуту, когда узникам оставалось ждать только смерти, когда народ, сверкая глазами, уже готов был схватиться за ножи, Мантонне воскликнул:

— Цепи долой!

Тотчас самые знатные дамы Неаполя — герцогиня де Пополи, герцогиня де Кассано, герцогиня Фуско, Элеонора Пиментель — устремились к дереву Свободы; под крики «ура!», «браво!», среди всеобщего потрясения и слез они освободили от оков триста пленников, получивших помилование под крики «Пощады!» и тысячу раз повторенные восклицания «Да здравствует Республика!».

В ту же минуту в круг вступили другие дамы со стаканами и с бутылками в руках, и бывшие пленники, протянув к дереву Свободы освобожденные от цепей руки, выпили за здоровье и успех тех, кто сумел их победить и, что еще труднее, кто умел прощать.

Это торжество, как мы сказали, было названо праздником Братства.

Вечером Неаполь был великолепно иллюминирован.

Увы! Это был для столицы последний праздник: на следующий день начался отход французской армии, а затем наступили дни траура.

Последние часы этого великого дня были омрачены печальным событием.

К пяти вечера пришло известие, что герцог Роккаромана, получивший позволение набрать кавалерийский полк, перешел вместе с ним на сторону роялистов.

Часом позднее на ту же площадь Кастелло, где только что освободили пленных и где они сами пили за спасение Республики, явился его брат Николино Караччоло.

Он пришел опустив голову, с краской стыда ни лице. Дрожащим голосом он заявил неаполитанской Директории, что преступление брата столь велико в его собственных глазах, что, как в древние времена, вину должен искупить невиновный. Поэтому он явился спросить, куда ему отправиться в тюрьму, чтобы там отбыть наказание, какое вынесет военный трибунал, ибо только он один может смыть позор, который навлекла на их род измена брата.

Если же, напротив, Республика сохранила к нему доверие, он доказал бы, что он ее сын, а не его брат Роккаромана, и создал бы полк, чтобы сражаться против своего брата.

Единодушные рукоплескания встретили предложение молодого патриота. Все с воодушевлением подали голос за то, чтобы такое позволение было ему дано. Наконец правительство Директории единогласно решило, что преступление Роккаромана — личная вина изменника и она никак не должна отразиться на членах его семьи.

И действительно, Николино сдержал слово: он набрал на свои средства гусарский полк, с которым мог принять участие в последних битвах Республики как храбрый и верный патриот.

CXXXIII

ФРАНЧЕСКО КАРАЧЧОЛО

Имя Николино Караччоло, только что произнесенное нами, напоминает, что пора вернуться к одному из главных действующих лиц нашей истории, давно уже нами забытому, к адмиралу Франческо Караччоло.

Забытому? Нет. Мы не правы, употребив это выражение: никто из действующих лиц нашего долгого повествования нами не забыт. Все дело в том, что нам, как, впрочем, и читателю, не дано одновременно удерживать в поле зрения всех героев и все события, о которых следует рассказать. Наш кругозор вмещает одновременно лишь определенное число персонажей, так что одни, появляясь, должны по необходимости оттеснить других на задний план до той минуты, пока ход событий не выведет их снова на свет и не заставит в свою очередь заслонить собою тех, чье место они заняли, отодвинув их в полутень или в полную тьму.

Адмирал Франческо Караччоло очень хотел бы остаться в такой тьме или хотя бы в такой полутьме, но для человека его достоинств это было невозможно. Блокированный со стороны моря, в то время как реакция шаг за шагом приближалась к нему с суши, Неаполь, видевший, как на глазах короля Нельсон уничтожил флот, так дорого стоивший неаполитанскому народу, решил снова создать хотя бы слабую замену своей потерянной великолепной флотилии, оснастив несколько канонерских лодок, с помощью которых он мог помочь крепостным пушкам воспротивиться высадке врага.

Единственный в Неаполе морской офицер, обладавший неоспоримыми и никем не оспариваемыми достоинствами, столь важными в данных обстоятельствах, был Франческо Караччоло. Поэтому, как только республиканское правительство решило подготовить средства морской обороны, какими бы они ни были, оно остановило свой выбор на Караччоло не только для того, чтобы сделать его министром морского ведомства, но еще и затем, чтобы поручить ему как адмиралу командование теми несколькими судами, которые он как министр сможет спустить на воду.

Вначале Караччоло заколебался: перед ним встал выбор между спасением родины и личной безопасностью. Слишком велик был риск, которому он подвергся бы, приняв сторону Республики. К тому же личные чувства, знатное происхождение, среда, в которой он жил, влекли его скорее к роялистским принципам, чем к демократическим. Но Мантонне и его товарищи так настойчиво уговаривали Караччоло, что он уступил, признаваясь, что делает это неохотно и вопреки своим внутренним склонностям.

Однако мы знаем, как глубоко был оскорблен Франческо Караччоло предпочтением, отданным Нельсону при переезде королевской семьи на Сицилию. Присутствие на борту его судна наследного принца герцога Калабрийского казалось ему скорее случайностью, чем милостью, и зародившееся в глубине его сердца мстительное чувство, в котором он не признавался даже самому себе, скрывая его под именем любви к отчизне, побуждало к тому, чтобы заставить своих монархов раскаяться в выказанном ему пренебрежении.

Вот почему, перейдя на сторону Республики, он служил ей не только как честный, но еще и как талантливый человек, каким он и был в действительности. Он вооружил как можно лучше и с изумительной быстротою дюжину канонерских лодок и, присоединив к ним те, которые велел выстроить заново, и еще три судна, которые комендант порта Кастелламмаре спас от сожжения, составил небольшую флотилию из тридцати судов.

Адмирал выжидал только случая, чтобы наиболее выгодным образом схватиться с англичанами, но однажды утром он заметил, что вместо двенадцати-пятнадцати английских судов, еще накануне блокировавших Неаполитанский залив, там оставалось не больше трех-четырех: остальные ночью исчезли.

Теперь нам пора перенестись из Неаполя в Палермо: посмотрим, что там произошло со дня отправки королевского знамени.

Читатель помнит, что коммодор Трубридж, идя навстречу потребности населения видеть повешенными десять — двенадцать республиканцев, просил короля прислать обратным рейсом «Персея» судью и что, после того как король написал об этом президенту Кардилло, тот назвал ему советника Спецьяле как человека, на которого можно положиться.

Перед отъездом Спецьяле получил особую аудиенцию у короля и королевы; они дали ему свои указания, после чего он, как и просил Трубридж, прибыл на Искью обратным рейсом «Персея».

Прежде всего он присудил к смертной казни беднягу-портного, вся вина которого заключалась в том, что он снабжал республиканскими мундирами чиновников нового муниципалитета.

Впрочем, чтобы дать читателям понятие о том, кем был Спецьяле в нравственном отношении, лучше предоставить слово Трубриджу, как известно не питавшему нежных чувств к республиканцам.

Вот несколько писем коммодора Трубриджа; мы переводим их с оригинала, чтобы предложить вниманию читателей.

Как и те, что мы уже приводили, они адресованы адмиралу Нельсону.

«На борту корвета „Каллоден“, в виду острова Прочида.

13 апреля 1799 года.

Судья прибыл.

Должен сказать, что он произвел на меня впечатление самого злобного существа, какое я когда-либо видел. У него такой вид, словно он совершенно потерял рассудок. Он заявил, что ему указали (кто?) на шестьдесят провинившихся семей и что теперь ему совершенно необходим епископ, чтобы лишать сана священников, поскольку иначе он не может дать приказ их казнить. Я сказал ему: „А вы их вешайте, и, если найдете, что веревка недостаточно лишила их сана, тогда посмотрим“.

Трубридж».

Это требует объяснения. Мы даем его, сколь бы ужасно оно ни было и какие бы воспоминания ни пробудило.

Действительно, в Италии — не знаю, то же ли самое происходит во Франции и был ли Верже перед казнью лишен сана, — в Италии особа священнослужителя неприкосновенна и, пока епископ не отлучил его от Церкви, палач не может тронуть его, какое бы преступление он ни совершил.

Известно, что Трубридж пустил всю свою свору шпионов и сбиров, как он сам говорил, шестьдесят швейцарцев и триста верноподданных, по следу одного несчастного священника-патриота, которого звали Альбавена. При этом Трубридж сказал: «Я надеюсь, что до конца дня он будет здесь, живой или мертвый». Эти надежды оправдались: Альбавену доставили коммодору Трубриджу живым.

Он думал, что с этой минуты все будет очень просто: надо будет только передать священника в руки Спецьяле, который передаст его в руки палача, тот его повесит, и на этом дело кончится.

Еще на полдороге к виселице все было так, как предполагал Трубридж, но в момент самой казни оказалось, что на веревке имеется узел.

Палач, будучи католиком, знал то, чего не знал протестант Трубридж, и он заявил, что не может вешать священника, прежде чем тот будет лишен духовного сана.

Пока шло это маленькое препирательство, Трубридж, этого обстоятельства еще не знавший, написал Нельсону второе письмо, датированное 18 апреля:

«Любезный друг,

два дня тому назад ко мне явился судья с предложением вынести необходимые приговоры; правда, он дал мне понять, что такой порядок судопроизводства, быть может, не совсем правилен. Я мог заключить из его слов, что ему велено действовать незамедлительно и по моим указаниям. О-о!

Я сказал ему, что в отношении последнего он ошибается, потому что речь идет об итальянских подданных, а не об английских.[150]

Вообще же его манера судить весьма любопытна. Обвиняемые обычно при сем не присутствуют, так что вся процедура, как нетрудно понять, быстро заканчивается. Из всего этого, дорогой лорд, я уяснил одно: они хотят свалить на нас самую отвратительную часть дела. Но я на это не пойду. Вы будете у меня действовать по закону, господин судья, или я вас вышибу вон!

Трубридж».

Как видим, достойный англичанин, с удовлетворением приветствовавший голову дона Карло Гранозио словами: «Веселый товарищ! Жаль, что придется с ним расстаться!» — уже раздражен чрезмерным рвением Спецьяле. Дело о лишении священника духовного сана, как мы сейчас увидим, изрядно его разозлило.

Седьмого мая Трубридж пишет Нельсону:

«Милорд, у меня был долгий разговор с нашим судьей; он сказал, что на будущей неделе закончит все свои операции и что отнюдь не в обычае его коллег, а следовательно, и не в его привычках отступать, не осудив. Он добавил, что после произнесения приговоров осужденным, он немедленно сядет на военное судно. Он мне также сказал, что, поскольку нет епископа, который лишал бы священнослужителей сана, их отправят на Сицилию, где лишать сана их будет сам король; оттуда же их снова препроводят к нам, чтобы здесь повесить. И знаете ли, где он рассчитывает совершать эти дела? На английском корабле! Goddam![151] Но это еще не все. Оказалось, что палач, не имея опыта, вешает плохо, при этом кричит не только сам казнимый, но кричат и помощники палача. Кого, вы думаете, он приходил у меня просить? Вешателя! Вешателя — у меня! Вы понимаете? О! На этот раз я отказался наотрез. Если нет палача ни на Прочиде, ни на Искье, пусть присылают из Палермо. Я вижу этих людей насквозь. Они будут убивать, а кровь пусть прольется на нас! Нельзя себе и представить, как этот человек ведет судебный процесс и как он допрашивает свидетелей! Почти никогда обвиняемые не предстают перед судом, чтобы выслушать свой приговор. Но наш судья находит это для себя выгодным, потому что большая часть осужденных — люди очень богатые.

Трубридж».

В самом деле, не кажется ли вам, что мы уже не в Неаполе, вообще не в Европе? Не кажется ли вам, что мы оказались в какой-нибудь маленькой бухте Новой Каледонии и присутствуем на совете антропофагов?

Но подождите.

Коммодор Трубридж напрасно надеялся вызвать в Нельсоне такое же отвращение к поведению, поступкам и действиям судьи Спецьяле. Английское судно, которое должно было перевезти трех несчастных священников — потому что речь шла уже не только об одном кюре Альбавене, которого следовало лишить сана, тут было уже целых три священника, — такое судно было предоставлено Нельсоном без особых затруднений.

А знаете ли вы, в чем состояла процедура лишения сана?

У этих троих содрали клещами кожу с тонзуры и срезали бритвой мясо с трех пальцев, которыми священники дают благословение; затем их, как обычно, отправили на английском корабле на один из островов, где они были повешены, и притом английским палачом, назначение которого было поручено Трубриджу.[152]

Итак, все шло наилучшим образом, когда 6 мая, то есть накануне того дня, когда Трубридж написал Нельсону только что приведенное письмо, адмирал граф Сент-Винцент, крейсировавший в Гибралтарском проливе, был удивлен, увидев около пяти часов вечера, в дождливую и пасмурную погоду идущую из Бреста французскую эскадру, которая ловко ускользнула от лорда Кейта. Граф Сент-Винцент насчитал двадцать четыре судна.

Он тотчас написал Нельсону, сообщив эту странную новость, в достоверности которой у него, однако, не оставалось никаких сомнений. Один из его кораблей, «Хамелеон», возвращаясь с задания (он сопровождал суда из Ньюфаундленда, груженные солью, из Лиссабона и Сетубала на Понантские острова), оказался утром 5 мая в самой середине французской флотилии. Капитан Стайлз, командовавший «Хамелеоном», не обратил никакого внимания на эту флотилию, приняв ее за суда лорда Кейта, и его корабль несомненно был бы захвачен, если бы какой-то люгер не выстрелил по нему из пушки и не поднял трехцветный флаг.

Граф Сент-Винцент не мог связаться с лордом Кейтом из-за западного ветра, дувшего не переставая; тем не менее адмирал на всякий случай отправил ему навстречу быстроходное судно с приказом немедленно соединиться с его флотом; кроме того, он зафрахтовал в Гибралтаре небольшое судно и отправил его в Палермо с письмом.

Он полагал, что французская эскадра устремится прямо к Мальте, а оттуда, по всей вероятности, в Александрию. Поэтому он сразу же отправил «Хамелеон» в сторону этих двух пунктов и приказал капитану Стайлзу проявлять бдительность.

Граф Сент-Винцент не ошибся в своих предположениях: флот, замеченный с «Хамелеона» и увиденный самим адмиралом сквозь дождь и туман, был действительно французским; он шел под водительством знаменитого Брюи, которого не следует путать с Брюэсом, разорванным надвое ядром при Абукире.

Задача этого флота состояла в том, чтобы обмануть бдительность лорда Кейта, выйти из Бреста, войти в Средиземное море, плыть в Тулон и там ожидать дальнейших распоряжений Директории.

Эти приказы были чрезвычайной важности. Директория, устрашенная успехами австрийцев и русских в Италии, успехами, которые заставили отозвать Макдональда из Неаполя, громко требовала Бонапарта. Перед нами письмо, которое адмирал Брюи должен был получить в Тулоне и затем передать главнокомандующему французской армии в Египте.

«Генералу Бонапарту,

главнокомандующему Восточной армией.

Париж, 26 мая 1799 года.

Гражданин генерал,

необычайные усилия, проявленные Австрией и Россией, серьезный и почти угрожающий характер, который приняла сейчас война, требуют, чтобы Республика сосредоточила все свои силы.

Вследствие этого Директория дала приказ адмиралу Брюи употребить все средства, имеющиеся в его распоряжении, чтобы овладеть Средиземным морем, отправиться в Египет, принять там на борт французскую армию и переправить ее во Францию.

Ему поручено договориться с Вами о том, как погрузить войско на суда и доставить до места. Обдумайте, гражданин генерал, вопрос о том, можете ли Вы оставить в Египте часть наших сил, не подвергая их опасности.

Директория дает Вам право в этом случае поручить командование оставленным гарнизоном тому из офицеров, кого Вы сочтете наиболее достойным.

Директория снова с радостью увидит Вас во главе республиканских армий, которыми Вы так блистательно командовали до настоящего дня».

Ниже стояли подписи Трейяра, Ларевельер-Лепо и Барраса.

Пройдя Гибралтарский пролив, адмирал Брюи отправился за этим письмом в Тулон: именно там он должен был получить последние указания правительства.

Итак, граф Сент-Винцент не ошибся, когда он писал лорду Нельсону, что французский флот, вероятно, направится на Мальту и в Александрию.

Но Фердинанд, не имея стратегического таланта английского адмирала, спешно покинул свой замок в Фикудзе, куда посыльный привез ему копию письма графа Сент-Винцента лорду Нельсону, и в страхе бежал в Палермо, не сомневаясь, что Франция, занятая главным образом его персоной, послала этот флот, чтобы завладеть Сицилией.

Он призвал своего доброго друга маркиза Чирчелло и, сколь велико ни было его отвращение к перу и бумаге, написал следующее воззвание, которое обнаруживало его тревогу, вызванную дурным известием.

Мы, по обыкновению, приводим здесь точную копию этого послания, тем более любопытного, что, не выйдя за пределы Сицилии, оно осталось неизвестным французским и даже неаполитанским историкам.

Вот оно:

«Фердинанд, Божьей милостью король

Обеих Сицилий и Иерусалима, инфант Испанский,

герцог Пармы, Пьяченцы и Кастро,

наследный великий князь Тосканы.

Мои верные и возлюбленные подданные!

Французы, наши враги, враги святой религии — словом, всякого добропорядочного правительства, теснимые со всех сторон, предпринимают последнее усилие.

Девятнадцать линейных кораблей и несколько фрегатов, последние остатки их былого морского могущества, вышли из Брестского порта и, воспользовавшись благоприятным ветром, вошли в Средиземное море.

Возможно, они хотят прорвать блокаду Мальты и льстят себя надеждой, что смогут безнаказанно достигнуть Египта, прежде чем грозные и всегда победоносные английские эскадры успеют их перехватить.

Напрасно! Их преследуют более тридцати британских судов, и это не считая турецкой и русской эскадр, которые сейчас идут через Адриатику. Всё обещает, что эти разбойники-французы вновь понесут наказание за попытку навредить нам, столь же дерзкую, сколь и безнадежную.

Может случиться, что, проходя мимо берегов Сицилии, они отважатся на какой-нибудь неожиданный выпад против нас или, вынуждаемые англичанами либо ветром, захотят силой захватить вход в какой-нибудь порт или рейд какого-нибудь острова. Предвидя эту возможность, я обращаюсь к вам, мои дорогие, мои возлюбленные подданные, мои храбрые и благочестивые сицилийцы! Вот вам случай доказать вашу преданность. Как вы это делали во времена нашествия варваров, будьте бдительны, наблюдайте за берегом моря и при появлении любого вражеского судна вооружайтесь, спешите туда, где замечена опасность, дабы воспротивиться вовремя любому нападению и всякой высадке, на которую может дерзнуть этот жестокий разрушитель, наш ненасытный враг. Подумайте, ведь французы еще более жадны до грабежей и во сто раз бесчеловечнее, чем варвары! Военные командиры, линейные войска и гражданское ополчение со своими начальниками поспешат вместе с вами на защиту нашей земли, и если враг осмелится высадиться, он еще раз испытает мужество храброго сицилийского народа. Докажите же, что вы достойны своих предков, и пусть французы найдут себе на этом острове могилу.

Если предки ваши так отважно бились за короля, пребывавшего вдали, то с каким же мужеством и пылом вы будете сражаться за своего короля, — что я говорю! — за своего отца, который находится среди вас и, возглавив ваше доблестное воинство, первый вступит в бой, чтобы защитить вашу нежную мать-монархиню и свое семейство, уповающее на вашу верность, нашу святую религию, что опирается только на вас, наши алтари, вашу собственность, ваших отцов, ваших матерей, ваших жен, ваших сыновей! Бросьте взгляд на мое несчастное королевство на континенте; вы увидите, какие злоупотребления там совершают французы, и воспламенитесь святой яростью; ибо сама религия, хотя она и злейшая противница кровопролития, приказывает вам взяться за оружие и оттеснить неприятеля, хищного и гнусного, который, не удовлетворившись тем, что опустошил большую часть Европы, осмелился посягнуть на священную особу наместника самого Иисуса Христа и увлек его, пленного, во Францию. Не бойтесь ничего: Бог укрепит ваши руки и даст вам победу. Это он нам уже доказал.

Французы разбиты австрийцами и русскими в Италии, в Швейцарии, на Рейне и даже нашими верными крестьянами из Абруцци, Апулии и Терра ди Лаворо.

Французов бьют те, кто их не боится; все прошлые их победы достигнуты за счет предательства и подлости. Итак, мужайтесь, мои храбрые сицилийцы! Я иду впереди вас, вы будете сражаться у меня на глазах, и я сам вознагражу достойных. Тогда мы сможем гордиться тем, что споспешествовали поражению врагов Бога, трона и общества.

Фердинанд Б.

Палермо, 15 мая 1799 года».

Таковы были события, приведшие к снятию блокады Неаполя и к исчезновению из залива английского флота, за исключением трех судов.

В постскриптуме письма Каролины к кардиналу Руффо, датированного 17 мая 1799 года, сообщается, что десять из этих судов уже находятся в виду Палермо.

«17 мая, после обеда.

P.S. К нам пришло известие, что из Неаполя и Капуа выведена вся французская армия и только пятьсот французов осталось в замке Сант’Эльмо. Я в это нисколько не верю: наши враги слишком умны, чтобы оставить забытыми в нашем окружении пятьсот человек. Что они эвакуировали Капуа и Гаэту — в это я верю, что они занимают хорошие позиции — в это я также верю. Относительно замка делл’Ово утверждают, что он охраняется тремя сотнями калабрийских студентов. Словом, вот Вам добрые вести, если еще учесть, что десять английских судов находятся уже в виду Палермо и можно надеяться, что этой ночью или завтра утром все они прибудут. Итак, самая грозная опасность миновала. Мне хотелось бы, чтобы мое письмо стало крылатым и как можно скорее принесло эти добрые вести Вашему преосвященству, снова уверив Вас в нашем постоянном высоком уважении и вечной благодарности, с которой я навсегда остаюсь Вашим истинным другом.

Каролина».

Может быть, читатель, думая, что я забыл о двух главных героях нашего повествования, спросит меня, что делали они в дни этих страшных событий? Они делали то, что в бурю делают птицы: они укрывались под сенью своей любви.

Сальвато был счастлив.

Луиза старалась быть счастливой.

К сожалению, Симоне и Андреа Беккеров не коснулась амнистия праздника Братства.

CXXXIV

МЯТЕЖНИК

Однажды утром Неаполь содрогнулся от грохота пушки.

Как мы уже говорили, на неаполитанском рейде осталось всего лишь три сторожевых судна. В их числе была и «Минерва», которой в прошлом командовал адмирал Караччоло, а сейчас командовал немецкий капитан граф фон Турн.

До республиканского правительства дошли слухи о появлении в Средиземном море французского флота, и Элеонора Пиментель широко оповестила население через свою газету «Партенопейский монитор», что этот флот движется на помощь Неаполю.

Караччоло, в конце концов безоглядно принявший сторону Республики (как все честные и мужественные люди, он ничего не делал наполовину), решил воспользоваться уходом большинства английских кораблей и попробовать вернуть острова, которые Спецьяле уже успел уставить виселицами.

Он выбрал прекрасный майский день, когда море сияло спокойной гладью, вышел из Неаполя под прикрытием батарей, расположенных в фортах Байи и Милисколы, велел своему левому флангу атаковать английские суда, а сам напал на графа фон Турна, командовавшего, как было сказано, фрегатом «Минерва» — когда-то его, Караччоло, кораблем.

Именно это нападение на судно, носящее королевский флаг, и послужило впоследствии главным обвинением против Караччоло.

К несчастью, задул юго-западный ветер, противный для канонерских лодок и мелких судов Республики. Караччоло дважды пытался взять «Минерву» на абордаж, и оба раза она ловким маневром ускользала. Корабли его левого фланга — ими командовал бывший комендант Кастелламмаре, тот самый, что сохранил для Республики три судна и, хотя его тоже звали Де Симоне, он не имел никакого отношения к носившему это имя сбиру королевы, — корабли эти уже готовы были овладеть Прочидой, как вдруг ветер, поднявшийся во время сражения, перешел в бурю и маленькая флотилия была вынуждена повернуть назад и возвратиться в Неаполь.

Это сражение принесло величайший почет Караччоло и стало триумфом для его людей; оно происходило на глазах у неаполитанцев, которые высыпали из города и усеяли берега у Позиллипо, Поццуоли и Мизены; женщины, не посмевшие выйти за городские ворота, глядели с балконов своих домов. Битва длилась целых три часа, и Караччоло причинил англичанам немалый ущерб, сам потеряв лишь пятерых матросов убитыми, что было истинным чудом. Правда, надо сказать, что национальное самолюбие, а главное, статьи в «Партенопейском мониторе» непомерно раздули значение этой перестрелки, но людям просто необходимо было поверить в свою способность бороться с англичанами. Весть о мнимой победе республиканского флота дошла до Палермо и еще усилила ненависть королевы к Караччоло, дав ей оружие против него перед лицом короля, ведь отныне Караччоло стал мятежником, стрелявшим в знамя своего повелителя!

Так или иначе, республиканское правительство, довольное столь удачным испытанием своего новорожденного военного флота, вынесло благодарность Караччоло, выплатило по пятьдесят дукатов вдовам погибших в сражении моряков, распорядилось считать их сыновей приемными детьми Отечества и сохранить за ними жалованье отцов.

Мало того: на Национальной площади — бывшей площади Кастелло — был дан банкет, куда пригласили вместе с семьями всех причастных к экспедиции лиц. Среди зрителей провели сбор пожертвований и подписку на строительство новых судов, и на другой же день, едва получив первые взносы, принялись за дело.

Луиза не появлялась ни на одном из этих патриотических празднеств, ни на банкетах, ни на публичных собраниях. Она совсем перестала бывать в салоне герцогини Фуско и заперлась в своем доме. Ей хотелось только одного: чтобы ее забыли. Угрызения совести терзали ее. Донос на Беккеров, с которым люди связывали ее имя, арест отца и сына, дамоклов меч, повисший над головою человека, погубившего себя, потому что он слишком сильно ее любил, — все это в минуты, когда она оставалась наедине со своими мыслями, было для нее неиссякаемым источником горя и слез.

Мы уже говорили, что республиканские власти в последнем отчаянном усилии поставили под ружье против санфедистов всех честных патриотов, способных носить оружие. Но уход французов нанес Республике страшный удар. Этторе Карафа, герой Андрии и Трани, в чьем распоряжении оставался теперь один лишь сформированный из неаполитанцев корпус, не в силах был устоять против окружавших его бесчисленных врагов и заперся в Пескаре, где его осадила армия Пронио.

Бывший бурбонский офицер Бассетти, назначенный командиром бригады, был разбит в сражении с Фра Дьяволо и Маммоне и вернулся в Неаполь тяжело раненным.

Скипани с новой кое-как сколоченной армией подвергся нападению жителей Кавы, Кастелламмаре и соседних селений, потерпел поражение и смог переформироваться лишь за селением Торре дель Греко.

Наконец, Мантонне, двинувшись было против кардинала Руффо, не смог добраться до него: теснимый со всех сторон враждебным населением, под угрозой быть отрезанным санфедистами, он поневоле отступил почти что до Терра ди Бари.

Все это стало известно Сальвато; ему поручили силами его Калабрийского легиона охранять Неаполь и поддерживать в городе спокойствие. На этот пост, обременительный, но зато позволяющий ему оберегать Луизу, ежедневно видеться с нею, ободрять ее и утешать, Сальвато назначили не по его желанию, но по причине его всем известной стойкости и мужества, а еще больше потому, что, как все знали, ему был беззаветно предан Микеле, народный вожак, который мог, служа Республике, многое для нее сделать либо причинить большой вред, вздумай он ей изменить. К счастью, Микеле был непоколебим: став республиканцем из благодарности, он оставался им по убеждению.

Чудо святого Януария происходит дважды в году (если не считать внеочередных чудес). Приближался официальный день чуда, и все гадали, останется ли святой верен своим республиканским симпатиям в момент, когда Республика, брошенная на произвол судьбы французами, подвергается столь жестокой угрозе со стороны санфедистов. Для святого Януария многое было поставлено на карту. Предав патриотов, как это сделал Роккаромана, он бы тем самым примирился с королем и в случае реставрации остался покровителем Неаполя; сохранив верность Республике, он должен был бы разделить ее судьбу: пасть или выстоять вместе с нею.

Все политические вопросы померкли перед этим главным — религиозным.

Сальвато, отвечавший за спокойствие в городе, уверенный в своих калабрийцах, расставил их в боевом порядке, чтобы предотвратить возможность мятежа, но ничем не стеснять волю святого. Отважный до безрассудства и пылкий юный патриот, вероятно, не прочь был бы одним ударом покончить с реакционной партией, которая явно была как никогда деятельна и возбуждена.

Однажды вечером Микеле предупредил Сальвато, что, по словам Ассунты, узнавшей это от своих братьев и старого Бассо Томео, группа заговорщиков-монархистов назначила на следующий день переворот наподобие попытки, предпринятой Беккерами. Сальвато принял решение немедленно: он велел Микеле поставить под ружье всех его людей, направил пятьсот его лаццарони вместе с калабрийцами в аристократические кварталы, а остальным отрядам лаццарони и тысяче калабрийцев поручил охрану старого города и стал спокойно ждать развития событий.

Все было тихо. Но на заре, непонятно каким образом, тысяча домов оказалась отмечена красными крестами.

То были дома, предназначенные для грабежа.

На дверях трех-четырех сотен зданий над крестом стоял черный знак, похожий на точку над i.

То были дома, обреченные резне.

Угрозы эти, предвещавшие беспощадную войну, не произвели никакого впечатления на Сальвато, чья суровая доблесть лишь закалялась, сталкиваясь с препятствиями, и сокрушала их, не опасаясь, что может быть сокрушена сама.

Он обратился к Директории, и она по его предложению издала декрет, согласно которому все граждане, кроме лаццарони, способные носить оружие, призывались в национальную гвардию; это касалось и государственных служащих (за исключением вынужденных оставаться на своем посту членов Директории и четырех министров), ибо кому же, как не людям, причастным к управлению городом, следовало подать пример мужества и патриотизма, сражаясь в первых рядах.

Облеченный всею полнотой власти для подавления роялистского мятежа, Сальвато велел арестовать более трех тысяч подозрительных лиц, в том числе второго брата кардинала Руффо; триста главарей были препровождены в Кастель делл’Ово либо в Кастель Нуово, причем Сальвато приказал заминировать обе крепости и, если у Республики недостанет сил для их защиты, взорвать эти замки вместе с узниками; он распустил слух, будто намеревается прорыть под городом подземные ходы и набить их порохом, — словом, Сальвато хотел, чтобы роялисты поняли: если Руффо станет упорствовать в своем намерении отвоевать Неаполь для короля, ему предстоят не рыцарские сражения, а истребительная война; роялистов ждет та же судьба, что и республиканцев, — смерть.

Наконец, по настоянию Сальвато, чья пылкая душа, казалось, зажигала своим пламенем всех окружающих, вооружились патриотические общества; они назначили офицеров из своих рядов, а командиром выбрали храброго швейцарского полковника по имени Джузеппе Вирц. В прошлом этот человек служил Бурбонам, но на его слово можно было положиться.

Пока разворачивались все эти события, подошел день чуда. Легко понять, с каким нетерпением ждали этого дня приверженцы Бурбонов и с каким трепетом следили за его приближением малодушные люди из лагеря патриотов.

Надо ли говорить, что сердце бедной Луизы полнилось ужасной тревогой, ведь она жила лишь одним Сальвато и ради Сальвато, а он только чудом оставался жив среди вражеских кинжалов, которых уже однажды столь счастливо избежал; но на все страхи возлюбленной у него был один ответ:

— Успокойся, дорогая, в Неаполе осмотрительнее всего — быть храбрым.

Хотя Луиза уже давно никуда не выходила, в день чуда она на рассвете была в церкви святой Клары и молилась перед оградой алтаря. Образованность не убила в ней неаполитанских суеверий: она истово веровала в святого Януария и в его чудо.

Но, молясь о свершении чуда, она, в сущности, молилась за Сальвато.

Святой Януарий внял ее мольбе. Едва лишь члены Директории, Законодательного корпуса и выборные чиновники, одетые в форменное платье, вошли в церковь, едва кавалерия и пехота национальной гвардии тесными рядами встали у дверей, как чудо свершилось. Святой Януарий положительно оставался верен своим убеждениям, он по-прежнему был якобинцем.

Луиза вернулась домой, благословляя святого Януария и более чем когда-либо веруя в его могущество.

CXXXV

ИЗ КОГО СОСТОЯЛА КАТОЛИЧЕСКАЯ АРМИЯ СВЯТОЙ ВЕРЫ

Как помнит читатель, мы оставили кардинала Руффо в Альтамуре. 24 мая, после двухнедельной передышки, он двинулся дальше, прошел через Гравину, Поджорсини, Спинаццолу, миновал Венозу, родину Горация, затем Мельфи, Асколи и Бовине.

Да будет дозволено пишущему эти строки задержаться на одном эпизоде, который связывает с историей Неаполя историю его собственной семьи.

Во время пребывания в Альтамуре кардинал получил письмо, помеченное городом Бриндизи, от ученого Доломьё. Ученый находился под арестом в крепости этого города вместе с двумя генералами: Манкуром и Александром Дюма, моим отцом.

Вот как обстояло дело.

Генерал Дюма, вследствие ссоры с Бонапартом, испросил позволение вернуться во Францию и получил его.

И вот 9 марта 1799 года он отплыл из Александрии на зафрахтованном им небольшом судне, на котором предложил места на борту двум своим друзьям, генералу Манкуру и ученому Доломьё.

Судно называлось «Прекрасная мальтийка», поскольку капитан был мальтиец, и ходило под нейтральным флагом.

Имя капитана было Феликс.

Судно требовало ремонта. Договорились, что он будет произведен за счет нанимателей. Оценщики определили расходы в шестьдесят луидоров; капитан Феликс получил сто, заявил, что все починки произведены, и, приняв его слова на веру, путешественники вышли в море.

Но никакого ремонта сделано не было.

В сорока льё от Александрии «Прекрасная мальтийка» дала течь. К несчастью, возвратиться в порт было невозможно из-за противного ветра. Решили продолжить плавание под всеми парусами, однако, чем быстрее двигалось суденышко, тем больше оно оседало.

На третий день положение стало почти безнадежным.

Сбросили в море десять пушек, составлявших вооружение корабля, потом девять арабских коней, которых генерал Дюма вез с собой во Францию, отправили за борт груз кофе и наконец туда же кинули принадлежавшие пассажирам сундуки с вещами.

Но, несмотря на это, корабль все больше погружался в воду. Определили широту, и выяснилось, что судно находится у самого входа в Адриатическое море. Тогда решено было зайти в ближайший порт — им оказался Таранто.

Земля показалась на горизонте на десятый день. И весьма кстати — еще сутки, и корабль пошел бы ко дну.

С самого отплытия из Египта лишенные связи с внешним миром, пассажиры не знали, что Неаполь находится в состоянии войны с Францией.

Пристали к островку, приблизительно в одном льё от Таранто, и генерал Дюма послал капитана к коменданту города, велев объяснить ему, в каком бедственном положении находятся пассажиры, и просить у него помощи.

Капитан привез устный ответ тарантского коменданта: тот приглашал французов без всяких опасений высадиться на сушу.

После этого «Прекрасная мальтийка» снова вышла в море и через каких-нибудь полчаса уже входила в порт Таранто.

Пассажиры один за другим спустились на берег; их обыскали, собрали всех в одно помещение и тут, наконец, объявили им, что их задерживают как военнопленных.

На третий день главным узникам, то есть генералам Манкуру и Дюма вместе с Доломьё, выделили особую камеру.

И тут Доломьё от своего имени и от имени товарищей написал кардиналу Руффо: он выразил протест против подобного попрания международного права и заявил, что они стали жертвами предательства.

Кардинал ответил, что, не входя в обсуждение вопроса о том, имел ли право король Неаполя задержать французских генералов и их спутников в качестве военнопленных, он лишь ставит г-на Доломьё в известность, что продолжать путешествие по суше им невозможно, поскольку он, кардинал, не в состоянии обеспечить французам достаточно надежного эскорта, который помешал бы населению лежащей на их пути Калабрии, целиком взбунтовавшейся против французских войск, растерзать путешественников; отправить же их на родину морем он не имеет права без разрешения на то англичан, и единственное, что он может сделать, — это доложить о положении путников королю и королеве. Кардинал добавлял, что советует генералам Манкуру и Дюма переговорить с главнокомандующими Неаполитанской и Итальянской армий об обмене узников на полковника Боккечиампе, недавно взятого в плен французами, ибо король Неаполя больше дорожит синьором Боккечиампе, чем всеми другими пленными неаполитанскими генералами во Франции и Италии.

На основании этого письма были начаты переговоры, но вскоре выяснилось, что Боккечиампе, захваченный в бою, скончался от ран.

Известие об этом прекратило переговоры.

Через месяц генералы Манкур и Дюма были переведены в замок Бриндизи.

Что касается Доломьё, то, когда Неаполь снова оказался под властью короля, его перевели в неаполитанскую тюрьму, где он подвергся самому суровому обращению.

Однажды он попросил тюремщика немного облегчить его положение, но тот отказал знаменитому ученому.

— Берегись, — сказал ему Доломьё. — Я чувствую, что при таком обращении не протяну и нескольких дней.

— А мне какое дело? — возразил тюремщик. — Я в ответе только за ваши кости.

После сражения при Маренго усилиями Бонапарта ученый был освобожден из плена; но во Францию он вернулся только для того, чтобы умереть.

На второе утро после прибытия в замок Бриндизи, когда генерал Дюма еще не встал с постели, в открытое окно его камеры влетел какой-то пакет и, проскочив между прутьями решетки, упал на пол.

Узник поднялся и подобрал пакет; он был перевязан бечевкой. Генерал разорвал бечевку и увидел, что в пакете содержатся два тома какой-то книги.

То был «Сельский лекарь» Тиссо.

Между первой и второй страницей первого тома вложена была записка, гласившая: «От калабрийских патриотов. Смотреть на слово „яд“».

Генерал нашел указанное слово, оно было дважды подчеркнуто.

Он понял, что его жизни угрожает опасность. Дюма спрятал оба тома, боясь, как бы их не отобрали; он стал часто перечитывать указанный ему параграф, стараясь выучить наизусть средства против различных способов отравления, которые могли применить к нему.

В своих «Мемуарах» мы уже опубликовали рассказ о пленении генерала Дюма, написанный им самим. После девятикратных попыток отравления он был обменен на генерала Макка (того самого, которого мы видели в качестве действующего лица этой истории) и возвратился во Францию умирать от рака желудка.

Генералу Манкуру всыпали яд в табак; он впал в безумие и умер в темнице.

Хотя эпизод этот слабо связан с нашим повествованием, мы привели его здесь, ибо считаем, что он достоин фигурировать на третьем плане нарисованной нами картины.

Прибыв в Спинаццолу, кардинал Руффо получил донесение о том, что четыреста пятьдесят русских солдат под командованием капитана Белли высадились в Манфредонии.

У них было одиннадцать пушек.

Кардинал тут же отдал письменное распоряжение позаботиться о том, чтобы этот маленький отряд, представляющий, как ни был он слаб, великую союзную державу, ни в чем не нуждался и был принят с почестями, приличествующими солдатам великого императора.

Вечером 29 мая кардинал прибыл в Мельфи и остановился там, чтобы отпраздновать день святого Фердинанда и дать короткий отдых своей армии.

«Провидению было угодно, — как сообщает летописец его жизни (все, что бы ни случилось с кардиналом, происходило, разумеется, поводе Провидения), — чтобы, ради придания еще большего блеска празднеству, в Мельфи неожиданно явился капитан Ахмет. С острова Корфу его прислал Кади-бей с бумагами от командующего оттоманской флотилией, гласившими, что великий визир отдал приказ всеми имеющимися средствами оказывать помощь королю Обеих Сицилии, союзнику Блистательной Порты. Поэтому Кади-бей спрашивал, нет ли возможности высадить несколько тысяч солдат в Апулии, чтобы вместе с русским отрядом бросить их против неаполитанских патриотов».

Стараясь ради кардинала Руффо, Провидение переусердствовало. Правда, получив римско-католическое воспитание, Руффо был лишен предрассудков, но все же он не без некоторых колебаний решился отправить в общий поход крест Иисуса Христа и полумесяц Магомета, не считая английских еретиков и русских схизматиков!

Такого не бывало со времен Манфреда, а ведь известно, что у Манфреда дело обернулось довольно скверно.

Итак, кардинал ответил, что помощь против Неаполя была бы полезна в том случае, если бы непокорный город упорствовал в своем неповиновении, однако сухопутный переход по побережью Адриатики долог и неудобен, и дело чрезвычайно облегчится, если турки соблаговолят избрать морской путь и отправятся с острова Корфу прямо в Неаполитанский залив, — это вопрос всего нескольких дней, особенно в мае, месяце наиболее благоприятном для навигации в Средиземном море. Турецкая флотилия могла бы остановиться в Палермо и там обо всем договориться с адмиралом Нельсоном и королем Фердинандом.

Ответ был вручен послу, которого кардинал пригласил к себе на ужин. Но тут возникло препятствие — вернее, затруднение другого рода. Турецкие офицеры из свиты капитана Ахмета не пили или, по крайней мере, не должны были пить вина. Кардинал возымел было идею устранить эту трудность, предложив им водку, но турки уладили дело еще проще: заявили, что, поскольку они прибыли для того, чтобы защищать христиан, им можно пить вино, как и христианам.

Благодаря этому нарушению не заповедей, а советов пророка (ибо Магомет не запрещал, а лишь советовал не употреблять вина) ужин прошел весьма весело, причем сотрапезники могли пить во здравие как султана Селима, так и короля Фердинанда.

На заре 31 мая санфедистская армия выступила из Мельфи, перешла через Офанто и прибыла в Асколи, где его преосвященство принял капитана Белли, ирландца, командующего русским отрядом. Четыреста пятьдесят русских благополучно прибыли в Монтекальвелло и были незамедлительно препровождены в укрепленный лагерь, который они прозвали фортом святого Павла.

Тут же был собран военный совет, решивший, что капитан Белли должен безотлагательно возвратиться в Монтекальвелло, а полковник Карбоне с тремя линейными батальонами и отрядом калабрийских стрелков выступит в авангарде русских войск. Для надзора за доставкой провианта был назначен особый комиссар по имени Апа, получивший самые строгие указания следить за тем, чтобы союзники короля Фердинанда ни в чем не терпели нужды.

Капитан Белли со своей стороны обещал (и выполнил обещание) оставить у моста в Бовино, куда 2 июня должен был прибыть кардинал, тридцать русских гренадеров, его почетных телохранителей.

Кардинал спешился у дворца герцога Бовино, где в качестве адъютанта Пронио его встретил барон дон Луис Ризеис.

Впервые кардинал получил достоверные сведения из Абруцци. Только теперь он узнал о троекратной победе, одержанной французами и неаполитанским гарнизоном при Сан Северо, Андрии и Трани, но узнал также и о поспешном их отступлении в Северную Италию по причине отзыва Макдональда. Роялистские главари, действовавшие в Абруцци, в провинциях Кьети и Терамо, просили распоряжений главного наместника.

Инструкции, переданные им через дона Луиса де Ризеиса, состояли в том, чтобы взять в тесное кольцо Пескару, где укрепился граф ди Руво. Всем остальным частям, не занятым блокадою, надлежало направиться к Неаполю, согласовывая свои передвижения с армией санфедистов.

Что же касается Терра ди Лаворо, она полностью оказалась во власти Маммоне, которому король писал, называя его «Дорогой генерал и друг мой», и Фра Дьяволо, которому королева послала перстень со своими инициалами и прядь своих волос!

CXXXVI

ВЫСОЧАЙШАЯ ПЕРЕПИСКА

По воззванию короля читатели могли судить о том, в какое смятение ввергла палермский двор весть о появлении в Средиземном море французского флота.

А теперь посвятим главу письмам королевы; прочитайте их своими глазами: они дополнят картину страха августейшей четы, а заодно дадут более ясное представление о том, как смотрела на события Каролина.

«17 мая.

Хочу поговорить с Вашим преосвященством о добрых и дурных известиях, нами полученных. Начну с печальной вести. Да будет Вам известно, что французский флот 25 апреля покинул Брест, прошел Гибралтарский пролив и 5 июня проник в Средиземное море, обманув бдительность английской флотилии, главнокомандующий которой вбил себе в голову, будто Директория задумала экспедицию в Ирландию, и, вообразив, что французы туда и направляются, нимало не обеспокоился их появлением. Так или иначе, французский флот миновал пролив в составе тридцати пяти кораблей, если считать наряду с линейными судами и все прочие. А между тем в надежде или уверенности, что две английские флотилии не могут упустить французов и Гибралтарский пролив, охраняемый адмиралами Бридпортом и Джервисом, закрыт для французского флота, лорд Нельсон разделил и подразделил свою эскадру таким образом, что оказался в Палермо с единственным английским линейным кораблем, да еще с одним португальским судном — иными словами, с двумя военными судами против двадцати двух или двадцати трех. Все это, как Вы понимаете, повергло нас в немалую тревогу, и мы отправили нарочных во все концы, чтобы собрать как можно больше кораблей в Палермо. Приходится полностью или частично снять блокаду Неаполя и Мальты, ибо Нельсону необходимо иметь здесь все силы, коими мы располагаем, дабы спасти нас от бомбардирования или нападения. Но прошло уже одиннадцать дней, однако ни одного французского паруса не видно, и я начинаю уповать на то, что республиканская эскадра направилась в Тулон, чтобы взять на борт десантные войска, и, следственно, у графа Сент-Винцента достанет времени соединиться с эскадрой лорда Нельсона, а две соединенные эскадры смогут не только оказать сопротивление французам, но и разбить их.

Сама я, поразмыслив, полагаю следующее: цель французской экспедиции в том, чтобы принудить нас снять осаду с Мальты, а оттуда двинуться в Египет, забрать Бонапарта и препроводить его в Италию. Как бы то ни было, это известие нас чрезвычайно встревожило.

Возможно также, что, заставив нас прекратить блокаду Неаполя, французский флот направится прямо на Константинополь, чтобы отвлечь силы русских и турок.

Следует учитывать и ту вероятность, что французскому флоту велено вынудить нас снять блокаду Неаполя, а потом забрать оттуда французские войска и, присоединив к ним несколько тысяч наших фанатиков, напасть на Сицилию. Но все эти операции требуют времени, так что у нас тоже будет время собрать эскадру Нельсона, которая соединится с флотилией графа Сент-Винцента, а тогда уж сможет сражаться против французов с равными силами. Остается единственное опасение, как бы флот, что стоит в Кадисе и после снятия блокады получит свободу передвижения, не явился сюда, увеличив таким образом численность наших врагов. Я лично думаю, что французы пойдут на все, чтобы достигнуть именно этого результата. Впрочем, через несколько дней мы будем знать, чего нам следует опасаться и на что надеяться. Во всяком случае, если нам посчастливится разбить эту эскадру, все будет кончено, потому что у французов нет другого флота, который они могли бы выставить против нас. Но кто может знать, что случится, если французский флот свалится нам на голову прежде, нежели Нельсон соединится с графом Сент-Винцентом?

А теперь перехожу к добрым вестям. Через посредство английского фрегата, который 5-го числа сего месяца вышел из Ливорно, нам стало известно, что французская армия была почти наголову разбита при Лоди, где произошло весьма кровавое сражение, вследствие чего имперские войска беспрепятственно вошли в Милан; народ встретил их восторженными криками, а французского коменданта осыпал бранью и оскорблениями. Наши союзники заняли также Феррару и Болонью, и русские перебили всех, кто после отступления оскорблял ни в чем не повинного великого герцога и членов его семьи. 5-го утром, в самый день отплытия фрегата, имперская армия должна была войти во Флоренцию и восстановить на престоле великого герцога. Кроме того, одна австрийская колонна двинулась на Геную, а другая — на Пьемонт, в крепостях которых засели французы. После всех этих побед у наших союзников осталось еще сорок тысяч свежих войск под командованием генерала Страссольдо, они готовы к бою, и, надеюсь, их будет достаточно, чтобы в недалеком будущем принести Италии избавление.

Я велела составить сводку всех этих событий, и, как только она будет напечатана, я перешлю ее Вашему преосвященству, а пока посылаю две копии обращенного к сицилийцам воззвания короля; оно будет распространено в провинции, поскольку в данный момент нам нежелательно чрезмерно разжигать страсти в столице.

Есть ли надобность говорить Вам, что я с великим нетерпением жду вестей от Вашего преосвященства? Заверяю Вас: все, что Вы делаете, восхищает меня — и глубина Ваших мыслей, и мудрость высказываний. Однако должна сказать, что не могу полностью разделить Вашего мнения насчет того, будто нам следует не замечать, позабыть главарей наших бунтовщиков, в особенности же когда Вы, Ваше преосвященство, договариваетесь до того, что надобно подкупить их наградами. И не потому я не разделяю такого мнения, что обуреваема духом мщения — страсть эта неведома моему сердцу, — и если я говорю с Вами так, словно желаю мстить, то лишь из величайшего презрения к этим негодяям, коих я ни во что не ставлю и кои не заслуживают ни того, чтобы переманить их на нашу сторону, ни того, чтобы их покупать, а напротив, их надо отделить от всего остального общества, которое они развращают. Примеры милосердия, прощения, а в особенности вознаграждения не только не внушили бы нации, столь подлой и столь испорченной, как наша[153], чувства признательности, благодарности, а, напротив, внушили бы ей сожаления, что не совершено было во сто крат более. С горечью говорю Вам, тут не может быть никаких колебаний: всех этих людей следует покарать смертью, в особенности же Молитерно, Роккаромана[154], Караччоло, Фредеричи и им подобных.

Что до всех прочих, их следует выслать и взять с них обязательство никогда более не возвращаться, а также письменное согласие, в том случае если они все-таки когда-либо вернутся, подвергнуться пожизненному тюремному заключению, а имущество свое увидеть конфискованным. Эти люди не укрепят сил французов, ибо у них недостанет ни духу, ни энергии сражаться вместе с французскими войсками; они не смогут усугубить наши бедствия по той же причине своей трусости, а мы таким образом избавимся от зловредного и безнравственного племени, которое никогда чистосердечно не примет нашу сторону, и потеря нескольких тысяч подобных негодяев — это лишь благо для государства, кое от них очистится; очищение же сие производите, основываясь не на доносах, а на фактах — таких, как оказание услуг врагам короля и отечества, заключение союзов с названными врагами; действуйте, говорю я, беспристрастно, невзвирая на положение в обществе и пол, не делая различия между благородным сословием и mezzo ceto, будь то даже женщины, не считаясь ни с родовитостью, ни с чем бы то ни было иным. В Америку их всех! В Америку или во Францию, если уж расходы чрезмерно велики.

А когда одни будут мертвы, а другие изгнаны — вот тогда мы сможем предать забвению совершенные ими гнусности. Но сперва, но сначала, но прежде всего я считаю необходимым проявить величайшую строгость, ибо предаться другому властителю есть не только вероломство, но и нарушение всех принципов религии и полное забвение долга. Посему я полагаю, что милосердие было бы роковой ошибкой, изменники сочли бы его нашей слабостью, а те люди, чья верность не поколебалась ни на миг, — несправедливостью. Следовательно, повторяю, ради будущего спокойствия и безопасности государства надо хорошенько очиститься от всего этого сброда, выдворение которого Францию не укрепит, зато, по крайней мере, обеспечит нам покой. И я настолько в этом убеждена, что предпочла бы даже оставить попытки перетянуть Неаполь на нашу сторону, а лучше дождаться, когда мы соберем достаточную армию, чтобы взять его штурмом, и тогда уж насильно и на указанных выше условиях произвести чистку — вновь и вновь повторяю это слово, потому что лишь оно ясно выражает мою мысль, — чистку, только одна она и может обеспечить нам спокойствие в будущем. Если сегодня Вы не располагаете необходимыми для подобных действий силами, я предпочитаю пока вовсе не возвращаться в мою столицу, чем вернуться, оставив в ней всю эту нечисть. Австро-русские армии приближаются к Неаполю. Лучше дождаться, когда прибудут русские, и вместе с ними отвоевать обратно наше королевство. Как бы то ни было, мое мнение таково, что нам должно принимать любую помощь, откуда бы она ни пришла. Но откуда бы ни явилась эта помощь, нам не следует, когда Неаполь будет взят, прощать тех людей, кои являются единственной причиной гибели королевства[155]… Да простит мне Ваше преосвященство столь настоятельные требования покарать преступников, но я желаю высказать Вам мои чувства и намерения, дабы в будущем Вы не могли сослаться на свое неведение. Впрочем, я надеюсь, что Ваше преосвященство знает, что надлежит делать и сделает это.

Да не заподозрит во мне Ваше преосвященство ни злого сердца, ни тиранического склада ума, ни мстительной души. Я готова благосклонно принять виновных и простить их; но я убеждена, что это означало бы гибель для королевства, тогда как суровость может оказаться для него спасением.

Прощайте. С великим нетерпением жду вестей от Вас и вестей добрых.

С искренней благодарностью и уважением остаюсь Вашим вечным и преданным другом.

Каролина».

Вести, которые ждала королева от кардинала, были и в самом деле хороши. Руффо продолжал продвигаться к Неаполю, соединился, как уже было сказано, с русскими и турками и не сомневался, что, какую бы оборону ни организовали патриоты, рано или поздно город будет взят.

Все настолько уверовали в это, что герцог Калабрийский решился наконец выступить на стороне кардинала. Сиятельные родители доверили сына руководству Нельсона, и принц свою первую кампанию против знамен Республики готовился вести под английским флагом.

По нижеследующему письму королевы читатель увидит, какие обстоятельства помешали юному принцу, к великому его сожалению, добиться той славы и симпатии народа, которых ожидали от этой экспедиции.

Второе письмо королевы кажется нам не менее любопытным, а главное, не менее ярко раскрывающим ее характер, нежели первое.

«14 июня 1799 года.

Письмо это, по всей вероятности, будет получено Вашим преосвященством в Неаполе, иначе говоря, уже после того, как Ваше преосвященство отвоюет наше королевство.

Злой рок по-прежнему против нас. Вчера по его воле английский флот, отплывший было в Неаполь, вынужден был вернуться в Палермо. Мы простились с этими кораблями в одиннадцать часов утра; они вышли из порта в самую ясную погоду, при самом благоприятном ветре, и к четырем часам пополудни мы потеряли их из виду. Если бы продержался попутный ветер, сегодня они наверняка были бы уже у Прочиды. К несчастью, между островами и Капри они встретили два судна, шедшие им на подкрепление. От них адмирал получил сообщение, что французский флот только что вышел из Тулона и приближается к южным берегам Италии. Созвали военный совет, и Нельсон заявил, что его первейший долг — оберегать Сицилию, а потому он вынужден освободить свои суда от предназначенных для высадки в Неаполе войск и артиллерии и немедленно двинуться навстречу врагу, чтобы с ним сразиться. Вследствие такого решения Нельсон сегодня к вечеру со всей поспешностью возвратился в Палермо, высадил войска и тут же снова вышел в море.

Судите сами, какое разочарование для нас! Никаких слов не хватает, чтобы описать это. Эскадра была столь прекрасна и внушительна, вместе с транспортными судами она производила столь сильное впечатление! Мой сын, взошедший на борт для первой своей военной экспедиции, был полон воодушевления. Словом, задержка эта чрезвычайно меня расстроила. В письмах с Прочиды, полученных мною 11-го и 12-го сего месяца, говорится, что бомба вот-вот взорвется. Нехватка продовольствия и воды должна ускорить капитуляцию. Оставляю все это на благоусмотрение Вашего преосвященства. Но, так же как и Вы, желаю, чтобы было как можно меньше резни и грабежей, поскольку уверена, что неаполитанцы не станут сопротивляться. Что же касается мятежных слоев населения, они лишены всякого мужества, один лишь народ им обладает, а он стоит за правое дело. Посему я полагаю, что Вы возьмете Неаполь без особых и даже без всяких трудов. Смущает меня только замок Сант’Эльмо с его французами. На месте Вашего преосвященства я бы сделала коменданту форта следующее предложение, дав ему на размышление двадцать четыре часа: либо он сдается в тот же день и, снабженный охранным свидетельством или эскортом, удаляется из крепости, вместе с пятьюдесятью или даже сотней якобинцев, которых может увезти с собою, но оставив в целости и сохранности боевые припасы, пушки, укрепления, либо — в случае отказа — пусть не ждет пощады: и сам он, и его гарнизон будут уничтожены. Таким образом мы парализуем замок Сант’Эльмо. А если комендант заупрямится — немедленно вперед, на приступ: пускай возьмутся за дело русские, турки и кое-кто из наших, тщательно подобранные! Выдайте им унцию золота перед атакой и обещайте вторую по возвращении. При таком посуле, не сомневаюсь, через полчаса замок Сант’Эльмо будет нашим. Но тогда уж надобно сдержать слово по отношению ко всем — и к осаждающим, и к осажденным. Что касается депутатов и выборных лиц, то, как Вы понимаете, право их назначения будет принадлежать только королю, а седили будут упразднены — это самое меньшее, чего заслуживают изменники, свергнувшие своего монарха, прогнавшие наместника и без королевского дозволения взявшие на себя ответственность за государственные дела. Но в первую очередь, мне кажется, необходимо установить порядок, пресечь воровство, назначить в замок Сант’Эльмо честного, преданного и отважного коменданта; сплотить свою армию, укрепить оборону порта и безотлагательно произвести точный учет морских сил, артиллерии и содержимого военных складов — словом, хоть немного наладить ход всей машины. И если бы удалось, пока не остыл первый пыл, увлечь народ в Папскую область, чтобы он освободил Рим и возвратил город его пастырю, а наша граница отодвинулась бы до гор, то рана, нанесенная нашей чести, была бы исцелена.

Будь столь тяжкая задача возложена на кого-нибудь иного, а не на Ваше преосвященство, я умирала бы от тревоги; однако же я, напротив, совершенно спокойна, ибо мне известна глубина и многосторонность Ваших дарований, с которыми могут сравниться только Ваше рвение и Ваша энергия.

Я получила письмо Вашего преосвященства от 4-го сего месяца, писанное в Бовино, а также письмо от 6-го, писанное в Ариано; кроме того, видела я и письмо Ваше, адресованное Актону, и отдала дань восхищения мудрым и проницательным суждениям, в них содержащимся; и хотя личные мои убеждения, покоящиеся на долгом и тяжком жизненном опыте, не вполне согласуются с мнением Вашего преосвященства, письма Ваши побудили меня к глубоким размышлениям, кои лишь усугубили мое восхищение Вами. Право, чем больше думаю я об этом, тем больше утверждаюсь в мысли, что управление Неаполем чревато будет бесконечными трудностями и потребует всех знаний, всех душевных сил и всей твердости. Хотя в недавнем прошлом неаполитанцы были, по видимости, народом послушным, все же нынешняя взаимная ненависть, личные страсти, страхи преступников, узревших себя разоблаченными, — все это сделает управление ужасающе трудным; но дарования Вашего преосвященства все преодолеют.

Позвольте же повторить, что я пламенно желаю видеть Неаполь взятым и все дела с замком Сант’Эльмо и французским комендантом поконченными. Но помните: никаких договоров с нашими мятежными вассалами! Король в великой милости своей и доброте простит им или облегчит их участь; но вести переговоры с преступными бунтовщиками, кои находятся в агонии и могут ныне причинить нам не более зла, чем мышь, попавшая в ловушку, — нет, нет, ни за что на свете! Я согласилась бы, я готова была бы их простить, если бы того потребовало благо государства, но толковать на равных основаниях с этими трусливыми подлецами — никогда!

Таково мое скромное суждение, и я, по обыкновению, представляю его на суд Вашего светлого ума.

Впрочем, пусть не сомневается Ваше преосвященство в живейшей моей признательности за все, чем мы Вам обязаны, и если порою мнения наши расходятся по части снисхождения, которое Вы полагаете полезным, я же почитаю пагубным, то от этого не тускнеет вечная моя благодарность за великие заслуги Вашего преосвященства, и, по моему суждению, самой великой и самой трудной Вашей службой будет наведение порядка в Неаполе: она увенчает огромные труды Ваши, уже на три четверти исполненные и близящиеся к славному завершению.

Заключая мое письмо, прошу Ваше преосвященство не оставлять нас в неведении в сии тревожные и решительные часы; Вам должно быть понятно, с каким волнением ждем мы вестей от Вас.

Снова и снова заверяю Вас в глубокой и вечной благодарности Вашего признательного и преданного друга

Каролины».

Приведенные два письма следует дополнить внимательным изучением того послания короля от 1 мая, которое мы поместили в прологе к нашей книге. Из упомянутого письма читатели увидят, что августейшие супруги, столь редко сходившиеся во мнениях, все же проявляли полное единодушие по одному вопросу: о том, чтобы неукоснительно преследовать своею местью мятежников и ни под каким предлогом не давать им пощады.

С другой стороны, очевидно — и мы с удовлетворением отмечаем это вопреки утвердившимся представлениям историков, — что указания королевской четы насчет самых жестоких мер расправы с побежденными являются ответом на письма кардинала Руффо, в которых он советует проявить милосердие.

Поэтому мы просто еще раз покажем читателям распоряжение короля, адресованные кардиналу, относительно различных категорий преступников, а также перечисления тех мер наказания, которые по королевскому желанию должны к ним быть применены:

«К смерти:

всех, кто состоял во временном правительстве;

всех, кто состоял в исполнительной и законодательной комиссиях Неаполя;

всех членов военной комиссии и чинов созданной республиканцами полиции;

всех, кто состоял в патриотических муниципалитетах, или, короче говоря, всех, кто исполнял какие бы то ни было поручения Партенопейской республики или французов, в особенности тех, кто состоял в комиссии по расследованию казнокрадства, якобы совершенного мной и моим правительством;

всех офицеров, состоявших на моей службе и перешедших на службу к так называемой Республике или к французам; само собой разумеется, что тех из этих офицеров, которые взяты в то время, как они с оружием в руках сражались против моих войск либо войск моих союзников, надлежит расстрелять без суда в двадцать четыре часа, равно как и любых баронов, если они оказывали вооруженное сопротивление моему возвращению;

всех, кто создавал республиканские газеты или выпускал воззвания либо другие сочинения с целью подстрекнуть мой народ к мятежу и распространить в обществе идеи нового правительства, в особенности же некоего Винченцо Куоко.

Я также желаю, чтобы была арестована некая Луиза Молина Сан Феличе, раскрывшая противореволюционный заговор, составленный роялистами, во главе которых стояли отец и сын Беккеры.

Равным образом надобно арестовать всех городских синдиков и местных депутатов, которые лишили власти моего главного наместника Пиньятелли, оказывали сопротивление выполнению его приказов и принимали меры, противоречившие долгу верности мне, которую они должны были бы сохранять.

Когда все это будет исполнено, — продолжает его величество, — я намерен создать чрезвычайную комиссию, небольшую, но состоящую из отборных, верных людей, которые по всей строгости закона будут судить тех преступников, которых я сочту подлежащими военному суду.

Те, кого сочтут менее виновными, будут экономично выдворены за пределы моего королевства пожизненно, а их имущество будет конфисковано. По сему поводу должен Вам заметить, что Ваши замечания относительно выдворения нахожу в высшей степени разумными, но, если оставить в стороне известные неудобства такого решения, считаю все же, что избавиться от этих гадов куда лучше, нежели держать их у себя. Если бы у меня был остров, достаточно удаленный от моих владений на континенте, я не возражал бы и охотно одобрил бы Ваше предложение заменить им смерть ссылкой туда. Но близость моих островов к обоим королевствам делает возможным тайный сговор этих каналий с недовольными. Впрочем, основательные поражения, которые французы — хвала Создателю! — потерпели в последнее время и, надеюсь, еще потерпят в будущем, поставят высланных в такое положение, что им станет невозможно нам вредить. Вместе с тем необходимо хорошенько подумать о выборе места ссылки и способов ее безопасного осуществления: я сейчас как раз этим занят.

Как только я отвоюю Неаполь, оставляю за собой право издать дополнительные распоряжения: они могут быть вызваны событиями и сведениями, которые я получу. После этого, я намерен последовать своему долгу доброго христианина и любящего отца своего народа, полностью забыть прошлое и даровать всем полное прощение, которое могло бы обеспечить заблудшим забвение их былых ошибок, причиной которых, как я надеюсь, были страх и трусость, а не испорченность ума».

Мы остаемся в неведении, следует ли понимать эту фразу, завершающую проскрипционный список, достойный Суллы, Октавиана или Тиберия, как мрачную шутку, либо же — судя по тому, как некоторые коронованные особы понимают монаршью власть, — она написана всерьез.

Но уж что было совершенно серьезным, так это распоряжение об аресте бедной Сан Феличе, да еще в такую минуту, когда она менее всего могла того ожидать.

CXXXVII

РУССКАЯ МОНЕТА

Как мы уже говорили, Луиза старалась быть счастливой.

Увы, это было нелегко!

Любовь ее к Сальвато оставалась столь же пылкой, даже, может быть, стала горячей, ведь когда женщина, особенно с таким характером, как у Луизы, отдается своему избраннику, ее любовь от этого удваивается, вместо того чтобы уменьшиться.

Что же касается Сальвато, вся душа его была полна Луизой. Он не просто любил ее, он ее боготворил.

Но две мрачные тени ложились на жизнь бедной женщины.

Одна из них давала о себе знать лишь время от времени, отдаляла ее от Сальвато, заставляла забывать его ласки: то был другой человек, наполовину отец, наполовину супруг; Луиза регулярно получала от него письма, всегда приветливые; но скорее сердцем, чем разумом она угадывала в них признаки грусти, понятной ей одной.

Она отвечала ему совершенно дочерними письмами. Ей не надо было менять ни слова в выражении своих чувств к кавалеру Сан Феличе, это были все те же чувства покорной, любящей и почтительной дочери.

Но другую тень, мрачную тень несчастья Луиза ни на миг не могла отогнать. Перед ее внутренним взором стояла мучительная, неотвязная мысль, что она повинна в аресте обоих Беккеров, а в случае казни станет причиной гибели отца и сына.

И все-таки молодая пара сближалась с каждым днем и мало-помалу начала жить общей жизнью. Сальвато отдавал Луизе все свое время, свободное от воинских обязанностей.

Поддавшись на уговоры Микеле, синьора Сан Феличе простила Джованнине ее странный уход из дому, что, впрочем, представлялось ей менее серьезным проступком, чем было бы у нас, во Франции, если иметь в виду фамильярные отношения между итальянскими слугами и их хозяевами.

Среди столь грозных событий и в предчувствии надвигающегося еще более грозного будущего все умы были заняты делами общественными, частная жизнь мало их занимала, и потому люди не злословили о близости Сальвато и Луизы, а были лишь невольными ее свидетелями. К тому же, как ни тесны были отношения влюбленных, невозможно было увидеть в них ничего скандального, ведь дело происходило в стране, где нет слова, соответствующего нашему слову «любовница», — здесь оно звучит просто как «подруга».

Так что, если даже предположить, что Джованнина намеревалась своею нескромностью причинить хозяйке неприятность, она могла болтать сколько душе угодно, это не принесло бы никакого вреда.

Девушка сделалась мрачной и молчаливой, но перестала быть непочтительной.

Один Микеле сохранял обычную свою беспечную жизнерадостность, и время от времени по всему дому звенели бубенчики его острословия. Оказавшись в высоком звании полковника, которое ему и во сне не снилось, он то и дело подумывал о некоей веревочной петле, что невидимо для других покачивалась перед его глазами; но видение это не оказывало никакого воздействия на его душевное состояние, разве что усугубляло его веселость, и, хлопая в ладоши, он лихо восклицал: «Эх, двум смертям не бывать, а одной не миновать!» И только сам черт, державший другой конец веревки, что-то понимал в этом восклицании.

Однажды утром, направляясь от Ассунты к своей молочной сестре, то есть совершая почти ежедневную прогулку от Маринеллы к Мерджеллине, Микеле без всякой причины, с обычной бездумностью южанина замедлил шаг у дверей Беккайо, и ему показалось, что, заметив его, находившиеся там люди переменили тему разговора и обменялись знаками, недвусмысленно говорившими: «Берегитесь, тут Микеле!»

Микеле был слишком хитер, чтобы показать вид, будто что-либо заметил, но и слишком любопытен, чтобы не попытаться разузнать, что же от него скрывают. Он перекинулся с Беккайо несколькими словами, но тот разыгрывал из себя ярого республиканца, и из него не удалось ничего вытянуть; тогда Микеле вышел от Беккайо и заглянул к мяснику по имени Кристофоро, исконному врагу живодера уже по той причине, что он занимался сходным ремеслом.

Оказалось, что Кристофоро, который действительно был патриотом, уже с утра заметил странное возбуждение на Старом рынке. По его сведениям, причиной суеты были два каких-то человека, раздававшие кое-кому из тех, кто был известен приверженностью к Бурбонам, золотые и серебряные монеты иноземного происхождения. В одном из раздатчиков мясник узнал некоего Кошиа, прежде служившего поваром у кардинала Руффо и потому связанного с торговцами Старого рынка.

— Ладно, — сказал Микеле. — А видел ты эти монеты, приятель?

— Видеть-то видел, да не признал.

— А не можешь ли раздобыть мне такую монету?

— Это проще простого.

— Ну, тогда я знаю кое-кого, кто нам растолкует, из какой страны она к нам попала.

И Микеле вытащил из кармана пригоршню серебра, чтобы возместить мяснику в неаполитанской монете стоимость иностранных монет, которые тот взялся добыть.

Десять минут спустя Кристофоро вернулся с серебряной монетой, похожей на пиастр, но поменьше. На лицевой стороне красовалось изображение женщины в профиль, с высокомерным лицом, почти открытой грудью и маленькой короной на голове; с обратной стороны изображен был двуглавый орел, держащий в одной лапе земной шар, в другой скипетр.

По краю монеты с обеих сторон вились надписи, сделанные незнакомыми буквами.

Несмотря на все старания, Микеле так и не смог прочитать эти надписи; к стыду своему, он вынужден был признаться, что не знает составляющих их букв.

Тогда он поручил Кристофоро разузнать все, что удастся, и, если выяснится что-нибудь интересное, прийти в Дом-под-пальмой и сообщить об этом.

Мясник, горевший любопытством не меньше, чем Микеле, сейчас же бросился на поиски, а юный лаццароне по улице Толедо и по мосту Кьяйа направился к Мерджеллине.

Проходя мимо дворца Ангри, Микеле на минутку остановился и справился, тут ли Сальвато; оказалось, что молодой человек вышел час тому назад.

Сальвато, как и предполагал Микеле, находился в Доме-под-пальмой, где подруга Луизы, герцогиня Фуско, предоставила в его распоряжение ту самую комнату, куда его перенесли раненым и где он провел столько сладостных и мучительных часов.

Он входил к герцогине Фуско, которая открыто и с почетом принимала всех выдающихся патриотов той эпохи, кланялся ей, если она находилась в гостиной, а затем направлялся в свою комнату, превращенную в рабочий кабинет.

Луиза, проскользнув из своего дома через дверь, сообщавшуюся с особняком Фуско, присоединялась к нему.

У Микеле не было причин прятаться, поэтому он просто позвонил у садовой калитки, и Джованнина отворила ему.

С тех пор как у Микеле зародились подозрения относительно истинных чувств девушки к его молочной сестре, он редко заводил разговоры с Джованниной. Вот и сейчас он лишь поздоровался с ней, притом довольно развязно. Не надо забывать, что Микеле был теперь полковником, а у Луизы чувствовал себя почти как дома; он не задал служанке никаких вопросов и, без церемоний открывая одну за другой все двери, прошел через пустые комнаты в ту, которая, как он знал, не была пуста.

По условному стуку влюбленные тотчас же узнали, кто пришел, и послышался нежный голос Луизы.

— Входи!

Микеле толкнул дверь. Луиза и Сальвато сидели рядом, голова молодой женщины лежала на плече возлюбленного, а он нежно обнимал ее за плечи.

Глаза Луизы были полны слез. Лицо Сальвато сияло гордой радостью.

Микеле улыбнулся. Ему почудилось, будто он видит торжество молодого супруга, которому объявили, что он вскоре станет отцом.

Впрочем, какое бы чувство ни озаряло восторгом лицо одного и увлажняло глаза другой, это оставалось тайной любовников, ибо при виде Микеле Луиза приложила палец к губам.

Сальвато наклонился вперед и протянул юноше руку.

— Что нового? — спросил он.

— Ничего определенного, генерал, но в воздухе стоит шум.

— Что же это за шум?

— Шум серебряного дождя, который сыплется неведомо откуда.

— Серебряный дождь? Надеюсь, ты догадался стать под водосточную трубу?

— Нет. Но я подставил шапку, и вот одна из упавших в нее капель.

И он протянул Сальвато серебряную монету.

Молодой человек взял ее и, едва взглянув, произнес:

— О, рубль Екатерины Второй.

Микеле ровно ничего не понял.

— Рубль? — повторил он. — А что это такое?

— Русский пиастр. Екатерина Вторая — это мать ныне царствующего императора Павла Первого.

— Царствующего где?

— В России.

— Вот тебе и на! Теперь уж и русские вмешиваются в наши дела. Правда, нам уже давно это обещали. Выходит, они пришли.

— Похоже на то, — отвечал Сальвато.

Он поднялся.

— Это дело серьезное, моя дорогая Луиза, — сказал он, — и я вынужден вас покинуть, надо, не теряя ни минуты, выяснить, откуда взялись эти распространяемые среди народа рубли.

— Идите, — отвечала молодая женщина с той мягкой покорностью, что не оставляла ее со времени злополучного дела Беккеров.

Она действительно чувствовала, что более не принадлежит себе, что, подобно античной Ифигении, она жертва в руках Рока и не в силах бороться против него, она словно бы пыталась умилостивить судьбу своим смирением.

Сальвато пристегнул саблю, подошел к Луизе с той улыбкой, исполненной силы и душевной ясности, без которой лицо его становилось суровым и твердым, как мрамор, и так крепко обнял свою возлюбленную, что она, как ветвь ивы, согнулась в его объятиях.

— До встречи, любовь моя! — сказал он.

— До встречи, — откликнулась молодая женщина. — И когда?

— Как только смогу. Ты же знаешь, мне нет жизни без тебя, особенно теперь, после этой чудесной вести!

Луиза прижалась к нему и спрятала голову на его груди, но Микеле видел, как она залилась румянцем.

Увы! Весть, которую Сальвато в своей эгоистической гордости счел столь радостной, заключалась в том, что Луиза готовилась стать матерью!

CXXXVIII

ПОСЛЕДНИЕ ЧАСЫ

Вот что произошло и вот каким образом русские монеты появились на площади Старого рынка в Неаполе.

Третьего июня кардинал прибыл в Ариано — город, расположенный так высоко в Апеннинах, что он снискал прозвание «балкона Апулии». К нему в то время не было другого пути, кроме проложенной еще древними римлянами дороги из Неаполя в Бриндизи, той самой, по которой совершил свое знаменитое путешествие Гораций вместе с Меценатом. Со стороны Неаполя начинается крутой подъем, почтовые кареты могут, вернее, могли преодолевать его лишь в воловьей упряжке; с другой стороны на эту дорогу можно попасть только через длинную узкую Бовинскую долину, своего рода калабрийские Фермопилы. По дну ущелья бешено несется поток Черваро, а по берегу вьется дорога, ведущая из Ариано к Бовинскому мосту. Склон горы весь состоит из скалистых камней, так что какая-нибудь сотня людей легко может задержать здесь продвижение целой армии. Скипани получил распоряжение остановиться именно в этом месте, и, послушайся он приказа, вместо того чтобы поддаться безумному желанию взять штурмом Кастеллуччо, победоносное продвижение кардинала, может быть, на том бы и кончилось.

Но, к своему величайшему удивлению, кардинал безо всяких помех прибыл в Ариано.

Там он нашел расположившиеся лагерем русские войска.

Когда на следующий же день Руффо посещал этот лагерь, к нему привели двух субъектов, задержанных, когда они проезжали мимо в кабриолете.

Они выдавали себя за торговцев зерном и будто бы направлялись в Апулию для закупки своего товара.

Кардинал уже собирался было их допросить, как вдруг заметил, что один из них не только не выказывает страха и смущения, а, напротив, улыбается. Всмотревшись внимательнее, кардинал узнал в мнимом торговце зерном бывшего своего повара Кошиа.

Тот, увидев, что опознан, по неаполитанскому обычаю поцеловал у кардинала руку. Руффо же, сообразив, что путники попали к нему не случайно, велел препроводить их в уединенный дом вне лагеря русских войск, где можно было спокойно поговорить.

— Вы из Неаполя? — спросил кардинал.

— Мы выехали оттуда вчера утром, — отвечал Кошиа.

— Значит, вы можете представить мне свежие известия?

— Да, монсиньор, для того мы и явились к вашему преосвященству.

Действительно, эти люди были посланцами роялистского комитета. И буржуа, и патриотов одинаково волновал вопрос о том, прибыли или нет русские войска. Ведь соединение с ними в значительной мере обеспечило бы успех экспедиции санфедистов: опорой им послужила бы самая могущественная (имея ввиду численность ее народонаселения) империя.

Руффо полностью успокоил посланцев на этот счет. Он провел их через ряды московитов и заверил, что это лишь авангард следующей за ними армии.

Посланные, хоть и не столь неверующие, как святой Фома, могли поступить так же, как и он: увидеть и притронуться.

Особенно часто притрагивались они к мешку с русскими монетами, врученному им кардиналом для распространения среди добрых друзей на Старом рынке.

Читатели уже убедились что маэстро Кошиа на совесть выполнил поручение кардинала, поскольку один из этих рублей попал даже в руки самого Сальвато.

Сальвато тоже понял всю значительность этого факта и отправился его проверить.

Два часа спустя у него не оставалось ни малейших сомнений: русские соединились с войском Руффо, а с минуты на минуту то же самое сделают и турки.

К вечеру слухи об этом пошли уже по всему городу.

Во дворце Ангри Сальвато ожидали еще более тревожные вести. Этторе Карафа, герой Андрии и Трани, был окружен в Пескаре войсками Пронио и не мог прийти на помощь Неаполю, а ведь на него надеялись как на одного из самых отважных защитников города.

Бассетти, которого перед отплытием из Неаполя Макдональд назначил главнокомандующим регулярными войсками, был разбит отрядами Фра Дьяволо и Маммоне и вернулся в город раненым.

Скипани не выдержал атаки на берегах Сарно, бежал до самого Торре дель Греко и с сотней соратников укрепился в малом форте Гранателло.

Наконец, военный министр Мантонне — сам Мантонне, выступивший против Руффо и рассчитывавший на соединение с Этторе Карафой; Мантонне, лишенный помощи этого отважного военачальника, окруженный враждебным населением, которое было взбудоражено примером Кастеллуччо и вот-вот готово было возмутиться, — не смог войти в соприкосновение с армией кардинала и, не дойдя до Бари, вынужден был отступить.

Прочитав эти зловещие донесения, Сальвато на минуту задумался; но вдруг, казалось приняв решение, он стремительно выбежал на улицу, прыгнул в кабриолет и велел везти себя к Дому-под-пальмой.

Пренебрегая на сей раз осторожностью, он не стал проходить к Луизе через особняк герцогини Фуско, а направился прямо к маленькой садовой калитке, той самой, что, на его счастье, оказалась незапертой в ночь с 22 на 23 сентября, и позвонил.

На звонок вышла Джованнина и, увидев молодого человека, невольно вскрикнула от удивления: он никогда не пользовался этим входом.

Сальвато вовсе не озаботило ни ее удивление, ни ее восклицание.

— Дома ли твоя госпожа? — спросил он.

Она молчала, зачарованная его взглядом, и тогда он тихонько отстранил ее и шагнул на крыльцо, даже не почувствовав, что девушка схватила его за руку и страстно сжала в своей; впрочем, он мог приписать это страху перед неизвестностью, охватившему в эти часы самые стойкие души, и уж тем более естественному у Джованнины.

Луиза находилась в той же комнате, где ее оставил Сальвато. Заслышав его шаги не с той стороны, с какой она ожидала, молодая женщина в удивлении вскочила с кресла, бросилась отворять дверь и оказалась лицом к лицу с возлюбленным.

Сальвато молча взял ее за руки и несколько мгновений с невыразимо нежной и печальной улыбкой глядел ей в глаза.

— Все пропало! — сказал он. — Через неделю кардинал Руффо со своими людьми подойдет к стенам Неаполя, и тогда будет слишком поздно принимать решение. Значит, надо принимать его сию минуту.

Луиза, со своей стороны, с недоумением, но без всякого страха глядела на него.

— Говори, я слушаю, — промолвила она.

— При сложившихся обстоятельствах для нас есть три пути, — продолжал Сальвато.

— Какие?

— Первый — это сесть верхом, вместе с сотней моих храбрых калабрийцев сокрушить по дороге все препятствия и добраться до Капуа. Там все еще держится французский гарнизон. Я доверю тебя чести его коменданта, кто бы он ни был, и, в случае если Капуа капитулирует, он включит твое имя в договор о капитуляции, и ты будешь спасена, поскольку окажешься под защитой договора.

— А ты? Ты останешься в Капуа? — спросила Луиза.

— Нет, Луиза, я вернусь сюда, потому что мое место здесь. Но как только я исполню свой долг, тут же присоединюсь к тебе.

— А второй? — произнесла Луиза.

— Взять лодку старого Бассо Томео, который вместе с тремя своими сыновьями будет ждать тебя возле гробницы Сципиона, и, воспользовавшись снятием блокады, доплыть вдоль побережья от Террачины до Остии. А из Остии вверх по Тибру подняться в Рим.

— А ты поедешь со мною? — спросила Луиза.

— Это невозможно.

— А третий?

— Остаться здесь, как можно лучше организовать оборону и ждать дальнейших событий.

— Каких событий?

— Последствий взятия города приступом и мести трусливого, а потому и беспощадного короля.

— Значит, мы или спасемся, или вместе умрем?

— Вероятно.

— Тогда останемся.

— Это твое последнее слово, Луиза?

— Последнее, друг мой.

— Подумай до вечера. Вечером я приду.

— Приходи. Но вечером я скажу тебе то же самое, что говорю теперь: если ты остаешься, останемся оба.

Сальвато взглянул на часы.

— Уже три часа, — сказал он. — Нельзя терять ни минуты.

— Ты меня покидаешь?

— Я поднимусь в форт Сант’Эльмо.

— Но ведь фортом Сант’Эльмо тоже командует француз. Почему ты не отправишь меня под его покровительство?

— Потому что я видел его однажды, правда, мельком, и он показался мне негодяем.

— Негодяй иногда делает за деньги то, что благородные люди делают из самоотверженности.

Сальвато усмехнулся:

— Именно это я и попытаюсь устроить.

— Попытайся, друг мой; что бы ты ни предпринял, все будет хорошо, лишь бы ты остался со мною.

В последний раз поцеловав Луизу, Сальвато вышел на тропинку, тянувшуюся вдоль подножия горы, и исчез из виду за монастырем святого Мартина.

Полковник Межан, который с высоты крепости, словно хищная птица, обозревал город и его окрестности, увидел Сальвато и узнал его. Ему было известно, что молодой человек славится своей открытой и честной душой, полной противоположностью его собственной натуре. Быть может, полковник и ненавидел Сальвато, но не мог его не уважать.

Он поспешно прошел в свой кабинет и опустил занавеси: люди такого рода не любят яркого дневного света; затем он сел спиной к окну так, чтобы в полумраке нельзя было разглядеть выражение его бегающих и моргающих глаз.

Едва он успел принять эти предосторожности, как ему доложили, что его желает видеть бригадный генерал Сальвато Пальмиери.

— Просите, — сказал полковник Межан.

Сальвато ввели в комнату и затворили за ним дверь.

CXXXIX

ГЛАВА, В КОТОРОЙ ЧЕСТНЫЙ ЧЕЛОВЕК ПРЕДЛАГАЕТ СОВЕРШИТЬ БЕСЧЕСТНЫЙ ПОСТУПОК, А ДРУГИЕ ЧЕСТНЫЕ ЛЮДИ ПО ГЛУПОСТИ ОТВЕРГАЮТ ЕГО

Разговор длился около часа.

Сальвато вышел из кабинета, опустив голову, взгляд его был мрачен.

Он спустился по склону, ведущему от монастыря святого Мартина к Инфраскате, нанял кабриолет, который попался ему на спуске Студи, и велел везти себя к королевскому дворцу, где заседала Директория.

Все двери отворились при виде его мундира, он прошел в зал заседаний.

Члены Директории были в сборе и слушали доклад Мантонне о сложившемся положении.

А положение, как уже говорилось, было таково:

кардинал в Ариано — иными словами, в четырех переходах от Неаполя;

Шьярпа в Ночере, то есть в двух переходах от Неаполя;

Фра Дьяволо в Сессе и в Теано, тоже в двух переходах от Неаполя;

сверх того, Республике угрожают неаполитанцы, сицилийцы, англичане, римляне, тосканцы, русские, португальцы, далматы, турки, албанцы.

Докладчик был мрачен, слушатели еще мрачнее.

Когда вошел Сальвато, все взоры устремились к нему. Он сделал Мантонне знак продолжать и стоя стал слушать его, не произнеся ни слова.

Когда Мантонне закончил, председатель повернулся к Сальвато:

— Вы хотите сообщить нам что-нибудь новое, генерал?

— Нет. Но я хочу внести предложение.

Все знали пылкую доблесть и непоколебимый патриотизм молодого человека; присутствующие обратились в слух.

— После всего, что рассказал вам сейчас храбрый генерал Мантонне, считаете ли вы, что у нас остается хоть какая-то надежда?

— Почти никакой.

— А все-таки? На что вы можете рассчитывать? Скажите.

Все молчали.

— Следовательно, — продолжал Сальвато, — вам не на что надеяться и вы пытаетесь себя обмануть.

— А у вас, генерал, есть надежда?

— Да, если мы поступим точно так, как я скажу.

— Говорите.

— Все вы отважные и мужественные люди. Вы готовы умереть за отечество, ведь так?

— Так! — вскричали члены Директории, в едином порыве поднявшись со своих мест.

— Не сомневаюсь, — продолжал Сальвато с обычным своим спокойствием. — Но умереть еще не значит спасти отечество, а нам надо его спасти, ибо спасти отечество — значит спасти Республику; спасти же Республику — значит установить на этой многострадальной земле царство разума, прогресса, законности, просвещения, свободы — всего, что исчезнет на полвека, а может быть, и на целый век в случае возвращения короля Фердинанда.

Это рассуждение было настолько справедливо и неоспоримо, что слушатели хранили молчание.

Сальвато продолжал:

— Когда Макдональда отозвали в Северную Италию, а французы оставили Неаполь, я видел, как вы радовались и поздравляли друг друга с тем, что, наконец-то, стали свободны. Всех ослепили национальное самолюбие и местный патриотизм; именно тогда вы сделали первый шаг навстречу порабощению.

Кровь бросилась в лицо членам Директории. Мантонне пробормотал:

— Чужак чужаком и останется!

Сальвато пожал плечами.

— Я больше неаполитанец, чем вы, Мантонне, — возразил он. — Ведь ваш род происходит из Савойи и только полвека тому назад переселился в Неаполь; я же родом из Терра ди Молизе, там родились и там похоронены мои предки. Бог дает мне великое счастье умереть здесь, как и они!

— Слушайте, — раздался чей-то голос. — Сама мудрость глаголет устами этого юноши.

— Не знаю, кого вы называете чужаком, — продолжал Сальвато, — зато знаю, кого я называю моими братьями. Мои братья — это люди любой страны; они, как и я, хотят отстоять достоинство личности, добившись независимости нации. Пусть эти люди будут французы, русские, турки, татары — с той минуты, как они шагнут в окружающий меня мрак с факелом в руке и со словами о прогрессе и свободе на устах, они становятся моими братьями. А чужаки для меня — это те неаполитанцы, мои соотечественники, которые благословляют правление Фердинанда, маршируют под знаменем Руффо и хотят снова навязать нам деспотическую власть глупого короля и распутной королевы.

— Говори, Сальвато, говори! — снова послышался тот же голос.

— Ну так вот что я хочу вам сказать: вы умеете умирать, но не умеете побеждать.

Среди собравшихся прошло движение. Мантонне резко повернулся к Сальвато.

— Вы умеете умирать, — повторил тот, — но не умеете побеждать, и вот доказательство: Бассетти разбит, Скипани разбит, да и вы сами, Мантонне, разбиты.

Мантонне опустил голову.

— А французы умеют умирать, но умеют и побеждать. В Кротоне их было тридцать два, из них пятнадцать убиты и одиннадцать ранены. В Чивита Кастеллана их было девять тысяч, а против них было сорок тысяч врагов, и они их разбили. Следовательно, повторяю, французы умеют не только умирать, но и побеждать.

На это никто не ответил ни слова.

— Без французов мы умрем — падем со славой, с блеском, как Брут и Кассий в сражении при Филиппах, но умрем в отчаянии, сомневаясь в справедливости Провидения, говоря себе: «Доблесть — это пустой звук!» Умрем с еще более страшной мыслью, что вместе с нами гибнет Республика. С французами мы победим — и Республика будет спасена!

— Значит, французы храбрее нас? — воскликнул Мантонне.

— Нет, генерал, никто не храбрее ни вас, ни меня, никто не храбрее Чирилло, который слушает меня сейчас и уже дважды одобрил мою речь; и, когда придет наш час, я надеюсь, мы докажем, что никто лучше нас не умеет смотреть в глаза смерти. Костюшко тоже был храбрецом, но падая, он произнес ужасные слова, справедливость которых доказана тремя разделами: «Finis Poloniae!» He сомневаюсь, что мы тоже, и в первую очередь вы, генерал, падем с историческими словами на устах, но, повторяю, если не ради нас самих, то, по крайней мере, ради наших детей, которым придется начинать всю борьбу сначала, лучше не пасть вовсе.

— Но где же эти французы? — спросил Чирилло.

— Я только что из замка Сант’Эльмо, я виделся с полковником Межаном.

— Вы знаете этого человека? — спросил Мантонне.

— Да. Это негодяй, — спокойно, как всегда, ответил Сальвато. — И потому с ним можно вести переговоры. Он готов продать мне тысячу французов.

— Но у него их всего пятьсот пятьдесят! — вскричал Мантонне.

— Ради Бога, дайте мне закончить, дорогой Мантонне, время дорого, и если бы я мог купить время, как могу купить людей, я бы это сделал. Межан продает мне тысячу французов.

— Мы потерпели страшное поражение, но все-таки можем собрать десять-пятнадцать тысяч человек, — сказал Мантонне. — А вы рассчитываете с тысячью французов сделать то, чего не можете сделать с пятнадцатью тысячами неаполитанцев?

— Я не рассчитываю сделать с тысячью французов то, чего не могу сделать с пятнадцатью тысячами неаполитанцев. Но с пятнадцатью тысячами неаполитанцев и с тысячью французов я добьюсь того, чего не сделаю и с тридцатью тысячами одних неаполитанцев!

— Вы клевещете на нас, Сальвато.

— Боже упаси! Но вот вам пример. Как вы думаете, если бы Макк располагал тысячью человек из старой армии, тысячью бывалых, дисциплинированных, привыкших к победам солдат, таких солдат, как у принца Евгения или у Суворова, — было бы столь поспешным наше бегство, столь позорным наш разгром? Ведь если не умом, то сердцем я сам был на стороне тех неаполитанцев, которые бежали и против которых я сражался! Видите ли, дорогой Мантонне, тысяча французов — это батальон, построенный в каре, а каре — это крепость, которую не может повредить ни артиллерия, ни кавалерия; тысяча французов — это непреодолимая для врага преграда, это стена, за которой храбрые, но непривычные к огню и к дисциплине солдаты могут соединиться и перестроить ряды. Дайте под мою команду двенадцать тысяч неаполитанцев и тысячу французов, и через неделю я приведу к вам кардинала Руффо со связанными руками и ногами.

— И что же, Сальвато? Совершенно необходимо, чтобы именно вы командовали этими двенадцатью тысячами неаполитанцев и этой тысячью французов?

— Берегитесь, Мантонне! Вот уже и ваше сердце уязвлено дурным чувством, похожим на зависть.

Под открытым и невозмутимым взглядом молодого человека Мантонне сжался, но тотчас, поднявшись со своего места, подошел к Сальвато и протянул ему руку.

— Простите, друг, человеку, еще не оправившемуся после недавнего поражения. Если дело будет поручено вам, хотите взять меня в помощники?

— Продолжайте же, Сальвато, — сказал Чирилло.

— Да, совершенно необходимо, чтобы командовал я, и сейчас я скажу почему: потому что уже шесть лет тысяча французов, на которых я рассчитываю опереться, тысяча французов, мой железный столп, видят, как я дерусь вместе с ними, потому что они знают: я не только адъютант, но и друг генерала Шампионне. Если бы мною руководило честолюбие, я последовал бы за Макдональдом в Северную Италию, туда, где идут великие сражения, где за три-четыре года становятся Дезе, Клебером, Бонапартом или Мюратом, а не уволился бы из армии, чтобы командовать бандой диких калабрийцев и безвестно погибнуть в какой-нибудь стычке с крестьянами, подчиняющимися приказам кардинала.

— А за какую цену комендант замка Сант’Эльмо продает вам этих солдат? — спросил председатель.

— Он продает их куда дешевле, чем они стоят, разумеется, но плачу я не им, а коменданту; за пятьсот тысяч франков.

— А где вы возьмете эти пятьсот тысяч? — снова спросил председатель.

— Погодите, — все так же невозмутимо возразил Сальвато. — Мне нужно не пятьсот тысяч франков, а миллион.

— Тем более. Где вы возьмете миллион, когда в казне у нас едва ли наберется десять тысяч дукатов?

— Дайте мне право распоряжаться жизнью и имуществом десятка богатых горожан, чьи имена я вам укажу, и завтра они сами принесут сюда этот миллион.

— Гражданин Сальвато! — вскричал председатель. — Вы предлагаете нам сделать то самое, за что мы корим наших врагов.

— Сальвато! — пробормотал Чирилло.

— Погодите же, — сказал молодой человек. — Я просил выслушать до конца, а меня каждую минуту перебивают.

— Это верно, мы не правы, — согласился Чирилло. — Продолжайте.

— Как всем известно, я владею в провинции Молизе собственностью в два миллиона — фермами, землями, домами. Эти два миллиона я передаю нации. Когда Неаполь будет спасен, кардинал Руффо обратится в бегство или окажется в наших руках, нация продаст мои земли и вернет по сто тысяч франков десяти гражданам, которые одолжат мне, а вернее — ей, эту сумму.

Шепот восхищения пробежал среди собравшихся. Мантонне бросился на шею молодому человеку.

— Я требую, чтобы меня назначили помощником под его командованием, — проговорил он. — Хочешь, я стану простым волонтёром?

— Но пока ты поведешь свои пятнадцать тысяч неаполитанцев и тысячу французов против Руффо, кто будет обеспечивать безопасность и спокойствие в городе? — спросил председатель.

— А, вы коснулись единственного уязвимого места, — отвечал Сальвато. — Придется пойти на жертву, принять страшное решение. Патриоты удалятся в форты и будут защищать их, тем самым защищая самих себя.

— Но город, как же город? — закричали в один голос с председателем все члены Директории.

— Придется решиться на восемь, может быть, на десять дней анархии!

— Десять дней поджогов, грабежей, убийств! — повторял председатель.

— Мы вернемся с победой и накажем виновных.

— Да разве это восстановит сожженные дома, возместит разграбленные богатства, воскресит мертвых?

— Через двадцать лет никто и не вспомнит, что было сожжено два десятка домов, разграблено двадцать состояний, пресечено двадцать жизней. Главное, чтобы восторжествовала Республика, потому что, если она не устоит, ее падение повлечет за собою тысячи несправедливостей, тысячи бедствий и смертей.

Члены Директории переглянулись.

— Пройди в соседнюю комнату, — обратился к Сальвато председатель. — Мы обсудим этот вопрос.

— Я подаю голос за тебя, Сальвато! — вскричал Чирилло.

— Я остаюсь, чтобы повлиять на решение, если это будет возможно, — сказал Мантонне.

— Граждане, — произнес Сальвато, направляясь к двери, — вспомните слова Сен-Жюста: «Когда дело касается революции, тот, кто не роет глубоко, роет себе могилу».

С тем он вышел и, как было велено, стал ждать в соседней комнате.

Через десять минут дверь отворилась, к молодому человеку подошел Мантонне и, взяв его под руку, повлек к выходу на улицу.

— Пойдем, — проговорил он.

— Куда? — спросил Сальвато.

— Туда, где умирают.

Предложение Сальвато было отвергнуто всеми, если не считать одного голоса. Это был голос Чирилло!

CXL

НЕАПОЛИТАНСКАЯ МАРСЕЛЬЕЗА

В тот же вечер в театре Сан Карло состоялось пышное светское собрание.

Давали оперу «Горации и Куриации», один из ста шедевров Чимарозы. Глядя на ярко освещенную залу, на элегантных женщин, разодетых, как на бал, на молодых людей, оставивших за дверью свое оружие и готовых снова взять его в руки при выходе, никто бы не подумал, что Ганнибал стоит у ворот Рима.

Между вторым и третьим актом вдруг взвился занавес и примадонна театра, выйдя на сцену в костюме гения Отечества, с черным знаменем в руках, объявила зрителям то, что нам уже известно, — что патриотам остается лишь один выбор: либо сделать невероятное усилие и разгромить кардинала Руффо у стен Неаполя, либо умереть с оружием в руках, защищая их.

Как ни страшна была эта весть, она не обескуражила собравшихся в зрительном зале. Каждое новое сообщение они встречали криками «Да здравствует свобода! Смерть тиранам!».

Когда же они узнали наконец об отступлении и возвращении в город Мантонне, в людях заговорил уже не только патриотизм — теперь их охватила ярость. Со всех сторон слышалось:

— Гимн свободе! Гимн свободе!

Артистка, только что прочитавшая зловещую сводку событий, поклонилась, показывая тем самым, что готова выполнить требование публики и спеть национальный гимн, но зрители вдруг заметили в одной из лож Элеонору Пиментель, сидящую между Монти — автором слов этого гимна — и Чимарозой — автором его музыки.

И тогда залу потряс единодушный крик:

— Пиментель! Пиментель!

Газета «Партенопеиский монитор», которую редактировала эта благородная женщина, сделала ее имя необычайно популярным.

Пиментель поклонилась, но не того желала публика: она хотела, чтобы Элеонора сама спела гимн.

Та на мгновение заколебалась, но ей пришлось уступить единодушным настояниям собравшихся.

Она вышла из ложи и появилась на сцене под бурные крики «ура!», «виват!», «браво!» и аплодисменты всего зала.

Элеоноре дали черное знамя.

Но она покачала головой:

— Это знамя мертвых. Бог милостив! Пока мы дышим, Республика и свобода не умерли. Дайте же мне знамя живых!

Ей принесли неаполитанское трехцветное знамя.

Страстным движением она прижала его к сердцу.

— Пусть наш победоносный стяг станет знаменем свободы, — произнесла она, — или пусть будет нашим саваном!

В ответ разразилась такая бурная овация, что, казалось, рухнет театр, но дирижер сделал знак своей палочкой, и при первых же звуках оркестра внезапно воцарилась странная трепетная тишина; Элеонора Пиментель, подобная музе Отечества, глубоким, звучным голосом, великолепным контральто запела первую строфу гимна:

Народ, на коленях внимающий трону,

Отринь раболепство: тиран твой падет!

Пятой раздави золотую корону,

Чтоб вольно и гордо стремиться вперед![156]

Надо знать народ Неаполя, надо видеть проявление его неистового восторга, его энтузиазма, которому не хватает слов, так что он выражается в безумных жестах и нечленораздельных криках, чтобы представить себе, до какого кипения дошел зрительный зал к тому мигу, когда последняя строка партенопейской марсельезы слетела с уст певицы и смолкла последняя нота сопровождающего ее оркестра.

На сцену посыпались венки и букеты.

Элеонора подобрала два лавровых венка и возложила один на голову Монти, другой на голову Чимарозы.

И тогда, неизвестно кем брошенная, на груду цветов упала пальмовая ветвь.

Неистово хлопали четыре тысячи ладоней, две тысячи голосов твердили:

— Пальму Элеоноре! Пальму Элеоноре!

— В знак мученичества! — отвечала пророчица, поднимая ветвь и прижимая ее к груди скрещенными руками.

Зал обезумел. Зрители бросились на сцену. Мужчины преклоняли перед певицей колена, а когда к подъезду подали ее карету, восторженные патриоты выпрягли лошадей и, взявшись за оглобли, сами повезли ее домой в сопровождении оркестрантов, игравших под ее окнами до часу ночи.

Всю ночь напролет песня, сочиненная Монти, звучала на улицах Неаполя.

Но великий энтузиазм, вспыхнувший в театре Сан Карло, едва не сокрушивший стены, уже на следующий день, разлившись по городу, заметно поостыл. Вчерашний пыл объяснялся атмосферой собрания, жарой, ярким светом, шумом, магнетическими токами толпы; он должен был неизбежно угаснуть, когда исчезла совокупность обстоятельств, вызвавших это лихорадочное возбуждение.

Сделавшись свидетелем того, как в беспорядке возвращаются — одни через Капуанские ворота, другие через ворота дель Кармине — последние защитники Неаполя, раненые, покрытые пылью беглецы, город почувствовал тревогу, которая вскоре сменилась мрачной подавленностью.

А тем временем кольцо вражеских войск все теснее смыкалось вокруг Неаполя, стремясь задушить его в огненном кольце.

Со всех сторон Республику теснили неумолимые противники, яростные враги:

с севера — Фра Дьявол о и Маммоне;

с востока — Пронио;

с юго-востока — Руффо, Де Чезари, Шьярпа;

с юга и с запада — оставшиеся суда британского флота, который с минуты на минуту мог стать сильнее чем когда-либо, подкрепленный четырьмя русскими, пятью португальскими и тремя турецкими линейными кораблями. Все тиранические режимы Европы, казалось, поднялись и подали друг другу руки, чтобы задушить голос свободы, так недолго звучавший в несчастном городе.

Но поспешим оговориться: патриоты оказались на высоте положения. 5 июня неаполитанская Директория со всеми церемониями, воскрешавшими античные времена, развернула красное знамя и объявила отечество в опасности. Она призвала всех граждан вооружиться для совместной защиты; насильно никого к этому не принуждали, но строгий приказ гласил, что по сигналу с фортов (три пушечных выстрела через равные промежутки) все горожане, не состоящие в национальной гвардии или в патриотических обществах, обязаны войти в свои дома, запереть двери и окна и не показываться на улицах вплоть до другого сигнала — одиночного пушечного выстрела. Всякий, кто, не являясь национальным гвардейцем и не состоя в патриотических обществах, окажется на улице с оружием в руках после первого сигнала, будет задержан и расстрелян как враг народа.

Четыре крепости Неаполя: замок дель Кармине, Кастель Нуово, Кастель делл’Ово и Сант’Эльмо — были снабжены довольствием на три месяца.

Первым, кто явился за оружием и патронами и пожелал выступить против врага, был полуслепой старик, знаменитый адвокат, в прошлом знаток неаполитанских древностей, служивший проводником императору Иосифу II во время его путешествия по Италии.

Старика сопровождали два племянника девятнадцати-двадцати лет.

Вручив оружие и патроны молодым людям, патриоты хотели было отказать в нем старику под предлогом почти полной его слепоты.

— Я подойду к врагу так близко, что буду в отчаянии, если его не увижу, — с достоинством отвечал старец.

Кроме политических вопросов, приходилось решать неотложные вопросы социальные: народ остался без хлеба, и Директория постановила оказывать населению помощь на дому — это было проявлением гуманности и в то же время мерой, весьма полезной с политической точки зрения.

Доменико Чирилло придумал создать кассу вспомоществования населению Неаполя и первым отдал все свои наличные деньги — более двух тысяч дукатов.

Его примеру последовали благороднейшие граждане Неаполя — Пагано, Конфорти, Баффи и двадцать других.

На каждой улице выбрали самого уважаемого жителя, самую почтенную женщину, нарекли их Отцом и Матерью бедняков — отныне эти люди были облечены миссией собирать деньги для нуждающихся.

Они посещали скромные жилища, спускались в жалкие харчевни, взбирались на чердаки и оставляли там хлеб и милостыню от имени отечества. Рабочие, владевшие каким-либо ремеслом, получали работу, больные — помощь и опеку. С наибольшим пылом и самоотверженностью отдались этой деятельности две дамы: герцогиня де Пополи и герцогиня де Кассано.

Доменико Чирилло отправился и к Луизе с просьбой взять на себя обязанности собирательницы пожертвований, но та ответила, что положение супруги библиотекаря принца Франческо не позволяет ей на виду у всех заниматься деятельностью, которой от нее требуют.

Ей довольно было того, что она стала невольной виновницей ареста Беккеров.

Однако же от своего имени и от имени Сальвато она передала герцогине Фуско, одной из сборщиц, три тысячи дукатов.

Но положение неаполитанцев было столь бедственным, что, несмотря на щедрость состоятельных граждан, казна Директории скоро вновь опустела.

Тогда Законодательная комиссия предложила всем лицам, состоящим на службе у Республики, независимо от занимаемого поста, жертвовать неимущим половину своего жалованья. Чирилло, уже отдавший все что имел, отказался от половины своего содержания члена Законодательной комиссии; так же поступили его коллеги. В каждый квартал Неаполя были направлены врачи, в том числе хирурги, обязанные бесплатно лечить всех, кто нуждался в их помощи.

Национальная гвардия отвечала за общественный порядок.

Перед уходом из города Макдональд распределил оружие и знамена. Главнокомандующим он назначил Бассетти, того самого, который был разбит отрядами Маммоне и Фра Дьяволо и вернулся в Неаполь раненым; его помощником — Дженнаро Серра, брата герцога де Кассано; генерал-адъютантом — Франческо Гримальди.

Комендантом города стал генерал Фредеричи; комендантом Кастель Нуово по-прежнему оставался кавалер Масса, но в Кастель делл’Ово на этот пост был назначен полковник Л’Аурора.

В каждом городском квартале было размещено по отряду национальной гвардии; через каждые тридцать шагов были расставлены часовые.

Седьмого июня генерал Вирц арестовал всех бывших офицеров королевской армии, находившихся в Неаполе и отказавшихся служить Республике.

Девятого в восемь часов вечера прозвучал сигнал тревоги — три пушечных выстрела. И немедленно, согласно приказу, все лица, не состоявшие в списках национальной гвардии и патриотических обществ, удалились в свои дома и заперли двери и окна.

Национальные гвардейцы и волонтёры, напротив, устремились на улицу Толедо и на городские площади.

Мантонне, снова занявший пост военного министра, вместе с Вирцем и едва оправившимся Бассетти, чья рана, к счастью, оказалась неопасной, произвел смотр войскам. Бассетти поблагодарил собравшихся за усердие и объявил им, что при создавшемся положении возможны только два исхода: победить или умереть. После этого он распустил войска, объявив, что сигнал тревоги был дан для того, чтобы проверить, на какое количество людей можно рассчитывать в минуту опасности.

Ночь прошла спокойно. На заре пушечный выстрел возвестил горожанам, что можно выйти на улицу, свободно передвигаться по городу и заниматься своими делами.

Одиннадцатого стало известно, что кардинал прибыл в Нолу — иными словами, что он находится не далее как в семи или восьми льё от Неаполя.

CXLI

СИМОНЕ БЕККЕР ПРОСИТ О МИЛОСТИ

В одной из темниц Кастель Нуово, окно которой, забранное тройной решеткой, было обращено к морю, на своих тюфяках лежали одетыми два человека — одному было лет пятьдесят пять-шестьдесят, другому лет двадцать пять-тридцать — и внимательнее обычного прислушивались к неторопливым однообразным напевам неаполитанских рыбаков, в то время как часовой, чьей задачей было помешать побегу узников, но отнюдь не рыбачьему пению, беспечно прохаживался вдоль крепостной стены по узкой полоске земли, не дававшей арагонским башням рухнуть в море.

Надо думать, что не красота мелодии привлекла столь пристальное внимание узников, даже если они были страстными любителями музыки: нет ничего столь далекого от поэзии, а в особенности столь чуждого гармонии, чем те ритмы, которыми неаполитанский народ пользуется для своих бесконечных импровизаций.

Очевидно, для узников представляли интерес не мелодия, а слова песни, потому что после первого же куплета тот, кто был помоложе, вскочил на постель, ухватился за прутья решетки, на руках подтянулся до окна и устремил пылающий взгляд в ночной сумрак, пытаясь разглядеть певца при слабом колеблющемся свете луны.

— Я узнал голос, — сказал молодой узник, вглядываясь и прислушиваясь. — Это Спронио, наш старший банковский клерк.

— Послушай его, Андреа, — с резким немецким акцентом проговорил старший. — Ты лучше меня понимаешь неаполитанский диалект.

— Тише, отец, — отозвался молодой человек. — Вот он останавливает лодку против нашего окна, будто бы для того, чтобы забросить сеть. Наверное, у него есть для нас какая-нибудь добрая весть.

Узники замолчали, а мнимый рыбак снова завел свою песню.

Наш перевод не сможет передать наивной простоты выражений, но, по крайней мере, передаст смысл.

Как и полагал младший из узников, человек, которого он назвал Спронио, принес им новости.

Вот каков был первый куплет песни — в нем содержался призыв к вниманию тех, кому она предназначалась:

Господь послал нам серафима,

Освобожденье наше в нем.

Его копье непобедимо!

Что враг пред ним? Лишь туча дыма.

Увидим, если доживем!

— Это о кардинале Руффо, — сказал молодой человек, до которого дошел слух об экспедиции, но судьба ее была узникам совершенно неизвестна.

— Слушай, Андреа, слушай, — шепнул отец.

Песня продолжалась:

Когда ему сдался Кротоне,

Над Альтамурой грянул гром,

Вперед идет он непреклонно,

И сгинет дьявол разъяренный!

Увидим, если доживем!

— Слышишь, отец? — сказал молодой человек. — Кардинал взял Кротоне и Альтамуру!

Певец продолжал:

Вчера он вышел из Ночеры,

Ночует в Ноле, а потом

Во имя короля и веры

Восставшим будет мстить без меры!

Увидим, если доживем!

— Слышишь, отец, — радостно прошептал молодой человек. — Он в Ноле.

— Да, я понял, — отвечал старик. — Но от Нолы до Неаполя, пожалуй, так же далеко, как от Нолы до Палермо.

Как бы в ответ на выраженное стариком беспокойство, голос пропел:

Чтоб выполнить свои задачи,

К нам двинется он завтра днем.

В три дня он так или иначе

Неаполь все ж принудит к сдаче!

Увидим, если доживем![157]

Едва отзвучал последний куплет, как молодой человек отпустил решетку и спрыгнул на свою постель; в коридоре послышались шаги — все ближе и ближе к двери камеры.

При тусклом свете подвешенной к потолку лампы отец и сын успели только обменяться взглядом. Обыкновенно в такой час к ним в темницу никто не спускался, а, как известно, узников тревожит каждый непривычный звук.

Дверь камеры отворилась, и пленники увидели в коридоре дюжину вооруженных солдат. Властный голос произнес:

— Вставайте, одевайтесь и следуйте за нами.

— Половина дела уже сделана, — весело откликнулся молодой человек, — вам не придется долго ждать.

Старик поднялся молча. Странно: тот, кто прожил дольше, казалось, больше дорожил жизнью.

— Куда вы нас поведете? — спросил он слегка дрогнувшим голосом.

— В суд, — отвечал офицер.

— Гм! Если так, боюсь, как бы он не опоздал, — сказал Андреа.

— Кто? — спросил офицер, подумавший, что это замечание обращено к нему.

— О, — небрежно бросил молодой человек, — некто, кого вы не знаете, мы с отцом говорили о нем перед вашим приходом.

Суд, перед которым должны были предстать оба обвиняемых, сменил собою тот, что карал за преступления против королевского величества; этот новый суд карал за преступления против нации.

Возглавлял его знаменитый адвокат по имени Винченцо Лупо.

Суд состоял из четырех членов и председателя и заседал на сей раз в Кастель Нуово, чтобы не надо было препровождать обвиняемых в Викариа, рискуя вызвать какие-нибудь беспорядки в городе.

Узники поднялись на третий этаж и были введены в зал суда.

Все пять членов суда, общественный обвинитель и секретарь, а также судебные приставы уже сидели на своих местах.

Две скамьи, вернее, два табурета ждали обвиняемых.

Официально назначенные защитники расположились в креслах, поставленных справа и слева от этих табуретов.

То были два лучших столичных правоведа Марио Пагано и Франческо Конфорти.

Обвиняемые отвесили правоведам самый почтительный поклон. Этим они признавали, что для их защиты избраны подлинные корифеи юстиции, хоть и придерживающиеся прямо противоположных политических убеждений.

— Граждане Симоне и Андреа Беккер! — обратился к обвиняемым председатель. — Вам дается полчаса для совещания с вашими защитниками.

Андреа поклонился.

— Господа, — сказал он, — примите мою благодарность за то, что вы не только предоставили нам с отцом возможность защиты, но и передали эту защиту в умелые руки. Однако я думаю, что дело не потребует выступления третьих лиц. Впрочем, это отнюдь не умаляет моей признательности господам, соблаговолившим обременить себя столь безнадежной задачей. А теперь вот что. В тюрьму за нами пришли в такой час, когда мы этого меньше всего ожидали, так что ни отец, ни я не успели выработать какого бы то ни было плана защиты. Поэтому я прошу вас вместо получаса для совещания с защитниками дать нам пять минут для разговора друг с другом. В столь серьезном деле нам необходимо посоветоваться.

— Хорошо, гражданин Беккер.

Двое защитников удалились; судьи начали переговариваться вполголоса, повернувшись друг к другу; секретарь и приставы вышли.

Отец и сын обменялись несколькими словами и, прежде чем истекли испрошенные пять минут, обратились к суду.

— Господин председатель, — сказал Андреа, — мы готовы.

Председатель зазвонил в колокольчик, призывая всех сесть на свои места, а секретарю и приставам — вернуться в зал.

К обвиняемым приблизились их защитники. Через несколько секунд был установлен прежний порядок.

Прежде чем опуститься на свой табурет, Симоне Беккер сказал:

— Господа, я уроженец Франкфурта и плохо, с трудом говорю по-итальянски. Поэтому я буду молчать; но мой сын родился в Неаполе, и он будет защищать нас обоих; дела наши одинаковы, так что и судить нас надо одновременно. Нас объединяет одно и то же преступление, если считать, что преступно любить своего короля, и поэтому мы не должны быть разделены и в наказании. Говори, Андреа: что бы ты ни сказал, будет хорошо сказано, что бы ты ни сделал, будет хорошо сделано.

И старик сел на свое место.

Тогда поднялся его сын и заговорил с удивительной простотою.

— Моего отца зовут Якоб Симон, а меня — Иоганн Андреас Беккер; ему пятьдесят девять лет, мне двадцать семь; мы живем в доме номер тридцать два по улице Медина; мы банкиры его величества Фердинанда. Я с детства приучен почитать короля и уважать его власть, и теперь, когда эта власть свергнута, а король отбыл, у меня, как и у моего отца, только одно желание — восстановить королевскую власть и вернуть короля. С этой целью мы устроили заговор, то есть мы хотели ниспровегнуть Республику. Мы прекрасно знали, что рискуем головой, но верили, что таков наш долг. На нас донесли, нас арестовали и отправили в тюрьму. Сегодня вечером нас извлекли из темницы и привели сюда, чтобы допросить. Но допрос не нужен. Я сказал правду.

Ошеломленные судьи, председатель, общественный обвинитель, секретарь, судебные приставы и адвокаты молча слушали молодого человека, а старик с неизъяснимой гордостью смотрел на него и кивал, подтверждая каждое его слово.

— Но, несчастный, — произнес Марио Пагано, — вы делаете всякую защиту невозможной.

— Вы оказали бы мне своей защитой большую честь, господин Пагано, но я не хочу, чтобы меня защищали. Если Республике нужны примеры самоотверженности, то королевской власти нужны примеры верности. Сейчас столкнулись два разных принципа — божественное право и право народное; может быть, им предстоит бороться еще целые столетия, надо, чтобы у них были свои герои и свои мученики.

— Однако же не может быть, что вам нечего сказать в свое оправдание, гражданин Беккер, — настаивал Марио.

— Нечего, сударь, совершенно нечего. Я виновен в полном смысле слова, и у меня нет иных оправданий, кроме одного: король Фердинанд всегда был добр к моему отцу, и мы, отец и я, сохраним преданность ему до самой смерти.

— До самой смерти, — повторил старый Симоне Беккер, все так же кивая и жестами одобряя слова сына.

— Значит, гражданин Андреа, — сказал судья, — вы явились сюда не только в уверенности, что будете осуждены, но и желая быть осужденным?

— Я шел к вам, гражданин председатель, как человек, знающий, что, идя к вам, он делает первый шаг к эшафоту.

— Иными словами, вы пришли с убеждением, что душа и совесть наши повелевают нам присудить вас к смерти?

— Если бы наш заговор удался, мы присудили бы к смерти вас.

— Значит, вы собирались перебить патриотов?

— По меньшей мере, пятьдесят из них должны были погибнуть.

— Но вы не одни совершили бы это злодейство?

— Все роялисты Неаполя, а их больше, нежели вы думаете, присоединились бы к нам.

— Разумеется, бесполезно спрашивать у вас имена этих верных слуг королевской власти?

— Вы нашли предателей, которые выдали нас; найдите предателей, которые выдадут всех остальных. А мы принесли в жертву наши жизни.

— Мы это сделали, — подтвердил старик.

— Тогда нам остается только вынести решение, — проговорил председатель.

— Прошу прощения, — вмешался Марио Пагано, — вам еще надобно выслушать меня.

Андреа с удивлением обернулся к знаменитому правоведу.

— Как же вы станете защищать человека, который не желает защиты и требует заслуженной им меры наказания? — спросил председатель.

— Я не стану защищать обвиняемого, я выступлю против меры наказания.

И Пагано с блестящим красноречием начал доказывать, что должна быть разница между кодексом абсолютной монархии и законодательством свободного народа. Он сказал, что пушки и эшафот — это последние доводы тиранов, тогда как высшая справедливость освобожденных народов не в насилии, а в убеждении; рабы грубой силы, говорил он, испытывают вечную вражду к господам, а те, кого убедили разумными доводами, из врагов становятся приверженцами. Он ссылался то на Филанджери, то на Беккариа, двух недавно угасших светочей мысли, употребивших всю мощь своего гения для борьбы против смертной казни, этой варварской и бессмысленной, по их убеждению, меры. Он напомнил, что Робеспьер, вскормленный книгами этих двух итальянских юристов, ученик женевского философа, требовал у Законодательного собрания отмены смертной казни. Взывая к сердцам судей, Пагано торжественно вопросил: разве была бы Французская революция менее великой, стань она не столь кровавой в случае, если бы предложение Робеспьера было принято? Разве не оставил бы Робеспьер по себе более светлую память, уничтожив смертную казнь, вместо того чтобы ее применять? Оратор нарисовал яркую картину четырехмесячного существования Партенопейской республики, чистой и не запятнанной кровопролитием, тогда как реакция шла в наступление против Республики, усеивая свой путь трупами. Стоило ли ждать последнего часа свободы, чтобы обесчестить свой алтарь человеческой жертвой? Наконец, Пагано использовал все примеры, взятые из мировой истории, в которых могли черпать вдохновение могучее слово и широкая образованность, и завершил свою речь братским призывом — раскрыл объятия Андреа Беккеру, прося обменяться с ним поцелуем мира.

Андреа прижал к сердцу адвоката и сказал:

— Сударь, вы неверно меня поняли, если хоть на минуту могли подумать, будто отец мой и я затеяли свой заговор против определенных личностей. Нет, мы выступили за разделяемый нами принцип. Мы верили, что лишь королевская власть, и только она может составить блаженство народов, подобно тому как вы верите, что их счастье в республике; когда-нибудь между этими принципами начнется великая тяжба, и наши души, следя за нею с небес, рассудят, кто прав; и тогда, надеюсь, все мы забудем, что я еврей, а вы христианин, вы республиканец, а я роялист.

Затем он обратился к отцу и, обняв его за плечи, воскликнул:

— Пойдем, отец, не будем мешать этим господам вести обсуждение, — и, шагнув к своей страже, удалился из зала суда, не дав времени Франческо Конфорти что-нибудь добавить к речи его собрата Марио Пагано.

Долго обсуждать было нечего: преступление было налицо, и виновные, как все слышали, не пытались его отрицать.

Через пять минут обвиняемых вызвали в зал суда: их приговорили к смертной казни.

Когда прозвучали роковые слова, на лице старика проступила легкая бледность, но молодой человек улыбнулся судьям и вежливо им поклонился.

— Вы отказались от защиты, — сказал председатель, — и нам как судьям бесполезно спрашивать, не хотите ли вы что-либо добавить в свое оправдание; но как люди, как граждане, как соотечественники, которым было невыносимо тяжело вынести вам такой ужасный приговор, мы спрашиваем: нет ли у вас какого-нибудь последнего желания или поручения?

— Мой отец хочет просить вас о милости, господа, о милости, которую, как мне кажется, вы можете ему оказать, не роняя вашей чести.

— Мы слушаем вас, гражданин Беккер, — сказал председатель суда.

— Сударь, — начал старик, — банкирский дом Беккер и компания существует более полутора веков, он переместился из Франкфурта в Неаполь по своей доброй воле. Начиная с пятого мая тысяча шестьсот пятьдесят второго года, со дня основания банка моим прапрадедом Фридрихом Беккером, у нас никогда не было недоразумений со вкладчиками или задержки платежей; но вот уже два месяца, как мы под арестом и дело ведется без нас.

Председатель суда жестом показал, что он слушает с самым благосклонным вниманием, и правда, не только он, но и другие члены суда во все глаза глядели на старика. Только Андреа, очевидно знавший, о чем хочет просить отец, опустил глаза и рассеянно похлопывал себя тросточкой по ноге.

Старик продолжал:

— Прошу вот о какой милости.

— Слушаем, слушаем, — вставил председатель, которому не терпелось узнать, о чем речь.

— В случае если вы намерены казнить нас завтра, мы с сыном просим отложить казнь на послезавтра и дать нам день, чтобы провести учет и составить баланс. Если мы произведем эту работу сами, то, я уверен, несмотря на пережитые нами трудные времена, несмотря на денежные услуги, оказанные королю, и расходы, связанные с делом защиты его власти, мы сможем оставить банкирскому дому Беккеров, по меньшей мере, четыре миллиона активов, а так как дом этот закроется по независимым от нас причинам, он произведет почетную ликвидацию. Кроме того, вы понимаете, конечно, господин председатель, что в таком заведении, как наше, в банке с оборотом сто миллионов в год, как бы мы ни доверяли нашим служащим, всегда имеются некоторые секреты, известные только хозяевам. Например, у нас есть более чем на пятьсот тысяч франков анонимных вкладов, доверенных нашей чести и не внесенных в наши регистры: их владельцы не имеют даже расписок. Вы понимаете, какому риску подвергнется наша репутация, если вы откажетесь исполнить нашу просьбу; вот почему, господин председатель, я надеюсь, что вы соблаговолите завтра под надежной охраной препроводить нас в банк, предоставите нам целый день для ликвидации дел и велите расстрелять нас послезавтра.

Старик произнес эту речь с такой простотой и величием, что не только председатель почувствовал волнение, но и весь трибунал был глубоко растроган. Конфорти схватил его руку и пожал ее в порыве, оказавшемся сильнее всех политических разногласий, а Марио Пагано смахнул слезу.

Председатель увидел, что нет надобности совещаться с судом; переглянувшись с присутствующими, он с поклоном ответил старику:

— Будет так, как вы желаете, гражданин Беккер. Мы сожалеем, что не можем сделать для вас большего.

— И не надо! — отозвался Симоне. — Ведь мы ничего больше у вас и не просим.

И, поклонившись трибуналу, словно кружку друзей, которых покидает, старик взял под руку сына, занял место между солдатами и направился вниз по лестнице к своей камере.

Песнь мнимого рыбака умолкла. Андреа Беккер поднялся на цыпочках к окну.

Море было не только тихим, но и пустынным.

CXLII

ЛИКВИДАЦИЯ

На другой день в семь часов утра в камеру к осужденным вошел тюремный привратник. Молодой человек еще спал, но старик сидел с карандашом в руке и, держа на коленях бумагу, покрывал ее какими-то цифрами.

Стража уже ожидала узников, чтобы отвести их на улицу Медина.

Старик бросил взгляд на спящего.

— Вставай, Андреа, пора, — сказал он. — Ты всегда был лентяем, сынок, пора бы тебе исправиться!

— Да, — отозвался Андреа, открывая глаза и кивком приветствуя отца. — Только боюсь, что Господь не даст мне для этого времени.

— Когда ты был маленький, — грустно продолжал старик, — твоя мать, бывало, разбудит тебя, окликнет раза два-три, а ты все не можешь решиться вылезти из постели. Приходилось иногда мне самому силой поднимать тебя по утрам.

— Обещаю вам, отец, — сказал молодой человек, вставая со своего ложа и начиная одеваться, — что если я проснусь послезавтра, то встану в одну минуту.

Старик тоже поднялся на ноги и произнес со вздохом:

— Бедная твоя мать! Правильно она сделала, что умерла!

Андреа, не ответив, подошел к отцу и нежно обнял его.

Старый Симоне взглянул на сына.

— Такой молодой!.. — прошептал он. — Ну что же поделаешь…

Через десять минут оба узника были одеты. Андреа постучал в дверь камеры; вошел тюремщик.

— А, вы уж готовы? — сказал он. — Пойдемте, стража ждет.

Симоне и Андреа Беккеры вышли из камеры, их окружило человек двенадцать охраны, которым велено было препроводить их в принадлежащий семье Беккеров банкирский дом, расположенный, как уже говорилось, на улице Медина.

От ворот Кастель Нуово туда было рукой подать; лишь несколько любопытных взглядов остановилось на арестованных, и через минуту отец и сын были уже на месте.

Только что пробило восемь часов утра, двери банка были еще на запоре, служащие обыкновенно появлялись не раньше девяти.

Командовавший эскортом сержант позвонил. Дверь отворил лакей старшего Беккера. Завидев хозяина, он вскрикнул и едва не бросился ему на шею. То был старый слуга, немец, подростком последовавший за банкиром в Неаполь из Франкфурта.

— Ах, дорогой мой господин, вы ли это? Я все свои старые глаза проплакал, пока вас не было, неужели им выпало счастье увидеть вас снова?

— Да, славный мой Фриц, да, это я. Все ли у нас в порядке?

— А почему бы без вас не быть такому же порядку, как и при вас? Слава Богу, каждый знает свои обязанности. Ровно в девять все служащие на местах и работают на совесть. Только одному мне, к сожалению, нечего делать, да и то я каждое утро чищу щеткой ваше платье, дважды в неделю пересчитываю белье, каждое воскресенье завожу стенные часы и, как могу, успокаиваю вашего пса Цезаря: с самого вашего отъезда он почти не ест и все время воет.

— Войдем в дом, отец, — сказал Андреа. — Эти господа проявляют нетерпение, да и народ вокруг собирается.

— Войдем, — откликнулся старый Беккер.

У дверей поставили часового, двух других поместили в прихожей, а остальных — в коридоре. Впрочем, как принято в подобного рода домах, окна первого этажа были зарешечены, так что, вернувшись к себе, узники словно бы сменили одну тюрьму на другую.

Андреа Беккер направился к кассе и, поскольку кассир еще не пришел, отпер дверь своим дубликатом ключа, а Симоне Беккер занял обычное место в своем кабинете, пустовавшем со дня его ареста.

У обеих дверей поставили часовых.

Опускаясь в кресло, в котором он просидел целых тридцать пять лет, старый Беккер вздохнул с удовлетворением.

Потом он сказал:

— Фриц, открой створку внутреннего оконца.

Слуга повиновался и отворил ставень в оконце, проделанном в стене между кабинетом и кассой; через это оконце отец и сын могли, не сходя с места, разговаривать между собой и даже видеть друг друга.

Не успел старый Беккер устроиться в кресле поудобнее, как к нему бросилась, влача за собой оборванную цепь, крупная испанская ищейка и с радостным лаем прыгнула к нему на грудь, как будто собиралась его задушить.

Бедное животное почуяло хозяина и, как и Фриц, явилось приветствовать его.

Банкиры начали просматривать корреспонденцию. Все деловые письма были распечатаны главным клерком; все письма с пометкой «лично» отложены в сторону.

Только теперь Беккеры увидели эти письма, поскольку всякое общение с узниками в тюрьме было запрещено.

Большие стенные часы времен Людовика XIV, украшавшие кабинет старшего банкира, пробили девять, и сейчас же, с обычной точностью, появился кассир.

Как и лакей, это был немец; он носил фамилию Клагман.

Не поняв, почему у входных дверей стоит часовой, а в коридоре толпятся солдаты, он начал было их расспрашивать, но те не отвечали, повинуясь полученным указаниям.

Но, поскольку им велено было пропускать в дом и выпускать из дома всех служащих банка, Клагман беспрепятственно проник в кассу.

Каково же было его удивление, когда он застал на обычном месте, в кресле, молодого хозяина и через оконце в перегородке увидел старого Беккера в его кабинете!

Если не считать часовых у дверей, в передней и в коридорах, ничего не изменилось.

Андреа сердечно отвечал на радостные приветствия кассира, сохраняя, впрочем, дистанцию, подобающую в отношениях между хозяином и служащим, а тот поспешил горячо приветствовать старого Симоне.

— Где главный счетовод? — спросил у Клагмана Андреа.

Кассир вытащил из кармана часы.

— Сейчас девять часов пять минут, сударь. Держу пари, что господин Шперлинг в эту минуту поворачивает с улицы Святого Варфоломея. Ваша честь знает, что он всегда приходит между пятью и семью минутами десятого.

И верно, не успел кассир произнести эти слова, как в прихожей послышался голос главного счетовода, тоже пытавшегося выяснить у солдат, что случилось.

— Шперлинг! Шперлинг! — крикнул Андреа, призывая вновь прибывшего. — Идите сюда, друг мой, нам нельзя терять время.

Шперлинг вошел в комнату кассы: голос раздавался оттуда.

— Идите к моему отцу, дорогой Шперлинг, — сказал Андреа.

Все более удивляясь, но не смея задавать вопросы, Шперлинг прошел в кабинет главы банкирского дома. В помещении кассы Клагман стоя ждал распоряжений.

— Дорогой Шперлинг, — обратился Симоне Беккер к главному счетоводу, — я думаю, нет необходимости спрашивать, в порядке ли наши бумаги?

— Они в порядке, дорогой хозяин, — отвечал Шперлинг.

— Значит, вы можете сообщить мне, каково положение дел в нашем банке?

— Вчера в четыре часа я подвел итоги.

— И каковы же они?

— Свободный остаток средств в один миллион сто семьдесят пять тысяч дукатов.

— Слышишь, Андреа? — повернулся Симоне к сыну.

— Слышу, отец: миллион сто семьдесят пять тысяч дукатов. Согласуется ли эта цифра с наличностью в кассе, Клагман?

— Да, господин Андреа, мы вчера проверяли.

— И сегодня проверим снова, если ты не возражаешь, дружок.

— Сию минуту, сударь.

И пока Шперлинг в ожидании проверки кассы тихо переговаривался с Симоне Беккером, Клагман отпер железный шкаф с тройным замком со сложными шифрами и номерами и вытащил портфель, тоже запиравшийся на ключ.

Клагман открыл портфель и положил его перед молодым банкиром.

— Какая сумма содержится в портфеле? — спросил Андреа.

— Шестьсот тридцать пять тысяч четыреста двенадцать дукатов в векселях на Лондон, Вену и Франкфурт.

Андреа проверил и нашел счет правильным.

— Отец, — сказал он, — у меня имеются шестьсот тридцать пять тысяч четыреста двенадцать дукатов в векселях.

Затем он обратился к Клагману:

— А сколько в кассе?

— Четыреста двадцать пять тысяч шестьсот четыре дуката, господин Андреа.

— Слышишь, отец?

— Отлично слышу, сынок. Но у меня перед глазами общий баланс. Вклады кредиторов составляют один миллион четыреста пятьдесят пять тысяч шестьсот двенадцать дукатов, а задолженность дебиторов достигает одного миллиона шестисот пятидесяти тысяч дукатов и вместе с вкладами в другие банки, составляющими один миллион шестьдесят пять тысяч восемьдесят семь дукатов, дает нам актив в два миллиона семьсот пятнадцать тысяч восемьдесят семь дукатов. А теперь погляди, каков наш де́бет. Пока вы с Клагманом проверяете, я тоже буду проверять вместе со Шперлингом.

Но тут часы начали отбивать одиннадцать ударов; дверь кабинета отворилась, на пороге показался Фриц и с привычной точностью объявил, что господам кушать подано.

— Ты голоден, Андреа? — спросил старый Беккер.

— Не очень, — отвечал тот, — но ведь все равно рано или поздно придется поесть. Поедим сейчас.

Он встал с кресла, встретился в коридоре с отцом, и оба, в сопровождении двух часовых, направились в столовую.

Между девятью и девятью с четвертью все служащие, кроме Спронио, явились в банк.

Они не осмелились войти в помещение кассы или в кабинет, чтобы засвидетельствовать почтение узникам, но ждали их, стоя в дверях своих комнат либо возле столовой.

Уже стало известно, на каких условиях Беккеров отпустили в банк, и на всех лицах была печаль. Двое-трое старых служащих отвернулись, чтобы скрыть слезы.

Задержавшись на минуту перед толпой подчиненных, отец и сын вошли в столовую.

Часовые остались стоять у дверей, но внутри столовой — им было приказано не спускать глаз с арестованных.

Стол был накрыт как обычно; Фриц стоял за стулом старого Симоне.

— Когда мы покончим со счетами, надо не позабыть обо всех старых слугах, — заметил Симоне.

— Не беспокойся, отец, — сказал Андреа. — По счастью, мы достаточно богаты, чтобы не экономить на них, выражая свою благодарность.

Завтрак был недолгим и прошел в молчании. Под конец, по старому немецкому обычаю, Андреа захотел поднять бокал за здоровье отца.

— Фриц, — обратился он к слуге, — спустись в погреб и принеси полбутылку императорского токая тысяча семьсот восемьдесят второго года, то есть самого старого и самого лучшего. Я хочу провозгласить здравицу.

Симоне взглянул на сына.

Фриц повиновался, не ожидая дальнейших объяснений, и вскоре вернулся с полбутылкой заказанного вина.

Андреа налил отцу и себе, потом потребовал еще один стакан и, наполнив его, подал Фрицу.

— Друг, — сказал он, — ведь ты живешь в нашем доме тридцать с лишним лет, значит, ты не слуга, а друг, — выпей с нами бокал королевского вина за здоровье твоего старого хозяина. Пусть, вопреки суду человеческому, Господь Бог дарует ему, за счет моих дней, долгие годы жизни в почете и уважении.

— Что ты говоришь, что ты делаешь, сын мой?! — вскричал старик.

— Исполняю свой сыновний долг, — с улыбкой отвечал Андреа. — Ведь услышал же Бог голос Авраама, молящего за Исаака, быть может, услышит он и голос Исаака, молящего за Авраама.

Дрожащей рукой Симоне поднял бокал, поднес к губам и опорожнил в три глотка.

Андреа твердой рукой взял свой и залпом выпил.

Фриц несколько раз пытался проглотить свое вино, но не мог — в горле у него стоял ком.

Андреа вылил остатки вина из бутылки в свой и отцовский бокалы и подал их часовым:

— И вы тоже выпейте, как сделал я, за здоровье того, кто вам всех дороже.

Солдаты выпили, пробормотав здравицу.

— Пойдем, Андреа, за дело, мой друг, — сказал старик.

Затем он обратился к Фрицу:

— Наведи справки относительно Спронио, боюсь, не случилось ли с ним беды.

Арестованные вернулись в контору, и работа продолжалась.

— Мы выяснили, каков наш кре́дит, не так ли, отец? — спросил Андреа.

— Да, кре́дит достигает двух миллионов семисот пятнадцати тысяч восьмидесяти семи дукатов, — отвечал старик.

— Ну так вот, — продолжал Андреа, — наш де́бет — это один миллион сто двадцать пять тысяч четыреста двенадцать дукатов различных долгов в Лондоне, Вене и Франкфурте.

— Хорошо, записываю.

— Двести семьдесят пять тысяч дукатов — супруге кавалера Сан Феличе.

Когда молодой человек произнес это имя, сердце его больно сжалось.

Услышав, как дрогнул голос сына, отец вздохнул.

— Записано, — откликнулся он.

— Двадцать семь тысяч дукатов его величеству Фердинанду, храни его Господь, остаток по переводным векселям займа Нельсона.

— Записано.

— Двадцать восемь тысяч двести дукатов без имени.

— Я знаю, кто это. Когда князь ди Тарсиа подвергся преследованиям со стороны фискального прокурора Ванни, он положил ко мне на хранение эту сумму. Он скоропостижно скончался и не успел сказать об этом взносе своей семье. Напиши записку его сыну, а Клагман сегодня же отнесет ему двадцать восемь тысяч двести дукатов.

На минуту воцарилось молчание, Андреа исполнял распоряжение отца.

Написав письмо, он передал его Клагману со словами:

— Отнеси это письмо князю ди Тарсиа, скажи ему, что он может в любое время обратиться в кассу, деньги будут ему выплачены по предъявлении письма.

— Еще что? — спросил Симоне.

— Это все, что мы должны, отец. Можете вывести общую сумму.

Симоне подсчитал. Оказалось, что банкирский дом Беккеров имеет задолженность в 1 455 612 дукатов, то есть 4 922 548 франков во французских деньгах.

На лице старика выразилось явное удовлетворение. После ареста банкира среди кредиторов началась паника, каждый спешил потребовать возврата своего вклада. Менее чем за два месяца было предъявлено счетов на тринадцать с лишним миллионов.

Но то, что сокрушило бы любой другой банкирский дом, не поколебало положения дома Беккеров.

— Дорогой Шперлинг, — обратился Симоне к главному счетоводу, — чтобы покрыть счета кредиторов, немедленно приготовьте переводные векселя на дебиторов нашего банка на такую же сумму. Эти переводные векселя вы передадите Андреа, а он их подпишет, поскольку имеет право подписи.

Главный счетовод вышел, чтобы исполнить приказ.

— Должен ли я отнести письмо князю ди Тарсиа немедленно? — спросил Клагман.

— Да, идите и возвращайтесь как можно скорее. А по дороге постарайтесь разузнать что-нибудь о Спронио.

Отец и сын остались одни: отец в своем кабинете, сын в кассе.

— Я думаю, отец, — сказал Андреа, — что хорошо было бы заготовить циркуляр, оповещающий о ликвидации нашего банка.

— Я как раз собирался сказать тебе это, мой мальчик. Набросай циркуляр. С него снимут столько копий, сколько потребуется, а еще лучше, его напечатают, так что тебе придется поставить свою подпись только один раз.

— Экономия времени. Вы правы, отец, у нас его осталось не так уж много.

И Андреа написал следующий циркуляр:

«Владельцы банкирского дома Симоне и Андреа Беккеры из Неаполя имеют честь предупредить всех лиц, с коими они состоят в деловых отношениях, в частности тех, кто мог бы предъявить им какие-нибудь долговые требования, что вследствие смертного приговора владельцам банка вышеназванный банк начнет ликвидацию дел с завтрашнего дня, 13 июня, то есть со дня их казни.

Срок ликвидации определен в один месяц.

Выплаты будут производиться безотлагательно.

Неаполь, 12 июня 1799 года».

Составив циркуляр, Андреа Беккер прочитал его отцу и спросил, не считает ли он нужным что-либо добавить или убавить.

— Остается только подписать, — хладнокровно отвечал отец.

И поскольку, как было уже сказано, Андреа Беккер имел право подписи, он подписал бумагу.

Симоне Беккер позвонил; в дверях кабинета показался клерк.

— Пройдите к моему сыну, — приказал Симоне, — возьмите у него циркуляр и отнесите в типографию. Это необходимо напечатать как можно скорее.

Двое осужденных снова остались наедине.

— Отец, — сказал Андреа, — наш актив составляет один миллион двести пятьдесят девять тысяч четыреста семьдесят пять дукатов. Что вы намереваетесь с ними делать? Будьте добры дать мне указания, я их выполню.

— Я думаю, друг мой, что прежде всего мы должны позаботиться о тех, кто добросовестно служил нам во времена нашего процветания и остался верен нам в несчастье. Ты ведь сказал, что мы достаточно богаты, чтобы не экономить на благодарности. Но как доказать, что это не пустые слова?

— Очень просто, отец: сохранив им пожизненное жалованье.

— Я бы хотел сделать больше, Андреа. У нас в подчинении восемнадцать человек, считая банковских служащих и домашних слуг; общая сумма их жалованья, от самого большого до самого малого, составляет десять тысяч. Десять тысяч дукатов — это рента от капитала в двести тысяч дукатов. За вычетом двухсот тысяч дукатов нам остается еще один миллион пятьдесят девять тысяч четыреста семь-десять пять дукатов, сумма довольно значительная. Так вот мое предложение: пусть после ликвидации, которая продолжится месяц, каждый из наших служащих или наших слуг получит не ренту, а капитал, из которого исчислялось его жалованье или содержание. Как ты на это смотришь?

— Отец, вы сама щедрость, а я только ее тень. Но вот что я хочу добавить: в наше время, когда происходит революция, никто не может отвечать за завтрашний день. Наш дом может быть разграблен или сожжен, как знать? У нас в кассе имеются наличными четыреста тысяч дукатов; выплатим сегодня же тем, кого оставляем после себя, те деньги, которые они могли бы получить по завещанию лишь после нашей смерти. Голоса этих людей благословят нас, вознесут молитву за нас, а в нашем положении это будет нам самой лучшей поддержкой перед лицом Господним.

— Да будет так. Приготовь для Клагмана ордер на выплату сегодняшним днем всем лицам, имеющим на это право, двухсот тысяч дукатов и двойного жалованья за тот месяц, что им еще осталось работать на нас.

— Ордер подписан, отец.

— А теперь вот что, дружок. Каждый из нас хранит в сердце воспоминания, тайные, но благоговейные. Эти воспоминания налагают на нас определенные обязательства. Ты моложе меня, у тебя их должно быть больше, ибо многие из моих воспоминаний уже угасли. Я возьму себе сто тысяч из того миллиона пятидесяти девяти тысяч четырехсот семидесяти пяти дукатов, которые нам остались, а тебе оставлю двести; каждый истратит эту сумму как считает нужным, не отчитываясь в ней.

— Спасибо, отец. Остается еще семьсот пятьдесят девять тысяч четыреста семьдесят пять дукатов.

— Если хочешь, оставим по сто тысяч дукатов каждому из трех благотворительных учреждений Неаполя: приюту для подкидышей, госпиталю для неизлечимо больных и приюту Неимущих.

— Решено, отец. Остается четыреста пятьдесят девять тысяч четыреста семьдесят пять дукатов.

— Их естественный наследник — наш родственник Моисей Беккер из Франкфурта.

— Но он богаче нас, отец, он постыдится принять такое наследство от родственников.

— А как же, по-твоему, распорядиться этой суммой?

— Не мне давать вам советы, отец, когда речь идет о философии и человечности. Скоро начнется сражение; прежде чем Неаполь будет взят, с обеих сторон окажутся убитые. Вы ненавидите врагов, отец?

— Я ни к кому не питаю ненависти, сын мой.

— Вот одно из спасительных воздействий близкой смерти, — вполголоса, как бы говоря с самим собой, произнес Андреа.

Потом он прибавил громко:

— А что, отец, если бы мы отставили эту сумму (за вычетом расходов, связанных с ликвидацией) вдовам и сиротам — жертвам гражданской войны, к какой бы партии они ни принадлежали?

Не ответив, старик поднялся со стула, прошел в комнату сына и со слезами обнял его.

— Кому же ты поручишь распределение этих денег?

— Вы можете назвать кого-нибудь, отец?

— Нет, мой мальчик. А ты?

— Я знаю одно святое создание: это супруга кавалера Сан Феличе.

— Та, что донесла на нас?

— Отец, я долго размышлял. Ночи напролет я взывал к своему сердцу и разуму, ища разгадку этой ужасной тайны. Отец, я убежден, что Луиза невиновна.

— Пусть так, — отвечал старый Симоне. — Если она невиновна, твой выбор достоин ее; если виновна, я присоединю свое прощение к твоему.

На сей раз сын бросился на шею отцу и прижал его к своему сердцу.

— Ну, вот мы и произвели ликвидацию, — сказал Симоне. — Это оказалось не так трудно, как я ожидал.

Через два часа распоряжения Симоне и Андреа Беккеров стали известны всему банкирскому дому; клерки и слуги получили капитал, из которого исчислялось их жалованье и содержание, а оба арестованных вернулись в тюрьму, чтобы выйти оттуда только на казнь среди хора похвал и благословений.

Что касается Спронио, наконец выяснилось, что с ним произошло: ночью к нему пришли, чтобы арестовать его, но он спасся, выскочив в окно, и, возможно, добрался до Нолы, где присоединился к кардиналу.

CXLIII

ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ

На следующую ночь после возвращения Беккеров в тюрьму Сальвато сидел за столом в одном из покоев дворца Ангри, где он продолжал жить, и, подперев левой рукой голову, четким и уверенным почерком, так соответствующим его характеру, писал следующее письмо:

«Брату Джузеппе, монастырь Монтекассино.

12 июня 1799 года.

Возлюбленный отец мой!

Пробил час решительной битвы. Я получил от генерала Макдональда дозволение остаться в Неаполе, ибо полагал, что мой первейший долг как неаполитанца защищать свою родную страну. Я сделаю все, что смогу, ради ее спасения; если же не сумею ее спасти, сделаю все, чтобы умереть, и с последним моим вздохом два дорогих имени слетят с моих уст и станут крыльями, на которых душа моя вознесется к небу: Ваше имя, отец, и имя Луизы.

Я знаю, отец, как Вы меня любите, но ничего не прошу для себя: мой долг предначертан свыше, и я исполню его. Но если я умру, о возлюбленный отец мой, она останется одна и — кто знает? — может быть, окажется жертвой преследований со стороны короля как невольная причина гибели двух присужденных вчера к расстрелу людей, хотя она совершенно ни в чем не повинна!

Если мы победим, ей нечего страшиться мести, и письмо это останется свидетельством моей великой к Вам любви и безграничного доверия.

Если же, напротив, мы будем побеждены и я не в состоянии буду оказать ей помощь, Вы, отец, замените меня.

Тогда Вы покинете прекрасные высоты Вашей святой горы и окунетесь в гущу жизни. Вы облекли себя миссией оспаривать человека у смерти; Вы не отвлечетесь от этой цели, спасая ангела, чье имя я Вам назвал и чьи добродетели перечислил ранее.

В Неаполе самое могучее оружие — это деньги, поэтому во время поездки в Молизе я собрал пятнадцать тысяч дукатов, из которых несколько сот истратил, но все остальное хранится в железном ларце, зарытом в Позиллипо, близ руин Вергилиевой гробницы, у подножия его вечнозеленого лавра. Там Вы их найдете.

Мы окружены не только врагами (это было бы еще не столь страшно), но и предателями, что воистину ужасно. Народ так слеп и невежествен, так одурачен стараниями монахов и суевериями, что принимает за злейших врагов тех, кто хочет освободить его, и молится за всякого, кто прибавляет новые звенья к его оковам.

Ах, отец, отец! Человек, подобно Вам посвятивший себя спасению плоти людской, имеет великие заслуги перед Богом; но верьте мне, вящей будет заслуга того, кто посвятит себя просвещению умов, воспитанию заблудших душ.

Прощайте, отец мой. Жизнь народов в руках Господних; в Ваших руках больше чем моя жизнь — в них моя душа.

Ваш любящий и почтительный сын

Сальвато.

P.S. При том, что ныне творится, было бы излишне и даже опасно отвечать мне. Вашего посланца могут арестовать, Ваше письмо могут прочесть. Передайте подателю сего три бусины из Ваших четок, они будут означать для меня веру, которой Вам не хватает, надежду, которую я возлагаю на Вас, милосердие, которое источает Ваше сердце».

Закончив письмо, Сальвато обернулся и кликнул Микеле.

Сейчас же дверь отворилась и тот показался на пороге.

— Нашел ты нужного нам человека? — спросил Сальвато.

— Снова нашел, хотите вы сказать, потому что это тот же самый человек, который уже трижды совершал путешествие в Рим и передавал генералу Шампионне послания от республиканского комитета и вести от вас.

— Значит, этот человек патриот?

— Да, и он сожалеет лишь о том, ваше превосходительство, — вмешался появившийся в дверях гонец, — что вы отсылаете его из Неаполя в час опасности.

— Поверь, идти туда, куда ты идешь, тоже значит служить Неаполю.

— Приказывайте. Я знаю, кто вы, и знаю вам цену.

— Вот письмо, ты отнесешь его в монастырь Монтекассино, спросишь брата Джузеппе и передашь ему это письмо. Но только из рук в руки, понятно?

— Должен ли я ждать ответа?

— Я ведь не знаю, кто будет хозяином Неаполя к твоему возвращению, так что ответом послужит для нас условный знак; этот знак скажет мне все. Микеле условился с тобой о вознаграждении?

— Да, — отвечал гонец. — Рукопожатие, когда я вернусь.

— Ну что ж, — сказал Сальвато. — Я вижу, что в Неаполе еще не перевелись настоящие люди. Иди, брат, и да ведет тебя Господь!

Гонец вышел.

— А теперь, Микеле, — молвил Сальвато, — подумаем о ней.

— Жду вас, командир, — ответил лаццароне.

Сальвато пристегнул саблю, засунул за пояс пару пистолетов, приказал слуге-калабрийцу ждать его в полночь на площади Мола, имея наготове двух верховых лошадей, и вместе с Микеле вышел на улицу Толедо. Затем он свернул на улицу Кьяйа и берегом моря прошел до самой Мерджеллины.

По мере того как он приближался к Дому-под-пальмой, до него все яснее доносилось нечто вроде странного псалмопения.

Под окном столовой он заметил высокую фигуру, которая жалась к стене, неподвижным силуэтом вырисовываясь на ее фоне.

Микеле первым узнал албанскую колдунью, каждый раз появлявшуюся перед Луизой в решительные минуты ее жизни.

Он придержал Сальвато за руку, подав ему знак прислушаться к пению колдуньи. Та уже заканчивала свою песню, но друзья успели расслышать следующие слова:

Северных ветров настали сроки,

Ласточка на юг летит от нас.

Вслед лети, голубка, в путь далекий!

Ведь путем весны не в первый раз

Птицам возвращаться! В добрый час!

— Войдите к Луизе, — шепнул Микеле Сальвато, — а я задержу Нанно, и если Луиза захочет с ней посоветоваться, кликните нас.

У Сальвато был ключ от садовой калитки; как мы уже говорили, все тайны, какие обычно окружают только что зародившуюся робкую любовь, к этому времени если не открылись полностью, все же несколько прояснились, хотя постигнуть их могли пока лишь близкие друзья.

Сальвато только притворил калитку, поднялся на крыльцо, толкнул дверь в столовую и увидел Луизу, стоящую у прикрытого жалюзи окна.

Ясно было, что она не пропустила ни одного стиха из баллады, пропетой колдуньей.

Заметив Сальвато, она подошла и с печальной улыбкой положила голову ему на плечо.

— Я еще издали видела, как шли вы с Микеле, — сказала она. — Я слушала эту женщину.

— Я тоже, — отвечал Сальвато. — Но расслышал только последнюю строфу ее песни.

— Она лишь повторяла предыдущие. А всего их было три, и все три предупреждают об опасности и советуют бежать.

— Прежде эта женщина тебя не обманывала?

— Никогда. Напротив, в первый же раз, как я увидела ее, она предсказала мне такое, что я тогда считала невозможным.

— А теперь это представляется тебе более правдоподобным?

— С тех пор как мы познакомились, друг мой, произошло столько непредвиденного, что теперь мне все кажется возможным.

— Хочешь, позовем эту колдунью? Если тебя она никогда не обманывала, то я могу похвалиться, что именно она наложила первую повязку на мою рану; эта рана могла быть смертельной, но я не умер.

— Одна я бы не решилась, но с тобой ничего не боюсь.

— А почему бы ты не решилась? — произнес вдруг кто-то за спиной у молодых людей, и они вздрогнули, узнав голос колдуньи. — Разве не пыталась я всегда, как добрый дух, отвратить от тебя несчастье? Разве, следуй ты моим советам, ты не была бы сейчас в Палермо, рядом с законным твоим покровителем, а не здесь, трепещущая, обвиненная в выдаче людей, которых завтра расстреляют? И наконец, даже сегодня, пока время еще не упущено, разве ты не можешь, если послушаешься меня, ускользнуть от предсказанной мною судьбы, к которой тебя столь роковым образом влечет? Я уже говорила тебе: Господь Бог начертал судьбу смертных на их ладонях, дабы они могли, призвав на помощь всю силу воли, бороться против этой судьбы. Я не видела твоей руки с того дня, как предсказала тебе роковую и насильственную смерть. Так взгляни на нее ныне, ответь мне, не увеличилась ли вдвое, не прорезалась ли глубже та чуть заметная звездочка, что тогда пересекала надвое линию жизни на твоей ладони?

Сан Феличе глянула на свою ладонь и вскрикнула.

— Погляди сам, юноша, — продолжала колдунья, обращаясь к Сальвато, — и ты убедишься, что Провидение отметило ее знаком более ярким, чем клеймо от каленого железа, и моими устами оно дает ей последний совет.

Сальвато схватил Луизу в объятия, увлек ее к свету, насильно раскрыл ее сжатую в кулак руку и тоже не удержался от возгласа удивления: линию жизни на ладони молодой женщины рассекала пятиконечная звездочка величиной с чечевичное зерно, с легко различимыми расходящимися лучами.

— Нанно, — проговорил молодой человек, — я знаю, ты нам друг; когда я был еще свободен в своих действиях и мог покинуть Неаполь, я предлагал Луизе увезти ее в Капуа, в Гаэту, даже в Рим. Но сегодня слишком поздно: моя жизнь связана с судьбою Неаполя.

— Потому я и пришла, — ответила колдунья. — Ибо то, чего уже не можешь сделать ты, еще могу сделать я.

— Не понимаю, — произнес Сальвато.

— А ведь это так просто. Я возьму Луизу с собой и уведу ее на север, туда, где нет опасности.

— А как ты ее уведешь?

Нанно откинула полу своего длинного плаща и показала сверток, который держала в руке.

— Здесь у меня полный костюм крестьянки из Маиды, — сказала она. — В албанской одежде никто не узнает супругу кавалера Сан Феличе, для всех она будет моей дочерью. Старую Нанно все знают, и ни республиканцы, ни санфедисты никого не заподозрят в дочери албанской колдуньи.

Сальвато взглянул на Луизу.

— Ты слышишь, милая? — спросил он.

Но тут подошел Микеле, до тех пор державшийся в тени у дверей, и упал перед Луизой на колени.

— Умоляю тебя, сестрица, прислушайся к словам Нанно. До сих пор все ее предсказания сбывались. Она предсказала мне, что из лаццароне я сделаюсь полковником, и вот, вопреки всякой вероятности, я им сделался. Осталась дурная часть предсказания, и, может статься, она тоже сбудется. Тебе она обещала, что красивый молодой человек будет ранен под твоими окнами, — так оно и случилось; она говорила, что ты полюбишь его, — и ты его полюбила; она предсказала, что эта любовь погубит тебя, — и она тебя губит, потому что из любви к нему ты отказываешься бежать. Послушайся Нанно, Луиза! Ты не мужчина, бегство для тебя не позор. А мы должны остаться здесь и драться — мы и будем драться. Если мы оба выживем, то найдем тебя, если спасется один, к тебе придет один. Я прекрасно понимаю, что, если приду я, это не заменит тебе Сальвато, но это куда как сомнительно: ведь никакое предсказание не обрекает Сальвато на смерть, а я обречен. Когда только что колдунья велела тебе посмотреть на твою ладонь, бедная моя Луиза, я невольно взглянул на свою. Звезда по-прежнему видна на ней, и куда яснее, чем в день предсказания, восемь месяцев тому назад. Переодевайся же, милая сестрица, ты ведь знаешь, какой хорошенькой выглядела ты в платье Ассунты.

— Увы, — прошептала Луиза, — каким сладостным был тот вечер, когда я надела это платье! Боже мой, как далеко ушло от нас это время!

— Оно может вернуться, если ты захочешь, сестрица, надо лишь набраться мужества и расстаться с Сальвато.

— Никогда! Никогда! — шептала Луиза, обвив руками шею молодого человека. — Жить вместе с ним или вместе умереть!

— Конечно, вместе жить или вместе умереть было бы прекрасно, — настаивал Микеле, — но кто тебе сказал, что, оставаясь в городе, ты будешь жить вместе с ним или умрешь вместе с ним? В тебе говорит только твое желание и порожденная им надежда. Предположим, что ты не уедешь, разве ты останешься именно здесь?

— Нет, нет! — вскричал Сальвато. — Я увезу ее в Кастель Нуово. Знаю, замок Сант’Эльмо был бы надежнее, но после того, что произошло между мною и Межаном, я больше ему не доверяю.

— А что станете делать вы, препроводив ее в Кастель Нуово?

— Стану во главе моих калабрийцев и буду драться.

— Вот видите, господин Сальвато, вы не будете жить вместе с нею и можете умереть далеко от нее.

— Слышишь, Луиза, все может получиться именно так, как говорит Микеле.

— Ну и что же? Какое имеет значение, умрешь ты рядом со мной или далеко от меня? Ты ведь знаешь: если ты умрешь, умру и я.

— А имеешь ли ты право умирать теперь, когда умрешь не одна? — возразил Сальвато по-английски.

— О друг мой, друг мой! — шепнула Луиза, пряча голову у него на груди.

В эту минуту, с улыбкой злого ангела на устах, вошла Джованнина.

— Письмо для госпожи от господина Андреа Беккера, — объявила она.

Луиза задрожала, словно увидела перед собой призрак самого Андреа.

Сальвато с удивлением взглянул на нее.

Микеле встал и повел глазами в сторону двери.

В дверях возникла фигура кассира Клагмана. Сан Феличе хорошо знала его: обычно именно он приносил ей проценты с денег, помещенных ею, вернее, кавалером, ее мужем, в банке Беккеров.

Сейчас он принес письма для Луизы, и не одно, а целых два.

Вероятно, их следовало прочесть одно за другим, ибо посланный протянул ей одно письмо и сделал знак, чтобы она читала его прежде, чем он отдаст второе.

В первом содержался печатный оттиск циркуляра, обращенного ко всем кредиторам банкирского дома Беккеров и составленный, как мы помним, в следующих выражениях:

«Владельцы банкирского дома Беккер из Неаполя имеют честь предупредить всех лиц, с коими они состоят в деловых отношениях, в частности тех, кто мог бы предъявить им какие-нибудь долговые требования, что вследствие смертного приговора владельцам банка, вышеназванный банк начнет ликвидацию дел с завтрашнего дня, 13 июня, то есть со дня их казни.

Срок ликвидации определен в один месяц.

Выплаты будут производиться безотлагательно.

Неаполь, 12 июня 1799 года.

Андреа Беккер».

По мере того как Луиза читала вслух это мрачное послание, голос все больше изменял ей, а при словах «вследствие смертного приговора владельцам банка» бумага выскользнула из ее дрожащей руки, и дыхание у нее перехватило.

Зарыдав, она бросилась на шею Сальвато; он крепко прижал ее к груди, а Микеле тем временем поднял бумагу и прочитал ее от первой до последней строки.

Затем воцарилось мучительное молчание.

Но Клагман прервал его.

— Сударыня, — сказал он, — прочитанная вами бумага — это циркуляр, адресованный всем; но я принес еще одно письмо от Андреа Беккера — оно адресовано лично вам и содержит его последнюю волю.

Сальвато разжал объятия, чтобы Луиза могла взять это завещание молодого Беккера. Она протянула руку, взяла письмо, потом нераспечатанным передала его Сальвато.

— Читай, — проговорила она.

Первым побуждением молодого человека было мягко отстранить ее руку, но Луиза настаивала:

— Разве вы не видите, друг мой, что я не в состоянии сама это прочитать?

Тогда Сальвато распечатал письмо и, все также обнимая Луизу, при свете стоявших на камине свечей прочел вслух следующие строки:

«Сударыня!

Если бы я знал какое-нибудь создание более чистое, чем Вы, я поручил бы ему святое дело, что оставляю Вам, прощаясь с жизнью.

Все наши долги выплачены, ликвидация произведена. В нашем банке остается сумма приблизительно в четыреста тысяч дукатов.

Эту сумму мы с отцом предназначаем для облегчения участи жертв гражданской войны, в которой погибаем и сами, — предназначаем независимо от того, какие принципы исповедовали эти люди, в чьих рядах они сражались.

Для мертвых мы не можем сделать ничего, кроме как, умирая, молиться за них. Но мы можем кое-что сделать для живых, по нашему разумению, тоже жертв, — для детей и вдов людей, так или иначе павших на войне; только в наш последний час увидели мы эту войну в истинном свете и с горечью называем ее братоубийственной.

Но чтобы распределить сумму в четыреста тысяч дукатов разумно, справедливо и беспристрастно, мы отдаем ее, сударыня, в Ваши благословенные руки: мы уверены, что Вы разделите ее между нуждающимися по чести и совести.

Это последнее доказательство доверия и почтения говорит Вам, сударыня, что мы нисходим в могилу убежденными в Вашей непричастности к преждевременной и кровавой нашей кончине и виним в ней лишь злой рок.

Надеюсь, что письмо это будет Вам передано сегодня вечером и нам дано будет утешение узнать перед смертью о принятии Вами миссии, имеющей целью призвать милосердие Небесное на ваш дом и благословение бедняков на нашу могилу!

Я умираю с теми же чувствами, с какими жил, по-прежнему называя себя Вашим, сударыня, почтительным поклонником.

Андреа Беккер».

Это письмо, в противоположность первому, казалось, придало Луизе сил. Пока Сальвато, пытаясь сладить со своим волнением, дрожащим голосом читал его, она радостно подняла голову, опущенную в ожидании проклятия, и торжествующая улыбка засияла на ее заплаканном лице.

Она приблизилась к столу, где находились чернила, перо и бумага, и написала следующие слова:

«Когда пришло Ваше письмо, я собиралась уехать, покинуть Неаполь; теперь я остаюсь, дабы исполнить возложенный на меня священный долг.

Вы верно судите обо мне. И говорю Вам, как скажу Господу нашему, перед которым Вы скоро предстанете, а вслед за Вами, быть может, и я, — повторяю Вам: я невиновна.

Прощайте!

Ваш друг в этом мире и в мире ином, где, надеюсь, мы свидимся.

Луиза».

Закончив этот ответ, Луиза передала листок Сальвато; тот с улыбкой взял его, склонившись перед ней, и, не читая, протянул его Клагману.

Посланный вышел в сопровождении Микеле.

— Значит, ты остаешься? — спросила Нанно.

— Остаюсь, — откликнулась Луиза, чье сердце безотчетно искало предлога не расставаться с возлюбленным и, может быть не отдавая себе отчета, ухватилось за тот, что предлагал осужденный.

Нанно подняла руку к небу и торжественно изрекла:

— Ты, любящий эту женщину как свою душу и больше жизни, будь свидетелем: я сделала все, что могла, для ее спасения. Будь свидетелем, что я открыла ей глаза на грозящую погибель, предлагала ей бежать и, вопреки долгу тех, кому дано видеть будущее, обещала ей помощь и опору. Как бы жесток ни был твой жребий, не проклинай старую Нанно, напротив, скажи, что она совершила все возможное для твоего спасения. Прощай. Ты видишь меня в последний раз.

И, скользнув во мрак, с которым смешалось ее темное одеяние, колдунья исчезла, прежде чем молодая пара успела ее задержать.

CXLIV

АВАНПОСТЫ

Луиза и Сальвато не успели еще обменяться ни словом, как вернулся Микеле.

— Будь спокойна, сестрица, — сказал он. — Скоро для Беккеров не останется никаких тайн, они узнают, кого им надо проклинать как доносчика. Хуже виселицы меня ничего ожидать не может; что ж, прежде чем меня повесят, я хоть исповедуюсь.

Молодые люди взглянули на Микеле с удивлением, но тот продолжал:

— Нельзя терять время на объяснения, ночь наступает, и вы знаете, что надо делать.

— Верно, — ответил Сальвато. — Ты готова, Луиза?

— Я приказывала подать карету к одиннадцати часам, должно быть, она у крыльца.

— Да, я ее видел, — сказал Микеле.

— Хорошо, Микеле. Вели перенести туда вещи, уложенные в сундук, они потребуются мне в Кастель Нуово. А я тем временем отдам кое-какие распоряжения Джованнине.

Она позвонила, но напрасно: девушка не появилась.

Луиза позвонила еще раз. Тщетно смотрела она на дверь, в которую должна была войти служанка, — дверь не отворялась.

Тогда Луиза поднялась и сама отправилась в комнату Джованнины, думая, что та заснула.

На столе горела свеча, рядом лежало запечатанное письмо на имя Луизы.

Узнав почерк Джованнины, молодая женщина вскрыла письмо.

Оно гласило:

«Синьора!

Если бы Вы уехали из Неаполя, я последовала бы за Вами куда угодно, полагая, что мои услуги Вам необходимы.

Но Вы остаетесь в Неаполе, окруженная людьми, которые Вас любят, и я Вам более не нужна.

Я не смею задерживаться дольше в этом доме перед лицом надвигающихся событий, и ничто, даже преданность, в которой Вы не нуждаетесь, не заставит меня запереться в крепости, где я не буду свободна в своих действиях. Поэтому я возвращаюсь к своим родителям.

Кстати, Вы были так добры, что утром выплатили мне мое жалованье, и при данных обстоятельствах я смотрю на это как на окончательный расчет.

Итак, синьора, я покидаю Вас, исполненная благодарности за проявленную Вами ко мне доброту и столь опечаленная нашим расставанием, что хочу избежать прощания, которое было бы для меня еще более горестным.

Ваша смиренная, покорная и преданная служанка

Джованнина».

Луиза содрогнулась, читая это послание. Вопреки заверениям в преданности и покорности, от строки до строки его пронизывала какая-то странная холодная ненависть. Ее, правда, не видел глаз, но различал ум и чувствовало сердце.

Молодая женщина спустилась в столовую, где ее ожидал Сальвато, и передала ему письмо.

Тот пожал плечами и пробормотал: «Змея!» Но тут вошел Микеле. Он не нашел у дверей карету и спрашивал, следует ли поискать другую.

Ясно было, что ждать возвращения кареты бесполезно: в ней уехала Джованнина.

Микеле оставалось только сбегать поскорее на улицу Пие ди Гротта, к стоянке наемных экипажей, и привезти карету оттуда.

— Позволь мне, мой милый, — сказала Луиза, — воспользоваться несколькими минутами, которые даровал нам случай, и навестить герцогиню Фуско, чтобы в последний раз предложить ей уехать вместе со мной в Кастель Нуово. Если она решит остаться здесь, я попрошу ее присмотреть за домом, ведь он будет брошен на произвол судьбы.

— Иди, дорогое дитя, — отвечал Сальвато, отечески целуя ее в лоб.

Луиза пошла по коридору, отворила внутреннюю дверь в дом герцогини и очутилась в гостиной. Комната, как всегда, была полна людей: тут собрались все видные республиканские деятели.

Несмотря на близость опасности, наперекор всем превратностям, лица присутствующих были спокойны. Чувствовалось, что эти поборники прогресса, по глубокому убеждению вступившие на свой нелегкий путь, готовы следовать по нему до конца и, подобно древнеримским сенаторам, ожидать смерти, сидя в курульных креслах.

Появление Луизы, ее красота, как обычно, вызвали живой интерес и восхищение, все столпились вокруг нее. В этот роковой час каждый из них уже принял для себя решение и спрашивал другого, надеясь, что тот, быть может, придумал что-то лучше.

Герцогиня ожидала развития событий у себя дома. Она держала наготове платье простолюдинки, в котором собиралась бежать, в случае если опасность подступит вплотную. Жена фермера в одном из ее владений обещала ей убежище.

Луиза попросила герцогиню до отъезда присматривать за ее домом и сообщила, что Сальвато, не зная, сможет ли он оберегать ее в час предстоящей битвы, приготовил ей комнату в Кастель Нуово, где она окажется под охраной его друга — коменданта Масса.

Именно в Кастель Нуово собирались в случае крайней необходимости укрыться патриоты, ибо никто более не доверял гостеприимству Межана: как стало известно, он просил пятьсот тысяч франков за свое покровительство Неаполю и готов был уничтожить его за пятьсот пятьдесят.

Говорили даже, будто он вел переговоры с кардиналом Руффо, что, впрочем, не соответствовало действительности.

Луиза поискала взглядом Элеонору Пиментель, которою глубоко восхищалась, но за минуту до ее прихода та вышла из гостиной и отправилась в свою типографию.

Луизе поклонился Николино, красовавшийся в мундире гусарского полковника, которому на следующий день суждено было быть превращенным в клочья вражескими саблями.

Подошел и обнял ее Чирилло, член Законодательного собрания, объявившего свои заседания непрерывными; он пожелал молодой женщине не только счастья (при тогдашних обстоятельствах мало было пожелать счастья), но также безопасности и покоя и, положив ей руку на голову, благословил ее.

Визит Луизы был окончен. Она в последний раз поцеловала герцогиню Фуско, обе женщины почувствовали, что их сердца переполнены слезами.

— Ах, мы, наверное, больше не увидимся, — шепнула Луиза, смешивая свои слезы со слезами подруги.

Герцогиня подняла палец к небу, словно хотела сказать: «Там встречаются всегда».

Потом она проводила подругу до двери.

Они расстались, как и предчувствовала Луиза, навсегда.

Микеле уже раздобыл карету, и Сальвато ожидал возлюбленную. Молодые люди, понимавшие друг друга без слов, обнявшись, отправились сказать последнее прости своей «счастливой комнате», как они ее называли; потом они заперли двери и передали ключи Микеле. Сальвато и Луиза сели в экипаж. Микеле, невзирая на свою нарядную военную форму, взобрался на козлы, и карета покатилась к Кастель Нуово.

Вечер еще не наступил, но все двери и окна были уже на запоре, в городе веяло каким-то ужасом; неизвестные люди то и дело приближались к домам, задерживались на минуту, а потом с испугом убегали.

Заметив этих людей, Сальвато, обеспокоенный их поведением, опустил переднее стекло кареты, приказал Микеле схватить одного из вечерних бегунов и выяснить, чем они занимаются.

Когда подъезжали к дворцу Караманико, Микеле на ходу выскочил из экипажа и прыгнул прямо на плечи подозрительному человеку. Тот уже приготовился бросить в подвальную отдушину большую связку веревок.

— Кто ты такой? — спросил Микеле.

— Я facchino[158] в этом дворце.

— Что ты делаешь?

— Вы же видели: жилец со второго этажа велел мне купить двадцать пять саженей веревки и принести ему сегодня вечером. Я задержался, чтобы выпить на Старом рынке, а пришел сюда — гляжу, все заперто. Вот я и не стал будить сторожа, а просто бросил веревку в подвал через отдушину — завтра найдут!

Не усмотрев в этом рассказе ничего предосудительного, Микеле отпустил пленника, которого держал за шиворот, а тот, едва почувствовав свободу, мигом бросился бежать и исчез, свернув на улицу делла Паче.

Странное впечатление оставило это поспешное бегство.

На всем пути вдоль Кьяйи и спуску Джиганте, от дворца Караманико до Кастель Нуово, им встречались люди, делавшие то же самое, что и первый. Микеле еще дважды пытался изловить этих бродяг, облеченных какой-то непонятной миссией, но они были начеку и ускользали.

Наконец они прибыли в Кастель Нуово. Сальвато знал пароль, так что карету впустили во внутренний двор; она проехала под арагонской триумфальной аркой и остановилась у двери коменданта.

Комендант в это время совершал вечерний обход караульных на крепостной стене и вернулся минут через пятнадцать.

Вместе с Сальвато они проводили Луизу в приготовленную для нее комнату, которая примыкала к апартаментам самой г-жи Масса и была, по всей видимости, самой красивой и удобной.

Пробило полночь. Пора было расставаться. Луиза попрощалась с молочным братом, потом с Сальвато, и они вернулись к Молу в той же карете, что доставила их сюда.

У Мола стояли наготове кони для них; молодые люди вскочили в седла, проследовали по улице Пильеро, Нуова Марина, Маринелле и через мост Магдалины галопом помчались по дороге на Портичи.

Дорога была запружена республиканскими войсками, растянувшимися от моста Магдалины, первого внешнего поста, до Гранателло, поста, наиболее близкого к противнику; как уже говорилось, им командовал Скипани.

Все были начеку. Сальвато останавливал коня у каждого подразделения, соскакивал на землю, наводил справки, отдавал приказы.

Первую остановку он сделал у форта Вильена.

Этот малый форт возвышался на берегу моря, справа от дороги из Неаполя в Портичи, защищая подступы к мосту Магдалины.

Сальвато был встречен хором восклицаний. Форт Вильена обороняли сто пятьдесят калабрийцев под командованием священника по имени Тоскано.

Было очевидно, что именно на этот форт обрушатся все силы армии санфедистов, поэтому защита его была поручена отборным бойцам.

Тоскано показал Сальвато все приготовления к обороне. Если бы враг принудил его к этому, он намеревался взорвать пороховой погреб и погибнуть вместе со своими людьми.

Это решение не было неожиданностью для солдат: все были предупреждены, все согласились принести эту высшую жертву отечеству, и на знамени, развевавшемся над воротами форта, было начертано:

«Отомстить, победить или умереть!»

Сальвато обнял достойного священника, вскочил в седло под крики «Да здравствует Республика!» и продолжил свой путь.

В Портичи республиканцы высказали Сальвато серьезное беспокойство. Им здесь приходилось иметь дело с населением, которому выгодно было поддерживать королевскую власть. У Фердинанда имелся в Портичи дворец, где он проводил осень; герцог Калабрийский обычно почти все лето жил во дворце, расположенном по соседству с Фаворитой. Никому нельзя было доверять: республиканцы чувствовали, что они окружены предательством и ловушками. Почва уходила у них из-под ног, словно во время землетрясения.

Сальвато прибыл в Гранателло.

Оказалось, что Скипани с обычной своей беспечностью, а вернее, неосторожностью, спит. Приказав разбудить его, Сальвато потребовал сведений о противнике.

Скипани сообщил, что к утру ждет вражеской атаки и принял меры, чтобы достойно отразить ее.

Сальвато поинтересовался, нет ли у него более точных сведений от разведчиков, которых он должен был заслать во вражеский стан. Но республиканский генерал признался, что никаких разведчиков не посылал и что ему противно вести нечестную войну. Сальвато осведомился, охраняется ли дорога на Нолу, где находился кардинал и откуда по склонам Везувия его отряды могли просочиться в Портичи и Резину, чтобы отрезать республиканцам путь к отступлению. Генерал ответил, что дело тех, кто в Портичи и Резине, — принимать предосторожности, а что касается его самого, то, если на его пути встретятся санфедисты, он пройдет через их ряды.

Такая манера вести войну и распоряжаться жизнью людей заставила опытного стратега, прошедшего школу Шампионне и Макдональда, лишь пожать плечами. Он понял, что с человеком, подобным генералу Скипани, пререкаться бесполезно и не остается ничего иного, как положиться на милость гения-спасителя народов.

А теперь посмотрим, чем занимался тем временем кардинал, военачальник куда более осмотрительный, чем Скипани.

CXLV

ДЕНЬ 13 ИЮНЯ

В полночь, в тот самый час, когда Сальвато выехал из Кастель Нуово, Руффо, сидя за столом в главном покое Нольского епископства вместе со своим секретарем Саккинелли и адъютантом маркизом Маласпиной, выслушивал донесения и отдавал приказы.

Курьеры следовали один за другим с быстротой, говорившей о том, что новоиспеченный генерал прилагает большие усилия, чтобы наладить надежную связь с войсками.

Он лично распечатывал все письма, откуда бы они ни приходили, и диктовал ответы то Саккинелли, то Маласпине. Сам он отвечал редко, и только на секретные послания, ибо нервный тик в правой руке мешал ему писать.

В тот момент кардинал ожидал своих гонцов; он уже получил от епископа Людовичи сообщение, что Панедиграно с тысячей каторжников ожидается в Боско 12-го утром.

В руке он держал послание от маркиза де Куртиса, извещавшего, что полковник Чуди, чтобы искупить свое поведение в Капуа, отбыл из Палермо с четырьмя сотнями гренадеров и тремя сотнями солдат, составляющих своего рода иностранный легион, и высадится в Сорренто, чтобы атаковать с суши форт Кастелламмаре, пока корабли «Sea-Horse» и «Минерва» будут атаковать его с моря.

Прочитав это донесение, кардинал поднялся с места и подошел к большой карте, развернутой на другом столе; упершись в стол рукою, он стоя начал диктовать Саккинелли следующие приказы:

«Полковнику Чуди прекратить атаку на форт Кастелламмаре, если она уже началась; немедленно объединиться с Шьярпа и Панедиграно и утром 13-го выступить против армии Скипани.

Чуди и Шьярпа атаковать противника с фронта, Панедиграно обойти его с флангов и двигаться вперед по краю лавы Везувия, с тем чтобы господствовать над дорогой, по которой Скипани будет отступать.

Более того, поскольку не исключена возможность, что республиканский генерал, зная о прибытии кардинала в Нолу, побоится оказаться отрезанным и захочет удалиться в Неаполь, нашим войскам следует усиленно теснить его перед собой.

В Фаворите республиканский генерал найдет кардинала Руффо, который тем временем обойдет Везувий. Таким образом, Скипани, окруженному со всех сторон, останется только умереть или сдаться».

С этого приказа кардинал велел снять три копии, подписал каждую и с тремя нарочными отправил адресатам.

Как только это было сделано, Руффо, замысливший одну из тех тысяч комбинаций, которые разрушают самые продуманные планы, велел позвать к себе Де Чезари.

Через пять минут молодой бригадный генерал, при полной амуниции, вошел в комнату: лихорадочная деятельность кардинала передавалась всем, кто его окружал.

— Браво, принц! — похвалил Руффо, который иногда в шутку именовал Де Чезари прежним титулом. — Вы готовы?

— Всегда готов, ваше преосвященство, — отчеканил молодой человек.

— Тогда возьмите четыре линейных батальона пехоты, четыре полевые пушки, десять рот калабрийских егерей и эскадрон кавалерии, растянитесь по северному склону Везувия — тому, что обращен к Мадонне делл’Арко, — и постарайтесь до зари войти в Резину. Жители вас ждут: я их предупредил, и они готовы восстать, выступив на нашей стороне.

Затем он повернулся к маркизу.

— Маласпина, — сказал кардинал, — передайте бригадному генералу приказ и подпишите его за меня.

В эту минуту вошел капеллан, приблизился к кардиналу и шепнул ему на ухо:

— Ваше преосвященство, капитан Шипионе Ламарра прибыл из Неаполя и ожидает ваших приказаний в соседнем помещении.

— А, наконец-то, — отозвался кардинал, облегченно вздохнув. — Я опасался, не произошло ли с ним какого-нибудь несчастья. Скажите ему, что я сию минуту буду, а пока составьте ему компанию.

Руффо снял с пальца перстень и приложил свою печать к приказам, посылаемым от его имени.

Шипионе Ламарра, чьего прибытия кардинал, по-видимому, ждал с явным нетерпением, был тот самый гонец, через которого королева прислала ему свою хоругвь и которого она рекомендовала кардиналу как мастера на все руки.

Ламарра только что возвратился из Неаполя, куда Руффо посылал его, чтобы сговориться с одним из главарей заговора Беккеров — Дженнаро Таузано.

Тот разыгрывал из себя патриота, значился чуть ли не первым в списках членов всех республиканских клубов, но делал все это с единственной целью — быть в курсе дебатов; о содержании их он доносил кардиналу, состоя с ним в постоянной переписке.

В его доме хранилась часть оружия, что должно было пойти в ход в день осуществления роялистского заговора.

В его распоряжении были лаццарони с Кьяйи, Пие ди Гротта, Поццуоли и соседних кварталов.

Понятно, что кардиналу не терпелось получить от него ответ.

Он вошел в кабинет, где его ожидал Ламарра, переодетый в платье национального гвардейца.

— Ну что? — спросил Руффо еще в дверях.

— Что ж, ваше преосвященство, все идет так, как мы задумали. Таузано по-прежнему слывет одним из самых преданных патриотов Неаполя, и никому не приходит в голову его подозревать.

— Сделал он то, что я приказывал?

— Да, ваше преосвященство, все исполнено.

— Значит, он распорядился забросить веревки в подвальные отдушины домов, где живут вожаки патриотов?

— Именно. И ему очень хочется знать, зачем это было нужно; но я и сам не знаю и не мог просветить его на этот счет. Так или иначе, распоряжение вашего преосвященства выполнено в точности.

— Вы в этом уверены?

— Я своими глазами видел лаццарони за работой.

— Не передал ли вам Таузано пакета для меня?

— Разумеется, ваше преосвященство: вот он, как видите, обернутый вощеным полотном.

— Подайте его сюда.

Кардинал перочинным ножичком разрезал скреплявшую пакет бечевку и вытащил из обертки большую хоругвь, где был изображен он сам, на коленях молящий святого Антония, который обеими руками протягивал ему связку веревок.

— Это то, что нам надо, — проговорил кардинал, очень довольный. — А теперь мне нужен человек, способный распространить в Неаполе слух о чуде.

С минуту он молча обдумывал, кому бы доверить это поручение.

И вдруг он хлопнул себя по лбу.

— Пусть ко мне пришлют фра Пачифико, — распорядился он.

Позвали фра Пачифико; тот вошел в кабинет, и они с кардиналом провели там полчаса, запершись.

Потом люди видели, как монах прошел в конюшню, забрал оттуда Джакобино, и они вместе пустились по дороге к Неаполю.

Кардинал же вернулся в гостиную, послал во все концы еще несколько распоряжений и, не раздеваясь, бросился на постель, велев разбудить себя чуть свет.

Разбудили его на заре. За ночь посреди лагеря санфедистов, за воротами Нолы, воздвигли алтарь. Кардинал в пурпурном одеянии отслужил мессу во славу святого Антония: он надеялся провозгласить его покровителем города вместо святого Януария, ведь тот дважды сотворил чудо в пользу французов, проявил себя якобинцем и был именем короля лишен титула главнокомандующего неаполитанскими войсками.

После разжалования святого Януария кардинал долго искал ему преемника и наконец остановился на святом Антонии Падуанском.

Почему не на святом Антонии Великом, который своей жизнью куда больше заслуживал этой чести, чем Антоний Падуанский? Вероятно, кардинал опасался, как бы легенда о его искушениях, ставшая известной всем благодаря гравюрам Калло, да вдобавок и его странный выбор товарища по отшельничеству не умалили в глазах неаполитанцев достоинств святого.

Так или иначе, он предпочел Антония Падуанского, жившего на тысячу лет позже своего знаменитого тезки, и в час сражения счел нужным доверить святое дело именно ему.

Окончив служить мессу, кардинал все в том же пурпурном одеянии сел на коня и поскакал во главе первого военного отряда.

Санфедистская армия делилась на три дивизии. Одна из них спустилась через Каподикино для нападения на Капуанские ворота.

Вторая обогнула подножие Везувия по северному склону.

Третья двинулась по южному его склону.

Тем временем Чуди, Шьярпа и Панедиграно уже атаковали или должны были атаковать Скипани с фронта.

Тринадцатого июня около восьми часов утра с высоты замка Сант’Эльмо часовые увидели, как, поднимая облако пыли, приближается армия санфедистов.

Сейчас же три пушечных выстрела из Кастель Нуово возвестили тревогу и улицы Неаполя мгновенно опустели, словно улицы Фив, и онемели, будто улицы Помпей.

Наступил торжественный час, ужасный и вселяющий трепет, когда встает вопрос о существовании отдельного человека, и еще более грозный и возвышенный, когда речь идет о жизни и смерти целого города.

Без сомнения, заранее отданный приказ гласил, что эти три выстрела послужат двойным сигналом, ибо едва замерли последние их отзвуки, как двое узников Кастель Нуово, приговоренных позавчера к смерти, услышали в коридоре, примыкавшем к их камере, шаги и лязг оружия.

Не говоря ни слова, они бросились в объятия друг к другу, потому что поняли: это пришли за ними и настал их последний час.

Когда отворилась дверь, они стояли обнявшись, спокойные и улыбающиеся.

— Готовы ли вы, граждане? — спросил офицер, командующий конвоем, которому велено было оказывать приговоренным всяческое уважение.

Андреа ясным голосом проговорил «да»; Симоне утвердительно кивнул.

— Тогда следуйте за нами, — приказал офицер.

Узники окинули свою камеру последним взглядом, в котором светились сожаление и нежность, — обычным взглядом уводимых на казнь; человек испытывает властную потребность оставить по себе хоть какую-нибудь память, поэтому Андреа взял гвоздь и нацарапал на стене над изголовьем постелей свое имя и имя отца.

Потом он пошел вслед за солдатами, уже окружившими старика.

Во дворе их ожидала какая-то женщина, одетая во все черное.

Твердым шагом двинулась она навстречу узникам. Андреа вскрикнул и задрожал всем телом.

— Синьора Сан Феличе! — вскричал он.

Луиза опустилась на колени.

— Зачем вы преклоняете колена, сударыня? Вам не следует ни у кого просить прощения! — сказал Андреа. — Нам все известно: истинный виновник сам себя выдал. Но будьте справедливы ко мне — вы получили письмо от меня еще прежде, чем я получил письмо от Микеле.

Луиза зарыдала.

— Братец… — пробормотала она.

— Спасибо! — продолжал Андреа. — Отец, благословите вашу дочь.

Старик приблизился к Луизе и положил ей руку на голову.

— Бог благослови тебя, дитя мое, как я тебя благословляю. Пусть минет твой лоб даже тень несчастья!

Луиза уронила голову на руки и разразилась отчаянными рыданиями.

Молодой Беккер поднес к губам один из ее длинных светлых локонов и жадно его поцеловал.

— Граждане! — промолвил офицер.

— Да, да, идем, сударь! — ответил Андреа.

При звуке удаляющихся шагов Луиза подняла голову и, все еще стоя на коленях, протянула вперед руки и следила взглядом за осужденными, пока они не скрылись за арагонской триумфальной аркой.

Если что-нибудь могло усугубить трагичность этого траурного шествия, то это была мертвая тишина на опустевших улицах, в обычное время самых людных в Неаполе.

Лишь изредка приоткрывалась дверь, приотворялось окно, откуда боязливо высовывалась голова, по большей части женская, но тотчас дверь или окно поспешно захлопывались: горожане видели среди группы вооруженных людей двух безоружных и догадывались, что их ведут на смерть.

Так прошли они через весь Неаполь и вступили на площадь Старого рынка, постоянное место казней.

— Пришли, — прошептал Андреа.

Старый Беккер огляделся вокруг.

— Кажется, да, — сказал он тихо.

Однако отряд миновал рынок.

— Куда же они нас ведут? — спросил Симоне по-немецки.

— Должно быть, ищут более удобного места, — на том же языке отвечал молодой человек. — Им нужна стена, а здесь одни только жилые дома.

Когда вышли на маленькую площадь у церкви дель Кармине, Андреа тронул отца за локоть и указал ему глазами на глухую стену напротив дома священника.

В наши дни у этой стены возвышается большое распятие.

— Да, — произнес Симоне.

Действительно, офицер, руководивший отрядом, направился в ту сторону.

Осужденные ускорили шаг и, выйдя из рядов, встали у стены.

— Кто умрет первым? — спросил офицер.

— Я! — вскричал старик.

— Сударь, — заговорил Андреа, — вы получили распоряжение расстрелять нас одного вслед за другим?

— Нет, гражданин, — ответил офицер, — я не получал на этот счет никаких инструкций.

— В таком случае, если вам все равно, мы просим вас о милости, расстреляйте нас одновременно.

— Да, да, — послышалось пять или шесть голосов из конвоя. — Это мы можем для них сделать.

— Вы понимаете, гражданин, — сказал офицер, облеченный столь тягостной миссией, — я сделаю все, что могу, чтобы облегчить ваши последние минуты.

— Они согласны! — радостно воскликнул старый Беккер.

— Да, отец, — откликнулся Андреа, обнимая старика за плечи. — Не будем же задерживать этих господ, проявивших к нам такую доброту.

— Нет ли у вас какой-нибудь последней просьбы или распоряжения? — спросил офицер.

— Никаких, — ответили осужденные.

— Ну, тогда приступим, раз уж так надо, — пробормотал офицер. — Но, клянусь кровью Христовой, нас заставляют делать грязную работу!

Тем временем осужденные прислонились к стене, причем Андреа все так же держал руку на отцовском плече.

— Удобно ли мы встали, господа? — спросил молодой Беккер.

Офицер кивнул утвердительно.

Потом он повернулся к своим людям:

— Ружья заряжены?

— Так точно.

— Тогда становись! Действуйте побыстрее и старайтесь причинить им поменьше страданий, — это единственная услуга, которую мы можем им оказать.

— Спасибо, сударь, — сказал Андреа.

Дальнейшее произошло с молниеносной быстротой.

Одна за другой раздались команды: «Ружья наизготовку! — Целься! — Огонь!»

И прогремел залп.

Все было кончено!

Патриоты Неаполя, увлеченные примером парижских республиканцев, совершили одно из тех кровавых деяний, на которые лихорадка гражданской войны обрекает самые благородные натуры и самое святое дело. Под тем предлогом, что надо отнять у горожан всякую надежду на прощение, а у бойцов — малейший шанс на спасение, они позаботились, чтобы струя крови пролегла между ними и милосердием короля; то была ненужная жестокость: ее даже нельзя оправдать необходимостью.

Правда, то были единственные жертвы. Но их достало, чтобы запятнать кровью доселе безупречные одежды Республики.

CXLVI

ДЕНЬ 13 ИЮНЯ

(Продолжение)

В тот самый миг, когда пали, сжимая друг друга в объятиях, отец и сын Беккеры, сраженные одним и тем же залпом, Бассетти принимал командование над войсками в Каподикино, Мантонне — над войсками в Каподимонте, а Вирц — над войсками близ моста Магдалины.

Улицы были пусты, зато на всех стенах фортов, на всех балконах домов толпились зрители, пытаясь кто невооруженным взглядом, кто в подзорную трубу разглядеть то, что вот-вот должно было произойти на обширном поле сражения, простиравшемся от Гранателло до Каподимонте.

Между Торре дель Аннунциата и мостом Магдалины по морю растянулась вся маленькая флотилия адмирала Караччоло, держа под прицелом два вражеских судна: «Минерву», где распоряжался граф Турн, и «Sea-Horse», под командованием капитана Болла — того самого, кого мы видели вместе с Нельсоном на пресловутом званом вечере, когда каждая придворная дама сочиняла по стиху, а все строки, соединенные вместе, составили акростих «Каролина».

Послышались первые ружейные выстрелы, и со стороны малого форта Гранателло появились первые облачка дыма.

То ли Чуди и Шьярпа не получили приказа кардинала, то ли замешкались с его исполнением, но только Панедиграно со своим отрядом из тысячи каторжников оказался на месте условленной встречи один; все же он смело двинулся к форту. Правда, увидев этот отряд, оба фрегата поддержали его, открыв огонь по Гранателло.

Сальвато вызвал пятьсот добровольцев и ринулся в штыки на этот разбойничий сброд; он врезался в гущу, рассеял их, перебил сотню человек и отступил за стены форта, имея всего лишь несколько раненых, под градом снарядов с обоих кораблей.

Когда кардинал прибыл в Сомму, ему доложили о провале операции.

Более удачливым оказался Де Чезари. Он точно следовал указаниям Руффо, но, узнав, что замок Портичи плохо охраняется, а окрестное население стоит за кардинала, пошел приступом на Портичи и овладел замком. Этот пункт был важнее, чем Резина, поскольку он надежнее закрывал дорогу.

Де Чезари послал к кардиналу доложить о своем успехе и просил новых указаний.

Руффо приказал ему укрепиться как можно надежнее и отрезать Скипани путь к отступлению; на подмогу он послал тысячный отряд.

Именно этого и опасался Сальвато. С высоты форта Гранателло он заметил значительное количество солдат, которые приближались к Портичи, обогнув подножие Везувия; он слышал беглый ружейный огонь; затем, после короткой схватки, пальба прекратилась.

Ясно было, что дорога на Неаполь перерезана, поэтому молодой генерал настоятельно потребовал от Скипани, не теряя ни минуты, прорваться сквозь вражеские ряды и ускоренным маршем двинуться обратно к Неаполю; его полутора-двухтысячный отряд должен был по пути преодолеть любые преграды и под прикрытием форта Вильена стать на защиту подступов к мосту Магдалины.

Но Скипани, плохо осведомленный об обстановке, заупрямился: он ожидал противника со стороны Сорренто.

Громкая канонада со стороны моста Магдалины возвестила о том, что кардинал начал наступление на город именно оттуда.

Если бы Неаполь продержался хоть двое суток, если бы республиканцы сделали большое усилие, они могли бы извлечь выгоду из позиции кардинала: желая отрезать Скипани, он сам оказался бы меж двух огней.

Но для этого требовалось, чтобы какой-нибудь мужественный, умный и волевой человек, невзирая на все препятствия, отправился в Неаполь и оказал давление на республиканских вожаков.

Положение было затруднительное. Сальвато мог бы сказать, как Данте: «Если я останусь, кто же пойдет? Если я пойду, кто останется?»

И он решил пойти, посоветовав Скипани не покидать укрепленную позицию до получения решительного приказа из Неаполя.

В сопровождении верного Микеле, заверившего молодого генерала, что он, Микеле, здесь не нужен, зато может оказаться весьма полезным на неаполитанских улицах, Сальвато прыгнул в лодку, направился прямо к флотилии Караччоло, открыл адмиралу свой план, который тот одобрил, и, проплыв под дождем ядер и гранат сквозь линию военных судов, велел грести к Кастель Нуово и высадился у Мола.

Нельзя было терять ни минуты. Друзья обнялись. Микеле пустился во весь дух к Старому рынку, а Сальвато поспешил в Кастель Нуово, где заседал совет Директории.

Связанный долгом, он поднялся прямо в зал заседания и изложил членам Директории свои соображения. Его план снискал всеобщее одобрение.

Но все знали, какая упрямая голова у Скипани, знали, что он признает только приказы Вирца или Бассетти, его непосредственных начальников. Поэтому Сальвато был направлен к Вирцу, сражавшемуся у моста Магдалины.

Молодой человек перед уходом забежал к Луизе и застал ее почти умирающей, но появление возлюбленного согрело ее, как солнечный луч, и вернуло к жизни. Сальвато обещал Луизе еще раз повидаться с нею перед возвращением на поле битвы и, вскочив на свежего коня, пустил его галопом по набережной к мосту Магдалины.

Там шло сражение. Противников разделяла узкая речушка Себето. Две сотни людей, засевших в громадном здании Гранили, стреляли из всех окон.

Кардинал, легко различимый в своем пурпурном плаще, сидя верхом на коне, под шквальным огнем отдавал команды, как бы показывая своим людям, что он неуязвим для пуль, свистевших у него над головой, и для гранат, взрывавшихся под копытами его лошади.

И, гордые тем, что они умирают на глазах такого вождя, уже различая внутренним взором райские врата, широко растворяющиеся перед их душами, санфедисты, атаки которых отражались, снова и снова шли на приступ.

В стане патриотов нетрудно было найти генерала Вирца. Верхом, как и кардинал, он объезжал свои войска, вдохновляя их на оборону, так же как кардинал вдохновлял своих сторонников к наступлению.

Заметив его издали, Сальвато пришпорил коня и поскакал к нему. Молодой генерал, казалось, так привык к свисту пуль, что обращал на них не более внимания, чем на свист ветра.

Сплоченные ряды республиканцев расступились перед ним: еще не узнав его в лицо, люди сразу распознавали в нем офицера высокого ранга.

Генералы встретились под огнем.

Сальвато объяснил Вирцу цель своего прибытия; он держал приказ наготове и тут же дал Вирцу прочесть его. Тот выразил одобрение, нужна была только подпись.

Сальвато спешился, передал повод одному из своих калабрийцев, которого узнал в толпе, и направился в ближайший дом, служивший лазаретом, за пером и чернилами.

Вернувшись, он протянул Вирцу смоченное чернилами перо.

Тот положил бумагу на луку седла и уже приготовился подписать ее.

Но в это мгновение, воспользовавшись передышкой, капитан из войска санфедистов выхватил у стоявшего рядом калабрийца ружье и выстрелил в республиканского генерала.

Сальвато услыхал глухой стук, потом вздох. Вирц начал клониться на сторону и вдруг упал на руки посланца.

Кругом закричали:

— Генерал убит! Генерал убит!

— Ранен! Только ранен! — закричал в ответ Сальвато. — И мы отмстим за него!

Он вскочил на коня, принадлежавшего Вирцу, и призвал:

— В атаку на этот сброд! Вы увидите, он рассеется как пыль на ветру!

И, не оглядываясь, не заботясь о том, следуют ли за ним, Сальвато устремился на мост Магдалины в сопровождении каких-нибудь трех-четырех всадников.

Залп из двух десятков ружей встретил его, свалил двоих из его людей и перебил ногу его лошади, рухнувшей на землю.

Сальвато тоже упал, но с обычным хладнокровием успел расставить ноги, чтобы их не придавило крупом коня, и схватился обеими руками за седельные кобуры. К счастью, в них были вложены пистолеты.

На него ринулись санфедисты. Двумя выстрелами он сразил двоих, затем, отшвырнув ненужные больше пистолеты, взял в руку саблю, которую до тех пор держал в зубах, и ранил третьего.

В ту же минуту послышался нарастающий оглушительный топот, земля задрожала под конскими копытами: это Николино, узнав об угрожающей Сальвато опасности, во главе своих гусаров ринулся в атаку, чтобы поддержать друга или освободить его.

Гусары неслись по всей ширине моста. Чудом избежав вражеских штыков и сабель, Сальвато едва не погиб под копытами коней патриотов.

Схватившие было его санфедисты разбежались, и, чтобы не оказаться растоптанным своими, он вынужден был перепрыгнуть через парапет моста.

Мост очистили, врага оттеснили; моральный урон, нанесенный ранением Вирца, был отчасти возмещен достигнутым преимуществом над противником. Сальвато перешел Себето вброд и оказался среди республиканцев.

Вирца перенесли в лазарет, и молодой генерал бросился туда: если у Вирца еще достанет сил подписать бумагу, он подпишет. Пока в груди главнокомандующего теплится жизнь, его приказы должны исполняться.

Вирц не умер, он был без сознания.

Сальвато переписал заново приказ, выпавший вместе с пером из слабеющей руки генерала, отправился искать свою лошадь, нашел ее и, дав приказ обороняться до последнего человека, помчался во весь опор в Каподикино, к Бассетти.

Менее чем через четверть часа он уже был там.

Бассетти держал оборону в менее опасном месте, далеко от кардинала, так что Сальвато мог отвести его в сторону, чтобы тот подписал приказ для Скипани в двух экземплярах, на случай если один не достигнет адресата.

Он рассказал генералу, что произошло у моста Магдалины, и расстался с ним только после того, как получил с него клятву защищать Каподикино до последнего и поддержать операцию, назначенную на следующий день.

Чтобы вернуться в Кастель Нуово, Сальвато надо было проехать через весь город.

На улице Фориа дорогу ему преградила огромная толпа.

Причиной сборища оказался монах, восседавший верхом на осле и державший большую хоругвь.

На хоругви был изображен кардинал Руффо на коленях перед святым Антонием Падуанским, протягивавшим ему связку веревок.

Рослый монах, возвышаясь над толпой, растолковывал со своего седла смысл изображения: это святой Антоний явился кардиналу во сне и, показывая веревки, открыл ему, что в ночь с 13 на 14 июня, то есть на следующую ночь, заговорщики-патриоты намереваются перевешать всех лаццарони, оставив в живых только детей, чтобы вырастить их безбожниками, и что с этой целью Директория раздала якобинцам веревки.

По счастью, на 14 июня приходится праздник Антония Падуанского, а святой не желает, чтобы его день был омрачен убийствами, и он вымолил у Бога дозволение — как показывает развевающаяся в воздухе хоругвь — предупредить об опасности кардинала, который в свою очередь предупредит верных сторонников Бурбонов.

Монах призывал лаццарони обыскать дома, где живут патриоты, и всех, у кого будут найдены веревки, повесить.

Продвигаясь от Старого рынка к Бурбонскому дворцу, монах целых два часа, через каждые сто шагов останавливаясь, твердил свои призывы под угрожающие крики и вопли пятисот с лишним лаццарони. Читатель, наверное, узнал в этом монахе фра Пачифико, вернувшегося в бедные кварталы Неаполя, где он тотчас вновь обрел былую популярность, да еще в возросшей мере. Но Сальвато не понял значения речей капуцина и хотел уже проехать мимо, как вдруг увидел, что по улице Сан Джованни а Карбонара шествует группа оборванцев, неся на штыке обмотанную веревкой человеческую голову.

Нес ее человек лет сорока пяти, отвратительный на вид. Он был весь испачкан кровью, капавшей на него с отрубленной головы; его безобразное лицо, рыжая, как у Иуды, борода, жесткие волосы, прилипшие к вискам под кровавой капелью, казались еще уродливее от широкого шрама, наискось пересекавшего щеку и вытекший левый глаз.

Позади него теснились другие, неся отрубленные руки и ноги, вопя во всю глотку: «Да здравствует король!», «Да здравствует вера!»

Осведомившись, что означает эта зловещая процессия, Сальвато услышал в ответ, что лаццарони, подстрекаемые фра Пачифико, стали рыться в погребе у одного мясника, нашли там веревки и с криками: «Вот петли, приготовленные, чтобы нас повесить!» в несколько приемов перерезали несчастному горло, а потом растерзали его тело. Изуродованное туловище, разорванное на двадцать частей, повесили на крючья в лавке, а отрубленные члены и увенчанную веревкой голову понесли в город.

Мясника звали Кристофоро, это был тот самый человек, что принес Микеле русскую монету.

Его убийцу Сальвато не узнал в лицо, но узнал по прозвищу: то был тот самый Беккайо, который напал на него шестым по приказанию Паскуале Де Симоне в ночь с 22 на 23 сентября и которому он рассек глаз ударом сабли.

Получив такое разъяснение от какого-то обывателя, осмелившегося выглянуть на шум из-за двери своего дома, Сальвато почувствовал, что не в силах сдерживаться долее. С саблей наголо он ринулся на банду каннибалов.

Первым побуждением лаццарони было бежать, но, сообразив, что их целая сотня, а Сальвато один, они устыдились своего страха и с угрозами двинулись на молодого офицера. Несколько умелых сабельных ударов отогнали самых дерзких, и Сальвато выпутался бы из беды, если бы крики раненых, в особенности же вопли Беккайо, не привлекли внимания толпы, что следовала за фра Пачифико, обыскивая по пути указанные им дома.

Человек тридцать отделились от общей массы и поспешили на помощь банде Беккайо.

И тут люди стали свидетелями удивительного зрелища: один человек защищался против шестидесяти, по счастью плохо вооруженных, и крутился на коне в их гуще, словно конь был крылатым. Много раз перед ним открывалось свободное пространство, он мог бы бежать по улице Ортичелло, либо через Гротта делла Марра, либо по переулку Руффи; но он, казалось, не желал покидать столь явно невыгодную для него позицию, пока не настигнет и не покарает мерзкого вожака этой банды убийц. Однако Беккайо, находившийся в толпе, а потому более свободный в движениях, все время увертывался от него, ускользая, словно угорь. Вдруг Сальвато вспомнил, что в кобурах у него есть пистолеты. Он перехватил саблю левой рукой, правой вытащил пистолет из кобуры и взвел курок. К несчастью, чтобы лучше прицелиться, ему пришлось придержать коня. Сальвато нажал на курок, но тут его конь вдруг упал под седоком: это один из лаццарони перерезал благородному животному сухожилия.

Пистолетная пуля прошла мимо цели.

На сей раз Сальвато не успел ни подняться на ноги, ни вытащить другой пистолет: на него обрушился десяток лаццарони, ему угрожали полсотни ножей. Но какой-то человек бросился в самую гущу свалки, крича:

— Живьем! Живьем!

Беккайо, заметив, сколь яростно преследует его Сальвато, понял, что узнан, и сам узнал молодого человека. Он достаточно здраво оценил отвагу Сальвато и понимал, что смерть в бою того не страшит.

Не такой гибели жаждал он для своего преследователя.

— Почему живьем? — отозвалось сразу двадцать голосов.

— Потому что это француз, потому что это адъютант генерала Шампионне, потому, наконец, что это он полоснул меня саблей по лицу!

И Беккайо указал на страшную свою отметину.

— Ладно! А что ты хочешь с ним сделать?

— Хочу отомстить! — заорал Беккайо. — Хочу сжечь его на медленном огне, хочу изрубить его как котлету! Хочу его зажарить! Хочу его повесить!

Но пока он выплевывал в лицо Сальвато все эти угрозы, тот, не удостаивая разбойника ответом, сверхчеловеческим усилием отбросил висевших на нем пять-шесть оборванцев, распрямил плечи, завертел саблей и обрушил на живодера удар с плеча, достойный Роланда. Сальвато расколол бы Беккайо голову, как орех, если бы тот не успел подставить под саблю ствол своего ружья с насаженной на штык головой несчастного мясника.

Если Сальвато и обладал Роландовой мощью, то сабля его, к сожалению, не отличалась закалкой Дюрандаля: наткнувшись на ружейный ствол, она разлетелась на куски, как стеклянная. Но при этом она отхватила три пальца на руке Беккайо, державшей ружье.

Тот завопил от боли, а еще больше от злобы.

— Ничего, — прохрипел он, — это левая рука; мне довольно и одной правой, чтобы тебя повесить!

Сальвато связали веревками, найденными у мясника, и затащили в один из домов, в подвале которого только что нашли веревки. Его обитатели были выброшены толпою в окна вместе с мебелью.

Часы на башне Викариа пробили четыре.

CXLVII

ДЕНЬ 13 ИЮНЯ

(Окончание)

В этот самый час священник Антонио Тоскано сдержал слово, данное им молодому генералу.

Поскольку в тот знаменательный для истории Неаполя день каждая минута несла с собою самоотверженность, героизм или жестокость, я вынужден покинуть Сальвато в критическую минуту и рассказать, что происходило на поле битвы.

После ранения генерала Вирца командование перешло к его помощнику Гримальди. То был испытанный храбрец, человек геркулесовой силы. Санфедисты, отброшенные за мост неудержимым натиском горцев, перед которым немыслимо было устоять, несколько раз схватывались с республиканцами врукопашную. И тогда можно было видеть великана Гримальди, который сделал себе палицу из подобранного на земле ружья и мерно молотил ею, словно цепом, каждым ударом укладывая по человеку.

Вдруг появился тот полуслепой старик, который требовал дать ему ружье, обещая так близко подойти к неприятелю, что невозможно будет его не разглядеть, — вдруг, повторяем, появился Луиджи Серио, поддерживаемый двумя своими племянниками, хотя вернее было бы сказать, что он сам тащил их за собою к берегу Себето. Там они оставили старика одного. Он оказался всего шагах в двадцати от санфедистов. В течение получаса можно было видеть, как он заряжает, а затем разряжает свое ружье с хладнокровием и методичностью бывалого солдата или, вернее, со стоическим отчаянием гражданина, не желающего пережить свободу своей страны. Наконец он упал, и тело его затерялось, вернее, было забыто среди множества трупов, громоздившихся по отлогим берегам реки.

Кардинал понял, что ему не удастся пробиться на мост до тех пор, пока двойной орудийный огонь — с форта Вильена и с кораблей флотилии Караччоло — косит его людей с флангов.

Надо было сначала овладеть фортом, а потом расстрелять из пушек форта флотилию.

Мы уже говорили, что форт защищали сотни полторы-две калабрийцев под началом священника Антонио Тоскано.

Кардинал передал всех калабрийцев, сражавшихся на его стороне, в распоряжение полковника Рапини, который и сам был уроженцем Калабрии, и приказал ему взять форт любой ценой.

Он нарочно послал одних калабрийцев против других, потому что знал: между земляками завяжется борьба не на жизнь, а на смерть, ибо нет ничего страшнее и ожесточеннее, чем братоубийственные войны.

В единоборстве между чужаками случается, что противники остаются в живых, но Этеокл и Полиник погибли оба.

Увидев над воротами трехцветное знамя и прочитав по низу его надпись: «Отомстить, победить или умереть!» — калабрийцы, обезумев от ярости, ринулись на маленький форт с топорами и лестницами в руках.

Нескольким удалось пробиться к воротам, на которые обрушились удары топоров; другие добрались до подножия стен и попытались установить лестницы; но форт Вильена, будто ковчег Завета, казалось, поражал смертью всякого, кто осмеливался прикоснуться к нему.

Трижды шли осаждающие на приступ и трижды откатывались, оставляя под стенами груды трупов.

Полковник Рапини, раненный двумя пулями, запросил помощи.

Кардинал послал ему сотню русских солдат и две артиллерийские батареи.

Установили пушки, и через два часа в стене форта образовалась широкая брешь.

Тогда к коменданту форта отправили парламентёра с предложением сдаться при условии, что гарнизону будет сохранена жизнь.

— Прочитай, что написано на воротах форта, — отвечал старый священник, — «Отомстить, победить или умереть!» Если мы не можем победить, мы отомстим за себя и умрем.

Получив такой ответ, русские и калабрийцы снова ринулись на приступ.

Прихоть императора, каприз безумца Павла I послали людей, родившихся на берегах Невы, Волги и Дона, на побережье Средиземного моря, умирать за венценосцев, которых они не знали даже по имени!

Атака была дважды отбита, и путь к бреши усеяли мертвые тела.

На третий раз атаку возглавили калабрийцы. Разрядив в защитников крепости свои ружья, они побросали их по пути и с ножами в руках кинулись через брешь во двор форта. За ними последовали русские, коля штыками направо и налево.

Завязалась молчаливая смертельная битва, битва врукопашную, когда гибель возникает из тесных, словно братских объятий.

Тем временем в пробитую брешь вливались все новые потоки наступающих, осажденные же падали один за другим, и замены павшим не было. Из двухсот их осталось едва шестьдесят человек, которых окружали более чем четыре сотни врагов. Смерти они не страшились, но были в отчаянии, сознавая, что умирают не отомстив.

И тут поднялся старый священник, весь израненный, и отчетливо, так, что было слышно всем, произнес:

— Тверды ли вы, братья, в своем решении?

— Да! Да! Да! — откликнулся дружный хор голосов.

В тот же миг Антонио Тоскано скользнул в подземелье, где хранился порох, приблизил к одной из бочек дуло пистолета, припрятанного на крайний случай, и выстрелил.

Раздался ужасный взрыв, и победители вместе с побежденными, осаждающие вместе с осажденными, взлетели на воздух.

Неаполь содрогнулся как от землетрясения; облако пыли затмило солнце, и, словно у подножия Везувия разверзся новый кратер, на землю по громадной окружности посыпались камни, балки и человеческие останки.

Все живое в форте было уничтожено; лишь один-единственный человек был подхвачен потоком воздуха и, не получив ни царапины, упал в море. Он поплыл в сторону Неаполя, добрался до Кастель Нуово и рассказал там о гибели товарищей и самопожертвовании священника.

Этого последнего из калабрийских спартанцев звали Фабиани.

Весть о героической гибели гарнизона во мгновение ока распространилась по городу и вызвала всеобщее воодушевление.

Но и кардинал тоже понял, какую пользу может он извлечь из этого события.

Теперь, когда умолкли пушки форта Вильена, уже ничто не мешало ему подступить к самому морю и из орудий крупного калибра разнести в щепки маленькую флотилию Караччоло.

У русских были пушки шестнадцатого калибра. Они установили батарею прямо на обломках форта, построили себе из этих обломков брустверы и часов около пяти пополудни начали обстрел флотилии.

Каждого из русских ядер было достаточно, чтобы потопить одну, а то и две лодки, так что Караччоло вынужден был отойти в открытое море.

Кардинал получил возможность продвинуть свои отряды к самому берегу, оставшемуся беззащитным после падения форта Вильена, и, таким образом, оба поля сражений этого дня остались за санфедистами; они разбили лагерь на развалинах форта и расположили аванпосты по другую сторону моста Магдалины.

Бассетти, как уже говорилось, оборонял Каподикино. Казалось, он честно сражался за Республику, которую впоследствии предал. Внезапно он услышал за своей спиной крики: «Да здравствует вера!», «Да здравствует король!» Это кричали фра Пачифико и лаццарони из лагеря санфедистов: воспользовавшись тем, что улицы Неаполя остались без защитников, банды оборванцев овладели ими. Одновременно Бассетти сообщили о ранении и смерти генерала Вирца. И тогда он испугался, что останется один на выдвинутой далеко вперед позиции, откуда может быть отрезан путь к отступлению. Он скрестил штыки с противником и проложил себе путь через кишевшие толпами лаццарони улицы до Кастель Нуово.

Мантонне с семью-восемью сотнями людей тщетно ждал вражеской атаки на высотах Каподимонте; но когда он увидел взрыв форта, увидел, что флотилия Караччоло вынуждена отойти от берега, когда он узнал о смерти Вирца и отступлении Бассетти, то и сам отдал приказ отступать через Вомеро к замку Сант’Эльмо; однако тут комендант крепости полковник Межан отказался его принять. Поэтому Мантонне со своим отрядом патриотов расположился в монастыре святого Мартина, у подножия Сант’Эльмо; монастырь был не так надежно укреплен, но занимал не менее выгодную позицию.

Отсюда можно было наблюдать за улицами Неаполя, оставленными во власти лаццарони, и видеть, как на мосту Магдалины и по всему берегу моря, от форта Вильена до Портичи, сражаются патриоты.

Доведенные до крайности слухами о мнимом заговоре республиканцев, будто бы собравшихся перевешать всех лаццарони, если бы святой Антоний, более надежный их защитник, нежели святой Януарий, не явился самолично и не открыл заговор кардиналу, лаццарони, подстрекаемые фра Пачифико, пустились на такие жестокости, перед которыми бледнело все, что они творили прежде.

Некоторые из этих бесчинств видел Сальвато на пути, который ему пришлось проделать от моста, где он был схвачен, и до места, где ему предстояло ожидать казни, обещанной Беккайо.

Бешено скакавший конь влачил привязанное к его хвосту тело патриота, оставляя широкую полосу крови на мостовой и на поворотах улиц и vicoli[159], ударяя о стены домов труп человека, для которого казнь длилась и после смерти.

Наперерез им ковылял, спотыкаясь, другой патриот, с выколотыми глазами, с отрезанным носом и ушами. Он был раздет догола, а улюлюкающая банда подталкивала его саблями и штыками.

Еще одного несчастного, с отпиленными ступнями, заставляли бежать на культяпках, как на костылях, при каждом падении поднимая его ударом бича.

Наконец, у двери одного особняка пылал костер, в него бросали живых или умирающих женщин и детей, а людоеды, среди которых был уже трижды упомянутый нами кюре Ринальди, пожирали полусырые куски их плоти.[160]

Костер был сложен из мебели, вышвырнутой из окон дома. Хотя обломки забили всю улицу, первый этаж оказался менее опустошенным, чем верхние, в столовой сохранилось десятка два стульев и стенные часы, которые с бесстрастностью, присущей механизмам, продолжали отмечать время.

Сальвато безотчетно взглянул на часы: они показывали четверть пятого.

Лаццарони втащили его в столовую и бросили на стол. Решив не говорить палачам ни слова, то ли из презрения к ним, то ли потому, что считал слова бесполезными, он повернулся на бок и сделал вид, будто заснул.

И тогда эти люди, искушенные в пытках, стали пререкаться между собой, какой смертью должен умереть Сальвато.

Беккайо с его удивительным инстинктом мести настаивал на скорой и позорной смерти.

Сгореть на медленном огне, быть заживо подвешенным, разрезанным на куски — Сальвато мог бы вынести все это без единой жалобы и стона.

То было бы убийство, а в глазах этого лаццароне убийство не унижало, не обесчещивало, не принижало жертву.

Беккайо хотел иного. К тому же, изуродованный и искалеченный рукою Сальвато, он заявил, что пленник принадлежит ему. Это его добро, его собственность, его вещь. Значит, он может предать его такой смерти, какую пожелает.

И он пожелал, чтобы Сальвато повесили.

Смерть на виселице смешна: тут нет кровопролития (а ведь оно облагораживает!), глаза вылезают из орбит, язык распухает и вываливается изо рта, висельник качается, делая забавные жесты. Именно такой смертью, в десять раз худшей, чем прочие виды казни, был обречен погибнуть Сальвато.

Молодой человек слышал весь спор и вынужден был признать, что Беккайо, будь он сам Сатана, царь богоотступников, и проникни он в душу пленника, не мог бы лучше угадать, что в ней творилось.

Итак, было решено, что Сальвато повесят.

Над столом, где лежал пленник, в потолок было ввинчено кольцо для люстры.

Правда, люстра была разбита.

Однако для намерений Беккайо люстры не требовалось, достаточно было и кольца.

Он взял в правую руку веревку и, хотя левая была искалечена, все же сумел завязать петлю.

Затем он взобрался на стол, потом, как на табурет, стал на тело Сальвато, который остался столь же бесчувствен к давлению его мерзкой ноги, как если бы уже был мертвецом. Наконец он продернул веревку в кольцо.

Но вдруг Беккайо замер: ему явно пришла в голову новая мысль.

Он оставил петлю висеть в кольце, а свободный конец веревки бросил на пол.

— Братцы, — проговорил он, — я прошу у вас четверть часа, всего четверть часа! Обещайте, что сохраните ему жизнь на этот срок, а уж я обещаю устроить этому якобинцу такую смерть, что вы останетесь довольны.

Все стали приставать к Беккайо, любопытствуя, что именно он имеет в виду и о какой смерти говорит, но тот упрямо отказался отвечать на вопросы, бросился вон из особняка и поспешил в сторону деи Соспири делл’Абиссо.

CXLVIII

ЧТО СОБИРАЛСЯ ДЕЛАТЬ БЕККАЙО НА ВИА ДЕИ СОСПИРИ ДЕЛЛ’АБИССО

Виа деи Соспири делл’Абиссо, что значит «улица Вздохов-из-Бездны», выходила одним концом на набережную улицы Нуова, а другим на Старый рынок, где обыкновенно происходили казни.

Она называлась так потому, что, вступая на эту улицу, осужденные в первый раз видели эшафот, и редко бывало, чтобы при этом зрелище не вырвался у них горький вздох из самой глубины души.

В одном из домов на этой улице, с такой низкой дверью, что, казалось, ни одно человеческое существо не может войти в него с высоко поднятой головой (и действительно, туда по двум ведущим вниз ступеням входили согнувшись, как в пещеру), беседовали, сидя за столом, за фьяской вина со склонов Везувия, двое мужчин.

Один из них нам неизвестен, зато другой — наш старый знакомый Бассо Томео, рыбак из Мерджеллины, отец Ассунты и трех молодцов, которые тянули сеть в день чудесного улова рыбы, ставший последним днем для братьев делла Торре.

Читатель помнит, какие страхи преследовали его в Мерджеллине и почему он переселился в Маринеллу, на другой конец города.

Вытянув в очередной раз свою сеть, вернее сеть своего отца, младший его сын Джованни заметил на углу набережной улицы Нуова и улицы Вздохов-из-Бездны, в окне, пробитом на уровне земли, потому что в квартиру надо было спускаться по двум ступенькам (на языке современных строителей это называется «полуподвалом»), — Джованни, говорим мы, заметил в окне красивую молодую девушку и влюбился в нее.

Судя по ее имени, ей самим Богом назначено было выйти за рыбака.

Ее звали Мариной.

Джованни, переехавший в этот квартал с другого конца города, не знал того, что было известно каждому от моста Магдалины до улицы Пильеро, а именно: кому принадлежал дом с низким входом и кто была девушка, этот прекрасный прибрежный цветок, распустившийся у морских вод.

Он навел справки и узнал, что хозяин дома — маэстро Донато, неаполитанский палач.

Южные народы, в том числе неаполитанцы, не испытывают к человеку, приводящему в исполнение смертные приговоры, такого отвращения, какое он обычно внушает людям Севера, но все же не утаим от нашего читателя, что это открытие было неприятно Джованни.

Первым его побуждением было отказаться от прекрасной Марины. Молодая парочка еще только обменивалась взглядами и вздохами, так что разрыв не представлял особых затруднений: стоило лишь Джованни больше не бродить перед ее окном, а если и случилось бы случайно пройти, глядеть в другую сторону.

Восемь дней он не ходил на заветный угол, на девятый не выдержал.

Однако, проходя мимо ее дома, он повернул голову в сторону моря.

К несчастью, отвернулся он слишком поздно, и окошко, где обычно стояла прекрасная Марина, попало в поле его зрения.

Он мельком увидел девушку, и ему даже почудилось, будто ее личико окутано облачком грусти.

Грусть уродует вульгарные физиономии, но на лица красивые оказывает прямо противоположное действие.

Марина от грусти еще больше похорошела.

Джованни вдруг остановился. Он почувствовал, что забыл что-то в этом доме. Трудно было сказать, что именно, но эта вещь показалась ему крайне необходимой; понуждаемый какой-то высшей силой, он обернулся, а так как при этом ему пришлось пренебречь мерами предосторожности, что столь мало помогли ему несколько минут назад, он оказался лицом к лицу с той, на которую дал себе слово никогда больше не глядеть.

На сей раз взгляды молодых людей встретились, и на стремительном и красноречивом языке глаз они сказали друг другу все, что могли бы сказать на словах.

Но, как ни интересна нам эта любовная история, в наши намерения не входит прослеживать все ее превратности. Нашим читателям довольно узнать, что Марина была столь же добродетельна, как и хороша, и что любовь Джованни, возраставшая с каждым днем, побудила его открыться отцу и заявить ему, изо всех сил взывая к его чувствительности, что нет для него счастья в этом мире, если он не получит руки прекрасной Марины.

К великому удивлению юноши, старый Бассо Томео не усмотрел непреодолимых препятствий к этому браку. Мерджеллинский рыбак был философом, и по тем же соображениям, по которым он отказал Микеле в руке своей дочери, готов был предложить Марине своего сына.

Все знали, что у Микеле нет ни гроша за душой, тогда как маэстро Донато, при его ремесле, необычном правда, зато прибыльном, имел, должно быть, туго набитую мошну.

И старый рыбак согласился переговорить с маэстро Донато.

Он отправился с нему и изложил причину своего визита.

Хоть Марина и была прелестна, а общественные предрассудки у южан не столь закоренелы, как у северян, и в Неаполе не столь непреодолимы, как в Париже, все же дочь палача — это такой товар, который нелегко сбыть с рук; поэтому маэстро Донато благосклонно выслушал предложение старого рыбака.

Однако тот с откровенностью, делавшей ему честь, признался, что его ремесло может прокормить мужчину, но приносит недостаточно для того, чтобы содержать семью, а посему он, Бассо Томео, не в состоянии дать за своим сыном ни единого дуката.

Следовательно, приданое молодоженам должен был выделить сам маэстро Донато. Это не представляло для него затруднений, тем более что наступило время революции, а, уж как водится, революций не бывает без казней, и маэстро Донато, получавший шестьсот дукатов (то есть две тысячи четыреста франков) годового жалованья, да сверх того по десять дукатов (то есть по сорок франков) за каждую казнь, надеялся за несколько месяцев составить себе значительное состояние.

В надежде на столь прибыльную работу он пообещал за Мариной триста дукатов приданого.

Но, намереваясь почерпнуть эту сумму не из накопленных уже средств, а из будущих заработков, он пожелал отложить свадьбу на четыре месяца. Сам черт порукой, что он совершит за это время восемь казней: по две в месяц.

А это значит, что он заработает, самое малое, триста двадцать дукатов, так что у него еще останется двадцать дукатов излишка!

К великому для маэстро Донато разочарованию, революция в Неаполе, как мы видели, отличалась человечностью, так что, вопреки его расчетам, ему еще ни разу не пришлось никого повесить, и он кусал себе локти от досады, что согласился выдать дочку за Джованни, а главное, взялся обеспечить существование молодой пары.

Вот почему сидел он за столом с Бассо Томео, ибо мы не намерены скрывать долее от читателя, что незнакомец, сидящий напротив рыбака и наливающий ему в стакан вино из фьяски, ухватив ее за узкое и хрупкое горлышко, и есть маэстро Донато, неаполитанский палач.

— Это не для меня! Вы улавливаете, о чем я толкую, дружище Томео? Я хочу сказать, что когда здесь установили республику и я стал спрашивать у понимающих людей, что такое республика, мне сказали, будто это такое политическое положение, когда одна половина граждан перерезает глотку другой. Ну, я тут, само собой, и подумал: «Значит, я заработаю не триста, а тысячу, десять тысяч дукатов, целое состояние!»

Конечно, как же было думать иначе? Меня уверяли, что во Франции был один гражданин по имени Марат, так он в каждом выпуске своей газеты требовал триста тысяч голов! Правда, всех ему не отдали, но кое-что он получил.

А у нас что? За пять месяцев революции ни одного Марата; все какие-то Чирилло, Пагано, Карло Лауберги, Мантонне — этих-то сколько угодно, сплошные чертовы филантропы, орущие на балконах: «Не троньте личность! Уважайте собственность!»

— И не говорите, приятель! — отвечал Бассо Томео, пожимая плечами. — Где такое видано? Зато глядите, до чего они докатились, господа патриоты! Не принесло им это счастья.

— Поверите ли, до чего дошло? Когда я увидел, что вешают на Прочиде и Искье, я было запротестовал: ведь вешать-то должен я, где бы это ни происходило! И знаете, что мне ответили?

— Нет, не знаю.

— Что якобы на островах вешают не по велению республики, а по приказу короля, что это король прислал из Палермо судью, чтобы судить, а англичане доставили палача, чтобы вешать. Английский палач! Хотел бы я поглядеть, как он управляется с делом!

— Да, это несправедливо, кум Донато.

— Так вот, мне оставалась последняя надежда. В темницах Кастель Нуово содержали двух заговорщиков, уж эти-то не могли от меня уплыть: они во всеуслышание признались в своем преступлении, даже похвалялись им!

— Беккеры?

— Они самые… Позавчера их присудили к смерти. Я говорю себе: «Ладно, как-никак это двадцать дукатов, да и тряпье их вдобавок». Ведь они люди богатые, и я посчитал, что хоть они и евреи, их платье кое-чего стоит. Куда там! Знаете, что с ними сделали?

— Их расстреляли, я сам видел.

— Расстреляли! Да разве в Неаполе когда-нибудь расстреливали? И все ради того, чтобы бедному человеку не досталось двадцати дукатов! Ох, поверьте, кум, правительство, которое расстреливает, а не вешает, долго не продержится. Видите, как теперь наши лаццарони ловко отделывают ваших патриотов!

— Моих патриотов, кум? Никогда они моими не были. Я даже не знал, что такое «патриот». Спросил у фра Пачифико, а он говорит — это, дескать, все равно что якобинец. Тогда я спрашиваю, что такое якобинец, а он в ответ: это все равно что патриот, такой, стало быть, человек, который повинен во всех преступлениях, человек, Богом проклятый. Ну, а что теперь будет с нашими бедными детками?

— Чего вы хотите, папаша Томео? Не могу же я ради них из себя все жилы вытянуть! Пусть подождут. Ведь и мне приходится ждать! Может быть, король вернется — и все изменится, я буду вешать, и может (тут маэстро Донато состроил гримасу, долженствовавшую изобразить улыбку), мне придется повесить даже вашего зятя Микеле.

— Микеле мне, слава Богу, не зять! Он-то хотел стать им, да я отказал.

— Да, отказали, когда он был беден. А с тех пор как разбогател, он и сам о женитьбе и не заикается.

— Верно. Вот бандит! Ну, раз так, в день, когда вы его повесите, я буду держать веревку, а если потребуется, нам помогут три мои сына, от всей души они будут тянуть ее вместе со мной.

В то самое время, когда Бассо Томео столь любезно обещал маэстро Донато помощь свою и своих сыновей, дверь подвала, служившего жилищем палачу, отворилась и перед двумя приятелями явился Беккайо, продолжая трясти окровавленной рукой.

Беккайо был хорошо знаком маэстро Донато, они были соседями. Поэтому тот позвал свою дочь Марину и велел принести еще один стакан.

Девушка, красивая и грациозная, как видение, вошла в комнату. Можно было лишь удивляться, каким образом вырос в этой гнусной клоаке такой прекрасный цветок.

— Благодарю, благодарю, — сказал Беккайо. — Сейчас не время пить, даже за здоровье короля. Сейчас, маэстро Донато, требуется повесить мятежника.

— Повесить мятежника? — откликнулся маэстро Донато. — Это мне подходит.

— Притом настоящего мятежника, маэстро, вы сможете этим похвалиться; если сомневаетесь, справьтесь у Паскуале Де Симоне. Нам с ним когда еще поручили казнить этого молодца, а мы, как дураки, его упустили.

— Вот оно что! — заметил маэстро Донато. — А он тебя не упустил? Надо думать, это он наградил тебя славным сабельным ударом, от которого у тебя шрам на лице?

— И отрубил мне руку, — подхватил Беккайо, показывая искалеченную и окровавленную кисть.

— Ох, сосед! — вскричал маэстро Донато. — Давайте-ка я перевяжу, мы ведь, знаете, отчасти и хирурги.

— Нет, клянусь кровью Христовой! Нет! — отвечал Беккайо. — Когда он будет мертв — пожалуй, но пока он жив, пусть течет моя кровь, пусть течет! Ну, маэстро, пошли, вас ждут.

— Меня ждут? Хорошо сказано. Но кто мне заплатит?

— Я.

— Вы так говорите, потому что он жив, но что вы скажете, когда он будет повешен?

— Моя лавка отсюда в двух шагах; мы там остановимся, и я отсчитаю тебе десять дукатов.

— Гм! — произнес маэстро Донато. — Десять дукатов за законную казнь, а незаконная стоит все двадцать, да и то боюсь, что с моей стороны это будет неосторожно.

— Пойдем, я дам тебе двадцать, да только решайся поскорее, потому что, если ты не хочешь его вешать, я повешу его сам и приберегу свои денежки.

Маэстро Донато подумал, что и в самом деле повесить человека не так уж трудно, раз столько людей сами лезут в петлю, и, боясь упустить заработок, сказал:

— Ладно, не хочу отказывать в услуге соседу.

И он направился к стене, чтобы снять с гвоздя смотанную в кольцо веревку.

— Куда вы, кум? — осведомился Беккайо.

— Вы же видите, хочу захватить свой инструмент.

— Веревку? Мы уже ею запаслись.

— Но ваша специально не подготовлена. Чем веревка больше послужила, тем она лучше скользит, а значит, тем легче клиенту.

— Шутишь ты, что ли? — закричал Беккайо. — Да разве я хочу ему легкой смерти! Новую веревку, черт побери, только новую!

— А ведь правда, — сказал маэстро Донато со зловещей ухмылкой. — Платите-то вы, значит, вам и музыку заказывать. До скорой встречи, папаша Томео!

— До скорой встречи, — отозвался старый рыбак. — И не унывайте, кум! Сдается мне, что кончились ваши неудачи.

А про себя пробормотал:

«Законно, незаконно, какая разница! Те же двадцать дукатов в счет приданого».

Приятели вышли на улицу Вздохов-из-Бездны и двинулись в сторону лавки Беккайо.

Тот направился прямо к прилавку, вытащил из выдвижного ящика двадцать дукатов и протянул их было маэстро Донато, но вдруг передумал:

— Вот десять дукатов, маэстро, остальные после казни.

— Чьей казни? — спросила, выходя из задней комнаты, жена Беккайо.

— Если тебя спросят, скажешь, что ни о какой казни ты и не слышала или что все забыла, — отвечал тот.

Только теперь заметив, в каком состоянии рука мужа, женщина вскрикнула:

— Боже милостивый! Что это с тобой такое?

— Ничего.

— Как так ничего? Трех пальцев не хватает, это, по-твоему, ничего?!

— Ладно, — сказал Беккайо. — Подул бы ветерок, давно бы уже все высохло. Пошли, маэстро.

И он вышел из лавки; палач следовал за ним.

Так они пришли на улицу Лавинайо; Беккайо показывал дорогу и шагал так скоро, что маэстро Донато едва за ним поспевал.

Все оставалось в том же положении, как и до ухода Беккайо. Пленник лежал на столе, ни малейшим движением не отвечая на оскорбления и пинки со стороны лаццарони, и, казалось, пребывал в полной неподвижности.

Впрочем, требовалось столько же силы духа, чтобы молча выносить оскорбления, как и физической силы, чтобы переносить побои и даже ранения, которые ему наносили, пытаясь сломить упрямца. Ничего у них не получалось.

Появление двух убийц — живодера и палача — было встречено победными кликами и приветствиями. «Il boia! Il boia!»[161] — слышалось со всех сторон.

Как ни тверд был Сальвато, но при этих возгласах он содрогнулся, ибо начал понимать, в чем истинная причина столь длительной отсрочки: Беккайо не только жаждал его уничтожить, но и хотел, чтобы он принял смерть от презренной руки.

Все же молодой человек сообразил, что, попав в опытные руки, он умрет более скорой и не такой мучительной смертью.

Он снова опустил приподнятые было веки и впал в прежнее безразличие (впрочем, никто не заметил, что он на миг из него выходил).

Беккайо подошел к пленнику и указал на него маэстро Донато.

— Вот этот человек, — проговорил он.

Маэстро Донато огляделся в поисках подходящего для устройства временной виселицы места, но Беккайо указал ему на кольцо и веревку.

— Мы тебе все приготовили. Не торопись, времени у тебя сколько угодно.

Маэстро Донато взобрался на стол; но, испытывая большее, чем его приятель, почтение к бедному двуногому животному, что тщится уподобиться самому Господу Богу и именуется человеком, палач не осмелился наступить на тело жертвы, как это прежде сделал Беккайо.

Он стал на стул, чтобы проверить, крепко ли сидит кольцо и хорошо ли скользит петля.

Кольцо сидело прочно, но петля не скользила.

Маэстро Донато пожал плечами, насмешливо пробормотал что-то по адресу тех, кто берется не за свое дело, и наладил заново плохо завязанный узел.

Тем временем Беккайо отчаянно ругал пленника, все такого же неподвижного и молчаливого, словно он был уже мертв.

Часы пробили семь.

— А теперь считай минуты, — обратился живодер к Сальвато, — потому что считать часы тебе уже не придется.

Ночь еще не наступила, но на узких улицах и в высоких домах Неаполя сумерки начинаются еще до захода солнца.

В столовой, где готовилось зрелище, из которого присутствующие не хотели упустить ни малейшей подробности, становилось плохо видно.

Послышались голоса:

— Факелы! Факелы!

Теперь редко случалось, чтобы в компании из пяти-шести лаццарони у кого-нибудь не нашлось факела. Ведь кардинал Руффо требовал поджогов во имя святого Антония, и, действительно, именно пожары вызывали в городе наибольшее смятение.

Сейчас в столовой собралось с полсотни лаццарони, поэтому уже через минуту запылало семь-восемь факелов; их чадное пламя вытеснило печальный вечерний полусвет, и в красноватых отблесках, среди резких теней, падавших на стены, фигуры всех этих убийц и грабителей выглядели еще более зловещими.

Тем временем скользящая петля была изготовлена, и веревка уже ждала осужденного.

Палач стал рядом с ним на колено и, то ли из жалости, то ли угадывая его состояние, сказал:

— Известно ли вам, что вы можете потребовать священника и никто не вправе вам отказать?

В этих словах впервые, с тех пор как Сальвато попал в руки лаццарони, ему померещилась искра сочувствия, и тут вдруг испарилась его решимость до конца хранить молчание.

— Спасибо, друг, — отозвался он кротким голосом, улыбнувшись палачу. — Я солдат, а значит, всегда готов умереть; я честный человек, а значит, всегда готов предстать пред ликом Божьим.

— Сколько вам нужно времени для последней молитвы? Слово Донато, вы его получите, или я не стану вас вешать.

— Пока я лежал на этом столе, у меня было достаточно времени, чтобы прочитать молитву, — отвечал Сальвато. — Поэтому, друг мой, если вы торопитесь, не стану вас задерживать.

Маэстро Донато не привык к подобной учтивости со стороны тех, с кем ему приходилось иметь дело. И хоть был он палачом, а возможно, именно по этой причине, он почувствовал, что глубоко тронут.

С минуту он чесал у себя за ухом.

— Я знаю, — сказал он наконец, — что существует предубеждение против тех, кто занимается нашим ремеслом, и некоторые деликатные люди не хотят, чтобы мы к ним прикасались. Может быть, вы развяжете галстук и отвернете воротник рубашки сами? Или вы предпочитаете, чтобы я оказал вам эту последнюю услугу?

— У меня нет предубеждений, — отвечал Сальвато, — и я не только не вижу разницы между вами и любым другим человеком, но даже ценю то, что вы для меня делаете. Если бы я не был связан, я пожал бы вам перед смертью руку.

— Клянусь кровью Христовой, вы ее пожмете! — воскликнул маэстро Донато, принимаясь развязывать веревки, стягивавшие кисти Сальвато. — И я сохраню об этом славное воспоминание до конца моих дней.

— Вот как ты отрабатываешь свои деньги! — зарычал Беккайо, приходя в ярость от того, что Сальвато готов был столь же невозмутимо умереть от руки палача, как от руки первого встречного. — Раз так, ты мне больше не нужен.

И, столкнув маэстро Донато со стола, заменявшего помост, он взобрался на его место.

— Развязывать галстук, отворачивать воротник! Зачем все это, скажите на милость? Нет уж, приятель, мы не станем разводить такие церемонии. Священник тебе не требуется? Тем лучше, скорее управимся.

И, схватив узел веревки, он за волосы приподнял голову Сальвато и надел петлю ему на шею.

Сальвато впал в прежнюю невозмутимость. Но если бы кто-нибудь мог увидеть погруженное в тень лицо пленника, он заметил бы, по приоткрытым глазам и по слегка напряженной шее, что внимание молодого человека привлек какой-то шум за окном, шум, которого не расслышали окружающие, увлеченные своим злодейством.

Действительно, внезапно в комнату вбежали несколько лаццарони, которые оставались во дворе, с воплями: «Тревога! Тревога!» — и в тот же миг грянул ружейный залп, от которого вдребезги разлетелись стекла, а Беккайо с ужасным проклятием повалился на пленника.

Невероятное смятение последовало за этим первым залпом; пять или шесть человек упали замертво или были ранены, у Беккайо оказалось раздроблено бедро.

Вдруг в открытое окно ворвались вооруженные люди во главе с Микеле, кричавшего во всю глотку, перекрывая общий шум:

— Мы не опоздали, генерал? Если вы еще живы, откликнитесь, но если мертвы, то, клянусь Мадонной дель Кармине, ни один человек не выйдет отсюда живым!

— Успокойся, мой славный Микеле, — отвечал Сальвато самым будничным голосом, в котором нельзя было заметить ни малейшего волнения, — я жив и невредим.

CXLIX

НОЧЬ С 13 НА 14 ИЮНЯ

В самом деле, упав на пленника, Беккайо прикрыл его собою от пуль, которые во тьме ночного сражения могли с равным успехом поразить друга и недруга, жертву и убийцу.

Кроме того, к чести Донато, следует отметить, что достойный маэстро, полностью обманув возложенные на него надежды, в мгновение ока стащил Сальвато с помоста и укрыл его под столом. В следующий миг он с профессиональной ловкостью развязал веревки на запястьях пленника и на всякий случай сунул ему в правую руку нож.

Сальвато отскочил назад, прислонился к стене и приготовился дорого продать свою жизнь, если битва затянется и его освободителям не будет благоприятствовать удача.

Стоя у стены, с пылающим взором, держа наготове нож и весь собравшись, как готовый к прыжку тигр, он успокоительными словами ответил на призыв Микеле.

Но опасения его были напрасны. Нельзя было сомневаться ни минуты, на чьей стороне победа. Лаццарони загасили или побросали факелы и со всех ног кинулись прочь; через пять минут в комнате оставались только мертвые, раненые, молодой офицер, маэстро Донато, Микеле со своим верным помощником Пальюкеллой и три-четыре десятка вооруженных людей, которых обоим лаццарони-патриотам с огромным трудом удалось собрать, когда Микеле узнал о том, что Сальвато попал в руки Беккайо, и понял, какая опасность грозит его командиру.

К счастью, слыша со всех сторон крики отчаяния, Беккайо возомнил себя полновластным хозяином города и не подумал поставить часовых; таким образом, Микеле смог беспрепятственно приблизиться к дому, где, по его сведениям, находился пленник.

Придя туда, он взобрался на груду сломанной мебели и через окно первого этажа разглядел Беккайо, набрасывавшего петлю на шею Сальвато.

С полным основанием заключив, что нельзя терять время, он прицелился в живодера и выстрелил, крича:

— На помощь генералу Сальвато!

И тут же он первым бросился в дом; остальные последовали за ним, стреляя на ходу, кто из ружья, кто из пистолета.

Очутившись в столовой, Микеле первым делом велел подобрать с полу еще горевший факел, брошенный санфедистом, вскочил на стол и, потрясая факелом, осветил все помещение.

Оглядывая поле сражения, он тотчас заметил Беккайо, хрипевшего у него под ногами, разглядел два-три неподвижных трупа, четыре или пять окровавленных раненых, цеплявшихся за стены, чтобы подняться на ноги, и Сальвато, готового сражаться, в правой руке сжимавшего нож, а левой заботливо прикрывавшего какого-то человека, в котором Микеле не сразу — и к великому своему изумлению — распознал маэстро Донато.

Как ни сообразителен был Микеле, он не мог уяснить себе значение этого зрелища. Почему Сальвато, которого он пять минут тому назад видел с петлей на шее и со связанными руками, оказался свободен, да еще с ножом в руке? И почему он защищал палача, что мог явиться сюда лишь с одной целью: чтобы его повесить?

Сальвато бросился в объятия Микеле и в двух словах рассказал ему, в чем дело.

Получилось, будто Микеле отплатил за тот случай на площади Пинье, когда его хотели расстрелять, а Сальвато его спас; теперь Микеле спас Сальвато, которого собирались повесить.

— Ну и ну! — воскликнул Микеле, когда сам маэстро Донато поведал, как был приглашен на это торжество и для чего его позвали. — Пусть не говорят, кум, что тебя понапрасну потревожили. Но только, вместо того чтобы повесить честного человека и храброго офицера, ты повесишь презренного убийцу, гнусного бандита.

— Полковник Микеле, — отвечал маэстро Донато, — я не отказываю вам, как не отказал Беккайо, и должен сказать, что обслужу его с меньшими угрызениями совести, чем если бы мне пришлось повесить этого храброго офицера. Но я прежде всего человек порядочный, и, поскольку получил от Беккайо десять дукатов за то, чтобы повесить этого молодого человека, мне кажется, я не имею права оставить их у себя, раз я должен буду заняться им самим. Так будьте свидетелями, раз уж вы все собрались здесь, что я вернул соседу его денежки, до того, как предпринять что-либо против него.

И, вынув из кармана десять дукатов, он разложил в ряд на столе, где лежал Беккайо, монеты.

— А теперь, — обратился он к Сальвато, — я готов повиноваться распоряжениям вашей милости.

Взяв веревку и ожидая лишь знака, чтобы начать работу, палач приготовился набросить петлю на шею Беккайо, как прежде собирался надеть ее на Сальвато.

Сальвато спокойно оглядел всех — и друзей и недругов.

— Верно ли, — спросил он, — что я имею право отдавать здесь приказания и что эти приказания будут выполнены?

— В вашем присутствии, генерал, никому другому и в голову не придет командовать, — отвечал Микеле, — а раз вы командуете, кто же посмеет вас ослушаться?

— Хорошо, — сказал Сальвато. — В таком случае ты со своими людьми будешь сопровождать меня в Кастель Нуово; я получил весьма важное распоряжение, и его надо передать Скипани, так что мне необходимо как можно скорее прибыть туда целым и невредимым. Тем временем вы, маэстро Донато…

— Пощады! — пробормотал Беккайо. — Пощады! Я раскаиваюсь.

Но Сальвато, не слушая, продолжал:

— … Тем временем вы, маэстро Донато, велите перенести этого человека к нему домой и проследите, чтобы ему была оказана необходимая помощь как раненому. Может быть, это научит его понимать, что есть люди, которые сражаются и поражают врага в честном бою, а есть другие, которые убивают и вешают. Но так как их мерзкие действия противны святой воле Господней, то убивают они только наполовину, а вешать им не удается вовсе.

И, вытащив из кармана гербовую бумагу, он протянул ее палачу:

— Держите, маэстро Донато, вот вам банковский вексель на сто дукатов в возмещение тех двадцати, что вы теряете.

Маэстро Донато принял сто дукатов с меланхолическим видом, придававшим его физиономии не столько чувствительное, сколько комическое выражение.

— Вы обещали мне не деньги, а нечто другое, ваше превосходительство, если у вас будут свободны руки.

— Верно, — сказал Сальвато, — я обещал тебе свою руку, а поскольку честный человек всегда держит слово, — вот она.

Маэстро Донато с благодарностью схватил руку молодого офицера и пылко ее поцеловал.

Сальвато на миг задержал свою руку в ладони Донато, не выказывая ни малейшего отвращения. Потом он распорядился:

— Поторопись, Микеле, нельзя терять ни минуты; перезарядим ружья — и скорее в Кастель Нуово!

Через несколько мгновений Сальвато вместе с Микеле, а за ними свободолюбивые лаццарони, помогавшие выручать пленника, двинулись по улице Трибунали, через Порт’Альба и Меркателло вышли на улицу Толедо, по ней дошли до улицы Санта Анна деи Ломбарди, оттуда по улицам Монтеоливето и Медина достигли, наконец, ворот Кастель Нуово.

Сальвато узнали и впустили в крепость. Как выяснилось, весть о случившемся уже достигла слуха засевших в замке патриотов и комендант Масса только что распорядился отправить ему на помощь отряд в сто человек.

Сальвато подумал о Луизе: если ей рассказали, что его схватили, она, должно быть, в страшной тревоге; но долг был прежде всего, и он поручил Микеле отправиться к своей молочной сестре и успокоить ее, а сам остался в крепости, чтобы обсудить с членами Директории, каким образом передать Скипани приказ его командующего.

Сальвато поднялся прямо в зал заседаний. При виде его крик радости вырвался из всех уст. Все знали, что он схвачен, знали, что в подобных случаях лаццарони скоры на расправу, и считали его уже или расстрелянным, или заколотым, или повешенным. Молодого человека спешили поздравить, но он оборвал эти приветствия:

— Граждане, нельзя медлить ни минуты. Вот два экземпляра приказа Бассетти; ознакомьтесь с ним и позаботьтесь, чтобы было исполнено все, что касается вас. Я же, если не возражаете, займусь поиском людей, которые отвезут приказ генералу Скипани.

Ясность мысли Сальвато и решительная манера, в которой он излагал суть дела, допускали либо согласие, либо отказ. При данных обстоятельствах оставалось лишь согласиться с ним. Члены Директории и не стали возражать: оставили себе копию приказа на случай, если он будет перехвачен противником, а оригинал вручили Сальвато.

Тот поспешно распрощался, быстро сбежал вниз по лестнице и, уверенный, что застанет Микеле у Луизы, вошел в комнату, где, как он знал, его ждали с самым пылким нетерпением.

И верно: Луиза встретила его на пороге. При виде возлюбленного она протяжно воскликнула «Сальвато!» и в следующий миг очутилась в объятиях того, кого так страстно ждала; глаза ее закрылись, она вся трепетала и в изнеможении могла только тихо повторять: «Сальвато! Сальвато!» Имя это, по-итальянски означающее «спасенный», звучало в ее устах с особенной нежностью, словно бы удвоившейся в соответствии с его двойным смыслом, так что в сердце молодого человека зазвенели самые сокровенные струны.

Подняв Луизу на руки, он внес ее в комнату, где, как он и предполагал, его ждал Микеле.

Когда Луиза немного пришла в себя, а сердце Сальвато начало успокаиваться, разум его сумел наконец снова ухватить внезапно прерванную цепь мыслей.

— Ты поблагодарила как следует нашего дорогого Микеле, Луиза? — спросил он. — Ведь это ему мы обязаны счастьем нашей встречи. Если бы не он, ты сейчас обнимала бы не живого человека, который любит тебя, живет твоей жизнью, трепещет под твоими поцелуями, а остывший труп, бесчувственный и недвижимый, не способный разделить драгоценное пламя, что, угаснув, не возжигается вновь!

— Нет, — отвечала удивленная Луиза. — Он мне ничего не говорил, гадкий мальчишка! Он только сказал, что ты попал в руки к санфедистам, но выпутался из беды благодаря своему хладнокровию и мужеству.

— Так узнай же, — продолжал Сальвато, — что твой молочный брат ужасный лгун! Я, как дурак, позволил себя захватить, меня бы вздернули как собаку, если бы… Но погоди, пусть в наказание он сам все расскажет.

— Генерал, — возразил Микеле, — сейчас, мне кажется, самое неотложное дело — это отправить депешу генералу Скипани; должно быть, она важная, раз вы подвергались такой опасности, чтобы ее добыть. Внизу есть лодка, готовая отплыть по первому вашему приказанию.

— Ты уверен в людях, которые ее поведут?

— Насколько вообще один человек может быть уверен в других. Но среди матросов будет переодетый Пальюкелла, а ему я доверяю как самому себе. Я отправлю лодку и депешу, а вы уж тем временем расскажете сестрице, как я спас вам жизнь, — у вас это получится гораздо лучше, чем у меня.

И, легонько подтолкнув Луизу к молодому человеку, Микеле затворил за собою дверь и сбежал вниз по лестнице, напевая популярную в Неаполе песенку «Пожелания», начинающуюся такими словами:

Хотел бы я стать водоносом-мальчонкой,

Согнувшимся низко над ношей своей,

К дворцу твоему я ходил бы и звонко

Кричал: «Есть вода! Не найдете свежей!»

Сказала бы ты, посмотрев плутовато:

«Ведерко воды мне подай, водонос!»

Ответил бы я: «Как терзаешь меня ты!

Не воду, а слезы любви я принес!»

CL

НОЧЬ С 13 НА 14 ИЮНЯ

(Продолжение)

Темная ночь с 13 на 14 июня опустилась на усеянный мертвыми телами берег, на обагренные кровью улицы.

Кардиналу Руффо удался его замысел: басней о веревках и о явлении святого Антония он сумел разжечь гражданскую войну в самом сердце Неаполя.

На мосту Магдалины, на побережье Портичи и Резины огонь прекратился, но на городских улицах все еще шла перестрелка.

Патриоты, которых начали убивать в их собственных домах, не захотели сложа руки ждать смерти.

Каждый вооружился, вышел на улицу и присоединился к первому же встречному отряду; на любом углу можно было натолкнуться на дозор патриотов и банду лаццарони, которые обменивались ружейными выстрелами.

Эти выстрелы, отдававшиеся эхом в Кастель Нуово, пробуждали угрызения совести в груди Сальвато; внутренний голос шептал ему, что у него есть дела поважнее, чем объясняться в любви своей подруге, когда город отдан во власть разнузданной и безжалостной черни.

К тому же на душе у него лежала тяжким грузом мысль, что он целых два часа был игрушкой в руках трех десятков лаццарони и до сих пор не смыл этого оскорбления.

Но вот вернулся Микеле. Его появление послужило для Сальвато предлогом, чтобы выйти из комнаты Луизы.

Микеле явился доложить, что сам видел, как лодка с Пальюкеллой за рулем вышла в море.

— А теперь скажи, знаешь ли ты, где расположился биваком Николино со своими гусарами? — спросил Сальвато.

— У Иммаколателлы, — отвечал Микеле.

— Где твои люди?

— Внизу. Я велел накормить их и напоить. Я неверно поступил?

— Напротив, они вполне заслужили свой обед. Но скажи, захотят ли они снова пойти с тобой?

— Я думаю, они захотят спуститься со мною в ад или подняться на луну, но при условии, что вы скажете им ободряющее словечко.

— Ну, за этим дело не станет. Пойдем!

Молодые люди вошли в нижнюю залу, где пили и ели лаццарони.

При виде своего начальника и Сальвато они дружно закричали:

— Да здравствует Микеле! Да здравствует генерал Сальвато!

— Друзья мои, — обратился к ним Сальвато. — Если собрать вас вместе всех до единого, сколько вас получится?

— Человек шестьсот-семьсот, не меньше.

— А где находятся ваши товарищи?

— Ну-у, откуда мы знаем… — ответили двое из лаццарони, кривя губы.

— Так, значит, невозможно собрать всех ваших товарищей?

— Не то, что невозможно, но трудно.

— А если за каждого человека, которого вы приведете к месту сбора, я дам по два карлино, дело покажется вам все таким же сложным?

— Нет, это бы сильно помогло!

— Ну, так вот вам для начала по два дуката на душу: это значит, каждому за десять товарищей. Вы получили деньги вперед за триста человек.

— В час добрый! Вот это разговор! За ваше здоровье, генерал!

На минуту настала тишина: каждый осушал свой стакан.

Затем они разом воскликнули:

— Приказывайте, генерал!

— Слушай меня внимательно, Микеле, и проследи, чтобы все было сделано в точности так, как я скажу.

— Будьте покойны, генерал, я не упущу ни слова.

— Пусть каждый из твоих людей, — начал Сальвато, — соберет как можно больше товарищей и возглавит составленный из них отряд. Место общего сбора — улица Пендино. Когда вы все соберетесь, пересчитайте присутствующих; если вас окажется четыреста, разделитесь на четыре отряда, если окажется шестьсот, разделитесь на шесть отрядов. На неаполитанских улицах сто человек могут сопротивляться кому угодно, а если это люди решительные, то и победить кого угодно. Когда часы на Кастель Капуано пробьют одиннадцать, выступайте, идите по улице Толедо и сокрушайте все, что встретится по пути; дайте знать, где вы находитесь, ружейными выстрелами. Как вы считаете, это не слишком трудная задача?

— Нет, это очень просто. Можно идти?

— Погодите. Нужны трое добровольцев.

Три человека выступили из рядов.

— Вам троим дается одно и то же поручение.

— Зачем же три человека там, где довольно одного?

— Затем, что двое из троих могут быть схвачены или убиты.

— Верно, — согласились лаццарони: твердая и лаконичная речь молодого человека прибавила им смелости.

— Вы трое должны любым способом, по каким угодно дорогам пробраться в монастырь святого Мартина. Там сейчас находятся шесть или семь сотен патриотов, тех самых, кого Межан не пустил в замок Сант’Эльмо. Скажите им, пусть дожидаются одиннадцати часов.

— Мы им это скажем.

— Как только они услышат ваши ружейные выстрелы, пусть спустятся в город — сопротивления они не встретят, бандиты скопились в других кварталах — и займут все переулки, по которым теснимые нашими товарищами санфедисты будут пытаться бежать в верхнюю часть Неаполя. На улице Толедо они окажутся меж двух огней. Остальное — моя забота.

— Если так, стало быть, нам не о чем беспокоиться.

— Ты хорошо меня понял, Микеле?

— Еще бы!

— А вы все поняли меня?

— Прекрасно поняли.

— Тогда за дело!

Ворота отворили, опустили подъемный мост. Три добровольца направились вверх по улице Мола, чтобы пробраться к монастырю святого Мартина, остальные разбились на две группы: одна из них исчезла в глубине улицы Медина, другая — на улице Порто.

Сальвато в одиночку двинулся по дороге к Иммаколателле.

Микеле был прав: Николино со своими гусарами разбил лагерь между Иммаколателлой и малым портом, там, где в наши дни находится таможня.

Лагерь охраняли конные дозоры, выставленные со стороны улиц Пильеро, Нуова и Оливареса.

Часовые узнали Сальвато и пропустили его к Николино.

Николино лежал, растянувшись на мостовой, подложив под голову седло; рядом стоял кувшин и стакан с водой.

Таковы были ложе и ужин того самого сибарита, кто год тому назад не мог заснуть, если в постель к нему попадал смятый розовый лепесток, и у кого гончая ела с серебряного блюда.

Сальвато разбудил его; тот спросонья довольно сердито осведомился, в чем дело.

Молодой генерал назвал себя.

— Ах, любезный друг, — сказал Николино, — только вам я могу простить, что вы оторвали меня от такого упоительного сновидения. Вообразите, мне снилось, будто я прекрасный пастух Парис и только что отдал яблоко, будто я пью нектар и вкушаю амброзию в обществе богини Венеры, а она похожа как две капли воды на маркизу Сан Клементе. Если вы что-нибудь знаете о ней, расскажите поскорее.

— Я ничего не знаю. Откуда мне знать что-нибудь о маркизе?

— А почему бы и нет? Ведь было же у вас в кармане письмо от нее в тот день, когда вас пытались убить.

— Довольно шутить, друг мой, нам надо поговорить о серьезных делах.

— Я серьезен, как святой Януарий… Чего вам еще надо?

— Ничего. Найдется у вас для меня лошадь и сабля?

— Лошадь? Мой слуга должен сейчас находиться на берегу моря с моим конем и еще с одним запасным. Что до сабли, то среди моих людей имеется несколько раненых достаточно тяжело, чтобы не обидеться, если вы возьмете их оружие. А пистолеты, полностью заряженные, вы найдете в кобурах. Вы же знаете, что я ваш поставщик по части пистолетов. Если вы эти пустите в ход так же ловко, как прежние, я возражать не стану.

— Ну что ж, дружище, раз все улажено, я сяду верхом на одну из ваших лошадей, пристегну саблю одного из ваших людей, возьму половину ваших гусаров и двинусь вверх по улице Фориа, вы же тем временем подниметесь по площади Кастелло, а когда мы окажемся на обоих концах улицы Толедо и пробьет полночь, каждый начнет стрелять со своей стороны, и, бьюсь об заклад, дела у нас хватит.

— Я вас не совсем понимаю, но это неважно. Если замысел принадлежит вам, значит, он превосходен. А уж я буду рубиться от души. Итак, считайте, что мы условились.

Николино приказал привести обеих лошадей; Сальвато взял саблю одного из раненых; молодые люди вскочили в седла и, согласно уговору, разделив поровну отряд гусар, поскакали к улице Толедо: один по улице Фориа, другой по площади Кастелло.

CLI

НОЧЬ С 13 НА 14 ИЮНЯ

(Окончание)

Пока друзья пытаются запереть лаццарони-санфедистов не только меж двух огней, но и, так сказать, меж двух клинков, мы, читатель, перейдем мост Магдалины и проникнем в небольшой домик, довольно живописный на вид, расположенный между мостом и Гранили. В наши дни его показывают любопытным как резиденцию Руффо в период осады (дом полностью сохранился); это была главная ставка кардинала.

Здесь он находился на расстоянии ружейного выстрела от республиканских аванпостов, однако под рукой у него — не только на мосту Магдалины, но и на площади Понте — была часть санфедистской армии. Его сторожевые отряды растянулись до улицы Габелла. Они состояли из калабрийцев, а калабрийцы были разъярены до крайности.

В ожесточенной битве этого дня, главным эпизодом которой был взрыв форта Вильена, калабрийцы не были разбиты, но и не могли считать себя победителями. Ими были те, кто героически принял смерть, а побежденными — те, кто четырежды безуспешно шел на приступ, кому понадобились русские и их пушки, чтобы пробить брешь в стене форта.

Поэтому, видя в пятидесяти шагах от себя форт дель Кармине, калабрийцы задумали овладеть им, не спрашиваясь у начальников. Этот замысел вызвал такое воодушевление, что турки, чей лагерь находился по соседству, стали требовать, чтобы и им тоже позволили участвовать в операции. Их предложение было принято, и роли распределили таким образом: калабрийцы должны захватить один за другим все дома, отделяющую улицу Габелла от улицы, примыкающей к замку дель Кармине. Последний дом на этой улице своими верхними этажами возвышался над крепостной стеной, так что защитники форта были оттуда видны как на ладони. Калабрийцы должны были расстреливать тех, кто приближался к стене, а турки тем временем, взяв в зубы свои кривые сабли, — вскарабкаться на стены по плечам друг друга.

Как только план был составлен, принялись за его осуществление. День был нелегким, и защитники крепости думали, что солдаты кардинала так же утомлены, как они сами; они надеялись, что ночь пройдет спокойно. Те, кто занимал ближайшие к крепости дома — иными словами, входил в состав республиканских аванпостов, — были зарезаны во сне, и уже через пятнадцать минут полсотни отборных калабрийских стрелков засели на третьем и четвертом этажах и на террасе дома напротив fiumicello[162], то есть едва ли не в тридцати шагах от стены форта дель Кармине.

Когда раздались первые крики, затрещали первые ворота, часовые подняли тревогу и патриоты бросились к бойницам, считая себя укрытыми каменными зубцами стен; но тут сверху загремели выстрелы, и на них обрушился свинцовый ураган.

Тем временем турки в несколько прыжков достигли основания стен и начали карабкаться наверх. Осажденные не могли остановить их, не обнаружив себя, а каждый обнаруженный человек был все равно что мертв.

Такая борьба не могла тянуться долго. Патриоты, оставшиеся на усеянной трупами крепостной площадке, бросились к задним воротам, выходившим на площадь Меркато, побежали по улице Кончерия, кинулись кто в сторону набережной, кто в сторону улицы Сан Джованни, и рассеялись по городу.

Заслышав страшную ружейную стрельбу калабрийцев, кардинал подумал, что это республиканцы пошли в наступление; он приказал бить сбор и всем находиться в боевой готовности, а также разослал скороходов, дабы выяснить, что означает весь этот шум. Но тут появились опьяненные успехом турки и калабрийцы и доложили, что они овладели фортом.

То была важная новость. Теперь кардинал мог не опасаться нападения со стороны Маринеллы или Старого рынка, ведь пушки форта господствовали над ними; как раз в это время возвратился фра Пачифико, весь день ездивший со своей хоругвью по улицам и оставивший за собой город в огне. В награду за такие заслуги кардинал назначил монаха командующим артиллерией форта и отправил его туда с дюжиной капуцинов.

Не успел Руффо отдать этот приказ, как ему доложили, что захвачена лодка, отчалившая от Кастель Нуово и двигавшаяся, по-видимому, по направлению к Гранателло.

У того человека, кому, по-видимому, принадлежала лодка, был найден и изъят какой-то пакет.

Кардинал прошел в свои комнаты и велел ввести пленного. Но на первые же обращенные к нему слова тот ответил словами пароля, известного лишь членам семейства Руффо, их слугам и их приспешникам и служившего своего рода охранным знаком в крайних случаях: «La Malaga es siempre Malaga»[163].

По этому паролю был уже однажды опознан повар Кошиа, когда в русском лагере его привели к кардиналу.

Странно было уже то, что хозяин лодки, вместо того чтобы проплыть подальше от санфедистов, вне поля их зрения (это не представляло труда), приблизился к берегу, где его безусловно должны были заметить, и, наконец, вместо того чтобы направиться в сторону Гранателло, которого он мог бы достигнуть раньше своих преследователей, взял курс в открытое море, где шлюпка с шестью гребцами легко догнала его.

Что же касается письма, которое он вез, то проще простого было бы порвать его или выбросить в воду со свинцовой пулей, если бы человек этот действовал не в интересах кардинала.

Но он сохранил пакет и по первому требованию вручил его санфедистскому офицеру.

Этим офицером-санфедистом, как нарочно, оказался Шипионе Ламарра, тот самый, что привез кардиналу хоругвь королевы. Руффо вызвал его, и он подтвердил все сказанное задержанным хозяином лодки; впрочем, тому служил надежной охраной пароль, который он узнал от сестры самого кардинала, княгини де Кампаньи, и сообщил своим спутникам, ибо на них он мог положиться: эти люди, подобно ему самому, прикидывались патриотами до той минуты, когда пришла пора сбросить маску.

Хозяин лодки доложил кардиналу, что полковник Микеле, пославший его в Гранателло, очевидно не вполне доверяя ему, посадил к нему в лодку человека, который был не кем иным, как его заместителем Пальюкеллой. Когда преследователи подошли вплотную к лодке, Пальюкелла, то ли по несчастливой случайности, то ли не желая быть захваченным в плен, упал за борт, а может быть, и нарочно бросился в море, и больше его никто не видел.

Кардинал не придал большого значения этой подробности и потребовал письмо.

Шипионе Ламарра передал ему пакет.

Кардинал его распечатал. В письме содержались следующие распоряжения:

«Генерал Бассетти

генералу Скипани, в Гранателло.

Ради будущего Республики мы должны одним решительным ударом, в одном сражении разбить банду разбойников, собравшихся на мосту Магдалины.

Посему приказываю: завтра, по сигналу, поданному тремя пушечными выстрелами с Кастель Нуово, Вам с Вашей армией выступить на Неаполь. По прибытии в Портичи атаковать позиции врага и пройти с рукопашным боем через любые препятствия. Патриоты из монастыря святого Мартина спустятся вниз одновременно с патриотами из замка дель Кармине, Кастель Нуово и Кастель делл’Ово. Мы поведем атаку с трех сторон и с фронта; Вы обрушитесь на вражеские тылы и истребите их. Вся наша надежда на Вас.

Привет и братство.

Бассетти».

— Ну как? — спросил задержанный, видя, что кардинал вторично и еще внимательнее перечитывает письмо. — Малага всегда Малага, ваше преосвященство?

— Да, парень, — ответил кардинал, — и сейчас я тебе это докажу.

Обратившись к маркизу Маласпина, он распорядился:

— Маркиз, велите выдать этому молодцу пятьдесят дукатов и накормить его хорошим ужином. Доставленные им сведения того стоят.

Маласпина выполнил приказ кардинала в той части, что касалась его лично, то есть выдал владельцу лодки деньги, что же касается ужина, он поручил его заботам Карло Куккаро, лакея его преосвященства.

Как только Маласпина вернулся, кардинал велел ему написать Де Чезари, находившемуся в Портичи, чтобы тот глаз не спускал с армии Скипани. Он приказал сохранить все вчерашние диспозиции и послал на подмогу Де Чезари две-три сотни калабрийцев и сотню русских солдат; одновременно он распорядился разместить тысячу человек на склонах Везувия, от Резины до Торре Аннунциата.

Эти люди должны были стрелять в солдат Скипани из-за деревьев, из-за нагромождений лавы и скалистых камней, которыми покрыт западный склон Везувия.

Получив депешу кардинала, Де Чезари со своей стороны отдал приказ командующему силами Портичи сделать вид, будто он отступает под натиском Скипани, и заманить его в город. А когда он окажется на длинной, в три льё, дороге, тянущейся из Фавориты в Неаполь, отрезать ему отступление с флангов; тем временем мятежники из Сорренто, Кастелламмаре и Кавы нападут на Скипани с тыла и разгромят его армию.

Все эти меры были приняты на тот случай, если депеша Бассетти была послана в двух экземплярах и Скипани, получив второй экземпляр, выполнит предписанный ему маневр.

Кардинал действовал не напрасно. Второй экземпляр депеши еще не был послан, но его должны были вскоре послать, и Скипани, на свое несчастье, предстояло получить его.

CLII

ДЕНЬ 14 ИЮНЯ

Пальюкелла не упал за борт: он бросился в море.

Заметив подозрительное поведение владельца лодки, он понял, что полковник Микеле доверился недостойному человеку, и, так как Пальюкелла плавал не хуже знаменитого Кола-рыбы, чей портрет украшает Рыбный рынок Неаполя, он прыгнул с борта головою вперед, поплыл под водой, вынырнул на секунду, чтобы глотнуть воздуха, и снова нырнул под воду; а потом, уверившись, что его уже нельзя увидеть, спокойно направился к Молу, с хладнокровием человека, три или четыре раза побеждавшего в заплыве от Неаполя до Прочиды.

Правда, на сей раз он плыл в одежде, что было не совсем удобно, и ему потребовалось немного больше времени, чтобы добраться до берега, только и всего. Целым и невредимым вылез Пальюкелла на Мол, отряхнулся и зашагал к Кастель Нуово.

Он пришел туда в час ночи, как раз в ту минуту, когда вернулся и Сальвато — на израненном коне, сам получивший несколько ножевых ран, к счастью неопасных; зато с разряженными пистолетами и погнутой саблей, не влезавшей в ножны. По всему было видно, что он не только получал удары, но и возвращал их с лихвой.

При виде Пальюкеллы, с которого ручьем лилась вода, Сальвато встревожился, а узнав о происшедшем, совершенно забыл о себе и начал лихорадочно соображать, как исправить положение; надо было срочно послать с приказом другого гонца.

Впрочем, Сальвато предвидел нечто подобное, ведь он, как мы помним, потребовал, чтобы приказ был составлен в двух экземплярах.

Он поднялся в зал заседаний Директории, которая, как уже говорилось, работала круглосуточно. Двое членов из пяти спали, но трое, чьих голосов было достаточно, чтобы принимать решения, постоянно бодрствовали.

Сальвато, казалось, был неподвластен усталости; он вошел в зал, ведя за собою Пальюкеллу. Одежда молодого генерала была буквально разодрана в клочья вражескими клинками и во многих местах запятнана кровью.

Он кратко доложил о создавшемся положении, рассказал, как они с Николино и Микеле подавили мятеж, усеяв мертвецами улицу Толедо, и прибавил, что теперь может поручиться за спокойствие в городе до утра.

Микеле ранен кинжалом в левую руку и отправился делать перевязку, но рана не опасна, так что можно рассчитывать на него и дальше.

Влияние, которым Микеле пользовался в среде неаполитанских лаццарони-патриотов, делало необходимым его присутствие, так что члены Директории с большим удовлетворением услышали, что утром он вновь приступит к своим обязанностям.

Затем пришла очередь Пальюкеллы, до сих пор скромно державшегося за спиною у Сальвато.

В двух словах он рассказал, в чем дело.

Члены Директории переглянулись.

Если уж Микеле, сам лаццароне, был предан моряками Санта Лючии, то на кого же могли положиться они, не пользовавшиеся ни авторитетом у этих людей, ни их дружбой?

— Нам нужен верный человек, который мог бы вплавь добраться отсюда до Гранателло, — сказал Сальвато.

— Почти восемь миль, — напомнил один из членов Директории.

— Это невозможно, — отозвался другой.

— Море спокойно, хотя погода пасмурная, — заметил Сальвато, подходя к окну. — Если вы никого не найдете, я сам попробую сделать это.

Пальюкелла выступил вперед.

— Прошу прощения, генерал, — сказал он. — Вы нужны здесь. Пойду я.

— Как это пойдешь ты? — засмеялся Сальвато. — Ведь ты только что вернулся!

— Тем более: я знаю дорогу.

Члены Директории снова переглянулись.

— Если ты чувствуешь себя в силах исполнить то, что предлагаешь, — сказал Сальвато, на сей раз без улыбки, — ты окажешь великую услугу отечеству.

— Я за себя отвечаю, — заявил Пальюкелла.

— Ну что ж, отдохни часок, и храни тебя Бог!

— Мне не нужно так долго отдыхать, — отвечал лаццароне. — Кроме того, часовой отдых может все испортить. Сегодня четырнадцатое июня, теперь самые короткие ночи в году, в три часа уже начнет светать — нельзя терять ни минуты. Дайте мне второе письмо, только пусть его зашьют в провощенную парусину, я повешу его на шею, как образок Богоматери. Перед уходом я выпью стаканчик водки, и, если мой покровитель святой Антоний не переметнулся окончательно к санфедистам, генерал Скипани получит ваше послание еще до четырех утра.

— Если уж он сказал, значит, сделает, — послышался голос Микеле, только что отворившего дверь и успевшего услышать обещание Пальюкеллы.

Появление приятеля еще больше подбодрило Пальюкеллу. Письмо зашили в кусок провощенной парусины.

Затем — поскольку было крайне важно, чтобы посланец отбыл никем не замеченный, — его выпустили через окно, обращенное к морю и пробитое над самой водой. Выйдя на берег, Пальюкелла сбросил с себя всю одежду, обвязал вокруг головы штаны и рубаху и погрузился в волны.

Он был прав: приходилось дорожить каждой минутой, ведь ему надо было ускользнуть от лодок кардинала и незаметно проплыть между английскими военным кораблями.

Но все прошло как нельзя лучше; однако, утомленный предыдущими часами, которые он провел в море, Пальюкелла уже в Портичи был вынужден выбраться на сушу. К счастью, солнце еще не взошло, так что он, держась настороже и готовый при малейших признаках опасности снова броситься в воду, сумел благополучно добраться до Гранателло.

Патриоты имели все основания рассчитывать на мужество Скипани; но они знали заранее, что ничего, кроме мужества, от него ожидать не приходится.

Генерал встретил гонца приветливо, велел его накормить и напоить, уложил спать в свою собственную постель и приступил к исполнению приказа Директории.

Пальюкелла подробно рассказал ему о неудаче первой экспедиции и о том, как кардинал захватил лодку; таким образом, Скипани мог понять, — к тому же и Пальюкелла особо настаивал на этом обстоятельстве, — что кардинал знает о задуманном походе на Неаполь и будет сопротивляться ему всеми средствами. Но люди, подобные Скипани, не верят в материальные препятствия, и, так же как прежде он говорил: «Я возьму Кастеллуччо», теперь заявил: «Я овладею Портичи».

В шесть утра его небольшая армия, насчитывавшая от тысячи четырехсот до тысячи пятисот человек, уже стояла под ружьем и была готова к выступлению. Генерал прошел по рядам патриотов, остановился посреди строя, поднялся на пригорок, откуда мог видеть всех своих солдат, и заговорил с грубоватым и властным красноречием, которое вполне соответствовало его геркулесовой силе и львиной отваге. Он напомнил патриотам об их детях, женах и друзьях, оставленных на позор и поношение, воззвал к отмщению, возлагая всю надежду на мужество и самоотверженность бойцов: только от них зависит конец всех зол и угнетения! Потом он огласил послание Директории, в частности прочел то место, где Бассетти, не зная о падении замка дель Кармине, сообщал Скипани о четырех вылазках, которые будут предприняты, чтобы поддержать его продвижение, и завершил свою речь, живо изобразив, как самые верные патриоты, надежда Республики, шествуют впереди его солдат по трупам врагов.

Едва Скипани произнес последние слова, как со стороны Кастель Нуово через равные промежутки времени грянули три пушечных выстрела и все увидели, что над Южной башней, единственной, которая находилась в поле зрения Скипани, трижды появился и рассеялся в воздухе легкий дымок.

То был сигнал. Его встретили криками: «Да здравствует Республика!», «Свобода или смерть!»

Пальюкелла, с ружьем в руке, одетый только в штаны и рубаху (впрочем, до того, как Микеле возвел его в ранг своего заместителя, то был обычный наряд лаццароне), занял место в рядах сотоварищей; барабаны забили, призывая к атаке, и патриоты ринулись на врага.

А он, как мы знаем, имел приказ пропустить Скипани на улицы Портачи. Но даже не будь такого приказа, яростный натиск республиканского генерала открыл бы ему дорогу в город, если бы дорогу эту преграждали только люди.

В таком повествовании, как наше, следует черпать сведения и у врага, тем более что он уж не заинтересован в том, чтобы восхвалять доблесть противников.

Вот что говорит о страшной атаке республиканцев Винченцо Дуранте, адъютант Де Чезари, в книге, рассказывающей о военной кампании этого корсиканского авантюриста:

«Отважный командир этого отряда отчаянных храбрецов шел впереди, грозный и яростный, бешено топча землю, подобно быку, наводящему ужас своим ревом».

Но, к несчастью, достоинства Скипани имели и свою оборотную сторону. Вместо того чтобы отправить на фланги разведчиков, которые, конечно, обнаружили бы сидящих в засаде стрелков Де Чезари, он пренебрег всякими предосторожностями, форсировал проходы на Торре дель Греко и Фавориту и углубился в длинную улицу Портичи, не обратив внимания, что двери и окна всех домов закрыты наглухо.

Маленькое, но растянутое в длину селение Портичи, по сути, состоит из одной улицы. Если идти со стороны Фавориты, эта улица через сотню шагов так резко поворачивает влево, что путнику кажется, будто он попал в тупик, упирающийся в церковь, которую он видит перед собой, и пройти дальше можно только через узкую щель между церковной стеной и тянущимися справа домами. И лишь дойдя до самой церкви, он обнаруживает настоящий проход слева.

Именно здесь, в этом мнимом тупике, Де Чезари поджидал генерала Скипани.

Две пушки преграждали улицу, по которой должны были подойти республиканцы, и простреливали ее во всю длину; левый ряд домов соединяла с церковью баррикада со множеством бойниц, представлявшая почти непреодолимую преграду уже сама по себе, даже без защитников.

Де Чезаре с двумя сотнями людей засел в церкви, канониры при поддержке трех сотен солдат защищали переулок, сто человек находились в засаде за баррикадой; наконец, почти тысяча санфедистов заняла дома по обе стороны улицы.

Когда Скипани, круша все на своем пути, оказался шагах в ста от этой засады, обе пушки выстрелили картечью, и по этому сигналу все пришло в движение; отворились двери церкви, через которые можно было увидеть алтарь, освещенный как при выставлении святых даров, а перед алтарем священника, держащего просфору; церковь, словно кратер вулкана, извергла смертельный огонь.

В тот же миг вспыхнули окна во всех домах, и республиканская армия, атакованная с фронта, с флангов и с тыла, оказалась в огненном пекле.

Оставалась единственная надежда — овладеть переулком, защищаемым двумя пушками. Трижды шел Скипани на приступ, подводя своих людей к самым жерлам орудий, и каждый раз пушки почти в упор расстреливали патриотов, укладывая их целыми рядами. На третий раз генерал отделил пятьсот человек из оставшихся у него восьми — девяти сотен, послал их в обход по берегу моря и приказал напасть на батарею с тыла, пока он будет атаковать ее с фронта.

Но, вместо того чтобы доверить это дело самым храбрым и преданным бойцам, Скипани, действуя с обычной своей неосмотрительностью, послал первых попавшихся людей. В представлении этого исключительного патриота все люди обладали таким же сердцем, как и его собственное. Посланные выполнили указанный им маневр, но, вместо того чтобы атаковать санфедистов, присоединились к ним, крича: «Да здравствует король!»

Эти крики Скипани принял за условный знак. Он двинулся на приступ в четвертый раз, но был встречен еще более сильным огнем, потому что в него стреляли теперь и пятьсот изменников. Маленький отряд патриотов, из которых уцелела едва ли десятая часть, осыпаемая со всех сторон ядрами и пулями, дрогнул и рассеялся как дым.

Скипани с трудом удалось собрать под своим началом какую-нибудь сотню республиканцев; потеряв всякую надежду прорваться, он повернул обратно к врагу и бросился вперед, словно раненый вепрь — на охотника.

То ли испугавшись, то ли из уважения к его доблести, преграждавшая отступление масса санфедистов расступилась перед ним; но он продвигался под двойным огнем.

Оставив на земле убитыми половину своих людей, преследуемый санфедистами, Скипани в сопровождении всего трех-четырех десятков патриотов добрался до Кастелламмаре. Он был дважды ранен — в руку и в бедро.

В Кастелламмаре он кинулся в глубь узкой улочки. Дверь одного из домов была открыта, и генерал вошел. По счастью, здесь жил патриот; он узнал его, укрыл у себя, перевязал ему раны и дал другую одежду.

В тот же день, не желая подвергнуть опасности великодушного гражданина, Скипани распрощался с ним и, как только стемнело, ушел в горы.

Там бродил он два или три дня, но был узнан, арестован и, вместе с двумя другими патриотами, Спано и Батистессой, препровожден на Прочиду.

Читатель помнит, что на Прочиде суд вершил Спецьяле, тот самый человек, что произвел на Трубриджа впечатление самого гнусного скота, какого ему когда-либо приходилось видеть.

На этом мы расстанемся со Скипани — ведь нам скоро придется проститься со столькими другими! — и поближе познакомимся со Спецьяле по одному из тех его свирепых деяний, которые лучше рисуют человека, чем самые подробные описания.

Спано был офицером; выдвинулся он еще при монархии; Республика сделала его генералом и послала против Де Чезари; он был захвачен врасплох отрядом санфедистов и взят в плен.

Батистесса занимал более скромное положение: он был отцом троих детей и слыл одним из самых достойных граждан Неаполя. Когда кардинал Руффо подошел к городу, Батистесса без всякого шума и хвастовства взял ружье и стал в ряды патриотов; он сражался со спокойным мужеством, свойственным по-настоящему храбрым людям.

В целом свете его некому было ни в чем упрекнуть.

Он откликнулся на призыв отечества, только и всего. Правда, бывают времена, когда человека за это обрекают на смерть.

Но какую смерть! Сейчас вы это увидите.

Не удивляйтесь, что пишущий эти строки, выходя за пределы романа и углубляясь в подлинную историю, возмущается и проклинает. Никогда, в самом страшном лихорадочном бреду не смог бы он выдумать того, что предстало его взору, когда он заглянул в описание роялистской бойни 1799 года.

Спецьяле приговорил всех трех узников к смерти.

К смерти на виселице, унизительной в глазах людей и потому особенной ужасной.

Но одно обстоятельство десятикратно усугубило ужас смерти Батистессы.

Тела всех трех жертв двадцать четыре часа оставались на виселице, а затем были выставлены на Искье, в церкви Спирито Санто.

Но когда тело Батистессы положили на траурный помост, повешенный внезапно вздохнул, и священник с изумлением и испугом заметил, что тот все еще жив!

Грудь несчастного поднималась и опускалась, хриплое, но непрерывное дыхание свидетельствовало, что жизнь еще теплится в нем.

Мало-помалу он стал приходить в чувство и наконец совсем опомнился.

Все присутствовавшие решили, что этот человек, уже однажды претерпевший казнь, на том и покончил со смертью, целые сутки державшей его в своих объятиях; но никто, даже священник, чей долг, возможно, состоит в том, чтобы проявлять мужество, не решился ничего предпринять без приказа Спецьяле.

Вследствие этого на Прочиду был послан запрос.

Представьте себе волнение и тревогу несчастного, вышедшего из могилы: он снова увидел солнце, небо, окружающий мир, вновь обрел жизнь, дышит, вспоминает, говорит «Мои дети!» и думает, что все это, может быть, лишь загробные сны, которых опасался Гамлет.

Это воскресший Лазарь, он обнимает Марфу, благодарит Магдалину, славит Иисуса — и вдруг на голову ему снова падает надгробный камень.

Вот что почувствовал, по крайней мере должен был почувствовать, несчастный Батистесса, увидев, что посланный возвращается в сопровождении палача.

Палачу велено было извлечь Батистессу из церкви, которую ради мстительности короля лишили права предоставлять убежище, и убить его ударом ножа на паперти, чтобы он больше не мог воскреснуть. Судья не только распорядился об этой казни, он ее изобрел: казнь по его прихоти, казнь, не значащаяся в законе!

Приказ был исполнен буквально.

Так пусть же не говорят, что длань мертвых не столь могущественна, как рука живых, когда приходит час ниспровергнуть троны самодержцев, пославших на небо подобных мучеников!

XLIII

ДЕНЬ 14 ИЮНЯ

(Продолжение)

Вернемся в Неаполь.

Беспорядок в городе был столь велик, что никто из беглецов, уцелевших в резне у замка дель Кармине, не догадался известить Директорию о том, что форт в руках санфедистов.

Комендант Кастель Нуово не знал о событиях, происшедших за ночь, и, как было условлено, в семь часов утра произвел три пушечных выстрела, предназначенных послужить сигналом для Скипани.

Мы уже видели, сколь плачевно окончилось его выступление.

Едва грянули условные выстрелы, как коменданты всех крепостей и другие высшие офицеры получили известие, что форт дель Кармине взят врагом и его пушки повернуты теперь не к мосту Магдалины, а к улице Нуова и площади Старого рынка, — иными словами, эти пушки угрожают городу, вместо того чтобы его защищать.

Тем не менее, решено было, что, как только из Портичи покажется Скипани со своей маленькой армией, надо будет любой ценой атаковать лагерь кардинала Руффо.

Сигнал к выходу патриотов из монастыря святого Мартина и из фортов должен был прозвучать из Кастель Нуово. И вот все высшие офицеры, среди которых и Сальвато, стоят с подзорными трубами в руках и не спускают глаз с Портичи.

Они видели, как из Гранателло вылетел вихрь пыли с языками пламени посредине, — то был Скипани, двинувшийся на Фавориту и Портичи.

Видно было, как патриоты углубились в описанную нами узкую улицу, потом загрохотала пушка, затем над домами взвилось облако дыма.

Целых два часа пушечные выстрелы следовали один за другим с интервалами, необходимыми для того, чтобы перезарядить орудия, и к небу поднимался все более густой дым. Потом гул затих и дым постепенно рассеялся. На открытых взору местах дороги стало заметно движение, обратное тому, что наблюдалось три часа назад.

Это Скипани с остатками своего отряда возвращался в Кастелламмаре.

Все было кончено.

Но Микеле и Сальвато упорно следили за какой-то черной точкой на поверхности моря, приближающейся к берегу, и шепотом переговаривались, указывая на нее друг другу.

Когда эта точка оказалась уже не более в полульё от них, им почудилось, будто из воды то и дело поднимается рука и делает какие-то знаки.

Оба давно угадали в черной точке голову Пальюкеллы, и обоим пришла одна и та же мысль: пловец взывает о помощи.

Поспешно сбежав вниз, они прыгнули в лодку, служившую для связи между Кастель Нуово и Кастель делл’Ово, схватили каждый по веслу и, гребя изо всех сил, стали огибать маяк.

Обогнув его, они огляделись, но ничего не увидели.

Однако через мгновение футах в двадцати пяти-тридцати от них из воды снова показалась человеческая голова. На сей раз сомнений не оставалось, то был Пальюкелла.

Лицо его было мертвенно-бледно, глаза вылезали из орбит, рот был открыт в немом крике. Ясно было, что пловец на пределе сил и вот-вот утонет.

— Берите второе весло, генерал, — крикнул Микеле, — я скорее доберусь до него вплавь!

И, скинув верхнюю одежду, лаццароне бросился в море. Одним рывком преодолел он под водой расстояние, отделявшее его от тонущего, вынырнул в метрах десяти от него, твердя:

— Держись!

Пальюкелла хотел ответить, но захлебнулся и ушел под воду.

Микеле тотчас же нырнул вслед и секунд десять-двенадцать не появлялся на поверхности.

Наконец вода забурлила и показалась его голова; он сделал усилие, чтобы всплыть окончательно, но тут же стал тонуть, успев лишь крикнуть:

— Сюда, генерал! На помощь! Спасите!

Два взмаха весел — и Сальвато был рядом, но только он протянул руку, пытаясь ухватить Микеле за волосы, как тот, увлекаемый, какой-то неведомой силой, снова стал уходить под воду.

Сальвато оставалось только ждать, и он ждал.

Но вот перед носом лодки опять забурлила вода, Сальвато, как мог дальше, перегнулся через борт лодки и схватил Микеле за ворот рубахи.

Коленями подтянув лодку поближе, Сальвато поддерживал голову лаццароне над водой до тех пор, пока у того не восстановилось дыхание.

Вместе с дыханием вернулось и самообладание.

Микеле уцепился за борт, чуть не опрокинув лодку, но Сальвато, чтобы уравновесить ее, быстро передвинулся ближе к другому борту.

— Он меня держит, — бормотал Микеле, — он меня держит.

— Постарайся втянуть его в лодку, — отвечал Сальвато.

— Помогите мне, генерал, дайте руку. Но смотрите, держитесь противоположного борта.

Не поднимаясь с левой скамьи, Сальвато протянул руку вправо.

Микеле ухватился за нее.

И тогда, собравши всю свою необыкновенную силу, Сальвато потянул Микеле на себя.

Действительно, за того обеими руками держался Пальюкелла, парализуя каждое его движение.

— Клянусь телом Христовым! — воскликнул Микеле, с трудом переваливаясь через борт. — Еще немного, и я бы посрамил старуху Нанно с ее пророчеством, да еще по милости старого друга Пальюкеллы! Но, кажется, верно, что тот, кому суждено умереть на виселице, в воде не утонет. И все-таки благодарю вас, генерал. Мы, можно сказать, играем в спасение друг друга. Только что вы неплохо выиграли, так что теперь опять должок за мной! Да уж ладно, займемся-ка этим храбрецом.

Понятно, что говорил он о Пальюкелле. Тот был без сознания и в крови от двойной раны: пуля пробила ему бедро навылет, не затронув кость.

Сальвато решил, что лучше всего — как можно быстрее грести к Кастель Нуово и передать Пальюкеллу, обнаруживавшего несомненные признаки жизни, в руки врача.

Причалив к подножию крепостной стены, они увидели ожидавшего их человека. То был доктор Чирилло, который прошлой ночью просил убежища в Кастель Нуово.

Он с берега следил за всеми подробностями только что разыгравшейся драмы и, как deus ex machina[164], явился к развязке.

Теплые одеяла, растирание водкой с камфорой и вдувание воздуха в легкие скоро привели Пальюкеллу в чувство, так что он мог рассказать о чудовищной бойне, в которой чудом уцелел.

Только окончил он свой рассказ, убедивший патриотов, что им остается лишь защищаться до последней капли крови под укрытием фортов, только доктор Чирилло успел перевязать у Пальюкеллы рану на бедре — тот прежде и не почувствовал ее из-за холодной воды, а главное, ввиду грозившей ему смерти, — как прибежал вестник и сообщил, что Бассетти, атакованный в Каподикино отрядами Фра Дьявол о и Маммоне, вынужден был в беспорядке отступить и, яростно преследуемый врагами, вошел обратно в городские ворота.

По слухам, лаццарони-роялисты миновали улицу Студи и находились уже на площади Спирито Санто.

Сальвато схватился за ружье, Микеле тоже; в сопровождении двух или трех патриотов они вышли из Кастель Нуово и на площади Кастелло забрали с собою еще несколько человек. Микеле со своими лаццарони, стоявшими лагерем на улице Медина, бросился на Ломбардскую улицу, чтобы прорваться на улицу Толедо немного не доходя до Меркателло; Сальвато же повернул к Сан Карло и обогнул церковь святого Фердинанда, намереваясь соединиться с людьми Бассетти, которые, по слухам, бежали на улицу Толедо, крича об измене. Он отправил нарочных к патриотам, засевшим в монастыре святого Мартина, с приказом спуститься с горы и поддержать его своими силами, а затем поспешно двинулся на улицу Толедо, где действительно слышны были крики и царили смятение и замешательство.

Некоторое время отряд Сальвато продвигался против течения, врезаясь в поток обезумевших беглецов. Но, увидев красивого молодого человека с непокрытой головой, развевающимися кудрями, державшего в руке ружье, юношу, который ободрял их, говоря на понятном им языке, и призывал к сопротивлению, республиканцы устыдились охватившей их паники, остановились и решились оглянуться назад.

Санфедисты преграждали улицу внизу, там, где начинался подъем Студи; в первых рядах были видны Фра Дьяволо в своем нарядном и живописном одеянии и Гаэтано Маммоне в куртке и штанах, какие носят мельники, некогда белых и осыпанных мукой, а ныне красных и мокрых от крови.

При виде этих двух страшных народных вожаков, грозы Терра ди Лаворо, патриоты заколебались. Но, по счастью, в этот миг через Ломбардскую улицу прорвался отряд Микеле, а на улице Инфраската послышалась стрельба. Фра Дьяволо и Маммоне подумали, что слишком далеко ушли вперед от своих, и, вероятно плохо осведомленные о диспозиции войск кардинала и не зная о разгроме Скипани, приказали отступить.

Но две-три сотни людей они оставили в Бурбонском музее, где те прочно укрепились.

С этой превосходной позиции, которую не догадались занять патриоты, они господствовали над спуском Инфраскаты, над подъемом Студи, продолжающим улицу Толедо, и над площадью Пинье, через которую могли сноситься с кардиналом.

Впрочем, дойдя до imbrecciata[165] делла Санита, Фра Дьяволо и Гаэтано Маммоне остановились, заняли дома по обеим сторонам улицы и установили батарею вблизи улицы Калче.

Сальвато и Микеле были недостаточно уверены в своих людях, слишком утомленных двухдневным сражением, чтобы атаковать столь прочную позицию врага, как Бурбонский музей. Они остановились на площади Спирито Санто, забаррикадировали подъем Студи и маленькую улочку, ведущую к воротам дворца, а на улице Святой Марии Константинопольской выставили пост в сто человек.

Сальвато приказал овладеть монастырем того же имени, который стоял на возвышении и господствовал над зданием музея; но среди шести-семи сотен человек, которыми он командовал, не нашлось и полусотни вольнодумцев, кто осмелился бы совершить подобное кощунство, настолько укоренились в душах патриотов некоторые предрассудки.

Приближалась ночь. Республиканцы и санфедисты одинаково устали. Ни те ни другие не знали истинного положения дел, не ведали, какие изменения произошли после дневных сражений в обоих станах — осажденных и осаждающих. По молчаливому согласию обеих сторон огонь прекратился, бойцы улеглись на обагренные кровью каменные плиты среди трупов погибших и, не выпуская из рук ружья, полагаясь на бдительность часовых, попытались в мимолетном сне, дарованном живым, испробовать вечный сон смерти.

CLIV

НОЧЬ С 14 НА 15 ИЮНЯ

Сальвато не сомкнул глаз. Казалось, его стальное тело нашло средство обходиться без отдыха и сон ему не нужен. Он считал необходимым к утру точно знать, как обстоят дела, и пока все спали, кто как мог — один на охапке соломы, другой на заимствованном в соседнем доме тюфяке, — он шепнул несколько слов Микеле (среди них прозвучало имя Луизы) и зашагал вверх по улице Толедо, словно бы намереваясь посетить королевский дворец, ставший теперь Национальным дворцом, а потом по переулку Сан Сеполькро начал подниматься по крутому склону к картезианской обители святого Мартина.

Неаполитанская поговорка гласит, что самая прекрасная в мире панорама открывается из окна кельи настоятеля этой обители: балкон ее словно повис над городом и взор с него охватывает громадное пространство от Байского залива до селения Маддалони.

После восстания 1647 года, то есть после недолгой диктатуры Мазаньелло, живописцы, принимавшие участие в этой революции под именем «соратников смерти» и принесшие клятву истреблять испанцев, где бы они их ни встретили, — такие, как Сальваторе Роза, Аньелло Фальконе, Микко Спадаро (иными словами, самые выдающиеся таланты своего времени), укрылись от преследований в обители святого Мартина, имевшей право убежища. Но раз уж они там оказались, настоятель задумал извлечь из этого пользу. Он поручил художникам расписать церковь и помещения монастыря, а когда они спросили, какова будет плата за их труды, ответил:

— Жилье и пища.

Художники нашли такое вознаграждение недостаточным, и тогда аббат отворил ворота со словами:

— Поищите в другом месте, может быть, найдете что-нибудь получше.

Искать в другом месте значило попасть в руки испанцев и очутиться на виселице. Они примирились с неизбежностью и покрыли стены шедеврами.

Но Сальвато взбирался на склон горы, где стоял монастырь, не для того чтобы полюбоваться их творениями (недаром блистательная кисть Рубенса представила нам Искусства бегущими прочь от мрачного Гения войны), а с целью осмотреть сверху те места, где накануне лилась кровь и где ей предстояло литься завтра.

Сальвато был приветливо встречен патриотами, пять-шесть сотен которых укрылись в монастыре святого Мартина после того, как Межан закрыл перед ними ворота замка Сант’Эльмо.

На сей раз не настоятель диктовал им законы поведения, а сами они были хозяевами и монастыря, и угодливо, со страхом подчинявшихся им монахов.

Патриоты поспешили проводить Сальвато в покои настоятеля; тот еще не ложился и сам подвел гостя к знаменитому окну, из которого, как утверждают неаполитанцы, виден не город, а самый рай.

Райский пейзаж теперь превратился в адский. Из окна превосходно было видно расположение санфедистских и республиканских войск.

Санфедисты продвинулись на улицу Нуова, то есть на самый берег, до улицы Франческа, где у них стояла батарея пушек крупного калибра, нацеленных на малый порт и торговый порт.

Это была крайняя точка их левого фланга.

Все помощники кардинала — Де Чезари, Дуранте, Ламарра — находились тут.

Другое, правое крыло, руководимое Фра Дьяволо и Маммоне, выставило, как уже говорилось, аванпосты у Бурбонского музея, на верхнем конце улицы Толедо.

Центральные позиции растянулись по улице Сан Джованни а Карбонара, площади Трибунали и улице Сан Пьетро ад Арам до самого замка дель Кармине.

Кардинал по-прежнему находился в доме у моста Магдалины.

Нетрудно было оценить число санфедистов, атаковавших Неаполь, — их было тридцать пять или сорок тысяч человек.

Это количество внешних врагов было тем опаснее, что приходилось опасаться почти такого же числа внутренних врагов Республики.

А ее защитники, соединив все силы, едва набирали пять-шесть тысяч человек.

Охватив взором эту обширную панораму, Сальвато понял, что вылазка не привела к изгнанию из города врагов и опасно сохранять на улице Толедо длинный клин республиканских войск, так как санфедисты, установив связь с внутренними врагами, могут отрезать патриотам путь к отступлению под защиту фортов. Решение пришло мгновенно. Он вызвал Мантонне, показал ему расположение войск, разъяснил, с полным знанием дела, какая им грозит опасность, и склонил его к согласию со своим мнением.

Затем оба спустились в город и велели доложить о себе членам Директории.

А в Директории шли дебаты. Все уже знали, что от Межана ждать нечего, поэтому был отправлен нарочный к полковнику Жирардону, командующему гарнизоном Капуа. Опираясь на договор, которым скреплялся наступательный и оборонительный военный союз между Французской и Партенопейской республиками, Директория просила подкрепления живой силой.

Полковник Жирардон ответил, что не имеет возможности послать своих солдат в Неаполь; он заявил, что, если патриоты хотят послушать его совета, пусть они предпримут вылазку со штыковым боем, поместив посреди бойцов стариков, женщин и детей, и соединятся с его войсками в Капуа, и тогда он клянется честью Французской республики, что проводит их до границы Франции.

То ли совет действительно был хорош, то ли любовь к Луизе взяла верх над патриотизмом Сальвато, только он, выслушав нарочного, согласился с Жирардоном и стал твердо настаивать на принятии его плана, который означал сдачу города врагу, но должен был спасти жизнь патриотам. Для убедительности он описал расположение обеих армий и сослался на мнение Мантонне, тоже признавшего, что отстоять Неаполь невозможно.

Мантонне согласился, что город обречен, но заявил, что неаполитанцы должны погибнуть вместе с Неаполем и сам он почтет за честь быть похороненным под развалинами города, раз не может защитить его.

Сальвато вторично взял слово, чтобы возразить Мантонне; все, что есть в городе великого, благородного и самоотверженного, заявил он, находится на стороне Республики, обезглавить патриотов — значит обезглавить революцию. Он сказал, что народ еще слеп и слишком невежествен, чтобы поддержать собственное свое дело, дело прогресса и свободы, и потому, если патриоты будут уничтожены, народ подпадет под еще большее иго деспотизма, впадет в еще большее мракобесие; если же патриоты — живые носители принципа свободы — окажутся лишь переселены из Неаполя, то они продолжат свою деятельность, пусть с меньшими результатами, но зато с упорством изгнанников и окруженные уважением к их несчастью. Разве не станет земля отечества, спросил Сальвато, бесплодной на полвека, а то и на целый век, если топор реакции обрушится на головы таких людей, как Пагано, Чирилло, Конфорти, Руво? Разве имеют право несколько граждан, жаждущих славы и репутации мучеников, лишить осиротевшее потомство самых великих его людей?

Мы уже видели, что в Неаполе ложная гордость многократно вводила в заблуждение не только отдельных лиц, приносивших в жертву самих себя, но и целые группы людей, готовых принести в жертву отечество. Так и на сей раз большинство высказалось за жертву.

— Ну что ж, — только и сказал Сальвато, — умрем!

— Умрем! — в один голос отозвались присутствующие, словно римский сенат при известии о приближении галлов или Ганнибала.

— Мы погибнем, — продолжал Сальвато, — но прежде нанесем как можно больший урон врагу. Ходят слухи, будто корабли французского флота прошли через Гибралтар, соединились в Тулоне и готовы прийти нам на помощь. Я в это не верю, но в конце концов это возможно. Значит, мы будем продолжать оборону, а для этого необходимо сосредоточить силы только в тех местах, которые поддаются защите.

— Вот в этом я согласен с моим коллегой Сальвато, — подхватил Мантонне. — Я считаю его более искусным военачальником, чем все мы, и целиком полагаюсь на него.

Члены Директории склонили головы в знак одобрения.

— В таком случае, — продолжал Сальвато, — предлагаю наметить такую линию обороны: на юге от Иммаколателлы, через торговый порт и таможню вдоль улицы Мола с аванпостами на улице Медина, затем по площади Кастелло, по улице Сан Карло, через Национальный дворец и по спуску Джиганте, по Пиццофальконе, вниз по улице Кьятамоне к Витториа, а оттуда по улице Санта Катерина и через Giardini[166] к монастырю святого Мартина. Опорными пунктами будут Кастель Нуово, Национальный дворец, Кастель делл’Ово и Сант’Эльмо. Таким образом, у защитников города будет куда укрыться в случае нужды. Так или иначе, если в наших рядах не окажется предателей, мы сможем продержаться неделю и даже больше. А кто знает, что произойдет за неделю! Может прийти французский флот. А благодаря решительной обороне — ведь она будет сплоченной, а значит, энергичной — мы, вероятно, добьемся выгодных условий.

План был разумным, и его приняли. Осуществить его поручили Сальвато, и он, успокоив Луизу, снова вышел из Кастель Нуово, чтобы распорядиться об отводе республиканских войск на намеченные позиции.

В это самое время по улице Качьоттоли торопливо спускался нарочный полковника Межана. Он прошел по улицам Монтемилето и Инфраската, мимо заднего фасада Бурбонского музея, по улице Карбонара и через Капуанские ворота и Ареначчу достиг моста Магдалины. Там он велел доложить о себе кардиналу как о посланце французского командования.

Было три часа ночи. Кардинал только час тому назад лег наконец в постель; но он был единственным начальником, представляющим власть короля, так что о любом важном деле докладывали ему лично.

Посланного ввели к кардиналу.

Тот лежал в постели одетый; рядом на столе, на расстоянии вытянутой руки, находились его пистолеты.

Посланный протянул кардиналу бумагу, которая на дипломатическом языке называется верительной грамотой.

— Значит, вы явились от имени коменданта замка Сант’Эльмо? — спросил кардинал, прочитав эту бумагу.

— Да, ваше преосвященство, — отозвался тот. — Вы, должно быть, заметили, что господин полковник Межан на протяжении всех боев, вплоть до сегодняшних у стен Неаполя, хранил самый строгий нейтралитет.

— Верно, сударь, — отвечал кардинал, — и должен вам сказать, что при враждебном отношении Франции к королю Неаполя этот нейтралитет весьма меня удивил.

— Комендант форта Сант’Эльмо, прежде чем принять чью-либо сторону, желал войти в сношение с вашим преосвященством.

— Со мной? А с какой целью?

— Комендант — человек без предрассудков и волен поступать по своему усмотрению: прежде чем действовать, он хочет обеспечить свои интересы.

— Вот как!

— Говорят, что раз в жизни каждому выпадает возможность разбогатеть; комендант рассудил, что как раз теперь ему представился такой случай.

— И он рассчитывает, что я ему помогу?

— Он думает, что вашему преосвященству выгоднее быть его другом, чем врагом, и предлагает вам дружбу.

— Свою дружбу?

— Да.

— И как же, даром? Без всяких условий?

— Как я уже сказал, он считает, что ему представился случай разбогатеть. Но пусть ваше преосвященство не беспокоится: он уверен, пятисот тысяч франков ему будет довольно.

— Действительно, — промолвил кардинал. — Весьма примечательная скромность. К сожалению, я сомневаюсь, что в казне санфедистской армии содержится хотя бы десятая доля этой суммы. Впрочем, мы можем в этом удостовериться.

Он дернул за сонетку.

Вошел его лакей.

Все окружение кардинала, как и он сам, спало вполглаза.

— Спроси у Саккинелли, сколько у нас наличных в кассе?

Лакей с поклоном вышел.

Через минуту он вернулся и доложил:

— Десять тысяч двести пятьдесят дукатов!

— Вот видите, всего-навсего сорок одна тысяча франков, даже меньше, чем я вам говорил.

— Какой же вывод должен я сделать из слов вашего преосвященства?

— Тот вывод, сударь, — отвечал кардинал, приподнимаясь на локте и презрительно глядя на посланца, — что, будучи честным человеком, а это бесспорно, иначе в моем распоряжении уже давно была бы сумма в двадцать раз больше требуемой, — итак, как честный человек, я не могу вести переговоры с негодяем, подобным господину полковнику Межану. Но если бы у меня и была надобная ему сумма, я ответил бы то же самое. Я веду войну против французов и неаполитанцев при помощи пороха, железа и свинца, а не при помощи золота. Передайте этот ответ коменданту форта Сант’Эльмо вместе с выражением моего презрения.

И кардинал пальцем указал посланному на дверь.

— Не будите меня больше по пустякам, — приказал он и, опустившись на подушки, повернулся к стене.

Посланец вернулся в форт Сант’Эльмо и передал полковнику Межану ответ кардинала.

— Черт возьми, — проворчал тот. — Прямо как назло! Натолкнуться на честных людей сразу и у республиканцев и у санфедистов! Решительно, мне не везет.

CLV

ПАДЕНИЕ СВЯТОГО ЯНУАРИЯ — ТОРЖЕСТВО СВЯТОГО АНТОНИЯ

На рассвете следующего дня — иными словами, утром 15 июня, санфедисты заметили, что республиканские аванпосты сняты, и выслали вперед разведывательные отряды. Те сначала действовали робко, подозревая какую-то ловушку, но постепенно осмелели.

Действительно, за ночь Сальвато успел установить четыре артиллерийские батареи: одну — на углу дворца Кьятамоне, откуда простреливалась вся улица Кьятамоне, доступная также и для орудий Кастель делл’Ово; вторую — за воздвигнутым наспех укреплением между улицей Нардонез и церковью святого Фердинанда; третью — на улице Медина и четвертую — между портом Пикколо (сегодня таможней) и Иммаколателлой.

Так что едва санфедисты добрались до улицы Кончеционе, едва они появились в конце улицы Монтеоливето и достигли улицы Нуова, как сразу с трех сторон загремела канонада и они поняли, что жестоко ошиблись, вообразив, будто республиканцы уступили.

Санфедисты отошли туда, где им не грозили метательные снаряды, укрылись на поперечных улицах, куда не могли попасть ядра и картечь.

Все же город на три четверти был в их руках: они могли вволю грабить, поджигать, разрушать дома патриотов, убивать, душить, поджаривать и пожирать их владельцев.

Но странная неожиданность: ярость лаццарони прежде всего обратилась против святого Януария.

На Старом рынке, напротив лавки раненого Беккайо, собралось нечто вроде военного суда с участием самого живодера, чтобы судить святого.

Для начала толпа запрудила его церковь, несмотря на сопротивление каноников, которых сбили с ног и топтали башмаками.

Затем разнесли двери ризницы, где под замком хранился бюст покровителя Неаполя вместе с бюстами других святых, составляющих его свиту. Кто-то непочтительно схватил святого в охапку, вытащил из церкви и под вопли «Долой святого Януария!» водворил на каменную тумбу на углу улицы Сант’Элиджо.

С большим трудом удалось отговорить чернь от намерения забросать бюст святого камнями.

Но, пока толпа ломилась в церковь, явился человек, который благодаря своему весу в глазах простонародья и известности в бедных кварталах Неаполя имел большое влияние на лаццарони.

Этот был фра Пачифико.

В бытность свою матросом фра Пачифико несколько раз наблюдал на борту своего корабля военный суд. Он знал, как он проходит, и придал судилищу видимость порядка.

Послали в Викариа, добыли там пять судейских одеяний и две адвокатские мантии, и процесс начался.

Один адвокат выступал в роли общественного обвинителя, другой — в роли официального защитника.

Святого Януария допросили по всем правилам.

Потребовали от него назвать свое имя, фамилию, возраст, сословную принадлежность, рассказать, за какие заслуги удостоен он был столь высокого положения.

За святого отвечал его защитник, и, надо сказать, отвечал куда добросовестнее, чем это делают обычно адвокаты. Он высоко оценил героическую смерть святого, его отеческую любовь к Неаполю, его чудеса: не только превращение крови, но и то, что по его молитвам паралитики бросали свои костыли; упавшие с шестого этажа вставали на ноги целыми и невредимыми; застигнутые бурей суда благополучно возвращались в гавань; Везувий угасал от одного его присутствия при извержении; наконец, австрийцы были разбиты при Веллетри вследствие обета, данного Карлом III, пока он прятался в печи.

Но, к несчастью для святого Януария, его поведение, столь примерное в прошлом, сделалось непонятным и двусмысленным с того момента, как в город вошли французы. Чудо, сотворенное в час, заранее назначенный генералом Шампионне, и все другие чудеса, совершенные в пользу Республики, были серьезной провинностью со стороны святого, и тут ему трудно было оправдаться.

Он пытался возражать, что Шампионне прибегнул к запугиванию, в ризнице находились адъютант и двадцать пять гусаров, наконец, ему угрожали расправой, если чудо не свершится.

На это ему ответили, что святому, уже однажды претерпевшему мученичество, не следовало так легко поддаваться запугиванию.

Но Януарий с величайшим достоинством возразил, что опасался он не за себя, ибо положение блаженного делало его неуязвимым и укрывало от любых покушений, а за дражайших своих каноников, которые питали гораздо меньшую склонность к мученическому концу; что их страх перед пистолетом посланца французского генерала был столь велик, а молитвы их столь ревностны, что он, святой, не мог устоять; однако, если бы он увидел, что каноники расположены принять венец мучеников, никакая сила не заставила бы его совершить чудо, принуждать же их он не смел.

Само собой разумеется, все эти доводы были победоносно разбиты обвинителем, так что в конце концов его противник вынужден был умолкнуть.

После бурных дебатов приступили к голосованию, и святой Януарий был разжалован; более того, его присудили к потоплению в море.

Затем заседание продолжилось. Под дружные крики на место покровителя города выдвинули святого Антония, который, раскрыв «заговор веревок», отнял у Януария остаток его популярности. Итак, Антония возвели в ранг святого покровителя Неаполя.

В 1793 году Франция низложила самого Господа Бога; почему бы Неаполю в 1799 году не свергнуть святого Януария?

Его бюст обвязали веревкой вокруг шеи, проволокли по всем улицам, а затем потащили в ставку кардинала; тот утвердил вынесенный приговор, объявил святого Януария лишенным высокого чина верховного командующего войсками королевства и от имени короля наложил секвестр на его сокровища и все его имущество; его преемником кардинал признал святого Антония и даже — что доказывало причастность его преосвященства к свершившемуся перевороту — вручил толпе лаццарони огромную хоругвь с изображением святого Януария, которого преследует святой Антоний, вооружившийся розгами.

Убегающий же святой Януарий в одной руке держит связку веревок, в другой — трехцветное знамя Неаполя.

Тот, кто знаком с неаполитанскими лаццарони, может себе представить, какую радость доставил им подобный подарок: он был принят с ликующими воплями, и это еще больше распалило в толпе жажду убийства и грабежей.

Знаменосцем единодушно был избран фра Пачифико, и он с хоругвью в руках занял место во главе процессии.

За ним двигалась другая хоругвь, с изображением Руффо, коленопреклоненного перед святым Антонием, который открывает кардиналу заговор веревок.

Эту хоругвь нес Бассо Томео в сопровождении своих трех сыновей в качестве телохранителей.

Затем следовал маэстро Донато; он тащил на веревке святого Януария, ибо подразумевалось, что с той минуты, как святому был вынесен приговор, он принадлежит палачу, словно простой смертный.

А сзади валила тысячная толпа, вооруженная чем попало, рыча, вопя, высаживая двери, выбрасывая в окна мебель, из которой тут же складывали и разжигали костры, и оставляя за собою кровавый след.

Вдруг распространился слух — то ли его пустили в насмешку, то ли тут снова проявилось суеверие черни, — будто у всех патриотов где-нибудь на теле имеется татуировка в виде дерева Свободы, и это послужило поводом к странным надругательствам. Каждого схваченного в городе или у него дома патриота лаццарони раздевали донага и гнали по улицам ударами бича, а устав от погони, убивали выстрелом в спину из ружья либо пистолета или стреляли жертве в ноги, чтобы продлить ее мучения.

Герцогиню де Пополи и герцогиню де Кассано, совершивших непростительный, с точки зрения лаццарони, проступок (ведь они собирали средства для патриотов-бедняков), выволокли из их дворцов; их платья, юбки — словом, всю одежду — обрезали ножницами от подола до пояса, а затем этих почтенных и целомудренных женщин, которых не могло унизить никакое оскорбление, погнали оголенными с улицы на улицу, с площади на площадь, с одного перекрестка на другой. После этого их отвели в Кастель Капуано и бросили в тюрьму Викариа.

Была еще одна женщина, как и они, заслужившая прозвание матери Отечества; то была подруга Луизы герцогиня Фуско. Кто-то произнес ее имя, — по преданию, один из тех, кому она оказывала помощь, — и лаццарони немедленно решили пойти за нею в ее дом и подвергнуть ее такому же наказанию. Но путь в Мерджеллину преграждали республиканские войска, стоявшие между площадью Витториа и замком Сант’Эльмо. Когда толпа докатилась до Джардини, не зная, что они охраняются, ее встретил дружный ружейный огонь, и она невольно подалась назад, оставив на земле дюжину убитых и раненых.

Однако неудача эта отнюдь не отвратила лаццарони от их затеи: скоро они появились на подъеме Сан Никола да Толентино. Но на улице Сан Карло алле Мортелле их встретил такой же огонь, и снова на землю начали падать убитые и раненые.

Наконец лаццарони поняли, что, не зная расположения республиканских войск, они угодили на какую-то оборонительную линию. Тогда они решили обогнуть высоты монастыря святого Мартина, где реяло республиканское знамя, дойти по улице Инфраската до улицы Святого Януария Антиньянского и по склону Вомеро спуститься к Кьяйе.

Тут они уже были как дома. Некоторые задержались, чтобы помолиться перед изображением мадонны Пие ди Гротта, но большинство продолжало путь через Мерджеллину к дому герцогини Фуско.

Когда они дошли до Львиного фонтана, вожак банды предложил для большей верности проникнуть в дом без лишнего шума. Но кто-то закричал, что здесь имеется женщина еще более преступная, нежели герцогиня Фуско: та, что подобрала раненого адъютанта генерала Шампионне, та, что выдала Беккеров и привела их к гибели.

И все тотчас вспомнили о Луизе Сан Феличе.

Послышались крики: «Смерть Сан Феличе!»

Не думая больше о предосторожностях, необходимых для захвата герцогини Фуско, лаццарони ринулись к Дому-под-пальмой, выломали садовые ворота и по ступеням террасы ворвались в особняк.

Как известно читателю, дом был пуст.

В первом порыве ярости оборванцы разбили оконные стекла, выбросили через окна мебель, но это не принесло им удовлетворения.

Вскоре опять послышались вопли: «Герцогиню Фуско!», «Герцогиню Фуско!», «Смерть матери Отечества!» Толпа ворвалась в коридор, соединявший оба дома, и хлынула из особняка Сан Феличе в покои герцогини.

Достаточно было одного взгляда, чтобы убедиться, что если дом Сан Феличе покинут всеми обитателями уже несколько дней тому назад, то дом герцогини оставлен только сейчас.

На столе, сервированном прекрасным серебром, виднелись остатки обеда; в спальне хозяйки валялись на полу недавно сброшенные одежды: это свидетельствовало о том, что герцогиня бежала, переодевшись в чужое платье. Если бы лаццарони не развлекались грабежом и разгромом дома Луизы Сан Феличе, они наверняка успели бы схватить герцогиню Фуско, за которой им пришлось так далеко идти, напрасно подставив под пули добрых два десятка своих людей.

Их охватила дикая ярость. Они принялись стрелять из пистолетов по зеркалам, поджигать драпировки, рубить топорами мебель, как вдруг, в разгар этих занятий, из сада послышался крик, от которого они содрогнулись; дерзкий голос прокричал им в самые уши:

— Да здравствует Республика! Смерть тиранам!

Ответом был каннибальский рев: нашелся все же кто-то, на ком можно будет выместить свое разочарование!

Через окна и через двери толпа хлынула в сад.

Сад представлял собою удлиненный четырехугольник, засаженный прекрасными деревьями и окруженный стенами; в нем не было никакого строения, способного послужить убежищем, так что тот, кто столь неосторожно и столь дерзко выдал свое присутствие, не мог ускользнуть от погони.

Садовая калитка, выходившая на Позиллипо, была приотворена, может быть, через нее и скрылась герцогиня Фуско?

Такое предположение перешло в уверенность, когда у этой калитки, обращенной к холму, подобрали носовой платок с инициалами герцогини.

Она не могла далеко уйти, и лаццарони уже собирались обшарить окрестности, когда снова, непонятно откуда, послышался крик, еще более дерзкий, чем прежде: «Да здравствует Республика! Смерть тиранам!»

Разъяренные лаццарони обернулись. Деревья были недостаточно высоки и не так густо посажены, чтобы среди них мог спрятаться человек, да к тому же крик, казалось, доносился из дома, со второго этажа.

Часть грабителей побежала в дом и устремилась вверх по лестнице, остальные остались в саду и вопили:

— Бросьте его нам через окно!

Именно таково и было намерение достойных санфедистов, но напрасно они искали, заглядывали под кровати, в шкафы, в печные трубы — никакого патриота нигде не было.

Неожиданно над головами тех, кто остался в саду, в третий раз прозвучал тот же революционный призыв. Стало ясно, что кричавший прячется в ветвях великолепного дуба, закрывавшего своей тенью чуть ли не треть сада.

Все глаза обратились к дереву, напряженно всматриваясь в листву. Наконец на одной ветке лаццарони заметили взгромоздившегося на нее, как на жердочку клетки, попугая герцогини Фуско, ученика Николино и Веласко; в суматохе он вылетел в сад и с испугу не нашел ничего лучшего, как выкрикивать патриотический лозунг, которому научили его два республиканца.

Напрасно бедная птица обнаружила свое присутствие и свои политические убеждения: лучше бы попугаю скрыть и то и другое. Как только его обнаружили и признали в нем виновника суматохи, на него уставились дула санфедистских ружей; прогремел залп, и птица упала, пробитая тремя пулями.

Это немного утешило лаццарони в их неудаче: по крайней мере, они хоть с кем-то посчитались. Правда, птица не человек, но некоторые люди так походят на говорящих птиц!

Свершив эту казнь, они вспомнили о святом Януарии, которого Донато все еще волочил за собою на веревке, и, поскольку они находились в двух шагах от залива, несколько лаццарони прыгнули в лодку и вышли в открытое море, а там Донато, не один раз окунув святого в воду, под вопли и улюлюканье отпустил веревку, так что святой Януарий, решив, должно быть, что не время показывать чудеса, вместо того чтобы всплыть на поверхность, то ли от бессилия, то ли из презрения к небесному блаженству погрузился в бездну морскую и исчез в ней.

CLVI

ПОСЛАНЕЦ

С высоты крепостных башен Кастель Нуово Луиза Сан Феличе и Сальвато, на чью руку она опиралась, могли видеть все, что происходило в Доме-под-пальмой и в доме герцогини Фуско.

Луиза не понимала, откуда взялось это нашествие и какова его цель. Но читатель помнит, что герцогиня отказалась последовать за подругой в Кастель Нуово и сказала, что лучше останется дома, а если ей будет угрожать серьезная опасность, у нее имеется способ бежать.

Судя по движению, происходившему в Мерджеллине, опасность была серьезной, но Луиза надеялась, что герцогине удалось скрыться.

Она очень испугалась, когда внезапно услышала выстрелы, ведь ей в голову не приходило, что целились в попугая.

В это время какой-то человек, одетый как крестьянин из Абруцци, тронул Сальвато за плечо; тот обернулся и радостно вскрикнул.

Он узнал патриота, которого посылал к своему отцу.

— Видел ты его? — живо спросил Сальвато.

— Да, ваше превосходительство, — отвечал посланец.

— Что ты ему сказал?

— Ничего. Я передал ему ваше письмо.

— Что он сказал тебе?

— Ничего. Он передал мне вот эти три бусины из своих четок.

— Хорошо. Что я могу сделать для тебя?

— Предоставить мне как можно больше возможностей служить Республике, а когда все рухнет, дать умереть за нее.

— Как тебя зовут?

— Мое скромное имя вам ничего не скажет. Я даже не неаполитанец, хотя и прожил десять лет в Абруцци; но я гражданин того пока еще безвестного Града, который станет когда-нибудь столицей всего человечества.

Сальвато поглядел на него с удивлением.

— По крайней мере, оставайся с нами, — сказал он.

— Таковы мое желание и мой долг, — был ответ.

Сальвато протянул неизвестному руку; он понимал, что такому человеку нельзя предлагать иной награды.

Посланец вошел в форт, а Сальвато вернулся к Луизе.

— Вижу по твоему лицу, что есть добрые вести, возлюбленный мой Сальвато! — промолвила Луиза.

— Да, этот человек и вправду принес мне добрую весть.

— Этот человек?

— Взгляни на эти три бусины из четок.

— Вижу. И что же?

— Эти бусины говорят о том, что нас отныне стерегут преданное сердце и непреклонная воля и, какая бы нам ни грозила опасность, не следует отчаиваться.

— Кто же прислал этот талисман, кто столь счастлив, что внушает тебе такое доверие?

— Человек, одаривший меня любовью, равной той любви, что я питаю к тебе, — мой отец.

И Сальвато, имевший уже случай, как читатель, может быть, помнит, поговорить с Луизой о своей матери, впервые рассказал ей ужасное предание о своем рождении — то, что он рассказывал шести заговорщикам в вечер своего появления во дворце королевы Джованны.

Сальвато уже заканчивал свою повесть, когда внимание его привлекли маневры английского фрегата «Sea-Horse», которым, как было сказано выше, командовал капитан Болл. Фрегат этот, стоявший на якоре против военной гавани, описывал теперь широкий полукруг перед Кастель Нуово и Кастель делл’Ово, приближаясь к Мерджеллине, то есть как раз к тому месту, где лаццарони, спустившиеся с Вомеро, творили только что описанную расправу в Доме-под-пальмой и в особняке герцогини Фуско.

Когда молодой человек поглядел в подзорную трубу, ему показалось, будто англичане выгрузили четыре пушки крупного калибра и выставили батарею у Виллы — в месте, известном под названием Тюильри.

Через два часа в конце Кьяйи началась сильная канонада и ядра стали впиваться в стены Кастель делл’Ово.

Узнав, что лаццарони прошли через Вомеро к Мерджеллине, кардинал тем же путем послал им подкрепление, состоящее из русских и албанцев, а капитан Болл привез им пушки, которые можно было поднять вверх по улице Инфраската и спустить вниз по Вомеро.

Именно эта батарея и обстреливала Кастель делл’Ово.

Теперь, когда санфедисты захватили этот новый пункт, патриоты оказались окружены со всех сторон и легко было понять, что новая батарея, надежная опора санфедистов, может нанести Кастель делл’Ово величайший урон.

После пятого или шестого залпа Сальвато увидел, как от стены замка, словно от борта гигантского корабля, накрепко привязанного к берегу, отделилась шлюпка.

Ею управлял патриот; он заметил Сальвато на крепостной башне, по мундиру признал в нем одного из высших офицеров и показал ему издали письмо.

Сальвато велел отворить дверь потерны.

Через десять минут посланец стоял перед ним с письмом в руке.

Сальвато пробежал письмо и, поскольку оно имело важное значение для всех, проводил Луизу в ее комнату, спустился во двор, велел позвать коменданта Масса и находящихся в крепости офицеров и прочел им следующее:

«Мой дорогой Сальвато!

Я заметил, что Вы с таким же интересом, как и я, но не с такого удобного места следите за сценами, только что развернувшимися в Мерджеллине.

Не знаю, не мешает ли Вам Пиццофальконе, частью заслоняющий от Вас набережную Кьяйа, столь же отчетливо видеть то, что происходит в Тюильри; на всякий случай ставлю Вас об этом в известность.

Англичане выгрузили там четыре пушки, а русские артиллеристы установили батарею, которую охраняет батальон албанцев.

Слышите, как она чирикает?

Если она прощебечет так хотя бы сутки, то стоит лишь явиться новому Иисусу Навину с полудюжиной труб — и рухнут стены Кастель делл’Ово.

Мне-то все равно, но женщины и дети, укрывшиеся в нем, принимают такую перспективу отнюдь не столь философски и каждый раз, как ядро ударяет в стену, разражаются воплями и стенаниями.

Вот вам картина довольно прискорбного положения, в каком мы пребываем.

А вот что я беру на себя смелость Вам предложить, чтобы выйти из этого затруднения.

Лаццарони говорят, что, когда Господу Богу становится скучно там, наверху, он отворяет одно из небесных окон и глядит на Неаполь.

Так вот, мне почему-то кажется, что Господь скучает как раз сегодня, стало быть, он отворит одно из этих окон и поглядит на нас.

Попробуем сегодня вечером поразвлечь его представлением, которое должно быть ему весьма приятно (если я правильно представляю себе Господа Бога), — а именно, зрелищем того, как отряд порядочных людей дает трепку банде отпетых негодяев.

Что Вы на это скажете?

Со мною сотня гусаров, они жалуются, что у них затекли ноги; каждый сохранил по карабину и по две дюжины патронов, которые им не терпится пустить в ход.

Не откажите в любезности, передайте мое предложение Мантонне и патриотам из монастыря святого Мартина. Если оно им подходит, пусть подадут нам сигнал ружейным залпом, и ровно в полночь мы с Вами соединимся и вместе отслужим мессу на площади Витториа.

Постараемся, чтобы эта месса была достойна кардинала!

Ваш искренний и преданный друг

Николино».

Последние слова письма заглушили аплодисменты.

Комендант Кастель Нуово захотел лично возглавить отряд, выделенный для ночной вылазки.

Однако Сальвато заметил ему, что его долг и общие интересы требуют, чтобы он оставался на своем посту и держал ворота открытыми для раненых на тот случай, если патриоты окажутся отброшенными назад.

Масса уступил настояниям Сальвато, которому в таком случае, бесспорно, выпадало на долю командование операцией.

— А теперь, — спросил молодой генерал, — нужен решительный человек, чтобы доставить копию этого письма генералу Мантонне?

— Я доставлю, — прозвучал чей-то голос.

И Сальвато увидел, что, раздвигая ряды, к нему пробирается тот самый генуэзский патриот, который отвозил письмо его отцу.

— Невозможно, — возразил он.

— Почему невозможно?

— Потому что не прошло и двух часов, как вы вернулись, вы, должно быть, на ногах не держитесь от усталости.

— Из этих двух часов час я проспал. Я отдохнул.

Сальвато знал мужество и ум этого человека и потому не стал долее противиться. Он снял копию с письма Николино и передал генуэзцу, предупредив, что бумагу следует вручить Мантонне в собственные руки.

Посланец взял письмо и удалился.

Он пошел по переулку Страда Нуова, по улицам Монте ди Дио и Понте ди Кьяйа, наконец, по откосу Петрайо добрался до монастыря святого Мартина.

Находящихся там патриотов он застал в большой тревоге. Их неприятно поразила канонада, которую они слышали со стороны набережной Кьяйа. Узнав, что речь идет о попытке заставить эти пушки умолкнуть, все они, и первым Мантонне, согласились послать отряд в двести человек на помощь двум сотням калабрийцев, руководимым Сальвато, и двумстам гусарам из отряда Николино.

Не успели закончить чтение письма, как послышалась стрельба со стороны Джардини. Мантонне приказал немедленно выйти на помощь атакуемым. Но, прежде чем его люди добрались до подъема Сан Никола да Толентино, они увидели бегущих к главному штабу патриотов. Те рассказали, что батальон албанцев, неожиданно выскочив из переулка Васто, напал на малочисленный пост в Джардини и смел его превосходящими силами.

Албанцы никому не давали пощады, и лишь поспешное бегство спасло жизнь тем, кто принес эту весть.

Отряд возвратился в монастырь святого Мартина.

Положение было отчаянное, под угрозой оказался в особенности план, составленный на следующую ночь. Пути сообщения между обителью святого Мартина и Кастель делл’Ово были теперь перерезаны. Правда, оставалась надежда пробиться силой, но шум битвы насторожил бы тех, кого хотели застать врасплох.

Мантонне считал, что надо любой ценой и немедленно вернуть Джардини, но генуэзский патриот, относивший письмо, за которого Сальвато поручился как за человека редкого ума и истинного мужества, заявил, что берется к одиннадцати часам очистить всю улицу Толедо от лаццарони и обеспечить проход республиканцам. Мантонне потребовал, чтобы с ним поделились планом; генуэзец согласился, но при условии, что больше никто ничего не узнает. Переговорив с ним, Мантонне, казалось, заразился его уверенностью в успехе дела.

Итак, стали ждать ночи.

С последним ударом колокола, отзвонившего «Ave Maria», грянул залп со стороны обители святого Мартина, извещавший Николино и Сальвато, что к полуночи они должны быть готовы к выступлению.

В десять часов вечера генуэзец — с него все не сводили глаз, ибо от успеха его замысла зависел итог ночной экспедиции, которая, по словам Николино, должна была развлечь и обрадовать Господа Бога, — итак, в десять вечера генуэзец потребовал перо и бумагу и написал какое-то письмо.

Кончив писать, он снял сюртук, надел засаленную рваную куртку, заменил трехцветную кокарду красной, заложил между дулом и штыком своего ружья приготовленное письмо, вышел окольным путем на улицу Фориа и очутился на улице Толедо, миновав Бурбонский музей, так что казалось, будто он направлялся от моста Магдалины, с громадным трудом проложил себе дорогу через толпу и наконец остановился у главной ставки обоих главарей санфедистов.

Главарями, как помнит читатель, были Фра Дьяволо и Маммоне.

Они занимали нижний этаж дворца Стильяно.

Маммоне сидел за столом, на котором, как обычно, лежал свежеспиленный верх человеческого черепа, взятый у мертвого, а быть может, у умирающего и еще хранивший остатки мозга.

Разбойник сидел одинокий и угрюмый: никто не захотел разделить трапезу этого тигра.

В соседней комнате ужинал Фра Дьяволо. Рядом с ним, одетая в мужское платье, сидела та самая прекрасная Франческа, у которой он убил жениха и которая уже через неделю пришла к убийце в горы.

Посланца провели к Фра Дьяволо.

Он протянул главарю бандитов свое ружье и предложил вытащить доставленную им депешу.

Она действительно была адресована Фра Дьяволо будто бы от имени кардинала Руффо.

В ней содержался приказ знаменитому вожаку разбойников немедленно собрать всех его людей на мосту Магдалины; по словам его преосвященства, речь шла о ночной вылазке, которую доверить можно лишь такому выдающемуся человеку, как Фра Дьяволо.

Что касается Маммоне, чей отряд уменьшился вдвое, ему следовало отвести людей за Бурбонский музей и укрепиться там, а утром занять прежний пост.

Приказ был подписан кардиналом, а в приписке значилось, что нельзя терять ни минуты. Фра Дьяволо встал и отправился посоветоваться с Маммоне. Посланец пошел следом.

Как уже говорилось, Маммоне ужинал.

То ли он почувствовал недоверие к вновь прибывшему, то ли просто пожелал оказать честь кардиналу, только он наполнил вином череп, служивший ему чашей, и предложил посланцу выпить за здоровье кардинала Руффо.

Тот принял череп из рук сорского мельника, воскликнул «Да здравствует кардинал Руффо!» и, не выказывая ни малейшего отвращения, опустошил чашу одним глотком.

— Ладно, — проговорил Маммоне, — возвращайся к его преосвященству и скажи, что мы повинуемся.

Посланец вытер рот рукавом, вскинул ружье на плечо и вышел.

Маммоне покачал головой.

— Что-то не нравится мне этот малый, — сказал он.

— Правда, — подхватил Фра Дьяволо, — и выговор у него странный.

— Давай вернем его, — сказал Маммоне.

Оба бросились к дверям. Посланец уже поворачивал за угол переулка Сан Томмазо, но был еще виден.

— Эй! Друг! — крикнул Маммоне.

Тот обернулся.

— Вернись-ка на минуту, нам надо тебе кое-что сказать.

Посланный вернулся с превосходно разыгранным безразличием.

— К услугам вашей милости. В чем дело? — спросил он, поставив ногу на первую ступень дворца.

— Дело в том, что я хотел тебя спросить, из какой ты провинции родом?

— Из Базиликаты.

— Врешь! — вмешался случайно находившийся рядом матрос. — Ты генуэзец, как и я, узнаю тебя по выговору.

Матрос еще не договорил, как Маммоне выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил в несчастного патриота. Тот упал замертво.

Пуля пробила ему сердце.

— Снимите череп у этого предателя, наполните его кровью и принесите ко мне, — приказал Маммоне.

— Но один череп уже лежит на столе у вашей милости, — отвечал лаццароне, которому, вероятно, не пришлось по сердцу такое приказание.

— Выбрось старый и принеси новый. Даю клятву с этой минуты не пить дважды из одного.

Так умер один из самых пламенных патриотов 1799 года. Умер, оставив по себе только воспоминание. Имя его осталось неизвестным, и поиски, предпринятые автором этих строк, оказались безуспешными.

CLVII

ПОСЛЕДНЕЕ СРАЖЕНИЕ

Увидев, что человек, которого он знал и чей план одобрил, не возвращается, Мантонне понял, что посланный или схвачен, или убит.

Он предвидел такую возможность и был готов заменить неудавшуюся хитрость другой.

Он приказал, чтобы в верхнем конце улицы Инфраската шесть барабанов били сигнал к атаке, причем с таким пылом и энергией, словно за ними движется двадцатитысячная армия.

К тому же он велел бить не неаполитанский, а французский сигнал.

Конечно, Фра Дьяволо и Маммоне подумают, будто комендант форта Сант’Эльмо решился, наконец, на вылазку, и устремятся навстречу французам.

Все произошло именно так, как предполагал Мантонне: при первых же раскатах барабана Фра Дьяволо и Маммоне схватились за оружие.

Этот барабанный бой, эти зловещие звуки подтверждали, казалось, приказ кардинала.

Несомненно, в ожидании этой предвиденной им вылазки он и призвал к себе Фра Дьяволо и велел Маммоне укрепиться позади Бурбонского музея, расположенного напротив спуска улицы Инфраската.

— Ну-ну! — пробормотал, качая головой, Фра Дьяволо. — Ты, кажется, немного поторопился, Маммоне, и кардинал мог бы с полным основанием сказать тебе: «Каин, что ты сделал с братом своим?»

— Прежде всего генуэзец не может быть и никогда не будет мне братом.

— Ну, а если солгал не этот посланец, а генуэзский матрос?

— Что ж, тогда я заполучу еще один череп.

— Чей?

— Череп генуэзца.

Переговариваясь таким образом, оба главаря призвали своих людей к оружию и, сняв войска с улицы Толедо, побежали вместе с ними к Бурбонскому музею.

Мантонне услышал шум, увидел факелы; подобные блуждающим огням, они двигались над морем голов от монастыря Монте Оливето к подъему Студи.

Он понял, что пришел его час, и ринулся вниз по улице Таверна Пента и переулку Колонне Кариати на улицу Толедо. С помощью двух сотен людей он занял на улице Толедо то самое место, которое десятью минутами раньше занимали аванпосты Фра Дьяволо и Маммоне.

Республиканцы, не теряя времени, двинулись в сторону Дворцовой площади, так как общий сбор был назначен в конце Санта Лючии, у подножия Пиццофальконе, напротив Кастель делл’Ово.

Кастель делл’Ово действительно оказался бы центром военных действий, если бы патриоты из отряда Мантонне спустились вниз через Джардини и по улице Понте ди Кьяйа. Но, как мы видели, захват Джардини противником все изменил.

Так что не успел отряд Мантонне дойти до улицы Толедо, как республиканский пост на площади Святого Фердинанда, приняв их в темноте за санфедистов, открыл по ним огонь.

Несколько человек ответили на выстрелы, и патриоты уже начали было перестрелку между собою; но тут Мантонне бросился вперед один с криком: «Да здравствует Республика!»

Заслышав этот возглас, с энтузиазмом подхваченный с обеих сторон, патриоты с баррикад и патриоты из монастыря святого Мартина кинулись в объятия друг к другу.

К счастью, невзирая на полсотни ружейных выстрелов, только один человек был убит и еще двое легко ранены.

Сорок защитников баррикад потребовали разрешения присоединиться к экспедиции, и под одобрительные крики были тотчас приняты в отряд Мантонне.

Патриоты молча спустились по улице Джиганте, прошли по Сайта Лючии; когда до замка Кастель делл’Ово осталось каких-нибудь пятьсот шагов, четверо с баррикад, знавшие пароль, выдвинулись вперед, чтобы не повторилось недоразумение, происшедшее с небольшим отрядом на площади Святого Фердинанда.

Предосторожность оказалась не лишней.

Вскоре к ним присоединились Сальвато с двумястами калабрийцев и Микеле с сотней лаццарони. Со стороны Кастель Нуово никого более не ожидалось, так что, если бы выросший отряд внезапно появился теперь близ Санта Лючии, он мог бы принести противнику серьезные неприятности.

Все это было объяснено патриотам в двух словах.

Пробило полночь. Все собрались на месте условленной встречи. Пересчитали ряды: в наличии оказалось семьсот человек, вооруженных до зубов и намеренных дорого продать свою жизнь. Тут же была принесена клятва отомстить врагам за убитого по ошибке патриота.

Республиканцы знали, что у санфедистов нет особого пароля и они опознают друг друга по возгласу «Да здравствует король!».

Первый санфедистский пост стоял у Санта Мария ин Портико.

Сюда еще не дошла весть о захвате албанцами Джардини, поэтому часовые не удивились (тем более что они слышали стрельбу со стороны улицы Толедо), когда к ним приблизился отряд, восклицавший: «Да здравствует король!»

Они подпустили к себе республиканцев почти вплотную и уже готовились побрататься с ними, как вдруг засверкали кинжалы и часовые пали жертвами своей доверчивости.

Только один успел выстрелить и крикнуть: «Тревога!»

Командир батареи, бывалый солдат, был осмотрительнее, чем неопытные санфедисты. Услышав выстрел и возглас часового, он мгновенно поднял своих людей; послышались крики «Стой!».

Патриоты поняли, что обнаружены, и, оставив всякие предосторожности, ринулись на батарею с криком «Да здравствует Республика!».

Пост состоял из калабрийцев и отборных солдат кардинала, так что битва была отчаянной. Николино, Мантонне и Сальвато творили чудеса, Микеле от них не отставал. Земля покрылась мертвыми телами. Бились два часа, захлебываясь в крови. Наконец республиканцы взяли верх и овладели батареей. Канониры были перебиты у собственных пушек, а пушки заклепаны.

Так оказалась достигнута главная цель трех вылазок, предпринятых республиканцами. До рассвета оставался еще целый час, и Сальвато предложил захватить врасплох албанский отряд, стоящий в Джардини и препятствующий связи между Кастель делл’Ово и монастырем святого Мартина.

Предложение было горячо одобрено.

Республиканцы разделились на два отряда.

Один под предводительством Сальвато и Микеле двинулся по улице Сан Паскуале и улице Санта Тереза а Кьяйа и, оставаясь необнаруженным, остановился на улице Рочелла за дворцом Васто.

Другой, возглавляемый Николино и Мантонне, поднялся вверх по улице Санта Катерина, но, замеченный на улице Кьяйа противником, был вынужден открыть огонь.

Заслышав первые выстрелы, республиканцы из отряда Сальвато и Микеле устремились через все ворота и сады дворца Васто к Джардини, вскарабкались на стены и оттуда обрушились на тылы албанцев.

Те, как истые горцы, сопротивлялись героически, но их противниками владело мужество отчаяния: в этом последнем сражении они поставили на карту свою жизнь.

Албанцы были истреблены поголовно.

И тогда победители, оставив в кровавой грязи своих и чужих мертвецов, опьяненные победой, обратили взоры к улице Толедо.

Маммоне и Фра Дьяволо, оправившись от первой неожиданности, поняли, что барабаны на улице Инфраската били ложную тревогу, чтобы прикрыть настоящую; они вернулись на прежние свои позиции на улице Толедо. С некоторой тревогой прислушивались они к шуму битвы в Джардини и немного успокоились лишь через полчаса, когда сражение затихло; но вдруг из лабиринта улочек, спускающихся от переулка Аффлитто к переулку Карита, вырвалась человеческая лавина; грозная, смертоносная и разрушительная, прокатилась она, оттесняя назад аванпосты, все сметая на своем пути, оставляя на каменных плитах след из мертвых тел в триста метров шириною, а затем хлынула в противоположные улицы.

Отряды патриотов соединились на площади Кастелло и на улице Медина. Три командира обнялись, ведь в таких крайних случаях люди, расставаясь, не ведают, увидятся ли когда-нибудь снова.

— Право, не знаю, — воскликнул Николино, вернувшийся в Кастель делл’Ово со своим отрядом из двухсот солдат, который уменьшился на пятую часть, — право, не знаю, отворил ли Господь Бог свое окно, но, если нет, он явно оплошал. Славное представилось бы ему зрелище! Он увидел бы людей, которые предпочитают умереть свободными, чем жить под властью тирании!

Сальвато отвел своих калабрийцев к Кастель Нуово. Комендант Масса не сомкнул там глаз всю ночь и тревожно прислушивался к стрельбе: сначала она удалялась, потом стала приближаться. Когда занялся день, он увидел, как с площади Кастелло и улицы Медина выбежали республиканцы, и велел отворить ворота замка, чтобы принять их в случае поражения.

Но республиканцы победили, и теперь, когда пути были вновь свободны, каждый, даже Мантонне, мог вернуться на прежние позиции.

Итак, широко раздвинутые челюсти ворот замка снова сомкнулись за спинами Сальвато с его калабрийцами и Микеле с отрядом лаццарони, уменьшившимся на целую четверть.

Николино был уже на пути к Кастель делл’Ово, Мантонне последовал за ним, чтобы вернуться на гору и войти в стены монастыря святого Мартина.

Республиканцы потеряли почти двести человек, но уничтожили более семисот противников. Санфедисты были чрезвычайно удивлены тем, что в час, когда они считали себя победителями, им был устроен такой ужасающий разгром.

CLVIII

СВОБОДНАЯ ТРАПЕЗА

Эта вылазка патриотов испугала кардинала, показав ему, на что способны люди, доведенные до отчаяния. Всю ночь до него доносились отголоски сражения, но он не понимал, в чем дело; на заре он узнал о страшной ночной резне.

Руффо сейчас же вскочил в седло, чтобы лично удостовериться в том, к каким последствиям привели события минувшей ночи. В сопровождении Де Чезари, Маласпины, Ламарры и двухсот отборных всадников он выехал через ворота Святого Януария на улицу Фориа, пересек запруженную санфедистами площадь Пинье и по улице Студи выехал на улицу Толедо.

На площади Спирито Санто ему повстречался Фра Дьяволо вместе с Маммоне, и по мрачным физиономиям обоих вожаков кардинал сейчас же понял, что сведения о ночных потерях не преувеличены.

Убрать трупы и смыть кровь на мостовой еще не успели. На площади Карита лошадь кардинала заупрямилась, потому что не могла сделать ни шагу, не наступив на мертвое тело.

Кардинал спешился, вошел в монастырь Монте Оливето и оттуда послал на разведку Ламарру и Де Чезари, под страхом своей немилости запретив им что бы то ни было скрывать от него.

Затем он призвал Фра Дьяволо и Маммоне, стал расспрашивать их о ночных событиях. Но они знали только о том, что произошло на улице Толедо.

Плохая связь между различными подразделениями санфедистов помешала установлению прочных коммуникаций — таких, как в регулярной армии.

Оба вожака рассказали, что часов около трех ночи, когда этого меньше всего можно было ожидать, непонятно откуда на них налетела орда каких-то демонов. Захваченные врасплох, их люди не оказали сопротивления, и кардинал может сам убедиться, к чему это привело.

Республиканцы действительно исчезли как призраки, но словно бы в доказательство своего реального существования оставили поверженными на поле боя полторы сотни врагов.

Кардинал нахмурил брови.

Вскоре появились Де Чезари и Ламарра.

Они принесли невеселые вести.

Ламарра сообщил, что албанский батальон, принадлежавший к санфедистской коалиции, истреблен поголовно.

Де Чезари выяснил, что от поста, охранявшего батарею на Кьяйе, не осталось в живых и двадцати человек, что четыре пушки, доставленные «Sea-Horse», заклепаны, а русские канониры пали у своих орудий.

В довершение бед кардинал получил этой ночью через гонца, высадившегося в Салерно, письмо от королевы, датированное 14-м числом; она сообщала, что флот Нельсона, вышедший из Палермо, чтобы доставить наследника престола на Искью, вернулся обратно вместе с принцем, так как Нельсон получил известие, что французский флот вышел из Тулона.

Было мало вероятно, что он направлялся в Неаполь, но все же такая возможность существовала, и в этом случае все предприятие Руффо можно было считать провалившимся.

Наконец, могло повториться то, что уже произошло однажды: после Кротоне грабежи приняли неслыханный размах и три четверти санфедистов, решив, что они уже достаточно разбогатели, дезертировали вместе с оружием, снаряжением и добычей.

А теперь половина Неаполя была разграблена шайками лаццарони, и санфедистская армия вполне могла бы счесть, что другая половина не стоит тех опасностей, которым подвергался каждый, кто оставался в городе.

Кардинал не обманывался: его войско больше походило на стаю воронья, волков и стервятников, устремившихся на падаль, нежели на армию, сражающуюся за определенные принципы или идею.

Значит, прежде всего следовало приостановить грабежи лаццарони, хотя бы ради того, чтобы оставить хоть немного на долю людей, прошагавших сотню льё в надежде на богатую добычу.

Приняв решение, кардинал с той стремительностью в осуществлении своих замыслов, что составляла выдающуюся черту его дарований, велел принести перо, чернила и бумагу и тут же написал воззвание, в котором строго-настрого приказал прекратить грабеж и резню, а также заверял тех, кто сдаст оружие, что им не будет причинено никакого зла, ибо «Его Величество король намерен даровать им полную и безоговорочную амнистию».

Заметим, что это обещание нелегко согласовать с беспощадными повелениями коронованной четы относительно мятежников, если только кардинал, пользуясь своей властью alter ego, не желал спасти как можно больше патриотов.

Дальнейшее доказало, что именно таково было его намерение.

Среди прочего Руффо добавлял, что, как только тот или иной замок или крепость вывесит белый флаг в знак предложенного перемирия, все военные действия будут прекращены, и ручался своею честью за жизнь офицеров, которые захотели бы явиться в качестве парламентёров.

Это воззвание было отпечатано в тот же день и расклеено по городу на всех площадях, углах и перекрестках; а поскольку патриоты из монастыря святого Мартина, не спускаясь в город, могли остаться в неведении о новых намерениях кардинала, он послал к ним Шипионе Ламарру с белым флагом впереди и в сопровождении трубача, чтобы объявить им о готовности санфедистов к миру.

Патриоты из монастыря святого Мартина, еще возбужденные после ночных успехов (ибо они не сомневались, что именно своей победой обязаны внезапному миролюбию кардинала), заявили, что полны решимости умереть с оружием в руках и слушать ничего не хотят до тех пор, пока Руффо и санфедисты не уберутся из города.

Но Сальвато, в котором пылкая отвага воина сочеталась с мудростью дипломата, и на этот раз не согласился с Мантонне, ответившим отказом по поручению товарищей. Сальвато явился в Законодательную комиссию с предложениями кардинала в руках и, обрисовав истинное положение вещей, без труда убедил представителей народа начать переговоры, ибо, завершись эти переговоры подписанием перемирия, они явились бы единственным средством спасти жизнь замешанным в мятеже патриотам. Затем, поскольку крепости подчинялись Законодательной комиссии, коменданту Кастель Нуово Массе и коменданту Кастель делл’Ово Л’Ауроре было заявлено, что, если они сами не вступят в переговоры с кардиналом, Законодательная комиссия сделает это от их имени.

Однако ничего подобного нельзя было заявить Мантонне: он находился не в форте, а в монастыре святого Мартина и подчинялся лишь самому себе.

Одновременно Законодательная комиссия предложила Массе снестись с комендантом замка Сант’Эльмо — не для того, чтобы он принял те же условия, что и неаполитанские форты (как французский офицер, он мог действовать независимо от них, по своему усмотрению), но чтобы он одобрил капитуляцию других крепостей и тоже подписал договор, ибо его подпись с полным основанием представлялась лишней гарантией выполнения договорных условий, ведь он был только враг, тогда как остальные были мятежники.

Итак, кардиналу ответили, что предложенное им перемирие принимается, а с отказом патриотов из монастыря святого Мартина считаться не следует.

Руффо просили указать день и час встречи руководителей обеих сторон для составления условий капитуляции.

Но в течение того же дня 19 июня произошло то, чего и следовало ожидать.

Калабрийцы, лаццарони, крестьяне, каторжники — весь кровавый сброд, что пошел за Шьярпа, Фра Дьяволо, Маммоне, Панедиграно и другими бандитами лишь для того, чтобы вволю грабить и убивать, увидев воззвание кардинала, полагавшее конец разбою и поджогам, решили не подчиняться приказу и продолжать резню и разорение.

Почувствовав, что оружие, при помощи которого он до сих пор побеждал, выпадает у него из рук, кардинал содрогнулся.

Он распорядился не принимать больше в тюрьмы пленных патриотов.

Как мог, он усилил русские, турецкие и швейцарские войска — единственную силу, на которую мог положиться.

И тогда народ, вернее, банды убийц, душителей и разбойников, палившие город огнем и заливавшие его кровью, убедившись, что дорога в тюрьму закрыта для их пленников, принялись вешать и расстреливать их без суда. Наименее свирепые отправляли захваченных патриотов в распоряжение королевского коменданта на Искью; но там их встречал Спецьяле, немедленно выносивший смертный приговор; он обходился даже без допроса, когда желал поскорее разделаться с пленными, и приказывал без всякого суда бросать их в море.

С высот монастыря святого Мартина, Кастель делл’Ово и Кастель Нуово патриоты с ужасом и гневом наблюдали за происходящим в городе, в порту и на море.

Возмущение, вероятно, побудило бы их снова взяться за оружие, но в это время полковник Межан, взбешенный тем, что ему не удались переговоры ни с Директорией, ни с кардиналом, сообщил республиканцам, что у него в замке Сант’Эльмо имеется пять-шесть заложников, которых он передаст им в случае, если резня не прекратится.

В числе заложников были кузен кавалера Мишеру, лейтенант королевских войск, и один из двух братьев кардинала.

Его преосвященству доложили о положении дел.

Если избиению не будет положен конец, за каждого убитого патриота с крепостных стен будет сброшен один из заложников.

Такое известие, разумеется, озлобило обе стороны и могло бы привести к истребительной войне. Не оставалось сомнений, что храбрые и доведенные до отчаяния люди без колебаний приведут свою угрозу в исполнение.

Кардинал понял, что нельзя терять ни минуты. Он созвал всех командиров своих войск и заклинал их поддерживать среди солдат самую суровую дисциплину, обещая за это высокие награды.

Он приказал составить патрули из одних только унтер-офицеров. Эти патрули прошли по всем городским улицам и угрозами, обещаниями, деньгами добились того, что пожары погасли, перестала литься кровь. Неаполь вздохнул с облегчением.

На это ушло целых два дня.

Двадцать первого июня, воспользовавшись перемирием и спокойствием в городе, достигнутыми ценою стольких усилий, патриоты из монастыря святого Мартина и обоих замков решили сделать то же, что делали обреченные на смерть древние римляне: устроить свободную трапезу.

Не хватало лишь цезаря, к кому можно было бы обратить роковые слова: «Morituri te salutant!»[167]

То было печальное празднество, полное суровой торжественности: каждый словно бы присутствовал на собственных похоронах; празднество наподобие последнего пиршества сенаторов Капуи, по окончании которого, среди увядших цветов, под замирающие звуки лиры пошла по кругу отравленная чаша и все восемьдесят сотрапезников вкусили из нее смерть.

Местом торжества избрали площадь перед Национальным дворцом (ныне площадь Плебисцита), в те времена далеко не столь просторную, как в наши дни.

Вдоль всего стола были расставлены высокие шесты, на которых развевались белые вымпелы с черной надписью:

«ЖИТЬ СВОБОДНЫМИ ИЛИ УМЕРЕТЬ!»

Над вымпелами, на половине высоты флагштока, были укреплены три знамени, свисающие концы которого задевали головы сотрапезников.

Первое, трехцветное, было знамя свободы.

Второе, красное, являло собою символ крови — пролитой и той, которой еще предстояло пролиться.

Третье, черное, было эмблемой траура, в который облечется отчизна, если свергнутая тирания снова воцарится в ней.

В центре площади, у подножия дерева Свободы, возвышался алтарь отечества.

Начали с траурной мессы в память мучеников, павших за свободу. Епископ делла Торре, член Законодательной комиссии, прочитал заупокойную молитву.

Затем все уселись за стол.

Трапеза была суровой и печальной, почти безмолвной.

Лишь три раза молчание прерывалось двойным тостом: «За свободу и смерть!» — возгласом в честь двух великих богинь, к которым взывают угнетенные народы.

Санфедисты могли видеть это величественное празднество со своих передовых позиций, но не понимали его трагического смысла.

Один лишь кардинал размышлял о том, на какие отчаянные усилия способны люди, с такой спокойной торжественностью готовящиеся к смерти. И то ли страх, то ли восхищение еще больше укрепляли его решимость заключить с ними мир.

CLIX

КАПИТУЛЯЦИЯ

Как уже было сказано, 19 июня условия капитуляции были изложены на бумаге.

Обсуждались они на следующий день, 20-го, среди охватившей город смуты и кровопролития, и порою казалось, что невозможно будет довести переговоры до благополучного конца.

К полудню 21-го смута была усмирена, а в четыре часа состоялась «свободная трапеза».

Наконец утром 22-го полковник Межан спустился из замка Сант’Эльмо с эскортом, составленным из роялистской кавалерии, и направился в Директорию для переговоров.

Сальвато с великой радостью наблюдал за всеми этими приготовлениями к миру. Разграбление дома Луизы, ползущие по городу слухи, будто она выдала Беккеров и привела их к гибели, внушали ему страшную тревогу за судьбу молодой женщины. Не зная страха, когда опасность угрожала ему самому, он становился робок и пуглив, как ребенок, когда дело касалось Луизы.

К тому же в его сердце зашевелилась теперь новая надежда. Любовь его к Луизе возрастала с каждым днем; обладание лишь усилило ее. Их связь приобрела теперь такую гласность, думал он, что Луизе немыслимо оставаться в Неаполе и ждать возвращения мужа. И вполне возможно, что она воспользуется выбором, предоставленным патриотам, — оставаться в Неаполе или бежать, — чтобы покинуть не только Неаполь, но и вообще Италию. Тогда уж она будет безраздельно и навсегда принадлежать ему, Сальвато, и ничто не сможет их разлучить.

Во время мирных переговоров, которые велись под его руководством, Сальвато, движимый этими помыслами, многократно разъяснял Луизе смысл пятого пункта капитуляции, согласно которому все упомянутые в документе лица имели право по своему желанию остаться в Неаполе либо отплыть морем в Тулон.

И каждый раз Луиза вздыхала, прижимала его к своей груди, но ничего не говорила.

Дело было в том, что Луиза, несмотря на свою великую любовь к Сальвато, еще ничего не решила и в страхе отворачивалась от будущего, отступая перед необходимостью причинить столь огромное горе или мужу, или любовнику.

Конечно, будь она свободна, для нее, как и для Сальвато, не существовало бы большего счастья, как последовать за другом сердца хоть на край света. Она без сожаления оставила бы друзей, Неаполь, даже тот домик, где протекло ее детство, такое спокойное, чистое и беззаботное. Но рядом с образом этого счастья росли во мраке призраки сердечных угрызений, и она не могла отогнать их.

Уехать значило обречь на страдания и одинокую старость того, кто был ей отцом.

Увы! Неодолимая страсть, именуемая любовью, эта душа вселенной, побуждающая людей совершать самые великие деяния и самые страшные преступления, с голь изобретательная по части оправданий, пока грех еще не совершен, может противопоставить угрызениям совести одни только стенания и слезы.

На все настояния Сальвато Луиза не хотела ответить «да» и не осмеливалась ответить «нет».

Как многие люди в несчастье, она в глубине души уповала на чудо, что будет ниспослано свыше и укажет ей выход из безнадежного положения.

Но время шло, и, как было сказано, 22 июня полковник Межан, охраняемый роялистской кавалерией, спустился из замка Сант’Эльмо, чтобы встретиться с членами Директории.

Полковник намеревался во время визита предложить свои услуги в качестве посредника в переговорах с кардиналом, поскольку Директория не надеялась отстоять желательные для патриотов условия.

Читатели помнят ответ Мантонне: «Мы не станем вести никаких переговоров до тех пор, пока последний санфедист не покинет пределов города».

Желая составить мнение о том, в какой степени форты Неаполя способны поддержать высокомерные слова Мантонне, Законодательная комиссия, которая заседала в Национальном дворце, вызвала коменданта Кастель Нуово.

Оронцо Масса, кого мы уже неоднократно упоминали, не останавливаясь подробнее на его особе, имеет в этой книге право на нечто большее, чем простое включение его имени в мартиролог отечества.

Масса происходил из знатной семьи. С юных лет он служил артиллерийским офицером и подал в отставку через четыре года после того, как королевское правительство вступило на путь деспотизма и кровопролития, начав с казней Эммануэле Де Део, Витальяни и Гальяни. После провозглашения Республики он пожелал служить ей как рядовой солдат.

Республика сделала его генералом.

Это был человек красноречивый, бесстрашный, с возвышенными чувствами.

От имени Законодательной комиссии к Массе обратился Чирилло.

— Оронцо Масса, — сказал он, — мы пригласили вас сюда, чтобы узнать, есть ли надежда на оборону замка и спасение города. Отвечайте откровенно, ничего не утаивая, ни хорошего, ни плохого.

— Вы просите отвечать со всей прямотой, — отозвался Масса. — Я так и сделаю. Город потерян. Никакие усилия, никакой человек, будь то сам Курций, не могут его спасти. Что касается Кастель Нуово, хозяева в нем пока еще мы, но по одной-единственной причине: против нас воюют неопытные солдаты, неумелые банды, руководимые священником. Море, гавань, порт в руках врага. Замок беззащитен против артиллерии. Куртина разрушена, и если бы я был не осажденным, а осаждающим, я взял бы замок за два часа.

— Значит, вы за мир?

— Да, если мы можем заключить его на условиях, согласных с нашей воинской и гражданской честью, в чем я, впрочем, сомневаюсь.

— А почему вы сомневаетесь в том, что мы можем заключить почетный мир? Разве вы не знаете предложенных Директорией условий?

— Знаю и потому сомневаюсь, что кардинал их примет. Враг, который кичится тем, что он прошел триумфальным маршем через всю страну вплоть до наших стен, враг, подстрекаемый низостью Фердинанда и ненавистью Каролины, не захочет даровать жизнь и свободу вождям Республики. Я считаю, что следует, по крайней мере, двадцати гражданам принести себя в жертву ради спасения всех. Поскольку таково мое решение, я прошу вписать меня или, вернее, разрешить мне поставить мое имя первым в списке.

Под ропот восхищения он подошел к столу председателя и твердой рукой начертал на чистом листе бумаги сверху:

«Оронцо Масса — к смерти».

Загремели аплодисменты, и законодатели в один голос вскричали:

— Все! Все! Все!

Комендант Кастель делл’Ово Л’Аурора тоже не видел возможности держать долее оборону и рассудил также, как его коллега Масса.

Оставался Мантонне; надо было склонить его к мнению других командующих: ослепленный храбростью, он всегда сдавался последним, когда следовало уступить доводам разума.

Решено было, что генерал Масса поднимется в монастырь святого Мартина и переговорит с патриотами, укрепившимися у подножия замка Сант’Эльмо; если ему удастся прийти к согласию с ними, он предупредит полковника Межана, что его присутствие в Директории необходимо.

Коменданту Кастель делл’Ово был выдан пропуск от имени кардинала.

Комендант Масса убедил Мантонне в том, что самое верное решение — принять участие в переговорах и заключить мир на предложенных Директорией условиях и даже на худших; затем, как договаривались, он сообщил полковнику Межану, что его ждут, чтобы передать условия кардиналу.

Вот почему 22 июня комендант замка Сант’Эльмо покинул крепость и спустился в город.

Он направился прямо к занимаемому Руффо дому у моста Магдалины, не скрыв от Директории, что не питает особых надежд на принятие кардиналом подобных условий.

Кардинал поджидал парламентёра в обществе кавалера Мишеру, английского командующего Фута, командующего русским отрядом Белли и командующего оттоманскими силами Ахмета.

Межан был немедленно препровожден к его преосвященству и представил ему параграфы капитуляции — документ, уже подписанный генералом Массой и комендантом Л’Ауророй.

Кардинал взял бумагу, прочитал ее и вместе с кавалером Мишеру и главами английского, русского и турецкого войск вышел в соседнюю комнату, чтобы обсудить условия.

Через десять минут он вернулся, взял перо и без дальнейших разговоров поставил под именем Л’Ауроры свою подпись.

Затем он передал перо командующему Футу, тот в свою очередь командующему Белли, а последний — командующему Ахмету.

Единственное, чего потребовал кардинал, — пометить договор не подлинной датой его подписания, 22 июня, а четырьмя днями раньше, то есть 18-м.

Это требование, с которым сейчас же согласился полковник Межан, но которое показалось загадкой всем остальным, для нас вовсе не является загадочным, поскольку мы глубже знакомы с той эпохой и к тому же в 1860 году нам посчастливилось заполучить в свои руки переписку короля и королевы.

Кардинал хотел, чтобы дата подписания договора предшествовала дате получения им письма от королевы, где ему решительно возбранялось вести какие бы то ни было переговоры и заключать соглашения с мятежниками.

Он желал получить право сказать, будто письмо пришло, когда капитуляция уже была подписана.

А теперь, ввиду исторической важности этого документа, мы представляем нашему читателю подлинный текст договора о капитуляции, все его десять пунктов, ибо доныне он публиковался либо не полностью, либо в измененном виде.

Здесь речь идет об ужасной тяжбе, здесь кардинал Руффо, осужденный в первой инстанции пристрастным и плохо осведомленным судьей — Историей, вернее, одним историком, — апеллирует к потомству против Фердинанда, против Каролины и против Нельсона.

Вот дословный текст договора о капитуляции.

«Статья 1

Кастель Нуово и Кастель делл’Ово будут переданы в распоряжение командующих войск его величества короля Обеих Сицилии и его союзников — короля Англии, императора Всероссийского и султана Оттоманской Порты — со всеми военными и съестными припасами, артиллерией и всеми видами снаряжения, хранящегося на складах, описи коих будут составлены полномочными комиссарами обеих сторон после подписания настоящей капитуляции.

Статья 2

Войска, составляющие гарнизоны крепостей, покинут их не раньше, чем суда, о которых речь пойдет ниже и которые предназначены для отправки в Тулон желающих того лиц, будут готовы поднять паруса.

Статья 3

Гарнизоны покинут крепости на почетных условиях, то есть с оружием и снаряжением, под барабанный бой, с запаленными фитилями, развернутыми знаменами и при двух орудиях каждый; оружие они сложат на берегу.

Статья 4

Безопасность личности и имущества, движимого и недвижимого, всех лиц, составляющих оба гарнизона, будет уважаема и гарантирована.

Статья 5

Все вышеназванные лица смогут выбрать, взойти ли им на борт парламентёрских судов, приготовленных для отправки в Тулон, или же остаться в Неаполе, где ни им, ни их семьям не будет нанесено никакого ущерба.

Статья 6

Условия настоящей капитуляции равным образом распространяются на лиц обоего пола, находящихся в стенах крепостей.

Статья 7

Преимуществами тех же условий будут пользоваться и все лица, сражавшиеся в рядах республиканских войск и взятые в плен войсками Его Величества короля Обеих Сицилии или его союзников в боях, имевших место до начала осады крепостей.

Статья 8

Господа архиепископ Салернский, Мишеру, Диллон и епископ Авеллинский, содержащиеся под стражей, будут переданы коменданту форта Сант’Эльмо, где они останутся в качестве заложников до тех пор, пока изгнанные патриоты не прибудут в Тулон.

Статья 9

Исключая вышеназванных лиц, все заложники и пленные, состоящие на службе государя и содержащиеся в крепостях под стражей, будут отпущены на свободу сразу же после подписания настоящей капитуляции.

Статья 10

Статьи настоящей капитуляции не могут быть выполнены прежде, чем они будут полностью одобрены комендантом форта Сант’Эльмо.

Совершено в Кастель Нуово, 18 июня 1799 года.

Подписали:

Масса, комендант Кастель Нуово.

Л’Аурора, комендант Кастель делл’Ово.

Кардинал Руффо, главный наместник Неаполитанского королевства.

Антонио, кавалер Мишеру, полномочный представитель Его Величества короля Обеих Сицилии при русских войсках.

Э. Дж. Фут, капитан военного флота Его Британского Величества.

Белли, командующий войсками Его Величества императора России.

Ахмет, командующий оттоманскими войсками».

Ниже подписей ответственных лиц, принимавших участие в заключении договора о капитуляции, можно было прочесть следующие строки:

«В силу совещания, предпринятого 3 мессидора военным советом в форте Сант’Эльмо, где обсуждалось помеченное 1 мессидора письмо генерала Масса, коменданта Кастель Нуово, комендант замка Сант’Эльмо одобрил условия вышеизложенной капитуляции.

Подписано:

Межан.

Форт Сант’Эльмо,

3 мессидора VII года Французской республики (21 июня 1799 года)».

В день фактического подписания капитуляции, то есть 22 июня, кардинал Руффо, весьма довольный столь благополучным исходом событий, составил для короля подробный отчет обо всех предпринятых действиях и поручил капитану Футу, одному из лиц, подписавших документ, передать письмо его величеству в собственные руки.

Капитан Фут незамедлительно отбыл в Палермо на «Sea-Horse» — уже несколько дней как он сменил на посту командира этого корабля капитана Болла, которого отозвал к себе Нельсон.

На следующий день кардинал отдал распоряжение как можно скорее привести в полную готовность те суда, каким предстояло перевезти в Тулон неаполитанских патриотов.

В тот же день в письме к Этторе Карафе он предложил ему сдать командиру Пронио крепости Чивителлу и Пескару на тех же условиях, на каких сдались Кастель Нуово и Кастель делл’Ово.

Но, поскольку он опасался, что граф ди Руво не доверится его словам, а в письме заподозрит ловушку, кардинал обратился к патриотам с вопросом, нет ли у Этторе Карафы какого-нибудь друга в одном из неаполитанских замков, кому он полностью доверяет и кто возьмется доставить письмо и разъяснить графу истинное положение вещей.

Сделать это вызвался Николино Караччоло; он получил пакет из рук кардинала и отправился в путь.

В тот же день был отпечатан и расклеен по городу указ за подписью главного наместника.

В нем объявлялось, что война окончена, в государстве не существует более ни партий, ни фракций, ни друзей и врагов, ни республиканцев и санфедистов, а есть отныне только народ, состоящий из братьев и сограждан, равно подчиненных своему государю, сограждан, которых король желает видеть примиренными, равно любя их всех.

До этой минуты патриоты были настолько уверены в своей скорой гибели, что теперь даже те, кто не вполне доверял обещаниям Руффо, решили отправиться в изгнание, считая это благом по сравнению с той участью, к которой они себя готовили.

CLX

ИЗБРАННИКИ МЕСТИ

Среди хора голосов, радостных или печальных — в зависимости от того, кто в толпе изгнанников больше дорожил родиной, а кто жизнью, — в одном из покоев Кастель Нуово замерли в молчаливом горестном объятии двое молодых людей.

То были Луиза и Сальвато.

Луиза все еще не приняла никакого решения, но на следующий день, 24 июня, ей предстояло выбрать между супругом и возлюбленным: надо было либо остаться в Неаполе, либо уехать во Францию.

Она плакала, но за весь вечер не в силах была вымолвить ни слова.

Сальвато, тоже безмолвный, долго стоял перед нею на коленях, наконец обнял ее, они сели рядом, и он прижал ее к сердцу.

Пробило полночь.

Луиза подняла омытые слезами лихорадочно блестевшие глаза и сосчитала один за другим все двенадцать ударов, потом, охватив рукою шею возлюбленного, прошептала:

— О нет, я никогда не смогу этого сделать…

— Чего не сможешь, любимая моя Луиза?

— Расстаться с тобой, мой Сальвато! Никогда. Никогда!

— О! — произнес молодой человек, вздохнув свободнее.

— Пусть будет со мной все что угодно Господу Богу, но мы или вместе останемся жить, или вместе умрем!

Она разрыдалась.

— Послушай, — сказал Сальвато. — Нам вовсе не обязательно задерживаться во Франции, я последую за тобой куда ты захочешь.

— А твое офицерское звание? Твое будущее?

— Жертва за жертву, любимая. Повторяю, если ты хочешь бежать на край света от воспоминаний, которые ты здесь оставляешь, я пойду с тобой на край света. Зная тебя, мой чистый ангел, я молю Бога, чтобы мое присутствие и вечная моя любовь помогли тебе все забыть.

— Но я не уеду тайком как женщина неблагодарная, не сбегу как неверная жена; я напишу ему, я все ему расскажу. Настанет день, когда его великое, прекрасное, возвышенное сердце меня простит и лишь в тот день, когда он отпустит мой грех, я прощу себе сама.

Сальвато разжал объятия, приблизился к столу, приготовил бумагу, перо и чернила, потом вернулся к Луизе и поцеловал ее в лоб.

— Оставляю тебя в одиночестве, святая грешница, — промолвил он. — Исповедуйся Богу нему. Та, кого Иисус Христос укрыл своим плащом, была достойна прощения не более, чем ты.

— Ты покидаешь меня! — воскликнула молодая женщина, почти испуганная тем, что ей предстоит остаться одной.

— Надо, чтобы слова твои во всей чистоте текли из твоей целомудренной души в его преданное сердце; мое присутствие замутит прозрачный кристалл. Мы встретимся через полчаса и никогда больше не станем разлучаться.

Луиза потянулась к нему, он запечатлел на ее лбу поцелуй и вышел.

Тогда она поднялась, прошла по комнате и села к столу.

Все движения ее были исполнены медлительности, какая овладевает нами в высшие моменты нашей жизни; ее неподвижный взор, казалось, пытался различить во мраке будущего то место, на которое обрушится удар, измерить, сколь глубоко вонзится меч страдания.

Грустная улыбка пробежала по ее губам, и, покачав головой, она прошептала:

— Бедный друг! Как тебе будет больно… — И добавила еще тише, почти неслышно: — Но не более, чем мне.

Она взяла перо, оперлась щекой на левую руку и стала писать.

«Возлюбленный отец мой! Милосердный друг!

Зачем Вы покинули меня, когда я хотела следовать за Вами? Почему не вернулись, когда буря уносила Вас в море, а я кричала Вам с берега: „Вы не знаете, что я его люблю!“

Тогда еще было не поздно, я уехала бы с Вами, я была бы спасена!

Но Вы покинули меня, и я погибла.

Такова была воля рока.

Не хочу оправдываться, не хочу напоминать Вам слова, которые Вы, протянув руку к распятию, произнесли у смертного одра князя Караманико, когда он настаивал и я сама настаивала, чтобы я стала Вам супругой. Нет, для меня не существует оправданий, но я знаю Ваше сердце. Милосердие вовеки пребудет более великим, чем грех.

Преследуемая тем же роком, я пала во мнении людей и в отношении политическом и ныне покидаю Неаполь, разделяя судьбу несчастных изгнанников; среди них, о добрый мой судия, нет никого несчастнее меня; я еду во Францию.

Последние минуты перед моим изгнанием принадлежат Вам, так же как Вам будут принадлежать последние часы моей жизни. Оставляя родину, я думаю о Вас; о Вас я буду думать, покидая этот мир.

Объясните необъяснимую загадку: сердце мое не устояло, душа осталась чистой; Вы и поныне обладаете лучшей частью моего существа.

Слушайте, друг мой! Слушайте, отец!

Я бегу от Вас не столько из любви к человеку, за кем я следую, сколько оттого, что мне стыдно взглянуть Вам в глаза. За него я готова отдать свою земную жизнь, за Вас я отдала бы спасение в мире ином. Куда ни забросит меня судьба, Вы будете знать об этом. Если Вам потребуется моя преданность, позовите меня: я вернусь, чтобы упасть к Вашим ногам.

А теперь позвольте мне просить Вас за невинное создание, которое не только не знает, что обязано своей жизнью греху, но и вообще еще не знает, что живет. Оно может оказаться на земле в полном одиночестве. Его отец солдат, он может быть убит; его мать в отчаянии, она может умереть. Обещайте мне что, пока Вы живы, мое дитя не будет сиротой.

Я не увожу с собой ни одного дуката из денег, помещенных в банке Беккеров. Надо ли Вам говорить, что я совершенно невиновна в их смерти и перенесла бы любые пытки, но не вымолвила бы ни слова им во вред! Из этих денег, в случае моей смерти, отдайте сколько сочтете нужным ребенку, которого я Вам завещаю.

После того как я высказала все это, можете поверить, обожаемый отец мой, я сказала все, и больше говорить мне нечего. Душа моя переполнена, голова раскалывается. Я пишу Вам, а мне кажется, будто я вижу Вас снова, и я заново переживаю в сердце своем те восемнадцать лет, на протяжении которых Вы проявили ко мне такую доброту, я простираю к Вам руки как к Господу Богу, коему поклоняются, чьи заветы попирают, но все же стремятся к нему всей душой. О, зачем Вы не здесь, а за двести льё от меня! Я чувствую, что бросилась бы к Вам, припала бы к Вашему сердцу, и ничто не могло бы меня оторвать от него.

Но что бы ни творил Господь, он творит ко благу нашему. В глазах людей я теперь не только неблагодарная жена, но еще и мятежная подданная, и мне надо расплачиваться сразу и за то, что загублено Ваше счастье, и за то, что поставлена под сомнение Ваша верность королю. Мой отъезд послужит Вам оправданием, мое бегство Вас обелит, и Вам следует сказать: „Нечего удивляться, что, изменив мужу, она изменила и своему монарху“.

Прощайте, друг мой, прощайте, отец! Если Вам захочется представить себе мои страдания, вспомните, сколько выстрадали Вы сами. Вы испытываете лишь боль, и угрызения совести.

Прощайте, если Вы хотите меня забыть и я Вам не нужна!

Но если когда-либо я Вам понадоблюсь — до свидания!

Ваша преступная, но никогда не теряющая веры в Ваше милосердие дочь

Луиза».

Когда Луиза дописывала последнюю строку, вошел Сальвато. Заслышав его шаги, она обернулась и протянула ему письмо; но он заметил, что бумага залита слезами, и, поняв, как тяжело ей будет, если он станет читать, отвел ее руку. Она оценила эту деликатность.

— Спасибо, мой друг, — сказала она.

Затем она сложила письмо, запечатала и надписала адрес.

— А теперь подумаем, как переслать это письмо кавалеру Сан Феличе. Ведь вы понимаете, не правда ли, надо, чтобы он получил его.

— Очень просто, — отозвался Сальвато. — У коменданта Массы есть пропуск. Я одолжу у него этот пропуск и сам отнесу письмо к кардиналу с просьбой переправить его в Палермо, причем объясню, насколько важно, чтобы оно достигло цели.

Присутствие Сальвато было необходимо Луизе как воздух. Пока он был рядом, его голос отгонял осаждавшие ее призраки. Но, по ее же словам, крайне важно было, чтобы письмо дошло до кавалера.

Сальвато вскочил в седло. Помимо пропуска, Масса послал с ним человека, который нес перед ним белый флаг, так что Сальвато без всяких происшествий добрался до лагеря кардинала.

Руффо еще не ложился. Он велел просить Сальвато, едва узнал имя посетителя.

Кардиналу оно было известно, он знал, какие чудеса отваги совершал молодой человек во время осады Неаполя. Руффо сам был смелым человеком и уважал храбрецов.

Объяснив причину своего посещения, Сальвато добавил, что желал явиться лично не только заботясь о сохранности письма, но и ради того, чтобы познакомиться с необыкновенным человеком, свершившим дело восстановления монархии. Хотя сам он почитает реставрацию злом, все же не может не признать, что в роли победителя кардинал проявил умеренность и предложил великодушные условия мира.

Кардинал выслушал эти комплименты, по всей видимости ласкавшие его самолюбие, и взглянул на принесенное Сальвато письмо. Увидев адрес кавалера Сан Феличе, он невольно вздрогнул.

— Это письмо, случайно, не от жены кавалера? — спросил он.

— Да, от нее, ваше преосвященство.

Кардинал прошелся по комнате с озабоченным видом.

И вдруг, остановившись перед Сальвато, он спросил:

— Эта дама вас интересует?

Сальвато не удержался от жеста изумления.

— О, я спрашиваю не из пустого любопытства, — снова заговорил кардинал, — и сейчас вы в этом убедитесь. К тому же я священник, и доверенная мне тайна будет сохранена так же свято, как на исповеди.

— Бесконечно, ваше преосвященство!

— В таком случае, господин Сальвато, позвольте мне в знак восхищения вашей доблестью шепнуть вам, что занимающая вас особа жестоко скомпрометирована и, если она находится в городе и ее безопасность не подпадает под условия договора о капитуляции фортов, надо немедленно препроводить ее в Кастель делл’Ово или в Кастель Нуово и найти средство пометить дату ее прибытия пятью или шестью днями ранее.

— А в противном случае, ваше преосвященство, следует ли ей чего-либо опасаться?

— Нет, моя подпись послужит ей, надеюсь, достаточной охраной. Но в любом случае примите все меры, чтобы она погрузилась на корабль в числе первых. Знайте, что весьма могущественная особа желает ее смерти.

Сальвато побледнел как полотно.

— Синьора Сан Феличе не покидала Кастель Нуово с самого начала осады. Следовательно, на нее распространяются условия договора, подписанного генералом Массой и вашим преосвященством, — произнес он глухо. — Но я все-таки весьма признателен вам, господин кардинал, за ваш совет и приму его к сведению.

Поклонившись, он хотел удалиться, но Руффо удержал его за плечо.

— Еще одно слово, — промолвил он.

— Слушаю, ваше преосвященство, — отвечал молодой человек.

Было ясно, что кардинал хочет что-то сказать, но колеблется: в его душе происходит борьба.

Наконец первоначальное побуждение взяло верх.

— В ваших рядах есть человек, который мне не друг, но я уважаю его за храбрость и ум. Я хотел бы спасти его.

— Этот человек приговорен к смерти? — спросил Сальвато.

— Как и супруга кавалера Сан Феличе, — отвечал кардинал.

Сальвато почувствовал, как на лбу его выступает холодный пот.

— И оба одной и той же персоной? — выговорил он.

— Одной и той же, — отозвался кардинал.

— И, по словам вашего преосвященства, это персона весьма могущественная?

— Разве я так сказал? Я оговорился, следовало сказать всемогущая.

— Я жду, ваше преосвященство, когда будет назван человек, кому вы оказываете честь своим уважением и кого берете под свое покровительство.

— Франческо Караччоло.

— И что я должен ему сказать?

— Скажите ему что хотите; но вам я говорю, что жизнь его под угрозой или, вернее, не будет в безопасности до тех пор, пока он не окажется за пределами королевства.

— Благодарю ваше преосвященство от его имени, — сказал Сальвато. — Все будет сделано согласно вашему желанию.

— Подобный секрет можно доверить только такому человеку, как вы, господин Сальвато. И притом лишь тогда, когда знаешь, что нет нужды просить этого человека о молчании, настолько ясно он понимает значение открывшейся ему тайны.

Сальвато поклонился.

— Имеются ли у вашего преосвященства еще какие-нибудь указания?

— Только одно.

— Какое же?

— Берегите себя, генерал. Самые храбрые мои люди, видевшие вас в сражении, говорят о вашей безрассудной отваге. Ваше письмо будет доставлено кавалеру Сан Феличе, даю в том слово.

Сальвато понял, что аудиенция окончена. Он еще раз поклонился, вышел и поскакал обратно к Кастель Нуово, предшествуемый человеком с белым флагом и погруженный в глубокую задумчивость.

Но не доезжая крепости, он остановился у Мола, прыгнул в лодку и велел грести к военной гавани, где укрывался Караччоло со своей флотилией.

Моряки рассеялись кто куда, только несколько человек из тех, кто покидает свое судно лишь в последней крайности, оставались на борту.

Сальвато приблизился к канонерской лодке, на которой находился Караччоло во время сражения 13 июня.

На палубе было всего три человека, в том числе старшина, старый моряк, проделавший с адмиралом все кампании.

Сальвато окликнул его и расспросил.

Оказалось, что Караччоло, видя, что кардинал не вступает с ним в прямые переговоры, а с другой стороны, что условия капитуляции фортов его не коснулись, рано утром переоделся в крестьянское платье и высадился на берег, причем сказал, чтобы за него не беспокоились: до того времени, когда можно будет покинуть королевство, он найдет убежище у одного из своих арендаторов, в чьей преданности не сомневается.

Сальвато вернулся в Кастель Нуово, поднялся к Луизе и нашел ее сидящей за столом, с опущенной на руки головой и в той же позе, в какой он ее оставил.

CLXI

АНГЛИЙСКИЙ ФЛОТ

Читатель помнит, что неаполитанские изгнанники, те, кто счел ссылку более безопасной, нежели дальнейшее пребывание в городе, должны были погрузиться на суда, направляющиеся в Тулон, утром 24 июня.

Действительно, всю ночь с 23 на 24-е маленький флот из тартан, фелук, баланселл, груженных продовольствием, собирался в одном месте у набережной. Но ветер дул с запада, и суда не могли выйти в открытое море.

Едва лишь начало светать, беглецы высыпали на башни Кастель Нуово и стали ждать попутного ветра и сигнала к погрузке на суда. Родственники и друзья столпились на набережной и обменивались знаками с отъезжающими, махая носовыми платками.

Среди этих машущих рук, мелькающих платков можно было различить группу из трех неподвижных фигур; эти люди никому не делали знаков, хотя один из них явно высматривал кого-то в толпе на берегу.

То были Луиза, Сальвато и Микеле.

Сальвато и Луиза стояли плечом к плечу, казалось, они одни на целом свете, видят только друг друга и не имеют никакого отношения к этой кишащей на набережной толпе.

Микеле же искал двух женщин: свою мать и Ассунту. Через некоторое время он узнал старушку, но Ассунта не показывалась, то ли потому, что отец и братья помешали ей прийти на это последнее свидание, то ли горе ее было так сильно, что она боялась не вынести его, еще раз взглянув на Микеле; напрасно его острый взгляд вглядывался вдаль, осматривая все от первых домов на улице Пильеро до Иммаколателлы.

Но внезапно его внимание было отвлечено от столь притягательного для него предмета; как и все прочие, он стал смотреть в сторону открытого моря.

И в самом деле, из-за Капри, далеко на горизонте, показались многочисленные паруса. Подгоняемые попутным ветром, они приближались и росли на глазах.

Первая мысль несчастных беженцев была, что это идет на помощь Неаполю франко-испанский флот, и они уже начали жалеть, что поторопились подписать мирный договор. Однако никто не посмел заикнуться об его отмене; впрочем, может быть, такая мысль — ведь и в лучших умах зарождаются дурные мысли — мелькнула и угасла в чьей-нибудь голове, так и не будучи никому высказанной.

Но бесспорно, что с наибольшим беспокойством, с подзорной трубой в руках, следил с балкона своего дома за приближением неизвестных кораблей кардинал Руффо.

Дело в том, что этим утром он получил доставленные по суше два письма, от короля и от королевы; некоторые места из них мы приводим ниже.

Читатели могут сами убедиться, что письма эти не могли не повергнуть кардинала в величайшее смущение.

«Палермо, 20 июня 1799 года.

Мой преосвященнейший!

Ответьте мне на вопрос, который камнем лежит на моем сердце, хотя, откровенно говоря, я считаю, что этого быть не может. Здесь ходят слухи, будто Вы заключили мирный договор с замками и на его основании всем мятежникам — даже Караччоло, даже Мантонне — дозволяется целыми и невредимыми выехать из города и удалиться во Францию. Как Вы понимаете, я не верю ни одному слову из этих досужих вымыслов. Поскольку Господь Бог дарует нам освобождение, было бы безумием оставить жизнь этим взбесившимся гадам, в особенности Караччоло, коему знакомы все углы и закоулки на наших берегах. Ах, если бы я мог войти в Неаполь с двенадцатью тысячами обещанных мне русских солдат, которым этот разбойник Тугут, наш заклятый враг, помешал пройти в Италию! Тогда я делал бы что хотел. По слава завершения всего дела выпадает на Вашу долю и на долю наших бравых крестьян, воевавших с помощью одного лишь Господа нашего и безграничного его милосердия.

Фердинанд Б.»

А вот письмо королевы. Как и послание короля, мы даем его в буквальном переводе, не меняя ни единого слова.

В этих строках распознаешь все то же лицемерие и то же упорство.

«Я пишу Вашему преосвященству не всякий день, хотя горячее желание моего сердца именно таково. Уважая многочисленные и тяжкие труды Ваши, я заверяю Вас в самой живой моей признательности за обещание милосердия и призывы к послушанию, на которые не захотели откликнуться мятежники, закоренелые в своем упрямстве; последнее весьма меня печалит ввиду тех бедствий, которые произойдут от сего неисправимого злонравия. Но для Вас это должно становиться с каждым днем все более убедительным доказательством, что, имея дело с подобными людьми, нельзя питать надежды на их раскаяние.

Одновременно с этим письмом прибудет, возможно, Нельсон со своей эскадрой. Он объявит республиканцам повеление сдаваться без всяких условий. Говорят, Караччоло ускользнет из наших рук. Это весьма бы меня огорчило, ибо подобный разбойник представлял бы ужасающую опасность для священной особы его величества. Посему я желала бы, чтобы предатель был лишен всякой возможности чинить зло.

Я хорошо понимаю, как тягостны должны быть для Вашего сердца все ужасы, о которых Вы рассказываете Его Величеству в письме от 17-го сего месяца; но, по моему разумению, мы сделали все, что могли, и проявляем, пожалуй, излишнее милосердие к бунтовщикам; вступая с ними в переговоры, мы только унизим себя без всякой пользы. Повторяю, можно начать переговоры с замком Сант’Эльмо, находящимся в руках французов, но если остальные два замка немедленно не сдадутся по требованию Нельсона, причем не сдадутся безоговорочно, они будут взяты силою и виновные получат по заслугам.

Одной из первых и самых необходимых мер должно быть заключение кардинала-архиепископа в монастырь Монтеверджине или какой-нибудь другой, лишь бы он находился за пределами своего диоцеза. Вы понимаете, что он не может оставаться долее пастырем стада, кое лживыми побасенками тщился увлечь на гибельные тропы, ни продолжать совершать таинства, которыми он так злоупотребил. Словом, невозможно оставаться епископом Неаполитанским тому, кто вел столь недостойные речи и обратил свое служение во зло.

Пусть не забывает Ваше преосвященство, что имеется еще немало такого же рода епископов. Есть еще делла Торре, Натале из Вико Эквензе; есть и Россини, невзирая на его „Te Deum“, — он должен быть отлучен от места по причине своего пастырского послания, отпечатанного в Таранто; также и многие другие признанные мятежники не могут более стоять во главе своих церквей, как и те три епископа, которые лишили сана бедного священника, чье преступление состояло лишь в том, что он воскликнул: „Да здравствует король!“ Это подлые монахи и мерзкие церковники; ими возмущаются даже французы, и я настаиваю на наказании их, ибо религия оказывает влияние на общественное мнение, а какое же доверие могут питать народы к священникам, мнимым пастырям народным, если те восстают против короля? Посудите сами, сколь пагубным для народа было бы зрелище того, как предатели, бунтовщики и отступники продолжают пользоваться своими священными полномочиями.

Не говорю Вам того, что имеет касательство до Неаполя, ибо Неаполь еще не наш. Все, кто оттуда прибывает к нам, рассказывают о разных ужасах. Поистине мне это весьма тяжко. Но что тут поделаешь? Я пребываю в тревоге, каждую минуту ожидая вести о том, что Неаполь взят и порядок восстановлен. Когда это свершится, я сообщу Вам свои соображения, как всегда доверяя уму, талантам и знаниям Вашего преосвященства, — знаниям, таланту и уму, которые с течением времени все более меня восхищают, ибо лишь они позволили Вам предпринять и со славою исполнить неслыханное дело: без денег, без армии отвоевать утраченное нами королевство. Ныне Вашему преосвященству остается выполнить дело еще более славное, а именно перестроить королевство на основании истинного и прочного умиротворения; и, отдавая справедливость моему верному народу, с чувством благодарности к нему, я предоставляю преданному сердцу Вашего преосвященства взвесить все, что произошло за последние полгода, и решить, что следует делать: я полагаюсь на Вашу проницательность.

Супруги Гамильтон сопровождают лорда Нельсона в его плавании.

Вчера я виделась с сестрою Вашего преосвященства и братом Вашим Пепе Антонио: он пребывает в совершенном здравии.

Можете не сомневаться, Ваше преосвященство, признательность моя к Вам столь велика, что простирается на всех Ваших близких.

С преисполненным благодарности сердцем, остаюсь Вашим истинным и вечным другом,

Каролина.

20 июня 1799 года».

Получив два эти письма, вслед за которыми появился английский флот, кардинал подумал, что ему предстоит столкновение с Нельсоном по вопросу о мирном договоре; патриоты же, увидев, что новый корабль, несущий героя Абукира, поднял флаг Великобритании, напротив, обрадовались, ибо они больше доверяли английскому адмиралу, чем Руффо, и предпочитали иметь дело с великой нацией, чем с шайкой бандитов.

Как только Нельсон выбросил красный вымпел, отметив это пушечным выстрелом, от его борта — то можно было различить с берега сквозь окутавший судно дым — отделился адмиральский ял. В нем сидели десять гребцов, два офицера и старшина; ял направился прямо к мосту Магдалины, так что у кардинала не оставалось сомнений, что офицеры едут именно к нему.

Действительно, ял пришвартовался у Маринеллы.

Заметив, что офицеры расспрашивают о чем-то бродивших по набережной лаццарони, и догадываясь, что они ищут его резиденцию, кардинал выслал навстречу своего секретаря Саккинелли, приглашая прибывших к себе.

Вскоре ему доложили о прибытии капитанов Болла и Трубриджа, и оба офицера вошли в кабинет с присущим англичанам чопорно-самонадеянным видом. Высокое положение кардинала Руффо в католической церковной иерархии ничуть не умерило их заносчивости, поскольку оба они были протестантами.

Пробило четыре часа пополудни.

Трубридж, как старший по чину, приблизился к кардиналу — тот в свою очередь сделал шаг ему навстречу — и передал Руффо толстый пакет, украшенный большой красной печатью с английским государственным гербом.[168]

Приняв заданный посланными тон, кардинал слегка поклонился, сломал красную печать и прочел следующее:

«На борту „Громоносного“[169], в три часа пополудни,

Неаполитанский залив.

Ваше преосвященство,

милорд Нельсон просил меня сообщить Вам, что он получил от капитана Фута, командира фрегата „Sea-Horse“, копию договора о капитуляции, который Ваше преосвященство сочли уместным заключить с комендантами Кастель Сант’Эльмо, Кастель Нуово и Кастель делл’Ово, и что он совершенно не одобряет этот договор и полон решимости не оставаться нейтральным, имея те значительные силы, коими он имеет честь командовать. Вследствие вышеизложенного милорд направил к Вашему преосвященству капитанов Трубриджа и Болла, командующих кораблями Его Британского Величества „Каллоден“ и „Александр“. Эти капитаны полностью осведомлены относительно взглядов милорда Нельсона и будут иметь честь объяснить их Вашему преосвященству. Милорд надеется, что Ваше преосвященство разделит его мнение и завтра на рассвете можно будет действовать в согласии с Вами.

У обоих не может быть иной цели, как принудить общего врага к повиновению и отдать мятежных подданных на милость Его Сицилийского Величества.

Честь имею оставаться покорнейшим и преданнейшим слугой Вашего преосвященства.

У. Гамильтон,

чрезвычайный и полномочный посланник

Его Британского Величества

при Его Сицилийском Величестве».

Руффо был готов к возражениям, но все же никак не ожидал, что они могут быть выражены в такой безапелляционной и дерзкой форме.

Он перечел письмо, написанное по-французски, то есть на языке дипломатии; кроме всего прочего, оно было подписано именем сэра Уильяма со всеми титулами, дабы подчеркнуть, что тот высказывается не только от имени Нельсона, но и от имени Англии.

Когда кардинал, как уже было сказано, перечитал письмо, капитан Трубридж, слегка наклонив голову, спросил:

— Ваше преосвященство прочитали?

— Да, сударь, прочитал, — ответил кардинал, — но, признаюсь, не понял.

— Из письма сэра Уильяма вашему преосвященству должно быть ясно, что мы с капитаном Боллом полностью в курсе намерений милорда и можем ответить на все вопросы, какие вы нам соблаговолите задать.

— Я задам только один вопрос, сударь.

Трубридж слегка поклонился.

— Лишен ли я звания главного наместника и назначен ли на мое место милорд Нельсон?

— Нам неизвестно, смещены ли ваше преосвященство с поста главного наместника и назначен ли на это место милорд Нельсон, но мы знаем, что милорд Нельсон получил распоряжения от их королевских величеств и имел честь сообщить о своих намерениях вашему преосвященству и что на случай, если возникнут какие-либо затруднения, он имеет под своим началом двенадцать линейных кораблей, которые окажут ему поддержку.

— Больше вам нечего сообщить мне, сударь, от имени милорда Нельсона?

— Напротив. Нам велено получить от вашего преосвященства решительный ответ на следующий вопрос: может ли милорд Нельсон рассчитывать на сотрудничество с вашим преосвященством в случае возобновления военных действий против мятежников?

— Прежде всего, господа, никаких мятежников больше не существует, поскольку мятежники покорились моей власти; а поскольку нет мятежников, нет смысла против них выступать.

— Милорд Нельсон предвидел эту тонкость. Я позволю себе от его имени поставить вопрос иначе: в случае если милорд Нельсон выступит против тех, с кем вы заключили договор, будет ли ваше преосвященство действовать заодно с ним?

— Ответ будет столь же ясен, как и вопрос, сударь. Ни я, ни мои люди не выступят против тех, с кем я заключил договор. Более того, я буду изо всех сил противиться нарушению подписанного мною договора о капитуляции.

Английские офицеры переглянулись. Было ясно, что именно такого ответа они и ожидали, затем и явились сюда. Кардинал почувствовал, что весь дрожит от гнева.

Но он подумал: дело принимает настолько серьезный оборот, что нельзя допускать ни малейших неясностей; значит, объяснение с Нельсоном необходимо.

— Предвидел ли милорд Нельсон такой случай, что я пожелаю иметь с ним беседу, а если да, уполномочены ли вы, господа, проводить меня на борт его судна?

— Милорд Нельсон ничего не сказал нам на этот счет, господин кардинал; но у нас есть основания думать, что визит вашего преосвященства для него всегда честь и удовольствие.

— Господа, ничего другого я и не ожидал от вашей учтивости. Если вам угодно, я готов хоть сейчас следовать за вами.

И он указал офицерам на выход.

— Это мы готовы следовать за вашим преосвященством. Угодно ли вам будет показать дорогу?

Кардинал быстрым шагом спустился по лестнице, ведущей во двор, и, выйдя прямо на берег, знаком подозвал лодку.

Как только она подошла достаточно близко, кардинал прыгнул в нее легко, словно юноша, и уселся на почетном месте между обоими офицерами.

Прозвучала команда: «Весла на воду!», десять пар весел опустились в воду, и лодка птицей понеслась по волнам.

CLXII

ЛЕСБИЙСКАЯ НЕМЕЗИДА

На кардинале была его пурпурная мантия.

Нельсон, с приставленной к единственному глазу подзорной трубой стоявший на палубе «Громоносного», узнал по ней гостя и велел приветствовать его салютом из тридцати пушечных выстрелов.

Очутившись у почетного трапа, кардинал увидел Нельсона, который ожидал его на первой ступеньке.

Оба раскланялись, но не могли обменяться ни словом.

Нельсон не говорил ни по-итальянски, ни по-французски, кардинал понимал английский язык, но говорить на нем не умел.

Нельсон указал кардиналу путь в свою каюту. Там находились сэр Уильям и Эмма Лайонна.

Кардинал вспомнил фразу из письма королевы: «Супруги Гамильтон сопровождают Нельсона в его плавании».

Вот как было дело.

Капитан Фут, посланный кардиналом в Палермо с текстом договора о капитуляции, повстречал у Липарских островов английский флот и, узнав по вице-адмиральскому вымпелу корабль Нельсона, направился к нему.

Нельсон, со своей стороны, узнав «Sea-Horse», приказал лечь в дрейф.

Капитан Фут сошел в шлюпку и был доставлен на борт «Громоносного».

Линейный корабль «Авангард» оказался так поврежден в сражениях, что не мог продолжать плавание, особенно в предвидении будущих битв, поэтому, как мы уже говорили, Нельсон перенес свой вымпел на другой корабль.

Фут не ожидал встретиться с адмиралом и не снял копии с договора о капитуляции, но он его подписывал, а значит, внимательнейшим образом прочитал и даже принял участие в его обсуждении; стало быть, он не только мог сообщить Нельсону о факте капитуляции, но и пересказать договор подробно, в тех самых выражениях, в каких он был составлен.

Фут заметил, что с первых же слов лицо адмирала омрачилось. Да и могло ли быть иначе? Ведь Нельсон по настоянию королевы уклонился от выполнения приказа адмирала Кейта, приказавшего ему двигаться навстречу французскому флоту и принять бой с ним. Вместо этого он на всех парусах плыл к Неаполю, чтобы доставить кардиналу Руффо распоряжение их королевских величеств ни под каким видом не вступать в переговоры с республиканцами, и вот на трети пути узнает, что он опоздал и договор о капитуляции подписан два дня тому назад!

Коль скоро подобный случай не был предусмотрен, Нельсону следовало получить новые распоряжения. Поэтому он приказал Футу как можно быстрее плыть в Палермо, а сам решил лечь в дрейф и ждать его возвращения в течение суток.

Капитан Фут поспешил на свой корабль, и пять минут спустя «Sea-Horse» уже разрезал волны с отменной стремительностью, достойной мифического животного, чье имя он носил.

В тот же вечер он бросил якорь на рейде Палермо.

Королева в это время пребывала на вилле Фаворита, приблизительно в одном льё от города, который сам называл себя Счастливым.

Едва ступив на берег, капитан сел в экипаж и велел везти себя в Фавориту.

Небо казалось лазурным ковром, расшитым звездами; луна лила потоки серебристого света на восхитительную долину, тянущуюся вплоть до Кастелламмаре.

Прибыв на место, капитан назвал свое имя и велел доложить, что он прибыл из Неаполя и привез важные новости.

Королева наслаждалась прогулкой в обществе леди Гамильтон: подруги отправились на берег подышать двойной свежестью — ночи и моря.

Король был на вилле один.

Фут знал, какое влияние имеет королева на своего супруга, и уже заколебался было, не следует ли отправиться за ней, но тут появился посланный от Фердинанда и объявил капитану, что король, узнав о его прибытии, ждет его.

Выбора не оставалось — приглашение короля было равнозначно приказу. Капитан вошел к Фердинанду.

— Так это вы, капитан, — произнес король, узнав его. — Говорят, вы привезли вести из Неаполя. Надеюсь, добрые вести?

— Превосходные, ваше величество, во всяком случае на мой взгляд, ибо я привез вам известие, что война окончена, Неаполь взят, и через два дня в вашей столице не останется ни одного республиканца, а через неделю в вашем королевстве — ни одного француза.

— Как вы сказали? — отозвался Фердинанд. — Ни одного француза в моем королевстве — это хорошо; чем дальше мы будем от этих бешеных скотов, тем лучше. Но ни одного патриота в Неаполе! А куда же они денутся? На дно морское?

— Отнюдь нет, ваше величество, они на всех парусах поплывут в Тулон.

— Черт побери, вот уж что мне совершенно безразлично! Лишь бы от них избавиться. По мне ничего лучшего и не надо! Но предвижу, что королева будет недовольна. И потом, почему их отправят в Тулон, а не посадят на разные сроки в неаполитанские тюрьмы?

— Потому что кардинал вынужден был пойти на заключение с ними договора о капитуляции.

— Кардинал подписал договор о капитуляции после наших к нему писем? А на каких условиях?

— Государь, вот конверт, содержащий копию договора, по всей форме заверенную кардиналом.

— Передайте его сами королеве, капитан, я за такие дела не берусь. Проклятье! Не хотел бы я быть на месте того бедняги, который первым попадется ей на глаза после того, как она прочитает вашу депешу!

— Кардинал показал нам свои чрезвычайные полномочия главного наместника, и, увидев эти документы, мы тогда же подписали договор вместе с ним.

— Значит, вы его тоже подписали?

— Да, государь. Я от имени Великобритании, господин Белли от имени России и Ахмет-бей от имени Порты.

— И вы ни для кого не сделали исключения, когда обещали им не преследовать бунтовщиков?

— Нет.

— Ах, черт! Даже Караччоло не исключили? Даже Сан Феличе?

— Никого.

— Дорогой капитан, я велю заложить карету и уеду в Фикудзу, выпутывайтесь как знаете. Всеобщая амнистия после такого мятежа! Где это слыхано? Что скажут мои лаццарони, если не повесить им на забаву хотя бы дюжину республиканцев? Они решат, что я неблагодарный.

— А кто мешает их повесить? — послышался властный голос Каролины.

Узнав, что к королю только что прибыл какой-то английский офицер, привезший вести из Неаполя, она направилась в апартаменты мужа, незаметно вошла и услышала высказанное Фердинандом сожаление.

— Господа наши союзники, сударыня, которые подписали договор о мире с мятежниками и, по-видимому, гарантировали им жизнь.

— Кто посмел это сделать? — прошипела королева с такой яростью, что слышно было, как у нее скрипнули зубы.

— Кардинал, государыня, — спокойно и уверенно отвечал капитан Фут, — и мы вместе с ним.

— Кардинал! — королева искоса взглянула на мужа, как бы говоря: «Видите, что натворил ваш ставленник!»

— Его преосвященство, — продолжал капитан, — просит ваше величество ознакомиться с документом о капитуляции.

С этими словами он протянул королеве конверт.

— Хорошо, сударь, — сказала она. — Мы благодарим вас за труды.

И она повернулась к капитану спиной.

— Простите, государыня, — продолжал Фут все так же невозмутимо. — Я только наполовину исполнил свою миссию.

— Расправляйтесь же поскорее со второй половиной, сударь, вы понимаете, как мне не терпится прочитать эту любопытную бумагу.

— Я буду как нельзя более краток, государыня. Вблизи Липарских островов я встретил адмирала Нельсона. Я пересказал ему условия капитуляции. Он велел мне получить указания у вашего величества и немедленно доставить их ему.

С первых же слов королева обернулась к английскому капитану и стала жадно слушать.

— Вы встретили адмирала? — вскричала она. — Он ждет моих указаний? Ну, тогда еще не все потеряно. Пойдемте со мною, государь!

Но напрасно она искала глазами короля: тот исчез.

— Что ж, — пожала она плечами. — Чтобы сделать то, что мне только и остается, я не нуждаюсь ни в чьей помощи! — И, обращаясь к Футу, она прибавила: — Через час, капитан, вы получите наш ответ.

Королева вышла.

Спустя минуту в покоях дворца послышался ее яростный звонок.

На зов прибежала дежурная фрейлина, маркиза Сан Клементе.

— Объявляю вам добрую весть, дорогая маркиза: вашего друга Николино не повесят.

Впервые, говоря с маркизой, королева намекнула на любовь своей фрейлины.

Та не ожидала такого удара, и на миг у нее перехватило дыхание. Но она была не из тех, кто оставляет подобные замечания без ответа.

— Я прежде всего поздравляю с этим себя, — парировала маркиза, — а затем поздравляю и ваше величество. Убийство или повешение какого бы то ни было человека из рода Караччоло способно ужасающе запятнать любое царствование.

— Но не в том случае, когда он бьет по щекам королеву, ибо тогда он опускается до уровня крючника[170], и не тогда, когда он затевает козни против короля, ибо при этом он роняет себя до положения предателя.

— Я полагаю, ваше величество, что вы не для того оказали мне честь призвать меня к своей особе, чтобы завязать со мною дискуссию на историческую тему? — отвечала маркиза Сан Клементе.

— Нет, — промолвила королева. — Я велела вас позвать, чтобы известить, что, если вам угодно лично поздравить своего любовника, ничто вас здесь не удерживает…

Маркиза Сан Клементе поклонилась в знак согласия.

— … и еще для того, чтобы вы передали леди Гамильтон, что я жду ее к себе сию же минуту.

Маркиза вышла. Королева услышала, как она велела лакею позвать Эмму Лайонну.

Быстро подойдя к двери, Каролина гневным рывком распахнула ее.

— Почему вы перекладываете на другое лицо приказание, которое я дала вам, маркиза? — закричала она пронзительным голосом, означавшим, что ею овладел припадок гнева.

— Потому что, не состоя более на службе у вашего величества, я имею право не получать приказаний от кого-либо, даже от королевы.

И маркиза исчезла в глубине коридора.

— Наглая! — закричала Каролина. — О, если я не отомщу, то умру от ярости!

Вбежав в комнату, Эмма Лайонна увидела, что королева катается по дивану и яростно кусает подушки зубами.

— Ах, Боже мой!.. Что с вашим величеством? Что случилось?

Услышав ее голос, королева стремительно вскочила со своего ложа и, как пантера, бросилась на шею прекрасной англичанке.

— Что случилось, Эмма? Случилось то, что, если ты мне не поможешь, мое королевское достоинство будет навеки попрано и мне останется только вернуться в Вену и доживать свой век как рядовая австрийская эрцгерцогиня!

— Боже правый! А я-то прибежала к вашему величеству такая радостная! Мне сказали, что все кончено, Неаполь взят, и я уже собиралась написать в Лондон, чтобы нам прислали самые модные и нарядные бальные платья для празднеств по случаю вашего возвращения!

— Празднеств? Если бы их устроили по случаю нашего возвращения, их можно было бы назвать балами позора! Вот уж, поистине, праздник! Проклятый кардинал!

— Как, государыня! — воскликнула Эмма. — Значит, ваше величество так разгневались на кардинала?

— О, если бы ты знала, что наделал этот лжесвященник!

— Он не мог сделать ничего такого, что давало бы вам право самой губить вашу красоту. Что это за пятна на ваших прекрасных руках? Это следы ваших зубов, позвольте мне уничтожить их прикосновением моих губ. Что за слезы на ваших прекрасных глазах? Позвольте мне осушить их моим дыханием. Что за кровоточащие укусы на ваших устах? Дайте, я выпью эту кровь поцелуями. О, злая королева, милосердная ко всем, кроме самой себя!

И, говоря так, леди Гамильтон покрывала поцелуями руки Каролины, потом ее глаза, потом губы.

Королева бурно задышала, будто к ее гневу прибавилось другое чувство, столь же могучее, но более сладостное.

Она обвила руками шею Эммы и увлекла ее на канапе.

— О да, ты единственная, кто меня любит! — проговорила она, с каким-то неистовством возвращая Эмме ее ласки.

— И люблю вас за всех, — отвечала та, полузадушенная объятиями королевы, — верьте мне, моя августейшая подруга!

— Так вот, если ты меня вправду любишь, пришло время это доказать.

— Приказывайте, дорогая королева, я повинуюсь. Вот все, что я могу ответить.

— Ведь ты знаешь, что произошло, не правда ли?

— Я знаю, что явился какой-то английский офицер и от имени кардинала привез вам договор о капитуляции.

— Смотри! — сказала королева, указывая на измятые клочки бумаги, разбросанные по коврам. — Вот его капитуляция! Как, договариваться с этими негодяями! Гарантировать им жизнь! Дать им корабли для бегства в Тулон! Как будто ссылки достаточно, чтобы наказать за все их преступления! И сделать это, сделать это, — задыхаясь от бешенства, продолжала королева, — когда я письменно приказала никому не давать пощады!

— Даже прекрасному Роккаромана? — спросила Эмма, улыбаясь.

— Роккаромана искупил свою вину, перейдя к нам, — отвечала королева. — Но не об этом речь. Слушай! — продолжала она, вновь прижимая Эмму к своей груди. — У меня остается одна надежда, и, как я уже сказала, это надежда на тебя.

— Но, моя прекрасная королева, — сказала Эмма, отводя рукою волосы Каролины и целуя ее в лоб, — если все зависит от меня, значит, ничего не потеряно.

— От тебя… и от Нельсона, — произнесла королева.

Самые уверенные речи не были бы столь красноречивы, как улыбка, которою Эмма ответила на эти слова.

— Нельсон не подписывал договор, — продолжала Каролина. — Надо, чтобы он отказался его ратифицировать.

— Но я думала, что ввиду его отсутствия капитан Фут подписал за него?

— Вот именно! А теперь он скажет, что не давал ему таких полномочий, а значит, капитан Фут не имел права этого делать.

— И что же? — спросила Эмма.

— А то, что ты должна добиться от Нельсона — тебе нетрудно сделать это, чаровница, — добиться, чтобы он поступил с этим договором о капитуляции так же, как поступила я: разорвал его в клочки.

— Попробуем, — промолвила леди Гамильтон с улыбкой сирены. — Но где же Нельсон?

— Крейсирует вблизи Липарских островов, ожидает Фута с моими приказаниями. Ну что ж, их отвезешь ему ты. Как ты думаешь, рад он будет тебя видеть? Станет он оспаривать эти приказания, если они слетят с твоих губок?

— А каковы приказания вашего величества?

— Никаких договоров, никакой пощады. Понятно? Например, какой-нибудь Караччоло, который оскорбил нас, предал меня! Неужели этот человек живым и невредимым уедет, может быть, во Францию, поступит там на службу и вернется, чтобы высадить французов в любом незащищенном уголке королевства! Разве ты, как и я, не хочешь, чтобы он умер?

— Я хочу всего, чего желает моя королева.

— Так вот, твоя королева, хорошо знающая твое доброе сердце, хочет от тебя клятвы не поддаваться ни на какие мольбы, ни на какие заклинания. Дай слово, что, даже если ты увидишь у своих ног матерей, сестер, дочерей осужденных, ты ответишь, как ответила бы я сама: «Нет, нет, нет!»

— Клянусь, дорогая моя королева, быть столь же безжалостной, как вы.

— Прекрасно, это все, что мне надо. О милая владычица моего сердца! Тебе я буду обязана самым дорогим алмазом в моей короне — моим достоинством. Ибо, клянусь тебе в свою очередь, если бы этот позорный договор был соблюден, я никогда не вернулась бы в мою столицу.

— А теперь, — сказала, смеясь, Эмма, — все устроено, кроме одной мелочи. Сэр Уильям не стесняет моей свободы, но все-таки не могу же я совсем одна носиться по морям и явиться к Нельсону без него.

— Это я беру на себя, — отвечала королева. — Я дам ему письмо к Нельсону.

— А что вы дадите мне?

— Во-первых, поцелуй (королева страстно впилась губами в уста Эммы), а потом все, что тебе угодно.

— Хорошо, — сказала Эмма, поднимаясь. — Сочтемся после моего возвращения.

И она церемонно присела перед королевой:

— Ваша покорная служанка будет готова, как только прикажет ваше величество.

— Нельзя терять ни минуты, я обещала этому болвану-англичанину через час дать ответ.

— Увижусь ли я еще раз с королевой?

— Я попрощаюсь с тобой только тогда, когда ты будешь садиться в лодку.

Как и предвидела королева, ей без труда удалось уговорить сэра Уильяма взять на себя доставку ее приказа адмиралу, и ровно через час она предложила капитану Футу принять на борт «Sea-Horse» сэра Уильяма.

Сэр Уильям вез ее письменные распоряжения, но настоящий приказ получила между двумя поцелуями Эмма и тем же манером должна была передать его Нельсону.

Королева, как и обещала, рассталась с леди Гамильтон лишь на набережной Палермо и махала ей платком до тех пор, пока судно не растворилось в вечерних сумерках.

Вот таким образом сэр Уильям Гамильтон и Эмма Лайонна оказались на борту «Громоносного».

По письму, полученному кардиналом, читатель может судить, что прекрасная посланница преуспела в своей миссии.

CLXIII

КАРДИНАЛ И АДМИРАЛ

Войдя в каюту английского адмирала, кардинал Руффо быстро оглядел находившуюся там пару.

Сэр Уильям сидел в кресле перед столом, на котором были чернила, перья, бумага, а на этой бумаге валялись клочья разорванного королевой договора о капитуляции.

Эмма Лайонна лежала на канапе и, поскольку стояло жаркое время года, обмахивалась веером из павлиньих перьев.

Нельсон вошел после кардинала, указал ему на кресло, а сам сел напротив него на пушечный лафет — воинственное украшение каюты.

При виде Руффо сэр Уильям встал, но Эмма Лайонна ограничилась легким наклоном головы.

Несмотря на тридцать приветственных пушечных выстрелов, прием, оказанный кардиналу на палубе экипажем корабля, был не слишком вежливым, и, если бы Руффо понимал речь матросов так же хорошо, как книжный язык Попа и Мильтона, он наверняка подал бы адмиралу жалобу за оскорбление своего облачения и своей особы, ибо самое мягкое выражение матросов по его адресу (которое Нельсон, казалось, не услышал) было: «В воду папистского омара!»

Руффо с кисло-сладкой миной приветствовал супругов и обратился к английскому послу:

— Сэр Уильям, рад встретить вас здесь не только потому, что вы послужите — по крайней мере надеюсь на это — переводчиком мне и милорду Нельсону, но и потому, что письмо, которое имела честь направить мне ваша милость, делает причастным к вопросу и вас, и правительство, представляемое вами.

Сэр Уильям поклонился.

— Соблаговолите, ваше преосвященство, сказать милорду Нельсону то, что вам угодно ответить на это письмо, и я почту за честь как можно точнее перевести его милости ответ вашего преосвященства.

— Я отвечу, что если бы милорд прибыл в бухту Неаполя раньше или был бы лучше осведомлен о происшедших здесь событиях, то, вместо того чтобы выразить неодобрение договору о капитуляции, подписал бы его, как я, и вместе со мною.

Сэр Уильям перевел сказанное Нельсону, и тот с улыбкой отрицательно покачал головой.

Это не требовало перевода. Руффо прикусил губу.

— Тем не менее, я продолжаю думать, что милорд Нельсон или ничего не знает, или кто-то подал ему дурной совет. Так или иначе, мне следует просветить его милость в отношении капитуляции.

— Так просветите же нас, господин кардинал. В любом случае это не представит затруднений. Ведь наставление словом и примером входит в ваши обязанности.

— Постараюсь, — отвечал Руффо с тонкой улыбкой, — хотя, к моему сожалению, я говорю с еретиками, а это, сами понимаете, отнимает у меня половину надежды на успех.

Теперь настал черед сэра Уильяма прикусить губу.

— Говорите, мы вас слушаем, — произнес он.

Кардинал заговорил по-французски — впрочем, и до сих пор разговор шел только на этом языке, — и начал излагать события 13 и 14 июня. Он рассказал о страшном сражении со Скипани, о том, как оборонялись аббат Тоскано и его калабрийцы, которые предпочли погибнуть, но не сдались. С поразительной точностью пересказал он события день за днем, начиная с 14 июня и вплоть до смертоносной вылазки в ночь с 18-го на 19-е, когда республиканцы заклепали пушки, расположенные у Виллы, уничтожили до последнего человека албанский батальон, завалив трупами улицу Толедо, а сами потеряли лишь какую-то дюжину человек. Он дошел до того момента, когда понял, что необходимо сделать передышку и подписать перемирие, потому что вторичное поражение привело бы санфедистов к полному разброду, а они, надобно признаться, и без того скорее грабители, чем солдаты, умеющие сохранять боевой дух как при удаче, так и при неудаче. Кардинал добавил, что он узнал от самого короля о пребывании в Средиземном море франко-испанского флота и опасался, как бы этот флот не направился к Неаполю, поставив, таким образом, под сомнение все их дело. Ввиду этой угрозы он и поторопился заключить перемирие, ибо желал заполучить форты в свои руки и держать их в боевой готовности для обороны порта. Наконец, прибавил кардинал, завершая свою речь, договор о капитуляции был заключен честно и добровольно с обеих сторон, поэтому следует свято чтить его, а действовать иным путем значило бы нарушить международное право.

Сэр Уильям перевел Нельсону эту длинную речь в защиту нерушимости договоров, но когда он дошел до опасений кардинала увидеть на рейде Неаполя французский флот, Нельсон прервал переводчика голосом, дрогнувшим от оскорбленной гордости:

— Разве господину кардиналу не было известно, что я здесь? Или он полагал, что я позволю французскому флоту захватить Неаполь?

Лорд Гамильтон приготовился перевести слова английского адмирала, но кардинал слушал так внимательно, что, прежде чем посол успел раскрыть рот, Руффо живо возразил:

— Позволили же ваша милость французскому флоту захватить Мальту! Значит, такое могло повториться.

Теперь уже Нельсон начал кусать себе губы; Эмма Лайонна оставалась неподвижной и немой, как мраморная статуя; она уронила свой веер и лежала, опершись на локоть, словно копия Гермафродита Фарнезского. Кардинал взглянул на нее, и ему показалось, что за этой бесстрастной маской прячется гневное лицо королевы.

— Я жду ответа его милости, — холодно сказал кардинал. — Вопрос — это не ответ.

— Я отвечу вместо милорда Нельсона, — отчеканил сэр Уильям. — Короли не заключают договоров с мятежными подданными.

— Может быть, короли не заключают договоров с мятежными подданными, — возразил Руффо, — но если уж мятежные подданные заключили договор со своими королями, долг последних уважать этот договор.

Сэр Уильям перевел этот ответ Нельсону.

— Возможно, это изречение истинно для господина кардинала Руффо, — ответил английский адмирал, — но оно наверняка не является таковым для королевы Каролины. И если господин кардинал, вопреки нашему утверждению, в этом сомневается, можете показать ему клочки договора, разорванного рукою королевы, клочки, подобранные леди Гамильтон на полу в спальне ее величества и доставленные ею на борт «Громоносного». Мне неизвестно, какие распоряжения были даны вашему преосвященству в качестве главного наместника, но вот какие получил я (тут он указал на клочки договора) в качестве адмирала, командующего флотом.

Леди Гамильтон чуть заметно кивнула в знак одобрения, и кардинал окончательно уверился, что на этом совещании она представляет свою августейшую подругу.

Увидев, что Нельсон соглашается с послом, кардинал понял, что бороться ему предстоит не только с Гамильтоном, который не более чем эхо своей жены, но и с этими каменными устами, от имени королевы принесшими смерть и, как сама смерть, немыми; он поднялся, подошел к столу, за которым сидел Гамильтон, развернул один из обрывков договора, в ярости измятого руками королевы, и узнал свою подпись и печать.

— Что вы ответите на это, господин кардинал? — спросил английский посол с насмешливой улыбкой.

— Я отвечу, сударь, — сказал Руффо, — что, будь я королем, я лучше своими руками разорвал бы свою королевскую мантию, нежели договор, подписанный от моего имени человеком, который только что отвоевал для меня мое королевство.

И он презрительно уронил на стол клочок бумаги, который был у него в руках.

— Но, надеюсь, — нетерпеливо возразил посол, — вы, тем не менее, считаете этот договор разорванным не только на бумаге, но и морально?

— Вопреки морали, хотите вы сказать!

Видя, что спор продолжается, но лишь по выражению лиц собеседников судя о его смысле, Нельсон тоже встал с места и обратился к сэру Уильяму:

— Нет нужды вести столь долгую дискуссию. Если мы будем сражаться оружием софизмов и словесных уловок, кардинал, разумеется, возьмет верх над адмиралом. Поэтому, любезный Гамильтон, удовольствуйтесь вопросом к его преосвященству, упорствует ли он в намерении соблюдать договор.

Сэр Уильям по-французски повторил кардиналу этот вопрос. Руффо почти понял Нельсона, но предмет беседы был столь важен, что он не хотел отвечать до тех пор, пока окончательно не убедится в значении слов собеседника. Когда же сэр Уильям особо подчеркнул последние слова адмирала, кардинал с поклоном сказал:

— В договоре, который хочет разорвать ваша милость, участвуют представители союзных держав, я же могу отвечать лишь за себя, и я уже ответил на этот вопрос господам Боллу и Трубриджу.

— И ваш ответ был?.. — спросил сэр Уильям.

— Я поставил свою подпись и отвечаю за нее своей честью. Насколько будет в моих силах, я не позволю запятнать ни то ни другое. Поскольку же почтенные капитаны подписали договор одновременно со мною, я извещу их о намерении милорда Нельсона, и они поступят так, как сочтут нужным. Но в таком деле достаточно одного неточно переданного слова, чтобы изменить смысл всей фразы. Поэтому я буду признателен милорду Нельсону, если он представит мне письменный ультиматум.

Требование кардинала было переведено Нельсону.

— На каком языке должен быть составлен ультиматум, который вы желаете получить? — спросил он.

— На английском, — отвечал кардинал. — Я читаю по-английски, а капитан Белли — ирландец. К тому же я полагаю особо важным, чтобы столь значительный документ был от первой строки до последней написан рукою адмирала.

Нельсон кивнул, показывая, что не видит препятствий к тому, чтобы удовлетворить это пожелание, и отклоненным назад почерком, характерным для людей, которые пишут левой рукой, начертал следующие строки (мы сожалеем, что в бытность нашу в Неаполе, имея перед глазами оригинал, не смогли сделать с него автографию):

«Контр-адмирал Нельсон прибыл 24 июня с британским флотом в бухту Неаполя, где обнаружил, что с мятежниками заключен договор о капитуляции; этот договор, по его разумению, не может выполняться до ратификации его Их Сицилийскими Величествами.

Г. Нельсон».

Посол взял заявление из рук адмирала и приготовился прочесть его вслух кардиналу, но тот знаком показал, что этого не требуется, взял бумагу из рук посла, прочитал, а затем сказал, поклонившись:

— Милорд, теперь мне остается просить у вас последней милости: прикажите доставить меня на берег.

— Соблаговолите, ваше преосвященство, подняться на палубу, — отвечал адмирал, — и те же люди, которые вас сюда привезли, проводят вас обратно.

И он жестом предложил Руффо пройти на лестницу.

Поднявшись по ее ступенькам, кардинал оказался на палубе.

Нельсон стал на первую ступеньку почетного трапа и не уходил, пока кардинал не спустился в лодку. Они обменялись холодным поклоном. Лодка отделилась от судна и поплыла к берегу, однако пушки, которым надлежало почтить отбытие почетного гостя таким же числом залпов, что и его прибытие, на этот раз молчали.

Некоторое время адмирал следил взглядом за лодкой, но скоро на его плечо оперлась маленькая ручка и нежный голос шепнул на ухо:

— Горацио! Дорогой мой!

— Ах, это вы, миледи! — сказал Нельсон, вздрогнув.

— Да… Человек, за которым мы посылали, здесь.

— Какой человек?

— Капитан Шипионе Ламарра.

— Где он?

— Его провели к сэру Уильяму.

— Привез ли он вести относительно Караччоло? — с живостью спросил Нельсон.

— Не знаю, возможно, что и так. Но только он подумал, что осторожнее будет спрятаться, чтобы Руффо его не узнал, он ведь состоит у кардинала на службе как офицер для поручений.

— Пойдемте к нему. Ну, что же, довольны вы мною, миледи?

— Вы были восхитительны, и я вас обожаю.

После такого заверения Нельсон весь просиял, и они направились в апартаменты сэра Уильяма.

CLXIV

ГЛАВА, В КОТОРОЙ КАРДИНАЛ ДЕЛАЕТ ВСЕ, ЧТО МОЖЕТ, ЧТОБЫ СПАСТИ ПАТРИОТОВ, А ПАТРИОТЫ ДЕЛАЮТ ВСЕ, ЧТО МОГУТ, ЧТОБЫ СЕБЯ ПОГУБИТЬ

Вскоре мы не преминем узнать, что произошло между адмиралом Нельсоном и капитаном Ламаррой, а пока последуем за кардиналом, который возвращается с твердым решением (как он и сказал Нельсону), несмотря ни на что и вопреки всему, соблюсти договор.

Вследствие этого, вернувшись в свой дом у моста Магдалины, он тотчас вызвал к себе посланника Мишеру, командующего Белли и капитана Ахмета. Кардинал рассказал им, что капитан Фут по пути встретил адмирала и доставил из Палермо сэра Уильяма и Эмму Лайонну, которая вместо ответа королевы привезла разорванный Каролиной договор. Затем он поведал им о своем свидании с Нельсоном, сэром Уильямом и леди Гамильтон и спросил, достанет ли у собеседников решимости постыдно нарушить договор, подписанный ими в качестве полномочных представителей своих государей.

Все трое — Мишеру, представитель короля Сицилии, Белли, представитель Павла I, и Ахмет, представитель султана Селима, — выразили единодушное возмущение подобным предположением.

Тогда кардинал тотчас же вызвал своего секретаря Саккинелли и от собственного имени и от имени трех представителей, подписавших договор о капитуляции, составил следующий протест (есть ли необходимость снова напоминать читателям, что документ этот, как и все прочие, опубликованные на страницах этой книги, принадлежат к секретной переписке, найденной нами в потайных ящиках короля Фердинанда II?).

Вот он, слово в слово переведенный на французский язык:

«Договор о капитуляции замков Неаполя является полезным, необходимым и почетным для армии короля Обеих Сицилий и его могущественных союзников короля Великобритании, императора Всероссийского и султана Блистательной Порты оттоманской, ибо посредством сего договора остановлено кровопролитие и прекращена смертоносная гражданская война, вспыхнувшая между подданными Его Величества, а также и потому, что следствием упомянутого договора является изгнание общего врага.

Ко всему прочему, договор этот был торжественно заключен между представителями вышеназванных держав и комендантами замков, и было бы отвратительным преступлением против общественного доверия нарушить его либо допустить малейшее от него отклонение. Представители вышеназванных держав заклинают лорда Нельсона признать договор; они заявляют, что полны самой твердой решимости соблюдать его во всех без исключения пунктах и возлагают всю ответственность перед Богом и людьми на каждого, кто посягнет на неукоснительность сего договора».

Руффо, а после него и трое остальных подписали этот документ.

Мишеру, не без основания опасавшийся репрессий против заложников, среди которых находился его родственник, кавалерийский офицер, носивший ту же фамилию, взялся лично доставить это заявление на борт «Громоносного». Но все оказалось напрасным: Нельсон не пожелал ни устно, ни письменно что-либо подтверждать от имени Фердинанда. Он действительно не знал, каковы окончательные намерения короля, ибо тот, желая ускользнуть от первых взрывов гнева Каролины, как мы уже знаем, велел заложить карету и сбежал в Фикудзу.

Но для Руффо дело было ясно: письма, полученные им от королевской четы, определенно указывали, каким образом их авторы намерены действовать, а если бы у него оставалось на этот счет хоть малейшее сомнение, его рассеял бы один вид молчаливой, но непоколебимой Эммы Лайонны, этого сфинкса, хранящего тайну королевы.

Утро 25 июня протекло в непрерывных поездках из главного штаба на борт «Громоносного» и обратно. Неудачливыми представителями на этих переговорах были Трубридж и Болл со стороны Нельсона и Мишеру со стороны кардинала; мы говорим неудачливыми, потому что Нельсон и Гамильтон, движимые одним и тем же умонастроением, выказывали все больше решимости порвать договор и возобновить враждебные действия, а Руффо все упорнее настаивал на соблюдении условий капитуляции.

Именно тогда кардинал, не желая оказаться соучастником нарушителей договора, принял решение собственноручно написать генералу Массе, коменданту Кастель Нуово.

Послание было составлено в следующих выражениях:

«Несмотря на то что представители союзных держав полагают подписанный нами договор о сдаче замков священным и нерушимым, контр-адмирал Нельсон, командующий английским флотом, не желает его признавать. Вследствие этого патриоты, защитники замков, имеют законное право воспользоваться статьей 5, как уже сделали почти все патриоты из монастыря святого Мартина, покинув королевство сухим путем, и тоже избрать это средство спасения. Я предлагаю им такую возможность и советую ею не пренебрегать; добавлю, что англичане, господствующие в заливе, не располагают никакими военными средствами, способными помешать гарнизонам замков удалиться по суше.

Ф. кардинал Руффо».

Кардинал надеялся таким образом спасти республиканцев. Но вследствие пагубного ослепления те почитали Руффо злейшим своим врагом. Они подумали, что здесь кроется какая-то ловушка, и после бурных споров, во время которых Сальвато тщетно убеждал принять предложение кардинала, подавляющим большинством голосов было решено отказаться. От имени всех патриотов Масса ответил кардиналу следующим посланием:

«Свобода

Равенство

Генерал Масса,

командующий артиллерией и комендант Кастель Нуово.

26 июня 1799 года.

Мы обсудили Ваше письмо так, как оно того заслуживает. Не отступая от своего долга, мы будем свято чтить все статьи заключенного договора исходя из убеждения, что те же узы долга связывают всех участников столь торжественно составленного и подписанного документа. Впрочем, что бы ни случилось, нас нельзя застигнуть врасплох и невозможно устрашить, и, если нас к тому принудят, мы сумеем возобновить военные действия, прекращенные по доброй воле. К тому же капитуляция предписана нам комендантом замка Сант’Эльмо, и посему мы требуем выделить эскорт для сопровождения нарочного, отправляемого нами к французскому генералу, дабы обсудить Ваше предложение, после чего дадим Вам более точный ответ.

Масса».

В отчаянии от того, что его намерения столь дурно истолковываются, кардинал немедленно выделил требуемый эскорт и поручил его начальнику, которым был не кто иной, как Де Чезари, убедить патриотов удалиться из города, поклявшись честью, что они погубят себя, если не последуют его совету.

Для того чтобы обсудить с Межаном, как лучше поступить в столь грозных обстоятельствах, был избран Сальвато.

Так в третий раз эти два человека оказались лицом к лицу.

Сальвато не виделся с Межаном с того самого дня, когда тот откровенно предложил продать неаполитанцам свое содействие за пятьсот тысяч франков, предложение, которое, как помнит читатель, было горячо поддержано Сальвато, но отвергнуто Директорией из-за ложного представления о чести.

Ко времени переговоров по поводу подписания капитуляции Межан, казалось, успел забыть о полученном в свое время унизительном отказе. Он долго и упорно отстаивал каждую статью договора, и патриоты вынуждены были признать, что только благодаря его терпению и твердости им удалось добиться таких условий, о каких и мечтать не смели даже те из них, кто склонен был видеть все в наилучшем свете.

Столь добросовестно оказанной помощью полковник Межан завоевал полное доверие патриотов, и у них не возникло на его счет ни малейших подозрений.

К тому же ссориться с ним было не в их интересах: приняв сторону республиканцев, Межан мог их спасти, переметнувшись к противнику — погубить.

Узнав, что к нему прибыл Сальвато, Межан отослал всех присутствующих: он не хотел, чтобы кто-нибудь узнал, на каких условиях он прежде предлагал республиканцам свое содействие, а ведь Сальвато мог об этом упомянуть.

Он учтиво, даже почтительно приветствовал молодого человека и спросил, какому счастливому случаю обязан его визитом. В ответ Сальвато вручил ему письмо кардинала и от имени патриотов попросил дать им совет, которому они заранее обещали последовать.

Полковник с величайшим вниманием прочитал и перечитал это письмо, потом взял перо и под подписью кардинала начертал столь же многозначительный, сколь известный латинский стих:

Timeo Danaos et dona ferentes,

что означает: «Страшусь и дары приносящих данайцев»[171].

Прочитав пять слов, написанных полковником Межаном, Сальвато сказал:

— Полковник, я придерживаюсь мнения прямо противоположного вашему. И тем более имею на это право, что я был единственным, кто вместе с Доменико Чирилло поддержал ваше предложение принять к нам на службу пятьсот ваших солдат и уплатить по тысяче франков за каждого.

— По пятьсот франков, генерал, ведь я же обязывался привести из Капуа еще пятьсот французов. Сами видите, они были бы вам не бесполезны.

— Я настолько был в этом уверен, что предлагал выдать пятьсот тысяч франков из моего собственного состояния.

— О-о, любезный генерал, значит, вы изрядный богач?

— Да. Но к сожалению, мое богатство состоит из земель. Пришлось бы сделать добровольные или насильственные займы под этот залог и ждать окончания войны, чтобы расплатиться.

— Зачем? — насмешливо спросил Межан. — Разве Рим не пустил в продажу и не продал на треть выше истинной цены поле, где расположился лагерем Ганнибал?

— Вы забываете, что мы неаполитанцы эпохи короля Фердинанда, а не римляне времен Фабия.

— Итак, вы остались владельцами своих ферм, лесов, виноградников и своих стад?

— Увы, да.

— О fortunatos nimium, sua si bona norint, agricolas![172] — продолжал полковник все тем же насмешливым тоном.

— Тем не менее, господин полковник, у меня еще достаточно наличных денег, чтобы я мог спросить вас, какую сумму вы потребуете у каждого, кто, не доверяя Нельсону, придет просить у вас гарантированного вашим словом гостеприимства?

— Двадцать тысяч франков. Не слишком много, генерал?

— Значит, за двоих сорок тысяч?

— Если вы находите, что это слишком дорого, в вашей воле торговаться.

— Нет. Две особы, ради которых я заключаю эту сделку… ведь это сделка?

— Своего рода взаимообязывающее соглашение, как говорим мы, счетоводы; потому что, надо вам сказать, генерал, я отличный счетовод.

— Я это заметил, полковник, — отвечал, смеясь, Сальвато.

— Таким образом, как я имел честь вам доложить, это своего рода взаимообязывающее соглашение, выполнение которого одной стороной обязывает к тому же и другую сторону, тогда как нарушение обязательств влечет за собою разрыв соглашения.

— Само собой разумеется.

— Значит, вы не находите, что я дорого запрашиваю?

— Нет, поскольку те двое, о ком я упомянул, покупают за эту цену свою жизнь.

— Отлично, любезный генерал; когда ваши две особы соблаговолят явиться сюда, они будут радушно приняты.

— Оказавшись здесь, они испросят у вас всего двадцать четыре часа на го, чтобы раздобыть нужную сумму.

— Я дам им сорок восемь часов. Вы видите, я честный игрок.

— Договорились, полковник.

— До свидания, генерал.

Все так же сопровождаемый эскортом, Сальвато спустился обратно к Кастель Нуово. Он показал Массе и совету, нарочно собравшемуся для решения столь важного дела, «Timeo Danaos» полковника Межана. Поскольку мнение Межана совпадало с мнением большинства, никакой дискуссии не возникло, только Сальвато потребовал разрешения сопровождать Де Чезари и передать Руффо ответ Массы из рук в руки, чтобы самому судить о положении вещей.

Просьба его была немедленно удовлетворена, и молодые люди, которые изрубили бы друг друга на куски, если бы встретились две недели тому назад на поле сражения, теперь бок о бок поскакали вдоль набережной, и каждый приноравливал шаг своего коня к шагу лошади спутника.

CLXV

РУФФО ИСПОЛНЯЕТ ДОЛГ ЧЕСТНОГО ЧЕЛОВЕКА, А СЭР УИЛЬЯМ ГАМИЛЬТОН ПОКАЗЫВАЕТ СВОЕ ДИПЛОМАТИЧЕСКОЕ МАСТЕРСТВО

Менее чем через двадцать минут оба молодых человека очутились перед дверью небольшого дома у моста Магдалины, занимаемого кардиналом.

Де Чезари повел Сальвато за собой, так что они проникли к кардиналу без всяких затруднений.

Узнав Сальвато, Руффо поднялся с места и шагнул ему навстречу.

— Рад вас видеть, генерал, — произнес он.

— Я тоже, но пребываю в отчаянии, что привез вашему преосвященству решительный отказ.

И он вручил кардиналу его собственное письмо с примечанием Межана.

Руффо прочел и пожал плечами.

— Негодяй! — заметил он.

— Так вы с ним знакомы, ваше преосвященство? — спросил Сальвато.

— Он предложил мне за пятьсот тысяч франков сдать форт Сант’Эльмо, но я отказался.

— Пятьсот тысяч? — засмеялся Сальвато. — Похоже, это его излюбленное число.

— А, так и вы имели с ним дело?

— Да. За ту же сумму он брался сражаться против вас.

— И…

— И мы отказались.

— Оставим этих мошенников, они не стоят внимания честных людей, и вернемся к вашим друзьям; я желал бы убедить их, что они и мои друзья.

— Должен с большим огорчением признаться, что это будет трудно сделать, — отвечал с улыбкой Сальвато.

— Может статься, не столь трудно, как вам кажется, если вы захотите быть моим ходатаем перед ними, тем более что я буду действовать по отношению к вам так же, как в первую нашу встречу. И даже сверх того: тогда я только утверждал, ныне же представлю доказательства.

— Верю вам на слово, господин кардинал.

— Все равно! Когда дело идет о жизни и чести, доказательства не помешают. Садитесь-ка рядом со мной, генерал, и сами оцените то, что я намереваюсь сделать. Чтобы остаться верным своему слову, я пренебрегаю — не скажу интересами, думаю, напротив, что служу им, — я пренебрегаю распоряжениями моего короля.

Сальвато поклонился и, повинуясь приглашению Руффо, сел с ним рядом.

Кардинал вынул из кармана ключ и, положив ладонь на руку Сальвато, произнес:

— Документы, которые вы сейчас увидите, показывал вам не я; это не важно, каким образом вы о них узнали: сочините на этот счет любую басню, а если ничего не сможете придумать, сошлитесь на тростник царя Мидаса.

И, выдвинув ящик стола, он протянул Сальвато письмо сэра Уильяма Гамильтона.

— Прежде всего прочитайте эту бумагу, она от первой буквы и до последней написана рукою английского посла.

— О! — воскликнул Сальвато, пробежав глазами письмо. — Узнаю карфагенское вероломство: «Сначала сочтем пушки, и если мы сильнее, то никаких договоров». Так. Что же дальше?

— Дальше? Не желая обсуждать столь важное дело с простыми капитанами кораблей, я лично отправился на борт «Громоносного», где имел часовую дискуссию с сэром Уильямом и милордом Нельсоном. В результате этой дискуссии, в ходе которой я отказался от всякого рода сделок со своей совестью, и появилась эта бумага, написанная, как видите, собственноручно милордом Нельсоном.

И кардинал передал Сальвато бумагу, начинающуюся словами «Контр-адмирал Нельсон…» и кончавшуюся фразой «… этот договор, по его разумению, не может выполняться до ратификации его Их Сицилийскими Величествами».

— Вы правы, ваше преосвященство, — сказал Сальвато, возвращая письма, — это действительно документы величайшего исторического значения.

— А теперь скажите, что мне было делать и что бы предприняли на моем месте вы? Думаю, то, что я и сделал, ибо для честного человека тут нет выбора. Вы написали бы, не правда ли, комендантам замков — иными словами, вашим врагам — и дали бы им понять, что именно происходит. Вот мое письмо. Разве оно не ясно? Разве не содержит оно приблизительно то же самое, что на моем месте написали бы вы, то есть добрый совет, поданный противником, придерживающимся правил чести?

— Должен признаться, господин кардинал, раз уж вы призываете меня в судьи, что до сих пор ваше поведение столь же достойно, сколь поведение милорда Нельсона…

— … необъяснимо, — подсказал кардинал.

— Я хотел употребить совсем иное слово, — улыбнулся Сальвато.

— А я, дорогой генерал, — подхватил Руффо с откровенностью, на какую иногда толкала его могучую натуру способность увлекаться, — я говорю «необъяснимо», ибо для вас, не знакомого с адмиралом, его поведение поистине необъяснимо, но оно вполне объяснимо для меня. Послушайте меня как философ, то есть как человек, возлюбивший мудрость, ибо мудрость есть не что иное, как истина, а истину о Нельсоне я и намереваюсь вам открыть. Пусть совпадет, ради его чести, мое суждение с судом наших потомков!

— Слушаю, ваше преосвященство, — отозвался Сальвато, — и нет надобности говорить, с каким великим интересом.

Кардинал продолжал:

— Нельсон, дорогой мой генерал, не придворный, как я, и не образованный человек, как вы. Он не знает ничего на свете, кроме своего ремесла, но в море он гений. Да. Нельсон — это мужлан, бульдог старой Англии, грубый моряк, сын простого деревенского священника, отгороженный от всего мира бортами своего корабля; до самого Абукира ему не случалось ступить на дворцовый порог, поклониться королю, склонить колено перед королевой. Он прибыл в Неаполь — он, мореплаватель северных широт, привыкший выгонять из ледяного логова белых медведей, — и его ослепило солнце, ударило в глаза сверкание бриллиантов. Он, женатый на простолюдинке, какой-то миссис Нисбет, увидел, как королева протягивает ему для поцелуя руку, а супруга посла — губы; нет, не королева и супруга посла, я оговорился, не две женщины, а две сирены! И он стал просто-напросто слугою одной и рабом другой. В бедном его мозгу перемешались все понятия о добре и зле; интересы народов отступили перед мнимыми или действительными правами властителей. Он стал апостолом деспотизма, сеидом королевской власти. Видели бы вы его вчера на совещании, где посланницей королевской власти была та, кого Екклесиаст называет «Чужачкой», — эта Венера-Астарта, эта нечистая лесбиянка! Он не спускал с нее глаз, вернее, своего единственного глаза, а немыми устами этой провозвестницы смерти говорили ненависть и мщение. Клянусь вам, я почувствовал жалость к этому новому Адамастору, добровольно позволяющему женщине попирать стопою свою голову. Впрочем, все великие мужи — а что ни говори, Нельсон из их числа, — все великие мужи обладают подобной слабостью, от Геркулеса до Самсона и от Самсона до Марка Антония. Вот что я хотел сказать.

— Однако, — возразил Сальвато, — какими бы чувствами ни руководствовался в своих действиях адмирал Нельсон, для нас он остается смертельным врагом. Что рассчитывает предпринять ваше преосвященство, чтобы обуздать эту грубую силу, не внемлющую доводам рассудка?

— Что я намерен предпринять, дорогой генерал? Сейчас увидите.

Кардинал подтянул к себе листок бумаги, обмакнул перо в чернильницу и написал:

«Если милорд Нельсон не желает признавать договор, заключенный между кардиналом Руффо и комендантами замков Неаполя, договор, в котором от имени короля Великобритании посредничал английский офицер, то на него ложится вся ответственность за разрыв означенного договора. Вследствие чего, имея целью любыми средствами помешать разрыву сего договора, кардинал Фабрицио Руффо предупреждает милорда Нельсона, что он вернет противника в то положение, в каком тот находился до подписания договора — иными словами, он отзовет свои войска с позиций, занятых после капитуляции, и расположит свою армию в укрепленном лагере, предоставив англичанам сражаться и побеждать противника собственными силами».

Подписав бумагу, Руффо протянул ее Сальвато, приглашая прочитать.

Кардинал пристальным взглядом следил за выражением лица молодого человека, ловя произведенное впечатление.

Когда тот кончил читать, он спросил:

— Ну, как?

— Мудрее не поступил бы и кардинал Ришелье, лучше не поступил бы и Баярд, — отвечал Сальвато и, поклонившись кардиналу, вернул ему письмо.

Кардинал позвонил, вошел слуга.

— Позовите Мишеру, — приказал Руффо.

Через пять минут Мишеру вошел в комнату.

— Держите, любезный кавалер. Нельсон предъявил мне ультиматум, а вот мой ультиматум ему. Отправляйтесь снова на «Громоносный», но обещаю вам, что эта поездка будет последней.

Мишеру взял незапечатанную депешу, прочитал ее с дозволения кардинала и с поклоном удалился.

— Выйдем вместе на террасу моего дома, генерал, — сказал Руффо. — С нее открывается великолепный вид.

Сальвато последовал за кардиналом, ибо понял, что его не без причины приглашают полюбоваться видом, и без того отлично ему знакомым.

Действительно, оказавшись на террасе, он различил справа набережную Маринеллы, улицы Нуова и Пильеро и Мол; слева Портичи, Торре дель Греко, Кастелламмаре, мыс Кампанелла, Капри; прямо перед собой он увидел оконечности Прочиды и Искьи, а в промежутке между этими островами, Капри и берегом, где стоял дом кардинала, — весь английский флот с развевающимися по ветру вымпелами; на палубах можно было разглядеть пушкарей: они сновали у своих орудий с зажженными фитилями в руках.

Среди английских судов, как монарх среди своих подданных, выделялся «Громоносный», девяностопушечный гигант, возвышавшийся над другими кораблями на всю высоту своих брам-стеньг, одна из которых несла адмиральский флаг.

Ни единая подробность этого величественного зрелища не ускользнула от наметанного глаза Сальвато. Он видел, как от берега отделилась лодка и быстро поплыла вперед, подгоняемая сильными ударами весел четырех гребцов.

Лодка эта, с кавалером Мишеру на борту, взяла курс прямо на «Громоносного» и в каких-нибудь двадцать минут достигла его. «Громоносный» стоял ближе всех других судов к Кастель Нуово. Если бы пришлось возобновить военные действия, он мог немедленно открыть огонь, поскольку находился на расстоянии трех четвертей пушечного выстрела от берега.

Сальвато наблюдал, как лодка огибает нос «Громоносного», чтобы пришвартоваться к великану со стороны правого борта.

И тут к нему обернулся кардинал.

— Если вид вам понравился, генерал, — сказал он, — передайте своим друзьям, что вы видели, и постарайтесь склонить их к принятию моего совета. Надеюсь, у вас достанет красноречия и умения убеждать.

Сальвато почтительно поклонился кардиналу и с невольной симпатией пожал протянутую руку.

Но, уже собираясь уходить, молодой человек вдруг воскликнул:

— Ах, простите, ваше преосвященство, я забыл отчитаться в важном деле, которое вы мне поручили!

— В каком?

— Адмирал Караччоло…

— Да, верно, — перебил кардинал с живостью, выдававшей его интерес к тому, что собирался рассказать Сальвато. — Говорите, я слушаю.

— Адмирала Караччоло не было ни на судах, ни в каком-либо из замков; еще утром он переоделся матросом и сказал, что укроется в надежном убежище у одного из своих арендаторов.

— Пусть бы это было правдой! — подхватил кардинал. — Потому что, попади он в руки врагов, его смерть предрешена. Говорю вам это к тому, дорогой генерал, что, если у вас есть какой-нибудь способ с ним связаться…

— Никакого.

— Тогда храни его Господь!

На этот раз Сальвато окончательно распрощался с кардиналом и, все так же сопровождаемый Де Чезари, направился обратно в Кастель Нуово, где его с понятным нетерпением ждали соратники.

Ультиматум кардинала поставил Нельсона в величайшее затруднение. Английский адмирал имел в своем распоряжении лишь небольшое число предназначенных для высадки на берег солдат. Если Руффо выполнит свою угрозу и отведет войска, Нельсон окажется бессилен, а это было бы особенно нелепо после того, как он разговаривал в столь властном тоне. Поэтому, прочитав депешу кардинала, он удовольствовался обещанием подумать, и отпустил кавалера Мишеру, не сказав ему ничего определенного.

Как уже говорилось, помимо своего поистине чудесного таланта флотоводца, Нельсон во всем остальном был человеком вполне заурядным. Ответ «Я подумаю» на самом деле означал: «Я спрошу мою пифию Эмму и моего оракула Гамильтона».

И потому, не успел Мишеру спуститься в лодку, которая повезла его на берег, как Нельсон велел просить к себе сэра Уильяма и леди Гамильтон. Через пять минут триумфеминавират уже заседал в каюте адмирала.

У Нельсона оставалась последняя надежда: поскольку депеша была написана по-французски, и Мишеру вынужден был читать ее по-английски, чтобы адмирал все понял, то, быть может, переводчик придал словам кардинала не тот смысл или сделал какую-либо важную ошибку в переводе.

Поэтому Нельсон передал депешу сэру Уильяму с просьбой прочитать ее и перевести заново.

Но Мишеру, против обыкновения переводчиков, был необычайно точен, вследствие чего положение представилось чете Гамильтон столь же серьезным, как и адмиралу.

Мужчины одновременно и даже каким-то одинаковым движением повернулись к леди Гамильтон, носительнице верховной воли королевы: после того как обе стороны предъявили свой ультиматум, следовало узнать, каково последнее слово Каролины.

Эмма Лайонна поняла этот молчаливый вопрос.

— Разорвать подписанный договор, — ответила она. — А когда договор будет разорван, привести мятежников к покорности силой, если они не сдадутся добровольно.

— Готов повиноваться, — сказал Нельсон, — но если у меня останутся только мои собственные силы, я могу рассчитывать лишь на свою преданность, не будучи в состоянии утверждать, что эта преданность приведет к цели, которую королева поставила перед собой.

— Милорд, милорд! — произнесла Эмма с упреком.

— Найдите средство, я берусь его применить.

Сэр Уильям с минуту подумал. Постепенно лицо его стало проясняться: он придумал средство.

Мы оставляем на суд потомства адмирала, дипломата и фаворитку, которые не поколебались то ли ради личной мести, то ли во имя угождения ненависти королевской четы воспользоваться уловкой, о какой нам сейчас предстоит рассказать.

Когда сэр Уильям изложил свой план, Эмма одобрила его, а Нельсон взялся исполнить, британский посол написал кардиналу письмо; мы его приводим дословно.

В данном случае нет риска ошибиться при переводе, ибо написано оно было по-французски.

Вероятно, послание это было составлено ночью после визита Мишеру, поскольку оно датировано следующим днем. Письмо гласило:

«На борту „Громоносного“, в бухте Неаполя,

26 июня 1799 года.

Ваше преосвященство,

милорд Нельсон просил меня уверить Вас, что он решил не предпринимать ничего такого, что могло бы нарушить перемирие, предоставленное Вашим преосвященством крепостям Неаполя.

Имею честь быть, и пр.

У. Гамильтон».

Как обычно, письмо повезли к кардиналу капитаны Трубридж и Болл, постоянные посланцы Нельсона.

Кардинал прочитал послание и в первую минуту, казалось, был весьма доволен одержанной победой; но, боясь какого-либо скрытого смысла, умолчания, ловушки, быть может таящейся в письме, счел нужным спросить английских офицеров, не поручено ли им сообщить ему что-либо дополнительно на словах.

— Нам велено, — отвечал Трубридж, — подтвердить от имени адмирала то, что написано английским послом.

— Не дадите ли вы мне более подробное письменное истолкование текста депеши? Все, на мой взгляд, было бы достаточно ясно, если бы речь шла лишь о моем собственном спасении; но не добавите ли вы к нему несколько слов, что успокоили бы меня относительно судьбы патриотов?

— Мы заверяем ваше преосвященство от имени милорда Нельсона, что он никоим образом не станет препятствовать погрузке мятежников на суда.

— Не взыщите, — сказал кардинал, полагавший, что было бы неучтиво выказывать слишком большое недоверие, — если я попрошу вас повторить письменно те заверения, которые вы дали мне устно.

Без малейших возражений Болл взял перо и написал на квадратном листке бумаги в том порядке и в той форме, в которой мы представляем их читателям, следующее:

«Капитаны Трубридж и Болл

уполномочены милордом Нельсоном

заявить его преосвященству кардиналу Руффо,

что милорд не станет препятствовать

посадке на корабли мятежников

и лиц, составляющих гарнизон

Кастель Нуово и Кастель делл’Ово».

Ничего не могло быть или, по меньшей мере, выглядеть яснее, чем эта записка; кардиналу оставалось только попросить господ офицеров ее подписать.

Но Трубридж отказался, ссылаясь на то, что не уполномочен на подобные действия.

Руффо показал капитану Трубриджу письмо сэра Уильяма, написанное за два дня до того, 24 июня: там была фраза, казалось бы, напротив, дающая посланцам самые широкие полномочия.

Но Трубридж возразил:

— Верно, однако наши полномочия распространяются на военные дела, а не на дипломатию. К тому же, что может прибавить наша подпись, раз документ написан нашей рукою?

Руффо более не настаивал. Ему казалось, что он принял все возможные меры предосторожности.

Итак, приняв на веру письмо посла, в котором говорилось, что «милорд решил не предпринимать ничего такого, что могло бы нарушить перемирие», доверившись записке Трубриджа и Болла, обещавших его преосвященству, что «милорд не станет препятствовать посадке на корабли мятежников», но все же, несмотря на это двойное заверение, желая снять с себя всю ответственность, кардинал велел Мишеру проводить обоих капитанов в замки, ознакомить комендантов с содержанием письма и вытребованной им записки и, в случае если коменданты сочтут эти гарантии удовлетворительными, незамедлительно договориться с ними о порядке исполнения условий капитуляции.

Мишеру вернулся через два часа и доложил кардиналу, что все, слава Богу, завершилось полюбовно и к общему удовлетворению.

CLXVI

КАРФАГЕНСКОЕ ВЕРОЛОМСТВО

Кардинал был так доволен столь непредвиденно счастливым разрешением этого опасного спора, что 27 июня утром отслужил «Te Deum» в церкви дель Кармине со всею соответствующей обстоятельствам торжественностью.

Прежде чем отправиться в церковь, он написал письмо лорду Нельсону и сэру Уильяму Гамильтону, в котором выражал самую искреннюю признательность за то, что они соблаговолили ратифицировать договор и этим вернули спокойствие городу, особенно же его, кардинала, совести.

Гамильтон ответил следующим посланием, написанным опять-таки по-французски:

«На борту „Громоносного“, 27 июня 1799 года.

Ваше преосвященство!

Письмо, коим Вы меня удостоили, я прочел с величайшим удовольствием. Все мы равно потрудились для короля и правого дела; но имеются различные способы доказывать, соответственно характеру каждого, свою преданность. Слава Богу, все идет хорошо, и я могу заверить Ваше преосвященство, что милорд Нельсон поздравляет себя с решением не препятствовать Вашим мерам, но, напротив, всеми средствами данной ему власти содействовать завершению предприятия, кое Ваше преосвященство так умело вели доныне при столь критических обстоятельствах.

Милорд и я будем почитать себя счастливыми, если нам удалось внести хоть малую лепту в дело служения Их Сицилийским Величествам, а также вернуть Вашему преосвященству на миг утерянный покой.

Милорд просит меня поблагодарить Ваше преосвященство за письмо и передать Вам, что он примет в подходящее к тому время все необходимые меры.

Имею честь быть, и пр.

У. Гамильтон».

А теперь вспомним, что ранее мы уже познакомились с несколькими письмами Фердинанда и Каролины к кардиналу Руффо и видели, какими уверениями в неизменном уважении и вечной признательности оканчивались эти послания, подписанные двумя коронованными особами, обязанными кардиналу спасением их королевства.

Может быть, читателям интересно, что означали эти чувствительные излияния в переводе на язык дела?

Тогда пусть они не сочтут за труд прочитать следующее послание сэра Уильяма Гамильтона к генерал-капитану Актону, датированное тем же днем.

«На борту „Громоносного“,

бухта Неаполя, 27 июня 1799 года.

Милостивый государь!

Из моего последнего письма Вашему превосходительству должно было стать ясно, что кардинал и лорд Нельсон далеки от согласия. Но по здравом размышлении лорд Нельсон поручил мне вчера утром написать его преосвященству, что он ничего не предпримет, чтобы нарушить перемирие, которое его преосвященство счел возможным заключить с мятежниками, засевшими в Кастель Нуово и Кастель делл’Ово, и что его светлость готов всемерно способствовать с помощью вверенного его командованию флота делу служения Его Сицилийскому Величеству. Это дало наилучшие результаты. Неаполь был сам не свой от страха, как бы Нельсон не нарушил перемирие, а сегодня все спокойно. Кардинал договорился с капитаном Трубриджом и Боллом, что мятежники Кастель Нуово и Кастель делл’Ово вечером погрузятся на суда, а тем временем пятьсот матросов сойдут на берег и займут оба замка, над которыми — слава Богу! — реет, наконец, знамя Его Сицилийского Величества, тогда как знамена Республики (недолго же они продержались!) лежат в каюте „Громоносного“ и, надеюсь, в скором времени к ним присоединится и французское знамя, которое пока еще развевается над замком Сант’Эльмо.

Питаю большую надежду, что прибытие лорда Нельсона в Неаполитанский залив окажется весьма полезным для интересов Их Сицилийских Величеств, и послужит к вящей их славе. Но тут самое время было вмешаться мне и взять на себя роль посредника между кардиналом и лордом Нельсоном, иначе все пошло бы прахом с первого же дня. Вчера славный кардинал написал мне, чтобы поблагодарить меня и леди Гамильтон. Дерево мерзости, высившееся перед королевским дворцом, повалено, и с головы Джиганте сорван красный колпак.

А теперь добрая весть! Караччоло и дюжина других мятежников скоро окажутся в руках у лорда Нельсона. Если не ошибаюсь, они будут препровождены тайно на Прочиду, где предстанут перед судом, и по мере вынесения приговоров их будут привозить сюда для казни. Караччоло, вероятно, повесят на фок-мачте „Минервы“, где его тело будет выставлено от зари до захода солнца. Подобный пример окажется весьма полезен в будущем для служителей Его Сицилийского Величества, в чьих владениях столь преуспело якобинство.

У. Гамильтон.

Восемь вечера. Мятежники находятся на своих судах и не могут двинуться с места без пропуска, выданного лордом Нельсоном!»

Действительно, как и сказано в письме его превосходительства посла Великобритании, республиканцы положились на договор, успокоенные обещаниями Нельсона, что он «не станет препятствовать посадке на корабли патриотов», беспрекословно сдали замки пяти сотням английских моряков и погрузились на фелуки, тартаны и баланселлы, которые должны были отвезти их в Тулон.

Таким образом, англичане сначала овладели Кастель Нуово, внутренней гаванью и королевским дворцом.

Затем с такими же формальностями им передали замок Кастель делл’Ово.

Был составлен протокол передачи; от имени патриотов его подписали коменданты замков, а от имени короля Фердинанда — бригадный генерал Миникини.

Два человека, воспользовавшись правом выбора, предоставленным условиями капитуляции (искать убежища на суше либо взойти на корабль), отправились просить убежище в замок Сант’Эльмо.

То были Луиза и Сальвато.

Позднее мы вернемся к героям нашей книги, чтобы уже не расставаться с ними; но эту главу, в соответствии с ее заглавием, мы полностью посвятим прояснению важной исторической истины. На память одного из величайших английских военачальников легло черное пятно из числа тех, что не смываются веками, и мы хотим представить взору читателей один за другим документы, доказывающие, что Нельсон и в самом деле совершил величайшую низость.

Для нас важно показать, что мы не введены в заблуждение незнанием фактов и не ослеплены ненавистью.

Мы просто берем на себя скромную роль светильника, озаряющего некий момент истории, остававшийся темным до нас.

С кардиналом случилось то, что обыкновенно выпадает на долю людей отважных, после того как им удастся предпринять нечто такое, что робкие и посредственные люди почитают немыслимым.

Вокруг короля оставалась клика, не испытавшая тягот, не подвергавшаяся никаким опасностям, и потому она неизбежно должна была наброситься на того, кто исполнил дело, объявленное ими невыполнимым.

Почти невозможно в это поверить, но мы-то знаем, как далеко может заползти придворная змея, именуемая клеветой; кардинала обвинили в том, что, завоевывая Неаполитанское королевство, он трудился не для Фердинанда, а для себя самого.

Распустили слух, будто при посредстве собранной им и преданной ему армии он хотел посадить на неаполитанский престол своего брата дона Франческо Руффо!

Нельсон перед отплытием из Палермо получил инструкции на этот счет и при первом же подтверждении подозрений королевской четы должен был заманить кардинала на борт «Громоносного» и держать его там под арестом.

Читатель видел, что такой акт благодарности чуть было не свершился, и мы готовы пожалеть, что этого не произошло: вот был бы достойный пример для тех, кто отдает свою преданность королям!

Нижеследующие письма скопированы с оригинала.

«Сэру Джону Актону.

На борту „Громоносного“, бухта Неаполя,

29 июня 1799 года.

Милостивый государь!

Хотя наш общий друг сэр Уильям подробно описывает Вам в своем письме все происходящие события, не могу не взяться за перо, дабы заявить со всей ясностью о своем неодобрении того, что тут было сделано и делается ныне, — словом, должен Вам сказать, что будь кардинал даже ангелом во плоти, и то весь народ возвысил бы свой голос против его действий. Мы здесь окружены мелкими и ничтожными интригами и глупыми жалобами[173]; пресечь их, мне кажется, может лишь присутствие короля и королевы, учреждение законного неаполитанского правительства и устройство нормального правления, противоположного системе, действующей в данную минуту. Правда, если бы я следовал своим склонностям, положение в столице было бы еще хуже, чем ныне, потому что кардинал со своей стороны не сидел бы сложа руки. Вот почему я уповаю на присутствие Их Величеств, умоляю их возвратиться и готов отвечать своей головой за их безопасность. Возможно, я буду вынужден выйти на „Громоносном“ из этого порта, но, если меня принудят покинуть порт, боюсь, как бы мое отплытие не вызвало роковых последствий.

„Sea-Horse“ тоже будет надежным убежищем для Их Величеств; там они окажутся в такой безопасности, в какой только можно быть на корабле.

Всегда Ваш

Нельсон».

Второе письмо датировано тем же днем, что и первое, и тоже адресовано Актону. Оно еще более наглядно показывает всю меру неблагодарности этих венценосцев, стольким обязанных кардиналу; на наш взгляд, к такому свидетельству нечего добавить.

«Его превосходительству сэру Джону Актону,

Утро 29 июня.

Милостивый государь!

Не могу выразить, сколь счастлив я буду увидеть возвращение короля и королевы и Вашего превосходительства. Посылаю Вам копию воззвания; опубликовать его я поручил кардиналу, от чего его преосвященство решительно отказался, заявив: бесполезно посылать ему что бы то ни было, поскольку он не станет приказывать ничего печатать. Сегодня вечером капитан Трубридж высадит на берег тысячу триста английских солдат, а я сделаю все что могу, дабы сохранить согласие с кардиналом до прибытия Их Величеств. В последнем своем распоряжении кардинал запрещает всякие аресты без его приказа; это ясно говорит о его намерении выручить мятежников. В общем, вчера мы советовались, не следует ли взять под стражу самого кардинала? Его брат серьезно скомпрометирован; но не стоит долее докучать Вашему превосходительству этими материями. Я устрою все наилучшим образом и головой отвечаю за безопасность Их Величеств. Да поможет Бог скорому и благополучному завершению всех этих событий.

Соблаговолите, Ваше превосходительство, принять заверения, и пр.

Нельсон».

Тем временем кардинал, отправивший брата на борт «Громоносного», был немало удивлен, получив от него записку, в которой тот сообщал, что адмирал посылает его в Палермо отвезти королеве известие о том, что Неаполь сдался в соответствии с их пожеланиями. Письмо, с которым брат кардинала должен был явиться к Фердинанду, завершала примечательная фраза:

«Посылаю Вашему Величеству вестника и одновременно заложника».

Как видите, недолго пришлось Руффо ждать благодарности за проявленное рвение.

А теперь посмотрим, что же делал брат кардинала на борту «Громоносного»?

Он прибыл туда, чтобы передать отказ кардинала напечатать и расклеить воззвание Нельсона ибо, учитывая сложившееся положение вещей и все данные ранее обещания, кардинал в этом документе ничего не понял.

Вот это извещение, а вернее, уведомление:

«УВЕДОМЛЕНИЕ

На борту „Громоносного“,

29 июня 1799 года, утром.

Горацио Нельсон, адмирал британского флота, стоящего на рейде Неаполя, приказывает всем, кто состоял на службе у недоброй памяти так называемой Неаполитанской республики в качестве офицеров либо гражданских чинов, если они находятся в городе, в двадцать четыре часа явиться к комендантам Кастель Нуово и Кастель делл’Ово, положившись во всем на милосердие Его Сицилийского Величества; в случае нахождения вне города в пределах пяти миль от его стен им также надлежит явиться к вышеупомянутым комендантам, но в течение сорока восьми часов; в противном случае они будут рассматриваться адмиралом Нельсоном как мятежники и враги Его Сицилийского Величества.

Нельсон».

Как ни озадачила кардинала записка брата, извещавшая, что милорд Нельсон отправляет его в Палермо, не спрашивая, угодно ли ему туда отправиться, Руффо был удивлен еще более, получив следующее письмо от патриотов:

«Его высокопреосвященству кардиналу Руффо,

главному наместнику Неаполитанского королевства.

Вся та часть гарнизона, которая на основании соответствующих статей договора была погружена на суда, чтобы отплыть в Тулон, находится в этот час в крайнем недоумении и подавлена. С полным доверием отнесясь к заключенному договору, все эти люди ожидали, что он будет выполнен, хотя, торопясь выйти из замков, быть может, не отнеслись с должным вниманием ко всем оговоркам, содержащимся в документе о капитуляции. Но вот уже два дня стоит благоприятная для отплытия погода, а необходимое довольствие все еще не доставлено. Сверх того, вчера около семи часов вечера с глубокой скорбью мы увидели, как увозят с тартан генералов Мантонне, Массу и Бассетти; председателя Исполнительной комиссии Эрколе д’Аньезе, председателя Законодательной комиссии Доменико Чирилло и некоторых других наших товарищей, в том числе Эммануэле Борга и Пьятти. Всех их препроводили на корабль адмирала Нельсона, где держали всю ночь и где они находятся и в настоящее время, то есть в семь часов утра.

Гарнизон ожидает от Вас прямодушного объяснения этого факта и выполнения договора.

Альбанезе.

На рейде Неаполя, 29 июня 1799 года, 6 часов утра».

Спустя пятнадцать минут перед кардиналом стояли капитан Белли и кавалер Мишеру; последний тотчас же был срочно отправлен к Нельсону с требованием объяснить его поведение, в котором, как признавался Руффо, он ничего не понимает; кардинал заклинал Нельсона, в случае если его намерения таковы, как он, Руффо, и думать боится, не пятнать подобным образом свое имя и честь английского флага.

Выслушав Мишеру, Нельсон лишь поднял его на смех:

— Чем недоволен кардинал? Я обещал не препятствовать посадке гарнизона на корабли и сдержал слово, поскольку гарнизон находится на кораблях. А теперь, когда он там, я ничем более не связан и волен делать что хочу.

Когда же кавалер Мишеру заметил, что двусмысленность обещания, на которую ссылается адмирал, недостойна его, Нельсон побагровел и раздраженно добавил:

— К тому же я действую так, как подсказывает мне моя совесть, и имею на то неограниченные полномочия короля.

— Имеете ли вы такие же полномочия и от Бога? — возразил Мишеру. — Сомневаюсь.

— Это не ваше дело, — отрезал Нельсон. — Действую я, и я готов отвечать за свои действия перед королем и перед Богом. Уходите.

И он выпроводил посла кардинала, не дав себе труда придумать другой ответ и прикрыть свое вероломство хоть каким-нибудь оправданием.

Поистине, перо выпадает из руки у всякого честного человека, вынужденного во имя правды описывать подобные деяния!

Получив через посредство кавалера Мишеру такой ответ, кардинал Руффо обратил красноречивый взгляд к небу, потом взял перо, набросал несколько слов, поставил свою подпись и отправил с чрезвычайным курьером в Палермо.

Он извещал Фердинанда и Каролину о своей отставке.

CLXVII

ДВА ДОСТОЙНЫХ ПРИЯТЕЛЯ

Возьмемся снова за выпавшее из наших пальцев перо: мы еще не кончили свой рассказ, и самое худшее в нем впереди.

Читатель помнит, что, когда Нельсон проводил кардинала после его визита на «Громоносный», простившись с ним так холодно после неразрешенного спора по поводу договора о капитуляции, Эмма Лайонна сказала адмиралу, нежно положив руку ему на плечо, что Шипионе Ламарра (тот самый, кто доставил кардиналу хоругвь, вышитую королевой и ее дочерьми) находится на борту и ожидает его в каюте сэра Уильяма Гамильтона.

Как и предвидел Нельсон, Шипионе Ламарра явился, чтобы обсудить с ним способ захватить Караччоло, покинувшего свою флотилию в день появления британского флота на рейде.

Королева устно приказала Эмме Лайонне и письменно кардиналу не давать пощады адмиралу Караччоло, которого она обрекла на смерть.

О том же писала она и Шипионе Ламарре — одному из наиболее преданных и деятельных своих агентов. Ему было велено условиться с Нельсоном, каким образом захватить Караччоло, если адмирал ко времени прибытия Нельсона в порт Неаполя успеет скрыться.

Однако тот бежал, как сообщил Сальвато старшина канонерской лодки, где адмирал находился во время сражения 13 июня, так что наш герой, предупрежденный кардиналом о грозящей Караччоло опасности, тщетно пытался разыскать его в военной гавани.

Шипионе Ламарра предпринял такие же поиски, как и Сальвато, хотя из прямо противоположных побуждений, и достиг той же цели, то есть узнал, что адмирал покинул Неаполь и укрылся в доме одного из своих арендаторов.

Ламарра явился, чтобы доложить об этом Нельсону и узнать, должен ли он выследить беглеца.

Нельсон не только обязал его сделать для этого все возможное, но и объявил, что тот, кто доставит к нему адмирала, получит награду в четыре тысячи дукатов.

С этой минуты Шипионе поклялся себе получить эту сумму или хотя бы большую ее часть.

По-приятельски войдя в доверие к матросам, он выведал у них все, что они сами знали о Караччоло, а именно, что адмирал укрылся у кого-то из своих арендаторов, на верность которого твердо рассчитывал.

По всей вероятности, этот человек жил не в самом городе: адмирал был слишком умен, чтобы прятаться так близко от львиных когтей.

Поэтому Шипионе даже не потрудился навести справки в двух принадлежавших адмиралу домах, из которых один был расположен у Санта Лючии (именно там обычно жил Караччоло) и почти примыкал к церкви, другой — на улице Толедо.

Нет, адмирал, вероятно, удалился на какую-либо из своих ферм, чтобы в случае опасности иметь перед собою открытый путь к бегству.

Одна из этих ферм находилась в Кальвидзано, у подножия гор. Как человек сообразительный, Шипионе решил, что именно здесь надо искать Караччоло: тут к услугам адмирала было не только поле, но и гора — укрытие, как бы приготовленное для беглеца самой природой.

Итак, Шипионе получил от Нельсона охранную грамоту, переоделся в крестьянское платье и отправился в путь с намерением явиться на ферму в Кальвидзано под видом бежавшего от преследований патриота, истощенного голодом, разбитого усталостью и предпочитающего рискнуть жизнью, но не двигаться дальше. Он смело вошел во двор фермы и, разыгрывая доверчивость отчаявшегося человека, попросил у хозяина ломоть хлеба и разрешения переночевать в риге на охапке соломы.

Мнимый беглец так хорошо сыграл свою роль, что не вызвал у фермера ни малейшего подозрения: тот спрятал его в чем-то вроде пекарни своего дома и сказал, что ради общей безопасности должен обойти ферму и проверить, не заметил ли кто-нибудь прихода гостя. Минут через десять хозяин вернулся успокоенный, вывел гостя из тайника, усадил за стол в кухне и подал ему кусок хлеба, четверть сыра и фьяску вина.

Шипионе Ламарра с такой жадностью набросился на еду, что хозяин, полный сочувствия, посоветовал ему есть помедленнее и ни о чем не тревожиться: хлеба и вина он получит вдоволь.

В это время в кухню вошел другой крестьянин, в таком же платье, какое было на фермере, немного постарше на вид.

Шипионе сделал движение, будто хотел встать из-за стола и выйти.

— Не бойтесь, — сказал фермер. — Это мой брат.

И правда, вошедший поклонился с видом человека, находящегося у себя дома, взял табурет и уселся у печки.

Лжепатриот заметил, что он выбрал самый темный угол.

Шипионе Ламарра прежде уже видел адмирала Караччоло в Палермо и с первого взгляда узнал его в брате фермера.

Действительно, то был Франческо Караччоло.

Шипионе сразу понял всю игру. Фермер не посмел принять гостя без разрешения Караччоло; притворившись, будто хочет проверить, нет ли за незнакомцем погони, он известил адмирала о пришельце. И вот теперь Караччоло, жаждая вестей из Неаполя, вошел и сел у очага, тем не менее опасаясь гостя, явившегося сюда под видом беглеца-патриота.

— Вы пришли из Неаполя? — через минуту спросил он подчеркнуто безразличным тоном.

— Увы! — отвечал Шипионе.

— Что там происходит?

Шипионе не хотел слишком пугать Караччоло, боясь, как бы тот не стал искать другое убежище.

— Патриотов сажают на суда для отправки в Тулон, — сказал он.

— А почему же вы не плывете туда вместе с ними?

— Потому что во Франции я никого не знаю, а на Корфу у меня живет брат. Я попытаюсь добраться до Манфредонии и там сесть на судно.

На том разговор и кончился. Беглец, казалось, падал с ног от усталости, и было бы безжалостно заставлять его долее бодрствовать, поэтому Караччоло велел фермеру уложить гостя спать в доме. Шипионе попрощался, всячески изъявляя свою благодарность, а придя в отведенную ему для ночлега комнату, попросил фермера разбудить его на рассвете, чтобы двинуться дальше, к Манфредонии.

— Это будет нетрудно, — отозвался фермер, — тем более что мне и самому надо встать пораньше и идти в Неаполь.

Шипионе не стал задавать никаких вопросов, не решился сделать ни одного замечания; он узнал все, что ему было нужно: случай, который нередко становится соучастником величайших преступлений, послужил ему сверх ожиданий.

В два часа пополуночи фермер вошел в его комнату. Шипионе мигом вскочил с постели, оделся и приготовился уходить. Хозяин передал ему заранее приготовленный сверток — в нем были хлеб, кусок ветчины и бутылка вина.

— Брат поручил мне спросить у вас, не нуждаетесь ли вы в деньгах, — добавил фермер.

Шипионе почувствовал стыд. Он вытащил кошелек, где звенело несколько золотых, и показал его хозяину. Затем попросил указать ему окольную дорогу, попрощался, передал благодарность его брату и ушел.

Но, не сделав и сотни шагов, он изменил направление, обогнул ферму и, выбрав узкую лощину, по которой дорога тянулась между двумя холмами, стал поджидать фермера — на пути в Неаполь тот не мог с ним разминуться.

И верно, не прошло и получаса, как в редеющих утренних сумерках он различил силуэт, двигавшийся по дороге от Кальвидзано к Неаполю, и почти сразу узнал своего недавнего хозяина.

Шипионе шагнул прямо к нему, тот тоже узнал гостя и, удивленный, остановился. Он явно не ожидал такой встречи.

— Это вы? — произнес он.

— Как видите, — отвечал Шипионе.

— Почему вы здесь, а не на дороге в Манфредонию?

— Я поджидаю вас.

— Зачем?

— Чтобы сказать вам, что по приказу адмирала Нельсона всякий, кто укроет мятежника, карается смертью.

— А почему это должно меня интересовать?

— Потому что вы прячете у себя адмирала Караччоло.

Фермер начал отпираться.

— Бесполезно, — сказал Шипионе. — Я его узнал: это тот человек, кого вы выдаете за своего брата.

— И это все, что вы имеете мне сказать? — протянул фермер с ухмылкой, в значении которой невозможно было ошибиться.

То была ухмылка предателя.

— Ладно, — вымолвил Шипионе. — Я вижу, мы друг друга понимаем.

— Сколько вам обещали за выдачу адмирала? — спросил фермер.

— Четыре тысячи дукатов.

— Значит, пара тысяч приходится на мою долю?

— У тебя губа не дура, приятель!

— А ведь я только наполовину рот раскрыл.

— Вы согласны за две тысячи дукатов?

— Да, если ваши люди не станут слишком интересоваться, не припрятал ли адмирал в моем доме каких-нибудь деньжат.

— А если возьмутся за дело не по-вашему?

Фермер отскочил назад и выхватил по пистолету из карманов.

— А если возьмутся за дело не по-моему, я предупрежу адмирала, и, прежде чем вы доберетесь до Неаполя, мы с ним будем так далеко отсюда, что вам никогда нас не достать.

— Видите ли, приятель, я не могу, а главное, не хочу ничего предпринимать без вас.

— Выходит, по рукам?

— Со мной — да. Но если вы не боитесь положиться на меня, я отведу вас кое к кому, с кем вы можете еще поторговаться не без пользы для себя. Ручаюсь, что он прислушается к вашим требованиям.

— А как его зовут?

— Милорд Нельсон.

— О-о! Я слышал от адмирала Караччоло, будто Нельсон — его злейший враг.

— Он не ошибается. Вот почему я уверен, что милорд не станет скаредничать.

— Так, значит, вас послал адмирал Нельсон?

— Меня послал некто еще поважнее.

— Ну что ж, ну что ж, — проговорил фермер. — Вы правильно сказали, мы друг друга понимаем. Пошли.

И два достойных приятеля продолжали свой путь в Неаполь.

CLXVIII

ИМЕНЕМ ГОРАЦИО НЕЛЬСОНА

Именно после свидания, которое имел милорд Нельсон с фермером и Шипионе Ламаррой, сэр Уильям Гамильтон отправил к сэру Джону Актону записку, где говорилось:

«Караччоло и дюжина этих подлых мятежников скоро окажутся в руках милорда Нельсона».

«Дюжина подлых мятежников», как видно из письма Альбанезе к кардиналу, была переправлена на борт «Громоносного».

То были Мантонне, Масса, Бассетти, Доменико Чирилло, Эрколе д’Аньезе, Борга, Пьятти, Марио Пагано, Конфорти, Баффи и Веласко.

Караччоло собирались выдать 29-го утром.

Ночью шесть матросов, переряженных крестьянами и вооруженных до зубов, причалили к Гранателло, высадились на берег, и Шипионе Ламарра повел их по дороге в Кальвидзано, куда они прибыли к трем часам утра.

Фермер поджидал их, а Караччоло, которому он принес самые успокоительные вести из Неаполя, уже лег и теперь безмятежно спал, ослепленный доверчивостью, какую, к несчастью, честные люди всегда проявляют по отношению к мерзавцам.

Под изголовьем у адмирала была его сабля, два пистолета лежали на ночном столике; но матросы, предупрежденные фермером, ворвались в комнату и прежде всего захватили это оружие.

Караччоло, увидев, что он попал в ловушку и сопротивление бесполезно, поднял голову и сам протянул руки, чтобы их связали веревками.

Он хотел избежать смерти, пока она была далеко; но, почувствовав ее близость, тотчас приготовился встретиться с ней лицом к лицу.

У дверей ожидала повозка, сплетенная из прутьев, запряженная парой лошадей. Караччоло отнесли в повозку; вокруг него уселись солдаты; Шипионе взялся за вожжи.

Предатель держался в стороне и не показывался.

Он выторговал высокую цену за свое предательство, получил половину вперед и должен был получить остальное после выдачи своего господина.

В семь утра прибыли к Гранателло; пленника перенесли из повозки в лодку, шестеро крестьян снова превратились в матросов, взялись за весла и начали грести к «Громоносному».

Нельсон уже с шести часов утра стоял на палубе, держа в руке подзорную трубу, и неотрывно глядел в сторону Гранателло, то есть на берег между Торре дель Греко и Кастелламмаре.

Он видел, как от берега отчалила лодка, но не мог узнать ее на расстоянии семи-восьми миль. Но, поскольку это была единственная лодка, бороздившая в то утро гладкую поверхность моря, он не спускал с нее глаз.

Через минуту над трапом, ведущим на верхнюю палубу, показалась головка прекрасного создания, находившегося на борту «Громоносного», и Эмма, улыбаясь, словно ей предстоял праздничный день, подошла к адмиралу и оперлась на его руку.

Вопреки привычной томной лени, обыкновенно задерживавшей ее в постели до полудня, сегодня она поднялась чуть свет в ожидании важного события.

— Ну что? — спросила она.

Нельсон молча указал пальцем на приближающуюся лодку, еще не осмеливаясь решительно утверждать, что это та самая, которую он ожидал, но думая, что не ошибается, поскольку, отчалив от берега, лодка взяла курс прямо на «Громоносный».

— Где сэр Уильям? — спросил Нельсон.

— И вы задаете этот вопрос мне? — со смехом возразила Эмма.

Нельсон тоже рассмеялся, а потом обернулся к молодому офицеру, стоявшему рядом, которому он охотнее, нежели другим, отдавал распоряжения, то ли из личной симпатии, то ли считая его более понятливым.

— Паркинсон, — сказал адмирал, — постарайтесь разыскать сэра Уильяма и передайте ему: у меня есть все основания полагать, что ожидаемая нами шлюпка уже видна с палубы.

Молодой человек отдал честь и отправился на поиски посла.

За несколько минут, которые потребовались ему, чтобы найти и привести на палубу сэра Уильяма, лодка продолжала приближаться и сомнения Нельсона начали рассеиваться. Люди на веслах, переодетые, как уже говорилось, в крестьянское платье, гребли слишком умело для крестьян, а вдобавок на носу лодки стоял какой-то человек, жестами выражавший свое торжество, и в нем Нельсон, в конце концов, узнал Шипионе Ламарру.

Паркинсон застал сэра Уильяма Гамильтона за письмом к генерал-капитану Актону, но посол бросил едва начатое послание и поспешил на палубу к Нельсону и Эмме Лайонне.

Прерванное письмо осталось лежать на столе, и в качестве еще одного доказательства добросовестности наших, изысканий мы ознакомим читателей с его началом, а позднее представим и продолжение.

Вот его начало:

«На борту „Громоносного“, 29 июня 1799 года.

Сударь!

Я получил от Вашего превосходительства три письма, два от 25 июня и одно от 26-го, и весьма счастлив был узнать, что принятые лордом Нельсоном и мною меры получили одобрение со стороны Их Сицилийских Величеств. Кардинал упорствует в своем нежелании действовать заодно с нами и не хочет вмешиваться в капитуляцию замка Сант’Эльмо. Чтобы договориться с Нельсоном о порядке захвата крепости, он послал вместо себя герцога делла Саландра. Капитан Трубридж будет командовать английскими войсками и русскими солдатами, вы привезете несколько добрых артиллерийских орудий, а главнокомандующим будет герцог делла Саландра.

Трубридж против этого ничуть не возражает.

В итоге я льщу себя надеждой, что важное сие дело будет скоро завершено и королевское знамя через несколько дней взовьется над замком Сант’Эльмо, как уже взвилось над другими крепостями…»

На этом месте молодой офицер прервал сэра Уильяма.

Тот, как уже было сказано, поднялся на палубу к Нельсону и Эмме Лайонне.

Через несколько минут ни тени сомнения более не оставалось, поскольку Нельсон узнал Шипионе Ламарру и понял, что подаваемые знаки означают: Караччоло схвачен и находится в лодке.

Что почувствовал английский адмирал, получив столь желанную весть? Ни проницательность историка, ни фантазия романиста не в состоянии сделать прозрачной маску бесстрастности, скрывавшую его лицо.

Скоро глаза всех трех заинтересованных особ уже могли различить на дне лодки адмирала, связанного веревками. Он лежал поперек лодки и мог служить опорой для ног двум средним гребцам.

Вероятно, команда лодки сочла излишним огибать судно, чтобы причалить со стороны почетного трапа, а может быть, постыдилась столь явного издевательства; так или иначе, передние гребцы уцепились баграми за левый борт, и Шипионе Ламарра устремился вверх по трапу, чтобы лично сообщить Нельсону об успехе предприятия.

Тем временем моряки развязали адмиралу ноги, чтобы он мог взойти на борт корабля, но руки его оставались связанными за спиной так туго, что, если бы эти путы упали, все увидели бы на запястьях пленника кровавые полосы.

Караччоло прошел мимо группы врагов, своим оскорбительным злорадством довершавших его несчастье, и был препровожден в помещение на нижней палубе, дверь которого так и не закрыли, а по ее сторонам поставили двух часовых.

Сразу же после появления Караччоло на палубе сэр Уильям, жаждавший первым сообщить королю и королеве приятную новость, поспешил к себе в каюту и, взявшись за перо, продолжил письмо:

«Только что мы видели Караччоло, бледного, обросшего длинной бородой, полумертвого, с опущенными глазами, со связанными руками. Его привезли на борт „Громоносного“, где находятся не только упомянутые мною выше лица, но также и сын Кассано[174], дон Джулио, священник Пачифико и другие подлые предатели. Полагаю, что над самыми виновными из них правосудие вскоре свершится. Правда, это ужасно; но я знаю их неблагодарность, их преступления, и возмездие производит на меня не столь сильное впечатление, как на многих других людей, уже присутствовавших при подобном зрелище. Кстати, по-моему, превосходно, что главные виновники находятся на борту „Громоносного“ в момент, когда готовится атака на замок Сант’Эльмо: в ответ на каждое пушечное ядро, выпущенное французами по городу Неаполю, мы сможем отрубать по голове.

Прощайте, любезнейший сударь, и пр.

У. Гамильтон.

P.S. Если можете, приезжайте, чтобы все наладить. Я надеюсь до Вашего прибытия закончить некоторые дела, какие могли бы огорчить Их Величества. Суд над Караччоло мы поручили офицерам Их Сицилийских Величеств. Если, как того следует ожидать, его приговорят к смерти, приговор будет приведен в исполнение немедленно. Он так пал духом, что уже и сейчас кажется наполовину мертвецом. Он просил, чтобы его судили английские офицеры.

Больше ничего не могу добавить, ибо судно, которое доставит Вам это письмо, сию минуту отправляется в Палермо».

На этот раз сэр Уильям Гамильтон мог, не боясь ошибиться, сообщить, что процесс надолго не затянется.

Вот приказ Нельсона. Адмирала нельзя обвинить, что он заставил обвиняемого ждать.

«Капитану графу фон Турну,

командиру фрегата Его Величества „Минерва“.

От Горацио Нельсона.

Поскольку Франческо Караччоло, коммодор Его Сицилийского Величества, арестован и обвиняется в мятеже против законного своего властителя, ибо он открыл огонь по королевскому флагу, поднятому на фрегате „Минерва“, ныне находящемся под Вашим командованием, Вам надлежит и настоящим предписывается собрать под своим началом и председательством пять старших офицеров и выяснить, может ли быть доказано преступление, в коем обвиняется вышеуказанный Караччоло; и если следствие подтвердит наличие преступления, Вам следует обратиться ко мне, дабы узнать, какому наказанию он должен быть подвергнут.

На борту „Громоносного“, Неаполитанский залив,

29 июня 1799 года.

Нельсон».

Итак, по нескольким выделенным нами словам вы можете судить, что не военный суд вел дело, не судьи устанавливали виновность, назначая наказание в согласии со своей совестью; нет, это Нельсон, который не присутствовал ни на следствии, ни на допросе — он в это время, может быть, вел любовную беседу с прекрасной Эммой Лайонной, — Нельсон, даже не ознакомившись с процессом, брал на себя миссию произнести приговор и определить меру наказания!

Обвинение это столь тяжко, что романист снова, как нередко уже бывало на протяжении этого повествования, опасаясь, как бы его не упрекнули в избытке воображения, передает свое перо историку и говорит ему: «Теперь твоя очередь, брат: фантазия здесь теряет свои права, только истории дозволено сообщить то, что ты сейчас скажешь».

Мы утверждаем, что от начала до конца этой главы каждое слово — чистая правда; не наша вина, если эта неприкрашенная истина столь ужасна.

Не заботясь о суде потомства и даже о мнении современников, Нельсон решил, что процесс Караччоло состоится на его собственном корабле; по этому поводу г-да Кларк и Мак-Артур в «Жизни Нельсона» говорят, что адмирал боялся, как бы не взбунтовалась команда, если суд будет происходить на неаполитанском судне. «Так любили Караччоло на флоте!» — добавляют историки.

Судилище началось тотчас же после того, как был объявлен приказ Нельсона. В своем подобострастии перед королевой Каролиной и королем Фердинандом, а может быть, поддавшись чувству оскорбленной гордости, ведь Караччоло случалось жестоко уязвлять его, Нельсон, не задумываясь, попрал все международные законы, ведь он не имел права судить человека, равного ему по рангу, превосходящего его благородством происхождения и виновного — если он был виновен — только перед монархом Обеих Сицилии, но отнюдь не перед английским королем.

А теперь, не желая, чтобы нас обвинили в симпатии к Караччоло и несправедливости по отношению к Нельсону, мы просто извлечем судебный протокол из книги панегиристов английского адмирала. Этот протокол при всей своей простоте показался нам куда более волнующим, чем роман, сочиненный Куоко или выдуманный Коллеттой.

Неаполитанские офицеры, из которых состоял военный суд под председательством графа фон Турна, собрались в кают-компании.

Двое английских моряков по распоряжению графа отправились в каюту, куда был заключен Караччоло, развязали до сих пор опутывавшие пленника веревки и привели его на военный суд.

Согласно обычаю, помещение, в котором шло заседание, оставалось открытым и всякий желающий мог в него войти.

При виде своих судей Караччоло улыбнулся и покачал головой: все эти офицеры, кроме графа фон Турна, прежде служили под его началом.

Было очевидно, что никто не осмелится его оправдать.

Сэр Уильям не преувеличивал: Караччоло было только сорок восемь лет, но отросшая борода и растрепанные волосы придавали ему вид семидесятилетнего старца.

Однако, оказавшись перед судьями, он выпрямился во весь рост и снова обрел уверенность, твердость и гордый взгляд человека, привыкшего отдавать приказания; лицо его, в первые мгновения искаженное гневом, приняло выражение высокомерного спокойствия.

Начался допрос. Караччоло не отказывался отвечать на задаваемые вопросы, и суть его показаний была такова:

«Я служил не Республике, а Неаполю, и сражался я не против королевской власти, а против убийств, грабежей и поджогов. Я долго был простым солдатом, а потом был в известном смысле вынужден принять командование республиканскими морскими силами, поскольку мне невозможно было отказаться от назначения».

Если бы Нельсон присутствовал на допросе, он мог бы подтвердить это показание Караччоло, ведь не прошло еще и трех месяцев с тех пор, как Трубридж, если помнит читатель, писал ему:

«Я узнал, что Караччоло удостоился чести нести караульную службу как простой солдат. Вчера его видели стоящим на страже у дворца. Он отказался поступить к ним на службу, но, кажется, якобинцы принуждают служить всех».

Судьи спросили адмирала: если ему пришлось служить по принуждению, почему он не использовал многочисленные возможности побега?

Он отвечал, что побег — всегда побег: быть может, понятие о чести, которое его удерживало, было ложным, но так или иначе, оно его удержало. Если это преступление, он в нем сознается.

Тем допрос и ограничился. От Караччоло хотели получить формальное признание; он его сделал, и, хотя сделал с большим самообладанием и достоинством, хотя манера, с которой он отвечал, как свидетельствует протокол, принесла ему симпатии присутствовавших на суде английских офицеров, понимавших по-итальянски, заседание было закрыто: преступление сочли доказанным.

Караччоло снова препроводили в каюту под охраной двух часовых.

А протокол отправили с графом фон Турном Нельсону. Тот жадно прочитал бумагу, и на лице его выразилась свирепая радость. Адмирал схватил перо и написал:

«Коммодору графу фон Турну.

От Горацио Нельсона.

Ввиду того что военный трибунал в составе офицеров на службе Его Сицилийского Величества собрался, чтобы судить Франческо Караччоло по обвинению в бунте против своего государя;

ввиду того что указанный военный трибунал со всей очевидностью доказал наличие сего преступления и вследствие этого вынес вышеупомянутому Караччоло смертный приговор;

настоящим Вам поручается привести в исполнение названный смертный приговор вышепоименованному Караччоло через повешение преступника на рее фок-мачты фрегата „Минерва“, принадлежащего Его Сицилийскому Величеству и ныне состоящего под Вашим командованием. Данный приговор должен быть приведен в исполнение сегодня в пять часов пополудни, после чего тело оставить повешенным до захода солнца, и тогда веревку перерезать и труп сбросить в море.

На борту „Тромоносного“,

Неаполь, 29 июня 1799 года.

Нельсон».

Когда Нельсон писал это распоряжение, в его каюте присутствовали еще двое. Эмма, верная клятве, которую она дала королеве, держалась бесстрастно и не вымолвила ни слова в защиту осужденного. Сэр Уильям Гамильтон, хоть и не испытывал к нему особо нежных чувств, все же, прочитав еще не высохшие строки, не удержался и заметил Нельсону:

— Милосердие велит, чтобы осужденному дали двадцать четыре часа на приготовление к смерти.

— У меня нет милосердия к предателям, — отвечал Нельсон.

— Ну, если не милосердие, то хотя бы религия требует этого.

Но Нельсон молча взял из рук сэра Гамильтона приговор и протянул графу фон Турну.

— Распорядитесь привести в исполнение, — сказал он.

CLXIX

КАЗНЬ

Мы уже говорили и повторяем снова и снова: в этом мрачном повествовании, которое кладет столь темное пятно на память одного из величайших в истории военачальников, мы не пожелали давать волю воображению, хотя, возможно, средствами искусства могли бы достигнуть большего и произвести на читателей более сильное впечатление, чем то, что даст им простое чтение официальных бумаг. Но это значило бы взять на себя непомерную ответственность; а коль скоро по долгу писателя мы отдаем Нельсона на суд потомков, коль скоро мы судим судью, надобно, чтобы наш призыв к правосудию (в противоположность тому постыдному судилищу — плоду злобы и ненависти) был исполнен спокойного величия, что присуще правому делу, не сомневающемуся в своем торжестве.

И поэтому мы откажемся от помощи фантазии, столь часто оказывающей нам могучую поддержку, и будем строго придерживаться отчета, сделанного английской стороной; само собой разумеется, он благоприятен для Нельсона и враждебен по отношению к Караччоло.

Итак, мы воспроизводим этот отчет.

В роковые часы между вынесением и исполнением приговора Караччоло дважды призывая к себе лейтенанта Паркинсона и просил его быть посредником между ним и Нельсоном.

В первый раз — чтобы добиться пересмотра приговора.

Второй раз — чтобы просить о милости быть не повешенным, а расстрелянным.

Караччоло, правда, ожидал смерти, но смерти под топором или под пулями.

Его княжеский титул давал ему право на казнь, достойную дворянина; адмиральский ранг — право на смерть, достойную солдата.

Но у него отняли надежду на то и на другое и обрекли его на участь, какой заслуживают убийцы и воры, — на позорную казнь.

Нельсон не только превысил свои полномочия, распорядившись судьбою человека, равного ему по воинскому званию и стоящего выше его по положению в обществе, но, вдобавок выбрал такую смерть, которая, на взгляд Караччоло, должна была сделать казнь вдвойне ужасной.

Вот почему Караччоло решился унизиться до просьбы избавить его от такого бесчестия.

— Я старик, сударь, — сказал он лейтенанту Паркинсону, — я не оставляю семьи, что стала бы меня оплакивать, и никто не заподозрит, будто в моем возрасте и при моем одиночестве для меня так уж трудно расстаться с жизнью; но мне невыносимо стыдно умереть так, как умирает пират; признаюсь, это разбивает мне сердце.

Лейтенант ушел. Во все время его отсутствия Караччоло был в сильном возбуждении и, как видно, очень тревожился. Но вот молодой офицер вернулся, по всей видимости, с отказом.

— Ну как? — живо спросил Караччоло.

— Вот дословный ответ милорда Нельсона, — отвечал молодой человек, — «Караччоло судил беспристрастный суд офицеров одной с ним нации, и не мне, чужестранцу, вмешиваться и просить для него пощады».

Караччоло горько усмехнулся.

— Значит, милорд Нельсон имел право вмешаться, чтобы вынудить суд приговорить меня к повешению, но не позволит себе вмешательства, чтобы заменить эту меру расстрелом.

Потом, повернувшись к посланцу, прибавил:

— Может быть, мой юный друг, говоря с милордом Нельсоном, вы были недостаточно настойчивы?

Слезы выступили на глазах у Паркинсона.

— Я был столь настойчив, князь, — сказал он, — что милорд отослал меня с угрожающим жестом и со словами: «Лейтенант, советую вам не вмешиваться не в свое дело!» Но все равно, если ваша светлость желает дать мне еще какое-нибудь поручение, я выполню его от всей души, даже если это навлечет на меня немилость.

Заметив слезы юноши, Караччоло с улыбкой протянул ему руку.

— Я обратился к вам, потому что вы самый молодой из офицеров: в вашем возрасте у людей редко бывает злое сердце. Так вот, дайте мне один совет: как вы думаете, если я со своей просьбой обращусь к леди Гамильтон, добьется ли она для меня чего-нибудь от милорда Нельсона?

— Она имеет на милорда большое влияние, — сказал молодой человек. — Попробуем.

— Хорошо, идите, умоляйте ее. Может быть, в более счастливые времена я был в чем-то не прав по отношению к ней. Пусть она забудет об этом, и я благословлю ее и сам отдам приказ открыть по мне огонь.

Паркинсон вышел, поднялся на верхнюю палубу и, не найдя там Эммы, попытался проникнуть в ее каюту; но, несмотря на все его просьбы, дверь оставалась запертой.

Узнав об этом, Караччоло понял, что следует оставить всякую надежду: не желая долее унижать свое достоинство, он пожал руку молодому офицеру и решил не произносить больше ни слова.

В четыре часа дня к нему вошли двое матросов и граф фон Турн, который объявил, что ему следует покинуть «Громоносный» и перейти на борт «Минервы». Караччоло сделал знак, что он готов. Граф фон Турн сказал ему, что для этого у него должны быть связаны руки, и добавил, что он сожалел бы, если бы был вынужден применить силу, чтобы добиться этого результата.

Караччоло протянул руки.

— Руки должны быть связаны за спиной, — сказал граф фон Турн.

Караччоло отвел руки за спину.

Их связали, оставив длинный конец веревки, за которую взялся английский матрос. Вероятно, опасались, как бы со свободными руками Караччоло не бросился в море и не избежал казни, покончив жизнь самоубийством. Принятые предосторожности позволяли исключить подобные опасения.

Итак, связанный по рукам, словно самый последний преступник, Франческо Караччоло, адмирал, князь, один из самых выдающихся людей Неаполя, пройдя между двумя рядами матросов, покинул палубу «Громоносного».

Но оскорбление, столь далеко зашедшее, падает на голову оскорбителя, а не его жертвы!

Две шлюпки в полном боевом снаряжении сопровождали по левому и по правому борту лодку, в которой везли Караччоло.

Пришвартовались к «Минерве». Вновь увидев вблизи прекрасное судно, где он некогда царил, судно, столь ему послушное во дни плавания из Неаполя в Палермо, Караччоло глубоко вздохнул, и в уголках его глаз блеснули слезинки.

Он поднялся по трапу левого борта, то есть по трапу, предназначенному для низших чинов.

На палубе были выстроены офицеры и солдаты.

Корабельный колокол пробил половину пятого.

Осужденного уже ждал капеллан.

У Караччоло спросили, не желает ли он употребить оставшиеся полчаса для благочестивой беседы со священником.

— Капелланом «Минервы» все еще состоит дон Северо? — спросил он.

— Да, ваше превосходительство, — ответили ему.

— В таком случае отведите меня к нему.

Караччоло отвели в каюту священника.

Достойный капеллан наспех соорудил маленький алтарь.

— Я подумал, — сказал он осужденному, — что в этот высокий миг вы, быть может, пожелаете причаститься.

— Я не почитаю грехи свои столь тяжкими, чтобы очиститься от них можно было только причастием; но, будь они еще больше, уготованная мне позорная кончина кажется мне достаточной для их искупления.

— Откажетесь ли вы принять священную плоть Спасителя нашего? — вопросил священник.

— Нет, Боже упаси, — отвечал Караччоло, — но только поспешите, отец! Как вы знаете, казнь назначена на пять часов и у нас остается не более двадцати минут.

Священник произнес слова, освящающие облатку, и Караччоло, преклонив колено, благоговейно вкусил от плоти Спасителя.

— Вы были правы, отец мой, — сказал он. — Я чувствую себя теперь более сильным, а главное, более покорным.

Колокол отбил пять часов.

Дверь отворилась.

Караччоло обнял священника и, не вымолвив ни слова, последовал за прибывшим за ним караулом.

На палубе он увидел плачущего матроса.

— Почему ты плачешь? — спросил его Караччоло.

Тот не ответил и, рыдая, показал ему веревку, которую держал в руках.

— Никто не знает, что я сейчас умру, и поэтому никто, кроме тебя, меня не оплакивает, старый товарищ по оружию. Обними же меня от имени моих близких и друзей.

Затем он обернулся в сторону «Громоносного» и увидел на юте группу из трех человек, смотревших на «Минерву».

Один из них держал подзорную трубу.

— Расступитесь-ка немного, друзья, — сказал Караччоло матросам, которые кольцом окружали его. — Вы мешаете милорду Нельсону смотреть на меня.

Матросы расступились.

К рее фок-мачты была прикреплена веревка, свисавшая над головой Караччоло.

Граф фон Турн подал знак.

На шею адмиралу набросили петлю, и двенадцать человек, взявшись за канат, подтянули тело на десять футов вверх.

В тот же миг раздался пушечный выстрел и мачты судна заволокло дымом.

Распоряжение милорда Нельсона было исполнено.

Но хотя английский адмирал не упустил ни малейшей подробности казни, сейчас же после пушечного выстрела граф фон Турн спустился в свою каюту и написал ему:

«Уведомляю его превосходительство адмирала лорда Нельсона, что приговор, вынесенный Франческо Караччоло, приведен в исполнение в соответствии с приказом.

На борту фрегата Его Сицилийского Величества „Минерва“, 29 июня 1799 года.

Граф фон Турн».

Немедленно была спущена шлюпка, и записку повезли Нельсону.

Тот, впрочем, вовсе не нуждался в уведомлении, чтобы узнать, что Караччоло мертв: как мы уже сказали, он был как нельзя более внимательным зрителем казни и к тому же, взглянув на «Минерву», мог видеть висевшее на рее тело, которое раскачивалось в воздухе.

Поэтому, еще прежде чем шлюпка доплыла до его корабля, он уже успел написать Актону следующее письмо:

«Сударь!

Я не успеваю послать Вашему превосходительству материалы судебного процесса против этого негодяя Караччоло; могу лишь сообщить Вам, что сегодня утром его судили и вынесли ему справедливый приговор, который приведен в исполнение.

Посылаю Вашему превосходительству свое утверждение приговора в том виде, в каком оно было мною дано:

„Утверждаю смертный приговор Франческо Караччоло; приговор привести в исполнение сегодня, на борту фрегата „Минерва“, в пять часов пополудни“.

Имею честь, и пр.

Нельсон».

В тот же день и с тем же курьером было отправлено письмо сэра Уильяма Гамильтона; оно показывает, с каким рвением выполнил Нельсон распоряжение короля и королевы относительно неаполитанского адмирала.

«На борту „Громоносного“, 29 июня 1799 года.

Милостивый государь!

У меня едва достает времени прибавить некоторые подробности к письму милорда Нельсона: Караччоло был судим военным судом и осужден большинством голосов; милорд Нельсон распорядился осуществить казнь через повешение на рее „Минервы“ сегодня в пять часов пополудни, после чего тело будет сброшено в море. Турн обратил наше внимание на то обстоятельство, что в подобных случаях осужденному дается обыкновенно двадцать четыре часа для забот о спасении его души; однако приказ милорда Нельсона был оставлен в силе, хоть я и поддержал мнение Турна.

Прочие преступники остаются в распоряжении Его Сицилийского Величества на борту тартан, охраняемых всем нашим флотом.

Все, что делает милорд Нельсон, продиктовано его честью и совестью, и я полагаю, что принятые им меры будут впоследствии признаны самыми мудрыми, какие только можно было принять. Но пока что, Бога ради, сделайте все, чтобы Его Величество прибыл на борт „Громоносного“ и поднял на нем королевский штандарт.

Завтра мы будем штурмовать замок Сант’Эльмо — жребий брошен. Да поможет Бог правому делу! А нам остается не поколебаться в своей твердости и упорно вести борьбу до конца.

У. Гамильтон».

Как видите, вопреки своей уверенности, что действия Нельсона являются наилучшими, сэр Уильям Гамильтон и те, от чьего имени он выступал, с лихорадочной настойчивостью призывали на борт «Громоносного» короля. Им не терпелось освятить присутствием августейшей особы только что разыгранную отвратительную драму.

Об этом приговоре и его исполнении имеется запись в судовом журнале Нельсона, откуда мы ее дословно переписываем. Много места она не заняла:

«Суббота 29 июня. Погода безветренная, но облачно; прибыл линейный корабль Его Величества „Райна“ и бриг „Баллун“. Собрался военный трибунал; он судил, приговорил к смерти и повесил Франческо Караччоло на борту неаполитанского фрегата „Минерва“».

Эти несколько строк вместили событие, в результате которого был успокоен король Фердинанд, удовлетворена королева, проклята Эмма Лайонна и обесчещен Нельсон!

CLXX

ГЛАВА, В КОТОРОЙ РОМАНИСТ ВЫПОЛНЯЕТ ДОЛГ ИСТОРИКА

Казнь Караччоло глубоко поразила Неаполь. Все горожане, к какой бы партии они ни принадлежали, считали адмирала человеком значительным и по рождению, и по дарованиям; жизнь его была безупречна, не запятнана ни одним из тех недостойных деяний, какие редко удается избежать придворному. Правда, Караччоло придворным бывал лишь изредка, но в эти краткие периоды, как мы видели, старался защищать королевскую власть с таким же чистосердием и мужеством, с каким позднее защищал отечество.

Но особенно страшным зрелищем была его казнь для пленников, на чьих глазах она свершилась. Они увидели в этом предвестие собственной судьбы, и когда, в соответствии с приговором, на заходе солнца была перерезана веревка и труп адмирала, к которому были прикованы все взоры, стремительно погрузился в море, увлекаемый ядрами, привязанными к его ногам, на маленьких судах раздался ужасный крик; он одновременно вырвался из груди многочисленных пленников, прокатился по волнам, словно жалоба морских духов, и отозвался эхом в самом чреве «Громоносного».

Кардинал ничего не знал о событиях этого страшного дня — не только о суде, но даже об аресте Караччоло. Нельсон особо позаботился о том, чтобы узника доставили через Гранателло, и строго-настрого запретил провозить его через расположение войск Руффо, ведь кардинал, вне всякого сомнения, не допустил бы, чтобы английский офицер (к тому же вот уже несколько дней ведущий с ним спор по столь важному вопросу чести, как судьба мирного договора) поднял руку на неаполитанского князя, даже если бы тот был его врагом, а тем более на Караччоло, с кем Руффо состоял в своего роде союзе если не наступательном, то, по крайней мере, оборонительном.

Как мы помним, расставаясь на берегу Катоны, эти двое обменялись обещанием оберегать друг друга, а в то неспокойное время предвидеть что-либо в будущем можно было, разве что обладая пророческим даром, и следовало с тем же основанием ожидать, что князю придется защищать кардинала, как и того, что кардиналу потребуется выручать из беды князя.

Но, заслышав орудийные выстрелы с «Громоносного», увидев висящее на рее тело, люди кардинала Руффо прибежали к нему с сообщением, что на борту фрегата «Минерва» кого-то, видимо, казнили. Влекомый обыкновенным любопытством, кардинал поднялся на террасу своего дома. Действительно, даже невооруженным глазом он смог различить качавшееся в воздухе тело человека. Руффо послал за подзорной трубой. Но со времени встречи с кардиналом Караччоло отпустил длинные волосы и бороду, что делало его, особенно на расстоянии, неузнаваемым. К тому же на казнь его повели в том же платье, в каком схватили: он был в одежде крестьянина. Кардинал подумал, что повесили какого-нибудь шпиона, и потерял интерес к увиденному; он уже стал было спускаться обратно в свой кабинет, как вдруг заметил, что от борта «Минервы» отделилась шлюпка и направилась прямо к его дому.

Это побудило Руффо задержаться на террасе.

По мере приближения шлюпки к берегу он все более убеждался, что находящийся в ней офицер имеет какое-то дело лично к нему. Офицер был одет в неаполитанский мундир, и, хотя кардинал затруднился бы назвать его имя, лицо этого человека показалось ему несомненно знакомым.

Офицер, видимо, тоже узнал кардинала и, еще не пристав к берегу, почтительно его приветствовал и показал ему конверт, который он вез с собой.

Руффо спустился вниз и оказался у дверей кабинета в одно время с посланным.

Тот с поклоном вручил ему пакет.

— Вашему преосвященству, — промолвил он, — от его превосходительства графа фон Турна, капитана фрегата «Минерва».

— Требуется ли ответ, сударь? — спросил кардинал.

— Нет, ваше преосвященство, — ответил офицер.

И, поклонившись, он вышел.

Кардинал в некотором удивлении остался стоять с бумагою в руке. Из-за слабого зрения ему надо было зайти в кабинет за очками, чтобы прочитать письмо. Он мог бы вернуть и расспросить офицера, но тот столь очевидно спешил ретироваться, что кардинал дал ему уйти; войдя в кабинет, он надел очки и прочитал следующее:

«Рапорт его преосвященству кардиналу Руффо об аресте, осуждении и казни Франческо Караччоло».

У кардинала вырвалось восклицание, в котором было больше изумления, чем боли: ему показалось, что он неверно понял эту строку.

Он начал читать сначала, как вдруг ему пришла мысль, что тело, которое он только что видел качавшимся на рее, было трупом адмирала Караччоло.

— О! — пробормотал он, бессильно уронив руки. — До чего мы дожили, если англичане вешают наших князей прямо в неаполитанской гавани!

Через минуту он снова уселся за письменный стол и, приблизив письмо к глазам, стал читать дальше:

«Ваше преосвященство!

Долг повелевает мне довести до Вашего сведения, что сегодня утром я получил приказ от адмирала Нельсона немедленно явиться к нему на борт в сопровождении пяти старших офицеров моего корабля. Я исполнил этот приказ и, прибыв на борт „Громоносного“, получил письменное распоряжение собрать на вышеуказанном судне военный суд, дабы судить кавалера дона Франческо Караччоло, обвиняемого в мятеже против Его Величества, нашего августейшего повелителя, и вынести решение о каре, соответствующей преступлению. Это распоряжение было незамедлительно мною исполнено: в кают-компании указанного судна был собран военный суд. Одновременно я приказал привести виновного. По моему распоряжению все офицеры сначала удостоверили личность адмирала Караччоло, затем я велел зачитать ему предъявленные обвинения и спросил, имеет ли он что-либо сказать в свою защиту. Он отвечал утвердительно, но, когда ему была предоставлена полная свобода слова, вся его защитительная речь свелась к отрицанию того факта, что он добровольно служил гнусной республике, и заявлению, будто он делал это лишь по принуждению и под угрозой расстрела. Затем я обратился к нему с другими вопросами, в ответ он вынужден был признать, что сражался на стороне так называемой Республики против армии Его Величества. Он признался также в том, что командовал канонерскими лодками, которые оказали сопротивление вводу войск Его Величества в Неаполь; но заявил, будто не знал, что эти войска возглавлял кардинал, и почитал их просто за банды мятежников. Впрочем, он признался, что давал письменные распоряжения, имевшие целью помешать продвижению королевской армии. Наконец, на вопрос, почему, если он служил против воли, он не попытался бежать на Прочиду, что позволило бы ему ускользнуть из-под власти узурпаторского правительства и присоединиться к правительству законному, он отвечал, что не решился на это, опасаясь быть плохо принятым.

Получив разъяснения по всем этим статьям, военный суд большинством голосов присудил Франческо Караччоло к смертной казни, притом к казни позорной.

Вышеуказанное решение было представлено милорду Нельсону, одобрившему приговор и приказавшему привести его в исполнение в тот же день, в пять часов пополудни: повесить осужденного на рее фок-мачты и оставить его повешенным до захода солнца, после чего веревку перерезать и тело сбросить в море.

Я получил этот приказ сегодня в полдень; в четыре тридцать преступник был переправлен на борт „Минервы“ и помещен в корабельной часовне, а в пять часов пополудни приговор был приведен в исполнение согласно полученному приказу.

Выполняя свой долг, я спешу сделать Вам это сообщение и честь имею оставаться

Вашего преосвященства

преданнейшим слугою.

Граф фон Турн».

Ошеломленный Руффо дважды перечел последнюю фразу. Было ли это сообщение выполнением долга или попросту издевательством?

Во всяком случае, это был вызов.

Руффо усмотрел в нем оскорбление.

Ведь лишь он один в качестве главного наместника, только он, как alter ego короля, имел право решать вопрос о жизни и смерти подданных Королевства обеих Сицилии. Как же получилось, что этот незваный гость, этот чужак-англичанин в порту Неаполя, на глазах у него, кардинала, несомненно желая ему досадить, — после того как он нарушил договор о капитуляции, посредством недостойной честного солдата уловки поставив пол прицел корабельных орудий тартаны с пленниками, — обрек смерти, да еще такой позорной, неаполитанского князя, человека, превосходящего его знатностью и равного по рангу?

Кто облек этого самозванного судью такою властью?

Как бы то ни было, поскольку такие права были даны другому лицу, собственная власть его, кардинала, оказывалась недействительной.

Правда, на Искье понастроили виселиц, но он, Руффо, не имел отношения к островам. Он не отвоевывал островов, как отвоевал Неаполь: их захватили англичане. Он не заключал договоров с островами. Наконец, Спецьяле, палач Прочиды, был сицилийским судьей, которого послал король, и, следовательно, выносил приговоры законно, от имени монарха.

Но Нельсон, подданный его британского величества Георга III, — как мог он судить и приговаривать именем его сицилийского величества Фердинанда IV?

Руффо уронил голову на руки. Все эти мысли в один миг, кипя и сталкиваясь, пронеслись у него в мозгу; но, наконец, решение было принято. Он схватил перо и написал следующее письмо:

«Его Величеству королю Обеих Сицилий.

Государь!

Дело восстановления Вашего Величества на престоле завершено, и я благодарю за это Господа Бога.

Но восстановление сие явилось следствием великих трудов и долгих усилий.

Причины, побудившие меня взять в одну руку крест, а в другую меч, более не существует.

Вследствие этого я могу и — скажу более — должен возвратиться в ту безвестность, из коей вышел лишь в убеждении, что послужу промыслу Божию, и в надежде, что буду полезен моему королю.

К тому же ослабление моих сил, телесных и духовных, принудило бы меня к таковому шагу, если бы даже меня не принуждало к нему веление совести.

Посему честь имею покорнейше просить Ваше Величество соблаговолить принять мою отставку.

Остаюсь с глубочайшим почтением, и пр.

Ф. кардинал Руффо».

Не успело уйти в Палермо это письмо, отправленное с верным человеком, кому дано было право в случае необходимости реквизировать первую встречную лодку, чтобы добраться до Сицилии, как кардинал получил распоряжение опубликовать ноту Нельсона; в ней английский адмирал давал двадцать четыре часа республиканцам, проживающим в городе, и сорок восемь часов проживающим в окрестностях Неаполя на то, чтобы явиться с повинной и сдаться на милость короля Фердинанда.

С первого же взгляда кардинал узнал ноту, которую он однажды уже отказался печатать. Как и все выходившее из-под пера английского адмирала, этот документ был отмечен печатью грубости и насилия.

Читая бумагу и видя, какую власть присвоил себе Нельсон, кардинал подумал, что хорошо сделал, послав прошение об отставке.

Но 3 июля он получил письмо от королевы, извещавшее, что в отставке ему отказано.

«Я получила и с великим интересом и глубочайшим вниманием прочитала весьма рассудительное послание Вашего преосвященства от 29 июня.

Нет таких слов, кои могли бы выразить ту глубокую благодарность Вашему преосвященству, которою навеки останется исполнено мое сердце. Затем я взвесила то, что Вы говорите мне относительно Вашей отставки и желания отдохнуть. Мне лучше, чем кому бы то ни было, известно, как заманчив покой и как драгоценна становится безмятежная жизнь после всех треволнений и проявлений неблагодарности, кои влечет за собою содеянное добро. Ваше преосвященство испытывает все это лишь несколько месяцев: подумайте же, сколь утомилась я, испытывающая это долгих двадцать два года! Нет, что бы Вы ни говорили, я не могу поверить в ослабление Вашего духа и тела, ибо, каково бы ни было отвращение Ваше к дальнейшей службе, примечательные Ваши деяния и целый ряд обращенных ко мне писем, отмеченных такой остротой ума и таким талантом, свидетельствуют, напротив, о силе и мощи Ваших способностей. И мне не только не подобает принимать роковую отставку Вашего преосвященства, о чем Вы просите в минуту усталости, а напротив, должно подстегнуть Ваше рвение, ум Ваш и сердце, дабы Вы могли завершить и укрепить столь славно начатое Вами дело и продолжить его, восстановив порядок в Неаполе на прочной и незыблемой основе, чтоб из ужасного несчастья, на нас обрушившегося, родилось благо и лучшее будущее, на кои деятельный гений Вашего преосвященства побуждает меня уповать.

Король отбывает завтра вечером с небольшим войском, которое ему удалось собрать. Многое из того, что остается неясным при переписке, разъяснится в устной беседе. Что же касается меня лично, то, к величайшему моему огорчению, я не могу сопровождать короля. Сердце мое возрадовалось бы при зрелище вступления его в Неаполь. Услышать ликующие клики той части народа, что осталась ему верна, — какой бы бальзам пролило это на мою душу, как бы смягчило боль тяжкой раны, от коей я никогда не излечусь! Но множество соображений меня удерживают, и я останусь здесь плакать и молить Господа нашего, чтобы он наставил и укрепил короля в великом его предприятии. Сопровождающие короля лица передадут Вам мою глубокую признательность, равно как и мое искреннее восхищение чудесным деянием, которое Вы совершили.

И однако я слишком прямодушна, чтобы скрыть от Вашего преосвященства, что договор о капитуляции, заключенный с мятежниками, мне в высшей степени не понравился, особенно после того, что я Вам писала и что Вы мне говорили. Вот почему я молчу на сей счет: мое чистосердечие не позволило бы мне Вас за это хвалить. Но ныне все кончилось наилучшим образом, и, как я у же сказала, в устной беседе все разъяснится и, надеюсь, придет к благополучному завершению, поскольку все было сделано ради вящего блага и славы государства.

А теперь, когда у Вашего преосвященства стало немного меньше забот, я позволю себе просить Вас регулярно сообщать мне обо всех чрезвычайных обстоятельствах, какие могут возникнуть, и Вы можете рассчитывать на мои советы, данные от чистого сердца. Лишь одно меня огорчает, а именно невозможность лично заверить Вас в истинной, глубокой и вечной моей благодарности и уважении, с коими остаюсь Вашего преосвященства

искренним другом.

Каролина».

По всем документам, которые мы ранее успели продемонстрировать нашим читателям, по множеству красноречивых подробностей, по прочитанным нами посланиям августейшей четы, наконец, по только что приведенному письму королевы нетрудно судить, что кардинал Руффо — чувство справедливости побуждает нас отдать ему должное — в период страшной реакции 1799 года оказался козлом отпущения королевской власти. Романист уже исправил некоторые погрешности историков — ошибки сознательные у роялистских писателей, которые захотели возложить на кардинала ответственность перед потомством за бойню, организованную по подстрекательству бессердечного короля и мстительной королевы; ошибки невольные у писателей-патриотов, которые, не имея в своем распоряжении документов, что могли попасть в руки беспристрастного автора лишь после падения трона, не осмелились предъявить венценосным супругам столь ужасное обвинение и стали искать их соучастника и более того — вдохновителя.

А теперь пора вернуться к нашему повествованию. Увы, мы не только не подходим к концу, но, напротив, лишь начинаем рассказ о делах позорных и кровавых.

CLXXI

ЧТО ПОМЕШАЛО ПОЛКОВНИКУ МЕЖАНУ ВЫЙТИ ИЗ ФОРТА САНТ’ЭЛЬМО ВМЕСТЕ С САЛЬВАТО В НОЧЬ С 27 НА 28 ИЮНЯ

Мы помним, что Сальвато и Луиза, сомневаясь не в слове кардинала, а в заверениях Нельсона, отправились искать убежища в замке Сант’Эльмо, и оно было им обещано расчетливым Межаном, потребовавшим по двадцать тысяч франков за каждую особу.

Не мешает напомнить также, что во время срочной поездки в Молизе Сальвато получил сумму в двести тысяч франков.

Из этих денег почти пятьдесят тысяч пошли на организацию калабрийских волонтёров, на покрытие насущных расходов самых бедных из них, на помощь раненым и жалованье тем, кто обслуживал их во время пребывания в Кастель Нуово.

Сто двадцать пять тысяч, как писал Сальвато отцу, были положены в ящик и зарыты у подножия Вергилиева лавра, над гротом Поццуоли.

Прощаясь с Микеле, который предпочел разделить судьбу товарищей и погрузиться на тартану, Сальвато заставил юного лаццароне принять три тысячи франков, чтобы тот не оказался без денег на чужой земле.

Таким образом, к моменту прибытия в форт Сант’Эльмо у Сальвато оставалась сумма в двадцать две-двадцать три тысячи франков.

Когда молодой человек пришел просить гостеприимства за сорок тысяч, как было заранее условлено между ним и комендантом Межаном, он первым делом передал Межану половину обещанной суммы, то есть двадцать тысяч франков, пообещав доставить остальные в ту же ночь.

Полковник Межан самым тщательным образом пересчитал деньги и запер их в ящик своего письменного стола; поскольку счет сошелся, он предоставил Сальвато и Луизе две лучшие комнаты замка.

Вечером Сальвато объявил Межану, что вынужден будет предпринять ночную поездку и в связи с этим просит сообщить ему пароль, чтобы он мог вернуться в форт после того, как цель поездки будет достигнута.

Межан ответил, что Сальвато, как человеку военному, должно быть лучше, чем кому бы то ни было, известно, как строги правила военного времени, что пароль нельзя доверить никому, ибо он может стать достоянием чужих ушей и поставить под угрозу безопасность замка; но, догадываясь, зачем Сальвато хочет выйти из форта, Межан предложил дать ему сопровождающего офицера либо, если он предпочтет его собственное общество, отправиться с ним самому.

Сальвато отвечал, что общество полковника Межана было бы ему как нельзя более приятно и, если тот свободен, они двинутся в путь сегодня же ночью.

Но это оказалось невозможно, потому что подполковник, которому следовало перепоручить охрану замка, должен был явиться лишь послезавтра.

Межан добавил, весьма, впрочем, учтиво, что если дело касается уплаты оставшихся двадцати тысяч франков, то, имея в руках живых заложников и получив вперед половину условленной суммы, он может несколько дней и подождать.

Сальвато отвечал, что дружба дружбой, а деньги любят счет, и, чем раньше он сможет отдать полковнику оставшиеся двадцать тысяч, тем лучше будет для них обоих.

На самом же деле полковник Межан предназначал ближайшую ночь для некой личной сделки.

Он хотел предложить кардиналу Руффо еще один выход и потому просил выдать пропуск, будто бы для одного из своих офицеров, который доставит кардиналу новые предложения относительно сдачи форта.

Этим офицером был он сам.

Нас не обвинят в том, что мы щадим своих соотечественников. Во всей истории завоевания Неаполя нашлось лишь несколько негодяев, вроде комиссара Фейпу и полковника Межана, негодяев, какие всегда выпускаются из военных канцелярий вдогонку армиям; славя тех, кто этого заслуживает, мы готовы заклеймить позором всякого, кто снискал себе позор.

Руффо был обязан принять любое предложение, которое могло предотвратить кровопролитие. Поэтому в назначенное время, то есть в десять часов вечера, он послал маркиза Маласпину в форт с пропуском и для безопасности придал ему десять человек эскорта.

Полковник Межан переоделся в цивильное платье, сам себе выдал неограниченные полномочия для переговоров и под видом секретаря коменданта форта последовал за Маласпиной и его десятью людьми.

В одиннадцать часов, спустившись через Инфраскату по улице Фориа и по дороге Ареначча к мосту Магдалины, мнимый секретарь достиг дома кардинала и был пропущен к нему.

Здесь надобно заметить, что из-за обилия различных ответвлений и эпизодов нашей истории мы в своем повествовании подчас принуждены возвращаться назад. Итак, это свидание имело место в ночь с 27 на 28 июня, еще до того, как кардинал узнал о вероломстве Нельсона; напротив, получив от капитанов Трубриджа и Болла заверения, что адмирал не станет препятствовать патриотам в их намерении погрузиться на суда, Руффо тогда еще верил в честное соблюдение договора.

Но, как было рассказано выше, полковник Межан уже сделал однажды неудачную попытку поторговаться с кардиналом — в тот раз предложенная им сделка была отвергнута простыми словами: «Я воюю железом, а не золотом!»

Кардинал, заранее предубежденный против Межана, довольно прохладно встретил его секретаря, а точнее, его самого (в чем он не сомневался).

— Что скажете, сударь? Может быть, вам велено устно сделать мне предложение — не скажу более разумное, но более близкое к понятию о воинской чести, чем то, что мне было сделано в письменной форме и получило, как вы, вероятно, знаете, должный ответ с моей стороны?

Межан с досадой прикусил губу.

— Мои предложения, то есть предложения полковника Межана, которые я имею честь изложить вашему преосвященству, имеют две стороны, — сказал он. — Одна особая, и чувство человечности повелевает мне начать с нее; другая военная, к ней полковник прибегнет лишь в случае крайней необходимости, но все же прибегнет, если ваше преосвященство его к тому вынудит.

— Слушаю, сударь.

— Мои коллеги, вернее коллеги полковника Межана комендант Масса и комендант Л’Аурора, вели переговоры и выговорили условия, которыми мятежники могут и должны быть более чем довольны. Но не так обстоит дело с полковником Межаном: он не мятежник, он противник, и противник могущественный, поскольку представляет Францию. Если он ведет переговоры, то имеет право на лучшие условия капитуляции, чем господа Л’Аурора и Масса.

— Это как нельзя более верно, — отвечал кардинал, — и вот что я предлагаю: пусть французы выйдут из форта Сант’Эльмо под барабанный бой, с зажженными фитилями, со всеми воинскими почестями и соединятся с своими соотечественниками, какие еще стоят гарнизоном в Капуа и Гаэте, без всяких обязательств, связывающих их свободный выбор.

— Я не вижу тут большого преимущества перед договором, заключенным вашим преосвященством с комендантами Массой и Л’Ауророй: они тоже вышли с барабанным боем, с зажженными фитилями и имели право выбирать, оставаться ли в Неаполе либо уезжать во Францию.

— Да, но, перед тем как взойти на суда, они сложили на берегу оружие.

— Простая формальность, ваше преосвященство, согласитесь. Что бы стали они делать с оружием, эти взбунтовавшиеся горожане, в изгнании ли или у себя дома?

— Значит, вы, сударь, как я понимаю, совсем ни во что не ставите вопрос о воинской чести? — спросил кардинал.

— Посредством этого вопроса можно вертеть как хочешь фанатиками и дураками. Умных же людей, — надеюсь, ваше преосвященство не обидится, что я зачисляю его в эту категорию, — умных людей не ослепляет дым, именуемый тщеславием.

— И что же вы, сударь, вернее, что же комендант Межан видит сквозь этот дым, именуемый тщеславием?

— Он видит дело, и притом выгодное для себя и для вашего преосвященства.

— Выгодное дело? Предупреждаю вас, сударь, я плохо разбираюсь в делах. Но это неважно, объяснитесь.

— Так вот, два форта из трех сдались, верно; но третий, принимая во внимание его расположение и то, какие люди его обороняют, почти неприступен или, по крайней мере, потребует длительной осады. Где у вас саперы, где орудия крупного калибра, где армия, необходимая для взятия такого рода цитадели, как та, которою командует полковник Межан? Ваше преосвященство, вы потерпите неудачу и тем самым сведете на нет заслугу великолепно проведенной военной кампании, тогда как ценою каких-нибудь жалких сотен тысяч ливров, которые — если предположить, что у вас их нет, — вы можете за два часа взыскать с жителей Неаполя, вы увенчаете дело реставрации и скажете королю: «Государь, генерал Макк, имея шестидесятитысячную армию, сотню пушек и казну в двадцать миллионов, потерял Папскую область, Неаполь, Калабрию, королевство, наконец; я же с немногими крестьянами отвоевал обратно все, что потерял генерал Макк. Правда, мне стоило пятисот тысяч или миллиона франков взятие форта Сант’Эльмо, но что такое миллион по сравнению с тем вредом, что могла причинить эта крепость? Ибо в конце концов, государь, сможете вы добавить, вам лучше, чем кому бы то ни было, известно, что форт Сант’Эльмо строился не для того, чтобы защищать Неаполь, а чтобы держать его под угрозой, и доказательство тому — закон, изданный вашим августейшим родителем: согласно ему, разрешалось сооружать дома только определенной высоты, чтобы они не мешали полету ядер и снарядов. Так вот, бомбардирование Неаполя — это не потеря каких-нибудь пятисот тысяч франков или миллиона, это убытки неисчислимые». И, поверьте мне, у короля достанет здравого смысла, выслушав такое объяснение ваших поступков, одобрить их.

— Значит, в случае осады, — заговорил кардинал, — полковник Межан рассчитывает бомбардировать Неаполь?

— Вне всякого сомнения.

— Это была бы бессмысленная низость.

— Простите, ваше преосвященство, это была бы законная оборона: на нас наступают, мы наносим ответные удары.

— Да, но тогда наносите ответные удары в ту сторону, откуда на вас наступают, ведь наступать будут со стороны, противоположной городу.

— Ну, кто может знать, куда летят ядра и бомбы!

— Они летят туда, куда их посылают, сударь. Уж это-то всем прекрасно известно.

— Ну что ж, в таком случае их пошлют на город.

— Извините, сударь, если бы вы носили не цивильное платье, а военный мундир, вы бы знали, что один из первых законов войны запрещает осажденным стрелять в дома, расположенные не с той стороны, откуда ведется приступ. И, поскольку батареи, которые будут направлены на замок Сант’Эльмо, расположены в стороне от города, замок этот, под угрозой нарушить все принятые между цивилизованными народами условия, не сможет выпустить ни одного ядра, ни единого снаряда, ни одной бомбы в сторону, противоположную батареям, ведущим огонь по крепости. Не упорствуйте же в заблуждении, в которое, разумеется, не впал бы полковник Межан, если бы вместо вас я имел честь обсуждать дело с ним.

— А если бы он все же впал в такое заблуждение и, вместо того чтобы признать его, упорствовал в нем, что бы вы сказали, ваше преосвященство?

— Я бы сказал, сударь, что, нарушая законы, признанные всеми цивилизованными нациями, законы, лучше, чем где-либо, известные во Франции, претендующей на то, чтобы идти во главе цивилизации, полковник должен ожидать, что и с ним самим будут обращаться как с варваром. А поскольку не существует такой крепости, которую нельзя было бы взять, форт Сант’Эльмо рано или поздно будет взят, и в день его взятия он и гарнизон форта будут повешены на зубцах крепостной стены.

— Черт возьми, вот как вы рассуждаете, монсиньор! — с притворной веселостью проговорил лжесекретарь.

— И это еще не все, — продолжал кардинал и встал, упираясь сжатыми кулаками в стол и пристально глядя на посланника.

— Как не все? С полковником Межаном случится еще что-нибудь после того, как его повесят?

— Нет, до того, сударь.

— А что же с ним случится, монсиньор?

— С ним случится то, что кардинал Руффо, считая недостойным ни ранга своего, ни характера обсуждать долее интересы короля и судьбу его подданных с подобным мошенником, предложит ему немедленно убраться прочь из его дома, а если тот не послушается, велит немедленно вышвырнуть его в окно.

Уполномоченный вздрогнул.

— Но, поскольку вы не комендант замка Сант’Эльмо, — продолжал кардинал, понизив голос в соответствии с требованиями учтивости и изобразив на лице улыбку, — не комендант, а только его уполномоченный, я лишь попрошу вас, сударь, передать ему дословно наш разговор и решительно заверить его, что совершенно бесполезно пытаться впредь вступать со мною в какие бы то ни было сношения.

На этом кардинал раскланялся и вежливо-повелительным жестом указал полковнику на дверь. Тот вышел, не столько униженный нанесенным ему оскорблением, сколько разъяренный провалом своей затеи.

CLXXII

ГЛАВА, В КОТОРОЙ ДОКАЗЫВАЕТСЯ, ЧТО БРАТ ДЖУЗЕППЕ ОБЕРЕГАЛ САЛЬВАТО

Было утро 27 июня, когда Сальвато и Луиза покинули Кастель Нуово и перешли в форт Сант’Эльмо. В тот же день замки должны были сдаться англичанам, а патриоты погрузиться на суда.

С крепостной стены наши герои могли видеть, как англичане занимали форты и как патриоты спускались на тартаны.

Хотя все, казалось, происходило в соответствии с условиями капитуляции, в душе Сальвато таились сомнения, что эти условия будут выполнены до конца.

Правда, весь день и весь вечер 27 июня дул восточный ветер, мешавший судам поднять паруса.

Но в ночь на 28-е ветер переменился на северо-северо-восточный и, следовательно, сделался попутным, однако тартаны все еще не двигались с места.

Сальвато стоял рядом с Луизой, опиравшейся на его руку, и с тревогой глядел вниз с высоты стены, когда к ним подошел полковник Межан и объявил, что, вопреки его ожиданиям, подполковник вернулся в форт на сутки раньше и ничто более не мешает ему, Межану, принять участие в походе Сальвато, назначенном на следующую ночь.

Так и договорились.

Весь день Сальвато терялся в догадках. Попутный ветер дул не утихая, а между тем не было заметно никаких признаков подготовки к отплытию. Молодой человек все более убеждался, что надвигается какая-то катастрофа.

С высоты он мог видеть весь залив и различал в подзорную трубу все, что происходило на тартанах и даже на военных кораблях.

Около пяти часов вечера от борта «Громоносного» отделилась шлюпка с офицером и несколькими матросами и направилась к одной из тартан.

Как только шлюпка пришвартовалась, на палубе судна началось усиленное движение: каких-то двенадцать человек пересадили с тартаны в шлюпку, и она повернула назад к «Громоносному», а двенадцать патриотов поднялись на борт и исчезли в чреве корабля.

Это обстоятельство, которому Сальвато напрасно искал объяснения, заставило его крепко задуматься.

Наступила ночь. Луизу очень беспокоила предстоящая прогулка Сальвато с Межаном. Молодой человек рассказывал ей о заключенной с полковником сделке, посредством которой он купил их общее с Луизой спасение.

Луиза сжала его руку.

— В случае необходимости не забудь, что у меня есть целое состояние в банке бедняг Беккеров.

— Но ведь это состояние принадлежит тебе не полностью, — возразил Сальвато с улыбкой. — Разве мы не условились, что прибегнем к нему лишь в крайнем случае?

Луиза утвердительно наклонила голову.

За час до условленного срока выхода из форта, около одиннадцати ночи, возник вопрос, следует ли Сальвато и Межану двинуться к гробнице Вергилия, расположенной в четверти льё от форта Сант’Эльмо, с небольшим эскортом, под видом патрульного отряда, или лучше переодеться простолюдинами и идти одним.

Решено было переодеться.

Достали крестьянское платье. Условились, что в случае какой-нибудь неожиданной встречи первым заговорит Сальвато: он так свободно владел неаполитанским наречием, что его невозможно было опознать.

Один из спутников взял в руки мотыгу, другой — заступ, и ровно в полночь они вышли за стены форта. Казалось, два батрака возвращаются после работы домой.

Ночь была довольно светлая, но небо затянуло облаками. Время от времени, с трудом пробиваясь сквозь их толщу, показывалась луна.

Путники вышли через небольшую потерну в сторону селения Антиньяно, но почти сейчас же свернули налево, на тропинку, ведущую к Пьетра Кателла; потом они смело вошли в Вомеро, проследовали узкой улочкой через всю деревню, оставили слева Кассоне дель Чьело и по узкой тропинке, бегущей по склону Позиллипо, добрались до колумбария, который принято под названием гробницы Вергилия показывать путешественникам.

— Я думаю, любезный полковник, излишне говорить вам, зачем мы сюда пришли, — обратился Сальвато к своему спутнику.

— Полагаю, что за каким-нибудь зарытым кладом.

— Вы угадали. Только не стоит называть это кладом. Но будьте покойны, — прибавил он, улыбаясь, — этого достанет, чтобы расплатиться с вами.

Сальвато шагнул к лавру и начал рыть землю лопатой.

Межан следил за ним жадным взглядом.

Минут через пять лопата ударилась о что-то твердое.

— Есть! — вскричал Межан, который следил за этой операцией с вниманием, похожим на беспокойство.

— Разве вы не слыхали, полковник, рассказов о том, что боги-маны всегда охраняют клады? — улыбнулся Сальвато.

— Слыхал, — пожал плечами Межан, — только я верю не всему, что рассказывают… Но тише! Мне почудился какой-то шум.

Оба прислушались. Через несколько секунд Сальвато сказал:

— Это катит телега к гроту Поццуоли.

Он опустился на колени и начал руками разбрасывать землю.

— Странно, — проговорил молодой человек. — Мне кажется, что это свеженакиданная земля.

— Ну-ну! Что за глупые шутки, — проворчал полковник.

— Я не шучу, — возразил Сальвато, вытаскивая из земли ларец. — Шкатулка пуста.

И он почувствовал невольное содрогание. Он слишком хорошо знал Межана и понимал, что тот не даст ему пощады, да вдобавок и не желал просить ее.

— Удивительно, — проговорил Межан, — что деньги взяли, а шкатулку оставили. Встряхните-ка ее, может быть, там что-нибудь звякнет.

— Бесполезно! Я по весу чувствую, что она пуста. А впрочем, зайдем в колумбарий и откроем ее.

— У вас есть ключ?

— Тут секретный замок.

Вошли в колумбарий, Межан вынул из кармана потайной фонарик и, ударив по огниву, зажег его.

Сальвато нажал пружинку, и шкатулка открылась.

Она была пуста, вместо золота в ней лежала записка.

Сальвато и Межан в один голос вскрикнули:

— Записка!

— Понимаю, — произнес Сальвато.

— Что? Нашлось золото? — живо спросил полковник.

— Нет, но оно не потеряно, — отвечал молодой человек.

И, развернув записку, при свете потайного фонаря он прочел:

«Следуя твоим распоряжениям, я пришел ночью с 27-го на 28-е за золотом, которое было в этой шкатулке, и кладу ее на прежнее место с этой запиской.

Брат Джузеппе».

— В ночь с двадцать седьмого на двадцать восьмое! — воскликнул Межан.

— Да. Если бы пришли прошлой ночью, мы поспели бы вовремя.

— Не хотите ли вы сказать, что это моя вина? — с живостью перебил полковник.

— Нет. В конце концов беда не так велика, как вы думаете, а может быть, и вовсе нет никакой беды.

— Вы знаете брата Джузеппе?

— Да.

— Вы в нем уверены?

— Немного больше чем в самом себе.

— И вы знаете, где его найти?

— Мне даже искать не придется.

— Как же мы поступим?

— Оставим наши условия в силе.

— А двадцать тысяч франков?

— Мы просто возьмем их в другом месте, вот и все.

— Когда?

— Завтра.

— Вы уверены?

— Я надеюсь.

— А если вы ошибаетесь?

— Тогда я скажу вам, как говорят приверженцы Пророка: «Аллах велик!»

Межан отер рукою пот со лба.

Сальвато лишь на миг покинула невозмутимость, но он заметил тревогу полковника. Он сказал:

— А теперь нужно положить шкатулку на место и вернуться в замок.

— С пустыми руками? — жалобно простонал полковник.

— Я не возвращаюсь с пустыми руками, поскольку у меня есть эта записка.

— Какая сумма была в ларце? — спросил Межан.

— Сто двадцать пять тысяч франков, — отвечал Сальвато, положив шкатулку на прежнее место и утаптывая ногами землю.

— Значит, по-вашему, эта записка стоит сто двадцать пять тысяч франков?

— Она стоит столько, сколько стоит для сына уверенность в отцовской любви… Но вернемся в замок, любезный полковник, а завтра в десять приходите ко мне.

— Зачем?

— Чтобы получить от Луизы вексель на двадцать тысяч франков, который вы предъявите в крупнейший банкирский дом Неаполя.

— Вы полагаете, что в Неаполе в данный момент имеется банкирский дом, способный оплатить вексель на предъявителя в двадцать тысяч франков?

— Я в этом уверен.

— Ну, а я сомневаюсь. Банкиры не такие дураки, чтобы платить во время революции.

— Вы увидите, что эти банкиры будут достаточно глупы, чтобы заплатить даже невзирая на революцию, и по двум причинам: во-первых, они честные люди…

— А во-вторых?

— Во-вторых, они мертвы.

— А, значит, это вексель на банк Беккеров?

— Вот именно.

— Тогда другое дело.

— Им вы доверяете?

— Да.

— Это весьма кстати!

Межан погасил свой фонарь. Нашелся банкир, во время революции оплачивающий вексель на предъявителя на двадцать тысяч франков — это было больше того, что Диоген требовал от Афин.

Сальвато утоптал землю, прикрывавшую ларец. В случае если бы отец его вернулся, исчезновение записки дало бы ему понять, что сын побывал здесь.

Путники возвратились тою же дорогой и при первых лучах рассвета вошли в замок Сант’Эльмо. Как известно, в июне самые короткие ночи.

Луиза так и не ложилась: она ждала Сальвато, тревога не позволяла ей даже помыслить о сне.

Молодой человек рассказал ей, что произошло.

Луиза взяла бумагу и написала распоряжение банкирскому дому Беккеров выплатить с ее счета предъявителю векселя сумму в двадцать тысяч франков.

Протянув бумагу Сальвато, она сказала:

— Вот, мой друг, отнесите это полковнику; с этим векселем под подушкой бедняга будет крепче спать. Я знаю, — добавила она, смеясь, — что, если он не получит денег, ему останутся наши головы, но сомневаюсь, чтобы, отрубив их обе, он бы выручил за них двадцать тысяч франков!

Надежды Луизы не оправдались, так же как и надежды Сальвато. Судья Спецьяле накануне прибыл с Прочиды, где по его приказу было повешено тридцать семь человек, и наложил именем короля секвестр на банкирский дом Беккеров.

Со вчерашнего дня платежи были прекращены.

CLXXIII

БЛАГОПОЛУЧНОЕ ПРИБЫТИЕ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА

Двадцать пятого июня, еще до того, как Нельсон услышал из уст самого Руффо, что тот отделяется от коалиции, адмирал послал полковнику Межану следующее известие:

«Сударь!

Его преосвященство кардинал Руффо и главнокомандующий русской армией предложили Вам сдаться. Предупреждаю, что, в случае неподчинения, через два часа после указанного Вам срока будут приняты соответствующие меры и я возьму обратно ранее предложенные Вам условия.

Нельсон».

В последовавшие за этим ультиматумом дни, то есть с 26 по 29 июня, Нельсон был занят арестом республиканцев, подкупом предателя-фермера и казнью Караччоло; но, завершив это черное дело, он мог заняться захватом тех патриотов, что еще не попали в его руки, и осадой замка Сант’Эльмо.

Поэтому он велел Трубриджу высадить на сушу тысячу триста английских солдат, к которым присоединились пятьсот русских под командованием капитана Белли.

В первую неделю Трубриджу помогал его друг, капитан Болл, но затем тот был отправлен на Мальту, а вместо него прислали капитана Бенжамина Хэллоуэлла, того самого, что подарил Нельсону гроб, сработанный из фок-мачты французского корабля «Восток».

Что бы там ни говорили итальянские историки, а все же Межан, опозоривший национальное достоинство денежными махинациями, оказавшись окружен врагами в стенах своей крепости, захотел спасти французскую честь.

Он храбро защищался, и убедительное тому свидетельство — донесение Нельсона, чье мужество тоже достаточно известно, лорду Кейту. Оно начинается следующими словами:

«В ожесточенном недельном сражении, в ходе которого наша артиллерия продвинулась на сто восемьдесят ярдов через рвы…»

Всю эту неделю кардинал, не шевельнув пальцем, просидел в своей палатке.

В ночь с 8 на 9 июля дозорные заметили в море два корабля: в одном из них узнали английское судно, а в другом — неаполитанское; обойдя английский флот с запада, эти корабли двинулись к Прочиде.

Утром 9 июля в гавани этого острова действительно показались два судна: одно из них, «Sea-Horse», несло английский флаг, другое, «Сирена», шло не только под неаполитанским флагом, но к тому же еще и под королевским штандартом.

Утром 9-го кардинал получил от короля письмо, которое не имеет большого значения для нашей истории, но зато доказывает, что мы не пропустили, не прочитав и не использовав, ни единого документа.

«Прочида, 9 июля 1799 года.

Мой преосвященнейший!

Посылаю Вам целую кучу экземпляров послания, обращенного мною к моим подданным. Немедленно ознакомьте их с этим посланием и пришлите мне отчет о выполнении моих приказаний через Симонетти, с коим я долго беседовал сегодня утром. Вы поймете мои намерения относительно судейских чинов.

Храни Вас Господь, как того желает

благосклонный к Вам

Фердинанд Б.»

Прибытия короля ожидали со дня на день. 2 июля он получил письма от Нельсона и Гамильтона, где сообщалось о казни Караччоло и содержалась настоятельная просьба поторопиться с приездом.

В тот же день король написал кардиналу, от которого он тогда еще не получил прошения об отставке:

«Палермо, 2 июля 1799 года.

Мой преосвященнейший!

Письма, полученные мною сегодня, и в особенности письмо, полученное вечером 30-го, поистине меня утешили, ибо показывают, что дело пошло на лад, как я и желал, как я наметил заранее, дабы устроить дела земные в согласии с промыслом Небесным и дать Вам возможность лучше служить мне.

Завтра по Вашему и адмирала Нельсона приглашению, а главное, чтобы сдержать свое слово, я отбуду под охраной войск на Прочиду, увижусь там с Вами, передам Вам свои распоряжения и приму все необходимые меры ко благу, покою и благоденствию подданных, кои остались мне верны.

Упреждаю Вас об этом заранее и заверяю в неизменной моей благосклонности.

Фердинанд Б.»

Действительно, на другой день, 3 июля, король взошел на судно, но не на «Sea-Horse», как предлагал Нельсон, а на фрегат «Сирена». Он опасался выказывать предпочтение англичанам при своем возвращении, как сделал при отплытии из Неаполя, чтобы не вызывать еще большего возмущения в неаполитанском флоте, уже и без того роптавшем из-за осуждения и казни Караччоло.

Мы сказали, что, едва прибыв на Прочиду, король написал кардиналу; но, несмотря на заверения в дружбе, а вернее, именно по тону этих заверений можно судить, что между двумя этими прославленными особами началось охлаждение.

Фердинанд привез с собою Актона и Кастельчикалу. Королева пожелала остаться в Палермо: ей было известно, сколь непопулярна она в Неаполе; она боялась, что ее присутствие повредит триумфу короля.

Весь день 9 июля король оставался на Прочиде, выслушал отчет Спецьяле и, при всем своем отвращении к любому труду, лично составил список членов новой Государственной джунты, которую он должен был назначить, и список преступников, которых ей предстояло судить. Не приходится сомневаться в том, какое наказание для них соблаговолил избрать Фердинанд в сложившихся обстоятельствах; мы держали в руках эти два списка и переправили их из архива Неаполя в архив Турина: оба они с начала до конца начертаны рукою его величества.

Прежде всего представим читателям список палачей — по месту и почет! — а затем список жертв.

Государственная джунта, назначенная королем, состояла из следующих лиц:

председатель — Феличе Дамиани;

фискальный прокурор — Гвидобальди;

судьи: советники Антонио делла Росса, дон Анджело ди Фьоре, дон Гаэтано Самбуто, дон Винченцо Спецьяле;

судья наместничества — дон Сальваторе ди Джованни;

прокурор обвиняемых — дон Алессандро Нава;

защитники обвиняемых — советники Ванвителли и Молес.

Разумеется, двое последних лишь создавали видимость законности.

Этой Государственной джунте велено было судить чрезвычайным судом — иными словами, вынести смертный приговор, не подлежащий обжалованию:

всем, кто отнял у коменданта Роберто Бранди замок Сант’Эльмо, и прежде всего Николино Караччоло (по счастью, Николино, получив от Сальвато распоряжение спасти адмирала Караччоло и явившись на ферму в день ареста последнего, узнал о предательстве фермера и, не теряя ни минуты, бросился в поле и добрался до Капуа, где отдался под покровительство командующего французским гарнизоном полковника Жирардона);

всем, кто помогал французам войти в Неаполь;

всем, кто поднял оружие против лаццарони;

всем, кто после перемирия сохранил сношения с французами;

всем магистрам Республики;

всем уполномоченным правительства;

всем представителям народа;

всем министрам;

всем генералам;

всем членам высшего военного суда;

всем членам революционного трибунала;

всем, кто сражался против королевских войск;

всем, кто принимал участие в низвержении статуи Карла III;

всем, кто устанавливал на месте этой статуи дерево Свободы;

всем, кто приложил руку к уничтожению королевских эмблем на Дворцовой площади, бурбонских или английских знамен или даже только при сем присутствовал;

наконец, всем, кто устно либо письменно употреблял слова, оскорбительные для особы короля, королевы или членов королевской фамилии.

Один-единственный указ нес смерть почти сорока тысячам граждан!

Более мягкие приговоры, предусматривавшие лишь изгнание, грозили шестидесяти с лишним тысячам человек.

Это составляло более четверти всего населения Неаполя.

За таким занятием, которое король почитал самым спешным своим делом, он провел весь день 9 июля.

Утром 10-го фрегат «Сирена» вышел из порта Прочиды и направился к «Громоносному».

Не успел король ступить на палубу, как по свистку боцмана весь корабль оделся флагами, словно для праздника, и послышались раскаты салюта из тридцати одного пушечного выстрела.

По городу уже распространился слух, что король на Прочиде, а канонада известила народ, что он находится на борту флагманского судна.

Сейчас же побережье Кьяйи, Санта Лючии и Маринеллы заполнилось огромной толпой. Множество лодок, разукрашенных цветными флагами, вышли из порта или отделились от берега и направились к английской эскадре, чтобы приветствовать короля и прокричать ему «Добро пожаловать!». Король стоял на палубе и смотрел в подзорную трубу на замок Сант’Эльмо, по которому, должно быть в честь его прибытия, яростно била английская пушка, как вдруг английское ядро случайно попало в древко французского знамени, реявшего над крепостью: можно было подумать, что осаждающие нарочно рассчитали момент, чтобы доставить королю удовольствие этим зрелищем, и он счел это добрым предзнаменованием.

Действительно, скоро вместо сбитого трехцветного знамени над крепостью взвился белый флаг — сигнал, означающий согласие вступить в переговоры.

Неожиданное появление этого символа мира, словно бы вызванное прибытием короля, произвело на присутствующих магическое действие: толпа взорвалась ликующими криками и аплодисментами, а пушки Кастель делл’Ово и Кастель Нуово радостно откликнулись на орудийный салют с бортов английского флагмана.

Да будет нам позволено позаимствовать у Доменико Саккинелли, историографа кардинала Руффо, несколько строк, касающихся падения французского знамени: они довольно любопытны и стоит привести их здесь, тем более что они ничуть не помешают нашему повествованию.

«Посвятим абзац, — пишет Саккинелли, — странным случайностям, имевшим место во время этой революции:

23 января пушечное ядро, выпущенное якобинцами из замка Сант’Эльмо, разнесло древко королевского знамени, развевавшегося над Кастель Нуово, и его падение предопределило вступление французских войск в Неаполь;

22 марта снаряд сбил республиканское знамя с замка Кротоне, и этот случай, воспринятый как чудо, повлек за собой мятеж гарнизона против патриотов и облегчил роялистам взятие замка;

наконец, 10 июля падение французского знамени, водруженного над замком Сант’Эльмо, привело к капитуляции этого форта.

Те, кто захочет сопоставить даты, — продолжает историк, — увидят, что все эти случайности, как и другие наиболее важные события на протяжении всей неаполитанской кампании кардинала Руффо, происходили по пятницам».

А теперь отвернемся от замка Сант’Эльмо — нам еще не раз придется обращать на него взор — и проследим за лодкой, которая отчаливает от берега немного выше моста Магдалины и скользит по воде мимо шумных и празднично разукрашенных лодок, безмолвная, суровая, без единого вымпела на борту.

Эта лодка везет Руффо: он хочет просить Фердинанда о единственной милости — в обмен на отвоеванное для него государство согласиться выполнить договор, заключенный кардиналом от имени короля, и не запятнать королевскую честь нарушением слова.

Вот еще один случай, когда романисту пристало передать свое перо историку, когда воображение не имеет права прибавить ни слова к неоспоримому тексту летописца.

Пусть же читатель соблаговолит вспомнить, что нижеследующие строки извлечены из книги, опубликованной Доменико Саккинелли в 1836 году, в самый разгар царствования Фердинанда II, этого безжалостного душителя печати, причем книга эта увидела свет с дозволения цензуры.

Итак, вот собственные слова почтенного историка:

«Пока шли переговоры с французским комендантом о сдаче форта Сант’Эльмо, кардинал явился на борт „Громоносного“, желая лично доложить королю Фердинанду, как повели себя англичане в связи с капитуляцией Кастель делл’Ово и Кастель Нуово, и о том, какой скандал вызвало нарушение договора. Сначала его величество, казалось, был расположен проявить уважение к условиям капитуляции и придерживаться их, однако не пожелал ничего решать окончательно, не выслушав Нельсона и Гамильтона.

Оба были призваны, дабы высказать свое мнение.

Гамильтон сослался на дипломатическую доктрину, согласно которой властители не заключают договоров с мятежными подданными, и заявил, что договор должен рассматриваться как недействительный.

Нельсон не стал прибегать ни к каким околичностям. Он выказал глубокую ненависть ко всем революционерам французского толка, заявив, что надо вырвать зло с корнем, дабы предотвратить дальнейшие несчастья, ибо республиканцы упорствуют во грехе и неспособны к раскаянию; что, стоит дать им волю, и они совершат еще худшие и страшнейшие преступления; наконец, если оставить их безнаказанными, то это будет соблазном для всех злоумышленников.

Нельсону удалось свести на нет все доводы кардинала Руффо в отношении договора; преуспел он и в своих интригах парализовать намерения его величества, благоприятствовавшие этим доводам, и на миг возникшую у короля склонность к милосердию».

Итак, Фердинанд, вопреки настояниям и даже мольбам кардинала Руффо, послушался двух злых гениев его королевской чести и решил считать договор о капитуляции Кастель делл’Ово и Кастель Нуово недействительным.

Как только было принято это решение, кардинал, прикрыв лицо краем своей пурпурной мантии, спустился в свою лодку и вернулся в дом, где был подписан договор, оставив монархию, им же самим восстановленную, на волю запаздывающего, быть может, но неизбежного небесного правосудия.

В тот же день узники, содержавшиеся на «Громоносном» и на фелуках, которые должны были перевезти их во Францию, были высажены на берег, попарно закованы в цепи и отведены в темницы Кастель Нуово, Кастель делл’Ово, Кастель дель Кармине и Викариа. А так как тюрем не хватало (ведь королевские письма объявляют преступниками уже восемь тысяч заключенных), то граждан, не поместившихся в этих четырех местах, отправили в здание Гранили, обращенное в дополнительную тюрьму.

Увидев все это, лаццарони решили, что вместе с их коронованным Носатым вернулись дни кровавого разгула, и начали еще больше грабить, жечь и убивать.

Согласно принятому нами в начале этого повествования правилу описывать творившиеся в то время ужасы не иначе как опираясь на подлинные документы, мы заимствуем нижеследующие строки у автора «Памятных записок для изучения истории неаполитанских революций»:

«Дни 9 и 10 июля были отмечены всякого рода преступлениями и низостями, кои перо мое отказывается изобразить. Зажёгши перед королевским дворцом громадный костер, лаццарони бросили в огонь семерых несчастных, задержанных несколькими днями ранее, и в свирепости своей дошли до того, что пожирали окровавленные части тел своих жертв. Подлый протоиерей Ринальди хвалился, что принимал участие в этом гнусном пиршестве».

Кроме протоиерея Ринальди на каннибальской оргии отличился и другой человек: подобно дьяволу на шабаше, он возглавлял это действо, переворачивающее все представления о людских обычаях.

Человека этого звали Гаэтано Маммоне.

Ринальди пожирал полусырую плоть; Маммоне пил кровь прямо из ран. Мерзкий вампир оставил по себе такую страшную память среди неаполитанцев, что и ныне, более чем через сорок пять лет после его смерти, ни один житель Соры — его родины — не посмел ответить на мои расспросы о нем.

«Он пил кровь, как пьяницы пьют вино!» — вот что услышал я от десятка знавших его стариков, и то же повторили мне двадцать самых различных людей, которые видели, как он пьянел от этого жуткого напитка.

Но один человек, от которого ждали самого рьяного участия в разгуле реакции, напротив, ко всеобщему удивлению, с ужасом наблюдал за происходящим: то был фра Пачифико.

С тех пор как умертвили адмирала Караччоло, перед которым он благоговел, фра Пачифико заколебался в своих убеждениях. Как же можно было повесить как предателя и якобинца человека, столь верно служившего королю и столь доблестно за него сражавшегося?

И еще одно обстоятельство смутило этот ограниченный, но честный ум: как получилось, что кардинал Руффо после всего, что он сделал для короля, — а уж фра Пачифико лучше, чем кто-нибудь другой, знал, сколько тот сделал, — как же вышло, что кардинал утратил всякую власть и оказался чуть ли не в опале? И почему Нельсон, англичанин, которого фра Пачифико, будучи добрым христианином, ненавидел как еретика, почти так же как в качестве доброго роялиста считал своим долгом ненавидеть якобинцев, — почему Нельсон обладал теперь всей полнотою власти, судил, приговаривал к смерти, вешал?

Согласитесь, было от чего зародиться сомнению и в более крепкой голове, чем у фра Пачифико.

Вот почему, повторяем, нищий монах оставался лишь свидетелем подвигов Ринальди, Маммоне и банд лаццарони, следовавших их примеру. Когда каннибальские орды начинали свирепствовать, он даже отворачивался и удалялся, забывая лупить, по обыкновению, палкой несчастного Джакобино; и если, погруженный в тайные мысли, он бродил по улицам пешком, пресловутая его дубинка, вырезанная из ствола лавра, выглядела скорее посохом пилигрима, на который он, часто останавливаясь, опирался ладонями и подбородком, словно утомленный долгим путешествием.

Несколько человек, заметивших в нем такую перемену, весьма их занимавшую, уверяли даже, будто видели, как фра Пачифико заходил в церковь и молился, упав на колени.

Капуцин молился! Никто не хотел этому верить.

CLXXIV

ВИДЕНИЕ

Пока на улицах Неаполя убивали, в порту праздновали победу.

Как можно было судить по белому флагу, поднятому вместо трехцветного знамени, форт Сант’Эльмо был готов капитулировать. Незамедлительно начались переговоры между полковником Межаном и капитаном Трубриджом. Было достигнуто соглашение по всем главным пунктам, так что король, сохранявший внешние признаки уважения к кардиналу, мог послать ему около трех часов пополудни такое письмо:

«На борту „Громоносного“, 10 июля 1799 года.

Мой преосвященнейший, настоящим уведомляю Вас, что, по-видимому, сегодня вечером замок Сант ’Эльмо будет нашим. Надеюсь доставить Вам удовольствие сообщением, что с этой радостной вестью я посылаю в Палермо Вашего брата Чиччо. Он будет вознагражден по достоинству за его, как и Вашу, верную службу. Велите же ему приготовиться к отплытию еще до „Ave Maria“.

Желаю Вам доброго здоровья и остаюсь неизменно благосклонным к Вам.

Фердинанд Б.»

Франческо Руффо недолго пробыл в Неаполе: он приехал утром 9-го и уехал вечером 10-го; но король, прислушивавшийся к наветам Нельсона и Гамильтона, не доверял кардиналу и предпочитал, чтобы дон Чиччо, как он его называл, находился в Палермо, а не рядом с братом.

Дон Чиччо, который никогда не злоумышлял против короля и не имел такого намерения ныне, был готов в назначенный час и отбыл в Палермо без всяких возражений.

Когда он уезжал, то есть в семь часов вечера, флагманский корабль готовился к пышному празднеству. Король заслушал доклад своего доверенного судьи Спецьяле и раздал приглашения на вечер избранным лицам из числа тех, кто явился на судно приветствовать своего монарха.

На борту «Громоносного» должен был состояться бал и званый ужин.

В мгновение ока, как при подготовке к бою, были убраны перегородки средней палубы, каждая пушка превратилась в цветник или буфет с прохладительными напитками, и в девять вечера судно, сияющее огнями от фок-мачты до последней брам-стеньги, было готово принять гостей.

И тогда, при свете факелов, которые создавали некую движущуюся иллюминацию, стали видны сотни лодок, отделяющиеся от берега. На одних были избранные, которые должны были подняться на борт, на других были льстецы, которые везли с собою музыкантов, чтобы исполнить серенаду королю, либо просто любопытные, жаждавшие все увидеть, а главное, быть увиденными.

Лодки были переполнены нарядными женщинами, украшенными цветами и бриллиантами, мужчинами, увешанными орденскими лентами и крестами. Все это пряталось при Республике и теперь словно выползло из-под земли, чтобы согреться под солнцем восстановленной монархии.

Бледное и печальное это было солнце! Оно взошло и закатилось в кровавом тумане 10 июля 1799 года.

На палубе начался бал.

Волшебное зрелище представляла собою, должно быть, движущаяся крепость, сверху донизу освещенная праздничными огнями, с тысячью вымпелов, развевавшихся на ветру, и снастями, сплошь увитыми гирляндами из лавровых ветвей.

Нельсон, которому монархия устроила праздник 22 сентября 1798 года, давал теперь ответный праздник монархии.

На этом торжестве, как и на прошлом, тоже суждено было возникнуть видению, еще более ужасному, роковому и мрачному, чем первое.

Вокруг корабля, на котором скорее из страха, нежели из преданности, собрался весь двор, за исключением нескольких человек, оставшихся в Палермо, — двор, где царила прекрасная куртизанка, — теснилось, как было сказано, более сотни лодок с музыкантами, исполнявшими те же мелодии, что и корабельный оркестр, в согласии с ним, так что по морю, залитому серебристым лунным светом, словно бы расстилался покров гармонических звуков.

Поистине в эту ночь Неаполь был античной Партенопеей, дочерью нежной Эвбеи, а его залив — убежищем сирен.

Самым сладострастным празднествам, какие устраивала Клеопатра для Антония на озере Мареотис, небо не дарило такого звездного полога, море — такого ясного зеркала, воздух — такого благоуханного ветерка.

Правда, время от времени к пению арф, скрипок и гитар примешивался предсмертный вопль убиваемого, похожий на жалобу морского духа; но разве на празднествах в Александрии не звучали стоны рабов, на которых пробовали действие ядов?

Ровно в полночь в темную лазурь неаполитанского неба взвилась ракета, рассыпая вокруг золотые искры: то был сигнал к ужину. Бал окончился, но музыка не умолкла, и танцоры обратились в сотрапезников, спустились на среднюю палубу, вход на которую до тех пор преграждали часовые.

Если воспользоваться модным языком того времени, то надо будет сказать, что Комус, Вакх, Флора и Помона соединили на борту «Громоносного» свои лучшие дары. Вина Франции, Венгрии, Португалии, Мадейры, Кейптауна, Коммандерии сверкали в графинах самого чистого английского хрусталя и переливались всеми цветами радуги, всеми оттенками драгоценных камней, от прозрачного бриллианта до алого рубина. Косули и кабаны, зажаренные целиком; павлины с распущенными хвостами, отливавшими изумрудом и сапфиром; золотые фазаны, свешивающие с блюд свои пурпурные головы; меч-рыбы, грозящие гостям своим страшным лезвием; гигантские лангусты — прямые потомки тех, которых привозили Апицию со Стромболи; всевозможные фрукты, цветы всех времен года громоздились на столе, тянувшемся от носа до самой кормы громадного судна и казавшемся бесконечным, отражаясь в зеркалах, поставленных на его концах друг против друга. На левом и правом бортах корабля были отворены все пушечные порты, а на корме, по обе стороны зеркала, распахнуты две огромные двери на изящную галерею, служившую балконом адмиральской каюте.

В каждом пушечном порту привлекали взгляд одновременно живописные и воинственные трофеи: мушкетоны, сабли и пистолеты, пики и абордажные топоры, лезвия которых, столь часто бывавшие красными от французской крови, а теперь начищенные до блеска, отражали ослепительный свет тысяч свечей и казались железными солнцами.

Даже сам Фердинанд, привыкший к роскошным празднествам королевского дворца, Фавориты и Казерты, ступив на доски этой импровизированной пиршественной залы, невольно вскрикнул от восхищения.

Таких чудес и волшебства не знали дворцы Армиды, воспетые в поэме Тассо.

Король занял свое место за столом и указал справа от себя стул Эмме Лайонне, слева — Нельсону и напротив — сэру Уильяму.

Остальные гости разместились согласно этикету на большем или меньшем расстоянии от короля.

Когда все уселись, Фердинанд обвел взглядом обширный круг сотрапезников. Может быть, он вспомнил, что тот, кто имел наибольшее право сидеть за праздничным столом, отсутствует и даже отвергнут, и прошептал про себя имя кардинала Руффо.

Но не такой человек был Фердинанд, чтобы долго задерживаться на доброй мысли, если она несла за собою упрек в неблагодарности.

Он тряхнул головой, сложил губы в привычную хитрую улыбку, и так же как по возвращении в Казерту после бегства из Рима он говорил: «Здесь нам лучше, чем на дороге в Альбано!» — теперь, потерев руки и вспоминая шторм, в который он попал во время бегства на Сицилию, король изрек: «Здесь нам лучше, чем по пути в Палермо!»

Бледное, болезненное лицо Нельсона залилось краской. Он подумал о Караччоло, о торжестве неаполитанского адмирала во время того плавания, о том, какое оскорбление нанес ему Караччоло, явившись к нему на борт под видом лоцмана и проведя «Авангард» меж подводных камней, преграждавших вход в порт Палермо, там, где он сам, менее привычный к этим опасным берегам, не рискнул пройти.

Единственный глаз Нельсона загорелся гневом, но сейчас же губы его искривились в улыбке — может быть, то была усмешка удовлетворенной мести.

Лоцман отправился в океан, где нет портов!

К концу ужина оркестр заиграл «God save the King»[175], и Нельсон с непоколебимой английской гордыней, не признающей никаких условностей, встал с места и, не смущаясь тем, что за его столом находится другой монарх, провозгласил здравицу за короля Георга.

Ответом на этот тост было оглушительное «ура!» английских офицеров, сидевших за столом Нельсона, и английских матросов, несших вахту на реях; ударили пушки второй батареи.

Король Фердинанд, скрывавший за вульгарными повадками превосходное знание этикета, а главное, большое к нему пристрастие, до крови закусил губу.

Через пять минут сэр Уильям Гамильтон в свою очередь провозгласил здравицу — на сей раз за короля Фердинанда. Раздалось такое же громовое «ура!» и затем такой же пушечный залп.

Но Фердинанд счел все же, что порядок нарушен и тост в его честь следовало провозгласить первым.

На лодках, окруживших корабль и теснившихся за его кормой, не могли не слышать ликующих криков, поэтому король рассудил, что ему подобает выразить благодарность не только присутствующим за столом, но и тем, кто не попал на праздник, однако все же выказал не меньшую ему преданность, даже оставаясь за бортом «Громоносного».

Он слегка наклонил голову в ответ на тост сэра Уильяма, осушил до половины свой бокал и вышел на галерею, чтобы приветствовать тех, кто из страха, низости или преданности явился выразить ему свою симпатию.

При появлении короля грянули крики «ура!», раздались аплодисменты; казалось, возгласы «Да здравствует король!» поднимались к небу из морских глубин, чтобы достигнуть самого неба.

Король раскланялся и поднес руку к губам для воздушного поцелуя. Но вдруг рука его замерла, взгляд застыл, зрачки расширились от ужаса и волосы зашевелились на голове; хриплый крик страха и удивления вырвался из его груди.

В тот же миг на лодках началось смятение, и они рассыпались по сторонам, оставив перед королем пустое пространство.

Посреди этого пространства виднелось нечто ужасающее: из воды поднялся до пояса труп человека, и, несмотря на то что в волосах его, прилипших к вискам, запутались водоросли, несмотря на взъерошенную бороду и бескровное лицо, в нем можно было узнать адмирала Караччоло.

Крики «Да здравствует король!» словно бы вызвали его со дна морского, где он покоился целых тринадцать дней, а теперь явился присоединить к хору льстецов и трусов голос мщения.

Король узнал его с первого взгляда, узнали и остальные. Вот почему Фердинанд замер с застывшей в воздухе рукой, с остановившимся взглядом, и у него вырвался хриплый крик ужаса; вот почему в едином порыве расступились лодки.

На секунду Фердинанд подумал, что ему это померещилось, но напрасно: труп наклонялся и выпрямлялся, качаясь на волнах, будто кланялся тому, кто, помертвев от ужаса, глядел на него.

Однако мало-помалу нервное напряжение отпустило короля, рука, задрожав, уронила бокал, и тот разлетелся вдребезги, ударившись об пол галереи, а Фердинанд, бледный, задыхающийся, разбитый страхом, вернулся к пиршественному столу, пряча лицо в ладонях и крича:

— Что ему надо? Чего он от меня хочет?

При звуке голоса короля, при виде написанного на его лице ужаса сотрапезники вскочили и, заподозрив, что король увидел что-то испугавшее его на галерее, бросились туда.

И в один миг из всех уст вырвалось одно имя: словно электрическим разрядом оно ударило по всем сердцам:

— Адмирал Караччоло!

Услышав это имя, король упал в кресло, повторяя:

— Что ему надо? Чего он от меня хочет?

— Прощения за измену, государь, — отвечал сэр Уильям, который оставался царедворцем до мозга костей даже перед лицом потерявшего разум от страха короля и грозного мертвеца, поднявшегося из пучины.

— Нет! — крикнул король. — Нет! Он хочет чего-то другого!

— Христианского погребения, государь, — шепнул на ухо Фердинанду судовой капеллан.

— Это он получит, — отвечал король. — Это он получит!

И, спотыкаясь на трапах, ударяясь о стены, он бросился в свою каюту и захлопнул за собою дверь.

— Харди, возьмите шлюпку и выудите эту падаль! — произнес Нельсон таким же тоном, каким он распоряжался: «Марсель поднять!» или «Фок подобрать!»

CLXXV

ОШИБКА, КОТОРУЮ СОВЕРШИЛ КАРДИНАЛ РУФФО

Праздник Нельсона окончился, как сон Гофолии, неожиданностью.

Эмма Лайонна сначала пыталась проявить стойкость перед ужасным видением, но волны, катившиеся с юго-востока, явственно подталкивали труп все ближе к судну, так что она не выдержала, попятилась обратно в залу и в полуобморочном состоянии упала в кресло.

Именно тогда Нельсон, столь же неумолимый в ненависти, сколь непоколебимый в мужестве, отдал Харди приведенный выше приказ.

Тот немедленно повиновался: одна из шлюпок заскользила вниз по талям, в нее прыгнули шесть матросов и старшина, а вслед за ними и капитан Харди.

Как уже говорилось, лодки горожан кинулись врассыпную от трупа, как разлетается стая птиц от падающего коршуна; музыка умолкла; факелы погасли; от поспешных ударов весел над водою вздымались целые снопы искрящихся брызг.

Те, чьи лодки оказались отрезаны мертвецом от берега, огибали труп, гребя изо всех сил, стараясь описать как можно больший круг.

На корабле все гости вышли из-за стола и, столпившись на противоположном борту, чтобы не видеть призрака, окликали своих лодочников. Только английские офицеры оставались на галерее и отпускали более или менее грубые шуточки по поводу мертвеца, к которому, налегая на весла, приближались капитан Харди и его люди.

Когда подплыли вплотную к телу и капитан заметил, что матросы не решаются к нему прикоснуться, он сам ухватил мертвеца за волосы и попробовал вытащить из воды; но то ли тело было слишком тяжелым, то ли его удерживала какая-то невидимая сила, — так или иначе волосы остались у капитана в руке.

Он с отвращением выругался, ополоснул руку в море и приказал двоим матросам вытащить труп за веревку, болтавшуюся у того на шее.

Но в лодку вкатилась только голова, которая от их усилий отделилась от туловища, не выдержав его тяжести.

Харди топнул ногой.

— Вот дьявол! — пробормотал он. — Что ни делай, а будешь в лодке, даже если придется тащить тебя по частям!

Тем временем король молился у себя в каюте, уцепившись за одежду капеллана и весь трясясь от нервной дрожи; Нельсон давал нюхательную соль прекрасной Эмме; сэр Уильям пытался найти научное объяснение появлению призрака; офицеры отпускали все более наглые шутки, а гости спасались бегством на лодках.

По приказу капитана Харди матросы продели веревку, свисавшую с шеи мертвеца, ему под мышки, но, хотя всякое тело теряет в воде около трети своего веса, четырем матросам лишь с великим трудом удалось втянуть его в лодку.

Английские офицеры захлопали в ладоши и закричали с хохотом:

— Браво, Харди!

Шлюпка вернулась к судну и была пришвартована к бушприту.

Офицеры, которым не терпелось узнать причину странного явления, сбежались с юта на бак, тогда как гости бросились по трапам левого и правого бортов в лодки, стремясь уйти от ужасного зрелища: для некоторых из них в нем было что-то дьявольское, по меньшей мере, сверхъестественное.

Сэр Уильям вполне правдоподобно объяснил случившееся, говоря, что тела утопленников через определенное время наполняются воздухом и водой, а потому, естественно, всплывают на поверхность моря; но странно, удивительно, чудесно было то обстоятельство, что тело адмирала всплыло, хотя к его ногам были привязаны пушечные ядра, — именно это так испугало короля.

Капитан Харди, из рапорта которого мы берем эти сведения, оценил вес этих ядер.

Он утверждает, что они весили двести пятьдесят фунтов.

Призвали капеллана «Минервы», того самого, кто готовил Караччоло к смерти, и спросили его, что делать с телом.

— А король знает обо всем? — осведомился капеллан.

— Король одним из первых заметил видение, — гласил ответ.

— И что же он сказал?

— Он был так испуган, что дозволил похоронить труп по-христиански.

— Ну что ж, — сказал капеллан, — надо сделать так, как велел король.

— Делайте что следует, — отвечали ему.

И, возложив все заботы о похоронах на капеллана, об адмирале Караччоло перестали думать.

Однако вскоре подоспела помощь, о какой капеллан и не помышлял.

Тело адмирала находилось на дне подобравшей его шлюпки. Оно по-прежнему было одето в крестьянское платье, не хватало лишь куртки, которую с него сняли перед казнью. Капеллан уселся на корме этой шлюпки и стал читать заупокойную молитву при свете привязанного к шесту фонаря, хотя в эту прекрасную июльскую ночь ему хватило бы и света луны.

На заре он увидел, что к нему приближается лодка с двумя гребцами, везущими какого-то монаха. Он был высокого роста и так уверенно держался, стоя в узкой лодке, будто и сам был моряком.

Вахтенный офицер с «Громоносного» сразу понял, что вновь прибывшие имеют отношение не к кораблю, а к шлюпке с мертвым телом, и, поскольку Нельсон распорядился не препятствовать похоронной церемонии, нимало не обеспокоился приближением лодки, в которой к тому же не было никого, кроме двух гребцов и монаха.

И действительно, гребцы направили лодку прямо к шлюпке и стали у ее борта.

Монах, обменявшись несколькими словами с капелланом, перепрыгнул в шлюпку, с минуту молча разглядывал мертвое тело, и крупные слезы текли по его лицу.

Капеллан пересел в лодку, и та доставила его на борт «Громоносного».

Он желал получить последние указания от Нельсона.

Указания эти гласили: он может делать с телом что ему угодно, поскольку король разрешил христианское погребение.

Капеллан сообщил об этом монаху, тот поднял труп своими могучими руками и перенес из шлюпки в лодку.

Капеллан последовал за ним.

Затем по знаку, поданному монахом, гребцы, начинавшие свой путь от набережной Пильеро, направили лодку прямо к Санта Лючии — приходу Караччоло.

Хотя квартал Санта Лючия по преимуществу был роялистским, Караччоло там сделал людям столько добра, что все его горячо любили; к тому же в квартале Санта Лючия неаполитанский флот вербует своих лучших матросов, а все, кто служил под началом адмирала, сохранили живейшие воспоминания о трех качествах, необходимых человеку, командующему другими людьми, и в высшей степени присущих Караччоло: о его мужестве, доброте и справедливости.

Вот почему, стоило лишь монаху обменяться несколькими словами со встречными рыбаками, стоило распространиться слуху, что тело адмирала хотят предать погребению здесь, среди старых его друзей, как весь квартал загудел словно улей и жители начали наперебой предлагать свои дома, чтобы поместить покойного до похорон.

Монах выбрал дом, расположенный ближе всего к месту причала лодки.

Десятки рук протянулись к телу Караччоло, но монах, как и прежде, поднял его сам, перешел с драгоценной ношей набережную, опустил тело на приготовленное для него ложе, затем перенес туда же и голову покойного.

Он потребовал простыню для савана, и через пять минут два десятка женщин прибежали с простынями, восклицая:

— Он мученик! Возьмите мою, это принесет счастье моему дому!

Монах выбрал самую лучшую, самую новую, самую тонкую простыню, благоговейно раздел тело, приставил к нему голову и дважды обернул покойника в этот саван, а тем временем капеллан непрерывно читал молитвы, женщины стали на колени вокруг ложа адмирала, мужчины теснились в дверях и на улице перед домом.

По соседству, где жил плотник, слышался стук молотка: там спешно сколачивали гроб.

Он был готов в девять часов. Монах положил туда тело, все женщины округи принесли кто ветку лавра, растущего в каждом садике, кто цветы, какие свисают в Неаполе с каждого окошка, так что тело совсем скрылось под ворохом зелени.

Тут ударили колокола маленькой церкви Санта Лючия, и под погребальный перезвон в дверь дома вступили священнослужители.

Опустили крышку, шесть матросов подняли гроб на плечи, за ними двинулся монах, а сзади потянулось все население Санта Лючии.

В церкви, на клиросе, слева от алтаря вынули одну плиту, и началась заупокойная служба.

Неаполитанский народ во всем доходит до крайности: быть может, те самые люди, что хлопали в ладоши, когда вешали Караччоло, теперь заливались слезами и громко рыдали под звуки молитвы, которую читали священники над его гробом.

Мужчины били себя кулаками в грудь, женщины раздирали лицо ногтями.

Можно было подумать, что королевство постигло какое-то общее несчастье, поистине всенародное бедствие.

В действительности же скорбь по адмиралу охватила только небольшое пространство от спуска Джиганте до Кастель делл’Ово, и в ста шагах отсюда продолжали жечь дома и убивать патриотов.

Тело Караччоло положили не в его фамильный склеп, а в поспешно сооруженную гробницу, на гроб опустили плиту, не отметив никаким знаком, что именно здесь покоится защитник неаполитанской свободы, ставший жертвой Нельсона.

Жители квартала Санта Лючия, мужчины и женщины, до самого вечера молились на могиле, а с ними и монах.

Когда стемнело, монах поднялся с колен, взял свой посох из лавра, оставленный за дверью дома, где лежал Караччоло, взошел вверх по спуску Джиганте, проследовал по улице Толедо, где ему почтительно кланялись все бедняки, и вошел в ворота монастыря святого Ефрема. Через четверть часа он вышел оттуда, погоняя перед собою осла, и двинулся вместе с ним по дороге к мосту Магдалины.

Едва он достиг аванпостов армии кардинала, как на него посыпались выражения симпатии, еще более многочисленные, а главное, более бурные, нежели в городе; шум голосов, вызванный его появлением, возвестил Руффо о его прибытии, и двери дома отворились перед старым знакомым кардинала.

Он привязал осла к дверному кольцу и поднялся по лестнице во второй этаж. Кардинал сидел на выходившей в сторону моря террасе, наслаждаясь вечерней прохладой.

Заслышав шаги монаха, он обернулся и сказал:

— А, это вы, фра Пачифико!

Монах, вздохнув, отвечал:

— Я самый, ваше преосвященство.

— Рад, рад увидеть вас снова. На протяжении всей кампании вы были добрым и храбрым слугою короля. Вы пришли просить меня о чем-нибудь? Я сделаю все, что в моей власти. Но предупреждаю вас заранее, власть моя не столь уж велика, — добавил он с горькой усмешкой.

Монах покачал головой.

— Надеюсь, — сказал он, — что то, о чем я пришел вас просить, монсиньор, не превышает пределов вашей власти.

— Ну что ж, говорите.

— Я пришел, монсиньор, просить вас о двух вещах: отпустить меня, поскольку кампания завершена, и указать мне, каким путем я должен следовать, чтобы прийти в Иерусалим.

Кардинал поглядел на фра Пачифико с удивлением.

— Отпустить вас? Мне кажется, что вы сами себя отпустили, не спрашивая моего согласия.

— Монсиньор, я действительно вернулся в свой монастырь, но и там я все время был готов исполнять приказания вашего преосвященства.

Кардинал жестом выразил одобрение.

— Что же касается дороги в Иерусалим, — продолжал он, — то нет ничего проще, как указать вам ее. Но могу ли я сначала спросить вас, любезный фра Пачифико, не боясь показаться нескромным, что вы собираетесь делать в Святой земле?

— Совершить паломничество к Гробу Господню, монсиньор.

— Вас посылает монастырь или это покаяние, которое вы сами на себя наложили?

— Да, покаяние, и я сам его на себя наложил.

Кардинал на минуту задумался.

— Вы совершили какой-нибудь великий грех? — спросил он.

— Боюсь, что да! — отвечал монах.

— Вы знаете, — сказал кардинал, — что Церковь облекла меня большими правами.

Монах покачал головой.

— Монсиньор, — молвил он, — я верю, что наказание, наложенное человеком на самого себя, более угодно Богу, нежели покаяние, предписанное другими.

— А каким образом намерены вы совершить это путешествие?

— Пешком и собирая по пути подаяние.

— Это будет долгий и утомительный путь!

— У меня достанет сил.

— Это опасный путь!

— Тем лучше! Я не прочь отлупить по дороге кого-нибудь другого, а не беднягу Джакобино.

— Чтобы путешествие ваше не затянулось, вам придется время от времени просить у капитанов кораблей, чтобы вас переправляли по морю.

— Я обращусь к христианам, и когда скажу им, что иду поклониться Господу нашему Иисусу Христу, они мне не откажут.

— Но, может быть, вы все же предпочтете, чтобы я рекомендовал вас капитану какого-нибудь английского корабля, направляющегося в Бейрут или в Сен-Жан-д’Акр?

— Я не хочу ничего принимать от англичан, они еретики! — возразил фра Пачифико с выражением неприкрытой ненависти.

— А больше вам их не в чем упрекнуть? — спросил кардинал, проницательно заглянув монаху в глаза.

— И потом, они повесили моего адмирала! — добавил фра Пачифико, грозя кулаком в сторону британского флота.

— Это и есть тот грех, за который ты пойдешь к Гробу Господню просить им прощения?

— Прощения для себя!.. Не для них.

— Для тебя? — спросил Руффо с изумлением.

— Разве я им не споспешествовал? — возразил монах.

— Каким образом?

— Служа неправому делу.

Кардинал улыбнулся.

— Значит, по твоему суждению, дело короля неправое?

— По моему суждению, не может быть правым дело, которое привело к казни моего адмирала. Сама справедливость, сама верность и честь — вот кем он был.

Лицо кардинала омрачилось, он подавил вздох.

— Недаром, — продолжал монах мрачным голосом, — Небеса сотворили чудо.

— Какое же? — спросил кардинал, которому уже доложили о странном видении, испортившем праздник на борту «Громоносного».

— Тело мученика поднялось со дна морского, где оно пребывало целых тринадцать дней, и явилось, дабы обвинить в смерти своей короля и адмирала Нельсона; и уж, конечно, Господь Бог не допустил бы этого, если бы казнь была справедливой.

Кардинал поник головой.

Помолчав с минуту, он сказал:

— Понимаю. Значит, ты хочешь искупить невольное участие свое в этой казни?

— Именно так, монсиньор, и вот почему я прошу вас указать мне самый прямой путь к Святой земле.

— Самый прямой путь — это взойти на судно в Таранто и сойти в Бейруте. Но раз ты ничего не хочешь принимать от англичан…

— Ничего, монсиньор.

— Тогда вот каков твой маршрут… Хочешь, чтобы я тебе его записал?

— Я не умею читать; но не беспокойтесь, у меня хорошая память.

— Ну что ж. Ты пойдешь отсюда через Авеллино, Беневенто, Манфредонию; в Манфредонии сядешь на судно и доплывешь до Скутари или Дельвины; ты пройдешь через Пиерию и прибудешь в Салоники, в Салониках сядешь на корабль, который доставит тебя в Смирну, или на Кипр, или в Бейрут. Из Бейрута три дня пути до Иерусалима Там ты спустишься к францисканскому монастырю, поклонишься святому Гробу Господню, испросишь прощения своему греху, а заодно и моему прегрешению.

— Неужели ваше преосвященство тоже совершили грех? — спросил фра Пачифико, с удивлением глядя на кардинала.

— Да, великий грех, и Господь, читающий в сердцах людских, может быть, простит мне его, но потомки не простят никогда.

— Что же это за грех?

— Я восстановил на троне, который был низвергнут промыслом Небесным, клятвопреступного, глупого и жестокого короля. Иди, брат, иди! И молись за нас обоих!

Пять минут спустя фра Пачифико верхом на своем осле уже ехал по дороге на Нолу — то был первый этап на пути его в Иерусалим.

CLXXVI

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ДЕРЖИТ СВОЕ СЛОВО

Читатель помнит, что в день прибытия короля в бухту Неаполя английское ядро сбило трехцветное знамя, реявшее над замком Сант’Эльмо, и тотчас оно было заменено парламентёрским флагом.

Этот белый флаг вселил в короля столь прочные надежды, что он — как вы, вероятно, еще не забыли — написал в Палермо об ожидаемой на следующий день капитуляции форта.

Король ошибся; впрочем, форт не сдался на следующий день не по вине полковника Межана, надо отдать ему справедливость, а по вине самого короля.

Король так напугался вечером 10 июля при появлении трупа Караччоло, что весь следующий день оставался в постели, дрожа от лихорадки и отказываясь подняться на палубу. Тщетны были все заверения, что в согласии с его королевским дозволением тело уже в десять часов утра было похоронено в церкви Санта Лючия; он только качал головой, словно говоря: «Когда имеешь дело с таким молодцом, ничего нельзя знать наверняка».

За ночь место стоянки корабля переменили и бросили якорь между Кастель делл’Ово и Кастель Нуово.

Узнав об этом перемещении, король согласился выйти из каюты, но, перед тем как подняться на палубу, тщательнейшим образом расспросил всех, не видно ли чего-нибудь на поверхности воды.

Но нигде ничего не плавало, ни одна морщинка не нарушала зеркальной глади лазурного моря.

Король облегченно вздохнул.

Командующий войсками его величества короля Обеих Сицилий герцог делла Саландра ожидал его, чтобы вручить условия, на которых полковник Межан согласился сдать форт.

Вот эти условия:

«Статья 1

Французский гарнизон форта Сант’Эльмо сдастся в плен Его Сицилийскому Величеству и его союзникам и, после того как состоится формальный обмен военнопленными, не будет вести враждебных действий против держав, находящихся в настоящее время в состоянии войны с Французской республикой.

Статья 2

Английские гренадеры займут ворота форта в день капитуляции.

Статья 3

Французский гарнизон покинет форт на следующий день после капитуляции со своим оружием и снаряжением; выйдя из ворот крепости, он будет ждать себе в замену отряд португальских, английских, русских и неаполитанских войск, который сразу же после выхода французов займет форт. После этого французский гарнизон сдаст оружие.

Статья 4

Офицерам будут оставлены их шпаги.

Статья 5

Гарнизон будет погружен на корабли английской эскадры, где останется до тех пор, пока не будут готовы суда, которые должны переправить его во Францию.

Статья 6

Когда английские гренадеры займут ворота, все подданные Его Сицилийского Величества будут переданы союзникам.

Статья 7

У французского знамени будет выставлен караул для его охраны. Этот караул останется у знамени до тех пор, пока его не сменят английский офицер и английский караульный; лишь после этого над фортом может быть водружено знамя Его Величества.

Статья 8

Вся частная собственность будет сохранена за ее владельцами; вся государственная собственность, так же как и имущество, добытое грабежом, будут переданы вместе с фортом.

Статья 9

Больные, неспособные передвигаться, останутся в Неаполе с французскими врачами и будут содержаться за счет французского правительства и сразу после выздоровления подлежат препровождению во Францию».

Этот документ, составленный накануне и помеченный предыдущим днем, был уже подписан Межаном, и требовалось лишь одобрение короля, чтобы получить подписи герцога делла Саландра, капитана Трубриджа и капитана Белли.

Король дал свое согласие, и в тот же день бумага была подписана.

Под документом не имеется подписи кардинала Руффо; это доказывает, что он полностью разошелся с союзниками.

Условия капитуляции датированы 11 июля, но подписаны они были, как уже говорилось, лишь 12-го. И только 13 июля союзники приблизились к воротам замка Сант’Эльмо, чтобы занять крепость.

За час до того Межан пригласил Сальвато в свой кабинет.

Тот явился.

Оба обменялись вежливыми, но холодными приветствиями. Полковник указал на стул, Сальвато сел.

Полковник остался стоять, опершись на спинку другого стула.

— Господин генерал, — начал он, — помните ли вы, что произошло в этой комнате, когда я в последний раз имел честь видеться с вами?

— Превосходно помню, полковник, мы заключили договор.

— Вы помните, на каких условиях была заключена сделка?

— Было условлено, что за двадцать тысяч франков с человека вы доставите меня и синьору Сан Феличе во французские владения.

— Были ли выполнены условия?

— Только в отношении одного человека.

— В состоянии ли вы выполнить их и в отношении другого?

— Нет.

— Что же делать?

— Мне кажется, что все очень просто: даже если бы вы и пожелали сделать мне послабление, я бы не захотел его принять от вас.

— Это меня успокаивает. Я должен был получить сорок тысяч франков за спасение двух человек; я получил двадцать тысяч и спасу только одного. Которого из двух должен я спасти?

— Ту, что слабее, ту, кто не может спастись сама.

— Значит, у вас самого есть шанс на спасение?

— Есть.

— Какой же?

— Разве вы не видели бумажку, положенную в ларец вместо денег, где мне сообщалось, что меня оберегают?

— Вы хотите доставить мне неудовольствие выдать вас? Шестая статья условий капитуляции гласит, что все подданные его величества короля Обеих Сицилий подлежат выдаче союзникам.

— Успокойтесь, я сдамся сам.

— Я сказал вам все, что хотел сказать, — произнес Межан, слегка наклонив голову, что означало: «Можете вернуться в свою комнату».

— Зато я не все сказал вам, — возразил Сальвато нисколько не дрогнувшим голосом.

— Говорите.

— Имею ли я право спросить вас, какие вы намереваетесь принять меры, чтобы обеспечить спасение синьоры Сан Феличе? Вы ведь понимаете, если я жертвую собой, то делаю это для того, чтобы она была спасена.

— Совершенно верно, вы имеете право потребовать самых мелких подробностей на этот счет.

— Слушаю.

— Девятая статья договора о капитуляции гласит, что больные, неспособные передвигаться, останутся в Неаполе. В таком положении находится одна из наших маркитанток. Она останется в Неаполе, синьора Сан Феличе займет ее место, переоденется в ее платье, и я отвечаю за то, что ни один волосок не упадет с ее головы.

— Это все, что я хотел знать, сударь, — сказал Сальвато, поднимаясь. — Мне остается лишь просить вас как можно скорее послать синьоре Сан Феличе платье, в которое ей предстоит переодеться.

— Будет сделано через пять минут.

Мужчины поклонились друг другу, и ни у одного из них на лице не отразилось никакого волнения.

Луиза ждала, изнемогая от тревоги: она знала, что Сальвато мог уплатить лишь половину назначенной суммы, а скупость полковника Межана была ей известна.

Сальвато вошел в комнату с улыбкой на устах.

— Ну что? — живо спросила Луиза.

— Все устроилось.

— Он поверил тебе на слово?

— Нет, он дал одно обязательство. Ты выйдешь из замка Сант’Эльмо в платье маркитантки и под охраной французских мундиров.

— А ты?

— А я должен буду выполнить небольшую формальность и для этого на минуту расстаться с тобой.

— Что за формальность? — с беспокойством спросила Луиза.

— Доказать, что хоть я и родился в Молизе, но состою на службе у Франции. Нет ничего проще, ты же понимаешь: все мои бумаги находятся во дворце Ангри.

— Но ты меня покидаешь?

— Только на несколько часов.

— Как часов? Ведь ты сказал, что только на минуту.

— Минута, несколько часов — какая разница? Смотри-ка, каким надо быть с тобою точным!

Луиза обвила руками его шею и нежно его поцеловала.

— Ты мужчина, ты сильный, ты крепок как дуб! — сказала она. — А я тростинка. Когда ты от меня удаляешься, я гнусь по воле всех ветров. Что делать! Твоя любовь — это самоотверженность, а моя только эгоизм.

Сальвато прижал ее к сердцу, железные нервы его не выдержали, и он вздрогнул так сильно, что Луиза удивленно на него взглянула.

В этот миг отворилась дверь: принесли обещанное Луизе платье маркитантки.

Сальвато воспользовался случаем, чтобы отвлечь Луизу от тревожных мыслей. Он стал, смеясь, показывать различные части наряда, и переодевание началось.

По безмятежному выражению лица молодой женщины было ясно, что ее минутные подозрения испарились. Она была прелестна в короткой юбке на красной подкладке и в шляпе с трехцветной кокардой.

Сальвато не спускал с нее глаз и твердил: «Я тебя люблю, люблю, люблю!»

Она улыбалась, и эта улыбка была красноречивее всяких слов.

Час пролетел как миг.

Но вот забил барабан. Это значило, что английские гренадеры заняли ворота замка.

Сальвато невольно вздрогнул, легкая бледность разлилась по его лицу.

Он взглянул во двор, где стоял гарнизон под ружьем.

— Время спускаться вниз, — сказал он Луизе, — и занять наше место в строю.

Оба пошли к дверям, на пороге Сальвато остановился и со вздохом в последний раз обвел глазами комнату, прижимая к сердцу Луизу.

Здесь они были счастливы.

Под словами «подданные Его Сицилийского Величества будут переданы союзникам» подразумевались заложники, доверенные Межану. Эти заложники, числом пять, были уже во дворе и стояли отдельной группой.

Межан подал знак Сальвато присоединиться к ним, а Луизе стать среди замыкающих.

Он поместил ее как можно ближе к себе, чтобы в случае необходимости немедленно оказать ей покровительство.

Ничего не скажешь, полковник Межан с самой щепетильной точностью выполнял свои обязательства.

Забили барабаны, раздалась команда «Марш!».

Ряды расступились, и заложники заняли свои места.

Барабанщики вышли за ворота форта, снаружи стояла целая армия — русские, англичане, неаполитанцы.

Впереди этой армии держалась группа из трех высших офицеров: герцог делла Саландра, капитан Трубридж и капитан Белли.

Держа в одной руке обнаженную шпагу, в другой шляпу, они отдавали честь гарнизону.

Придя в указанное место, полковник Межан скомандовал: «Стой!»

Солдаты остановились, заложники вышли из рядов.

Затем, как было записано в условиях капитуляции, солдаты сложили на землю оружие; офицеры сохранили свои шпаги, вложив их в ножны.

И тогда полковник Межан шагнул к группе союзных офицеров и сказал:

— Милостивые государи, во исполнение статьи шестой капитуляции имею честь передать вам находившихся в форте заложников.

— Удостоверяем, что приняли их, — ответил герцог делла Саландра и, окинув взглядом приближавшуюся к нему группу, добавил: — Мы рассчитывали на пятерых, а здесь их шесть.

— Шестой не заложник, — сказал Сальвато. — Шестой враг.

Все три офицера уставились на него, а полковник Межан тем временем вложил шпагу в ножны и вернулся на прежнее свое место во главе гарнизона. Молодой человек гордо продолжал громким голосом:

— Я Сальвато Пальмиери, неаполитанский подданный, но генерал на службе у Франции.

Луиза, любящим взглядом наблюдавшая всю эту сцену, не удержалась от возгласа.

— Он губит себя, — сказал Межан. — Зачем он это сказал? Ведь ничего не стоило промолчать!

— Если он губит себя, я должна, я хочу погибнуть вместе с ним! Сальвато! Мой Сальвато! Подожди меня!

И, вырвавшись из рядов, оттолкнув полковника Межана, который преграждал ей путь, она кинулась в объятия молодого человека, крича:

— А я Луиза Сан Феличе! Всё вместе с ним! Жизнь или смерть!

— Господа, вы слышите, — сказал Сальвато. — Нам осталось просить вас только об одной милости: не разлучать нас на то короткое время, что нам еще осталось жить.

Герцог делла Саландра повернулся к остальным двум офицерам, словно советуясь с ними.

Те смотрели на молодую пару с невольным сочувствием.

— Вы знаете, — начал герцог, — что имеются особо настоятельные распоряжения короля, согласно которым синьора Сан Феличе подлежит смертной казни.

— Но они не запрещают казнить осужденную вместе с ее возлюбленным, — заметил Трубридж.

— Нет.

— Ну что ж, сделаем для них то, что зависит от нас: дадим им это последнее утешение.

Герцог делла Саландра подал знак рукою, из рядов вышли четыре неаполитанских солдата.

— Отведите пленников в Кастель Нуово, — приказал герцог. — Вы отвечаете за них головой.

— Разрешается ли синьоре переодеться в обычное свое платье? — спросил Сальвато.

— А где ее платье? — осведомился герцог.

— В ее комнате, в замке Сант’Эльмо.

— Поклянитесь, что это не предлог для попытки к бегству.

— Клянусь, что синьора и я через четверть часа вернемся и снова отдадим себя в ваши руки.

— Идите! Мы доверяем вашему слову.

Последовали поклоны с обеих сторон, Луиза и Сальвато вернулись в форт.

Отворив дверь в комнату, которую она только что покинула, как ей казалось, для свободы, счастья и любви, Луиза упала в кресло и залилась слезами.

Сальвато опустился перед ней на колени.

— Луиза! — заговорил он. — Бог свидетель, я сделал все возможное, чтобы тебя спасти. И все же ты отказалась расстаться со мною, ты сказала: «Жить или умереть вместе!» Мы жили, мы были счастливы вдвоем, за несколько месяцев мы узнали столько счастья, сколько большая часть людей не испытывает за целую жизнь. Неужели у тебя недостанет мужества сегодня, когда пришел час испытания? Бедное дитя! Ты переоценила свои силы? Ты плохо рассчитала, любимая?

Луиза подняла голову, которую она прятала на груди Сальвато, встряхнула своими длинными волосами, снова упавшими ей на лицо, и сквозь слезы посмотрела на возлюбленного.

— Прости мне минуту слабости, Сальвато, — сказала она. — Ты видишь, я не боюсь смерти, ведь я сама искала ее, когда поняла, что ты меня обманул и хотел умереть без меня, мой любимый. Ты видел, колебалась ли я, удержалась ли от крика, который должен был нас снова соединить.

— Моя Луиза!

— Но вид этой комнаты, воспоминание о проведенных в ней сладостных часах, мысль о том, что для нас вот-вот отворятся двери темницы, что, быть может, нас разлучат и нам придется идти на смерть порознь, — о, эта мысль разбивает мне сердце. Но смотри: при звуке твоего голоса высыхают слезы на моих глазах и улыбка возвращается на мои уста. Пока кровь бьется в наших сердцах, мы будем любить друг друга, а пока мы любим друг друга, мы будем счастливы. Пусть приходит смерть! Если смерть — это вечность, она станет для нас вечной любовью.

— Узнаю мою Луизу! — воскликнул Сальвато.

И, поднявшись с колен, он обнял ее и прикоснулся губами к ее губам.

— Вставай, римлянка! — сказал он. — Вставай, Аррия! Мы им обещали вернуться через четверть часа, не будем же опаздывать ни на секунду.

Луиза вновь обрела мужество. Она живо скинула с себя одеяние маркитантки и переоделась в свое собственное платье; а затем, величественная, как королева, той походкой, которой наделяет Вергилий мать Энея и которая выдает богинь, она спустилась вниз по лестнице, прошла через двор, вышла из крепости, опираясь на руку Сальвато, и направилась прямо к трем командирам союзной армии.

— Милостивые государи, — произнесла она с изысканной грацией и самым мелодичным голосом, — примите одновременно благодарность женщины и благословение умирающей — ибо, как вы сказали, я приговорена к смерти заранее — благословение и благодарность за то, что вы позволили нам не разлучаться! И если бы вы могли устроить так, чтобы нас заперли вместе, чтобы мы могли вместе пойти на казнь и рука об руку поднялись на эшафот, я повторила бы это благословение под топором палача.

Сальвато отстегнул шпагу и протянул ее Белли и Трубриджу — те попятились, — потом герцогу делла Саландра.

— Принимаю ее, потому что обязан принять, сударь, — произнес герцог, — но, Бог свидетель, я предпочел бы оставить ее вам. Скажу больше, я солдат, а не жандарм, и поскольку у меня нет относительно вас никакого приказа…

Он взглянул на остальных двух офицеров, и они знаком показали, что полностью доверяют ему действовать по своему усмотрению.

— Возвращая мне свободу, — живо сказал Сальвато, понявший значение прерванной фразы герцога и знаков, завершивших его мысль, — возвращая мне свободу, возвращаете ли вы ее и синьоре?

— Невозможно, сударь, — отвечал герцог, — синьора прямо указана его величеством, она должна предстать перед судом. От души желаю, чтобы ее не признали виновной.

Сальвато поклонился.

— То, что она сделала для меня, я сделаю для нее — наши судьбы неразделимы в жизни и в смерти.

И он запечатлел поцелуй на лбу той, с кем обручился навеки.

— Сударыня, — сказал тогда герцог делла Саландра, — я вызвал карету, чтобы вам не пришлось пройти по всем улицам Неаполя между четырех солдат.

Луиза поблагодарила его наклоном головы.

Любовники, предшествуемые четырьмя солдатами, спустились по дороге Петрайо до переулка Санта Мария Аппаренте. Там, среди толпы любопытных, ждала карета.

В первом ряду стоял монах ордена святого Бенедикта.

Когда Сальвато проходил мимо него, монах приподнял капюшон.

Сальвато вздрогнул.

— Что с тобой? — спросила Луиза.

— Мой отец! — шепнул ей на ухо Сальвато. — Еще не все потеряно!

CLXXVII

КРОКОДИЛОВА ЯМА

Если при посещении Кастель Нуово вы попросите показать вам темницу, носящую название Крокодиловой ямы, привратник прежде всего подведет вас к скелету гигантского ящера, пойманного когда-то, согласно легенде, в этой яме и давшего имя темнице; затем он проведет вас через дверь, над которой помещен скелет, к потайной дверце, выходящей на лестницу в двадцать две ступени, а та ведет к третьей двери, сделанной из цельного дуба и она-то, наконец, отворится в глубокую темную пещеру.

Посреди этой гробницы, нечестивого творения рук человеческих, этой ямы, вырытой людьми для того, чтобы хоронить в ней живые трупы себе подобных, натыкаешься на гранитную глыбу с пронизывающим ее железным брусом, который служит рукояткой. Эта гранитная глыба закрывает колодец, сообщающийся с морем. Во время бури волна плещет о стены колодца и выбрасывает пену сквозь щели вокруг глыбы, плохо подогнанной к каменному полу, соленая вода заполняет пещеру и преследует узника, загоняя его в самые дальние углы его тюрьмы.

Через это устье бездны, как гласила мрачная легенда, когда-то и проникало сюда из морских глубин мерзкое пресмыкающееся, давшее яме свое имя.

Почти всегда оно находило здесь для себя человеческую добычу и, пожрав ее, снова погружалось в пучину.

В народе до сих пор говорят, будто сюда были брошены испанцами жена и четверо детей Мазаньелло, этого короля лаццарони, задумавшего освободить Неаполь и опьяненного властью не хуже какого-нибудь Калигулы или Нерона.

Народ пожрал отца и мужа; крокодил, подобный народу, пожрал мать и детей.

Именно в эту темницу комендант Кастель Нуово велел отвести Сальвато и Луизу.

При свете лампы, подвешенной к потолку, влюбленные увидели несколько узников, которые при их появлении прекратили разговор и с беспокойством взглянули на них. Но глаза старожилов, привыкшие к полумраку темницы, тотчас же узнали прибывших, и послышались восклицания радости и сочувствия. Какой-то мужчина упал к ногам Луизы, какая-то женщина бросилась к ней на шею, трое заключенных окружили Сальвато, спеша пожать ему руку, и скоро все столпились вместе, говоря одновременно, так что трудно было различить, чего в их речах больше — горечи или удовлетворения.

Мужчина, бросившийся к ногам Луизы, был Микеле; женщина, обнявшая ее, была Элеонора Пиментель; три узника, окруживших Сальвато, были Доменико Чирилло, Мантонне и Веласко.

— Ах, бедная сестрица! — первым воскликнул Микеле. — Кто бы мог подумать, что колдунья Нанно так точно угадывает и умеет так верно предсказывать судьбу!

Луиза почувствовала, как по спине у нее пробежала дрожь; с грустной улыбкой она провела ладонью по своей тонкой нежной шее и покачала головой, как бы говоря, что палачу нетрудно будет сделать свое дело.

Увы! Ей суждено было обмануться даже и в этой последней надежде.

Не успело еще успокоиться волнение, вызванное прибытием Луизы и Сальвато, как дверь темницы снова отворилась и все увидели на пороге смутные очертания высокой фигуры, одетой в мундир генерала республиканской армии, такой же мундир, какой был на Мантонне.

— Дьявольщина! — произнес, входя, новоприбывший. — Мне хочется сказать словами Югурты: «Не очень-то тепло в римских банях».

— Этторе Карафа! — послышалось несколько голосов.

— Доменико Чирилло! Веласко! Мантонне! Сальвато! Здесь, по крайней мере, куда лучше общество, чем в Мамертинской тюрьме. Ваш покорный слуга, сударыни! Как, синьора Пиментель? Синьора Сан Феличе? Да здесь собралось все — наука, поэзия, отвага, любовь, музыка. Нам не придется скучать.

— Не думаю, чтобы нам дали время соскучиться, — отозвался Чирилло своим мягким грустным голосом.

— Но откуда вы взялись, любезный Этторе? — спросил Мантонне. — Я думал, что вы далеко от нас, в безопасности за стенами Пескары.

— Там я и был, — отвечал Карафа. — Но вы капитулировали, кардинал Руффо прислал мне копию вашего договора и письмо с советом поступить по вашему примеру; одновременно мне написал аббат Пронио и предложил сдаться на тех же условиях, обещая личную неприкосновенность и даже разрешение уехать во Францию. Я не счел для себя бесчестьем поступить так, как поступили вы; я подписал договор и сдал город, подобно тому как вы сдали форты. Назавтра аббат явился ко мне как в воду опушенный, не зная, как сообщить мне некую новость. Правда, новость была не из приятных: король написал ему, что, поскольку он вел со мною переговоры, не имея на то полномочий, он должен представить ему меня со связанными руками и ногами, а не то ответит за мою голову своей собственной. Пронио дорожит своей головой, хоть она и не слишком хороша; он велел связать мне ноги, связать руки и отправил меня в Неаполь в телеге, как возят на рынок скот. Только когда мы очутились в Кастель Нуово и ворота были заперты, с меня сняли веревки, а потом привели сюда. Вот и вся моя история. А теперь расскажите о себе.

О своих злоключениях рассказали все, начиная с Сальвато и Луизы. Мы знаем, что с ними случилось. Знаем также, что произошло с Чирилло, Веласко, Мантонне и Пиментель. Поверив договору, они сели в фелуки, были задержаны Нельсоном и отправлены в тюрьму.

— Кстати, — заметил Этторе Карафа, когда каждый окончил свой рассказ, — у меня есть для вас приятная новость: Николино спасся.

Со всех уст сорвался радостный крик, начали расспрашивать о подробностях.

Мы помним, как Сальвато, предупрежденный кардиналом Руффо, в свою очередь поручил Николино предупредить адмирала Караччоло, что его жизнь в опасности. Николино прибыл на ферму, где прятался его дядя, через час после ареста последнего. Он узнал о предательстве фермера и, не стараясь выяснить больше, отправился просить убежища у Карафы. Тот принял его в Пескаре, оборону которой он возглавлял в последние дни; но пошла речь о сдаче города, Николино не поверил аббату Пронио, переоделся крестьянином и ушел в горы. Из шести заговорщиков, которых мы видели в начале нашей истории в замке королевы Джованны, он единственный не попал в руки реакции.

Эта добрая весть очень обрадовала узников; к тому же в их печальном положении великой отрадой было оказаться всем вместе. Вероятно, они должны были вместе предстать перед судом и вместе пойти на казнь. Такое же преимущество получили в свое время жирондисты, и мы знаем, что они извлекли из этого пользу.

Принесли ужин для всех и тюфяки для вновь прибывших. За едою Чирилло ознакомил их с порядками и обычаями тюрьмы, в которой он и его товарищи по несчастью провели уже тринадцать дней и тринадцать ночей.

Городские тюрьмы были переполнены; сам король в одном письме называет цифру в восемь тысяч арестованных.

В каждом из кругов этого ада, описать который было бы под силу только перу Данте, имелись свои особые демоны, приставленные затем, чтобы терзать осужденных на муки.

Их делом было выбирать самые тяжелые цепи, морить людей голодом, вызывать у них жажду, лишать их света, загрязнять продукты питания и, превращая жизнь заключенных в жестокую пытку, все же не давать им умереть.

Надо думать, что, подвергаясь подобным мучениям в ожидании позорной казни, заключенные должны были как на избавление уповать на смерть от своей собственной руки.

По три-четыре раза за ночь стража врывалась в камеры под предлогом обыска и будила тех, кому удавалось заснуть. Все решительно было запрещено: не только ножи и вилки, но даже стаканы — под предлогом, что осколком стекла можно вскрыть вену; простыни и салфетки — на том основании, что их можно использовать как веревки или даже свить из них веревочные лестницы.

История сохранила имена трех из этих мучителей.

Один был швейцарец Дюэс, оправдывавший свою жестокость тем, что он должен кормить большую семью.

Второй был полковник Гамбс, немец, служивший прежде под началом Макка и бежавший, как и он.

Наконец, третий был наш старый знакомый Шипионе Ламарра, знаменосец королевы, тот кого она так горячо рекомендовала кардиналу и кто отблагодарил свою венценосную покровительницу, предательски захватив Караччоло и препроводив его на борт «Громоносного».

Но узники договорились между собою не доставлять палачам удовольствия видом своих страданий. Если те появлялись днем, заключенные продолжали беседу и, только подчиняясь приказу, переходили на другое место в камере, вот и все; а Веласко — превосходный музыкант, которому разрешили взять с собою в тюрьму гитару, — аккомпанировал обыску самыми веселыми ариями и задорными песенками. Если это случалось ночью, каждый вставал с постели без ропота и жалоб, и обыск скоро кончался, потому что у заключенных не было ничего, кроме тюфяка, на который они ложились не раздеваясь.

Тем временем со всей возможной поспешностью обитель Монте Оливето переоборудовали в трибунал. Монастырь этот был основан в 1411 году Кузелло д’Орильи, фаворитом короля Владислава; в нем нашел свое убежище Тассо, сделав в нем остановку между безумием и тюрьмой; теперь же обвиняемые должны были сделать там остановку между тюрьмой и смертью.

Остановка была короткая, смерть не заставляла долго себя ждать. Государственная джунта действовала в соответствии с сицилийским кодексом, то есть согласно древней процедуре обращения с мятежными сицилийскими баронами. Решено было применить к данному случаю один закон из кодекса короля Рожера; но при этом забыли, что Рожер, не столь ревниво относившийся к своим прерогативам, как король Фердинанд, никогда не заявлял, будто король не вступает в переговоры с мятежными подданными, а, напротив, заключил договор с восставшими против него жителями Бари и Трани и со всей добросовестностью выполнил его условия.

Судебная процедура, весьма напоминавшая то, что происходило некогда в «темной комнате», была страшна полной беззащитностью подсудимых. Доносчики и шпионы фигурировали в качестве свидетелей, доносы и шпионские сведения принимались как доказательства. Если судья считал нужным, на помощь мстительности приходила пытка, служившая для нее лишней поддержкой; все обвинители и защитники были членами джунты, то есть ставленниками короля, ни те ни другие не были на стороне подсудимых. К тому же свидетелям обвинения, которых допрашивали тайно и без очных ставок с обвиняемыми, не противостояли свидетели защиты — их не вызывали ни тайно, ни публично; жертвы, придавленные грузом обвинения, были полностью отданы на милость судей. Поэтому и приговор, возложенный на совесть тех, кому надлежало его вынести, зависел на самом деле от произвола короля, от зловещей его ненависти, не признававшей ни пересмотра, ни отсрочки, ни прошений о помиловании. Перед дверями трибунала построили виселицу; приговор выносили ночью, публиковали наутро и на следующий день приводили в исполнение. Двадцать четыре часа в часовне — потом на эшафот.

Для тех, кому король даровал жизнь, оставалось подземелье Фавиньяны — иначе говоря, могила особого рода.

Путешественник, который плывет с запада на восток, перед прибытием на Сицилию видит вздымающуюся из моря между Марсалой и Трапани каменную глыбу, увенчанную фортом. Это Фавиньяна, римская Эгуза, зловещий остров, служивший тюрьмой еще во времена языческих императоров. Высеченная в скале лестница ведет с вершины скалы в пещеру на уровне моря. Туда проникает унылый свет, не согретый ни единым солнечным лучом. Со свода капает ледяная вода — вечный дождь, разъедающий самый твердый гранит, убивающий самого крепкого человека.

Эта яма, эта могила, эта гробница — вот в чем выражалось милосердие неаполитанского короля! Однажды арестованные, пленники могли ожидать только две участи — либо эшафот, либо темницу Фавиньяны. Оправдания — никогда. И если у Марии Антуанетты и Людовика XVI есть свои собиратели легенд, то хорошо, что у Марии Каролины и Фердинанда IV есть их историки.

Но вернемся к нашему повествованию.

В тот вечер, когда Беккайо захватил в плен Сальвато и отправился за палачом, чтобы повесить пленника, — в тот вечер, как мы видели, маэстро Донато сидел в своей берлоге и подсчитывал барыши, которых с уверенностью ожидал от предстоящих многочисленных казней.

Три сотни дукатов из этих барышей были предназначены в приданое его дочке, просватанной за Джованни, старшего сына Бассо Томео.

Поэтому старый рыбак и палач с одинаковой радостью увидели, как заполнились тюрьмы после разрыва договора, и услышали из уст короля, что мятежникам не будет пощады.

В городе насчитывалось восемь тысяч арестованных, а это означало самое меньшее четыре тысячи казней.

По десять дукатов за каждую составляло сорок тысяч дукатов — иными словами, двести тысяч франков.

Итак, маэстро Донато и кум его, рыбак Бассо Томео, в первых числах июля сидели за столом, за которым мы их уже видели, распивая фьяску каприйского вина — они сочли, что при сложившихся обстоятельствах могут позволить себе такую роскошь, — и считали на пальцах, сколько самое меньшее можно получить от этих казней.

К великому их удовлетворению, получалось никак не меньше тридцати-сорока тысяч дукатов.

Маэстро Донато на радостях обещал, если надежды его не будут обмануты, увеличить приданое до шестисот дукатов.

Он шел на эту уступку и, может быть, готов был на другие, поскольку находился в добром расположении духа и уже видел перед собою ряд виселиц и помостов, уходивших в бесконечную даль, словно аллея Сфинксов в Фивах, как вдруг отворилась дверь и в полумраке показался судебный пристав из Викариа.

— Вы будете маэстро Донато? — вопросил он.

— Ну, я. Заходи, не мешкай! — откликнулся тот, не зная, с кем имеет дело, и развеселившись от заманчивых подсчетов и выпитого вина.

— Это вы не мешкайте! — повелительным тоном отвечал пристав. — Тут я приказываю, а не вы.

— Ого-го! — вмешался папаша Бассо Томео, чьи зоркие глаза были привычны к темноте. — Сдается мне, что я вижу, как блестит серебряная или стальная цепь на черном платье.

— Судебный пристав из Викариа, — отозвался голос из сумрака. — От фискального прокурора. Если заставите его ждать, пеняйте на себя.

— Живее, кум, живее! — сказал Бассо Томео. — Похоже, дело не терпит.

И он замурлыкал себе под нос тарантеллу, начинающуюся словами:

У пульчинеллы есть трое поросят…

— Я мигом! — вскричал маэстро Донато, выскакивая из-за стола и рысью устремляясь к двери. — Правду вы сказали, ваша честь, синьор Гвидобальди не из тех, кто станет ждать.

И, даже не надев шляпы, маэстро Донато поспешно зашагал вслед за судебным приставом.

От улицы Вздохов-из-Бездны до Викариа идти недалеко.

Викариа — это старинный Капуанский замок. В пору неаполитанской революции он играл ту же роль, что Консьержери во время французской: между судом и казнью служил последним приютом для обвиняемых.

Здесь осужденных помещали, если воспользоваться неаполитанским выражением, в часовню.

Эта часовня была просто отделением тюрьмы, и им не пользовались со времен Эммануэля Де Део, Гальяни и Витальяни; семь же патриотов, казненных с 6 июля по 3 августа, были помещены в монастырь, или скорее форт дель Кармине, куда их заточили.

Фискальный прокурор Гвидобальди отправился туда, осмотрел помещение и велел привести его в порядок.

Надо было укрепить замки, запоры и ввинченные в пол кольца, убедиться, что все достаточно прочно и надежно.

Потом прокурор решил разом покончить с двумя делами и послал за палачом.

Во время нашего пребывания в Неаполе мы с каким-то благоговейным чувством посетили эту часовню, где все осталось в прежнем виде, только была убрана картина, висевшая над большим алтарем.

Часовня сооружена посредине тюрьмы. Чтобы попасть туда, надо пройти через три или четыре зарешеченные двери.

Собственно в часовню, то есть в помещение, где стоит алтарь, поднимаешься по двум ступеням.

Свет туда проникает через низкое окно, пробитое на уровне пола и забранное двойной решеткой.

Из этой комнаты по четырем-пяти ступенькам спускаешься в другую.

Именно здесь осужденные проводили последние сутки своей жизни.

Ввинченные в пол большие железные кольца указывают места, где лежали на тюфяках узники в последнюю бессонную ночь. К кольцам были прикованы их цепи.

На одной стене с тех времен и по сей день сохранилась большая фреска, изображающая распятого Иисуса Христа и коленопреклоненную у его ног Марию.

Позади этой камеры расположена сообщающаяся с нею маленькая комната с особым входом.

В эту комнату, через этот особый вход, впускали белых кающихся, которые брали на себя заботу сопровождать осужденных, ободрять и поддерживать их в смертный час.

В этом братстве, члены которого называются bianchi, состоят духовные и светские лица. Духовники выслушивают исповеди, дают отпущение грехов и причастие — словом, делают все, кроме соборования.

Ведь соборование предназначено для больных, а осужденные на казнь не больны, им суждено погибнуть от несчастного случая, так что соборование, которое есть не что иное, как освящение агонии, им не положено.

Войдя в эту комнату, где они облачаются в длинное белое одеяние, снискавшее им прозвище bianchi, кающиеся уже более не расстаются с осужденным до тех пор, пока тело его не будет опущено в могилу.

Они держатся возле несчастного весь промежуток времени, отделяющий тюрьму от эшафота. На эшафоте они кладут руку ему на плечо — жест, означающий, что он может излить им свою душу, и палач не имеет права прикоснуться к смертнику до тех пор, пока bianchi не уберет руку и не произнесет: «Этот человек принадлежит тебе».

Вот к этому-то последнему этапу на скорбном пути приговоренных к смерти и привел пристав маэстро Донато.

Палач вошел в Викариа, поднялся по лестнице слева, ведущей в тюрьму, миновал длинный коридор с камерами по обеим сторонам, отворил одну за другой две решетчатые двери, взошел по еще одной лестнице, толкнул еще одну решетку и оказался у дверей часовни.

Он ступил на порог. Первая комната, та, где стоял алтарь, была пуста. Палач вошел во вторую и увидел фискального прокурора Гвидобальди, под наблюдением которого укрепляли дверь в комнату bianchi, навешивали на нее два засова и три замка.

Маэстро Донато остановился на нижней ступеньке, почтительно ожидая, пока фискальный прокурор соблаговолит заметить его и заговорить с ним.

Через минуту фискальный прокурор оглянулся, обнаружил того, за кем посылал, и произнес:

— А, это вы, маэстро Донато!

— К услугам вашего превосходительства, — отвечал палач.

— Знаете ли вы, что нам придется произвести немало казней?

— Знаю, — подтвердил маэстро Донато с гримасой, которая должна была сойти за улыбку.

— Вот я и желал бы заранее договориться с вами об оплате.

— Да это очень просто, ваша честь, — развязно отвечал маэстро Донато. — Я получаю шестьсот дукатов жалованья, а сверх того по десять дукатов наградных за каждую казнь.

— Очень просто! Черт побери, какой вы прыткий. А по-моему, это совсем не просто.

— Почему? — спросил маэстро Донато, начиная беспокоиться.

— Потому что, если у нас будет, положим, четыре тысячи казней по десять дукатов за каждую, это составит сорок тысяч дукатов, не считая вашего жалованья, то есть вдвое больше, чем получает весь трибунал, считая от председателя до последнего писца.

— Это верно, — возразил маэстро Донато, — но я один делаю такую же работу, как и они все вместе, и мой труд тяжелее: они приговаривают, а исполняю-то приговоры я!

Фискальный прокурор, проверявший в это время прочность вделанного в пол кольца, выпрямился, поднял на лоб очки и посмотрел на маэстро Донато.

— О-о! Вот вы как рассуждаете, маэстро Донато. Но между вами и судьями есть некоторая разница: судьи несменяемы, а вас можно и сместить.

— Меня? А с какой стати меня смещать? Разве я когда-либо отказывался исполнять свои обязанности?

— Говорят, вы не очень-то рьяно служили правому делу.

— Это я-то? Да ведь мне пришлось сидеть сложа руки все то время, пока держалась их треклятая республика!

— Потому что у нее не хватило ума заставить вас пошевелить руками. Так или иначе, зарубите себе на носу: на вас поступило двадцать четыре доноса и больше дюжины требований сместить вас.

— Ох, пресвятая Мадонна дель Кармине, что вы такое говорите, ваше превосходительство?

— Так что никаких прибавок и наградных, работать только за постоянное жалованье.

— Но подумайте, ваша честь, какая мне предстоит тяжелая работа!

— Это возместит то время, что ты пробездельничал.

— Ваша честь, неужели вы хотите разорить бедного отца семейства?

— Разорить тебя? Зачем мне тебя разорять? Какая мне в этом корысть? И потом, сдается мне, рано говорить о разорении человеку, получающему восемьсот дукатов жалованья.

— Во-первых, — живо подхватил маэстро Донато, — я получаю только шестьсот.

— Ввиду сложившихся обстоятельств джунта милостиво добавляет к твоему жалованью две сотни дукатов.

— Ах, господин фискальный прокурор, ведь вы и сами понимаете, что это неразумно.

— Не знаю, разумно ли это, — сказал Гвидобальди, которого начала утомлять эта дискуссия, — но только знаю, что надо либо соглашаться, либо отказываться.

— Но подумайте, ваше превосходительство…

— Ты отказываешься?

— Да нет же, нет! — закричал маэстро Донато. — Только я хотел заметить вашей милости, что у меня есть дочка на выданье, а нам, палачам, трудненько сбывать с рук такой товар, и я рассчитывал на возвращение возлюбленного нашего короля, чтобы собрать приданое моей бедняжке Марине.

— А хорошенькая у тебя дочь?

— Самая пригожая девушка во всем Неаполе.

— Ладно, джунта пойдет на жертву: получишь по одному дукату за каждую казнь на приданое твоей дочери. Только пусть она сама приходит за ними.

— Куда?

— Ко мне домой.

— Это будет великая честь для нас, ваша милость, но все равно!

— Что все равно?

— Я разорен, вот что!

И, испуская столь тяжкие вздохи, что они растрогали бы любого другого человека, но не фискального прокурора, маэстро Донато вышел из Викариа и побрел домой, где его поджидали Бассо Томео и Марина, — первый с нетерпением, вторая с некоторой тревогой.

То, что было дурной вестью для маэстро Донато, оказалось доброй вестью для Марины и Бассо Томео, — как почти все вести в этом мире, в соответствии с философским законом возмещения, она несла горе одному и радость другим.

Но, чтобы усыпить супружескую подозрительность Джованни, от него скрыли тот пункт договоренности между отцом Марины и фискальным прокурором, по которому девушка должна была лично приходить к нему за денежным вознаграждением палача.[176]

CLXXVIII

КАЗНИ

Король покинул Неаполь, вернее, воды у мыса Позиллипо, — ибо, как уже упоминалось, за все двадцать восемь дней, что он провел на борту «Громоносного» в заливе, Фердинанд ни разу не решился высадиться на берег, — король, повторяем, покинул воды у мыса Позиллипо 6 августа около полудня.

Как видно из приведенного ниже письма, адресованного кардиналу, плавание прошло благополучно, и ни один труп больше не вставал из бездны перед его фрегатом, подобно трупу Караччоло.

Вот письмо короля:

«Палермо, 6 августа 1799 года.

Мой преосвященнейший!

Хочу безотлагательно сообщить Вам о моем благополучном прибытии в Палермо после весьма удачного путешествия, ибо во вторник в одиннадцать часов мы еще были у мыса Позиллипо, а сегодня в два часа пополудни бросили якорь в порту Палермо, при том, что дул самый приятный бриз, а море было гладкое, как озеро. Все семейство свое я нашел в совершенном здравии, и вообразите же, сколь радостно меня встретили. Пришлите и Вы мне добрую весть о наших делах. Берегите себя и верьте в постоянную мою благосклонность.

Фердинанд Б.»

Однако же король не пожелал уехать, не увидев действий джунты и палача. В день отплытия, 6 августа, казни уже шли полным ходом, и первые семь жертв уже были возложены на алтарь мести.

Приведем имена этих первых семи мучеников и укажем, где они были казнены.

У Капуанских ворот:

6 июля — Доменико Перла,

7 июля — Антонио Трамалья,

8 июля — Джузеппе Котитта,

13 июля — Микеланджело Чикконе,

14 июля — Никколо́ Карломаньо.

На Старом рынке:

20 июля — Андреа Витальяни.

В замке дель Кармине:

3 августа — Гаэтано Руссо.

Имени Доменико Перла я не нашел нигде, кроме списка казненных. Тщетно пытался я выяснить, кто он был и какое совершил преступление. Его имя — последняя неблагодарность судьбы! — даже не вписано в книгу Атто Вануччи «Мученики итальянской свободы».

О втором, Трамалье, мы нашли только простое упоминание: «Антонио Трамалья, чиновник».

Третий, Джузеппе Котитта, был бедным трактирщиком, чье заведение расположилось у театра Фьорентини.

Четвертый, Микеланджело Чикконе, — наш старый знакомый: читатель помнит священника-патриота, за которым послал Доменико Чирилло, чтобы тот принял исповедь сбира. Как мы, кажется, уже говорили, он прославился своими свободолюбивыми проповедями вне стен церкви. Он велел устанавливать церковные кафедры под всеми деревьями Свободы, и с распятием в руке, от имени первого мученика, отдавшего жизнь за свободу, как в свой же час суждено было и ему самому, рассказывал толпе о мрачных ужасах деспотизма и блистательных триумфах свободы, упирая в особенности на то обстоятельство, что Христос и апостолы всегда стояли за свободу и равенство.

Пятый, Никколо́ Карломаньо, был комиссаром Республики. Когда его ввели на эшафот и стали готовить петлю, чтобы повесить, он бросил последний взгляд на плотную толпу, веселящуюся вокруг помоста, и громко крикнул:

— Глупый народ! Сегодня ты развлекаешься зрелищем моей смерти, но придет день, когда ты заплачешь горькими слезами, ибо кровь моя падет на все ваши головы, а если, на ваше счастье, вы уже будете мертвы, то на головы ваших детей!

Андреа Витальяни, шестой, был красивый и обаятельный молодой человек двадцати восьми лет от роду (не надо смешивать его с другим мучеником, погибшим на том же эшафоте, что Эммануэле Де Део и Гальяни, четырьмя годами ранее).

Когда его выводили из камеры, он сказал тюремщику, передавая ему немного денег, оказавшихся при нем: «Поручаю тебе моих товарищей, ведь ты тоже человек и, может быть, когда-нибудь станешь так же несчастен, как они».

И он с ясным лицом пошел на казнь, с улыбкой взошел на эшафот и умер, не переставая улыбаться.

Седьмой, Гаэтано Руссо, был офицером; его казнили во внутреннем дворе форта дель Кармине, и никакие подробности его смерти не известны.

Только в одной библиотеке можно было бы найти любопытные подробности о безвестных смертниках — в архивах братства bianchi, как было сказано, сопровождавших осужденных на эшафот; но это братство, беззаветно преданное низложенной династии, отказалось предоставить нам какие бы то ни было сведения.

После того как пали эти первые головы и закачались на виселицах первые тела, казни в Неаполе на целых одиннадцать дней были приостановлены. Может быть, ждали новостей из Франции.

Дела французов в Италии были вовсе не безнадежны. Вследствие переворота 28 прериаля Шампионне, как уже говорилось, вновь был поставлен во главе Альпийской армии и добился блестящих успехов. Так что имя этого французского генерала сделалось жупелом для Неаполя: Шампионне в свое время так быстро продвинулся от Чивита Кастеллана до Капуа, что возникло опасение, как бы ему не потребовалось всего лишь вдвое больше времени для перехода из Турина в Неаполь.

Стали даже называть имя Бонапарта.

Сама королева в одном из писем, которое мы, кажется, уже приводили, говорила по поводу угрожавшего Сицилии французского флота, что флот этот, по всей вероятности, направляется в Египет за Бонапартом. Королева была права. Не только Директория намеревалась вернуть Бонапарта, но и брат его Жозеф письменно уведомлял его о положении французских армий в Италии и торопил с возвращением во Францию.

Письмо было передано Бонапарту во время осады Сен-Жан-д’Акра неким греком по имени Барбаки, которому обещали тридцать тысяч франков, если он вручит послание адресату в собственные руки. Таким образом, Бонапарт получил письмо брата, подавшее ему первую мысль о возвращении, в мае 1799 года, в то самое время, когда начался реакционный поход кардинала.

Все эти обстоятельства, вместе взятые, а также усиление власти кардинала в отсутствие короля приостановили шествие смерти. Для Руффо тяжелее всего было допустить казнь тех людей, которым, как он знал, по условиям капитуляции была гарантирована жизнь; в их числе оказался отважнейший из отважных, тот самый военачальник, что на наших глазах взбирался на стены города, который был ленным владением его семьи, с лестницей на плече, саблей в зубах и знаменем независимости в руке, — словом, Этторе Карафа, получивший в свое время собственноручное письмо кардинала с предложением сдаться.

Но во время краткой передышки, наступившей для заключенных и палачей, Руффо получил от короля послание, которое мы приводим во всем его простодушии:

«Палермо, 10 августа 1799 года.

Мой преосвященнейший!

Я получил Ваше письмо, чрезвычайно меня обрадовавшее, с сообщением о том, что в Неаполе царит мир и спокойствие. Я одобряю то, что Вы не позволили Фра Дьяволо войти в Гаэту, как он того желал; но хоть я и согласен с Вами, что он не более чем главарь разбойничьей шайки, все же не могу не признать, что мы многим ему обязаны. Так что в дальнейшем надо использовать его и стараться не обижать. Но в то же время следует его убедить, что он должен и сам сдерживаться, и людям своим не позволять своевольничать, если хочет иметь цену в моих глазах.

Теперь о другом деле.

Когда Пронио взял Пескару, он прислал ко мне адъютанта с известием, что в руках у него, под надежной охраной, находится пресловутый граф ди Руво, коему он обещал сохранить жизнь, не имея на то никакого права. Я немедленно отправил ему через того же адъютанта повеление препроводить вышеуказанного Руво в Неаполь, за что он отвечает своей головой. Дайте мне знать, выполнил ли Пронио мой приказ.

Пребывайте в добром здравии и верьте в неизменную мою благосклонность.

Фердинанд Б.»

Разве не любопытно, разве не заслуживает обнародования королевское послание, где в одном абзаце велено вознаградить разбойника, а в другом покарать великого гражданина!

Но еще любопытнее следующая приписка к этому письму:

«Вернувшись к себе, я застал много писем из Неаполя, привезенных двумя кораблями, оттуда прибывшими. Из этих писем я узнал, что на Старом рынке начался ропот, потому что больше не устраивают казней; однако ни от Вас, ни от правительства я не получил по сему пункту никаких сведений, хотя Вы и обязаны извещать меня обо всем.

Государственная джунта не должна в своих действиях допускать каких-либо колебаний, не должна посылать мне туманных общих донесений. Все донесения следует проверять в течение двадцати четырех часов, главный удар направить на главарей и вешать их без всяких церемоний. Мне обещали возобновить отправление правосудия в понедельник; надеюсь, что это не отложено на другой какой-нибудь день. Если я увижу, что Вы колеблетесь, — будете изжарены!»

«Siete fritti» — буквально так и сказано, и невозможно перевести это иначе.

Как вам нравится это «будете изжарены»?! Звучит не очень-то по-королевски, зато выразительно!

После подобного указания нельзя было мешкать долее. Королевские письма, полученные вечером 10 августа, были немедленно переданы Государственной джунте.

Поскольку король особо упомянул Этторе Карафу, решено было начать с него и его компании, то есть его товарищей по заключению.

Вследствие этого на другой день, 11 августа, во время полдневного посещения тюремщиков во главе со швейцарцем Дюэсом, узникам Викариа велено было сложить в угол их тюфяки.

— О-о! — обратился Карафа к Мантонне. — Кажется, это будет сегодня вечером.

Сальвато обнял Луизу и поцеловал ее в лоб.

Молодая женщина молча уронила голову на плечо возлюбленного.

— Бедняжка, — прошептала Элеонора, — смерть будет такой тяжкой для нее: она любит!

Луиза протянула ей руку.

— Ну что ж, — сказал Чирилло, — мы узнаем наконец великую тайну, о которой спорят от времен Сократа до наших дней: есть ли у человека душа.

— А почему бы ей и не быть? — отозвался Веласко. — Ведь есть же душа у моей гитары.

И он извлек из своего инструмента несколько меланхолических аккордов.

— Да, у нее появляется душа, когда ты к ней прикасаешься, — сказал Мантонне. — Ее жизнь — это твоя рука; убери руку — и гитара умрет, душа ее отлетит.

— Несчастный, он не верует! — сказала Элеонора Пиментель, поднимая к небу свои большие испанские глаза. — А я верую.

— Но вы поэтесса, — возразил Чирилло, — я же врач.

Сальвато увлек Луизу в угол темницы, опустился на камень, а ее посадил к себе на колени.

— Послушай, любимая, — сказал он. — Поговорим наконец серьезно о грозящей нам опасности. Сегодня вечером нас отведут в трибунал, ночью нас осудят, завтра мы проведем весь день в часовне, а послезавтра нас казнят.

Сальвато почувствовал, как тело Луизы задрожало в его объятиях.

— Мы умрем вместе, — сказала она, вздохнув.

— Милая моя, бедняжка моя! Так говорит твоя любовь, но натура твоя безмолвно восстает при мысли о смерти.

— Друг мой, вместо того чтобы ободрить меня, ты внушаешь мне слабость?

— Да, потому что хочу добиться от тебя одного: чтобы ты не умирала.

— Добиться, чтобы я не умирала? Разве это зависит от меня?

— Стоит тебе сказать одно слово, и ты ускользнешь от смерти, по крайней мере, на какое-то время.

— А ты, ты будешь жить?

— Ты ведь помнишь, как я указал тебе на человека в монашеском платье и сказал: «Мой отец! Не все потеряно».

— Помню. И ты надеешься, что он может тебя спасти?

— Чтобы спасти свое дитя, отцы совершают чудеса, а у моего отца могучий ум, мужественное сердце, решительный характер. Не один, а десять раз мой отец поставит на карту свою жизнь ради моего спасения.

— Если он спасет тебя, то спасет и меня вместе с тобою.

— А если нас разлучат?

Луиза вскрикнула.

— Ты думаешь, они могут быть столь бесчеловечными, чтобы нас разлучить? — проговорила она.

— Надо предвидеть все, — сказал Сальвато, — даже и такой случай, что мой отец сумеет спасти лишь одного из нас.

— Тогда пусть спасает тебя.

Сальвато слегка пожал плечами и улыбнулся.

— Ты ведь знаешь, что в таком случае я не принял бы его помощи. Но…

— Но что? Говори до конца.

— Но если бы ты осталась в тюрьме и тебе не грозила более смерть, — ставлю сто против одного, что мы с отцом спасли бы и тебя.

— Друг мой, у меня голова раскалывается, я не могу понять, куда ты клонишь. Скажи мне все сразу — все, что ты хочешь сказать, иначе я сойду с ума.

— Успокойся, прижмись к моему сердцу и слушай.

Луиза с безмолвным вопросом подняла на него свои огромные глаза.

— Слушаю, — промолвила она.

— Ты беременна, Луиза…

Луиза вздрогнула снова.

— О, бедное дитя! — прошептала она. — В чем оно провинилось, чтобы умирать вместе с нами?

— Так вот, оно не должно умирать, оно должно жить и, живя, спасти свою мать.

— А что для этого надо сделать? Я не понимаю, Сальвато.

— Беременная женщина запретна для смерти, закон не может поразить мать до тех пор, пока вместе с нею может убить и ребенка.

— Что ты говоришь?

— Правду. Дождись суда; если, как говорил мне кардинал Руффо, ты действительно заранее приговорена к смерти — а этого следует ожидать, — то заяви о своей беременности, как только судья огласит приговор. Одно это заявление даст тебе отсрочку на семь месяцев.

Луиза грустно поглядела на Сальвато.

— Друг, — сказала она, — это ты, человек непоколебимый в вопросах чести, советуешь мне публично себя обесчестить?

— Я советую тебе жить. Неважно, какой ценою, лишь бы ты купила себе жизнь! Понимаешь?

Но Луиза, словно не слыша его, продолжала тем же тоном:

— Все знают, что мой муж в отсутствии уже более чем полгода, а мне, когда меня несправедливо осудят за преступление, которого я не совершила, объявить во всеуслышание: «Я неверная жена, я изменила своему супругу, спасите меня»? О, да я умру от стыда, мой друг. Ты сам видишь, лучше умереть на эшафоте.

— А как же он?

— Кто?

— Наш ребенок! Имеешь ли ты право осудить на смерть и его?

— Бог мне свидетель, мой друг, если бы мы остались живы, если бы он вышел на свет из моего истерзанного чрева и я услыхала его первый крик, почувствовала бы его дыхание, поцеловала его уста, — свидетель Бог, я с гордостью носила бы позор моего материнства; но если ты умрешь завтра, а я через семь месяцев, — мне ведь все равно придется умереть! — то бедное дитя не только останется сиротой, но еще и будет навсегда запятнано своим рождением. Безжалостный тюремщик швырнет его у проезжей дороги, там он погибнет от холода, от голода, под лошадиными копытами. Нет, Сальвато, пусть он исчезнет вместе с нами, и, если душа бессмертна, как верит Элеонора и как надеюсь я, — мы предстанем перед Господом, обремененными своими грехами, но приведем с собою ангела и ради него будем прощены.

— Луиза, Луиза! — вскричал Сальвато. — Подумай! Поразмысли!

— А он? Он, такой добрый, такой благородный и великий! Если он, уже знающий, что у меня хватило решимости изменить ему, узнает, что мне недостало решимости умереть, если все вокруг узнают, какой ценой купила я свою жизнь, — еще худший позор обрушится на его голову! О, при одной этой мысли, мой друг, — продолжала Луиза, вставая, — я чувствую себя сильной, как спартанка, и если бы эшафот был здесь, я взошла бы на него с улыбкой!

Сальвато упал на колени и страстно поцеловал ее руку.

— Я сделал то, что должен был сделать я, — сказал он. — Будь же благословенна: ты сделала то, что следовало сделать тебе!

CLXXIX

ТРИБУНАЛ В ОБИТЕЛИ МОНТЕ ОЛИВЕТО

Этторе Карафа не ошибся. В девять часов вечера на лестнице, ведущей к камере узников, послышались тяжелые шаги вооруженных солдат.

Дверь отворилась, и в полумраке засверкали штыки.

Вошли тюремщики; они принесли с собой цепи, бросили их на каменный пол, и те зловеще зазвенели.

Вся кровь благородного графа ди Руво возмутилась.

— Цепи! Цепи! — вскричал он. — Надеюсь, это не для нас?

— А для кого же еще, как вы думаете? — с издевкой отозвался один из тюремщиков.

Этторе сделал угрожающий жест, поискал вокруг себя чего-нибудь, что могло бы послужить ему оружием, и, ничего не найдя, остановил свой взгляд на камне, закрывавшем люк: казалось, он готов был, как Аякс, поднять этот камень.

Чирилло остановил его.

— Друг, — сказал он, — самые почетные шрамы после тех, что оставляет на руках героя вражеский меч, — это те, что оставляют цепи тирана на руках патриота. Где цепи? Вот мои руки.

И благородный старик протянул вперед обе кисти.

Когда отворилась дверь, Веласко, по своему обыкновению, играл на гитаре и пел под ее аккомпанемент веселую неаполитанскую песенку. Он не прекратил пения и тогда, когда вошли тюремщики и бросили на пол цепи. Этторе Карафа поглядывал то на Доменико Чирилло, то на невозмутимого певца.

— Мне стыдно, — признался он, — ибо, воистину, я вижу здесь двоих людей, более мужественных, чем я сам.

И он тоже протянул руки.

Затем наступила очередь Мантонне.

Потом подошел Сальвато.

Пока на него надевали цепи, Элеонора Пиментель и Микеле, не спускавшие глаз с Луизы все то время, пока она разговаривала в стороне с возлюбленным, поддерживали молодую женщину, у которой подкашивались ноги.

Когда Сальвато был закован, Микеле со вздохом, вызванным скорее необходимостью оставить сестру, чем стыдом перед предстоящей процедурой, приблизился к тюремщику.

Веласко продолжал петь нисколько не изменившимся голосом.

Тюремщик подошел к нему, и тот знаком показал, чтобы ему не мешали закончить куплет, допел до конца, а потом разбил гитару и протянул руки.

Надевать цепи на женщин сочли излишним.

Часть солдат прошла вперед, чтобы освободить место для узников, ибо подниматься по узкой лестнице можно было только по двое; за узниками последовала оставшаяся часть отряда, и так все вышли во двор.

Там солдаты построились в две колонны, по обе стороны группы узников; замыкающие несли факелы, освещая дорогу этой мрачной процессии.

В таком порядке прошли они вдоль по всей улице Медина через толпу лаццарони, осыпавшую арестованных оскорблениями; прошли мимо банкирского дома Беккеров, где проклятия посыпались с удвоенной силой, потому что толпа узнала Луизу Сан Феличе; потом вышли на улицу Монтеоливето, в конце которой, на площади того же названия, зияли ворота монастыря, превращенного в трибунал.

Судьи, вернее палачи, заседали на третьем этаже.

Большая монастырская трапезная была переделана в зал суда.

Он был обтянут черным сукном, и единственным его украшением служили знамена неаполитанских и испанских Бурбонов, а также огромное распятие, помещенное над головою председателя, — символ страдания, а не справедливости; казалось, оно находится здесь как доказательство того, что правосудие человеческое всегда заблуждалось, причиной чему то ли ненависть, то ли низость, то ли страх.

Арестованных провели по темному коридору, примыкавшему к судебному залу; они могли услышать рев ожидавшей их толпы.

— Подлый народ! — пробормотал Этторе Карафа. — Стоит ли жертвовать собою ради него…

— Мы жертвуем не только ради него, — возразил Чирилло, — но ради всего человечества. Кровь мучеников сильнее всего подтачивает троны!

Открыли дверь, ведущую к помосту, приготовленному для обвиняемых. Жаркая духота, потоки света, буря криков обрушились на них.

Этторе Карафа, который шел первым, невольно остановился, будто у него перехватило дыхание.

— Входи, как в Андрию, — сказал ему Чирилло.

И отважный полководец первым ступил на помост.

Каждого из его товарищей, как и его самого, встречали крики и вопли.

При виде женщин они удвоились.

Сальвато, заметив, что Луиза склонилась, как тростинка, обнял ее за талию и поддерживал на ходу.

Потом он обвел взглядом весь зал.

В первом ряду, среди зрителей, опершись на перегородку, отделявшую публику от судей, сидел монах-бенедиктинец.

Когда взгляд Сальвато остановился на нем, он откинул капюшон.

— Мой отец! — шепнул молодой человек на ухо Луизе.

И Луиза выпрямилась, озаренная лучом надежды, как прекрасная лилия, встрепенувшаяся под лучами солнца.

Глаза остальных обвиняемых, которым нечего было искать в зале, обратились на трибунал.

Он состоял из семи судей, включая председателя, сидевших полукругом, возможно в подражание афинскому ареопагу.

Выделенные для данного случая защитник и прокурор — последняя издевка в этой пародии на правосудие — поместились спиной к помосту, где находились обвиняемые, с которыми они до нынешнего вечера ни разу не виделись.

Не хватало лишь одного советника — дона Винченцо Спецьяле, королевского судьи.

Всем хорошо было известно, что он выступает от имени его сицилийского величества и, хотя по закону числится простым советником, на самом деле является подлинным председателем трибунала.

Был, правда, и еще один человек, соперничавший в своем рвении со Спецьяле, — тот самый, кто снизил наградные палачу, фискальный прокурор Гвидобальди.

Обвиняемые сели на свои места.

Хотя окна зала, помещавшегося на третьем этаже, были отворены, многочисленные зрители и многочисленные светильники создавали такую духоту, что почти невозможно было дышать.

— Клянусь Христом! Не иначе как мы попали в преддверие ада, — сказал Этторе Карафа. — Здесь задыхаешься!

Гвидобальди живо обернулся к нему.

— Ты совсем по-другому задохнешься, когда веревка стянет тебе шею!

— Ну, сударь, — возразил Карафа, — сразу видно, что вы не имеете чести быть со мною знакомым. Человека с таким именем, как мое, не вешают, ему перерубают шею, и он от этого не только не задыхается, а даже дышит слишком свободно.

В этот миг по залу пробежало какое-то движение, похожее на трепет ужаса: отворилась дверь совещательной комнаты и оттуда вышел Спецьяле.

То был человек лет пятидесяти пяти — шестидесяти с резкими чертами лица; прямые волосы спускались на его виски, маленькие черные глазки, живые и злобные, пристально глядели на толпу, и всякий, на ком они останавливались, испуганно съеживался; крючковатый нос свисал на тонкие губы и почти сходился с выступающим подбородком.

Голову он держал высоко, несмотря на заметный горб, приподымавший сзади его черную судейскую мантию. Он был бы смешон, не будь он так страшен.

— Я всегда замечал, — проговорил вполголоса Чирилло, обращаясь к Этторе Карафе, но достаточно громко, чтобы быть услышанным в зале, — что люди некрасивые злы, а уродливые и того хуже. И вот, — продолжал он, указывая пальцем на Спецьяле, — еще одно подтверждение тому.

Спецьяле услышал эти слова, повернул голову, словно на оси, и стал искать взглядом того, кто их произнес.

— Повернитесь больше, господин судья, — сказал Микеле. — Ваш горб мешает вам видеть.

И он разразился смехом, очень довольный, что вставил свое словечко в разговор.

Его смех гомерическим хохотом отозвался в зале.

Если бы так пошло и дальше, заседание сулило зрителям хорошее развлечение.

Спецьяле стал мертвенно-бледным, но почти сейчас же краска бросилась ему в лицо: казалось, его вот-вот хватит удар.

В два шага преодолел он расстояние, отделявшее его от судейского кресла, и рухнул в него, скрипя от ярости зубами.

— Ну, — сказал он, — перейдем поскорее с делу. Граф ди Руво, ваше имя, фамилия, общественное положение, возраст и профессия?

— Мое имя? — отозвался тот. — Этторе Карафа, граф ди Руво, из князей Андрийских. Мой возраст? Тридцать два года. Моя профессия? Патриот.

— Чем вы занимались во времена так называемой Республики?

— Вы можете начать с более давних пор и спросить, чем я занимался во времена монархии.

— Хорошо, чем вы занимались во времена монархии?

— Я участвовал в заговоре, был заключен в замок Сант’Эльмо этим гнусным Ванни, который не подозревал, когда перерезал себе глотку, что можно найти еще большего подлеца, чем он. Я спасся, присоединился к храброму и знаменитому генералу Шампионне и помогал ему вместе с другом моим Сальвато, здесь присутствующим, разбить при Чивита Кастеллана генерала Макка.

— Значит, — перебил его Спецьяле, — вы признаете, что сражались против своей родины?

— Против родины — нет. Против короля Фердинанда — да. Моя родина Неаполь, а Неаполь не считал, что я сражаюсь против своей родины, и в доказательство просил меня служить ему в чине генерала.

— И вы приняли это предложение?

— От всего сердца.

— Господа, — сказал Спецьяле, — надеюсь, мы не станем терять время на обсуждение того, как покарать этого предателя, этого отступника.

Руво поднялся, вернее, вскочил на ноги.

— Ах, негодяй! — крикнул он, потрясая своими оковами и наклоняясь в сторону Спецьяле. — Ты смеешь оскорблять меня, потому что я в цепях! Будь я свободен, ты заговорил бы иначе!

— К смерти! — провозгласил Спецьяле. — И раз по своему рождению ты князь и имеешь право на то, чтобы тебе отрубили голову, ты отправишься на гильотину.

— Аминь! — сказал Этторе с самым беззаботным видом, снова опустился на скамью и повернулся спиной к трибуналу.

— Теперь ты, Чирилло! — промолвил Спецьяле. — Твое имя, возраст, положение в обществе?

— Доменико Чирилло, — прозвучал спокойный ответ. — Мне шестьдесят лет. При монархии я был врачом, при Республике — представителем народа.

— А кто передо мной сейчас?

— Перед тобой, трус, стоит герой!

— К смерти! — прорычал Спецьяле.

— К смерти!.. — зловещим эхом откликнулся трибунал.

— Пойдем дальше. Теперь ты! Ты, носящий мундир генерала так называемой Республики!

— Я? — в один голос спросили Мантонне и Сальвато.

— Ты, что был военным министром. Живее, твое имя…

Мантонне перебил его:

— Габриэле Мантонне, сорока двух лет.

— Что ты делал при Республике?

— Великие дела. Но недостаточно великие, поскольку в конце концов мы капитулировали.

— Что ты можешь сказать в свою защиту?

— Я капитулировал.

— Этого мало.

— Прискорбно, но мне больше нечего ответить тем, кто топчет ногами священные законы договоров.

— К смерти!

— К смерти! — повторил трибунал.

— А ты, Микеле-дурачок! — продолжал Спецьяле. — Чем ты занимался во времена Республики?

— Я умнел, — отвечал Микеле.

— Можешь ли ты сказать что-либо в свою защиту?

— Нет смысла.

— Почему?

— Да ведь колдунья Нанно предсказала мне, что сначала я стану полковником, а потом меня повесят. Полковником я уже был, мне только и остается быть повешенным. Никакие мои слова этому не помешают. Значит, не стесняйтесь, заводите свою песенку: «К смерти!»

— К смерти! — повторил Спецьяле. — А теперь вы, — продолжал он, указывая пальцем на Пиментель.

Она поднялась, прекрасная, спокойная, суровая, как античная матрона.

— Я? — спросила она. — Меня зовут Элеонора Фонсека Пиментель, мне тридцать два года.

— Что вы можете сказать в свою защиту?

— Ничего. Но я многое могу сказать в свое обвинение, ибо сегодня обвиняют героев, а вознаграждают трусов.

— Говорите, если вам нравится обвинять самое себя.

— Это я первая крикнула неаполитанцам: «Вы свободны!», я выпускала газету, в которой обличала клятвопреступления, низость и злодейства тиранов; я читала со сцены театра Сан Карло возвышенный «Гимн Свободе» Монти, я…

— Довольно, — перебил Спецьяле, — вы продолжите панегирик себе по дороге к виселице.

Элеонора села на место так же спокойно, как прежде с него поднялась.

— А теперь ты, гитарист! — сказал Спецьяле, обращаясь к Веласко. — Мне сказали, что ты убивал время в тюрьме, играя на гитаре.

— Разве это оскорбление королевского величества?

— Нет. И если бы ты был виноват только в этом, хоть это и занятие для бездельника, ты не стоял бы сейчас перед судом. Но поскольку ты здесь, сделай милость — назови нам свое имя, фамилию, возраст, положение в обществе и так далее.

— А если мне не хочется вам отвечать?

— Это не помешает мне послать тебя на смерть.

— Ладно! — сказал Веласко. — Пойду, не дожидаясь, пока ты меня пошлешь.

И одним прыжком, прыжком ягуара, он перескочил через помост и оказался посреди судебной залы. Прежде чем успели догадаться, что он хочет сделать, прежде чем успели его остановить, он метнулся к окну, размахивая своими цепями и крича: «Дорогу! Дорогу!»

Все расступились перед ним. Он вскочил на подоконник и на секунду замер. Весь зал испустил крик ужаса: Веласко ринулся в пустоту. Почти тотчас же послышался звук падения тяжелого тела на камни.

Веласко, как и говорил, пошел на смерть, не дожидаясь, пока его пошлет Спецьяле: он размозжил себе голову.

На миг в шумном зале воцарилась тягостная тишина. Судьи, обвиняемые, зрители — все содрогнулись. Луиза бросилась в объятия возлюбленного.

— Не прервать ли заседание? — спросил председатель.

— Это еще почему? — возразил Спецьяле. — Вы бы все равно приговорили его к смерти, а он убил себя сам; правосудие свершилось. Отвечайте, господин француз, — продолжал он, обращаясь к Сальвато. — Расскажите, как получилось, что вы тоже оказались перед нами?

— Я оказался перед вами, — отвечал Сальвато, — потому что я не француз, а неаполитанец. Меня зовут Сальвато Пальмиери, мне двадцать шесть лет; я горячо люблю свободу и ненавижу тиранию. Это меня хотела уничтожить королева рукою своего сбира Паскуале Де Симоне; это я имел наглость, отбиваясь от шести убийц, двоих заколоть и двоих ранить. Я заслужил смерть, приговаривайте меня.

— Ну что ж, — сказал Спецьяле, — не следует отказывать этому достойному патриоту в том, чего он требует: смерть ему!

— Смерть! — откликнулся трибунал.

Луиза ожидала этого, и все же у нее вырвался тяжкий вздох, похожий на стон. Монах-бенедиктинец приподнял капюшон и обменялся с Сальвато быстрым взглядом.

— Так! — произнес Спецьяле. — Теперь очередь синьоры, и конец. Ну-ка, расскажите о себе, хоть мы и так все знаем не хуже вас самой. Имя, фамилия, положение в обществе, а потом перейдем к Беккерам.

— Встаньте, Луиза, и обопритесь о мое плечо, — прошептал Сальвато.

Луиза поднялась и сделала, как он велел. Увидев ее, такую юную, такую прекрасную и скромную, зрители не удержались от шепота восхищения и жалости.

— Пристав! — приказал Спецьяле. — Водворите тишину.

— Тише! — крикнул пристав.

А Спецьяле обратился к Луизе:

— Говорите.

— Меня зовут Луиза Молина Сан Феличе, — начала молодая женщина нежным и дрожащим голосом. — Мне двадцать три года; я не виновна в преступлении, в котором меня обвиняют, но я хочу только одного — умереть.

— Значит, — подхватил Спецьяле, раздраженный тем, что публика столь очевидно выражала симпатию к обвиняемой, — значит, вы утверждаете, что не вы донесли на банкиров Беккеров?

— Она утверждает это с достаточным основанием, — вмешался Микеле, — потому что донес на них я. Ведь у генерала Шампионне находился я, допросить Джованнину советовал тоже я. Бедная сестрица не имеет ко всему этому никакого отношения! Так что можете спокойно отправить ее домой и просить ее, святую женщину, помолиться за вас.

— Замолчи, Микеле, замолчи… — пробормотала Луиза.

— Нет, говори, Микеле, говори! — подхватил Сальвато.

— Конечно, я теперь могу говорить, ведь я присужден к смерти, и хуже мне все равно не будет. Раз уж мне так или иначе висеть, по крайней мере, расскажу всю правду. Честных людей душит ложь, а не веревка. Так вот, я сказал: она так же чиста, как Мадонна Пие ди Гротта, ее соседка. Она нарочно вернулась из Пестума, чтобы предостеречь Беккеров, но встретила их, когда солдаты уже вели их в Кастель Нуово; а перед смертью Беккер-сын написал ей: мол, он-то хорошо знает, что вовсе не она виновна в его смерти, а я. Дай-ка сюда письмо, сестрица, дай письмо! Пусть эти господа его прочитают, они слишком справедливы и не осудят тебя, раз ты не виновата.

— У меня нет письма, — пролепетала Сан Феличе. — Не знаю, куда я его подевала.

— Оно у меня! — живо откликнулся Сальвато. — Поройся в моем кармане, Луиза, и передай письмо суду.

— Ты этого хочешь, Сальвато! — прошептала Луиза. И еще тише добавила: — А если они меня помилуют?..

— Дай-то Бог!

— А как же ты?

— Мой отец здесь.

Луиза достала из кармана Сальвато письмо и протянула его судье.

— Господа, — сказал Спецьяле, — даже если это собственноручное письмо Беккера, вы, надеюсь, не придадите ему большего значения, чем оно заслуживает. Вы ведь знаете, что Беккер-сын был любовником этой женщины.

— Любовником! — вскричал Сальвато. — О негодяй, не смей пачкать этого ангела чистоты даже своими словами!

— Вы хотите сказать, сударь, что он был влюблен в меня?

— Влюблен до безумия, ибо только безумец может доверить женщине тайну заговора.

— Прочитайте письмо, — потребовал Сальвато, вставая с места, — и погромче!

— Да, громче! Громче! — закричали присутствующие.

Спецьяле был вынужден подчиниться требованию публики и прочитал вслух известное нам письмо, в котором Андреа Беккер в доказательство своего доверия к Луизе и убежденности, что она не имела отношения к разоблачению роялистского заговора, поручал молодой женщине раздать жертвам гражданской войны четыреста тысяч дукатов.

Судьи переглянулись: они не могли вынести приговор на основании полностью опровергнутого обвинения, при том, что жертва прощала, а преступник сам изобличил себя.

Однако повеление короля было недвусмысленно: осудить и приговорить к смерти.

Но не такой был человек Спецьяле, чтобы смущаться от подобной малости.

— Хорошо, — сказал он. — Трибунал отводит это главное обвинение.

Слова его были встречены одобрительным шепотом.

— Но, — продолжал Спечале, — вы обвиняетесь и в другом преступлении, не менее тяжком.

— В каком? — вместе спросили Луиза и Сальвато.

— Вы обвиняетесь в том, что предоставили убежище человеку, прибывшему в Неаполь для подготовки заговора против правительства, полтора месяца укрывали его в своем доме и выпустили только затем, чтобы он сражался против войск законного короля.

Вместо ответа Луиза опустила голову и нежно взглянула на Сальвато.

— Вот так преступление! — вмешался Микеле. — Да разве она могла позволить ему умереть у своего порога без всякой помощи? Разве не велит первая евангельская заповедь помогать ближнему своему?

— Изменники ни для кого не ближние, — отрезал Спецьяле и добавил, потому что спешил покончить с этим делом, заинтересовавшим публику куда более, чем ему хотелось: — Итак, вы приняли, прятали и выхаживали заговорщика, который вышел от вас только затем, чтобы присоединиться к французским и якобинским войскам?

— Признаюсь в этом, — отвечала Луиза.

— Этого достаточно. Это государственное преступление, измена. К смерти!

— К смерти! — глухо откликнулся трибунал.

Весь зал загудел недовольным ропотом, выражая сочувствие осужденной. Луиза Сан Феличе, спокойная, положив руку на сердце, обернулась к зрителям, чтобы поблагодарить их, но вдруг замерла, пристально глядя на кого-то в зале.

— Что с тобой? — спросил Сальвато.

— Там, там, видишь? — проговорила она, не шевельнув рукою, но вся подавшись вперед. — Он! Он! Он!

Сальвато, в свою очередь, нагнулся в ту сторону, куда указывала Луиза, и увидел человека лет пятидесяти пяти-шестидесяти, в элегантном черном платье с вышитым на нем мальтийским крестом. Он медленно приближался к трибуналу, и толпа расступилась перед ним. Он отворил дверцу перегородки, отделявшей публику от джунты, и сказал, обращаясь к судьям, недоуменно глядевшим на него:

— Вы только что присудили к смерти эту женщину, но я пришел сказать вам, что приговор не может быть исполнен.

— Это почему же? — осведомился Спецьяле.

— Потому что она беременна, — был ответ.

— Откуда вы знаете?

— Я ее муж, кавалер Сан Феличе.

Крик радости раздался в публике, крик восхищения — на помосте, где находились осужденные. Спецьяле побледнел, чувствуя, что добыча ускользает у него из рук. Судьи в беспокойстве переглянулись.

— Лучано! Лучано!.. — прошептала Луиза, протягивая руки к кавалеру, и крупные слезы умиления катились у нее из глаз.

Кавалер подошел к помосту, и солдаты расступились, не ожидая приказания.

Он взял руку жены и нежно ее поцеловал.

— Ах, ты была права, Луиза, — шепнул Сальвато, — этот человек ангел, и мне стыдно сознавать свое ничтожество перед ним.

— Отведите осужденных в Викариа, — распорядился Спецьяле. И добавил: — А эту женщину препроводите в Кастель Нуово.

Дверь, через которую ввели обвиняемых, отворилась снова, чтобы выпустить смертников; но прежде чем сойти с помоста, Сальвато успел обменяться взглядом со своим отцом.

CLXXX

В ЧАСОВНЕ

Согласно приказанию Спецьяле, приговоренных отвели в Викариа, а Луизу отправили в Кастель Нуово.

И все же влюбленные, к которым солдаты проявили больше милости, чем судьи, смогли попрощаться и подарить друг другу последний поцелуй.

Сальвато, беззаветно веривший в помощь отца, поклялся подруге, что у него твердая надежда на спасение и эта надежда не покинет его даже у подножия эшафота.

Луиза только проливала слезы.

Наконец у ворот им пришлось расстаться.

Приговоренных повели по спуску Тринита Маджоре, по улице Тринита и переулку Сторто, а там улица Трибунали выводила их прямо к Викариа.

Луиза же со своей стражей спустилась вниз по улице Монтеоливето, по улице Медина и вернулась в Кастель Нуово, где по распоряжению принца Франческо, которое он передал через никому не известного человека, не была отведена в камеру, а заперта в особой комнате.

Не беремся описывать, в каком она была состоянии, — пусть наши читатели представят себе это сами.

До самой Викариа осужденных провожали все, кто присутствовал на суде.

Не было лишь кавалера Сан Феличе и монаха: они подошли друг к другу, потом вместе поспешили до первого перекрестка улицы Куерча, откуда ответвляется переулок того же названия.

Двери Викариа были постоянно открыты: там принимали после суда приговоренных к смерти, держали их у себя двенадцать, четырнадцать, пятнадцать часов, а потом выталкивали на эшафот.

Двор был полон солдат; вечером для них расстилали тюфяки под аркадами, и они спали там, завернувшись в шинель или плащ. Впрочем, стояли самые теплые дни года.

Осужденные вернулись в Викариа около двух часов ночи и были препровождены прямо в часовню.

По-видимому, их ждали: комната с алтарем была освещена зажженными свечами, а соседняя — лампой, подвешенной к потолку.

На полу лежало шесть тюфяков.

Отряд тюремщиков уже ждал приговоренных в этой комнате.

Солдаты остановились на пороге, готовые стрелять в случае, если возникнет какой-нибудь беспорядок, когда с осужденных станут снимать цепи.

Но ничего подобного можно было не опасаться. На этом этапе жизни каждый из приговоренных к казни чувствовал на себе не только ревнивый взгляд современников, но и беспристрастный взгляд потомков, и ни один из них не стал бы омрачать своей бестрепетной кончины опрометчивым взрывом гнева.

Поэтому они невозмутимо, словно их это не касалось, позволили снять цепи, сковывавшие им руки, и надеть на ноги цепи, приковавшие их к полу камеры.

Кольцо было достаточно близко к постели, а цепь достаточно длинна, чтобы можно было лечь.

Встав, осужденный мог лишь на шаг отойти от своего ложа.

Двойная операция была закончена в десять минут; первыми удалились тюремщики, потом солдаты.

И дверь с тройным замком и двойным засовом захлопнулась за ними.

Когда умолк последний лязг запоров, Чирилло сказал:

— Друзья мои, позвольте мне как врачу дать вам один совет.

— Ах, дьявольщина, вот будет кстати! — подхватил, смеясь, граф ди Руво. — Я чувствую, что болен, так болен, что не проживу и четырех часов после полудня.

— Потому-то, любезный граф, я и сказал «совет», а не «предписание», — возразил Чирилло.

— О, тогда я беру свое замечание назад, считайте, что я ничего не говорил!

— Бьюсь об заклад, — вставил Сальвато, — что я угадал, какой вы желаете дать совет, милый наш Гиппократ: вы рекомендуете нам поспать, не так ли?

— Вот именно. Сон — это сила, и, хотя мы и мужчины, придет час, когда нам потребуется сила, вся наша сила.

— Как, дорогой Чирилло, — вмешался Мантонне, — вы, такой предусмотрительный, не запаслись в предвидении этого часа каким-нибудь порошком или жидкостью, которые избавили бы нас от удовольствия плясать на конце веревки нелепую жигу перед болванами лаццарони!

— Я об этом подумал; но я эгоист, мне не пришло в голову, что нам придется умирать целой компанией, так что я позаботился только о себе. В этом перстне, как в перстне Ганнибала, кроется смерть его владельца.

— А, — промолвил Карафа, — теперь я понимаю, почему вы советовали нам спать: вы бы уснули вместе с нами, но не проснулись бы.

— Ошибаешься, Этторе. Я твердо решил умереть, как вы, вместе с вами и тою же смертью, что и вы, и если среди нас есть кто-то, кто страдает бессонницей и чувствует некоторую слабость перед предстоящим нам длинным путешествием, пусть он возьмет перстень.

— Черт побери, это соблазнительно, — признался Микеле.

— Хочешь его, бедное дитя народа? — спросил Чирилло. — Ты ведь не можешь, как мы, перед лицом смерти призвать на помощь науку и философию.

— Спасибо, доктор, спасибо, — отвечал Микеле. — Это значило бы понапрасну изводить яд.

— Почему же?

— Да ведь старуха Нанно предсказала, что я буду повешен, и ничто не может помешать меня повесить. Подарите ваш перстень кому-нибудь другому, кто волен умирать, как ему нравится.

— Я принимаю, доктор, — проговорила Пиментель. — Надеюсь, мне не придется им воспользоваться, но я женщина, в роковой час я могу поддаться минутной слабости. Если со мною случится такое несчастье, вы меня простите, да?

— Вот перстень. Но напрасно вы в себе сомневаетесь, я за вас отвечаю, — сказал Чирилло.

— Не важно! — воскликнула Элеонора и протянула руку. — И все же давайте.

Тюфяк доктора лежал слишком далеко от Элеоноры Пиментель, чтобы Чирилло мог передать ей перстень из рук в руки, но он протянул кольцо ближайшему соседу, тот следующему, а последний отдал Элеоноре.

— Рассказывают, — заговорила Элеонора, — что, когда Клеопатре принесли аспида в корзинке с фигами, царица погладила его и сказала: «Добро пожаловать, мерзкая маленькая тварь, ты кажешься мне прекрасной, потому что ты — свобода». Ты тоже свобода, о драгоценный перстень, и я целую тебя как брата.

Сальвато не принимал участия в этой беседе. Он сидел на своей постели, упершись локтями в колени и положив подбородок на руки.

Этторе Карафа с беспокойством за ним наблюдал. Со своего тюфяка он мог дотянуться до Сальвато.

— Ты спишь или грезишь наяву? — спросил он.

Сальвато совершенно спокойно поднял голову, и лицо его было печально лишь постольку, поскольку печаль была обычным его выражением.

— Нет, — ответил он. — Я размышляю.

— Над чем?

— Над одним вопросом моей совести.

— Ах, как жаль, что тут нет кардинала Руффо! — сказал, смеясь, Мантонне.

— Я мысленно адресовался не к нему, этот вопрос совести можете разрешить только вы.

— Черт возьми! — воскликнул Этторе Карафа. — Я и не подозревал, что меня заперли здесь для того, чтобы участвовать в совете.

— Чирилло, наш учитель в вопросах философии, науки и в особенности в вопросах чести, только что сказал: «У меня есть яд, но только для меня одного, следовательно, я им не воспользуюсь».

— Хотите перстень? — живо спросила Элеонора. — Я не возражала бы против того, чтобы его отдать, он жжет мне руки.

— Нет, спасибо. Я только хочу задать вам, друзья, один простой вопрос. Вы не хотите умирать один, дорогой Чирилло, спокойной и безболезненной смертью, раз вашим товарищам придется умереть смертью жестокой и позорной?

— Это верно. Раз меня приговорили вместе с ними, значит, — так мне кажется, — я и умирать должен вместе с ними и тою же смертью, что и они.

— А теперь скажите: что, если вместо возможности умереть вы получили бы уверенность в том, что будете жить?

— Я отказался бы от жизни по тем соображениям, по которым отверг смерть.

— Все вы думаете так же, как Чирилло?

— Все, — хором отвечали четверо мужчин.

Элеонора Пиментель слушала со все возрастающим волнением.

— А если ваше спасение, — продолжал Сальвато, — могло бы повлечь за собою спасение другого существа, слабого, невинного, что под угрозой смерти рассчитывает только на вас, надеется только на вас и без вас погибнет?

— О, тогда ваш долг согласиться! — с живостью вскричала Элеонора.

— Вы, Элеонора, говорите как женщина.

— А мы говорим как мужчины, — возразил Чирилло, — говорим то же, что и она: «Твой долг согласиться, Сальвато».

— Вы так считаете, Руво? — спросил молодой человек.

— Да.

— Вы так считаете, Мантонне?

— Да.

— Ты так считаешь, Микеле?

— Да, да! Сто раз да!

И, склонившись в сторону Сальвато, он прибавил с жаром:

— Во имя Мадонны, господин Сальвато, спасите себя и спасите ее! Ах, если бы я мог быть уверен, что она не умрет, я плясал бы по дороге на виселицу, с петлей на шее кричал бы: «Слава Мадонне!»

— Хорошо, — сказал Сальвато. — Я узнал то, что хотел узнать. Благодарю.

И снова воцарилась тишина.

Только лампа, в которой кончилось масло, на миг зашипела, замигала и медленно погасла.

Скоро сероватый печальный рассвет, просочившись сквозь прутья оконной решетки, возвестил о начале дня, последнего для приговоренных.

— Вот эмблема смерти: лампада угасает, наступает тьма, а потом рассвет.

— Вы уверены насчет рассвета? — спросил Чирилло.

В восемь утра те из приговоренных, кому удалось заснуть, были разбужены лязгом замков на двери первой комнаты, той, где стоял алтарь.

Вошли тюремщики, и главный из них объявил во всеуслышание:

— Заупокойная месса!

— Зачем нам месса? — отозвался Мантонне. — Может быть, они думают, что мы не сумеем умереть и без этого?

— Наши палачи хотят перетянуть на свою сторону Господа Бога, — отозвался Этторе Карафа.

— Я нигде не читал, чтобы месса была предписана святым Евангелием, — в свою очередь заявил Чирилло. — А Евангелие — это единственное, во что я верю.

— Ну что ж, — прозвучал тот же повелительный голос. — Освободите от цепей только тех, кто хочет присутствовать на церковной службе.

— Освободите меня, — произнес Сальвато.

Ту же просьбу высказали Элеонора Пиментель и Микеле.

Всех троих освободили.

Они перешли в соседнее помещение. У алтаря стоял священник, солдаты охраняли дверь, а в коридоре сверкали штыки — это говорило о том, что приняты все меры предосторожности и там находился многочисленный отряд.

Сальвато хотел освободиться от цепей лишь для того, чтобы не упустить случая связаться с отцом или его помощниками, возможно готовившимися к его спасению.

Элеонора пожелала слушать мессу потому, что душа этой женщины и поэтессы стремилась к священному таинству.

Микеле же, неаполитанец и лаццароне, свято верил, что не может быть достойной смерти без заупокойной мессы.

Сальвато стал в дверях, соединявших обе комнаты, но напрасно он обводил вопрошающим взором присутствующих и заглядывал в коридор, — вокруг не было никаких признаков того, что кто-то занимается его спасением.

Элеонора взяла стул и склонилась вперед, опираясь на его спинку.

Микеле преклонил колена на ступеньках алтаря.

Микеле представлял безоговорочную веру, Элеонора — надежду, Сальвато — сомнение.

Сальвато слушал мессу рассеянно, Элеонора сосредоточенно, Микеле в полном упоении: только четыре месяца был он патриотом и полковником, а всю предыдущую свою жизнь он был лаццароне.

Служба окончилась. Священник спросил:

— Кто хочет причаститься?

— Я! — вскричал Микеле.

Элеонора поникла, не ответив. Сальвато отрицательно покачал головой.

Микеле приблизился к священнику, вполголоса исповедовался ему и принял причастие.

Потом всех троих вернули в соседнюю комнату, куда принесли завтрак для них и для их товарищей.

— На который час назначено? — спросил Чирилло у тюремщиков, разносивших пищу.

Один из них подошел поближе.

— Кажется, на четыре часа, господин Чирилло, — ответил он.

— А, ты меня узнаешь? — спросил доктор.

— В прошлом году вы вылечили от воспаления легких мою жену.

— И теперь она чувствует себя хорошо?

— Да, ваша милость, — ответил тюремщик и тихо добавил: — Я бы пожелал вам такой же долгой жизни, какую, может быть, проживет она.

— Друг, — отвечал Чирилло, — дни жизни человеческой сочтены, но Бог не так суров, как его величество Фердинанд: Бог иногда нас милует, а король — никогда! Так ты говоришь, в четыре?

— Так я думаю, — сказал тюремщик. — Но вас много, так, может, они начнут на час раньше, чтобы успеть.

Чирилло вытащил часы.

— Половина одиннадцатого, — сказал он и стал засовывать часы обратно в карман, но вдруг вспомнил: — Ба! Да я забыл их завести! Если я остановлюсь, это еще не причина, чтобы останавливаться им.

И он стал невозмутимо заводить часы.

— Желает ли еще кто-нибудь из осужденных принять помощь религии? — вопросил, появляясь на пороге, священник.

— Нет, — в один голос отвечали Чирилло, Этторе Карафа и Мантонне.

— Как вам угодно, — сказал священник, — это дело касается только Бога и вас.

— Я думаю, отец мой, правильнее было бы сказать: Бога и короля Фердинанда, — возразил Чирилло.

CLXXXI

ВОРОТА ЦЕРКВИ САНТ’АГОСТИНО АЛЛА ЦЕККА

Около половины четвертого заключенные услышали, как отворилась наружная дверь комнаты bianchi, от которой они были отделены крепкой перегородкой и обитой железом дверью с задвижками и висячими замками; потом донесся шум шагов и неясные голоса.

Чирилло вытащил часы.

— Половина четвертого, — сказал он. — Мой славный тюремщик не ошибся.

— Микеле! — окликнул Сальвато молодого лаццароне, который после причастия все время молился в своем углу.

Тот вздрогнул и по знаку Сальвато приблизился к нему, насколько позволяла цепь.

— Да, ваша милость? — шепнул он вопросительно.

— Постарайся не отходить от меня далеко и, если случится что-нибудь непредвиденное, не зевай.

Микеле покачал головой.

— О, ваша милость, — пробормотал он. — Нанно сказала, что меня повесят, значит, меня и повесят, иначе быть не может.

— Как знать! — возразил Сальвато.

Но тут отворилась дверь напротив комнаты bianchi — иначе говоря, дверь в часовню, и на пороге вырос какой-то человек; за его спиной послышался стук прикладов — это солдаты приставили ружья к ноге.

Вид новоприбывшего не оставлял сомнений: то был палач.

Он пересчитал узников.

— Всего шесть дукатов наградных! — пробормотал он со вздохом. — И подумать только, что я одним махом мог бы заполучить шестьдесят монет… Ладно, не надо об этом больше печалиться!

Вошел фискальный прокурор Гвидобальди, перед которым шествовал пристав с приговором джунты в руках.

— Развяжите осужденных, — приказал фискальный прокурор.

Тюремщики повиновались.

— На колени, слушать приговор! — повелительно возгласил Гвидобальди.

— С вашего разрешения, господин фискальный прокурор, мы предпочли бы выслушать его стоя, — насмешливо возразил Этторе Карафа.

Насмешливый тон, каким были произнесены эти слова, заставил судейского заскрипеть зубами.

— На коленях, стоя — не важно, как вы будете слушать, лишь бы вы его выслушали и он был приведен в исполнение! Секретарь суда, огласите приговор!

Оказалось, что Доменико Чирилло, Габриэле Мантонне, Сальвато Пальмиери, Микеле il Pazzo и Элеонора Пиментель приговорены к смерти через повешение; Этторе Карафа — к отсечению головы.

— Все верно, — сказал Этторе. — Никаких претензий к суду не имеется.

— Значит, можно приступать к делу? — с издевкой спросил Гвидобальди.

— Когда вам будет угодно. Лично я готов и полагаю, что друзья мои тоже готовы.

— Да, — в один голос подтвердили осужденные.

— Но я обязан сказать кое-что тебе, Доменико Чирилло, — проговорил Гвидобальди с усилием, которое показывало, как трудно дается ему эта речь.

— Что именно? — осведомился Чирилло.

— Проси у короля помилования, может быть, он согласится, поскольку ты был его личным врачом. Во всяком случае, если ты подашь такое прошение, мне велено отсрочить казнь.

Все взгляды устремились на Чирилло.

Но тот ответил с обычной мягкостью, храня на лице полное спокойствие, с улыбкой на устах:

— Напрасно вы пытаетесь запятнать мою репутацию низостью. Я отказываюсь от предложенного мне пути спасения. Я был присужден к смерти вместе с друзьями, которые мне дороги, и хочу умереть вместе с ними. Я жду успокоения смерти и не сделаю ничего, чтобы ее избежать и остаться хотя бы лишний час в мире, где властвуют супружеская измена, клятвопреступление и порок.

Элеонора схватила руку Чирилло и приложилась к ней губами, а потом с силой швырнула на пол полученный от него флакончик с опиумом, и тот разлетелся вдребезги.

— Это что такое? — осведомился Гвидобальди, увидев, что по каменным плитам разливается какая-то жидкость.

— Яд, который в десять минут избавил бы меня от твоих посягательств, презренный! — отвечала Элеонора.

— Почему же ты отказываешься от этого яда?

— Потому что считаю низостью покинуть Чирилло в тот миг, когда он не захотел покинуть нас.

— Хорошо, дочь моя! — воскликнул Чирилло. — Не скажу: «Ты достойна меня!», скажу: «Ты достойна самой себя!»

Элеонора усмехнулась и, подняв глаза к Небесам, протянув вперед руку, с улыбкой на устах продекламировала:

Forsan et haec olim meminisse juvabit.[177]

— Ну что, — проговорил нетерпеливо Гвидобальди, — кончено? Никто больше ни о чем не просит?

— Никто ни о чем не просил с самого начала! — возразил граф ди Руво.

— И никто ни о чем не собирается просить, — сказал Мантонне, — разве только поскорей закончить эту комедию фальшивого милосердия.

— Тюремщик, откройте дверь к bianchi! — распорядился фискальный прокурор.

Дверь комнаты отворилась, и появились bianchi в длинных белых рясах.

Их было двенадцать, по двое на каждого осужденного.

Дверь комнаты закрылась за ними. Один из кающихся приблизился к Сальвато, взял его за руку и одновременно сделал масонский знак. Сальвато ответил тем же, не выразив на лице ни малейшего волнения.

— Вы готовы? — спросил кающийся.

— Да, — отвечал Сальвато.

Никто не понял двусмысленности этого ответа.

Сальвато же не узнал голоса, но масонский знак возвестил ему, что он имеет дело с другом.

Он обменялся взглядом с Микеле, вопрошающе смотревшим на него.

— Помни, что я тебе сказал, Микеле, — шепнул он.

— Да, ваша милость, — отозвался лаццароне.

— Кто из вас зовется Микеле? — спросил один из кающихся.

— Я, — живо ответил тот, думая, что услышит сейчас какую-то добрую весть.

Кающийся подошел к нему.

— Есть у вас мать? — спросил он.

— Да, — со вздохом подтвердил лаццароне, — и это самое большое мое горе. Бедняжка! Но откуда вы знаете?

— Какая-то бедная старушка остановила меня, когда я входил в Викариа. «Ваша милость, — сказала она. — У меня к вам просьба». — «Какая?» — спросил я. «Я хотела бы знать, не принадлежите ли вы к тем кающимся, которые сопровождают осужденных на эшафот?» — «Да». — «Так вот, одного из них зовут Микеле Марино, но он больше известен под прозванием Микеле-дурачок». — «Не тот ли это, — спросил я, — кто был при так называемой Республике полковником?» — «Да, несчастное дитя, это он!» — отвечала женщина. «И что же дальше?» — «А то, что если вы добрый христианин, то скажите ему, когда будет выходить из Викариа, пусть повернет голову налево; я буду сидеть на Камне банкротов, хочу увидеть его в последний раз и благословить».

— Спасибо, ваша милость, — сказал Микеле. — Это верно, дорогая матушка любит меня всем сердцем, а я всю жизнь причинял ей одно только горе, но сегодня это будет в последний раз! — И, смахнув слезу, он добавил: — Вы окажете мне честь сопровождать меня?

— Охотно, — отвечал кающийся.

— Пойдем, Микеле, нас ждут, — сказал Сальвато.

— Иду, господин Сальвато, иду!

И Микеле пошел следом за Сальвато.

Осужденные вышли из залы, которая была превращена в часовню, пересекли комнату, где слушали мессу, и во главе с палачом вступили в коридор.

Они двигались в том порядке, в каком их, вероятно, собирались казнить: впереди Чирилло, затем Мантонне, за ним Микеле, потом Элеонора Пиментель и, наконец, Этторе Карафа.

По правую и по левую руку каждого осужденного шли bianchi.

От ворот тюрьмы, ведущих во двор, до вторых ворот, выходящих на площадь Викариа, протянулась двойная цепочка солдат.

Площадь была полна народа.

При виде осужденных толпа заревела:

— Смерть якобинцам! Смерть!

Было совершенно ясно, что, если бы не солдаты, осужденных уже через несколько шагов разорвали бы на куски. Ножи сверкали во всех руках, все глаза горели угрозой.

— Обопритесь о мое плечо, — сказал, обращаясь к Сальвато, кающийся, шагавший справа от него, тот, что сделал ему масонский знак.

— Вы думаете, что мне нужна поддержка?

— Нет. Но мне нужно дать вам некоторые указания.

Они уже отошли от ворот Викариа шагов на пятнадцать и находились напротив колонны, основанием которой служил так называемый Камень банкротов: в средние века банкроты, сидя голым задом на этом камне, объявляли о своей несостоятельности.

— Стой! — приказал кающийся, шагавший слева от Микеле.

В такого рода траурных процессиях кающиеся пользуются властью, которую никто не помышляет у них оспаривать.

Маэстро Донато остановился первым, а вслед за ним остановились все кающиеся, солдаты и осужденные.

— Молодой человек, — сказал кающийся, обратившись к Микеле, — попрощайся с матерью! Женщина, — добавил он, повернувшись к старухе, — дай сыну благословение!

Старуха слезла с камня, на котором сидела, и Микеле бросился к ней на шею.

С минуту оба не могли вымолвить ни слова.

Кающийся справа от Сальвато воспользовался этой задержкой и шепнул ему:

— В переулке Сант’Агостино алла Цекка, когда мы пойдем к церкви, возникнет замешательство. Поднимитесь на паперть, прислонитесь спиной к двери и ударьте в нее каблуком.

— Кающийся слева от меня свой человек?

— Нет. Делайте вид, будто вас интересует Микеле.

Сальвато обернулся к лаццароне и его матери.

Микеле как раз поднял голову и оглядывался вокруг:

— А она? Ее нет с вами?

— Кого нет?

— Ассунты.

— Отец и братья заперли ее в монастырь Аннунциаты, где она изнывала в слезах и в отчаянии, и поклялись, что если бы они могли вырвать тебя из рук солдат, то палачу не пришлось бы тебя вешать, потому что они растерзали бы тебя на куски. Джованни даже прибавил: «Это стоило бы мне целого дуката, но я бы и за тем не постоял!»

— Матушка, скажите ей: я на нее сердился из-за того, что она меня бросила, но теперь, когда знаю, что это не ее вина, я ее прощаю.

— Поторопитесь, — вмешался кающийся. — Вам пора расставаться.

Микеле стал перед матерью на колени, она положила ему ладони на голову и мысленно его благословила, потому что бедную женщину душили слезы и она не могла вымолвить ни слова.

Кающийся взял старуху сзади под локти и посадил обратно на камень, где она и застыла, сжавшись в комок, уронив голову в колени.

— Пойдем, — сказал Микеле.

И он сам встал на свое место.

Бедный малый был не столь силен духом, как Руво, не такой философ, как Чирилло, не обладал бронзовым сердцем Мантонне и не был поэтом, как Пиментель; он был сыном народа, а значит, был доступен всем человеческим чувствам и не умел ни сдерживать их, ни скрывать.

Он шагал твердой поступью, подняв голову, но по щекам его катились слезы.

Прошли немного по улице Трибунали, потом свернули налево по переулку Дзите, пересекли улицу Форчелла и вступили в переулок Сант’Агостино алла Цекка.

На углу его стоял человек с телегой, запряженной двумя буйволами. Сальвато почудилось, будто кающийся справа от него обменялся с этим человеком какими-то знаками. Он собирался спросить его об этом, когда тот прошептал ему:

— Готовьтесь.

— К чему?

— К тому, о чем я вам говорил.

Сальвато обернулся и увидел, что человек с телегой и буйволами последовал за кортежем осужденных.

Немного не доходя улицы Пендино поперек дороги застряла какая-то повозка с дровами — у нее сломалась ось.

Возница распряг лошадей и стал разгружать повозку. Пять или шесть солдат поспешили вперед, крича: «Дорогу! Дорогу!» — и попытались очистить проход.

Дело было как раз напротив церкви Сант’Агостино алла Цекка.

Вдруг послышался ужасный рев, и пара буйволов, точно взбесившись, с налитыми кровью глазами, свисающим языком и вырывающимся из ноздрей паром, волоча за собою грохочущую телегу, ринулись на колонну осужденных, топча и отбрасывая к стенам домов собравшихся зевак и замыкавших шествие солдат, которые тщетно старались остановить животных штыками.

Сальвато понял, что роковая минута настала. Он оттолкнул локтем кающегося, что держался слева от него, сбил с ног идущего рядом солдата и с криком: «Берегись, буйволы!» — будто хотел лишь укрыться от опасности, прыгнул на церковную паперть, прислонился спиною к двери и ударил в нее ногой.

Дверь открылась, как открывается английская лестница в хорошо поставленной феерии, и захлопнулась у него за спиной, прежде чем кто-нибудь успел заметить, куда он исчез.

Микеле попытался было кинуться вслед за Сальвато, но его удержала железная рука. То была рука Бассо Томео, старого рыбака, отца Ассунты.

CLXXXII

КАК УМИРАЛИ В НЕАПОЛЕ В 1799 ГОДУ

Четверо вооруженных до зубов людей ожидали Сальвато в церкви.

Один из них протянул к нему руки, и Сальвато с возгласом «Отец!» упал ему на грудь.

— А теперь, — произнес тот, — нельзя терять ни секунды! Пойдем! Пойдем!

Но Сальвато упирался.

— Разве мы не можем спасти моих товарищей?

— Об этом и думать нечего, — возразил Джузеппе Пальмиери. — Мы обязаны думать только о Луизе.

— О да! — вскричал Сальвато. — Луиза! Спасем Луизу!

Впрочем, если бы Сальвато и вздумал сопротивляться, это было бы невозможно: услышав, что солдаты стучат в дверь прикладами, Джузеппе Пальмиери геркулесовой хваткой вцепился в сына и увлек его к выходу на улицу Кьяветтьери аль Пендино.

Там ждали четыре оседланных коня с притороченными к лукам карабинами: их держали крестьяне из Абруцци.

— Вот мой конь, — сказал Джузеппе Пальмиери и вскочил в седло. — А вот твой, — он указал сыну на второго коня.

Прежде чем он окончил фразу, Сальвато был в седле.

— За мной! — скомандовал Джузеппе.

И он первым устремился через площадь Эльмо, по переулку Гранде, по улице Эджициака а Форчелла.

Сальвато скакал за ним, двое остальных следовали сзади.

Пять минут спустя они выехали из Неаполя через Ноланские ворота, понеслись по виа Сан Козмо, круто повернули налево, на тропинку, ведущую через болото, оказались на дороге в Казорию выше Каподикино, оставили справа Ачерру, слева Сант’Антимо и, далеко опередив сопровождавших их людей, ворвались на своих горячих конях в Кавдинское ущелье.

А теперь в двух словах объясним все эти события тем читателям, которые ждут этого от нас.

Джузеппе Пальмиери, совершив короткую поездку в Молизе, разыскал дюжину преданных людей и привел их с собою в Неаполь.

Его старый друг принадлежал к братству bianchi; под предлогом сопровождения Сальвато в качестве кающегося он взялся известить молодого человека о том, что замышляется для его спасения.

Один крестьянин из поместья Джузеппе Пальмиери загородил улицу повозкой. Другой с телегой, которая была запряжена парой буйволов и занимала почти всю ширину улочки, ждал кортежа осужденных.

Когда кортеж проследовал мимо, крестьянин засунул в уши буйволам по куску горящей пакли.

Животные пришли в ярость и с ревом устремились вперед по переулку, опрокидывая все на своем пути.

Отсюда и возник беспорядок, которым воспользовался Сальвато.

Замешательство продолжалось и после исчезновения молодого человека.

Мы уже говорили, что Микеле хотел последовать за Сальвато, но его остановил Бассо Томео, поклявшийся расправиться с ним вместо палача.

И тут началась драка не только между ними, но и между лаццарони, которые хотели разорвать Микеле на части, — ведь он надел французскую форму и тем опозорил все их почтенное сословие; Микеле же, по здравом размышлении, предпочитал быть повешенным, а не растерзанным толпою.

На помощь Микеле поспешили солдаты из охраны и вырвали его из рук бывших приятелей, хотя и в чрезвычайно плачевном состоянии.

Рука у лаццарони проворная, они успели раза два-три полоснуть Микеле ножом.

Бедняга не стоял на ногах, так что пришлось положить его на телегу, преграждавшую улицу, и в таком виде везти дальше.

Что касается Сальвато, то бегство его было замечено — не случайно же солдаты стучали прикладами в церковные двери; однако двери эти были слишком прочны и не поддавались ударам: пришлось обежать церковь кругом по улице Пендино. Но это заняло целых четверть часа, и, когда солдаты достигли второго выхода из церкви, Сальвато был уже вне пределов города, а значит, вне опасности.

Никто из остальных осужденных не сделал ни малейшей попытки к бегству.

После того как исчез Сальвато, а Микеле уложили на телегу, траурный кортеж снова двинулся к месту казни, то есть к площади Старого рынка.

Но для развлечения народа шествие сделало большой крюк по улице Франческа, чтобы выйти на набережную.

Лаццарони узнали Элеонору Пиментель и стали плясать по сторонам колонны осужденных; с непристойными телодвижениями и воплями они пели:

La signora Dianora,

Che cantava neoppa lu triato,

Mò alballa mezzo a lu mercato.

Viva, viva lu papa santo,

Che a mannatu i cannoncini,

Per distruggere i giacobini!

Viva la forca e mastro Donato!

Sant’Antonio sia lodato!

Это означало:

Синьора Дианора!

Ты пела в театре — на рынке ты скоро

С пеньковой веревкой станцуешь для нас!

Мы славим победы ликующий час!

Виват, Ватикан! Твоих пушек раскаты

Навек якобинцев повергли во прах.

Хвала твоей петле, маэстро Донато!

Антоний святой, будь прославлен в веках!

Среди этих криков, воплей, кривляний, оскорблений осужденные вышли на набережную, двинулись по улице Нуова и достигли улицы Вздохов-из-Бездны, а оттуда увидели приготовленные посреди Старого рынка орудия казни.

Тут было шесть виселиц и плаха.

Одна виселица на десять футов возвышалась над остальными.

Грязная мысль подсказала палачам построить ее для Элеоноры Пиментель. Как видите, король Неаполя проявлял истинное внимание к своим добрым лаццарони.

На углу переулка Кончерия какой-то человек, обезображенный увечьями, с перерезавшим лицо шрамом и вытекшим глазом, с отрубленными на одной руке пальцами и деревяшкой вместо раздробленной ноги ждал процессию осужденных: слабость мешала ему пойти ей навстречу.

То был Беккайо.

Он узнал, что Сальвато судили и вынесли ему смертный приговор, и, хотя сам он еще не долечился, все же собрал все силы и притащился сюда ради удовольствия посмотреть, как будут вешать его врага.

— Где же этот якобинец? Где этот негодяй? Где этот разбойник? — вопил он, стараясь растолкать цепь солдат.

Микеле узнал его по голосу и, хотя был полумертв, приподнялся на телеге и громко расхохотался.

— Если ты, Беккайо, побеспокоился, чтобы поглядеть, как будут вешать генерала Сальвато, то зря старался: он бежал!

— Бежал? — еще громче завопил Беккайо. — Бежал? Это невозможно!

— Спроси-ка лучше у этих господ, разве ты не видишь, как их перекосило? Но еще не все потеряно, беги за ним скорее. У тебя ноги быстрые, может, догонишь!

Беккайо зарычал от ярости: опять от него уплыла возможность насладиться местью.

— Дорогу! — закричали солдаты, оттесняя его прикладами.

И кортеж проследовал мимо.

Приблизились к виселицам.

Тут осужденных ждал судебный пристав, чтобы прочитать им приговор.

Он был оглашен под вопли, хихиканье, оскорбительные выкрики и песенки толпы.

Когда чтение приговора было закончено, к группе осужденных подошел палач.

Порядок проведения казни не был установлен.

И увидев приближающегося палача, к нему навстречу шагнули сразу Чирилло и Мантонне.

— Которого из двух вешать первым? — спросил маэстро Донато.

Мантонне нагнулся, подобрал с земли две соломинки неравной длины и предложил Чирилло тянуть жребий.

Чирилло вытащил длинную соломинку.

— Я выиграл, — сказал Мантонне.

И отдал себя в распоряжение палача.

Уже с веревкой на шее он закричал:

— О народ! Сегодня ты нас оскорбляешь, но когда-нибудь ты отомстишь за тех, кто умер ради отечества!

Маэстро Донато вышиб у него из-под ног лестницу, и тело героя закачалось в воздухе.

Теперь настала очередь Чирилло.

Поднявшись на лесенку, он попытался сказать несколько слов; но палач не дал ему для этого времени, и его тело повисло рядом с телом Мантонне под радостные крики черни.

Вперед вышла Элеонора Пиментель.

— Не твоя очередь! — грубо бросил ей палач.

Она отступила на шаг и увидела, что несут Микеле. Но у подножия виселицы Микеле проговорил:

— Давайте-ка, друзья, я попробую сам подняться на лестницу, а не то люди подумают, что не раны, а страх отнял у меня силы.

И он самостоятельно, без поддержки стал карабкаться по лестнице, пока маэстро Донато не сказал ему:

— Довольно!

Тогда он остановился, а так как петля уже заранее была накинута ему на шею, палачу оставалось лишь толкнуть его коленом, и все было кончено.

Повисая в пустоте, Микеле пробормотал только одно имя: «Нанно!..» Петля, затянувшись, прервала фразу, которую он хотел произнести.

Зрители встречали каждую казнь криками ярости и воплями одобрения.

Но было очевидно, что с наибольшим нетерпением толпа ждет казни Элеоноры Пиментель.

Наконец пришел и ее черед — маэстро Донато нужно было покончить дело с виселицами, прежде чем перейти к гильотине.

Судебный пристав что-то шепнул на ухо палачу, и тот приблизился к Элеоноре. Зрелище виселицы, более высокой, чем все другие, не сломило мужества осужденной, но смутило на миг ее стыдливость; однако героиня уже успела вновь обрести спокойствие.

— Сударыня, — обратился к ней палач совсем другим тоном, нежели пять минут тому назад. — Мне велено сказать вам, что, если вы подадите прошение о помиловании, вам будет дана отсрочка до тех пор, пока прошение ваше не передадут королю Фердинанду, который, может быть, в своем милосердии его удовлетворит.

— Просите о помиловании! Просите о помиловании! — подхватили кающиеся, стоявшие вокруг Элеоноры.

Она улыбнулась этому проявлению сочувствия.

— А если я попрошу не о сохранении мне жизни, а о чем-то другом, дадут мне это?

— Быть может, — буркнул палач.

— Тогда дайте мне панталоны.

— Браво! — закричал Этторе Карафа. — Древняя спартанка не ответила бы лучше.

Палач переглянулся со служителем: они надеялись на женскую робость, а получили возвышенный ответ героини.

Пристав подал знак.

Маэстро Донато опустил свою мерзкую руку на обнаженное плечо Элеоноры и потащил ее к самой высокой виселице.

Оказавшись у подножия, она взглядом измерила высоту.

Потом она повернулась к зрителям, кольцом обступившим виселицу, и громко сказала:

— Именем целомудрия заклинаю! Неужели нет тут какой-нибудь матери семейства, которая даст мне средство избежать этой гнусности?

Какая-то женщина вынула из волос серебряную булавку и бросила ей.

Элеонора радостно вскрикнула и подколола этой булавкой передний и задний подолы платья на высоте колен, так что получилось нечто вроде панталон, которые она тщетно просила.

Потом осужденная твердой поступью поднялась по ступенькам лестницы, распевая первые четыре стиха «Неаполитанской марсельезы», которую она пела в театре Сан Карло в день, когда стало известно о падении Альтамуры.

Прежде чем кончился четвертый стих, ее героическая душа вознеслась на небо.

Все виселицы, кроме одной, предназначенной для Сальвато, были использованы. Больше вешать было некого, но оставалось гильотинировать одного человека.

То был граф ди Руво.

— Наконец-то, — проговорил он, увидев, что маэстро Донато и его помощники покончили с последним телом. — Надеюсь, теперь подошла и моя очередь?

— О, будь спокоен, — ответил маэстро Донато, — я не заставлю тебя долго ждать.

— Вот как! Сдается мне, что, если я попрошу об одной милости, мне в ней не откажут.

— Как знать? Проси.

— Так вот, я желаю быть казненным лежа на спине: хочу видеть, как нож гильотины упадет мне на шею.

Маэстро Донато взглянул на судебного пристава, тот знаком показал, что не видит препятствий к исполнению этого желания.

— Будет сделано, как ты хочешь, — сказал палач.

Тогда Этторе Карафа живо взбежал по ступенькам эшафота и сам лег на помост лицом к небу.

В таком положении его связали и подтолкнули под висящий топор.

Палач, может быть слегка удивленный таким неукротимым мужеством, медлил с исполнением своей ужасной обязанности, и Карафа закричал:

— Taglia dunque, per Dio! (Руби же, черт тебя подери!)

В то же мгновение роковой топор упал, и голова Этторе Карафы покатилась по помосту.

Но отвратим взор от этого поля мерзкой бойни, носящего имя Неаполь, и заглянем в другой уголок королевства.

CLXXXIII

ЧТО ПРОИЗОШЛО В НЕАПОЛЕ ЧЕРЕЗ ТРИ МЕСЯЦА

Три месяца прошло после описанных событий. Многое изменилось в Неаполе, покинутом английским флотом и Руффо, который распустил свою армию, сложил с себя власть и отправился в Венецию как простой кардинал, чтобы принять участие в конклаве, собранном для выборов преемника папы Пия VI.

Одно из главных изменений состояло в том, что вице-королем Неаполя был назначен князь де Кассеро Стателла, а маркиз Маласпина — его личным секретарем.

Восстановление на престоле короля Фердинанда было отныне упрочено, Рим отвоеван, и во все стороны посыпались награды.

Нельсону невозможно было дать больше того, что было уже им получено: он был обладателем шпаги Филиппа V, носил титул герцога Бронте, получал со своих герцогских владений семьдесят пять тысяч ливров ренты.

Кардиналу Руффо дарована была пожизненная рента в пятнадцать тысяч дукатов (шестьдесят пять тысяч франков), получаемая из доходов от Сан Джорджо ла Молара, родового владения князей де ла Ричча, которое перешло к правительству за отсутствием наследников.

Герцог Баранелло, старший брат кардинала, получил аббатство святой Софии в Беневенто, одно из богатейших в королевстве.

Франческо Руффо, в свое время назначенный братом на пост военного инспектора, — тот самый, которого Нельсон, как мы видели, отправил в Палермо ко двору то ли послом, то ли заложником, — удостоился пожизненной пенсии в три тысячи дукатов.

Генерал Мишеру был возведен в ранг маршала и занял ответственный дипломатический пост.

Де Чезари, мнимый герцог Калабрийский, получил ренту в три тысячи дукатов и чин генерала.

Фра Дьяволо был удостоен чина полковника и титула герцога Кассано.

Наконец, Пронио, Маммоне и Шьярпа были возведены в полковники и бароны, с пенсиями и землями, и награждены Константиновскими орденами Святого Георгия.

Сверх того, для вознаграждения сугубо отличившихся во время последних событий учредили орден Святого Фердинанда «За заслуги», с девизом: «Fidei et Merito»[178].

Первым его удостоился Нельсон: как еретику, ему нельзя было пожаловать орден Святого Януария, высшую государственную награду.

В конце концов, наградив всех, Фердинанд счел справедливым почтить и самого себя.

Он вызвал из Рима Канову и… — право же, это так странно, и мы боимся, что нам не поверят! — заказал ему свою собственную статую в виде Минервы!

Целых шестьдесят лет можно было видеть этот огромный нелепый монумент в нише над первыми ступенями парадной лестницы Бурбонского музея, он и поныне стоял бы там, если бы в бытность мою почетным директором изящных искусств я не велел убрать его — не потому, что он в комическом виде изображал Фердинанда, а потому, что это творение недостойно величайшего скульптора Италии и служит доказательством того, как низко может пасть резец художника, никогда бы не согласившегося продавать свой талант, создавая подобные карикатуры, если бы он сохранял хоть какое-то уважение к себе.

Монархия вступила в благодатную пору своего существования, и вот прекрасная меланхолическая эрцгерцогиня, та самая, что уже встречалась нам на королевской галере вскоре после рождения дочери, которой суждено было в один прекрасный день стать герцогиней Беррийской, — эрцгерцогиня в марте или апреле 1800 года снова ожидала ребенка! Она благополучно доносила его до девятого месяца, невзирая на все описанные нами бурные события, и в Палермо ожидали ее разрешения от бремени (в особенности если бы она родила мальчика), чтобы затеять ряд празднеств, достойных столь счастливого повода.

Не во дворце, не среди шелков и бархата, а в темнице, на охапке соломы другая женщина тоже ждала разрешения от бремени, рокового разрешения, сулившего ей смерть.

То была несчастная Луиза Молина Сан Феличе. После того как муж объявил о ее беременности, она по приказу короля Фердинанда, озверевшего от жажды мести, была препровождена в Палермо и подверглась осмотру консилиума врачей, подтвердившего ее состояние.

Но беспощадный король заподозрил заговор, порожденный жалостью: он вызвал собственного своего хирурга Антонио Виллари и велел ему под страхом самого сурового наказания доложить об истинном положении узницы.

Антонио Виллари, как и другие, признал беременность и поклялся в этом королю своей душой и совестью.

Тогда король начал выпытывать, каков срок беременности, чтобы узнать, когда можно ожидать родов, чтобы наконец отдать Луизу в руки палача.

Как удачно, что ее уже судили и приговорили к смерти: в тот самый день, как охраняющее ее дитя выйдет из чрева матери, можно будет казнить ее без дальнейших проволочек.

Фердинанд приставил к узнице своего личного врача Антонио Виллари, обязанного известить короля первым (и только его одного!) о начале родов, чтобы никто не мог помешать королевской мести.

Роды принцессы должны были дать престолу наследника, роды осужденной — доставить жертву палачу; оба события ожидались через несколько недель, но первой предстояло разрешиться принцессе.

Именно на этом обстоятельстве основывал свою последнюю надежду кавалер Сан Феличе.

После того как он выполнил в Неаполе миссию милосердия, после того как заявлением в трибунале и подчеркнутым уважением к жене спас ее честь, кавалер Сан Феличе вернулся в Палермо и занял обычное свое место при герцоге Калабрийском, жившем в сенатском дворце.

Сам он не решился представиться, но принц призвал его к себе в день его приезда и протянул ему руку, которую кавалер поцеловал.

— Мой дорогой Сан Феличе, — сказал принц. — Вы просили у меня разрешения съездить в Неаполь, и я согласился, не спрашивая, что вы намерены там делать. Но ныне по поводу вашего путешествия ходят различные слухи, верные или ложные; и я не как принц, а как друг жду, что вы сообщите мне, какова была цель вашей поездки. Вы знаете, как я вас уважаю, и я был бы счастлив оказать вам какую-либо серьезную услугу, хотя и не надеюсь расплатиться этим за все, что вы для меня сделали.

Кавалер хотел преклонить колено, но принц не позволил ему сделать это, притянул к себе и прижал к сердцу.

Тогда кавалер рассказал ему все: о своей дружбе с князем Караманико, о данном ему обещании, когда тот лежал на смертном одре, о своей женитьбе на Луизе — словом, он утаил лишь признание Луизы, так что в глазах принца его отцовство не вызывало сомнений. Наконец, кавалер заверил принца в том, что Луиза не виновна в политических преступлениях, и просил заступиться за нее.

Принц с минуту размышлял. Он знал жестокий и мстительный характер своего отца, знал, какую тот дал клятву и как трудно будет заставить короля от нее отказаться.

Но внезапно у него мелькнула счастливая мысль.

— Ждите меня здесь, — сказал он кавалеру. — По такому важному делу мне необходимо посоветоваться с принцессой, к тому же она хороший советчик.

И он прошел в спальню жены.

Пять минут спустя дверь приотворилась, принц высунул голову и окликнул кавалера.

В то самое время, когда дверь спальни захлопнулась за Сан Феличе, какая-то маленькая шхуна, судя по высоте и гибкости мачт, американской постройки, обогнула гору Пеллегрино, проследовала вдоль длинной дамбы Портового замка, завершающейся пушечной батареей, вошла в бухту и, маневрируя с такой же ловкостью, с какой это делают в наши дни пароходы, между английскими военными кораблями и торговыми судами всех стран, заполнявшими порт Палермо, бросила якорь в полукабельтове от замка Кастелламмаре, уже давно превращенного в государственную тюрьму.

Если бы указанных нами примет было недостаточно, чтобы опознать национальную принадлежность маленького судна, то звездный американский флаг, развевавшийся на гафеле его фок-мачты, подтвердил бы, что оно построено на континенте, открытом Христофором Колумбом, и, вопреки кажущейся хрупкости, отважно и счастливо пересекло Атлантический океан, словно трехпалубный корабль или высокобортный фрегат.

Название судна «Ранер», что значило «Бегущий», начертанное на корме золотыми буквами, указывало, что оно получило имя по заслугам, а не по прихоти его владельца.

Едва лишь брошенный якорь зацепился за морское дно, как к «Ранеру» подошла шлюпка карантинной службы, чтобы выполнить все формальности и предосторожности, и начался обычный обмен вопросами и ответами.

— Эй, на шхуне! Откуда идете?

— С Мальты.

— Прямым курсом?

— Нет, мы заходили в Джирдженти и Марсалу.

— Покажите ваш карантинный лист.

Капитан, отвечавший на вопросы по-итальянски, но с явным акцентом янки, протянул требуемую бумагу; ее у него взяли щипцами и, прочитав, вернули тем же способом.

— Ладно, — сказал чиновник. — Можете садиться в шлюпку и вместе с нами плыть в контору карантинного надзора.

Капитан спустился в шлюпку, за ним прыгнули четыре гребца; в сопровождении лодки карантинной службы они пересекли всю бухту и на противоположной стороне пристали к зданию, известному под названием Салюте.

CLXXXIV

КАКИЕ НОВОСТИ ПРИВЕЗЛА ШХУНА «РАНЕР»

В тот вечер, когда кавалер Сан Феличе вошел в спальню герцогини Калабрийской, а капитан шхуны «Ранер» отправился в Салюте, все семейство короля Обеих Сицилии собралось в уже известной нам дворцовой зале, где мы видели Фердинанда играющим в реверси с президентом Кардилло, Эмму Лайонну — с пригоршнями золота противостоящей банкомету игры в фараон, а королеву с юными принцессами — вышивающими в уголке хоругвь, которую верный и сметливый Ламарра должен был отвезти кардиналу Руффо.

Ничего не изменилось: король по-прежнему играл в реверси, президент Кардилло по-прежнему отрывал на своем камзоле пуговицы, Эмма Лайонна все так же раскладывала по столу золото, тихо переговариваясь с Нельсоном, стоявшим, опершись на спинку ее кресла, а королева и юные принцессы вышивали — только не боевую хоругвь для кардинала, а хоругвь для благодарственных молебнов, обращенных к святой Розалии, кроткой деве, чье имя пытались запятнать, объявив ее покровительницей этого трона, утвердившегося на крови.

Однако с того дня, когда мы впервые ввели читателя в эту залу, обстоятельства круто переменились. Благодаря кардиналу Руффо Фердинанд из побежденного изгнанника снова превратился в победоносного завоевателя. И спокойствие безраздельно царило бы на этом лице (как было сказано выше, Канова пытался превратить его в лицо Минервы, вышедшей не из головы Юпитера, а из огромной глыбы каррарского мрамора), если бы несколько номеров «Республиканского монитора», привезенных из Франции, не омрачили своею тенью новую эру, в которую вступила сицилийская монархия.

Массена разбил русских при Цюрихе; Брюн разбил англичан при Алькмаре. Англичане вынуждены были вернуться на свои корабли, а Суворов, оставив на поле сражения десять тысяч русских солдат, отступил, перейдя через пропасть, на дне которой бурлил Рейс, по мостику из двух сосен, связанных поясными ремнями его офицеров и немедленно сброшенных в бездну за его спиной.

Огорченный этими известиями, Фердинанд доставил себе минутное удовольствие поиздеваться над Нельсоном по поводу отплытия англичан и над Белли по поводу бегства Суворова.

Человеку, который при подобных обстоятельствах так жестоко и весело высмеивал самого себя, возразить было нечего.

Нельсон только кусал губы; что же касается Белли, то, будучи ирландцем, но французского происхождения, он не слишком расстраивался из-за поражения войск царя Павла I.

Правда, это ничего не меняло в делах, непосредственно интересовавших Фердинанда, а именно в делах итальянских. Вследствие побед при Штоккахе в Германии, при Маньяно в Италии, у Треббии и при Нови австрийские войска стояли у подножия Альп, и Вар, наша древняя граница, оказался под угрозой.

Верно было и то, что Рим и Папская область снова оказались в руках Буркарда и Пронио, наместников его сицилийского величества, и согласно договору, подписанному генералом Буркардом, командующим неаполитанскими войсками, Трубриджем, командующим британскими силами, и генералом Гарнье, французским командующим, войскам последнего следовало ретироваться оттуда с воинскими почестями и к 4 октября освободить Папскую область.

Так что новости были серединка на половинку, как выражался Фердинанд. Но с обычной своей неаполитанской беспечностью он отмахивался от неприятных дел пресловутой поговоркой, которую жители Неаполя употребляют чаще всего не в прямом, а в переносном смысле:

— Ладно, если не подавимся, то разжиреем!

Итак, его величество, весьма мало озабоченный событиями в Швейцарии и Голландии и более чем успокоенный по поводу того, что произошло, происходило или еще должно было произойти в Италии, играл свою партию в реверси, посмеиваясь и над Кардилло, своим противником, и над Нельсоном и Белли, своими союзниками, как вдруг в гостиную вошел наследный принц, поклонился королю, поклонился королеве и, поискав глазами князя Кастельчикалу, остававшегося в Палермо при королевской особе и за свое усердие назначенного министром иностранных дел, направился к нему и завязал с ним оживленную беседу вполголоса.

Через пять минут князь Кастельчикала встал, прошел через всю гостиную прямо к королеве и шепнул ей на ухо несколько слов, услышав которые, она вскинула голову.

— Предупредите Нельсона, — проговорила королева, — и приходите вместе с ним и принцем Калабрийским ко мне в соседнюю комнату.

Она поднялась и перешла в маленький кабинет, примыкавший к большой гостиной.

Через несколько секунд князь Кастельчикала направился туда же, пропустив вперед принца, а Нельсон вошел вслед за ними и прикрыл за собою дверь.

— Идите же сюда, Франческо, — сказала королева, — объясните нам, откуда вы взяли эту басню, которую мне только что рассказал Кастельчикала?

— Государыня, — начал принц, кланяясь почтительно, однако с примесью страха, который он всегда испытывал перед своей августейшей родительницей, как он чувствовал, его не любившей. — Государыня, один из моих людей — этому человеку я доверяю — сегодня около двух часов пополудни случайно оказался в полицейском управлении и слышал, будто капитан небольшого американского судна, которое вошло сегодня в гавань и прибыло с Мальты с попутным ветром, дующим от мыса Бон, встретил два французских военных корабля и имеет основание думать, что на одном из них находится генерал Бонапарт.

Нельсон заметил, с каким вниманием присутствующие слушают принца Франческо, и попросил министра иностранных дел перевести его рассказ на английский. Узнав, в чем дело, он пожал плечами.

— И, получив такое известие, как бы неопределенно оно ни было, вы не попытались увидеться с этим капитаном и лично выяснить, насколько правдоподобен этот слух? — сказала королева. — Право, Франческо, вы непростительно беспечны!

Принц поклонился.

— Государыня, — возразил он, — не мое дело проникать в столь важные тайны, поскольку я не играю никакой роли в управлении государством; но я послал того самого человека, что принес мне эту новость, на борт американской шхуны, велел ему расспросить капитана и, если тот покажется ему достойным некоторого доверия, привести его во дворец.

— И что же? — нетерпеливо спросила королева.

— Капитан ждет в красной гостиной, государыня.

— Кастельчикала, — сказала королева, — идите за ним! Проведите его по коридорам, пусть он не показывается в большой гостиной.

Водворилась глубокая тишина, все трое ожидали. Через минуту коридорная дверь отворилась и пропустила в комнату человека лет пятидесяти — пятидесяти пяти в причудливой морской форме.

— Капитан Скиннер, — представил князь Кастельчикала американского путешественника.

Как мы сказали, капитан Скиннер уже перешагнул за полдень своей жизни; то был человек чуть выше среднего роста, прекрасно сложенный, с суровым, но приятным лицом; волосы с легкой проседью были откинуты назад, словно в лицо ему дул сильный морской ветер, подбородок его был выбрит, но в батистовом галстуке безупречной белизны утопали густые бакенбарды.

Он почтительно склонился перед королевой и герцогом Калабрийским и поклонился Нельсону как лицу заурядному: или он его не знал, или не пожелал узнать.

— Сударь, — заговорила королева, — меня уверяют, будто у вас имеются важные новости; это объяснит вам, почему я пожелала, чтобы вы взяли на себя труд явиться во дворец. Все мы чрезвычайно интересуемся этими новостями. Чтобы вы знали, с кем говорите, скажу вам, что я королева Мария Каролина, вот мой сын герцог Калабрийский, а это мой министр иностранных дел князь Кастельчикала, и, наконец, мой друг, моя опора и мой спаситель милорд Нельсон, герцог Бронте, барон Нильский.

Капитан Скиннер, казалось, искал взглядом какую-то пятую особу, как вдруг дверь кабинета, выходившая в гостиную, отворилась и появился король.

Очевидно, он и был тем пятым собеседником, которого искал капитан Скиннер.

— Мадонна! — вскричал король, обращаясь к Каролине. — Знаете ли вы, дорогая наставница, какая весть распространяется в Палермо?

— Еще не знаю, государь, — отвечала королева, — но сейчас узнаю, потому что вот этот господин привез ее и собирается мне рассказать.

— Ах, вот оно что, — отозвался король.

— Соблаговолите оказать честь задать мне вопросы, ваши королевские величества, я к вашим услугам, — сказал капитан.

— Говорят, вы можете сообщить нам новости о генерале Бонапарте, сударь? — произнесла королева.

На губах американца мелькнула усмешка.

— И вполне достоверные, государыня. Всего три дня тому назад я повстречал его в море.

— В море? — повторила королева.

— Что сказал этот господин? — спросил Нельсон.

Князь Кастельчикала перевел ему ответ американского капитана.

— В каких широтах? — осведомился Нельсон.

— Между Сицилией и мысом Бон, — отвечал капитан Скиннер на превосходном английском языке, — оставив по левому борту Пантеллерию.

— Значит, приблизительно на тридцать седьмом градусе северной широты? — спросил Нельсон.

— Около тридцати семи градусов северной широты и девяти градусов и двадцати минут восточной долготы, — был ответ.

Князь Кастельчикала переводил этот разговор королю. Королеве и герцогу Калабрийскому переводчик был не нужен: они оба говорили по-английски.

— Не может быть, — возразил Нельсон. — Сэр Сидней Смит блокирует порт Александрии, он не пропустил бы два французских корабля курсом на Францию.

— Отчего же? Ведь пропустили же вы весь французский флот курсом на Александрию! — сказал король, никогда не упускавший случая поддеть Нельсона.

— Чтобы удобнее было уничтожить его под Абукиром, — отрезал тот.

— Ну что ж, — ответил король. — Догоните корабли, которые видел капитан Скиннер, и уничтожьте их!

— Не соблаговолит ли капитан рассказать нам, по какой причине оказался он в этих широтах и почему он думает, что один из встреченных им французских кораблей везет генерала Бонапарта? — спросил герцог Калабрийский, почтительно обернувшись к отцу и матери, словно извиняясь в том, что осмелился говорить в их присутствии.

— Охотно, ваше высочество, — отвечал с поклоном капитан. — Я отбыл с Мальты и собирался пройти через Мессинский пролив, но в одном льё к югу от мыса Пассеро меня внезапно настиг порыв северо-восточного ветра. Я направил шхуну к острову Мареттимо под прикрытием Сицилии и, идя открытым морем, под тем же ветром дошел до мыса Бон.

— И там?.. — вставил герцог.

— И там я оказался в виду двух судов, несомненно французских, а они признали мою шхуну за американскую. Они сопроводили подъем своего флага пушечным выстрелом и предложили мне развернуть мой флаг. Один корабль подал мне сигнал приблизиться, и, когда я подошел на расстояние голоса, какой-то человек в генеральской форме крикнул: «Эй, на шхуне! Видели вы английские корабли?» — «Ни одного, генерал», — ответил я. «А что делает флот адмирала Нельсона?» — «Частью блокирует Мальту, другою частью стоит в Палермо». — «Благодарю. Куда вы направляетесь?» — «В Палермо». — «В таком случае, если увидите адмирала, скажите ему, что я возьму в Италии реванш за Абукир». И корабль продолжал свой курс. «Знаете, как зовут говорившего с вами генерала? — спросил мой помощник, все время стоявший рядом со мною. — Это генерал Бонапарт!»

Пока Нельсону переводили рассказ американского капитана, король, королева и герцог Калабрийский с тревогой переглядывались между собой.

— Вы не заметили названий этих двух судов? — спросил Нельсон.

— Я подошел так близко, что мог свободно прочитать их названия: один называется «Мюирон», другой «Каррер».

— Что значат эти названия? — спросила королева по-немецки у герцога Калабрийского. — Я не понимаю их смысла.

— Это имена людей, государыня, — отвечал капитан Скиннер на немецком языке, столь же чистом, как английский и итальянский, на которых он уже изъяснялся прежде.

— Проклятые американцы! — вырвалось у королевы по-французски. — Они говорят на всех языках.

— Это нам необходимо, государыня, — возразил Скиннер на превосходном французском языке. — Торговый народ должен знать все наречия, на которых можно назначить цену за тюк хлопка.

— Ну что же, милорд Нельсон, — спросил король, — что скажете по поводу этого известия?

— Скажу, что дело важное, государь, но не следует слишком уж беспокоиться. Лорд Кейт крейсирует между Корсикой и Сардинией, а море и ветры, как вы знаете, на стороне Англии.

— Благодарю вас, сударь, за доставленные сведения, — обратилась к капитану королева. — Как долго вы намереваетесь оставаться в Палермо?

— Я путешествую ради собственного удовольствия, государыня, — отвечал тот, — и, если ваше величество не возражает, хотел бы поднять паруса к концу следующей недели.

— Где вас можно найти, капитан, если потребуются дополнительные сведения?

— У меня на борту. Я бросил якорь напротив форта Кастелламмаре — место удобное, и, с дозволения вашего величества, там я и останусь.

— Франческо, — обратилась королева к сыну, — проследите, чтобы капитана не беспокоили на выбранном им месте. Нам надо знать, где его искать в любую минуту, когда он может потребоваться.

Принц поклонился.

— Ну, милорд, как по-вашему, что теперь делать? — спросил король Нельсона.

— Государь, надо закончить вашу партию в реверси, как будто ничего особенного не случилось. Если генерал Бонапарт возвратится во Францию, там станет одним человеком больше, только и всего.

— Если бы вы не участвовали в сражении при Абукире, милорд, там было бы всего одним человеком меньше, — сказал Скиннер. — Но, может быть, отсутствие этого человека спасло бы французский флот.

И с этими словами, в которых содержались и комплимент, и угроза, американский капитан сделал общий поклон призвавшим его августейшим особам и удалился.

Следуя совету Нельсона, король вернулся к карточному столу — там его ждали: нетерпеливо президент Кардилло и терпеливо, как подобает хорошо вымуштрованным царедворцам, герцог д’Асколи и маркиз Чирчелло. Двое последних слишком хорошо знали придворный этикет, чтобы задавать вопросы, но президент Кардилло меньше считался с условностями.

— Ну как, государь, стоило прерывать нашу партию и заставлять нас томиться целых четверть часа? — спросил он.

— Да нет, так, по крайней мере, говорит адмирал Нельсон! — отвечал король. — Бонапарт покинул Египет и незаметно проскользнул мимо флота Сиднея Смита. Четыре дня тому назад он был на широте мыса Бон. Он ускользнет от эскадры милорда Кейта так же, как миновал стерегущие его корабли сэра Сиднея Смита, и через три недели будет в Париже. Вам бить карту, президент, в ожидании того дня, когда Бонапарт побьет австрийцев.

И в восторге от своего каламбура, король снова взялся за игру, будто и в самом деле не стоило прерывать ее ради того, что он сейчас услышал.

CLXXXV

МУЖ И ЖЕНА

Читатель помнит, откуда принц Калабрийский раздобыл сведения, которые передал матери: «свой человек» случайно услышал, находясь в полицейском управлении, несколько слов, сказанных капитаном Скиннером начальнику Салюте.

Намеренно или случайно обронил капитан эти слова? Только он сам мог бы это объяснить.

«Свой человек», упомянутый герцогом Калабрийским, был не кто иной, как кавалер Сан Феличе; с рекомендательным письмом от принца он отправился к префекту полиции, чтобы просить разрешения повидаться с несчастной узницей.

Разрешение он получил, но обязался хранить это в полной тайне, поскольку король лично отдал арестованную под строжайший надзор префекта.

Итак, кавалера должны были провести в тюрьму к жене между десятью и одиннадцатью часами вечера, когда стемнеет.

Войдя в сенатский дворец, где, как уже говорилось, обитал наследный принц, кавалер передал его высочеству услышанные им в полиции разговоры о том, будто американский капитан встретился в море с генералом Бонапартом.

Принц был человек дальновидный и сейчас же сообразил, какие последствия может иметь подобное возвращение. Новость показалась ему в высшей степени важной, и он попросил кавалера немедленно отправиться на американское судно, чтобы ее проверить.

Сан Феличе всегда быстро и охотно повиновался принцу, в этот же день принц осыпал его милостями, поэтому он весьма сожалел, что может отплатить лишь такой простой услугой.

Если бы самостоятельно выяснить дело не удалось, кавалеру следовало привести американского капитана к принцу.

Итак, он немедленно отправился в порт, заботливо спрятав в бумажник пропуск в тюрьму, нанял одну из тех лодок, что постоянно курсируют на рейде, и с обычной своей мягкостью попросил матросов отвезти его на американскую шхуну.

Появление в порту нового корабля всегда событие, каким бы частым и привычным оно ни было. Поэтому, едва кавалер высказал свое пожелание, гребцы схватились за весла и помчали лодку к маленькому судну, две высокие мачты которого, грациозно отклоненные назад, не соответствовали своими размерами его небольшому корпусу.

Шхуна довольно тщательно охранялась: как только вахтенный заметил лодку и понял, что она направляется к ним, он сейчас же предупредил капитана, всего лишь час назад вернувшегося из Салюте. Тот поспешно поднялся на палубу в сопровождении своего помощника, молодого человека лет двадцати шести — двадцати восьми. Едва взглянув на лодку, они обменялись несколькими словами, по-видимому выражавшими беспокойство и удивление, после чего молодой человек сбежал вниз по трапу, в салон корабля.

Капитан в одиночестве ждал на палубе.

Кавалеру Сан Феличе предстояло преодолеть всего-навсего две ступеньки трапа, но он счел своим долгом испросить по-английски у капитана разрешение ступить к нему на палубу. Однако тот вместо ответа издал возглас удивления, притянул кавалера к себе и увлек его, совершенно ошеломленного, на маленькую площадку на корме, окруженную медными перилами и служившую верхней палубой.

Кавалер не знал, что и думать о таком приеме, в котором, впрочем, не чувствовалось никакой враждебности, и вопросительно смотрел на американца.

Но тот вдруг заговорил на превосходном итальянском языке:

— Благодарю вас за то, что вы не узнали меня, кавалер, это доказывает, что переодевание мое удачно, хотя глаз друга бывает порою менее проницателен, чем глаз врага.

Кавалер все так же глядел на капитана, стараясь собраться с мыслями, но не в состоянии был вспомнить, где он видел это честное и мужественное лицо.

— Печальное, но благородное воспоминание делает меня причастным к вашей жизни, милостивый государь, — сказал мнимый американец. — Я был в зале трибунала в Монте Оливето в тот день, когда вы явились, чтобы спасти жизнь вашей жене. Я подошел к вам при выходе из здания суда. На мне была тогда одежда монаха-бенедиктинца.

Сан Феличе слегка побледнел и невольно отпрянул назад.

— Значит, вы его отец?.. — пробормотал он.

— Да. Помните, что вы мне сказали, когда я признался вам, кто я такой?

— Я сказал вам: «Сделаем все возможное, чтобы ее спасти».

— А что вы скажете сегодня?

— О, сегодня я повторю это от всего сердца.

— Так знайте же, для того я и здесь, — отвечал мнимый американец.

— А я питаю надежду спасти ее нынешней ночью, — сказал кавалер.

— Согласны ли вы держать меня в курсе ваших действий?

— Обещаю.

— А теперь, раз вы меня не узнали, скажите, кто вас ко мне направил?

— Наследный принц. Пошел слух, будто вы привезли весьма важные известия, и принц послал меня к вам с приказом препроводить вас к королю. Вам претит быть представленным его величеству?

— Мне ничего не претит, если это может сослужить службу нашим планам, и я буду только рад случаю отвлечь внимание полиции от истинной цели моего прибытия сюда. Впрочем, сомневаюсь, что в такой роли и в подобном платье можно узнать брата Джузеппе, хирурга из монастыря Монтекассино. Полиции и в голову не придет, что он собирается делать в Палермо.

— Тогда послушайте меня.

— Слушаю.

— Пока вы вместе с наследным принцем отправитесь во дворец, пока вас будет принимать король, я, с разрешения полиции, проникну к узнице. Я поделюсь с нею одним планом, который сегодня возник у нас с герцогом и герцогиней Калабрийскими. Если план наш удастся осуществить, я вечером вам его открою, и тогда вам не придется более ничего делать: несчастная будет спасена, смертную казнь ей заменит изгнание. А изгнание было бы для нее счастьем, так что помоги ей Бог быть изгнанной! Если же наш план рухнет, прямо говорю вам, у нее останется только одна надежда — на вас. И тогда вы скажете мне, что от меня требуется: деятельная помощь или просто молитва, — вы имеете право требовать все что угодно. Ради ее счастья я уже пожертвовал своим счастьем и готов пожертвовать жизнью ради ее жизни.

— О да. Мы это знаем: вы ангел самопожертвования.

— Я делаю то, что обязан делать. Ведь в этом самом городе я принял на себя обязательство, которое исполняю ныне. А теперь условимся: вы выйдете из дворца приблизительно в то же время, когда я выйду из тюрьмы; кто освободится первый, подождет другого на площади Четырех углов.

— Хорошо.

— Тогда едем.

— Только отдам одно распоряжение, и я к вашим услугам.

Читатель понимает, что, когда кавалер поднимался на палубу, деликатность побудила Сальвато удалиться, но отец его догадывался, в какой он должен быть тревоге, и хотел, перед тем как покинуть шхуну, рассказать ему о положении вещей, с которым сам он был знаком весьма поверхностно.

Итак, все складывалось к лучшему: Луиза была в тюрьме, но жива, кавалер Сан Феличе, герцог и герцогиня Калабрийские составили заговор в ее пользу.

Трудно было предположить, что при таких покровителях ее не удастся спасти.

А если бы и не удалось, то он, Сальвато, здесь и вместе с отцом предпримет какой-нибудь отчаянный шаг, вроде того, что привел к спасению его самого.

Джузеппе Пальмиери вернулся на палубу, кавалер уже ждал его в своей лодке. Мнимый капитан на американском диалекте отдал несколько приказаний своим матросам и сел в лодку радом с кавалером.

Мы уже видели, что произошло во дворце, какую весть принес владелец шхуны; нам остается взглянуть, что делалось в это время в тюрьме, и выяснить, какой план составили кавалер и его могущественные покровители — герцог и герцогиня Калабрийские.

Ровно в десять часов кавалер постучал в ворота крепости.

Мы не случайно употребили слово «крепость»: несчастная Луиза была заточена не в обыкновенную тюрьму, а в донжон для государственных преступников.

Кавалера проводили к коменданту. Военные люди по большей части свободны от тех мелких страстей, которые в гражданских тюрьмах служат утолению ненависти власть имущих. Полковник, исполнявший обязанности коменданта крепости, вежливо принял прибывшего, ознакомился с выданным ему разрешением на свидание с арестованной, вызвал главного тюремщика и приказал ему отвести посетителя к ней в камеру.

Потом, заметив, что разрешение выдано по просьбе принца, он понял, что Сан Феличе, должно быть, свой человек во дворце.

— Прошу ваше превосходительство, — сказал он, прощаясь с кавалером, — передать мой поклон и уважение его королевскому высочеству.

Кавалер, тронутый тем, что встретил такую учтивость там, где боялся натолкнуться на грубость, обещал не только исполнить поручение, но и рассказать принцу, как внимательно комендант отнесся к его протеже.

Главный тюремщик, со своей стороны, увидев, как вежливо комендант говорил с кавалером, решил, что тот очень важная особа, и поторопился, всячески выражая свое почтение, проводить его в камеру Луизы, расположенную на третьем этаже одной из башен.

Поднимаясь по лестнице, кавалер чувствовал, как сердце его сжимается все сильнее. Ведь нам известно, что он не виделся с Луизой со дня судебного заседания; теперь он с глубоким волнением ждал встречи с ней. Очутившись перед дверью камеры в тот миг, когда тюремщик уже вставлял ключ в замок, кавалер положил ему руку на плечо и шепнул:

— Пожалуйста, друг, подождите минуту.

Тюремщик остановился. Кавалер прислонился к стене: у него подкашивались ноги.

Но в одиночестве, в ночной тиши все чувства заключенных необычайно обостряются. Луиза услышала шаги на лестнице и поняла, что кто-то подходит к ее двери.

В этот час тюрьму обыкновенно не посещали. Охваченная беспокойством, узница встала с постели, на которой она лежала не раздеваясь; насторожив слух и вытянув вперед руки, она приблизилась к двери в надежде уловить хоть какой-нибудь звук, который позволил бы ей догадаться, с какой целью ее намереваются посетить среди ночи.

Она знала, что до родов жизнь ее оберегает ангел-хранитель, которого она носила в своем чреве, но с ужасом считала дни: уже кончался седьмой месяц.

Пока кавалер, прислонившись к стене и прижав руку к груди, пытался успокоить бурно колотившееся сердце, она, стоя по другую сторону двери, прислушивалась, задыхаясь от тревоги.

Кавалер понял, что не может долго оставаться в таком положении. Он призвал на помощь все свои силы и довольно твердым голосом сказал тюремщику:

— А теперь, мой друг, открывайте.

При этих словах кавалеру почудилось будто бы слабое восклицание за дверью, сейчас же заглушённое скрежетом ключа в замке.

Дверь отворилась. Кавалер ступил на порог.

В двух шагах от него стояла на коленях Луиза, с распущенными волосами, с протянутыми руками, похожая на «Магдалину» Кановы, вся белая в лунном свете, падавшем из зарешеченного, но не закрытого стеклом окна.

Она узнала голос мужа и ждала в той позе, в какой женщина, взятая в прелюбодеянии, ожидала Иисуса Христа.

Кавалер тоже невольно вскрикнул, поднял ее и, полубесчувственную, отнес на руках в постель.

Тюремщик сказал, затворяя за собою дверь:

— Когда ваше превосходительство услышит, что пробило одиннадцать…

— Хорошо, — перебил его Сан Феличе, не дав ему окончить фразу.

Камера погрузилась в полумрак, только лунный луч, следуя движению ночного светила, медленно приближался к супругам.

Нам следовало бы сказать — к отцу и дочери, потому что не могло быть более чистого отцовского поцелуя, чем тот, что запечатлел Лучано на бледном челе Луизы; не могло быть более чистого дочернего объятия, чем то, в котором дрожащие руки Луизы сжимали Лучано.

Ни тот ни другая не могли выговорить ни слова, слышны были только заглушённые рыдания.

Кавалер понял, что Луиза плачет не только от стыда. Она со дня судилища не виделась с Сальвато, она слышала, как ему объявили смертный приговор, и не знала, что с ним сталось.

Из утонченной деликатности она не смела спрашивать, а кавалер не смел отвечать на ее невысказанный вопрос.

И вдруг дитя так сильно повернулось в утробе охваченной отчаянием матери, что Луиза вскрикнула.

Кавалер почувствовал движение ребенка и задрожал с головы до ног, но тут же мягко, как всегда, сказал:

— Успокойся, невинное создание, отец твой жив, свободен, и ему не угрожает никакая опасность.

— О Лучано! Лучано! — воскликнула Луиза, соскользнув к его ногам.

Но кавалер живо продолжал:

— Я не за тем сюда пришел, я пришел поговорить с тобою о тебе, дорогое мое дитя.

— Обо мне?

— Да, мы хотим тебя спасти, возлюбленная моя дочь.

Луиза покачала головой, как бы говоря, что это невозможно.

— Знаю, — продолжал Сан Феличе, — король осудил тебя на смерть, но у нас есть средство добиться твоего помилования.

— Моего помилования! — повторила Луиза. — Вы знаете средство добиться помилования?..

И она снова отрицательно покачала головой.

— Да, — настаивал Сан Феличе. — И я скажу тебе, какое это средство. Принцесса беременна.

— Счастливая мать! — воскликнула Луиза. — Она не ждет с ужасом того дня, когда сможет поцеловать свое дитя!

И она откинулась назад, ломая руки и задыхаясь от рыданий.

— Погоди, успокойся, — сказал кавалер, — и молись за здравие ее и ребенка: день разрешения принцессы от бремени станет днем твоей свободы.

— Я слушаю вас, — промолвила Луиза, уронив голову на грудь мужа.

— Ты знаешь, — продолжал Сан Феличе, — что, когда наследная принцесса Неаполя рождает на свет сына, она имеет право просить о помиловании трех осужденных, и ей никогда не отказывают.

— Да, знаю.

— Так вот, в тот день, когда наследная принцесса разрешится от бремени, она вместо трех попросит помиловать только одного человека — тебя.

— А если родится девочка? — возразила Луиза.

— Девочка! Девочка! — воскликнул Сан Феличе, которому не приходила в голову такая мысль. — Это невозможно! Бог этого не допустит!

— Допустил же Бог неправый суд надо мною, — сказала Луиза, страдальчески улыбаясь.

— Это испытание! — вскричал кавалер Сан Феличе. — Мы живем в юдоли испытаний.

— Значит, такова ваша единственная надежда? — спросила Луиза.

— Увы, да! — отвечал Сан Феличе. — Но все равно! Смотри (он вытащил из кармана бумагу), вот прошение, составленное герцогом Калабрийским и переписанное рукою его жены; подпиши его, и будем надеяться на Бога.

— Но у меня нет ни пера, ни чернил.

— У меня есть, — отвечал кавалер.

И, вынув из кармана чернильницу, он обмакнул в нее перо. Потом, поддерживая Луизу, подвел ее к окну, чтобы она могла подписать бумагу, пользуясь лунным светом.

Луиза подписала.

— Возьми! — сказал он, поднимая голову. — Оставляю тебе чернила, перо и тетрадь: ты найдешь, куда их спрятать, они могут еще тебе понадобиться.

— Да, да, дайте их мне, мой друг! — подхватила Луиза. — Как же вы добры, как вы обо всем подумали! Но что с вами? Куда вы смотрите?

И верно, сквозь двойную решетку окна кавалер пристально разглядывал видимую отсюда часть порта.

В тридцати или сорока метрах от подножия башни качалась на волнах шхуна капитана Скиннера.

— Божье чудо! — прошептал кавалер. — Я, право, начинаю думать, что именно ему предназначено спасти тебя.

По палубе вдоль и поперек прохаживался какой-то человек и время от времени так поглядывал на форт, словно пытался взглядом проникнуть сквозь стены.

В этот миг заскрежетал ключ в дверном замке: пробило одиннадцать.

Кавалер взял обеими руками голову Луизы, повернул к окну и направил ее взгляд на палубу шхуны.

— Видишь ты этого человека? — тихо спросил он.

— Да, вижу. И что же?

— Так вот, Луиза, это он.

— Кто он? — спросила молодая женщина, вся дрожа.

— Тот, кто спасет тебя, если я не смогу этого сделать. Но я спасу тебя, спасу! — воскликнул он и покрыл глаза ее и лоб горячими поцелуями.

Кавалер бросился вон из камеры. Но как захлопнулась за ним дверь, Луиза уже не слышала.

Вся душа ее сосредоточилась в глазах: она пожирала взглядом человека, который прохаживался по палубе шхуны.

CLXXXVI

МЕЛКИЕ ПРОИСШЕСТВИЯ ВОКРУГ ВЕЛИКИХ СОБЫТИЙ

Кавалер бежал вниз по лестнице так стремительно, словно был день, а не ночь, и, не обращая внимания на главного тюремщика, все твердил: «Я спасу ее, спасу!» Но в коридоре стояла беспросветная тьма, сюда не проникал даже свет луны, озарявшей камеру Луизы, так что кавалер был вынужден остановиться и все же подождать тюремщика с его фонарем.

Тот проводил кавалера до выхода, оказывая ему такое же почтение, как и при его прибытии, поэтому, выйдя во двор, Сан Феличе опустил руку в карман, вынул несколько золотых монет и протянул тюремщику.

Тюремщик с меланхолическим видом принял деньги и покачал головой.

— Друг мой, — сказал кавалер, — я знаю, это очень мало, но я о тебе еще вспомню, будь спокоен, но только при условии, что ты будешь оказывать всяческое внимание бедной женщине, твоей узнице.

— Я не жалуюсь, ваше превосходительство, мне довольно и того, что вы дали! — возразил тюремщик. — Но если бы вы пожелали, вы одним словом сделали бы для меня больше, чем все, что я могу сделать для вас.

— Что же я могу для тебя сделать?

— У меня есть сын, ваше превосходительство, и вот уже целый год я напрасно стараюсь устроить его на должность тюремщика в эту крепость. Если бы он был назначен, я нарочно приставил бы его для услуг к упомянутой даме, а то ведь самому мне недосуг ею заниматься, я же обязан вести общий надзор.

— Лучшего и желать нельзя, — отвечал Сан Феличе, тотчас же сообразивший, какую пользу можно извлечь, снискав такую признательность низшего служащего. — А от кого зависит это назначение?

— От начальника полиции.

— Ты к нему уже обращался?

— Да. Но, понимаете, ваше превосходительство, надо было… (он сделал пальцами движение, будто считал деньги), а я небогат.

— Хорошо. Напиши прошение и пришли мне.

— Ваше превосходительство, — сказал главный тюремщик, вытаскивая из кармана бумагу, — пока вы были в камере у арестованной, я уже составил прошение, подумав, что вы окажете мне такую милость и соблаговолите помочь…

— Да, я займусь этим, друг мой, — сказал кавалер, — и сделаю все, что от меня зависит, чтобы твое желание было исполнено. Если я тебе понадоблюсь, приходи к его высочеству герцогу Калабрийскому и спроси кавалера Сан Феличе.

Положив прошение в карман, кавалер распрощался со своим подопечным, вышел из крепости и направился к площади Четырех кантонов, где, как мы помним, у него была назначена встреча с мнимым американским капитаном.

Тот уже ждал кавалера и, заметив его, торопливо шагнул навстречу.

Они стали расспрашивать друг друга.

Джузеппе Пальмиери рассказал о своем посещении королевской четы, очень довольный оказанным ему приемом, а главное, уверенный теперь, что может спокойно оставаться на выбранной стоянке, то есть в ближайшем соседстве с крепостью.

Кавалер же поделился своим планом спасения Луизы и для верности дал ему прочитать прошение о помиловании, составленное герцогом Калабрийским.

Джузеппе Пальмиери приблизился к лампаде, горевшей перед изображением Мадонны, и начал читать; но по рассеянности кавалер дал ему вместо герцогского ходатайства прошение, написанное главным тюремщиком.

Не такой был человек Джузеппе, чтобы упустить малейшее обстоятельство, могущее оказаться полезным. Он прежде всего заметил адрес будущего тюремщика: «Тонино Монти, улица Салюте, № 7» — и, возвращая прошение кавалеру, сказал:

— Вы ошиблись бумагой.

Кавалер порылся в кармане и действительно обнаружил там ходатайство, взамен которого он дал прошение главного тюремщика.

Джузеппе Пальмиери прочитал вторую бумагу еще внимательнее, чем первую.

— Да, конечно, если у Фердинанда есть сердце, тут может представиться возможность. Но сомневаюсь, чтобы оно у него было, — сказал он и вернул ходатайство кавалеру. — Когда, по вашим расчетам, может произойти разрешение от бремени принцессы?

— Она ожидает родов со дня на день.

— Будем ждать вместе с ней. Но что, если король ей откажет или она родит девочку?

— Тогда вы получите это самое прошение разорванным на куски в знак того, что пришла ваша очередь действовать, поскольку у нас не осталось надежды; либо же одно-единственное слово «Спасена!» скажет вам все. Но обещайте мне, что до тех пор не станете ничего предпринимать.

— Обещаю, но позвольте мне выяснить, в какой стороне крепости находится камера узницы?

Кавалер схватил собеседника за руку и сжал ее с лихорадочной энергией.

— Молодость всесильна в глазах Господа, — сказал он. — Ее окно выходит прямо на шхуну «Ранер».

И он поспешно удалился, закрывая лицо плащом.

Кавалер и на этот раз не ошибся: симпатические флюиды молодости пересеклись с магнетическими токами влюбленных. Едва Сан Феличе покинул камеру Луизы, указав ей на человека, задумчиво гулявшего по палубе шхуны в полукабельтове от подножия крепости, как Сальвато — ибо то был он собственной персоной — почудилось, будто ночной бриз доносит к нему его имя.

Он поднял голову, ничего не увидел и подумал, что ошибся.

Но ухо его вторично уловило тот же звук.

Тогда он сосредоточил взгляд на темном отверстии, которое вырисовывалось на серой стене, и смутно различил, как чья-то рука машет платком из-за прутьев решетки.

Из груди его вырвался крик в ответ на зов сердца узницы, и на волнах ветра затрепетали три слога: «Лу-и-за!»

Рука выронила платок, он проплыл в воздухе и опустился у самой стены.

Сальвато из осторожности с минуту подождал, огляделся вокруг, чтобы убедиться, что никто не видел происшедшего, потом, ничего не говоря экипажу шхуны, спустил на воду ялик и, подражая движениям рыбака, тянущего лесу, стал приближаться к песчаному краю берега.

Между водой и стеной было метров двенадцать, и по счастливой случайности часового здесь не оказалось.

Сальвато причалил к берегу, одним прыжком очутился у стены, подобрал платок и вернулся в лодку.

Едва он сел на свое место, как послышались шаги патрульных; тогда он спрятал платок на груди и, вместо того чтобы грести прочь от набережной, что могло бы вызвать подозрения, остался на месте и начал водить лесой сверху вниз, как это делают со снастью в несколько крючков.

Патруль показался из-за башни, от солдат отделился сержант и подошел к лодке.

— Что ты тут делаешь? — спросил он у Сальвато, одетого простым матросом.

Тот заставил повторить вопрос, словно не понял его, а потом ответил с резким английским акцентом:

— Разве вы не видите? Ужу рыбу.

Хоть сицилийцы и ненавидели англичан, все же присутствие Нельсона обязывало проявлять к ним определенное уважение, какое они не оказывали лицам других наций. Начальник патрульного отряда сказал:

— Здесь приставать к набережной запрещено, в порту и без того достаточно места для рыбной ловли. Отваливай, друг!

Сальвато что-то недовольно проворчал, вытащил лесу, на которой, по счастью, повис кальмар, и стал грести к шхуне.

— Ладно, теперь ему будет чем заменить солонину! — сказал сержант, возвращаясь к патрулю.

И, очень довольный своей шуткой, он на минуту вошел под глубокий свод, осмотрел его, вынырнул снова и продолжал свой ночной обход вдоль наружных стен крепости.

А Сальвато тем временем был уже на шхуне. Он спустился в каюту и поцеловал платок, помеченный буквами Л, С и Ф.

Один уголок был завязан.

Он быстро пощупал узелок и ощутил под пальцами бумагу.

На ней было написано:

«Я тебя узнала, я тебя вижу, я тебя люблю! Это первая минута радости с тех пор, как я тебя покинула.

Боже мой, прости меня, если я надеюсь на тебя лишь потому, что надеюсь на него!

Твоя Луиза».

Сальвато вышел на палубу, и глаза его сейчас же обратились к окну в стене крепости.

На темных прутьях по-прежнему виднелась белая рука.

Сальвато помахал платком, поцеловал его и снова уловил свое имя, донесенное ночным бризом.

Но было бы опрометчиво продолжать этот обмен знаками в такую светлую ночь, и Сальвато сел, замерев в неподвижности; однако глаза его, привыкшие к полумраку, по-прежнему различали белое видение, к которому неосторожная рука более не манила его.

Несколько мгновений спустя послышались всплески двух пар весел, сквозь лабиринт судов, заполнявших порт, проскользнула лодка и остановилась у маленького трапа шхуны.

То возвращался Джузеппе Пальмиери.

— Добрая весть! — крикнул по-английски Сальвато, обнимая отца. — Она здесь, здесь, за этим окном! Вот ее платок и письмо!

Джузеппе Пальмиери улыбнулся неизъяснимой улыбкой и прошептал:

— Бедный кавалер! Ты был прав, когда говорил: «Молодость всесильна в глазах Господа».

CLXXXVII

РОЖДЕНИЕ НАСЛЕДНОГО ПРИНЦА

Через несколько дней после рассказанных нами событий король в сопровождении своего пса Юпитера стрелял перепелов в садах Багерии и на северных склонах холмов, поднимающихся на некотором расстоянии от морского побережья.

С ним было еще два ярых любителя такого рода развлечений: сэр Уильям Гамильтон и президент Кардилло, как и он, превосходных стрелков.

Охота была великолепная: стоял как раз сезон осеннего перелета перепелов.

Как знает каждый охотник, перепела совершают два перелета в год. Первый в апреле-мае, когда они летят с юга на север, в это время они тощие и невкусные. Во время второго перелета, в сентябре-октябре, они жирные и сочные, особенно в Сицилии, где птицы в первый раз отдыхают по пути в Африку.

Итак, король Фердинанд забавлялся не как король (нам хорошо известно, что быть королем для него отнюдь не всегда оказывалось забавно), а как охотник, купающийся в изобилии дичи.

Он сбил полусотней выстрелов полсотни птиц и предложил побиться об заклад, что таким же образом дойдет до сотни.

Но вдруг показался всадник, скачущий во весь опор на звуки выстрелов. Круто осадив коня шагах в пятистах от охотников, он привстал на стременах, чтобы лучше разглядеть, где находится король, и, узнав Фердинанда, направился прямо к нему.

То был нарочный от герцога Калабрийского, посланный к королю с известием, что у герцогини начались схватки; герцог просил отца, в согласии с придворным этикетом, присутствовать при разрешении его супруги от бремени.

— Хорошо! — сказал король. — Так ты говоришь, схватки только что начались?

— Да, государь.

— В таком случае у меня есть в запасе еще целый час, а то и два. Антонио Виллари при ней?

— Да, государь, и с ним еще два врача.

— Тогда, сам видишь, мне там делать нечего. Тубо, Юпитер! Я подстрелю еще несколько перепелов. Возвращайся в Палермо и скажи принцу, что я сейчас прибуду.

И он поспешил к Юпитеру; тот, послушный приказу, замер в такой неподвижной стойке, как будто окаменел.

Взлетел перепел, и король его сбил.

— Пятьдесят один, Кардилло, — сказал он.

— Черт возьми, — с досадой возразил президент, настрелявший только три десятка птиц. — С такой собакой, как у вас, это дело нехитрое. Даже не знаю, зачем ваше величество понапрасну жжет порох и тратит дробь. На вашем бы месте я брал дичь просто руками.

Тем временем слуга, сопровождавший короля, передал ему другое ружье, заряженное.

— В чем дело? — сказал король нарочному. — Ты еще здесь?

— Я жду, не будет ли у вашего величества каких-либо приказаний.

— Скажи моему сыну, что я подстрелил пятьдесят первого перепела, а Кардилло только тридцатого.

Нарочный понесся вскачь, и охота продолжалась. За час король подстрелил еще двадцать пять перепелов.

Он менял ружье на вновь заряженное, когда увидел, что во весь опор возвращается тот же гонец.

— Ну что? — закричал король. — Ты хочешь сказать, что герцогиня уже родила?

— Нет, государь, я прискакал, чтобы сообщить вашему величеству, что она очень страдает.

— А чего она хочет от меня?

— Вашему величеству известно, что при подобных обстоятельствах ваше присутствие предписывается церемониалом.

— Хотел бы я знать, какой идиот выдумал этот церемониал.

— В чем дело? — спросил президент.

— Видно, там у нее что-то не получается, — ответил Фердинанд.

— И что, нам среди белого дня придется бросить охоту? Впрочем, если вашему величеству угодно, бросайте. Я остаюсь: вернусь только тогда, когда получу свою сотню штук.

— А, мне пришла хорошая мысль, — сказал Фердинанд. — Скачи быстрее в Палермо и вели звонить во все колокола.

— И я могу сказать его королевскому высочеству?..

— Можешь ему сказать, что я еду следом за тобой. Ты видел наших лошадей?

— Они у ворот Багерии, государь.

— Ладно, по пути скажи конюхам, пусть подведут их поближе.

Гонец галопом поскакал назад.

Через четверть часа в Палермо затрезвонили все колокола.

— Ну вот, — сказал король. — Это должно ей помочь.

И Фердинанд продолжал охоту.

Без единого промаха подстрелил он уже девяностого перепела.

— Хотите, Кардилло, побиться об заклад, что я без промаха дойду до сотни?

— Не стоит труда.

— Почему?

— Потому что возвращается гонец.

— Дьявольщина! — проворчал Фердинанд. — Тубо, Юпитер! Пока что подстрелю девяносто первого.

Перепел взлетел, и король подстрелил его.

Когда он обернулся, гонец был рядом.

— Ну, как? — спросил король. — Помогли колокола?

— Нет, государь, врачи обеспокоены.

— Врачи обеспокоены! — повторил Фердинанд, почесывая за ухом. — Выходит, дело серьезное?

— Весьма серьезное, государь.

— В таком случае пусть выставят святые дары.

— Осмеливаюсь доложить вашему величеству, врачи говорят, что ваше присутствие настоятельно необходимо.

— Настоятельно! Настоятельно! — нетерпеливо буркнул Фердинанд. — Я не могу сделать больше, чем делает Господь Бог!

— Государь, вот лошадь вашего величества.

— Вижу, вижу, черт побери! Поезжай с Богом, дружок, поезжай, а если не помогут святые дары, я приеду сам.

И он вполголоса добавил:

— Разумеется, когда убью своих сто перепелов.

Через четверть часа король и в самом деле настрелял недостающих. Сэр Уильям ненамного от него отстал, он подстрелил восемьдесят семь птиц. Президент Кардилло убил на десяток меньше, чем сэр Уильям, и на двадцать три меньше, чем король, поэтому он был в ярости.

Колокола трезвонили вовсю, и это доказывало, что ничего нового пока не произошло.

— Alla malora![179] — промолвил, вздохнув, король. — Похоже, она заупрямилась и не хочет кончать дело, пока меня не будет на месте. Что ж, поедем. Верно говорят: «Чего хочет женщина, того хочет и Бог».

И, вскочив на коня, он бросил остальным двум охотникам:

— Вы вольны достреливать до сотни, а я возвращаюсь в Палермо.

— В таком случае, — отозвался сэр Уильям, — я следую за вашим величеством. Долг обязывает меня не покидать вас в такую минуту.

— Хорошо, отправляйтесь, — сказал Кардилло. — А я остаюсь.

Король и сэр Уильям пустили коней галопом.

Когда они въезжали в город, колокольный звон прекратился.

— А-а, — сказал король, — сдается мне, что дело сделано. Осталось узнать, мальчик это или девочка.

Они проследовали мимо церкви: все свечи были зажжены, на алтаре выставлены святые дары, церковь битком набита богомольцами.

Вдруг послышался треск петард и в воздух взвились ракеты.

— Славно! — воскликнул король. — Это добрый знак.

В это же мгновение Фердинанд заметил вдалеке знакомого гонца; тот на скаку махал в воздухе шляпой и кричал: «Да здравствует король!» За ним и впереди него бежала целая толпа. Казалось чудом, что он никого не задавил.

Едва заметив Фердинанда, он еще издали крикнул:

— Принц, ваше величество! Принц!

— Вот видите, — обратился король к сэру Уильяму. — Будь я там, ничего бы не прибавилось.

Под народные клики Фердинанд прибыл во дворец.

Там царила всеобщая радость, и короля поджидали с нетерпением.

Герцог и герцогиня Калабрийские приняли близко к сердцу дело синьоры Сан Феличе не ради нее самой — они едва были с нею знакомы, — а ради ее мужа.

Бедный кавалер был ни жив ни мертв от волнения, словно речь шла о его собственной судьбе, и на коленях молился в комнате, примыкавшей к спальне родильницы.

Он достаточно знал короля и понимал, что имеет довольно оснований для страха и мало для надежды.

Молодая мать лежала в постели. Она нисколько не сомневалась в успехе своей просьбы: кто мог бы отказать в чем бы то ни было этому прекрасному ребенку, которого она в таких муках только что произвела на свет? Это было бы кощунством!

Разве не станет этот младенец в один прекрасный день королем? Разве не будет доброй приметой, если он войдет в жизнь через врата милосердия, лепеча слово: «Пощады!»

Поскольку дед не присутствовал при рождении принца, того успели к прибытию короля обмыть и одеть в великолепное кружевное платьице. У него были белокурые волосики — наследственный признак австрийской династии, удивленные голубые глаза, глядевшие невидящим взором, кожа свежая, как лепесток розы, белая, как атлас.

Мать положила его возле себя и неустанно целовала. В складки платьица, надетого поверх королевских пелен, она вложила прошение о помиловании несчастной Сан Феличе.

Крики «Да здравствует король!» слышались на улице все ближе к сенатскому дворцу.

Герцог побледнел: он так боялся отца, что ему чудилось, будто он повинен чуть ли не в оскорблении королевского величества.

Герцогиня оказалась более мужественной.

— О Франческо, — сказала она, — не можем же мы покинуть на произвол судьбы эту женщину!

Кавалер Сан Феличе услышал эти слова и, отворив дверь алькова, показал свое бледное и встревоженное лицо.

— Ах, мой принц! — произнес он с укором.

— Я обещал и сдержу слово, — ответил Франческо. — Я слышу шаги короля; не показывайся или ты все погубишь.

Сан Феличе прикрыл дверь смежной комнаты в тот самый миг, когда король отворял дверь спальни.

— Ну вот, ну вот, — заговорил он, входя, — все кончилось, притом наилучшим образом, благодарение Богу! Поздравляю тебя, Франческо.

— А меня, государь? — спросила родильница.

— А вас я поздравлю, когда увижу ребенка.

— Государь, вы знаете, что я имею право просить о трех милостях, раз я дала престолу наследника?

— Если это славный малец, вы их получите.

— Ах, государь, он ангелочек!

И, взяв ребенка на руки, она протянула его королю.

— Ого, клянусь честью, я и сам не смог бы сработать лучше, хоть я и мастер на такие дела! — сказал король, взяв у нее младенца и повернувшись к сыну.

На секунду воцарилась тишина, присутствующие затаили дыхание, у всех замерло сердце.

Ждали, когда же король увидит прошение.

— А это что? Что у него под мышкой?

— Государь, — сказала Мария Клементина, — вместо трех милостей, положенных наследной принцессе, давшей наследника короне, я прошу только об одной.

Голос ее так дрожал, когда она произносила эти слова, что король взглянул на нее с удивлением.

— Черт побери, милая дочь! — сказал он. — Похоже, что ваше желание трудно исполнить!

И, переложив ребенка в согнутую левую руку, он правой взял бумагу, медленно развернул ее, переводя глаза с побелевшего принца Франческо на откинувшуюся на подушки принцессу Марию Клементину, и начал читать.

Но с первых же слов он нахмурил брови, лицо его приняло зловещее выражение.

— О! — воскликнул он, не дав себе труда перевернуть страницу. — Если вы об этом хотели меня просить, вы, сударь мой сын, и вы, сударыня моя невестка, то, значит, вы напрасно теряли время. Эта женщина приговорена к смерти, и она умрет.

— Государь! — пролепетал принц.

— Если бы даже сам Бог пожелал ее спасти, я пошел бы против Бога!

— Государь! Ради этого ребенка!

— Держите! — закричал король. — Забирайте вашего ребенка! Возвращаю вам его!

И, грубо бросив новорожденного на кровать, он вышел из спальной, крича:

— Никогда! Никогда!

Принцесса Мария Клементина с рыданием схватила в объятия плачущего младенца.

— Ах, бедное невинное дитя! — проговорила она. — Это принесет тебе несчастье…

Принц упал на стул, не в силах вымолвить ни слова.

Кавалер Сан Феличе толкнул дверь кабинета и, бледный как смерть, подобрал с пола прошение.

— О мой друг! — сказал принц, протягивая ему руку. — Ты видишь, мы не виноваты.

Но тот, казалось, ничего не видел и не слышал, он пошел прочь из спальни, разрывая в клочья прошение и твердя:

— Этот человек и вправду чудовище!

CLXXXVIII

ТОНИНО МОНТИ

В те самые минуты, когда разъяренный король ринулся прочь из спальни наследной принцессы, а за ним Сан Феличе, разрывая в клочья прошение, капитан Скиннер обсуждал с высоким красивым малым лет двадцати пяти условия, на которых тот предлагал себя в качестве члена судовой команды.

Мы говорим «предлагал себя», но можно было бы выразиться точнее. Накануне один из лучших матросов, исполнявших на шхуне обязанности боцмана, уроженец Палермо, получил от капитана приказ завербовать несколько человек для пополнения экипажа. На улице Салюте у дверей дома № 7 он увидел крепкого молодого человека в рыбацком берете и засученных выше колен штанах, открывавших сильные и вместе с тем изящные икры.

Остановившись перед ним, боцман с минуту внимательно и упорно разглядывал молодого рыбака, так что тот наконец спросил на сицилийском наречии:

— Чего тебе от меня надо?

— Ничего, — отвечал на том же наречии боцман. — Гляжу я на тебя, а в душе думаю, что это просто срам.

— Что срам?

— Да то, что такому красивому и сильному парню, как ты, вместо того чтоб быть славным матросом, суждено быть плохим тюремщиком.

— Кто тебе сказал? — спросил молодой человек.

— Какая разница, раз уж я знаю?

Молодой человек пожал плечами.

— Что поделаешь! — сказал он. — Рыбацким ремеслом не прокормишься, а должность тюремщика приносит два карлино в день.

— Подумаешь! Два карлино в день! — щелкнув пальцами, возразил боцман. — Разве это плата за такое скверное ремесло! Я вот служу на корабле, так у нас два карлино получают юнги, молодые матросы — четыре, а матросы все восемь!

— Ты зарабатываешь восемь карлино в день? Ты?! — вскричал молодой рыбак.

— Я-то зарабатываю двадцать, ведь я боцман.

— Проклятье! Какую же торговлю ведет твой капитан, что он платит своим людям такие деньги?

— Он никакой торговли не ведет, он плавает для своего удовольствия.

— Выходит, он богатый?

— Миллионер.

— Хорошее дело. Еще лучше, чем быть матросом и получать восемь карлино.

— А быть матросом лучше, чем быть тюремщиком и получать два карлино.

— Я ничего не говорю. Это мой отец вбил себе в голову — непременно хочет, чтобы я унаследовал его должность главного тюремщика.

— А сколько же платят ему?

— Шесть карлино в день.

Боцман расхохотался.

— Вот уж истинно великое богатство тебя ожидает! И что же, ты решился?

— Да нет у меня к этому никакого призвания! Однако, — прибавил он со свойственной жителям юга беззаботностью, — надо же чем-нибудь заниматься.

— Не так уж приятно подниматься среди ночи, делать обход по коридорам, заглядывать в темницы и смотреть, как плачут бедные узники!

— Да чего там, к этому привыкаешь. Люди везде плачут, куда ни погляди!

— А, вижу, в чем дело, — сказал боцман. — Ты влюблен и не хочешь покидать Палермо.

— Влюблен? У меня за всю жизнь было две любовницы, и одна бросила меня ради английского офицера, а другая — ради каноника из церкви святой Розалии.

— Значит, ты свободен как ветер?

— Как ветер, это точно И уже три года жду, а меня все не назначают тюремщиком, так что, если ты можешь предложить хорошее место, предлагай.

— Хорошее место?.. У меня есть только место матроса на борту моего судна.

— А как называется твое судно?

— «Ранер».

— Вот оно что? Вы, значит, из американского экипажа?

— А в чем дело, ты имеешь что-нибудь против американцев?

— Они еретики.

— Наши матросы такие же католики, как и мы с тобой.

— И ты берешься меня устроить?

— Я поговорю с капитаном.

— И мне будут платить восемь карлино, как всем другим?

— А как же!

— А что, у вас люди на хлебе сидят или их кормят?

— Кормят.

— Прилично?

— Утром кофе и стаканчик рома; в полдень суп, кусок жареной баранины или говядины, рыба, если попадется на крючок, а вечером макароны.

— Хотел бы я на это поглядеть!

— Дело за тобой. Сейчас половина двенадцатого, обед в полдень. Я тебя приглашаю поесть с нами.

— А как же капитан?

— Капитан? Да он в твою сторону и не поглядит!

— Согласен, черт побери, — сказал молодой человек. — Я как раз собирался пообедать куском baccala[180].

— Фу! — фыркнул боцман. — Такой гадости у нас и корабельный пес есть не станет!

— Мадонна! — воскликнул молодой рыбак. — В таком случае немало найдется христиан, которые рады были бы стать корабельными псами на твоей шхуне!

И, взяв под руку боцмана, он отправился вместе с ним вдоль по набережной к Маране.

Там у дебаркадера качался ялик. Охранял его только один матрос, но боцман засвистел в свою дудку, и сейчас же прибежали трое других, вскочили в лодку, а за ними боцман с молодым рыбаком.

— На «Ранер»! Живей! — приказал на плохом английском боцман, садясь за руль.

Матросы налегли на весла, и легкое суденышко заскользило по воде.

Спустя десять минут оно причалило к трапу левого борта «Ранера».

Боцман сказал правду. Ни капитан, ни его помощник, казалось, даже не заметили, что на борт ступил посторонний человек. Все уселись за стол, и так как рыбы наловили много, один из матросов, провансалец родом, приготовил буйабес; трапеза оказалась еще лучше, чем обещал боцман.

Мы должны признаться, что три блюда, последовавшие одно за другим и орошенные полбутылкой калабрийского вина, оказали благоприятное воздействие на расположение духа молодого гостя.

За десертом на палубе показался капитан в сопровождении помощника и, гуляя, приблизился к носовой части маленького судна. Матросы встали, но капитан подал знак, чтобы все снова сели за стол.

— Прошу прощения, капитан, — обратился к нему боцман, — у меня есть к вам одна просьба.

— Чего ты хочешь? Говори, Джованни, — сказал, улыбаясь, капитан Скиннер.

— Не я хочу, капитан, а один мой земляк, которого я подцепил на палермской улице и пригласил с нами пообедать.

— Вот как! И где же он, твой земляк?

— Он здесь, капитан.

— О чем он просит?

— О большой милости, капитан.

— Какой?

— Позвольте ему выпить за ваше здоровье.

— Решено, — сказал капитан. — Мне это пойдет на пользу.

— Ура капитану! — дружно закричали матросы.

Скиннер приветственно кивнул.

— Как зовут твоего земляка? — спросил он.

— Ей-Богу, не знаю, — отвечал Джованни.

— Меня зовут вашим покорным слугой, ваша милость, — отозвался молодой человек, — и я бы очень хотел, чтобы вы звались моим хозяином.

— О-о! Да ты остер, малый!

— Вы так думаете, ваша милость?

— Уверен, — отвечал капитан.

— А ведь никто этого не замечал с тех самых пор, как матушка говорила мне это в бытность мою сосунком.

— Но у тебя все-таки есть и другое имя, кроме имени моего покорного слуги?

— Целых два, ваша милость.

— Какие же?

— Тонино Монти.

— Постой, постой, — проговорил капитан, словно пытаясь что-то вспомнить. — Кажется, я тебя знаю.

Молодой человек с сомнением покачал головой.

— Это было бы удивительно.

— Дай-ка припомнить… Ну, конечно! Не сын ли ты главного тюремщика в Кастелламмаре?

— Ей-Богу, правда! Ну, вы, должно быть, колдун, раз смогли угадать…

— Я не колдун, зато я приятель кое-кого, кто для тебя хлопочет о должности тюремщика. Я друг кавалера Сан Феличе.

— Который, разумеется, ничего для меня не выхлопочет.

— Вот тебе и раз! Почему же не выхлопочет? Кавалер ведь не только библиотекарь герцога Калабрийского, он его друг.

— Да, но он муж арестантки, о которой так заботится его величество, что она только чудом еще жива. Если бы у кавалера был влиятельный покровитель, он прежде всего спас бы жизнь своей жене.

— Именно потому, что ему отказали или откажут в большой милости, при дворе рады будут оказать ему ничтожную услугу.

— Пусть бы Господь Бог вас не услышал!

— Это почему же?

— Потому что меня больше устроило бы служить вам, чем королю Фердинанду.

— Ну, знаешь, — сказал, смеясь, капитан Скиннер, — я не хочу с ним соперничать!

— О капитан, вы не будете с ним соперничать, я подаю в отставку еще до назначения.

— Возьмите его, капитан, — вступил Джованни. — Тонино — славный малый. Он с самого детства рыбачит, значит, из него выйдет добрый матрос. Я за него в ответе. Мы все будем рады, если увидим его матросом.

— Да! Да! Да! — загалдели матросы. — Верно!

— Капитан, — сказал Тонино, приложив руку к сердцу, — даю честное слово сицилийца, если ваша милость согласится на мою просьбу, вы будете мною довольны.

— Пожалуй, приятель, — отвечал капитан, — я готов, потому что ты, как мне кажется, добрый малый. Но я не хочу, чтобы люди говорили, будто я вербовщик и нанял тебя в пьяном виде. Развлекайся с товарищами сколько тебе угодно, но вечером отправляйся домой. Поразмысли хорошенько за ночь и за завтрашний день, а если к вечеру не передумаешь, возвращайся; тогда и договоримся.

— Да здравствует капитан! — воскликнул Тонино.

— Да здравствует капитан! — повторил весь экипаж.

— Вот вам четыре пиастра, — продолжал Скиннер. — Отправляйтесь на берег, пропейте их, проешьте, это меня не касается. Но чтобы к вечеру все были на месте и чтобы не было видно и следа выпитого. Идите.

— А как же шхуна, капитан? — спросил Джованни.

— Оставь двух вахтенных.

— Да ведь никто не захочет оставаться, капитан!

— Киньте жребий, и те, кто вытянет, получат в утешение по пиастру на брата.

Кинули жребий, и два матроса, кому он выпал, получили по пиастру.

К девяти часам вечера все вернулись на борт, как велел капитан, только слегка навеселе.

Капитан произвел смотр экипажу, как делал, по обыкновению, каждый вечер, потом подал знак Джованни следовать за ним в капитанскую каюту.

Через десять минут на борту «Ранера» все, кроме двух вахтенных, крепко спали.

Джованни проскользнул в капитанскую каюту, где его ожидали Скиннер с помощником капитана. Оба, казалось, горели нетерпением.

— Ну, как? — спросил Скиннер.

— Он наш, капитан.

— Ты уверен?

— Так уверен, будто уже видел его в списке экипажа.

— И ты думаешь, что завтра?..

— Завтра в шесть часов вечера он подпишет, это так же верно, как то, что меня зовут Джованни Каприоло.

— Дай Бог! — пробормотал капитанский помощник. — Значит, половина дела будет сделана.

И действительно, на следующий день, как обещал Джованни и как уже было сказано в первых строках этой главы, поспорив для видимости о сумме жалованья, которая по его особому требованию была внесена в договор, Тонино Монти, холостой, совершеннолетний, завербовался на три года матросом на судно «Ранер» и получил вперед деньги за три месяца, готовый нести полную ответственность перед законом, в случае если не сдержит своего слова.

CLXXXIX

ГЛАВНЫЙ ТЮРЕМЩИК

Не успел новичок — с некоторым трудом, но все же разборчиво — подписать договор о найме, как в каюту вошел матрос, держа конверт с бумагами, которые доставил посланный от кавалера Сан Феличе; матросу строго-настрого велено было передать их капитану Скиннеру из рук в руки.

Уже с полудня по городу пошел слух, что у герцогини Калабрийской начались родовые схватки. Хозяева шхуны были слишком заинтересованы в этом событии и потому были поставлены в курс дела одними из первых; скоро по колокольному звону и выставлению святых даров они догадались, какие страхи переживает двор; наконец петарды и фейерверк дали им знать о счастливом исходе дела, в некотором роде связанного с судьбой узницы.

Поэтому капитан Скиннер сразу понял, что в конверте содержится — каково бы оно ни было — решение короля.

Он сделал знак Сальвато, и тот, взглянув на договор, сказал Тонино, что все правильно, взял документ и спрятал его в кармане.

Тонино, в восторге от того, что наконец-то стал законным членом судовой команды, побежал на палубу.

Оставшись одни, Сальвато и его отец поспешили вскрыть конверт: там лежало прошение Луизы, разорванное на восемь или десять кусков.

Как мы знаем, это означало: «Король оказался безжалостным».

Но, кроме клочков прошения, в конверте оказались две другие, целые бумаги.

Сальвато развернул первую, исписанную почерком кавалера.

Там содержалось следующее:

«Я уже собирался отправить вам разорванное прошение без всяких объяснений: как мы и договорились, это должно было означать, что принцесса потерпела неудачу и нам тоже не на что надеяться; но тут как раз начальник полиции удовлетворил мое ходатайство о назначении Тонино Монти на должность помощника тюремщика. Открывает ли это нам путь к спасению? Не знаю и даже не пытаюсь понять, потому что совсем потерял голову; однако вы люди находчивые, наделенные воображением, у вас есть средства устроить побег, каких нет у меня, есть исполнители, каких я не имею и не мог бы найти. Ищите, думайте, изобретайте, если надо, совершите что-то безумное, невозможное — но спасите ее!

Я могу только ее оплакивать.

Прилагаю приказ о назначении Тонино Монти».

Весть была ужасной. Но ни Сальвато, ни его отец ни минуты не рассчитывали на королевское милосердие. Поэтому разочарование на этот счет не было для них столь страшным ударом, как для кавалера Сан Феличе.

Они переглянулись печально, но без отчаяния. Больше того, им показалось, что назначение Тонино Монти вознаграждает за неудачу, о которой гласило разорванное прошение.

Как мы видели, они тоже возлагали надежду на это обстоятельство и на всякий случай приняли меры, заполучив Тонино.

Их планы пока что были весьма неопределенными, или, вернее, у них еще не было вообще никаких планов. Они держались начеку, навострив глаза и уши, приготовив руки, чтобы не упустить счастливый случай, если он вдруг представится. В том обстоятельстве, что удалось заманить Тонино, брезжил, как им казалось, какой-то свет, который усилился, когда стало известно о его новом назначении. И при этом едва брезжущем свете они пытались найти некое воплощение своей зыбкой, до той минуты ускользавшей мечты.

Было семь часов вечера. В восемь они, казалось, приняли какое-то решение, ибо всему экипажу было сказано, что послезавтра ближе к вечеру шхуна снимается с якоря.

Тонино получил разрешение в течение этого вечера или следующего дня пойти попрощаться с отцом. Но он заявил, что боится отцовского гнева и не только не хочет идти прощаться, но даже спрятался бы в трюме, если бы заметил, как тот направляется к шхуне.

Похоже, Сальвато и его отца этот страх вполне устраивал: они обменялись знаком, выражавшим удовлетворение.

А теперь мы изложим все события по порядку, строго придерживаясь фактов и не пытаясь их толковать.

На другой день в пять часов вечера, при пасмурной погоде и затянутом тучами небе, шхуна «Ранер» начала готовиться к поднятию якоря.

Во время этой операции, то ли по неумелости экипажа, то ли из-за повреждения цепи, одно кольцо сломалось, и якорь остался на дне.

Такие случаи бывают, и если якорь лежит не на слишком большой глубине, дело, с которым не справится судовой ворот, выполняют ныряльщики.

Несмотря на неприятность с якорем, приготовления к отплытию не прекратились; но, поскольку якорь лежал на глубине всего трех саженей, условились, что для его поднятия останется лодка с боцманом Джованни и восемью матросами, а шхуна будет их ждать, курсируя у выхода из порта.

Чтобы лодка могла найти шхуну в безлунную ночь, на борту должны были зажечь три разноцветных огня.

Около восьми часов вечера шхуна отделилась от стоявших в порту судов и начала курсировать вдоль берега в условленном месте, а восемь матросов, которые были нужны на шхуне для приготовления к отплытию и выходу из порта, возвратились в лодке обратно, чтобы вытянуть со дна якорь.

В этот самый час главный тюремщик Кастелламмаре Риккардо Монти вышел из тюрьмы, сказав коменданту, что получил письмо от сына с сообщением о его назначении помощником тюремщика в соответствии с горячим желанием отца и теперь надо уладить кое-какие формальности с полицией, а потом, между девятью и десятью часами, они вместе вернутся в крепость.

Вероятно, Тонино написал это письмо по совету какого-нибудь товарища, чтобы отвлечь внимание отца от движений шхуны, ведь тому могли рассказать, что сын на нее нанялся.

Встреча была назначена в одной из маленьких таверн на Марине. Риккардо Монти, ничего не подозревая, зашел туда и спросил Тонино Монти. Ему указали коридор, ведущий в залу, где, как уверили тюремщика, его сын пил с тремя или четырьмя товарищами.

Но едва он вошел в эту залу и тщетно стал искать глазами того, кто назначил ему встречу, как четверо мужчин схватили его сзади, связали руки, заткнули ему рот и уложили на кровать, заверив, что утром он будет свободен и ему не причинят никакого зла, если он не попытается бежать.

Единственное совершенное над ним насилие, потребовавшее некоторой борьбы, а главное, угроз, состояло в том, что у него отобрали висевшие на поясе ключи, при помощи которых он входил в камеры к заключенным.

Эта связка ключей была передана кому-то, ожидавшему за полуотворенной дверью.

Полчаса спустя молодой человек, по росту и возрасту похожий на Тонино, постучал в ворота крепости и заявил, что от имени отца ему надо поговорить с комендантом.

Комендант приказал ввести его.

Молодой человек рассказал, что Риккардо Монти, проходя по улице Толедо, где народ праздновал рождение наследного принца, был ранен взорвавшейся петардой и препровожден в госпиталь Пилигримов.

Раненый сейчас же призвал к себе сына, передал ему ключи и велел немедленно отправляться к его милости коменданту, предупрежденному о назначении, предъявить свое свидетельство и заменить отца на его посту вплоть до выздоровления, которое не заставит долго себя ждать.

Комендант прочитал свидетельство нового помощника тюремщика; оно было в полном порядке. В происшествии с Риккардо Монти не было ничего удивительного, такого рода несчастные случаи сопровождали каждый праздник. И ведь тюремщик предупредил его, что идет за сыном. Поэтому у коменданта не возникло никаких подозрений; он велел мнимому Монти временно оставить у себя отцовские ключи, ознакомиться со своими обязанностями и приступать к их исполнению.

Новый тюремщик бережно положил в карман свое свидетельство, взял со стола предъявленные коменданту ключи, снова привязал их к поясу и вышел.

Смотритель, которому сообщили о распоряжении коменданта, стал водить новичка из коридора в коридор, показывая ему обитаемые камеры.

Их было девять.

Проходя мимо камеры Сан Феличе, он на минуту задержался, чтобы объяснить, какая это важная заключенная: три раза в день и два раза в течение ночи — в девять вечера и в три после полуночи — следовало входить к ней в камеру и удостоверяться, что она на месте.

Как раз в этот день поступил новый приказ удвоить бдительность внутренней и внешней охраны.

Закончив обход, смотритель показал новичку комнату стражи. Тюремщик, которому доверена была эта часть крепости, обязан был оставаться тут на всю ночь напролет. Для сна ему были отведены четыре дневных часа.

Если ему становилось скучно сидеть в караульном помещении или если он боялся заснуть, он мог прогуливаться по коридорам.

Когда смотритель расстался с новым тюремщиком, посоветовав ему соблюдать бдительность и аккуратность, была половина двенадцатого; новичок обещал, что постарается сделать на новом месте больше, чем от него ожидают.

И верно, увидев его перед дверью караульного помещения, выходящей в первый коридор у подножия лестницы № 1, как он стоит там с широко открытыми глазами, чутко прислушиваясь к каждому звуку, всякий сказал бы, что он добросовестно держит слово.

Он стоял неподвижно до тех пор, пока в крепости не затихли последние шаги стражи.

Пробило полночь.

CXC

ПАТРУЛЬ

Едва прозвучал двенадцатый удар, как новый тюремщик, которого до сих пор можно было принять за статую Ожидания, вдруг ожил и, словно движимый внезапным решением, не спеша, но и не задерживаясь, взошел вверх по лестнице. Если бы кто-нибудь услышал его шаги, если бы его заметили, если бы ему стали задавать вопросы, он мог бы ответить: «Пока здесь нет моего отца, мне велено сторожить тюрьму, и я сторожу».

Но в крепости все спало: никто его не видел, никто его не слышал, никто не задавал ему вопросов.

Достигнув третьего этажа, он прошел через весь коридор до самого конца и повернул обратно, но теперь он шел осторожнее, заглушая шаги, затаив дыхание и прислушиваясь.

Внезапно он остановился перед дверью камеры Сан Феличе.

В руке он держал наготове ключ от этой камеры. Он вставил ключ в замочную скважину и повернул его с такой осторожностью, что едва можно было уловить лязг железа, прикоснувшегося к железу. Дверь отворилась.

На этот раз ночь была темная, ветер свистел в прутьях оконной решетки, и само окно невозможно было различить во мраке.

Молодой человек ступил вперед, сдерживая дыхание.

Глаза его тщетно искали узницу, он шепнул:

— Луиза!..

Его ухо уловило чуть слышный ответ: «Сальвато!» — и в тот же миг чьи-то руки обвили его шею, чьи-то уста прижались к его устам.

Радостный шепот смешивался с пламенным дыханием. В первый раз после суда, а значит, после разлуки, Сальвато и Луиза сжимали друг друга в объятиях.

Вероятно, Сальвато еще днем знаками предупредил Луизу о своем приходе, чтобы она не испугалась и не вскрикнула от неожиданности. Вот почему, полная надежды и тревоги, она ждала, пока Сальвато окликнет ее, и только потом откликнулась сама.

Их сердца, столь глубоко преданные друг другу, сблизились, и молодые люди замерли в молчаливом экстазе.

Первым очнулся Сальвато.

— Луиза, любимая, нельзя терять ни секунды: настал роковой час, он решит нашу участь. Я говорил тебе: «Будь спокойна и терпелива, мы умрем вместе или будем вместе жить». Ты надеялась на меня, и вот я здесь.

— О да! Бог велик и милостив! Что я должна делать? Чем могу тебе помочь?

— Слушай, — отвечал Сальвато. — Мне необходимо сделать одну работу, которая займет час времени: надо подпилить оконную решетку. Только что пробило полночь, у нас впереди четыре часа темноты. Не будем торопиться, но воспользуемся нынешней ночью: завтра все откроется.

— Еще раз спрашиваю, что я должна делать в течение этого часа?

— Я оставлю дверь приоткрытой; стань в дверях и слушай, не будет ли каких-нибудь звуков, возвещающих об опасности. При малейшем подозрении окликни меня, я выйду в коридор и запру тебя в камере. А сам буду продолжать ночной обход и не вызову никаких подозрений, потому что это моя обязанность. Через четверть часа я вернусь и закончу начатое дело. А теперь призови все свое мужество и хладнокровие!

— Будь спокоен, друг, я докажу, что достойна тебя, — ответила Луиза, сжав его руку с почти мужской силой.

Сальвато вынул из кармана две тонкие стальные пилки — две на случай, если одна во время работы сломается, а Луиза поместилась в дверях, как он велел, так, чтобы услышать любой шум в коридорах и на лестницах. Сальвато начал подпиливать железный прут твердой и уверенной рукой, которую никакая опасность не могла заставить задрожать.

Пилка была так тонка, что ее почти не было слышно. Впрочем, даже и более различимый звук терялся бы в свисте ветра и первых раскатах грома, предвещавших близкую бурю.

— Прекрасная погода, — пробормотал Сальвато, мысленно благословляя гром за то, что тот вмешался в игру на его стороне.

И он продолжал свое дело.

Ничто ему не помешало.

Как он и предвидел, через час четыре прута были подпилены и в окне образовалось отверстие, достаточное, чтобы в него могли пролезть два человека.

Тогда Сальвато прежде всего снял с себя сюртук, размотал накрученную вокруг талии веревку. Эта веревка, тонкая, но надежная, была достаточно длинна, чтобы достать до земли.

На одном ее конце имелось кольцо, нарочно приготовленное для того, чтобы надеть его на оставшуюся часть подпиленного вертикального прута, прочно вмурованного в стену.

Сальвато завязал на веревке узлы на некотором расстоянии один от другого, которым предстояло служить опорой для рук и для коленей.

Затем он вышел из камеры и прошелся по всему коридору до начала лестницы.

Там, перегнувшись через тяжелые железные перила и затаив дыхание, он с минуту вопрошал взглядом мрак, ухом — тишину.

— Никого!.. — шепнул он, радуясь и торжествуя.

И быстро вернувшись в камеру, вытащил из замка ключ, запер дверь изнутри, воткнул в замочную скважину несколько гвоздей, чтобы ключ невозможно было повернуть, потом обнял Луизу, призывая ее быть мужественной, укрепил на пруте кольцо, связал молодой женщине кисти, чтобы она случайно не разжала рук, и велел ей закинуть связанные руки к нему на шею.

Только теперь Луиза поняла, какого рода побег задумал Сальвато, и сердце у нее упало при мысли, что сейчас она повиснет в пустоте, на высоте тридцати футов, отягощая шею возлюбленного, у которого не будет иной опоры, кроме веревки.

Но она ничем не выдала своего страха. Она упала на колени, подняла к небу связанные руки, шепотом вознесла краткую молитву и поднялась со словами:

— Я готова.

В этот миг молния прорезала тучи, и при мгновенной ее вспышке Сальвато увидел, что на бледном лице Луизы выступили крупные капли холодного пота.

— Если тебя пугает спуск, то ручаюсь тебе, ты благополучно достигнешь земли, — сказал Сальвато, с полным основанием рассчитывавший на свои железные мускулы.

— Друг мой, — отвечала Луиза, — повторяю, я готова. Я доверяюсь тебе и верую в Господа нашего.

— Тогда не станем терять ни минуты, — сказал Сальвато.

Он выбросил конец веревки за окно, проверил, прочно ли она привязана, подставил шею, чтобы Луиза могла обвить ее руками, стал на приготовленный табурет, пролез в отверстие решетки, не обращая внимания на нервную дрожь, сотрясавшую тело бедной женщины, охватил веревку коленями, одновременно крепко держась за нее руками, и ринулся в пустоту.

Луиза подавила крик, когда почувствовала, что она качается над каменными плитами, на которые так часто со страхом глядела с высоты, и, зажмурив глаза, стала искать губами губы Сальвато.

— Ничего не бойся, — шепнул тот, — у меня станет сил на веревку в три раза длиннее этой.

Она и в самом деле ощущала медленное и мерное движение вниз, говорившее о силе и хладнокровии могучего гимнаста, всячески пытавшегося успокоить ее. Но, спустившись на половину веревки, Сальвато внезапно замер.

Луиза открыла глаза.

— Что случилось? — спросила она.

— Тише! — шепнул Сальвато.

Казалось, он с глубоким вниманием к чему-то прислушивался.

Через секунду он одними губами произнес:

— Ты ничего не слышишь?

— Мне кажется, я слышу шаги нескольких человек, — отвечала она голосом слабым, как дуновение ветерка.

— Это патруль, — шепнул Сальвато — Мы не успеем спуститься до их прихода… Пусть пройдут, спустимся потом.

— Боже! Боже! У меня нет больше сил! — пробормотала Луиза.

— Не имеет значения, у меня есть! — отвечал Сальвато.

В продолжение этого краткого диалога шаги приблизились, и Сальвато, чьи глаза, не в пример глазам Луизы, оставались открытыми, увидел, что из-за поворота стены выходит патрульный отряд из девяти человек, а впереди солдат с фонарем. Но Сальвато не испугался было так темно, что он оставался невидимым на своей высоте — разве что сверкнула бы молния, — к тому же, как он и говорил Луизе, он чувствовал в себе достаточно сил, чтобы переждать, пока пройдет патруль.

Патруль действительно прошел под ногами беглецов, но, к великому изумлению Сальвато, жадно следившего за ними взглядом, солдаты остановились у подножия башни, перекинулись несколькими словами с часовым, которого молодой человек прежде не заметил, сменили его другим часовым, затем углубились под свод ниши и остались там, судя по отблеску их фонаря.

Как ни закалена была душа Сальвато, он содрогнулся. Он все понял. Прошение принца Калабрийского и принцессы Марии Клементины усугубило ненависть короля к синьоре Сан Феличе, был отдан приказ усилить ее охрану, и вот у подножия башни поставили часового.

Луиза, прижимавшаяся к груди Сальвато, почувствовала, как бурно забилось его сердце.

— Что случилось? — спросила она, расширив глаза от страха.

— Ничего, Бог нам поможет!

Беглецы действительно нуждались в Божьей помощи: под ногами у них прохаживался часовой, а силы Сальвато были на исходе: их хватило бы, чтобы спуститься, но недоставало, чтобы вновь подняться в камеру.

К тому же спуститься — значило, может быть, умереть, подняться — значило умереть наверняка.

Сальвато не колебался. Дождавшись удобной минуты, когда часовой, пройдя под башней, оказался спиной к нему, он спрыгнул вниз. Но едва он коснулся земли, как часовой повернул обратно.

Заметив в десяти шагах от себя что-то шевелящееся во мраке, он крикнул:

— Кто идет?

Сальвато не отвечал; схватив на руки Луизу, полумертвую от страха, он бросился к морю, где, как он знал, его наверняка ждала лодка.

— Кто идет? — повторил часовой, беря ружье наизготовку.

Сальвато молча бежал. Он уже различал лодку, видел друзей, слышал, как отец кричит ему «Держись!», а матросам «Причаливай!»

— Кто идет? — в третий раз крикнул часовой, прицеливаясь из ружья.

Вопрос опять остался без ответа, и при свете блеснувшей молнии солдат выстрелил.

Луиза почувствовала, как Сальвато пошатнулся, припав на одно колено и закричал, скорее от ярости, чем от боли.

Потом, в то время как стрелявший солдат вопил: «Тревога!», Сальвато попытался вскрикнуть угасающим голосом:

— Спасите ее!..

В полуобмороке, обезумевшая от горя, не в силах освободить свои связанные руки, обхватившие шею Сальвато, Луиза увидела, словно в дурном сне, как два отряда людей, скорее походящих на разъяренных демонов, ринулись друг на друга, сражаясь врукопашную, с рычанием и предсмертными хрипами, рассыпая удары во все стороны, топча ногами упавших.

Через пять минут человеческий клубок разорвался надвое: полумертвая Луиза осталась в руках у солдат, и они потащили ее к крепости, а матросы унесли в лодку мертвого Сальвато, которому пуля часового насквозь пробила сердце, и его отца, потерявшего сознание от удара прикладом по голове.

Как только Луизу водворили обратно в тюрьму, она почувствовала преждевременные родовые схватки, вызванные ужасными волнениями этого дня, и к пяти часам утра разрешилась мертвым ребенком.

Провидение проявило милосердие или, вернее, словно бы почувствовало раскаяние и избавило страдалицу от последнего горя: от необходимости разлучиться со своим ребенком!

CXCI

КОРОЛЕВСКОЕ ПОВЕЛЕНИЕ

Неделю спустя вице-король Неаполя, князь де Кассеро Стателла, находясь в театре Фьорентини вместе с нашим старым знакомым маркизом Маласпина, увидел, как отворилась дверь его ложи, и в дверном проеме разглядел стоящего в коридоре дворцового служителя в сопровождении морского офицера.

В руках у офицера был конверт с большой красной печатью.

— Его сиятельству вице-королю! — объявил служитель.

Моряк с поклоном протянул князю депешу.

— От кого? — осведомился князь.

— От его величества короля Обеих Сицилий, — отвечал офицер. — Депеша весьма важная, потому смею просить ваше сиятельство расписаться в получении.

— Значит, вы прибыли из Палермо? — спросил князь.

— Я отплыл оттуда позавчера на «Сирене», монсиньор.

— В добром ли здравии их величества?

— В превосходном, князь.

— Выдайте расписку от моего имени, Маласпина.

Маркиз вынул из кармана бумажник и начал писать расписку.

— Не соблаговолит ли ваше превосходительство указать место и час получения депеши?

— Вот как? — спросил Маласпина. — Стало быть, это очень важная депеша?

— Чрезвычайно важная, ваше превосходительство.

Маркиз выдал требуемую расписку, вернулся в ложу, и дверь закрылась за ним.

Князь как раз кончал читать депешу.

Он протянул бумагу маркизу со словами:

— Держите, Маласпина, это по вашей части.

Маркиз Маласпина взял депешу и прочитал следующий краткий и ужасный приказ:

«Препровождаю к вам Сан Феличе. Через двенадцать часов после прибытия в Неаполь она должна быть казнена.

Она исповедовалась, следовательно, находится в состоянии Божьей благодати.

Фердинанд Б.»

Маласпина изумленно уставился на князя де Кассеро Стателла.

— Как это понять?

— А как хотите, любезный, поразмыслите, это ваше дело.

И князь снова погрузился в звуки «Matrimonimo segreto»[181], шедевра бедняги Чимарозы, который только что умер в Венеции от страха, что его повесят в Неаполе.

Маласпина онемел. Он никогда не предполагал, что в число его обязанностей секретаря вице-короля входит устройство смертных казней.

Однако, как уже говорилось, маркиз был хоть и насмешливым, но послушным царедворцем, так что стоило князю обернуться к нему со словами: «Вы слышали?» — как он поклонился и вышел молча, но готовый повиноваться.

Он спустился по лестнице, у дверей театра сел в карету и велел везти себя в Викариа.

Еще и часа не прошло с тех пор, как туда прибыла Сан Феличе, разбитая горем, раздавленная страданиями, полуживая. Ее препроводили в камеру, примыкавшую к часовне, ту самую, где пережили свои предсмертные мгновения Чирилло, Карафа, Пиментель, Мантонне и Микеле.

Депеша сопровождалась единственной инструкцией:

«Его превосходительству князю де Кассеро Стателла поручается осуществить казнь этой женщины; за эту казнь он отвечает своей головой».

Маркиз Маласпина понял, что ему, действительно, следует поразмыслить, как выразился вице-король.

Он мог колебаться, прежде чем принять решение, но, приняв, неуклонно выполнял его.

Сев в карету, он крикнул кучеру:

— На улицу Вздохов-из-Бездны!

Читатель помнит, что на этой улице жил маэстро Донато, неаполитанский палач.

Остановившись у его двери, маркиз Маласпина почувствовал некоторое отвращение, помешавшее ему войти в это про́клятое жилище.

— Позови маэстро Донато, — приказал он кучеру, — пусть выйдет ко мне на разговор.

Кучер соскочил с козел, отворил дверь и крикнул:

— Эй, маэстро Донато, выйдите-ка сюда!

В ответ послышался женский голос:

— Отца нет в Неаполе.

— Как так твоего отца нет в Неаполе?! Он, что же, уволился, твой отец?

— Нет, ваше превосходительство, — ответил, приближаясь, тот же голос. — Он в Салерно по служебным делам.

— По служебным? Что это значит? — удивился маркиз Маласпина. — Объясните, красотка.

И правда, в дверях показалась молодая женщина, а за нею мужчина, по виду ее любовник или муж.

— Ах, ваше превосходительство, все очень просто, — отвечала молодая женщина, не кто иная, как Марина. — Вчера умер его собрат по ремеслу из Салерно, вот отцу и придется совершить там четыре казни, две завтра, две послезавтра. Он уехал сегодня в полдень, а вернется послезавтра к вечеру.

— И он не оставил заместителя?

— С чего бы? Ведь такого приказа не было, а тюрьмы вроде бы почти пустые. Он и помощников забрал с собою, потому что не доверял чужим людям, с которыми прежде никогда не работал.

— А этот малый не мог бы в случае надобности его заменить? — спросил маркиз, указывая на стоящего за ней мужчину.

Джованни — читатель уже догадался, что это был Джованни, который достиг предела своих мечтаний, женившись на Марине, — отрицательно покачал головой.

— Я не палач, — сказал он, — я рыбак.

— Как же быть? — произнес Маласпина. — Посоветуйте, если не хотите помочь.

— Постойте-ка… Мне пришла одна мысль! В нашем квартале живут мясники, а мясники по большей части роялисты. Если они узнают, что надо повесить какого-нибудь якобинца, может быть, один из них согласится это сделать.

Маласпина понял, что это единственное возможное решение, и, так как его карета не могла проникнуть в лабиринт улочек, тянущихся между набережной и Старым рынком, отправился пешком на поиски палача-любителя.

Он тщетно пытался уговорить трех молодцов, которые отказались, невзирая на предложенные семьдесят пиастров и показанное им распоряжение за подписью короля произвести казнь в течение двенадцати часов.

Маласпина совсем уже было отчаялся и, выходя от последнего мясника, бормотал: «Не могу же я убить ее сам!» — как вдруг тот, осененный внезапной мыслью, окликнул маркиза.

— Ваше превосходительство, кажется, я придумал, как уладить ваше дело.

— Вот это удача, — с облегчением пробормотал Маласпина.

— У меня есть сосед… Он, правда, не мясник, а убойщик козлов, но вам ведь не обязательно нужен мясник, не так ли?

— Мне нужен человек, который, как вы только что сказали, уладит мое дело.

— Ну что ж, тогда обратитесь к Беккайо. Ему, бедняге, очень уж насолили республиканцы! Он рад будет им отплатить.

— А где живет этот Беккайо? — спросил маркиз.

— Поди-ка сюда, Пеппино! — крикнул мясник подростку, дремавшему на куче наполовину высохших бычьих шкур в углу лавки. — Поди сюда и проводи их превосходительство к дому Беккайо.

Подросток поднялся, потянулся и, недовольно ворча, потому что нарушили его первый сон, приготовился повиноваться.

— Пойдем, голубчик, — сказал Маласпина, подбадривая его, — и если дело нам удастся, получишь пиастр.

— А если не удастся, — возразил мальчик с непоколебимой логикой эгоизма, — все равно вы меня потревожили.

— Верно, — согласился Маласпина. — Вот тебе пиастр на случай, если ничего не выйдет, а выйдет, получишь и другой.

— Вот это разговор! Потрудитесь следовать за мной, ваше превосходительство.

— А далеко ли идти? — спросил маркиз.

— Да нет, ваше превосходительство, перейти улицу, только и всего.

Мальчик пошел вперед, маркиз за ним.

Проводник не солгал, надо было только пересечь улицу. Но лавка Беккайо оказалась заперта, хотя через плохо пригнанные ставни просачивался свет.

— Эй! Беккайо! — закричал мальчик, стуча в дверь кулаком.

— Кто там? — послышался грубый голос.

— Господин, одетый в сукно, хочет с вами потолковать[182].

Но это сообщение, при всей его точности, казалось, не произвело на Беккайо должного впечатления, так что маркиз заговорил сам:

— Отвори, друг мой, я пришел от имени вице-короля, я его секретарь.

Эти слова подействовали как волшебная палочка: дверь немедленно распахнулась и в неверном свете коптящей лампы, которая слабо озаряла груду окровавленных козьих шкур и костей, на пороге возникла отвратительная фигура, искалеченная и безобразная.

То был Беккайо со своим вытекшим глазом, изуродованной рукой и деревяшкой вместо ноги.

Стоя при входе на свою бойню, он был подобен духу истребления.

Маласпина, хоть и не отличался излишней чувствительностью, невольно отпрянул с омерзением.

Это не ускользнуло от внимания Беккайо.

— Э, что правда, то правда, я не слишком хорош собою, ваше превосходительство, — проговорил он, скрежеща зубами (то был его способ смеяться). — Но, полагаю, вы не ожидали найти здесь статую вроде тех, что стоят в Бурбонском музее?

— Нет, я ожидал найти верного слугу короля, человека, который не любит якобинцев и поклялся им отомстить. Меня послали к вам и сказали, будто вы и есть тот, кто мне нужен.

— Вас не обманули, ваше превосходительство. Не угодно ли зайти?

Поборов отвращение, маркиз зашел внутрь бойни.

Маленький проводник, которому не терпелось узнать, чем кончатся переговоры, хотел проскользнуть вслед за ним, но Беккайо занес над мальчишкой искалеченную руку.

— Назад, малый! — рявкнул он. — Нечего тебе тут делать!

И он захлопнул дверь под носом у мальчишки.

Минут десять маркиз и Беккайо провели наедине взаперти; потом маркиз вышел.

Беккайо с почетом проводил его до двери.

Пройдя по улице несколько шагов, Маласпина наткнулся на маленького проводника.

— А, ты здесь, мальчик, — промолвил он.

— Конечно, я здесь, — отвечал тот. — Я жду.

— Чего ты ждешь?

— Хочу узнать, вышло ли ваше дело?

— Вышло. А что из этого следует?

— Вспомните, ваше превосходительство, вы должны мне еще один пиастр.

Маркиз порылся в кармане.

— Держи, — сказал он, протягивая мальчишке серебряную монетку.

— Спасибо, ваше превосходительство, — проговорил тот, зажав в кулаке обе монеты и позванивая ими, словно кастаньетами. — Дай вам Бог долгой жизни!

Маркиз снова сел в карету и велел кучеру ехать обратно в театр Фьорентини.

А тем временем Пеппино, взобравшись на каменную тумбу, при свете лампады, горевшей перед изображением Мадонны, изучал полученную монету.

— Вот тебе и раз! — пробормотал мальчик. — Он дал мне дукат вместо пиастра! Облапошил на два карлино. Ну и жулики эти знатные синьоры!

Пока Пеппино произносил эту похвалу, маркиз Маласпина катил к Фьорентини.

У дверей театра, вернее на маленькой площади перед ним, стояла карета вице-короля; это значило, что князь еще на спектакле. Маркиз выскочил из своего экипажа, заплатил кучеру, взбежал по лестнице и отворил дверь ложи князя.

Услышав шум отворяемой двери, тот обернулся.

— Ах, это вы, Маласпина, — произнес он.

— Да, князь, — ответил маркиз с обычной своей грубоватостью.

— Ну, что?

— Все устроено, завтра в десять утра приказ его величества будет исполнен.

— Благодарю, — отвечал князь. — Садитесь же. Вы пропустили дуэт в первом акте но, по счастью, вернулись вовремя, чтобы услышать «Pria che spunti l’aurora»[183].

CXCII

МУЧЕНИЦА

Нам хотелось бы опустить последние подробности, о которых еще осталось рассказать, и, проследив до конца этот крестный путь, просто начертать на могильном камне: «Здесь покоится Луиза Молина Сан Феличе, мученица». Но неумолимая История, ведущая нас на всем протяжении долгого сего повествования, не велит нам отступать ни на шаг, даже если силы наши иссякают и нам придется, как Божественному учителю нашему, трижды упасть на дороге, изнемогая под тяжестью своей ноши.

Но поклянемся хотя бы, что не станем смаковать ужасы. Мы ничего не выдумываем, мы излагаем события, как рядовой зритель пересказал бы увиденную на театре трагедию. Увы! На сей раз реальная действительность превосходит все, что могло бы измыслить человеческое воображение.

Бог Страшного суда! Бог мститель! Бог Микеланджело! Дай нам силы дойти до конца!

Как было сказано в предыдущей главе, пленница Кастелламмаре, едва оправившись от родовых мук, была препровождена из Палермо в Неаполь на корвете «Сирена» и направлена в тюрьму Викариа, а там помещена в камеру, примыкавшую к часовне.

Не в силах ни стоять на ногах, ни даже сидеть, она буквально рухнула на тюфяк, ослабленная, умирающая, почти мертвая, так что тюремщики не нашли нужным надевать на нее цепи. Они не боялись, что она может бежать, как охотник не боится, что улетит голубка, которой он выстрелом из ружья перебил оба крыла.

И верно: все узы, связывавшие ее с жизнью, были порваны. Она видела, как покачнулся, упал и умер ради нее Сальвато, и дитя, охранявшее ее, поторопилось до срока, предуказанного природой, выйти из ее чрева. Казалось, то было знамение, что она не имеет права пережить того, кого так любила.

Теперь нетрудно было извлечь душу из этого несчастного, разбитого тела.

То ли из жалости, то ли в согласии с ужасным церемониалом смерти, тюремщики спросили, не нуждается ли она в чем-нибудь.

У нее не хватало сил ответить, она лишь отрицательно покачала головой.

Уведомление Фердинанда, что Сан Феличе находится в состоянии благодати и может умереть без исповеди, передали коменданту Викариа, вследствие чего священника вызвали лишь ко времени, когда ей предстояло покинуть тюрьму, то есть к восьми часам утра.

Казнь должна была состояться в десять, но бедная женщина, обвиненная в том, что по ее вине погибли Беккеры, обязана была еще публично покаяться перед их домом и на месте их расстрела.

В этом решении заключалась большая выгода для властей. Читатель помнит письмо Фердинанда к кардиналу Руффо, в котором король говорил, что не удивляется ропоту на Старом рынке, потому что в Неаполе уже неделю никого не вешают. А теперь казней не было целый месяц! Палачи опустошили тюрьмы почти полностью, и нечего было рассчитывать на подобные зрелища, чтобы держать в повиновении чернь. Казнь Сан Феличе пришлась как нельзя более кстати, и надо было сделать ее как можно более захватывающей и мучительной, чтобы угомонить на время свирепых зверей со Старого рынка, которых король Фердинанд вот уже полгода кормил человеческой плотью и поил людской кровью.

К тому же случаю угодно было удалить маэстро Донато, профессионального палача, и заменить его палачом-любителем Беккайо, что сулило приятные неожиданности возлюбленному народу его сицилийского величества.

Мы даже не пытаемся описать последнюю ночь несчастной женщины. Ее возлюбленный был убит, ее дитя мертво, она осталась одна на целом свете; измученная телом, искалеченная душой, лежа ничком на зловонном тюфяке в преддверии эшафота, на котором погибло столько мучеников, она пребывала в каком-то страшном духовном и физическом оцепенении; из этого состояния ее лишь на краткий миг выводил бой часов: она считала удары, и каждый из них кинжалом пронзал ее сердце; когда замирал последний отзвук, она подсчитывала, сколько ей осталось жить, голова ее снова падала на грудь, и она снова впадала в мучительное забытье.

Пробило четыре, пять, наконец, шесть часов, и наступил день. Последний день!

Он оказался сумрачным и дождливым, вполне соответствующим той зловещей церемонии, которой предстояло пройти при его свете: мрачный ноябрьский день, один из тех, что возвещают об уходе года.

В коридорах свистел ветер; проливной дождь хлестал в окна.

Чувствуя, что близится роковой час, Луиза с трудом приподнялась на колени, прислонилась головой к стене и, опираясь на нее, чтобы не упасть, принялась молиться. Но ни одна молитва не приходила ей на ум, вернее, она никогда не предвидела, что может оказаться в таком положении, и не знала подходящей для этого молитвы, так что губы ее просто лепетали слова, которые были стоном ее разбитого сердца: «Боже мой! Боже мой! Боже мой!»

В семь часов отворилась наружная дверь комнаты bianchi. Луиза вздрогнула, не понимая значения этого звука, но для нее всякий звук означал, что смерть стучится во врата жизни!

В половине восьмого она услышала тяжелые и словно спотыкающиеся шаги в часовне; потом дверь ее тюрьмы отворилась и на пороге возникло нечто столь же фантастическое и безобразное, как те существа, что порождают удушающие объятия кошмара.

То был Беккайо со своей деревянной ногой, изувеченной левой рукой, со шрамом на лице и вытекшим глазом.

За поясом у него, рядом с ножом живодера, был заткнут большой топор.

Он смеялся.

— А, вот ты где, красавица! — проговорил он. — Я и не знал, как мне повезло. Мне было известно, что ты донесла на бедняг Беккеров, но не было известно, что ты любовница гнусного Сальвато!.. Он, значит, умер, — прибавил Беккайо, скрежеща зубами, — и я лишен радости прикончить вас обоих… Впрочем, мне трудно было бы решить, с которого начать!

Он спустился на несколько ступеней, что вели из молельни в тюрьму, и, заметив роскошные локоны Луизы, разметавшиеся по плечам, продолжал:

— Придется срезать эти волосы, а жалко.

И он направился к узнице.

— А ну-ка встанем, уже время.

И грубым движением Беккайо потянулся к Луизе, готовясь схватить ее за руку. Но не успел он проковылять через комнату на своей деревянной ноге, как отворилась дверь комнаты bianchi и между палачом и его жертвой встал, раскинув руки и преграждая живодеру путь, кающийся в длинной белой рясе со сверкающими сквозь отверстия капюшона глазами.

— Вы прикоснетесь к этой женщине только на эшафоте! — сказал он.

При звуке его голоса Сан Феличе испустила страшный крик и, внезапно обретя силы, каких сама в себе не ожидала, поднялась во весь рост, опираясь на стену, словно голос этот, такой кроткий, испугал ее больше, нежели угрозы и насмешки Беккайо.

— Ей надо быть в одной рубашке и босой, чтобы совершить публичное покаяние, — возразил живодер. — Ей надо остричь волосы, чтоб я мог отрубить ей голову. Кто ее острижет? Кто снимет с нее платье?

— Я, — отвечал кающийся тем же кротким и в то же время твердым голосом.

— О да, вы! — молвила Луиза с невыразимым выражением, молитвенно сложив руки.

— Ты слышишь? — обратился кающийся к живодеру. — Уходи и жди нас в часовне; здесь тебе нечего делать.

— Я имею все права на эту женщину! — вскричал Беккайо.

— Ты имеешь право на ее жизнь, а не на нее самое; ты получил от людей приказ убить ее, я получил от Бога приказ помочь ей умереть. Каждый из нас должен исполнить полученный им приказ.

— Ее вещи принадлежат мне, ее деньги принадлежат мне, все, чем она владеет, принадлежит мне. Одни ее волосы стоят четыре дуката!

— Вот сто пиастров, — сказал кающийся, бросая через дверь часовни набитый золотом кошелек, чтобы заставить Беккайо пойти за ним. — Замолчи и уходи.

В подлой душе Беккайо какое-то мгновение скупость боролась с жаждой мести; скупость взяла верх. Сквернословя и изрыгая проклятия, он заковылял за кошельком.

Кающийся последовал за ним и притворил дверь, не плотно, но достаточно, чтобы скрыть узницу от любопытных взглядов.

Мы уже рассказывали, как велико было могущество bianchi, которые покровительствовали осужденным до последней минуты; во власти палача те оказывались лишь после того, как кающийся снимал с их плеча руку и говорил исполнителю приговора: «Этот мужчина (или эта женщина) принадлежит тебе».

Кающийся медленно спустился по ступеням и, вытащив из-под своего одеяния ножницы, приблизился к Луизе.

— Вы сами или я? — спросил он.

— Вы! О, вы! — воскликнула Луиза.

И она повернулась к нему спиной, чтобы он мог выполнить торжественный и мрачный обряд, именуемый подготовкой приговоренного к смерти.

Кающийся подавил вздох, поднял глаза к небу, и в отверстия полотняной маски можно было бы увидеть, что из этих глаз покатились крупные слезы.

Потом как можно деликатнее он собрал в левую руку роскошные волосы узницы и со всею осторожностью, чтобы не задеть ее шею ножницами, стал правой рукой медленно отрезать локоны, которые служили ей украшением при жизни и могли стать помехой в ее смертный час.

— Кому желаете вы передать эти волосы? — спросил кающийся, покончив со стрижкой.

— Сохраните их в знак любви ко мне, умоляю вас! — отвечала Луиза.

Кающийся так, чтобы она не видела, поднес волосы к губам и поцеловал их.

— А теперь, — проговорила Луиза, с содроганием проведя рукою по обнажившейся сзади шее, — что мне остается делать?

— Вы присуждены к публичному покаянию босой, в одной рубашке.

— О, звери! — прошептала Луиза, оскорбленная в своей стыдливости.

Кающийся, не ответив, вышел в комнату bianchi, у дверей которой прохаживался взад и вперед часовой, снял с гвоздя белую рясу кающегося, отрезал ножницами капюшон и принес ее Луизе.

— Увы! Это все, что я могу для вас сделать, — сказал он.

Осужденная радостно вскрикнула: она поняла, что эта ряса, закрытая до шеи и спускающаяся до пят, была не рубашкой, но саваном, который скроет наготу обреченной от посторонних взглядов и как бы заранее окутает ее смертной плащаницей.

— Я ухожу, — сказал кающийся. — Позовите меня, когда будете готовы.

Через десять минут послышался голос Луизы:

— Отец мой!

Кающийся вошел.

Луиза сложила свою одежду на табурет. На ней была рубаха, вернее, ряса, ноги ее были босы.

Кончик одной ноги виднелся из-под полотна, и взгляд кающегося упал на нежную ступню, которой предстояло пройти по неаполитанской мостовой до самого эшафота.

— Богу не угодно было, чтобы пролилась хоть единая капля из уготованной вам чаши страданий… Укрепитесь духом, мученица! Вы на пути к небесному блаженству.

Он подставил ей плечо, на которое она оперлась, вместе с нею поднялся по ступенькам, толкнул дверь в часовню и сказал:

— Вот и мы.

— Долго же вы! — проворчал Беккайо. — Правда, осужденная недурна собой…

— Замолчи, негодяй! — оборвал его кающийся. — Ты имеешь право убить, но не оскорблять.

Они спустились по лестнице, прошли через три решетки и вышли во двор.

Там ожидали двенадцать священников с мальчиками из хора, державшими хоругви и кресты.

Двадцать четыре bianchi стояли наготове, чтобы сопровождать жертву, а под аркадами укрылись монахи множества различных орденов: они должны были присоединиться к кортежу.

Лил проливной дождь.

Луиза огляделась: казалось, она чего-то ищет.

— Что вам угодно? — спросил кающийся.

— Мне бы хотелось иметь распятие, — попросила она.

Кающийся вытащил из-под рясы маленькое серебряное распятие на черной бархатной ленте и надел ей на шею.

— О! Спаситель! — взмолилась она. — Никогда мне не выстрадать того, что выстрадал ты, но я женщина, дай мне сил!

Она приложилась к кресту и, словно этот поцелуй укрепил ее волю, сказала:

— Пойдемте.

Процессия двинулась. Впереди шли священники, затянув погребальные молитвы.

За ними ковылял, опираясь на костыль, омерзительный в своем ликовании Беккайо; он смеялся свирепым смехом и рубил воздух зажатым в правой руке топором, будто перед ним были человеческие головы.

Затем шла Луиза, держась правой рукой за плечо кающегося, а левой прижимая к устам распятие.

Вслед за ними шествовали двадцать четыре bianchi.

Наконец, после bianchi двигались монахи всех орденов в разноцветных рясах.

Процессия вышла на площадь Викариа; там теснилась громадная толпа.

Она встретила шествие криками радости вперемежку с бранью и проклятиями. Но жертва была так молода, так прекрасна и покорна, о ней столько ходило разных слухов, столько разговоров, порою не лишенных интереса и вызывающих сочувствие, что через несколько минут проклятия и угрозы стихли и на площади постепенно воцарилась тишина.

Крестный путь Луизы был определен заранее. По улице Трибунали через Порт’Альба процессия вышла на улицу Толедо, потом двинулась вдоль по этой улице, запруженной народом.

Казалось, стены домов были сложены из голов. В конце улицы Толедо священники повернули налево, прошли мимо Сан Карло, свернули на площадь Кастелло и вступили на улицу Медина, где, как мы помним, находился дом Беккеров.

Парадная дверь была превращена во временный алтарь; основанием его служил своего рода жертвенник, украшенный бумажными цветами и свечами, которые погасли под порывистым ветром.

Процессия остановилась, образовав широкий полукруг; в центре оказалась Луиза.

Ряса на ней промокла под дождем и прилипла к телу; вся дрожа от холода, она опустилась на колени.

— Молитесь! — сурово приказал ей один из священников.

— Блаженные мученики, братья мои, — проговорила Луиза, — помолитесь за такую же мученицу, как вы сами!

Остановка длилась минут десять, потом двинулись дальше.

На этот раз мрачная процессия, вернувшись тем же путем, пошла по улице Мола, по улице Пильеро, по улице Нуова вдоль моря, через Рыночную площадь вернулась в кварталы старого города и остановилась перед высокой стеной, у которой расстреляли Беккеров.

Мученица до крови изранила себе ноги о выбитую каменную мостовую набережной, вся заледенела на морском ветру. При каждом шаге у нее вырывался глухой стон, но церковные песнопения заглушали эти тихие стенания. Силы ее были на исходе, и кающийся поддерживал ее, обняв рукой за талию.

У стены повторилась та же сцена, что и у банкирского дома.

Сан Феличе склонилась, вернее, упала на колени и почти угасшим голосом повторила свою молитву. Очевидно было, что, измученная недавними родами и путешествием по бурному морю, она не выдержит страданий последних часов: если ей придется преодолеть еще хотя бы половину пройденного пути, она умрет, не дойдя до эшафота.

Но она дошла!

На последней остановке у стены до нее донесся как отдаленный гром глухой рев двадцати или тридцати тысяч лаццарони, мужчин и женщин, уже собравшихся на Рыночной площади, не считая тех, кто, словно устремляющиеся к озеру потоки, стекались по сотням улочек, по непроходимому сплетению переулков, упирающихся в эту площадь, — этот форум неаполитанской черни. Луиза ни за что не смогла бы пробиться сквозь плотную толпу, если бы любопытство не сотворило чудо: ряды расступились, давая ей дорогу.

Она шла с закрытыми глазами, опираясь на своего утешителя и поддерживаемая им, как вдруг почувствовала, что обвившая ее талию рука дрогнула. Глаза ее невольно открылись… Она увидела эшафот!

Он был воздвигнут напротив маленькой церкви Святого Креста, как раз на том месте, где был некогда обезглавлен Конрадин.

Эшафот состоял из простого маленького помоста, приподнятого метра на три над уровнем площади, и помещенной на нем плахи.

Он был открыт, ничем не огорожен, чтобы зрители не упустили ни малейшей подробности предстоящей драмы.

На эшафот надо было подняться по лестнице.

Лестница, предмет роскоши, была пристроена не ради осужденной, а для удобства Беккайо, который не мог бы взобраться по приставной лесенке на своей деревянной ноге.

На колокольне церкви Святого Креста пробило десять, когда священники, кающиеся и монахи выстроились вокруг эшафота, а осужденная подошла к нижней ступени лестницы.

— Мужайтесь, — сказал ей кающийся. — Через десять минут вас будет поддерживать не моя слабая рука, а могучая длань Божья. От этого эшафота до неба ближе, чем от мостовой до эшафота.

Луиза собрала все свои силы и поднялась по лестнице. Беккайо ее опередил, и при появлении на помосте мерзкой и уродливой его фигуры толпа дружно завопила.

На всем доступном взору пространстве видны были только шевелящиеся головы, разинутые рты, жадно горящие глаза.

Только в одном проеме виднелась кишащая народом набережная, а за ней расстилалось море.

— Ну что, готовы мы, наконец? — прорычал Беккайо, ковыляя по помосту на своей деревянной ноге и размахивая топором.

— Когда придет время, я вам скажу, — отвечал кающийся.

И, с бесконечной нежностью обратившись к осужденной, он спросил:

— Нет ли у вас какого-нибудь желания?

— Хочу вашего прощения! Вашего прощения! — воскликнула Луиза, падая перед ним на колени.

Кающийся простер руку над ее склоненной головой.

— Будьте все свидетелями, — провозгласил он звучно, — что от своего имени и от имени людей и Бога я прощаю эту женщину!

Тот же грубый голос, который уже прозвучал у дома Беккеров, веля мученице молиться, послышался теперь снизу, из толпы, окружавшей эшафот:

— Разве вы священник, что даете отпущение грехов?

— Нет, — отвечал кающийся. — Но хоть я и не священник, права мои не менее святы: я ее муж!

И, подняв осужденную с колен, он отбросил назад свой капюшон и раскрыл Луизе объятия; и тут, несмотря на страдальческое выражение, исказившее его черты, все узнали кроткое лицо кавалера Сан Феличе.

Луиза, рыдая, упала на грудь супруга.

При всем жесткосердии зрителей, у большинства выступили слезы на глазах.

Послышались голоса, правда одиночные:

— Пощады!

То заговорила возмущенная человечность.

Но теперь и сама Луиза поняла, что роковой миг настал. Она вырвалась из объятий мужа, шатаясь, сделала шаг навстречу палачу и промолвила:

— Предаю себя в руки твои, Господи!

Затем она снова упала на колени и сама положила голову на плаху.

— Так хорошо, сударь? — спросила она.

— Да! — грубо отозвался Беккайо.

— Прошу вас, не заставляйте меня страдать.

Среди мертвой тишины Беккайо занес топор…

И тут произошло нечто ужасное.

То ли у него была не слишком верная рука, то ли топор был недостаточно тяжел, но только первый удар нанес осужденной глубокую рану на шее, не перебив, однако, позвонков.

Луиза страшно закричала, вскочила, обливаясь кровью, отчаянно хватая руками воздух.

Палач схватил ее за остриженные волосы, пригнул к плахе, ударил второй и третий раз, под вопли и проклятия толпы, но не смог отделить голову от туловища.

После третьего удара, обезумев от боли, призывая на помощь Бога и людей, Луиза вырвалась из рук палача и, устремившись к краю помоста, уже готова была кинуться вниз, в толпу, но тут Беккайо бросил топор, выхватил свой нож живодера, к которому был более привычен, поймал несчастную на лету и вонзил ей нож в шею над ключицей.

Кровь хлынула потоком: была перерезана артерия. На сей раз рана оказалась смертельной. Луиза испустила вздох, воздела руки и глаза к небу, затем рухнула…

Она была мертва.

С первым ударом топора кавалер Сан Феличе потерял сознание.

Это было слишком даже для привыкших к жестоким зрелищам завсегдатаев Старого рынка. Толпа ринулась на эшафот, разнося его в щепы, и на Беккайо, который во мгновение ока был растерзан на куски.

Потом из остатков эшафота сложили костер и сожгли на нем палача, а в это время несколько благочестивых душ молились вокруг тела жертвы, положенного у подножия большого алтаря церкви дель Кармине.

Кавалера, все еще бесчувственного, перенесли в помещение bianchi.

* * *

Казнь злосчастной Сан Феличе была последней в Неаполе. Бонапарт, которого Скиннер видел на судне «Мюирон», как и предсказывал король Фердинанд, обманул бдительность адмирала Кейта и 8 октября высадился во Фрежюсе; 9 ноября он произвел государственный переворот, известный под названием 18 брюмера. 14 июня следующего года, выиграв битву при Маренго и подписав мир с Австрией и Обеими Сицилиями, он потребовал от Фердинанда прекратить казни, открыть двери тюрем и вернуть изгнанников на родину.

Почти целый год текла кровь на всех площадях королевства, и число жертв бурбонской реакции перевалило за четыре тысячи.

Но Государственная джунта, считавшая свои приговоры не подлежащими обжалованию, ошибалась. За недостатком правосудия человеческого, жертвы воззвали к правосудию небесному, и Бог отменил все их приговоры.

Прекратилось царствование дома неаполитанских Бурбонов, и, по слову Божьему, злодеяния отцов пали на головы сыновей до третьего и четвертого колена.

Один лишь Господь велик.

Капитан Скиннер, или, вернее, брат Джузеппе, отдав последний долг сыну своему Сальвато, возвратился в монастырь Монтекассино, и окрестные бедняки, в течение нескольких месяцев напрасно призывавшие его к постели больных, снова увидели, как в келье под самой крышей обители всю ночь напролет светится окошко.

То была лампада сомневающегося монаха или, скорее, отчаявшегося отца, который все еще искал Бога и не мог найти его.

* * *

Сегодня, 25 февраля 1865 года, в десять часов вечера я окончил повествование, начатое 24 июля 1863 года, в день моего рождения.

В течение полутора лет прилежно и добросовестно воздвигал я сей памятник во славу неаполитанского патриотизма и в посрамление бурбонской тирании.

Беспристрастный, как сама справедливость, да будет он долговечен, как бронза!

ПРИЛОЖЕНИЕ

Письмо Марии Эммануэлы делли Монти Сан Феличе и ответ Дюма, воспроизведенные ниже, напечатаны в газете «Пресса» от 23 сентября 1864 года с нижеследующим введением:

«Мы получили от г-на Александра Дюма сообщение об интересном обмене письмами, который состоялся недавно между ним и дочерью г-жи Сан Феличе. Мы полагаем, что наши читатели с живым интересом прочтут эти любопытные документы. Это письмо, адресованное дочерью г-жи Сан Феличе редактору газеты „L’Indipendente“[184], которую г-н Александр Дюма издавал в Неаполе и в которой появился итальянский перевод романа „Сан Феличе“, и ответ г-на Александра Дюма на это письмо, опубликованное по-итальянски в „L’Indipendente“ от 27 сентября 1864 года (год V, № 215) под заглавием „A proposito del romanzo „La San Felice““[185]».

Этим письмам предшествовала заметка, подписанная А.Г. [Адольф Гужон]:

«Читатели „L’Indipendente“ знают, с какой готовностью и с каким беспристрастием мы воспроизводим все направленные нам претензии. Мы представляем им письмо дочери героини нашего последнего романа редактору „L’Indipendente“, а также ответ г-на Александра Дюма, доказывающий, как мы надеемся, что синьора Эммануэла делли Монти Сан Феличе упустила прекрасный случай сохранить молчание».

Письмо Марии Эммануэлы делли Монти Сан Феличе

редактору «L’Indipendente».

«Господину редактору „L’Indipendénte“, в Неаполе.

Господин редактор!

Я, дочь Луизы Молины Сан Феличе, которую г-н Дюма избрал героиней романа, опубликованного в „L’Indipendente“, считаю двойным своим долгом установить истину касательно происхождения моей матери и одновременно исправить иные неточности в романе, претендующем на звание исторического, ибо истории ни в коем случае не пристало менять ни возраста, ни существенных событий в жизни тех особ, которых она берется описывать. И если я исполняю этот долг с некоторым запозданием, то лишь потому, что веду жизнь уединенную и не весьма усердно читаю газеты.

Знайте же, я могу с документами в руках доказать, что Луиза — дочь г-на Пьетро Молина и г-жи Камиллы Салинеро, состоявших в законном браке. Она родилась 28 февраля 1764 года в доме, примыкающем к приходской церкви Санта Анна ди Палаццо, где она и была крещена. Господин Андреа делли Монти Сан Феличе, муж Луизы, родился 31 марта 1763 года в приходе Сан Либорио и там же был крещен. Таким образом, между ним и его женою не было столь значительной разницы в возрасте, как то утверждает романист-историк, и брак их был заключен 9 сентября 1781 года в церкви Сан Марко ди Палаццо.

Наконец, приданое синьоры Молины вовсе не составляло пятидесяти тысяч дукатов; родители выделили ей приданое в шесть тысяч дукатов, как следует из брачного договора, заверенного нотариусом Донато Червелли.

Эти сведения были бы сообщены г-ну Дюма с единственной целью устранить оскорбительные для синьоры Молины измышления (поскольку ввиду свободы печати я не могу помешать публикации романа), если бы он обратился ко мне, вместо того чтобы, вопреки всякой очевидности, утверждать в „Истории неаполитанских Бурбонов“ (сс. 120 и 121), будто он приходил ко мне и якобы я отреклась от своей матери и отказалась дать ему какие бы то ни было разъяснения.

Соблаговолите же напечатать данное письмо и исправить в издаваемом Вами романе указание на фамильные связи, малопочетные для моего семейства, противоречащий документам возраст героев и полностью вымышленную сумму приданого.

Добросовестность, с которою Вы обыкновенно действуете, дает мне право быть убежденной, что Вы соблаговолите внести все эти исправления, за что заранее Вас благодарю.

Остаюсь преданная Вам

Мария Эммануэла делли Монти Сан Феличе.

Неаполь, 25 августа 1864 года».

Письмо Александра Дюма

Марии Эммануэле делли Монти Сан Феличе.

«Сударыня!

Если в романе „Сан Феличе“ я по праву романиста удалился от истины материальной ради того, чтобы погрузиться в область идеального, то в моей „Истории неаполитанских Бурбонов“ я, напротив, насколько было возможно, придерживался того священного пути истины, с коего ни под каким предлогом не должно сходить историку.

Говорю „насколько было возможно“, сударыня, ибо Неаполь — это такой город, где легче всего заблудиться, идя вдогонку за историей и стараясь ступать за нею след в след. Вот почему я решился обратиться непосредственно к Вам, ибо мне казалось, что Вы как дочь несчастной жертвы Фердинанда более всех заинтересованы в том, чтобы впервые был пролит свет на этот кровавый и темный исторический эпизод. Я пытался проникнуть к Вам, сударыня, но это оказалось невозможно. Я просил одного друга, Вашего соотечественника М.Ф., поговорить с Вами от моего имени: он имел честь объяснить Вам, с какой целью желает Вас видеть и какие сведения хотел бы от Вас получить; но, как он уверяет, им был получен от Вас ответ, столь неуважительный по отношению к памяти Вашей матери, что я не мог поверить, невзирая на клятвы моего друга, что ответ этот исходил от Вас.

Тогда я решил повидаться с некоторыми особами, современниками мученицы, и присоединить свидетельства, которые могли быть сообщены мне из уст в уста, к сведениям, заключенным в трудах Коллетты, Куоко и других историков. По этому случаю я свиделся с неким престарелым врачом восьмидесяти двух лет от роду, чье имя я забыл (он лечил юного князя делле Грацие, впоследствии женившегося на одной из теток принцессы Марии), а также с герцогом де Роккаромана, Николино Караччоло, проживавшим в Позиллипо.

Благодаря этим лицам мне удалось, сударыня, несмотря на Ваш отказ, получить некоторые сведения для моей „Истории неаполитанских Бурбонов“, которые я считаю достоверными (по крайней мере, против них Вы не протестовали).

Но повторяю, сударыня, поле действия романиста куда шире, нежели путь, предначертанный историку. Касаясь прискорбного периода, на который пришлась жизнь Вашей матери, в произведении, принадлежащем к области вымысла и фантазии, я хотел из чистого чувства деликатности, так сказать, идеализировать двух героев своего повествования. Я хотел, чтобы читатель узнал Луизу Молину, но узнал так, как в античной древности узнавали богинь, явившихся смертным, — как бы сквозь облако. Это облако должно было затуманить все, что могло быть в ее призрачной фигуре материального. Оно должно было изолировать мою героиню от семейных связей таким образом, чтобы самые близкие родственники могли ее узнать, но как узнают тень, вставшую из могилы: ее можно увидеть, но нельзя осязать.

Вот почему, сударыня, я придумал для нее полностью вымышленное происхождение от князя Караманико и, стремясь сделать Луизу Молину существом совсем особым, средоточием всех совершенств, пожелал осветить ее одним из тех лучей поэзии, которые окружают память одного человека, причастного к истории первых лет царствования Фердинанда и любовных похождений Каролины, но встающего перед нами — а это нечасто бывает! — в туманном ореоле великой любви, верности и печали.

Если это ошибка, сударыня, то признаюсь, что я сделал ее сознательно, и, упорствуя в своем заблуждении, добавлю, что, если бы мой роман уже не был написан, а его лишь предстояло написать, Ваше требование, как оно ни справедливо, не побудило бы меня изменить ни строчки в этой части повествования.

Что касается другого персонажа, выведенного мною на сцену и окрещенного именем Сальвато Пальмиери, то излишне говорить: мне отлично известно, что он никогда не существовал, а если и существовал, то вовсе не при таких обстоятельствах, в какие его поставило мое перо.

Но достанет ли у Вас смелости, сударыня, упрекнуть меня в том, что я не воскресил малосимпатичный персонаж — Фердинандо Ферри, волонтёра смерти в 1799 году и министра короля Фердинанда в 1848 году? Фердинанд Ферри, к несчастью, отнюдь не был героем романа, и, может быть, неумеренная любовь к нему синьоры Сан Феличе, которая побудила ее открыть ему тайну, доверенную ей несчастным Беккером, была бы достаточно неправдоподобной и повредила бы моему желанию сохранить своеобразие любовной линии романа, ибо мне кажется, что, описывая эту преисполненную страданий историю, вызывающую невольное сочувствие, я должен был сделать из героини не только мученицу, но и святую. Ведь, с известной точки зрения, любовь — это тоже своего рода религия; у нее тоже есть свои святые, сударыня: я назову Вам из их числа лишь двоих, наиболее значительных и чтимых во всем календаре. Это святая Тереза и святой Августин; вы видите, что я умалчиваю о святой самой популярной из всех, о той, которую в награду за любовь (ради этой любви ей многое простилось) удостоил своим явлением воскресший Иисус Христос; вы видите, я умалчиваю о Магдалине.

А теперь перейдем к кавалеру Сан Феличе. Среди кровавых казней 1799 года он остался совершенно незамеченным, как пресловутый Ватия, чья башня вздымается у озера Фузаро, тот, о ком Сенека сказал: „О Vatia, solus scis vivere!“[186] Бледный его призрак не оживляют ни ненависть, ни месть. Единственный отблеск, который бросает на него преступная любовь его жены к Фердинандо Ферри, — это даже не кровавый отблеск, а Вы знаете, что в таких случаях, если человек не является Кальдероновым доном Гутьерре, он становится Мольеровым Жоржем Данденом. Мне думается, я сделал из созданного мною воображаемого героя нечто более значительное. Я сделал из него не жестокого или смешного мужа, а преданного отца. Если в моей книге он старше годами, чем был на самом деле, то в то же время он богаче и добродетельнее, и ему, как и Вашей матери, сударыня, не придется жаловаться потомству на то, что, выскользнув из-под пера Истории, он попал под перо поэта и романиста.

И в будущем, сударыня, в том будущем, которое только и есть истинный и, возможно, единственный Элизиум, где воскресают Дидона и Вергилий, Франческа и Данте, Эрминия и Тассо, если какой-нибудь путник спросит: „Кто такая Сан Феличе?“, то, вместо того чтобы, как это сделал я, обратиться к кому-либо из родственников и получить такой ответ, какой получил я: „Не говорите мне об этой женщине: я ее стыжусь!“ — люди откроют мою книгу, и, к счастью для репутации этих родственников, история будет забыта и роман станет историей.

Соблаговолите, сударыня, принять заверения в моем совершенном почтении,

Александр Дюма.

Сен-Гратьен, 15 сентября 1864 года».

КОММЕНТАРИИ

Одно из самых выдающихся произведений Дюма, роман «Сан Феличе» («La San Felice»), — история трогательной любви молодой неаполитанки из семьи, близкой к королевскому двору, и французского офицера-республиканца, итальянца родом, — разыгрывается на фоне революции 1798–1799 гг. в Королевстве обеих Сицилий.

В основу романтической линии книги положены подлинные отношения прототипов его героев, но значительно измененные и идеализированные. В то же время историческая канва романа воспроизводится автором чрезвычайно точно, и это не удивительно, поскольку Дюма основательно изучал историю Неаполитанского королевства в самом Неаполе.

Дело в том, что Джузеппе Гарибальди, в знак признательности за помощь, оказанную ему Дюма летом 1860 г. в борьбе против неаполитанских Бурбонов (а у писателя был к ним особый счет, как это становится ясно из романа), назначил его на почетный пост директора раскопок и музеев Неаполя. Дюма жил в Неаполе с осени 1860 г. по весну 1864 г. и даже издавал здесь двуязычную (на итальянском и французском языках) газету «L’Indipendente» // «L’Indépendent» («Независимый»). Получив возможность знакомиться с государственными архивами, он написал на итальянском языке многотомную хронику «Неаполитанские Бурбоны» (I Borboni di Napoli, 1862–1863). Эти архивные материалы были использованы автором в исторических отступлениях романа «Сан Феличе» и примыкающего к нему романа «Воспоминания фаворитки» («Souvenirs d’une favorite», 1865).

Роман «Сан Феличе» впервые публиковался в газете «Пресса» («La Presse») с 15.12.1863 по 3.03.1865.

Первое книжное издание: «Michel Lévy frères», 12 mo, 9 v., Paris, 1864–1865.

Огромный по своим размерам, в книжных изданиях роман одно время (начиная с 1873 г.) разделялся на две части, вторая из которых публиковалась под названием «Эмма Лайонна» («Emma Lyonna»).

Перевод романа сверен Л. Чурбановым с изданием: Gallimard, Paris, 1996, подготовленным Клодом Шоппом (Claude Schoppe). Примечания, имеющиеся в этом образцовом издании, были учтены при составлении настоящих комментариев.

Предисловие

… События относятся к тому периоду Директории, который охватывают годы с 1798-го по 1800-й. — Согласно конституции 1795 г., законодательная власть во Франции принадлежала двум Палатам: Совету пятисот, обладавшему правом законодательной инициативы, и Совету старейшин, утверждавшему законы. Исполнительную власть с широкими полномочиями осуществляла в 1795–1799 гг. Директория, состоявшая из пяти членов (директоров); ежегодно один из них по жребию подлежал переизбранию.

… Два важнейших события той поры — завоевание Неаполитанского королевства генералом Шампионне и восстановление на троне короля Фердинанда кардиналом Руффо… — Неаполитанское королевство — термин, применяющийся иногда для обозначения возникшего в XI — нач. XII в. на юге Италии феодального государства со столицей в городе Неаполе (статус королевства получило в 1130 г.). Периодически оно включало в себя остров Сицилию (считавшийся с кон. XIII — нач. XIV в. отдельным государством) и поэтому с 1504 г. официально называлось Королевством обеих Сицилий.

В 1798 г. неаполитанский король Фердинанд IV вступил в войну против Французской республики, но его войска были разбиты, а владения на Апеннинском полуострове заняты французами. Королевское семейство и правительство бежали на Сицилию.

В Неаполе в январе 1799 г. при поддержке французских войск была провозглашена Партенопейская (или Неаполитанская) республика; власть в ней в основном принадлежала представителям либерального дворянства, которые провели некоторые прогрессивные реформы, направленные против феодальной аристократии и высшего духовенства. Однако отказ от проведения аграрной реформы и насилия французов вызвали недовольство горожан и крестьян, и без того настроенных в пользу монархии и католической религии. В результате организованного реакцией восстания в июне 1799 г. республика при поддержке английского флота была свергнута и королевская власть восстановлена. Свержение республики сопровождалось жестокой расправой с ее сторонниками.

В 1806 г. после новой войны Неаполитанское королевство было завоевано войсками Наполеона, и до 1815 г. власть там находилась в руках его ставленников. С 1816 г. Неаполь и Сицилия окончательно составили единое королевство (до этого их связывал лишь общий монарх). В результате революции 1860 г. Королевство обеих Сицилий вошло в состав сначала Сардинского королевства (Пьемонта), а затем — единого Итальянского королевства.

Шампионне, Жан Этьенн (1762–1800) — французский военачальник, сторонник Революции; начал службу рядовым солдатом в Испании; после возвращения во Францию принимал участие в заседаниях политических клубов; участник войны с первой антифранцузской коалицией европейских государств (1792–1797); 21 ноября 1798 г. принял командование войсками, вступившими в Рим в феврале 1798 г.; стал одним из основателей Партенопейской республики 1799 г.; затем на него было возложено главное командование в Северной Италии; в сентябре и ноябре 1799 г., сражаясь с русскими и австрийцами, потерпел несколько поражений, что способствовало его добровольной отставке, после которой он вскоре умер.

Фердинанд (1751–1825) — с 1759 г. король Сицилии (под именем Фердинанда III) и Неаполя (под именем Фердинанда IV) из династии Бурбонов; третий сын испанского короля Карла III (см. примеч. ниже); придерживался крайне реакционных взглядов и отличался жестокостью и вероломством; в 1799 и 1806–1815 гг., во время вторжений французских войск, бежал на Сицилию; в 1816 г., после изгнания наполеоновских ставленников, под именем Фердинанда I принял титул короля Соединенного королевства обеих Сицилий.

В 1820–1821 гг., когда в Неаполе произошла новая революция, Фердинанд вынужден был подписать конституцию, ограничивавшую его права; однако вскоре он сумел сообщить австрийскому императору, что соблюдать конституцию поклялся против собственной воли, и просил Австрию и Англию оказать ему всемерную помощь. 23 марта 1821 г. австрийские войска вошли в Неаполь и восстановили там неограниченную монархию.

Руффо, Фабрицио (1744–1827) — кардинал, неаполитанский политический деятель; происходил из княжеского рода ди Баранелло; хотя и не имел особой склонности к исполнению службы священника, пользовался покровительством папы Пия VI (см. примеч. к гл. IV), жаловавшего ему высокие должности; обвиненный в растрате находившихся в его ведении средств, вынужден был переехать в Неаполь; после начала революции уехал в Палермо, а в первой половине февраля с несколькими единомышленниками высадился в Калабрии и начал создавать «Христианское королевское войско». Грабежи и убийства, начавшиеся в Неаполе после вступления туда санфедистской армии (см. примеч. ниже), состоявшей из калабрийских крестьян и неаполитанских лаццарони, заставили Руффо искать пути к прекращению военных действий и установлению порядка. Согласно акту о капитуляции Неаполя от 23 июня 1799 г., сторонникам республики была гарантирована амнистия, но английский адмирал Нельсон (см. примеч. ниже), прибывший на следующий день, не признал ее. Начались жестокие репрессии, в результате которых погибло около четырех тысяч человек. Руффо не сделал ни единой попытки вмешаться в ход этих событий. Однако сам факт подписания капитуляции вызвал раздражение двора, и Руффо вынужден был отправиться в Рим, а затем в Париж, где нашел поддержку со стороны Наполеона Бонапарта; последние годы жизни он провел в Неаполе, занимаясь изучением военного искусства, экономики и сельского хозяйства.

… отправившись из Мессины с пятью сторонниками… — Мессина — город в северо-восточной части острова Сицилия, бывшая греческая колония; крупный порт на западном берегу Мессинского пролива, отделяющего Сицилию от материка.

… пройдя весь полуостров от Реджо до моста Магдалины… — Реджо (Реджо ди Калабрия) — город в Южной Италии, в Калабрии, расположенный на восточном берегу Мессинского пролива, напротив Мессины, приблизительно в 420 км к юго-востоку от Неаполя.

Мост Магдалины — находится в восточной части Неаполя, недалеко от площади Меркато; переброшен через неширокую и мелководную речку Себето, впадающую в море; получил название от стоящей рядом небольшой церкви Марии Магдалины.

… появляется в Неаполе во главе сорока тысяч санфедистов и восстанавливает на престоле свергнутого короля. — Неаполь — крупнейший город в Южной Италии, на берегу Неаполитанского залива Тирренского моря; в древности назывался Неаполис (гр. «Новый город»); был основан колонистами из Греции неподалеку от другой греческой колонии Палеополиса (гр. «Старого города»), или Партенопеи, с которой впоследствии слился; в 290 г. до н. э. был завоеван римлянами; в 1130–1860 гг. столица Королевства обеих Сицилий.

Создавая «Христианское королевское войско», кардинал Руффо провозгласил лозунг «Вера и король» и призвал вступить в него всех защитников Святой веры (ит. Santa fede) — поэтому его сторонников стали называть санфедистами.

… вновь выступая после семи- или восьмилетнего молчания… — То есть, по-видимому, после завершения публикации романа «Графиня де Шарни» (1856), четвертого в тетралогии, посвященной Великой французской революции. Однако назвать этот период молчанием трудно: в 1859 г. завершилось издание дилогии «Парижские могикане» и «Сальватор»; в 1855–1863 гг. вышло в свет множество произведений, в том числе романы «Соратники Иегу» (1857), «Госпожа де Шамбле» (1857), «Блек» (1857), «Волчицы Машкуля» (1858), «Предсказание» (1858), «Огненный остров» (1859), «Маркиза д’Эскоман» (1860), «Ночь во Флоренции» (1861), «Волонтёр 92-го года» (1862); исторические хроники «Дорога в Варенн» (1858), «Гарибальдийцы» (1860), «Неаполитанские Бурбоны» (1862–1863); путевые очерки «Кавказ» (1859), «В России» (1860); большое количество малых художественных прозаических сочинений, очерков и драм.

… мы нигде не найдем … народа, характерным представителем которого мог бы служить Маммоне. — Маммоне, Гаэтано (ум. в 1802 г.) — мельник из города Сора, возглавивший восстание жителей города и его окрестностей против республиканского правительства и получивший от короля чин генерала; отличался неукротимым нравом и патологической жестокостью. Осенью 1799 г., несмотря на заслуги перед Бурбонами, Маммоне, его братья и соратники, участвовавшие в кражах и грабежах, были арестованы. После побега из тюрьмы на острове Искья Маммоне был снова арестован в сентябре 1801 г. и обвинен в заговоре против короля; находясь в тюрьме, отказывался от пищи, чтобы избежать позорной смерти на виселице; умер в начале 1802 г. (вероятно, от голода).

… Жозеф Гориани, французский гражданин, как он сам себя именует, автор книги «Тайные критические заметки о дворах, правительствах и нравах крупнейших итальянских государств». — Гориани, Джузеппе, граф (1740–1819) — экономист и политический деятель; в молодости длительное время путешествовал по различным странам Европы; с 1770 по 1790 гг. жил в Италии, где собрал материал для своего прославленного труда «Mémoires secrets et critiques des cours, des gouvernements et des mœurs des principaux États de l’ltalie», Paris, 1793, в котором подверг критике реформаторскую деятельность монархов и правительств различных итальянских государств; поддерживал дружеские и научные связи с виднейшими деятелями просветительского движения Италии и французскими энциклопедистами; после начала Великой французской революции переехал в Париж и получил французское гражданство; принимал активное участие в политической жизни, сблизившись с группировкой жирондистов, представлявших умеренное революционное течение; в 1794 г. эмигрировал в Швейцарию, где и провел последние годы жизни.

… Когда скончался Фердинанд VI, король Испании, Карл III покинул неаполитанский престол, с тем чтобы занять престол испанский… — Фердинанд VI Мудрый (1713–1759) — испанский король из династии Бурбонов с 1746 г., сын первого короля Испании из этого рода — Филиппа V (см. примеч. к гл. II); отличался мягким характером и был подвержен меланхолии, приступы которой усилились после кончины жены и способствовали сокращению его дней; фактически не принимал участия в делах управления; однако в его царствование в стране был проведен ряд реформ в духе просвещенного абсолютизма, были завоеваны герцогства Парма и Пьяченца в Италии.

Карл III (1716–1788) — сводный брат Фердинанда VI; в 1734–1759 гг. под именем Карла VII король Обеих Сицилии, где провел ряд реформ, принесших ему большую популярность: с 1759 г., после смерти старшего брата, король Испании; в новом своем государстве также провел много реформ в духе просвещенного абсолютизма, укрепивших королевскую власть и улучшивших экономическое и военное положение страны; во внешней политике ориентировался на союзнические отношения с Францией.

… он объявил, что старший его сын неспособен править государством… — Старший сын Карла III, принц Филипп (род. в 1747 г.), с раннего детства отличался физической немощью и слабостью умственного развития. В 1759 г., когда обсуждался вопрос о престолонаследии, Карл III, исходя из государственных интересов, согласился с решением специально созданной им комиссии, признавшей принца слабоумным.

… второго сына он провозгласил принцем Астурийским… — Принц Астурийский — титул наследника престола в Испании (Астурия — историческая область на севере Испании).

Здесь имеется в виду Карл IV (1748–1819) — второй сын Карла III, король Испании в 1788–1808 гг.; неспособный править страной, он всецело находился под влиянием своей жены Марии Луизы Пармской (1751–1819) и ее фаворита дона Мануэля Годоя (1767–1851), с 1792 г. (с перерывом) фактического правителя страны. В 1808 г. в результате народного восстания он отрекся от престола в пользу своего сына Фердинанда VII (1784–1833), но в том же году уступил трон Наполеону (тот передал его своему брату Жозефу), а сам до изгнания французов находился в плену во Франции.

… третьего оставил в Неаполе, где тот был, несмотря на малолетство, провозглашен королем. — Речь идет о короле Фердинанде IV.

… то была саксонская принцесса… — Женой Карла III с 1738 г. была Мария Амелия из дома Веттинов (ум. в 1759/1760 г.).

… князь Сан Никандро, предложивший наиболее крупную сумму, оказался победителем. — Доменико Каттанео, князь де Сан Никандро — член регентского совета, созданного в 1759 г. при малолетнем Фердинанде IV; воспитатель короля; был известен своим невежеством и равнодушием к наукам и искусствам; не ставил никаких преград своеволию и плебейским наклонностям своего царственного воспитанника.

… никогда ничего не читавший, кроме акафистов Богоматери… — Акафист — в христианском богослужении особое хвалебное песнопение или молитва в честь Иисуса, Богоматери или святых.

… принца Астурийского, ныне короля Испании… — То есть Карла IV.

… их король Испании взял под свое католическое и монаршее покровительство. — Намек на старинный почетный титул испанских королей: католическое величество.

… первой наставницей стала его молодая жена. — Имеется в виду эрцгерцогиня (принцесса Австрийского дома) Мария Каролина Габсбургская (1752–1814) — жена Фердинанда IV с 1768 г., дочь императрицы Марии Терезии (см. примеч. к гл. I) и сестра французской королевы Марии Антуанетты (см. там же); отличалась неукротимой ненавистью к Французской республике и передовым идеям; была вдохновительницей антифранцузской политики своего королевства и расправы с неаполитанскими республиканцами.

… Плодом подобного воспитания должно было явиться чудовище, нечто вроде Калигулы. — Калигула — римский император Гай Юлий Цезарь (12–41 н. э.), правивший с 37 г.; Калигула — его прозвище, полученное в детстве, так как он носил сапожки военного образца (по-латыни caligula — «сапожок»); его правление отличалось крайним деспотизмом и произволом; был убит заговорщиками.

… Фердинанд созвал во дворце Казерта Государственный совет… — В 1734 г. Карл III решил ознаменовать свое правление в Неаполе возведением в различных частях королевства дворцов, не уступающих по размерам и великолепию убранства самым знаменитым резиденциям монархов Европы. Наиболее известным из этих зданий является дворец в городе Казерта (в 25 км северо-восточнее Неаполя), сооруженный по проекту Ванвителли (см. примеч. к гл. XXXIX). После окончания строительства (1752) королевская семья проводила в нем ежегодно весенние месяцы. В царствование Карла III, чуждого суеты и не склонного к шумным празднествам, Казерта не была центром светской жизни, какой она стала при Фердинанде IV.

…на нем присутствовали королева, министр Актон, Караччоло и еще несколько человек. — Актон (точнее: Эктон), Джон Фрэнсис Эдвард (1737–1811) — сын врача, англичанин, родившийся во Франции и начавший там свою карьеру флотского офицера; после многолетней службы в Великом герцогстве Тосканском в 1778 г. принял предложение Фердинанда IV приступить к реорганизации неаполитанского флота; в следующем году занял пост государственного секретаря по делам флота, а затем и всех вооруженных сил; через некоторое время ему было передано управление департаментами финансов и торговли. Росту влияния Актона на государственную политику способствовала благосклонность к нему Марии Каролины, стремившейся изменить направление внешней и внутренней политики Неаполя. В 1785 г. Актон был назначен первым министром королевства и занимал этот пост до конца жизни. Мария Каролина неизменно высоко ценила Актона и внимательно прислушивалась к его советам, но свойства его личности и проанглийская политика вызывали недовольство представителей разных слоев неаполитанского общества.

Караччоло, Франческо (1752–1799) — адмирал, один из создателей флота Неаполитанского королевства; сопровождал королевскую семью в Сицилию во время ее бегства при наступлении французов, но уже 3 марта 1799 г., с позволения короля, вернулся в Неаполь для решения своих имущественных проблем. Некоторое время ему удавалось устраниться от участия в политической жизни, но затем он вынужден был согласиться на предложение временного правительства Партенопейской республики принять на себя командование остатками неаполитанского флота (шесть бомбардирских судов, восемь канонерских лодок и два гребных судна). Через неделю после подписания капитуляции (30 июня) замка Сант’Эльмо (см. примеч. к гл. I) Караччоло был обвинен в измене и казнен по приговору суда, председателем которого был Нельсон. Судьба неаполитанского адмирала была решена в Палермо, так как король и королева испытывали панический страх при мысли о новой революции и считали, что Караччоло представляет угрозу для их безопасности.

Доезжачий — старший псарь, управляющий сворой и обучающий собак и охотников.

… в той части моря, что прилегает к горе Позиллипо, в трех-четырех милях от Неаполя. — Позиллипо — возвышенность к западу от старого Неаполя, на берегу Неаполитанского залива.

Лаццарони (в ед. ч. — лаццароне) — бездельники, хулиганы, босяки; деклассированные люмпен-пролетарские элементы Южной Италии. Это неаполитанское диалектальное слово происходит от испанского lebbroso и переводится как «прокаженный». Новый смысл оно приобрело во время народного восстания 1647–1648 гг. против испанцев (см. примеч. к гл. XXVII). В первые же дни в борьбу вступил отряд сборщиков мусора, среди которых было много прокаженных, и очень скоро кличкой «лаццарони» стали называть участников всего движения, которые населяли улицы, прилегавшие к главному рынку. По окончании восстания слово это не было забыто и вошло в неаполитанский народный язык.

… мы расспросим друга дома, Пальмиери де Миччике, маркиза де Вильальба, любовника любовницы короля… — Пальмиери де Миччике, Микеле — знатный сицилийский дворянин; его перу принадлежит цитируемое здесь сочинение на французском языке «Нравы и обычаи двора и народа Обеих Сицилий» («Des moeurs de la cour et des peuples des Deux-Siciles», Paris, 1834). Рассуждения Микеле Пальмиери, а также факты, сообщаемые им, не вызывают доверия у исследователей неаполитанской истории.

Последней любовницей, а затем второй женой (с 1814 г.) Фердинанда IV была Лючия Мильяччио, герцогиня де Флоридиа (1770–1826), вдова князя ди Партана.

… Шестьдесят тысяч неаполитанцев под командованием австрийского генерала Макка, подбадриваемых присутствием короля, победоносно продвигались к Риму… — Макк, Карл, барон фон Лайберих (1752–1828) — австрийский военачальник, фельдмаршал (1819); с отличием участвовал в войне первой коалиции европейских государств против Франции; в 1798 г. возглавил неаполитанскую королевскую армию; после поражения, понесенного от Шампионне, обвинил неаполитанцев и особенно князя Молитерно (см. примеч. к гл. XVI) в предательстве, однако уклонился от дуэли, когда тот потребовал удовлетворения за нанесенное оскорбление. В 1805 г. возглавляемая Макком австрийская армия была при Ульме пленена Наполеоном I. Поведение Макка на поле боя было охарактеризовано как трусость, он был приговорен к смертной казни, замененной затем трехлетним заключением в одной из австрийских крепостей; впоследствии он вернулся на военную службу.

… Шампионне и Макдональд, соединив свои слабые войска, напали на эту армию и обратили ее в бегство. — Макдональд, Жак Этьенн Жозеф Александр (1765–1840) — французский военачальник; родился в семье шотландского эмигранта; в 1784 г. вступил во французскую королевскую армию; после начала Великой французской революции перешел на ее сторону и сделал блестящую военную карьеру: в 1796 г. уже командовал дивизией и одержал ряд побед над австрийскими и прусскими войсками; в 1798 г. занял Рим и был назначен военным губернатором города и всей Папской области; в следующем году в сражении на реке Треббия (правый приток реки По, Северная Италия) потерпел поражение от союзных войск, возглавляемых А. В. Суворовым. В последующие годы занимал ряд командных постов во французской армии, пока в 1804 г. не был уволен за связь с осужденным генералом Моро (см. примеч. к гл. XXII); через пять лет вернулся на военную службу и принимал участие в войнах Наполеона, получив от него чин маршала Франции и титул герцога; после отречения императора перешел на службу к Бурбонам и остался верен им во время «Ста дней».

О наступлении неаполитанских войск на Рим и об их разгроме при Чивита Кастеллана подробно рассказывается в романе ниже.

… Фердинанд узнал об этом сокрушительном поражении, когда находился в Альбано. — Альбано — город на Аппиевой дороге (см. примеч. к гл. XXIII), в 25 км к юго-востоку от Рима, на холме близ Альбанского озера; летняя резиденция римских пап.

… Дорогой мой Асколи, сам знаешь, какое множество якобинцев кишит всюду в наши дни! — Асколи, Траяно Марулли, герцог д’ (ум. в 1823 г.) — камергер при дворе Фердинанда IV; отличался худобой и невысоким ростом, поэтому многим казался неправдоподобным рассказ об обмене им одеждой с королем, человеком мощного телосложения и с такими своеобразными и известными всем чертами лица, которые не могли изменить никакие уловки. Фердинанд IV никогда не скрывал своего страха, с обезоруживающей искренностью рассказывал о бегстве из Рима и, чтобы расстаться со страхом, старался вызвать у слушателей смех; для этого и была придумана им история с переодеванием. Самозабвенная верность королю, о которой идет речь в рассказе Пальмиери де Миччике, была не единственной отличительной чертой герцога д’Асколи: по отзывам современников, он обладал талантом военачальника, был вспыльчив, упрям и крайне самолюбив.

Якобинцы — революционно-демократическая политическая группировка во Франции в период Великой французской революции. В течение лета 1793 — лета 1794 гг. эта группировка находилась у власти, боролась с внешней и внутренней контрреволюцией, стремилась к углублению революционных завоеваний. Название она получила по месту заседаний своего клуба в библиотеке якобинского монастыря (монастыря святого Иакова). Термин «якобинец» стал в кон. XVIII и в XIX в. (особенно в литературе и разговорном языке) синонимом радикального революционера.

Здесь якобинцами названы неаполитанские республиканцы. Возникновение в Неаполе республиканских клубов относится к 1793–1794 гг. Они объединяли представителей передовых кругов буржуазии и дворянства, сторонников открытой и решительной борьбы за изменение политического строя своей страны. Среди членов этих клубов были многие будущие участники революции 1799 г. Активизации деятельности республиканцев в столице и провинциях способствовало пребывание в бухте Неаполя французского флота под командованием Латуш-Тревиля (см. примеч. к гл. VI). При одобрении и содействии французов в начале августа 1793 г. из нескольких небольших клубов образовалось «Патриотическое общество». Известие о возвращении кораблей Латуш-Тревиля во Францию и решение Англии направить свой флот в Средиземное море помогли Марии Каролине и Актону освободиться от сковывавшего их страха и добиться решения Фердинанда IV разорвать отношения с революционной Францией. 28 августа неаполитанский двор объявил о своем отказе поддерживать с Францией какие-либо отношения и просил ее посла в недельный срок оставить пределы королевства. Разрыв с Францией изменил политическую обстановку в стране. Стремление короля и королевы вырвать с корнем «зло», посеянное французами, привело к разгрому «Патриотического общества». Однако этот разгром лишь ускорил сплочение наиболее решительных республиканцев, создавших революционную организацию «Республика или смерть». Но планы руководителей нового клуба, готовивших восстание в Неаполе, из-за предательства стали известны полиции, и многие его участники оказались под арестом.

… этого коронованного пульчинеллу… — Пульчинелла (Pulcinella) — традиционный персонаж итальянской комедии масок, шут. Обычное его прозвище — Дурень (Cetrullo); оно отражает его привычки и стремления: это глупый шут, мечтающий о сладком безделье, обжора, пьяница; он всегда готов соврать и, если подвернется удобный случай, стащить все, что попадет ему под руку.

… их надлежит расстрелять без суда в двадцать четыре часа, равно как и любых баронов, если они оказывали вооруженное сопротивление моим или союзным солдатам… — Бароном в Неаполитанском королевстве именовался любой дворянин (от захудалого до самого родовитого), располагающий неотчуждаемым земельным владением, которое переходит по наследству к старшему в роду, — майоратом.

… арестовать всех городских синдиков… — Синдик — должностное лицо городского самоуправления.

… участвовали в лишении власти моего наместника генерала Пиньятелли… — Пиньятелли, Франческо, граф ди Ачера, маркиз ди Лаино (1734–1812) — генерал, наместник короля в Неаполе, назначенный накануне бегства Бурбонов в Палермо; выполнял эти обязанности с 21 декабря 1798 г. по 16 января 1799 г.; ему не удалось успокоить столицу и помешать дальнейшему продвижению французов: для этого у него не было необходимой энергии и решительности; 11 января 1799 г. он подписал в селении Спаранизе перемирие с Шампионне, согласившись на уплату военной контрибуции и оккупацию французами большой территории королевства, после чего бежал в Палермо и был там арестован.

… Я также желаю, чтобы были арестованы некая Луиза Молина Сан Феличе и некто Винченцо Куоко, раскрывшие противореволюционный заговор, составленный роялистами, во главе которых стояли отец и сын Беккеры. — Молина Сан Феличе, Луиза (1764–1800) — прототип героини настоящего романа; родилась в Неаполе, в семье служившего в неаполитанской армии испанского офицера дона Педро де Молино и Камиллы Салинеро. Семнадцати лет она вышла замуж за своего кузена неаполитанского аристократа Андреа дельи Монти Сан Феличе (1763–1808). Андреа Сан Феличе, главными качествами которого были самодовольство, тщеславие, расточительность и неспособность к какому-либо делу, очень скоро привел свою семью к полному финансовому краху. Уже в 1787 г. по просьбе матери Луизы над имуществом семьи Сан Феличе была установлена опека. Луиза и Андреа получили предписание поселиться в одном из принадлежавших им имений; трое их детей были помещены в монастырские воспитательные дома. Но установление опеки не изменило характеры супругов Сан Феличе, и они продолжали, по выражению, употребленному в документе того времени, «вести обычную распущенную и до крайности скандальную жизнь». В 1791 г. по приказу короля Луиза была заключена в монастырь Санта София в Монтекорвино; Андреа попал под надзор настоятеля монастыря в Ночере. Революция 1799 г. застала Луизу и Андреа в Неаполе, но не сделала их участниками политической борьбы. К мучительной гибели Луизу Сан Феличе привела горячая привязанность к одному из ее поклонников.

В 1799 г. дом Сан Феличе посещали двое молодых людей — сын богатого негоцианта, тайный роялист, чиновник военно-морского ведомства Джерардо Беккер (1769–1799) и приверженец республики Фердинандо Ферри. По итальянскому обычаю того времени, Луиза открыто благоволила к обоим.

Джерардо Беккер стал одним из организаторов роялистского заговора в Неаполе. Накануне выступления заговорщиков, в начале 1799 г., Беккер вручил Луизе специальный «билет», который должен был служить ей охранной грамотой во время контрреволюционного восстания. Тревожась за судьбу Ферри и желая спасти его, Луиза передала этот документ ему. Ферри поспешил сообщить о заговоре членам Временного правительства. Во время допроса Луиза не назвала имя Беккера, но «билет» помог открыть участников заговора. Все они были арестованы и многие из них вскоре казнены. В одной из самых влиятельных республиканских газет вскоре появилась восторженная статья о Луизе Сан Феличе, которая неожиданно для нее самой принесла ей славу пламенной революционерки. Луизу стали называть «спасительницей Республики» и «матерью Отечества».

После падения республики Луиза Сан Феличе была схвачена неаполитанскими лаццарони, заключена в тюрьму, подвергнута суду и 13 сентября приговорена к смерти. Ее просьба о помиловании была отвергнута, однако сомнения в правильности толкования королевского приказа привели к отсрочке исполнения приговора. Смысл второй депеши Фердинанда IV был предельно ясен, и 28 сентября Луиза снова оказалась в часовне, куда помещали приговоренных к смерти, но и на этот раз ей удалось избежать казни: ее спасло заявление о беременности, которая была подтверждена проявившими милосердие врачами. Однако обман был разоблачен, когда она по настоянию отца казненного Д. Беккера и по приказу короля была доставлена в Палермо. Попытка невестки Фердинанда IV Марии Клементины добиться прощения Луизы кончилась неудачей: ее просьба была решительно отклонена. 1 сентября 1800 г. Луиза была возвращена в Неаполь и 11 сентября казнена.

В романе Дюма Луиза погибла потому, что судьба ее была предопределена и ни любовь, ни самопожертвование ее возлюбленного и мужа не могли победить силу рока. В действительности же она боролась за свою жизнь, не имея почти никакой поддержки. Фердинандо Ферри, находившийся в изгнании во Франции, даже не сделал попытки помочь Луизе. Андреа Сан Феличе был растерян, напуган и неспособен ни на какие действия. Только мать Луизы с упорством и неустанной верой в милосердие власть имущих добивалась прощения для своей несчастной дочери.

Куоко, Винченцо (1770–1823) — итальянский историк, писатель и политический деятель; получив прекрасное первоначальное образование в родном городе Чивита Кампомарано, в 1787 г. переехал в Неаполь и стал учеником и сотрудником своего земляка Джузеппе Мария Галанти (см. примеч. к гл. LX). Главным увлечением Куоко были наука и литература, поэтому в течение нескольких лет он был далек от политики, но в апреле 1799 г. наряду с Ф. Ферри и другими лицами подписал «мемориал», разоблачавший заговор братьев Беккеров. Куоко бывал в доме Луизы Сан Феличе в качестве поверенного ее мужа, и супруги часто пользовались его деловыми советами. Имя Куоко появилось 13 апреля в «Неаполитанском мониторе» (см. примеч. ниже) рядом с именем Луизы. Включение в политическую жизнь, возможно не вполне обдуманное, изменило судьбу Куоко. После возвращения Бурбонов он был арестован и приговорен к изгнанию и конфискации имущества; обосновавшись в Милане, начал издавать (с 1804 г.) «Итальянскую газету», на страницах которой уделял большое место обсуждению проблем формирования национального сознания. В 1806 г., после второго бегства Фердинанда IV, Куоко вернулся в Неаполь и прожил там до 1815 г., занимая ряд важных должностей и тесно сотрудничая со ставленником Наполеона, маршалом Франции, королем (с 1808 г.) Иоахимом Мюратом (1767–1815). Последние годы жизни Куоко были омрачены тяжелой душевной болезнью, стремительно развивавшейся после крушения империи Наполеона I.

Отец и сын Беккеры — участники антиреспубликанского заговора с целью восстановления королевской власти, невольно выданного Луизой Сан Феличе.

Отец: Беккер, Винченцо де Гасаро (1733–1818) — богатый неаполитанский коммерсант; был удостоен различных почестей после возвращения Бурбонов; вслед за захватом Неаполя в 1806 г. французами был в заключении до падения Наполеона; прототип королевского банкира Беккера в романе.

Сын: Беккер, Джерардо де Гасаро (1769–1799) — неаполитанский офицер; вместе со старшим братом Дженнаро участвовал в заговоре и был казнен; прототип героя романа банкира Андреа Беккера, влюбленного в Луизу Сан Феличе.

… ди Фьоре может продолжать там действовать по-прежнему… — Фьоре, Анджело ди — до революции 1799 г. председатель королевского суда в провинции Катандзаро (Калабрия); участник похода санфедистской армии на Неаполь, затем советник созданных кардиналом Руффо первой и второй Государственной джунты; человек свирепый и безжалостный, сторонник самых суровых мер наказания для деятелей республиканского движения.

… Любящий Вас Фердинанд Б. — то есть Фердинанд Бурбон. Династия Бурбонов правила во Франции в 1589–1792, 1814–1815 и 1815–1830 гг.; в Испании в 1700–1868, 1874–1931 гг. и с 1975 г.; в Королевстве обеих Сицилий в 1734–1860 гг. и в герцогстве Пармском в 1748–1797 и в 1847–1860 гг.

… полутигр-полугорилла, по имени Гаэтано Маммоне. — См. примеч. выше.

… только один автор рассказывает о нем как о человеке, с которым он был лично знаком, — это Куоко. — Написанный В. Куоко «Исторический очерк Неаполитанской революции» («Saggio sulla revoluzione di Napoli») был издан в 1801 г. в Милане без обозначения имени автора и очень небольшим тиражом (до наших дней сохранилось всего несколько экземпляров). В 1806 г. появилось второе издание, отредактированное автором. Современные исследователи признают труд Куоко одним из самых высоких образцов итальянской историографии XIX в., который отличают широта взгляда на события 1799 г., взвешенность оценок, спокойный, но не бесцветный тон изложения.

… главнокомандующий повстанцами Соры… — Сора — город в области Лацио, в 130 км к северо-западу от Неаполя.

…он возродил зверства Прокруста и Мезенция. — Согласно греческой мифологии, Прокруст («Вытягиватель») — прозвище разбойника Дамаста, известного также под именем Полипемона; попадавших ему в руки путников он укладывал на специальное ложе и, в зависимости от их роста, вытягивал или отрубал им ноги.

Мезенций — полулегендарный царь италийского племени этрусков; правил в городе Цере, расположенном в 40 км северо-западнее Рима; римская литературная традиция изображает его тираном, изгнанным из собственного царства за жестокость.

… это королева Мария Каролина, чей образ мы попытались бы дать в общих чертах, если бы он уже не был выразительно нарисован принцем Наполеоном в великолепной речи, произнесенной им в сенате… — Принц Наполеон — Бонапарт, Жозеф Шарль Поль (1822–1891), племянник Наполеона I, сын его младшего брата Жерома (1784–1860); французский военачальник и политический деятель, сенатор Второй империи, министр колоний; в 1847 г. после смерти своею старшего брата принял имя Жером; известен также под прозвищами «Плон-Плон» и «Красный принц». Речь, о которой упоминает Дюма, была произнесена во французском сенате 1 марта 1861 г.; она была посвящена итальянским проблемам, в частности будущему юга Италии.

… это Нельсон, чью биографию написал Ламартин… — Нельсон, Горацио, лорд (1758–1805) — адмирал английского флота, выдающийся флотоводец, сыгравший большую роль в развитии военного морского искусства; родился в семье сельского священника, чей приход находился в Бёрнем-Торп на побережье Северного моря (графство Норфолк); в 1771 г. начал службу мичманом (самый младший офицерский чин в британском флоте того времени); в 1779 г., не достигнув и 21 года, стал капитаном фрегата «Хинчинбрук»; решающую роль в развитии карьеры Нельсона сыграла война между Англией и Францией; в конце января 1793 г. он получил под свое командование линейный корабль «Агамемнон», который входил в состав эскадры адмирала Худа (1724–1816), и принял участие в многомесячной блокаде французского флота в Тулоне, его главной средиземноморской базе; в начале сентября 1793 г., выполняя поручение Худа, прибыл в Неаполь, чтобы передать специальное письмо английскому посланнику сэру Уильяму Гамильтону (см. примеч. к гл. I); свойственные Нельсону смелость, решительность, способность принимать неожиданные, но единственно верные решения сыграли важную роль при достижении победы английского флота над испанцами в феврале 1794 г. у мыса Сан-Висенти (крайняя юго-западная оконечность Португалии); эта победа принесла Нельсону орден Бани, возводивший его в дворянское достоинство, и одновременно ускорила очередное производство; последнее сражение, в котором участвовал Нельсон и одержал победу, прославившую его имя, произошло 21 октября 1805 г. у мыса Трафальгар (южнее Кадиса, к северу от Гибралтарского пролива); это сражение закончилось разгромом франко-испанской эскадры, командующий которой адмирал Вильнёв спустил свой флаг и сдался в плен; в ходе этого боя, еще до того как стало несомненным решительное превосходство англичан, Нельсон получил смертельное ранение, однако до последней минуты не соглашался сдать командование эскадрой и скончался через несколько часов, выслушав доклад о достижении полной победы. Тело адмирала было помещено в бочку с водкой и доставлено в Лондон.

Ламартин де Прат, Альфонс (1790–1869) — знаменитый французский поэт, историк и политический деятель, республиканец, член Французской академии; с 1821 по 1830 гг. секретарь посольства в Неаполе и Флоренции, в 1848 г. министр иностранных дел Второй республики. В числе исторических работ Ламартина — биография адмирала Нельсона: «Nelson (1758–1805)», изданная в Париже в 1859 г.

… это Эмма Лайонна, чьи двадцать портретов можно увидеть в Королевской библиотеке… — Гамильтон, Эмма (1765–1815) — английская авантюристка; родилась в графстве Чешир, в семье деревенского кузнеца по фамилии Лайон; не достигнув и 15 лет, вынуждена была искать работу; выполняла обязанности прислуги в нескольких богатых семьях до 1782 г., когда стала хозяйкой большого дома молодого аристократа-холостяка, 33-летнего Чарлза Гревилла, и получила возможность учиться и развивать свои природные дарования; в 1784 г. Эмма познакомилась с дядей Гревилла сэром Уильямом Гамильтоном (см. примеч. к гл. I), в 1791 г. стала его женой; во время пребывания в 90-х гг. мужа в качестве посла в Неаполе сблизилась с Нельсоном; после его гибели продолжала жить вместе с их дочерью Горацией Нельсон-Томпсон; скромная пенсия, которой она могла располагать, казалась ей ничтожной, росли ее долговые обязательства, и к концу жизни финансовое положение семьи оказалось безнадежным; несколько последних месяцев жизни Эмма провела во Франции, недалеко от Кале, куда она бежала от преследований кредиторов, где и скончалась 15 января 1815 г.

Подробная история ее жизни изложена Дюма в романе «Воспоминания фаворитки», написанном в жанре псевдомемуаров.

Некоторые портреты Эммы Гамильтон, созданные художником Ромни (см. примеч. к гл. III), находятся в Национальной галерее в Лондоне. Это крупнейшая картинная галерея Англии — одно из самых полных хранилищ Западной Европы; основана в 1824 г.; ее коллекция собрана преимущественно в XIX в.

Другая часть упомянутых Дюма портретов находится в лондонской Национальной портретной галерее, отделении Национальной галереи, основанном в 1856 г. и открытом для публики в 1859 г. При отборе произведений, помещаемых в Национальной портретной галерее, главное внимание обращается не на качество портрета и имя художника, а на известность выбранной модели.

… это Шампионне … кто, как и Марсо, Гош, Клебер, Дезе, как мой отец, имел счастье не дожить до конца царства свободы… — Перечисленные имена принадлежат представителям плеяды талантливых военачальников эпохи Великой французской революции.

Марсо, Франсуа Дегравьер (1769–1796) — французский генерал, выслужившийся из рядовых; участник войны с первой коалицией европейских государств; за выдающуюся храбрость получил прозвище «лев французской армии»; погиб в бою.

Гош (Ош), Луи Лазар (1768–1797) — французский генерал (1793), начавший службу рядовым; в 1789 г. перешел на сторону Революции; по политическим взглядам — якобинец; участник войны против первой антифранцузской коалиции и подавления контрреволюционного восстания в Вандее; один из талантливейших полководцев Республики; предполагают, что он был отравлен.

Клебер, Жан Батист (1753–1800) — сын каменщика, родом из Эльзаса; начал военную карьеру на австрийской службе, в 1792 г. вступил волонтёром в революционную армию и уже в 1793 г. стал генералом; участвовал в войне с первой антифранцузской коалицией и в подавлении мятежа в Вандее; в 1798 г. принимал участие в Египетской экспедиции и после отъезда Бонапарта во Францию командовал войсками, оставшимися в Египте; убит в Каире в июне 1800 г.

Дезе (Дезэ, Дез’Э) де Вейгу, Луи Шарль Антуан (1768–1800) — королевский офицер, принявший сторону Революции; участник первой и второй Итальянских кампаний Бонапарта и похода в Египет; погиб в бою; один из самых талантливых генералов Республики; пользовался огромной любовью солдат.

Дюма, Тома Александр Дави де ла Пайетри (1762–1806) — побочный сын богатого колониста на острове Сан-Доминго маркиза де ла Пайетри (1714–1786) и рабыни-негритянки Луизы Сезетты Дюма (ум. в 1772 г.); в 1776 г. вступил в драгунский королевский полк под именем Дюма; в начале кампании 1792 г. принимал участие в сражениях, которые вели французские революционные войска, и вскоре обратил на себя внимание своей отвагой, атлетическим сложением и геркулесовой силой. В 1794 г. генерал Дюма был назначен командующим армии, действовавшей в Восточных Пиренеях; в 1797 г. служил в Италии под командованием Бонапарта; в следующем году принимал участие в Египетской экспедиции. На обратном пути Дюма попал в плен к неаполитанцам, провел в тюрьме два года (1799–1801) и был там отравлен, что превратило его в инвалида. Генерал Дюма сохранил до конца жизни непоколебимую верность республиканским принципам, вследствие чего был отстранен Бонапартом от службы и умер в почетной бедности.

Под «концом царства свободы» здесь, видимо, нужно понимать установление в 1804 г. империи Наполеона.

… великие и поэтичные фигуры, что появляются и блистают во время политических катаклизмов: во Франции они именуются Дантоном, Камиллом Демуленом, Бироном, Байи, госпожой Ролан… — Дантон, Жорж Жак (1759–1794) — виднейший деятель Французской революции; депутат Конвента, вождь правого умеренного крыла якобинцев; был казнен.

Демулен, Камилл (1760–1794) — французский политический деятель и публицист (по образованию юрист-адвокат); после назначения Дантона министром юстиции стал его секретарем; разделял многие его идеи, в частности с осени 1793 г. начал активно выступать за отказ от политики террора; казнен вместе с Дантоном.

Бирон, Арман Луи (1747–1793) — генерал французской республиканской армии; командовал войсками, действовавшими на северо-западной границе, а затем на юге Франции; в 1793 г. одержал несколько побед над участниками восстания в Вандее и их союзниками, однако вскоре заявил о нежелании вести войну против своих сограждан. Революционное правительство — Комитет общественного спасения — не приняло его доводов; в июле он был обвинен в измене, арестован и в конце того же года казнен по приговору Революционного трибунала.

Байи, Жан Сильвен (1736–1793) — французский астроном и политический деятель; член Французской академии; в первые годы Великой французской революции принимал активное участие в политической жизни, принадлежал к умеренному крылу революционеров; занимал пост мэра Парижа; в эпоху террора был арестован, предан революционному суду по обвинению в сговоре с королевским двором и казнен.

Ролан де Ла Платьер, Манон Жанна (урожденная Флипон; 1754–1793) — жена Жана Ролана, одного из лидеров жирондистов; хозяйка политического салона; оказывала большое влияние на политику жирондистов, была автором многих их программных документов; после установления якобинской диктатуры казнена.

… а в Неаполе — Этторе Карафа, Мантонне, Скипани, Чирилло, Чимароза, Элеонорой Пиментель. — Карафа, Этторе, граф ди Руво (1763–1799) — в молодости путешествовал по Франции; после возвращения в Неаполь принял активное участие в якобинском движении; в 1795 г. был заключен в замок Сант’Эльмо, бежал и вернулся на родину с французскими войсками; в чине полковника республиканской армии участвовал во многих военных экспедициях; по приговору королевского суда был обезглавлен 4 сентября 1799 г.

Мантонне, Габриэле (1764–1799) — офицер, ученый-математик; принадлежал к знатной дворянской семье выходцев из Савойи; военную карьеру начал в 12 лет; в кампании 1798 г. против французов участвовал в чине капитана артиллерии; в дни Партенопейской республики получил звание генерала и выполнял обязанности министра сухопутных и морских вооруженных сил, а также министра внешних сношений; реорганизация правительства привела его на пост председателя Законодательной комиссии. Королевская джунта приговорила Мантонне к смертной казни, и приговор был приведен в исполнение 24 сентября 1799 г.

Скипани, Джузеппе, герцог Диано (1739–1799) — участник якобинского движения в Неаполитанском королевстве; много лет, вплоть до июня 1798 г., провел в тюрьме; после освобождения недолгое время был офицером королевской армии, а в период существования Партенопейской республики в чине генерал-лейтенанта участвовал в многочисленных экспедициях, направлявшихся в различные провинции для подавления контрреволюционных мятежей. 14 апреля созданный Скипани «Легион Брутии» был разгромлен отрядом сторонников короля, а сам он попал в плен, был перевезен на остров Искья и казнен 19 июля 1799 г.

Чирилло, Доменико Леоне (1739–1799) — потомственный врач, ботаник, профессор Неаполитанского университета, автор многочисленных научных работ, высоко ценившихся многими известными европейскими учеными; до начала революции 1799 г. не участвовал в политической жизни Неаполя, хотя всегда сочувствовал республиканцам; после вступления в Неаполь французских войск отклонил предложение Шампионне войти в состав Временного правительства, заявив о своем желании заняться организацией помощи бедным согражданам. Однако после роспуска Временного правительства, осуществленного в марте 1799 г., Чирилло возглавил Законодательную комиссию; был казнен 29 октября 1799 г.

Чимароза, Доменико (1749–1801) — один из самых талантливых оперных композиторов Италии XVIII в.; европейской известностью пользовались его комические оперы, особенно «Тайный брак»; в 1787–1792 гг. жил и работал в России и был, по свидетельству одного из придворных, «обласкан всеми»; в 1799 г. по предложению революционного правительства написал музыку для республиканского гимна, что послужило причиной его ареста в декабре этого же года; оказавшись в тюрьме, написал кантату, посвященную Фердинанду IV; король был возмущен таким «оппортунизмом», однако стремление композитора заслужить благосклонность двора несомненно ускорило его освобождение.

Фонсека, Элеонора Пиментель де (1752–1799) — поэтесса, журналистка, основательница и редактор газеты «Неаполитанский монитор»; родилась в Риме в семье португальского дворянина, вскоре после ее рождения переселившегося в Неаполь; литературные способности ее ярко проявились уже в детстве: она обладала даром импровизатора, писала стихи на латинском и итальянском языках. В возрасте 25 лет Элеонора вышла замуж за немолодого неаполитанского дворянина, офицера, но уже через несколько лет стала жить отдельно; ее единственный ребенок умер в раннем возрасте, и основным содержанием ее жизни стала литература и наука. Обладая серьезными знаниями в области математики, физики и естествознания, главное внимание она уделяла изучению экономических проблем и гражданского права; на протяжении многих лет исповедовала идею просвещенной монархии и даже одну из своих работ посвятила Фердинанду IV; неаполитанский двор не раз награждал ее специальными премиями. Но с течением времени совершился ее переход от идеала монархического к идеалу демократическому, чему способствовала Французская революция. В октябре 1798 г. она была арестована по подозрению в сочувствии республиканским идеям, а 22 января 1799 г., находясь в замке Сант’Эльмо, вместе с другими патриотами участвовала в провозглашении Партенопейской республики; на протяжении последующих месяцев принимала самое деятельное участие в политической жизни Неаполя; казнена 20 августа 1799 г.

Газета «Неаполитанский монитор» («Monitore napolitano») выходила два раза в неделю со 2 февраля до 9 июня 1799 г.

I

Галера — парусно-гребное судно, существовавшее в VII–XVIII вв. во флотах почти всех европейских государств; галеры имели длину до 60 м, ширину до 7,5 м, осадку до 2 м и до 32 пар весел.

… Между скалой, которую Вергилий, поместив здесь могилу Гекторова трубача, назвал Мизеной… — Вергилий, Публий Марон (70–19 до н. э.) — древнеримский поэт, автор поэм «Буколики» и «Георгики», а также героического эпоса «Энеида», посвященного подвигам и странствиям Энея, одного из героев Троянской войны (похода героев греческой мифологии на город Трою в Малой Азии); в поэме нашли отражение древнегреческие мифы и местные италийские легенды.

По преданию, Мизенский мыс, ограничивающий Неаполитанский залив с запада, получил свое название по имени Мизена — сына повелителя ветров Эола, трубача предводителя троянцев Гектора. После гибели Гектора он перешел на службу к Энею. На пути из Трои в Италию Мизен утонул в море во время шторма и был похоронен Энеем на упомянутом мысе. История Мизена описана Вергилием в шестой книге «Энеиды».

… и мысом Кампанелла, который видел на одном из своих склонов рождение изобретателя буссоли, а на другом — скитания изгнанника и беглеца, автора «Освобожденного Иерусалима»… — Мыс Кампанелла — оконечность полуострова Сорренто, ограничивающего Неаполитанский залив с восточной стороны.

Буссоль — геодезический и артиллерийский инструмент; служит для определения горизонтальных углов между магнитным меридианом и направлением на какой либо предмет. Согласно легендам, буссоль изобрел в сер. XV в. Флавио Биондо (позднее он принял фамилию Джойя), житель приморского города Амальфи, расположенного к 25 км к северо-востоку от мыса Кампанелла.

Автор христианской героической поэмы «Освобожденный Иерусалим», посвященной первому крестовому походу, итальянский поэт Торквато Тассо (1544–1595) был родом из города Сорренто, находящегося к северо-западу от мыса Кампанелла, и первые годы жизни провел в городе Салерно, к востоку от Неаполя. Спасаясь от политических преследований, его отец, секретарь князя Салернского, скрылся из Салерно и в 1554 г. забрал к себе сына. С этого времени и начинаются беспрерывные скитания Тассо. Одержимый болезненной религиозностью и манией преследования, Тассо в 1577 г. бежал из города Феррары, где он тогда жил, в Сорренто, а затем скитался по итальянским городам до 1579 г., когда был заключен в больницу для умалишенных; выйдя оттуда в 1586 г., продолжал скитальческую жизнь.

… обширный амфитеатр холмов, что протягивает одну свою руку до Низиды, а другую до Портичи… — Низида — остров в западной части Неаполитанского залива, близ мыса Позиллипо, к юго-западу от него.

Портичи — город и порт на побережье Неаполитанского залива к юго-востоку от Неаполя; расположен у подножия вулкана Везувий.

… чтобы прижать благодатный город к склонам горы Сант’Эльмо, увенчанной, подобно каменной короне на челе современной Партенопеи, древней крепостью государей-анжуйцев. — Имеется в виду замок Сант’Эльмо; заложен в XIII в. на носящем то же название холме (неаполитанский район Вомеро); перестроен в XVI в.; в описываемое в романе время служил тюрьмой.

Как повествуют древние греческие и римские легенды, город Партенопея (см. примеч. к предисловию) возник рядом с могилой сирены (см. примеч. к гл. XXII) Партенопы, которая не вынесла мучений неразделенной любви и покончила с собой, бросившись в море и превратившись в утес. Современной Партенопеей назван здесь Неаполь, стоящий на месте этого города.

Государи-анжуйцы — монархи из Анжуйской династии, которая в средние века находилась у власти в ряде европейских стран. Основателями ее были графы Анжу, чьи владения находились в Северо-Западной Франции. Первым представителем династии в Южной Италии и в Сицилии был брат французского короля Людовика IX Святого (см. примеч. к гл. XXXVI), граф Анжу и Прованса, правивший под именем Карла I (1227–1285; царствовал с 1266 г.). Власть анжуйцев над Южной Италией продолжалась до 1442 г., Сицилия же была потеряна ими в 1302 г.

… На колокольне храма святого Фердинанда, возвышающегося на углу улицы Толедо и площади Святого Фердинанда… — Улица Толедо — одна из главных магистралей Неаполя; проложенная от королевского дворца вблизи залива через центр в северном направлении, пересекает весь город.

Площадь Святого Фердинанда (соврем, площадь Триесте и Тренто) — примыкает к западному фасаду королевского дворца; название получила в честь церкви, построенной иезуитами в XVII в. и с 1767 г. посвященной святому Фердинанду.

Фердинанд III Святой (1199–1252) — король Кастилии и Леона (1230), изгнавший мавров из Кордовы (1236) и Севильи (1248) и канонизированный в 1671 г., один из святых покровителей Испании; день его почитания — 30 мая.

… пушки форта делл’Ово, Кастель Нуово и Кастель дель Кармине… — Форт делл’Ово — Кастель делл’Ово («Замок-яйцо»; назван так потому, что в основании имеет овальную форму), одно из старинных укреплений Неаполя; расположен на берегу Неаполитанского залива (ныне на городской набережной).

Кастель Нуово («Новый замок») — замок-крепость на берегу Неаполитанского залива; заложен в XIII в.; в 1279–1292 гг., в период правления основателя Анжуйской династии Карла I, была построена главная башня; в последующие столетия появились новые сооружения: Часовня наместника — в нач. XIV в., Триумфальная арка — в XV в.

Кастель дель Кармине — старинное укрепление в городской черте восточной части старого Неаполя, вблизи церкви Санта Мария дель Кармине; строительство его было начато в 1381 г.; к настоящему времени от него остались лишь руины.

… направлялась в открытое море в сопровождении десяти — двенадцати барок поменьше… — Барка — здесь: быстроходное судно, распространенное в западноевропейских странах в эпоху позднего средневековья и строившееся по типу галеры.

… судно, что могло бы поспорить в роскоши с «Буцентавром», везущим дожа на бракосочетание с Адриатикой. — Имеется в виду отличавшееся роскошью отделки и величиной гребное судно, на котором начиная с XVI в. правители Венеции, дожи, выходили в Адриатическое море и, в знак господства Республики над морем, бросали туда перстень, тем самым как бы сочетаясь с ним браком; получило название в честь сказочного чудовища, получеловека-полубыка.

… принадлежал он к старинному княжескому роду Караччоло, представители которого привыкли быть послами королей и любовниками королев. — Караччоло — одна из самых древних и богатых семей Неаполя, многие представители которой вплоть до XVIII в. были королевскими посланниками. Любовником неаполитанской королевы был Серджиани Караччоло (см. примеч. к гл. V).

… палуба была затянута пурпурным тентом, украшенным гербом Обеих Сицилий… — Герб Королевства обеих Сицилии состоял из нескольких элементов: над венком, сплетенным из двух дубовых ветвей, парит корона, а в его центре находится заключенная в круг белая лилия — геральдический знак династии Бурбонов, которая тогда правила в Неаполе.

… на мундирах виднелись золотые ключи, свидетельствовавшие о том, что особы эти имеют честь состоять камергерами. — Камергер — почетное придворное звание, не обязывающее к постоянной службе при дворе и не влияющее на получение военных и гражданских чинов; знак отличия камергера — прикрепленный к его мундиру на поясе со стороны спины золотой ключ.

… Фердинанд IV… Божьей милостью король Обеих Сицилий и король Иерусалима, инфант Испанский, герцог Пармы, Пьяченцы и Кастро, наследный великий князь Тосканы… — Фердинанд владел указанными землями (фактически или номинально) и титулами в силу исторической традиции или родственных связей.

Титул короля Иерусалима неаполитанские Бурбоны унаследовали от Фридриха II Гогенштауфена (1194–1250), императора (с 1212 г.) и короля Сицилии (с 1197 г.). Иерусалимское королевство было создано в 1099 г. участниками первого крестового похода; Фридрих II получил титул короля Иерусалимского в результате шестого крестового похода (1228–1229), который он возглавлял.

Парма и Пьяченца окончательно перешли в руки Бурбонской династии по Ахенскому мирному договору, увенчавшему войну за Австрийское наследство (1740–1748).

Кастро — родовое владение семьи Фарнезе, к которой принадлежала жена испанского короля Филиппа V, деда Фердинанда, Елизавета, принцесса Пармская (1692–1766).

Великим герцогством Тосканским владел с 1738 г. отец неаполитанской королевы Марии Каролины — Франц Стефан Лотарингский (см. примеч. к гл. XVIII); с 1790 г. великим герцогом был его внук Фердинанд III (см. примеч. к гл. XLVIII), племянник Фердинанда и Марии Каролины; титул наследного князя означает здесь, видимо, признание наследственных прав Фердинанда при отсутствии прямого наследника правящего великого герцога.

… золотые кольца с драгоценными античными камеями. — Камея — ювелирное украшение, резной камень (большей частью слоистый с выпуклым изображением); носится в кольце, в виде броши, подвески и т. д.

… Он носил только два ордена — Святого Януария и красную ленточку ордена Бани… — Святой Януарий (Сан Дженнаро) — католический святой, епископ города Беневенто (см. примеч. к гл. IX), почитаемый как главный покровитель Неаполя; после мученической смерти, случившейся около 305 г. в Поццуоли (город вблизи Неаполя) святой Януарий и семь его сподвижников были похоронены недалеко от места казни на Марсовом поле; через некоторое время их останки были перевезены в Неаполь (район Каподимонте), где в катакомбах, носящих имя Сан Дженнаро, сохранились свидетельства почитания его уже в эпоху раннего средневековья: относящееся к V в. изображение фигуры святого с нимбом и монограммой Иисуса Христа над головой и надпись «Святой мученик Януарий»; в IX в. его мощи были перевезены в Беневенто, затем в Монтеверджине, откуда в 1497 г. возвратились в Неаполь. Всемирной известностью пользуется чудо, связанное с кровью святого Януария, которое на протяжении многих веков ежегодно повторяется 19 сентября (в день принятия им мученичества) и в ряде других случаев; чудо заключается в том, что кровь, хранящаяся в тщательно закупоренных ампулах, переходит из твердого состояния в жидкое вне зависимости от температуры во внешней среде; ампулы в свою очередь хранятся в специальном ларце с двумя хрустальными стенками, отделанными металлом; ларец находится на строгом попечении канцелярии архиепископа Неаполя и совета, состоящего из двенадцати знатных граждан города.

Орден Святого Януария был основан в 1738 г. королем Карлом III по случаю его свадьбы с принцессой Марией Амелией; знак ордена представляет собой большой бело-красный четырехконечный крест с раздвоенными концами (т. н. «мальтийский»), увенчанный короной; в середине креста находится изображение святого Януария в епископском облачении.

Орден Бани — один из высших английских орденов, учрежденный в 1399 г. королем Генрихом IV; с 1815 г. им награждали не только за военные, но и за гражданские заслуги; название происходит от слова bath (англ. «баня», «купель»): перед вручением знака отличия новопосвященных рыцарей купали в воде; знак ордена представляет собой крест, в середине которого находятся скипетр с розой и чертополохом и три короны.

… То был сэр Уильям Гамильтон, молочный брат короля Георга III… — Гамильтон, Уильям (1730–1803) — происходил из древнего аристократического рода герцогов Гамильтонов, но, как младший сын, не унаследовал ни состояния, ни титула; в молодости имел определенно выраженную склонность к изучению естественных наук и археологии, но из-за отсутствия достаточных средств вынужден был около одиннадцати лет прослужить в гвардии (с 1747 г.); после женитьбы на своей родственнице Кэтрин Гамильтон, владевшей богатым поместьем, получил возможность оставить военную службу; в 1764 г. благодаря связям в высшем свете был назначен на пост посла в Неаполе, который занимал 36 лет; при назначении получил рыцарский крест ордена Бани и право называться сэром; в 1782 г. сэр Уильям овдовел; в сентябре 1791 г. женился на Эмме Лайонне, с которой познакомился во время приезда в Лондон в 1784 г.

Мать Уильяма Гамильтона, происходившая из семьи Аберкорн, в свое время была кормилицей короля Георга III.

Георг III (1738–1820) — английский король и курфюрст германского государства Ганновер в 1760–1820 гг.; стремился к личному правлению страной; периодически страдал умопомешательством и в 1811 г. окончательно сошел с ума; в годы его царствования Англия стала ведущим участником европейских коалиций против революционной, а потом наполеоновской Франции.

… маркиз Маласпина, адъютант короля… — Маласпина, Филиппо (ум. в 1857 г.) — маркиз, сын придворного Карла III, офицер королевской армии, адъютант и доверенное лицо короля; непоколебимый сторонник власти Бурбонов; после бегства двора на Сицилию получил приказ сопровождать кардинала Руффо во время его похода на Неаполь; в 1837 г. в Ливорно было напечатано его сочинение «Замечания на Исторические записки аббата Д. Саккинелли» («Osservazioni alle Memorie storiche dell’abate D. Sacchinelli»), посвященное неаполитанским событиям 1799 г.

… группа, напоминавшая картину кисти Ангелики Кауфман… — Кауфман, Анна Мария Ангелика (1741–1807) — швейцарская художница-портретистка и автор картин на мифологические, исторические и религиозные сюжеты, много лет жившая в Италии. Написанные ею портреты находятся во многих музеях и частных коллекциях различных стран, особенно Англии, где она провела около пятнадцати лет (1765–1780). Принадлежащий ее кисти семейный портрет неаполитанских Бурбонов хранится в картинной галерее дворца Каподимонте.

… это была не кто иная, как дочь Марии Терезии, сестра Марии Антуанетты. — Мария Терезия (1717–1780) — императрица Священной Римской империи с 1740 г., мать Марии Антуанетты и Марии Каролины.

Мария Антуанетта (1755–1793) — королева Франции в 1774–1792 гг., с 1770 г. жена Людовика XVI; во время Революции была вдохновительницей реакции; казнена после падения монархии.

… отдыхал в своем гареме в Сан Леучо… — В 1773 г. по приказу Фердинанда IV недалеко от Казерты был сооружен охотничий домик. Через некоторое время он был перестроен и стал служить местом многодневного пребывания королевской семьи, нужды которой обеспечивали крестьяне, переселенные из других мест. Но постепенно с ростом их числа многие уже не имели возможности получить работу в имении и стали заниматься домашним шелкопрядением. В 1778 г. Фердинанд IV приказал перестроить старое здание таким образом, чтобы оно включало в себя не только королевскую резиденцию, но и шелкопрядильную мануфактуру, которая получила название колонии Сан Леучо; ее устройство и деятельность определялись специальными законодательными актами, разработанными в период сотрудничества Бурбонов с представителями неаполитанского просвещения. На основе этого законодательства (основные положения его были опубликованы в 1785 г.) рабочим колонии предоставлялись различные привилегии и некоторые социальные гарантии.

… В своих интимных отношениях с какой-нибудь современной Сапфо она, несомненно, действовала как наследница Фаона, которого Венера одарила склянкой с драгоценным маслом, чтобы он мог внушать необоримую любовь. — Сапфо (Сафо; первая пол. VI в. до н. э.) — древнегреческая поэтесса; стояла во главе содружества девушек из знатных семей, воспевая красоту и любовь подруг; с ее именем связывают женскую однополую, т. н. «лесбийскую» любовь; согласно одной из легенд, отвергала мужскую любовь, за что была наказана богиней любви и красоты Афродитой (рим. Венерой): по воле богини она влюбилась в Фаона и, когда тот не ответил ей взаимностью, покончила жизнь самоубийством.

Фаон — молодой лодочник с острова Лесбос в Эгейском море; согласно мифу, однажды перевез на лодке Венеру, ничего не испросил за это, и получил от богини в дар сосуд с благовониями, сделавшими его прекраснейшим из смертных.

… потом взгляд постепенно прояснялся, и ему являлась богиня. — Здесь содержится намек на эпизод из «Энеиды» (I, 402–405): в явившейся Энею женщине по ее величественному виду герой узнает свою мать Венеру.

… могла бы потягаться умом, изяществом и красотой с гречанкой Аспазией, египтянкой Клеопатрой и римлянкой Олимпией. — Аспазия (V в. до н. э.) — греческая гетера (женщина, ведущая свободный образ жизни); подруга, затем жена Перикла (см. примеч. к гл. LXXIII); отличалась умом и красотой; в ее доме собирались художники и поэты. Клеопатра (69–30 до н. э.) — дочь египетского царя Птолемея XI, египетская царица, возлюбленная римских полководцев Юлия Цезаря (см. примеч. к гл. II) и Марка Антония (см. примеч. к гл. XXXII); была известна своей красотой, образованностью и любовными похождениями; после поражения в войне с Римом покончила с собой. Олимпия Мальдакини — авантюристка, любовница своего родственника папы Иннокентия X (в миру — Джамбаттиста Памфили; 1574–1655; папа с 1644 г.), избранного на престол в результате ее интриг.

… из-под бровей, словно выведенных кистью Рафаэля… — Рафаэль, Санти (1483–1520) — великий итальянский живописец и архитектор, представитель Высокого Возрождения; в своих картинах (в том числе в многочисленных изображениях Богоматери) воплотил возвышенные человеческие идеалы.

… не холодные статуи, вышедшие из-под античного резца, а восхитительные, трепещущие создания Жермена Пилона… — Пилон, Жермен (1535–1590) — известный французский скульптор, занимавший при дворе короля Карла IX (см. примеч. к гл. XVII) пост главного контролера портретных изображений и наблюдавший также за чеканкой монет и медалей. Самое известное произведение Пилона — скульптурная часть надгробного памятника королю Генриху II (см. примеч. к гл. LXXI), созданного для аббатства Сен-Дени (три фации, поддерживавшие бронзовую урну, в которой хранилось сердце короля).

Грации (гр. хариты) — первоначально античные божества плодородия; затем богини красоты и радости, олицетворения женской прелести.

… уста у нее были как у крестницы феи, той принцессы, что с каждым словом роняла жемчужину, а с каждой улыбкой — алмаз… — В сказке французского поэта и критика Шарля Перро (1628–1703) «Волшебница» добрая и вежливая девушка с каждым словом роняет изо рта жемчуг, розу или драгоценный камень, а злая и грубая — змею, жабу или крысу.

… на ней был простой кашемировый хитон… — Кашемир — легкая шерстяная, полушерстяная или хлопчатобумажная ткань; название получила от области Кашмир в Индии.

Хитон — у древних греков род широкой, падающей складками одежды, льняной или шерстяной.

… в наряде крестьянки из Аверсы… — Аверса — город в Кампании, в 20 км к северу от Неаполя.

… наследник престола Франческо, герцог Калабрийский. — Франческо I Бурбон (1777–1830) — король Обеих Сицилии с 1825 г.; второй сын Фердинанда IV и Марии Каролины; получил титул наследного принца и герцога Калабрийского в 1778 г. после смерти старшего брата; более образованный и воспитанный, чем отец, Франческо не обладал его энергией и настойчивостью; спокойный и мягкий характер часто мешал ему принимать самостоятельные решения, противостоять воле родителей; его образованность не сочеталась с большими способностями: в течение всей жизни он сохранял любовь к античной литературе, но этот интерес проявлялся главным образом в цитировании общеизвестных отрывков из нее.

… виднелся всего лишь один орден — Мальтийский крест, что может быть пожалован только человеку из знатного рода, известного не менее двухсот лет. — Мальтийский крест, или орден Святого Иоанна Иерусалимского, — знак отличия военно-монашеского Мальтийского ордена; существовал в виде награды ветвей ордена, обосновавшихся в ряде европейских стран; в Италии жаловался лицам дворянского происхождения и христианского вероисповедания, сделавшим необходимый взнос в кассу ордена; представляет собой золотой эмалированный четырехконечный крест с раздвоенными концами; носился сначала на четках, затем на шейной цепи или в петлице.

Сам же военно-монашеский Мальтийский орден (орден Святого Иоанна Иерусалимского, или орден иоаннитов, госпитальеров) был основан в 1099 г. в Палестине крестоносцами для обороны их владений от мусульман. Орденские рыцари приносили обеты послушания, бедности, целомудрия и т. д., но, кроме того, обязывались ухаживать за больными, для чего организовали в Иерусалиме госпиталь с церковью во имя святого Иоанна Иерусалимского при нем, чем и объясняется наименование «госпитальеры». После изгнания крестоносцев из Палестины иоанниты обосновались сначала на острове Родос, а с XVI в. — на острове Мальта, откуда в 1798 г. были изгнаны захватившими остров французами. В кон. XVIII в. центр ордена переместился в Россию (при этом русский император, как его великий магистр, получил право жаловать орденские знаки Иоанна Иерусалимского, которыми был награжден, например, А. В. Суворов), а в нач. XIX в. — в Италию под покровительство римского папы. В конце того же столетия орден превратился в благотворительную организацию.

… то был знатный неаполитанец кавалер Сан Феличе… — Для создания образа этого персонажа своего романа Дюма использовал имя мужа главной героини — Андреа дельи Монти Сан Феличе (см. примеч. к предисловию). Реальный Сан Феличе ни в коей мере не обладал ни мудростью, ни богатством, которыми наделил своего героя автор. Кавалер — звание, которое в Италии означает принадлежность к дворянскому сословию.

… она была эрцгерцогиня из надменного рода Габсбургов… — Габсбурги — немецкая императорская и королевская династия, правившая в Священной Римской империи германской нации в 1273–1806 гг. (с перерывами), в Австрийской империи и Австро-Венгерской монархии в 1804–1918 гг. и в Испании в 1516–1700 гг.

… звали ее Клементиной Австрийской. — Мария Клементина Австрийская (ум. в 1801 г.) — дочь императора Леопольда II (см. примеч. к гл. XIII); с 1797 г. супруга Франческо, герцога Калабрийского.

… Дочь, которую она прижимала к сердцу … была вторая Мария Каролина… — Мария Каролина (1798–1870) — старшая дочь короля Франческо I, с 1816 г. жена герцога Беррийского, племянника французского короля Людовика XVIII (см. примеч. к гл. LXXV); широкую известность получила ее попытка в 1832 г. поднять во Франции восстание в пользу своего сына, наследника Бурбонов, свергнутых Июльской революцией 1830 г.; после ареста и огласки факта ее второго, тайного брака и рождения в нем ребенка отошла от политической деятельности. Герцогиня Беррийская — героиня романа Дюма «Волчицы Машкуля» (1858).

… она станет супругою герцога Беррийского… — Герцог Беррийский, Шарль Фердинанд (1778–1820) — французский принц, второй сын графа д’Артуа, будущего короля Карла X (см. примеч. к гл. LXXV). На нем были сосредоточены надежды роялистов на продолжение рода Бурбонов, так как его дядя король Людовик XVIII и старший брат герцог Ангулемский не имели детей.

… кинжал Лувеля превратит ее во вдову… — Лувель, Пьер Луи (1783–1820) — сын купца, рабочий-седельник; служил в артиллерийских частях французской армии; фанатично ненавидел Бурбонов, считал их врагами Франции, чей род не имел прав на существование, 13 февраля 1820 г. смертельно ранил герцога Беррийского, и тот через день скончался; был присужден к смерти и казнен.

… она — одна из всей старшей ветви Бурбонов — оставит по себе во Франции добрую память. — Во Франции династия Бурбонов во второй пол. XVII в. разделилась на две линии: старшую, королевскую (см. примеч. к предисловию) и младшую — дом Орлеанов, основателем которой был брат Людовика XIV герцог Филипп I Орлеанский (1640–1701).

… наслаждаясь звуками упоительной музыки, которой ведал славный Доменико Чимароза… — См. примеч. к предисловию.

… галера прошла мимо Резины, Портичи, Торре дель Греко… — Эти города находятся на берегу Неаполитанского залива, у подножия Везувия: Резина (с 1969 г. — Геркуланум) — в 10 км к юго-востоку от Неаполя, Торре дель Греко — в 12 км, а Портичи (см. примеч. к гл. I) лежит между ними.

… ветерком, дувшим со стороны Байев и столь роковым для чести римских матрон. — Байи — приморское селение близ Неаполя, к западу от него; во времена Римской империи было излюбленным местом отдыха и развлечений римской знати, известным царившей там легкостью нравов.

Возможно, здесь скрыт намек на строки римского поэта Проперция (Секст Аврелий Проперций; ок. 47 — ок. 15 до н. э.):

Только как можно скорей покинь ты развратные Байи:

Многих к разлуке привел берег злокозненный их,

Берег, что исстари был целомудренным девам враждебен.

Сгиньте ж любви палачи — байские злые ключи!

(«Элегии», I, 11, 27–30; перевод Л. Остроумова.)

Матрона — в Древнем Риме знатная женщина, мать семейства.

… дважды в год зацветали пестумские розы. — Здесь явно намек на стих Вергилия:

Я, вероятно б, воспел, каким прилежаньем украсить

Пышные можно сады и розарии Пестума, дважды

В год цветущие …

(«Георгики», IV, 119; перевод С. Шервинского.)

Пестум — селение на берегу залива Салерно, к юго-востоку от Неаполя.

…на горизонте, еще далеко от Капри и мыса Кампанелла, показались очертания военного корабля… — Капри (древн. Капрея) — небольшой гористый остров в Тирренском море в 30 км к юго-востоку от Неаполя; от мыса Кампанелла отделен широким проливом.

… на гафеле был учтиво поднят красный английский флаг. — Гафель — наклонная рея (брус, прикрепленный к мачте судна); служит для подъема флага и сигналов; на парусных судах к нему крепят верхнюю кромку косого паруса.

Подъем флага на мачте в военном флоте при встрече с другим кораблем в море является, так же как орудийный салют, знаком приветствия.

Английский военно-морской флаг («джек») представляет собой красное полотнище, перечеркнутое двумя бело-синими крестами, прямым и косым.

II

… Командовал им коммодор Горацио Нельсон, только что уничтоживший французский флот при Абукире, тем самым отняв у Бонапарта и у республиканской армии всякую надежду на возвращение во Францию. — Коммодор — первый адмиральский чин в британском и некоторых других флотах.

В 1798–1801 гг. Францией по инициативе и под командованием Бонапарта была предпринята военная экспедиция в Египет (сам он оставался там до 1799 г.). Это предприятие имело целью завоевание новой колонии, защиту интересов французских коммерсантов в Восточном Средиземноморье и создание плацдарма для борьбы с Англией на Востоке, прежде всего базы для дальнейшего наступления на Индию, главную английскую колонию. Директория тем охотнее согласилась с планами Бонапарта, что надеялась на длительное удаление, а может быть, и гибель ставшего опасным популярного генерала. После завоевания долины Нила и неудачного похода в Палестину французы закрепились в Египте. Однако еще раньше в сражении у мыса Абукир (при впадении Нила в Средиземное море; соврем. Абу-Кир) 1–2 августа 1798 г. английская эскадра под водительством Нельсона (см. примеч. к предисловию) уничтожила французский флот, сопровождавший экспедицию Бонапарта. Таким образом, французская армия лишилась свободного сообщения со своей страной и фактически оказалась в Египте отрезанной. В 1801 г. она была вынуждена капитулировать перед турками и англичанами. Бонапарт, Наполеон (1769–1821) — французский государственный деятель и полководец, реформатор военного искусства; во время Революции — генерал Республики; в ноябре 1799 г. совершил государственный переворот и, при формальном сохранении республиканского образа правления, получил всю полноту личной власти, установив т. н. режим Консульства; в 1804 г. стал императором под именем Наполеона I; в апреле 1814 г., потерпев поражение в войне против коалиции европейских держав, отрекся от престола и был сослан на остров Эльбу в Средиземном море; весной 1815 г. ненадолго вернул себе власть (в истории этот период называется «Сто дней»), но, потерпев окончательное поражение, был сослан на остров Святой Елены в Атлантическом океане, где и умер.

… грозного врага Франции, пролившего ее лучшую, чистейшую кровь при Абукире и Трафальгаре… — О битве при Трафальгаре см. примеч. к предисловию.

… они становятся Ганнибалом и Сципионом, Цезарем и Помпеем… — Ганнибал (или Аннибал; 247/246–183 до н. э.) — знаменитый карфагенский полководец и государственный деятель, непримиримый враг Рима; внес большой вклад в развитие военного искусства.

Сципион — по-видимому, Публий Корнелий Сципион Африканский Старший (ок. 237 — ок. 183 до н. э.), прославленный римский полководец; покорил большую часть Испании, возглавлял римские войска в Африке во время Второй Пунической войны (218–201 до н. э.) между Римом и Карфагеном; одержал победу над Ганнибалом при Заме (202 г. до н. э.).

Цезарь, Гай Юлий (102/100–44 до н. э.) — древнеримский полководец, политический деятель и писатель, диктатор; был убит заговорщиками-республиканцами.

Помпей, Гней (106–48 до н. э.) — древнеримский полководец и политический деятель, консул 70, 55 и 52 гг. до н. э.; за свои победы получил прозвище «Великий»; вначале — противник сената и союзник Цезаря, потом его противник в борьбе за власть; был разбит Цезарем при Фарсале в Греции (48 г. до н. э.), после чего бежал в Египет, где был убит.

… Родился он в Бёрнем-Торпе, деревушке в графстве Норфолк… — Норфолк — графство на востоке Англии у побережья Северного моря; главный город — Норидж; Бёрнем-Торп находится в 35 км к северо-западу от Нориджа.

… Дядя Нельсона, служивший во флоте и состоявший в родстве с Уолполами… — Имеется в виду Морис Саклинг (1725–1778), брат матери Нельсона, урожденной Марии Саклинг.

Уолполы — английская семья, давшая в XVIII–XIX вв. несколько политических деятелей, членов парламента и литераторов. Наиболее известен из них Роберт Уолпол, первый граф Орфорд (1676–1745), лидер партии вигов, премьер-министр (1715–1717 и 1721–1742), при котором окончательно сложилась действующая до сих пор система управления страной кабинетом министров во главе с лидером партии, получившей большинство в парламенте. Современником Нельсона был сын Роберта Уолпола, Хорас (или Горацио), второй граф Орфорд (1717–1797) — политический деятель и литератор.

… взял его в качестве гардемарина… — Гардемарин — в английском флоте кон. XVIII в. молодой человек, готовящийся к экзамену на первый офицерский чин и проходящий морскую практику на военном корабле.

… Юноша побывал у полюса… — Эта экспедиция состоялась в апреле-октябре 1773 г.

… он женился на вдове по имени миссис Нисбет… — Нисбет, Фрэнсис (Фанни; род. в 1758 г.) — жена Нельсона с 1787 г.; по мнению ряда исследователей, роман, возникший между ним и Фрэнсис, носил рассудочный характер, сильная страсть не была главной причиной их брака. После смерти мужа леди Нельсон получила от английского правительства значительную пенсию и большие ежегодные выплаты в счет его наследственного имущества.

… он взял с собою ее сына от первого брака, подростка по имени Джошуа. — Нисбет, Джошуа — английский морской офицер, пасынок Нельсона; спас ему жизнь при штурме Тенерифе, переправив раненого адмирала с берега на флагманский корабль.

… адмирал Трогов и генерал Моде сдали Тулон англичанам… — Трогов, Жан Оноре, граф де (1751–1794) — французский адмирал, роялист; в августе 1793 г. во время контрреволюционного восстания в Тулоне сдал англичанам находившиеся там французские военные корабли; после подавления восстания эмигрировал в Испанию и вскоре умер.

Моде — возможно, здесь опечатка: в соответствующем контексте романа «Воспоминания фаворитки» упомянут не Моде (Maudet), a Мандес (Mandès) — граф, генерал и комендант гарнизона Тулона.

Тулон — военно-морская база Франции на Средиземном море; в мае 1793 г. там началось контрреволюционное восстание. В июле роялисты, возглавлявшие его, передали город и порт английским, испанским и пьемонтским войскам. Республиканской армии удалось освободить Тулон только в декабре 1793 г.

… в английском посольстве на углу набережной и улицы Кьяйа. — Улица Кьяйа, одна из старейших в Неаполе (была известна еще в древнеримскую эпоху), находится в западной части Неаполя, в природной трещине, образовавшейся между окрестными холмами; в эпоху средневековья застраивалась богатыми домами и монастырями; ведет от королевского дворца в юго-западном направлении к набережной Кьяйа; в том месте, где она выходит на набережную, располагается дворец Калабритто, служивший резиденцией английского посла.

… нос у него был орлиный, как у многих военных, вследствие чего Цезарь и Конде похожи на хищных птиц… — Дюма здесь имеет в виду часто повторяемый им образ из «Божественной комедии» Данте («Ад», IV, 123): «И хищноокий Цезарь, друг сражений» (перевод М. Лозинского).

Конде — Луи де Бурбон, принц Конде (1621–1686) — французский полководец, прозванный «Великий Конде»; одержал много побед в войнах середины и второй половины XVII в.; один из вождей Фронды (движения дворянства и буржуазии против абсолютизма во Франции в 1648–1653 гг.); после ее поражения сражался против Франции на стороне Испании.

… Нельсон рассчитывал найти свою смерть при взятии Кальви, где он потерял глаз… — Кальви — небольшая крепость на северо-западном берегу острова Корсика; в июне 1794 г. была осаждена английскими войсками и флотом и в августе сдалась. Нельсон участвовал в осаде Кальви в качестве одного из командиров блокирующей эскадры.

… в походе на остров Тенерифе, когда он лишился руки… — В июле 1797 г. небольшая английская эскадра под командованием Нельсона совершила нападение на порт Санта-Крус-де-Тенерифе на острове Тенерифе из группы Канарских в Атлантическом океане, чтобы захватить т. н. «золотой галион» — корабль с грузом золота из испанских колоний в Америке. Несмотря на то что эффект внезапности был утрачен, Нельсон все же высадил десанты и атаковал крепость, которая успела приготовиться к обороне. Из-за его грубой ошибки атаки англичан были отбиты с большими потерями. Часть атаковавших попала в плен, а сам адмирал был тяжело ранен в руку, которую пришлось тут же ампутировать.

… Ему поручили блокировать французский флот в Тулонском порту… — Нельсон во главе сильной эскадры блокировал Тулон в апреле — мае 1798 г., поскольку английское командование было обеспокоено подготовкой в этом порту крупной морской экспедиции, о назначении которой ничего не было известно. Обманутый затем распространенными Бонапартом слухами, что тулонский флот готовится для нападения на Ирландию, Нельсон стал ожидать его при выходе из Средиземного моря у Гибралтара. Однако, получив сведения, что французы двинулись в восточном направлении и заняли Мальту, адмирал бросился искать французскую эскадру в Египте, куда прибыл раньше экспедиции Бонапарта. Так как в Египте о Бонапарте, естественно, ничего еще не знали, Нельсон поплыл искать его в Константинополь. Эта цепь ошибок Нельсона позволила Египетской экспедиции беспрепятственно достичь цели.

… флот ускользнул у него из-под рук, по пути занял Мальту и высадил в Александрии тридцатитысячную армию. — Мальта была занята отнюдь не по пути — это входило в стратегические планы Бонапарта, желавшего иметь промежуточный укрепленный пункт между Францией и Египтом. Для этого он заранее вошел в сношения с рыцарями-французами. Французский флот подошел к острову 9 июня 1798 г. На следующий день, после отказа впустить его корабли в гавань, Бонапарт высадил десант. 12 июня Мальта сдалась; по договору о капитуляции орден передал свои владения Французской республике, на острове был оставлен французский гарнизон. Французская армия высадилась в Египте 30 июня — 2 июля 1798 г. в рыбацком поселке Марабу в нескольких километрах от Александрии. Сам город был с боем занят французами 2 июля.

… запастись водой и продовольствием в портах Мессины и Сиракузы, в Калабрии же получить лес для замены поломанных мачт и рей. — Мессина — см. примеч. к предисловию.

Сиракуза — портовый город на юго-востоке Сицилии.

Калабрия — полуостров и область на юго-западной оконечности Апеннинского полуострова, напротив острова Сицилия.

Рея (рей) — часть деревянных деталей парусного вооруженного корабля; крепится своей серединой к мачте и служит для несения прямых парусов.

… Королевство обеих Сицилий было связано с Францией мирным договором… — В 1796 г. успехи революционной Франции и начавшийся распад направленной против нее первой коалиции европейских держав заставили неаполитанских Бурбонов смирить на время свою антиреспубликанскую ярость. Установление французского военного господства над значительной частью Северной Италии, явившееся результатом наступления Итальянской армиии под командованием Бонапарта, его призывы к созданию «Свободной Италии» привели к полному крушению надежд неаполитанского двора. Никакие репрессии не могли предотвратить распространение идей Французской революции. После подписания Парижского мира с Францией (11 октября 1796 г.), условия которого были продиктованы Бонапартом, Фердинанд IV вынужден был согласиться с назначением нового французского посла Гара́ и обещать прощение всем политическим заключенным, за которых будет просить французское правительство.

«Вильгельм Телль» — корабль назван по имени героя швейцарской народной легенды, борца против владычества Австрии, меткого стрелка из лука.

… приказал позвать капеллана, дабы получить последнее напутствие… — Капеллан — здесь: военный священник на корабле.

… В ненависти этого человека к Франции чувствовалось дыхание титана. — Титаны — в древнегреческой мифологии боги старшего поколения, олицетворение стихийных сил природы; дали жизнь олимпийским богам; были побеждены ими после десятилетней борьбы и заключены в Тартар, в страшную бездну, которая находится в самой глубине Космоса.

… Быстроходное судно доставило … английскому адмиралтейству весть о победе Нельсона… — Английское адмиралтейство — высший орган управления военно-морскими делами в Англии, исполняющий функции морского министерства.

… Бонапарт, герой Тулона и 13 вандемьера… — Во время осады Тулона республиканцами артиллерийский капитан Бонапарт указал надежнейший путь взятия города: захватить командующие портом высоты и прогнать поддерживающий роялистов английский флот артиллерийским огнем. План этот был выполнен, и Тулон пал. Этот успех открыл Бонапарту путь к славе и к карьере: он был произведен сразу в бригадные генералы.

12–13 вандемьера (4–5 октября 1795 г.) Бонапарт подавил в Париже мятеж роялистов; имя его уже на следующий день получило широкую известность в столице; эта заслуга Бонапарта способствовала назначению его командующим Итальянской армией.

Вандемьер (месяц сбора винограда) — первый месяц года по республиканскому календарю; соответствовал 22 сентября — 21 октября.

… прославившийся в битвах при Монтенотте, Дего, Арколе и Риволи, победивший Больё, Вурмзера, Альвинци и принца Карла… — Дюма перечисляет здесь некоторые сражения первой Итальянской кампании Бонапарта в 1796–1797 гг.

В сражении у Монтенотте (в Северной Италии, в 60 км к западу от Генуи) 12 апреля 1796 г. были разбиты главные силы австрийцев.

Дего (в 6 км к северу от Монтенотте) был взят у австрийцев 14–15 апреля 1796 г.

В сражении у селения Арколе (в Северной Италии, к западу от Падуи) 15–17 ноября 1796 г. Бонапарт нанес поражение австрийцам.

Риволи — селение (в Северной Италии, на реке Адидже, к северо-западу от Вероны), около которого 14 января 1797 г. Бонапарт нанес поражение австрийским войскам.

Больё, Иоганн Петер (Жан Пьер; 1725–1819) — австрийский фельдмаршал, бельгиец по происхождению; участник войны первой коалиции европейских держав против Франции; в 1796 г., столкнувшись в Италии с Бонапартом, проиграл ему несколько сражений (Монтенотте, Миллезимо и др.) и передал командование австро-сардинскими войсками Вурмзеру.

Вурмзер, Дагоберт Сигизмунд, граф фон (1724–1797) — австрийский генерал; участник войны против революционной Франции; в 1795 г. командовал армией на Рейне; в следующем году был направлен в Италию, где, стараясь остановить наступление Бонапарта, неоднократно вступал в сражения с французской армией, но потерпел ряд неудач. Понесенные поражения вынудили Вурмзера укрыться в крепости Мантуя, при обороне которой он проявил храбрость и упорство; однако отсутствие продовольствия и распространение среди солдат болезней послужили причиной его согласия на почетную капитуляцию (2 февраля 1797 г.).

Альвинци фон Барберек, Йозеф (1735–1810) — один из самых талантливых генералов Австрийской империи; в конце 1796 г. принял командование над армией, которая должна была снять осаду крепости Мантуи, оборонявшейся войсками Вурмзера; 15–17 ноября 1796 г. потерпел поражение при Арколе. Попытка Альвинци добиться реванша закончилась его новым поражением в битве при Риволи, а через две недели пала Мантуя.

Принц Карл — Карл Людвиг Иоганн Габсбург (1771–1847), австрийский эрцгерцог, третий сын императора Леопольда II, прославленный военачальник; в 1796 г. успешно командовал армией на Рейне и одержал ряд побед над французами; после разгрома в Италии армии генерала Альвинци попытался изменить ход кампании, но задача эта, при учете потерь, понесенных при Арколе, Риволи и Мантуе, стала невыполнимой; он был разбит Бонапартом в ряде сражений, что привело к заключению перемирия в Леобене (Штирия), подписанного в апреле 1797 г. на выгодных для Франции условиях; в 1798–1800 гг. руководил военными действиями против Франции в Швейцарии и Южной Германии; в 1801–1809 гг. провел преобразования в австрийской армии; в 1805–1809 гг. военный министр; в 1809 г., потерпев поражение в войне с Наполеоном, вышел в отставку.

… превзошел Ганнибала и Сципиона… — См. примеч. выше.

… задумал завоевать Египет, чтобы прославиться, как Александр и Цезарь… — Александр Македонский (356–323 до н. э.) — царь Македонии с 336 г. до н. э., великий полководец и завоеватель; создал огромную державу, в которую вошли многие страны Ближнего и Среднего Востока, однако она распалась после его смерти. Египет, входивший до этого в персидскую державу Ахеменидов, был без сопротивления занят Александром в 332–331 гг. до н. э.

Цезарь (см. примеч. выше) прибыл в Египет во второй пол. 48 г. до н. э. в ходе гражданской войны за власть в Риме. Его вмешательство во внутренние дела страны вызвало мощное восстание в Александрии. Одержав победу, он подчинил страну римскому влиянию.

… На гигантской шахматной доске — долине Нила… где слоны носят имя Камбиза, короли — Сезостриса, королевы — Клеопатры… — Камбиз II (ум. в 522 г. до н. э.), персидский царь, предпринявший в 525 г. до н. э. поход на Египет, провозглашенный там фараоном и присоединивший страну к державе Ахеменидов.

Сезострис — собирательное имя египетского фараона в античной литературе. Некоторые авторы отождествляли его с Рамзесом II, время правления которого в 1317–1251 гг. до н. э. было периодом политического подъема и могущества Древнего Египта.

… от Георга III — звание пэра Великобритании… — Пэры — представители высшей аристократии в феодальном государстве, составляющие особую корпорацию и обладающие известными правами и привилегиями. Пэры в Англии — часть титулованной аристократии, входящая вместе с англиканскими епископами в верхнюю палату парламента — палату лордов, пользовавшуюся в XVIII–XIX вв. огромным политическим влиянием в стране.

… от палаты общин — титул барона Нильского и Бёрнем-Торпского… — Палата общин — низшая, выборная палата английского парламента. Здесь у Дюма неточность: титулы в Великобритании жаловались и жалуются до сих пор не парламентом, а королем.

… от ирландского парламента… — Ирландия, первая английская колония, тем не менее с кон. XIII в. имела свой парламент, в котором, правда, преобладающим влиянием пользовались английские лорды, владевшие ирландскими землями. Но после подавления освободительного восстания 1798 г. страна была лишена всякой автономии, а ирландские парламентарии с 1 января 1801 г. включены в состав палаты общин.

… от Ост-Индской компании… — Имеется в виду компания (1600–1858) английских купцов, торговавшая с Ост-Индией (куда входила территория современной Индии и некоторых стран Южной и Юго-Восточной Азии); имела собственную армию и аппарат колониального управления.

… от султана… — Имеется в виду Селим III (1761–1808) — турецкий султан в 1789–1807 гг.; участвовал в войне второй антифранцузской коалиции (1798–1801); пытался предотвратить распад Османской империи с помощью реформ, однако был свергнут с престола в результате мятежа, заключен в крепость, а затем казнен.

… от короля Сардинии… — Имеется в виду Карл Эммануил IV Савойский (1751–1819) — король Сардинского королевства (Пьемонта) в 1796–1802 гг.; в декабре 1797 г. был свергнут с престола революционным движением, развернувшимся в стране под влиянием Французской революции и побед Бонапарта в Италии, и бежал на остров Сардиния, сохранив свои материковые владения лишь номинально. Когда 26 мая 1799 г. в Турин вошла русская армия, А. В. Суворов, исполняя официальную инструкцию своего правительства, попытался вернуть трон Карлу Эммануилу, но столкнулся с сопротивлением Австрии, требовавшей, чтобы управление гражданскими делами в Пьемонте оставалось в руках ее представителей. Позиция Австрии заставила Карла Эммануила в июне 1802 г. отречься от престола. В 1815 г. он стал членом ордена иезуитов.

Закинф (Занте) — греческий остров в Ионическом море из группы Ионических; с кон. XV в. принадлежал Венеции, а по договору 1797 г. был передан Французской республике; в конце октября 1798 г. был освобожден русской эскадрой адмирала Ф. Ф. Ушакова (1745–1817), посланной в 1798–1800 гг. из Черного моря в Средиземное для помощи там морским и сухопутным силам государств-участников второй антифранцузской коалиции.

Палермо — один из древнейших городов Сицилии; в XI–XIII вв. — столица Сицилийского королевства; в 1799 и 1806–1815 гг. столица Фердинанда IV после его бегства из Неаполя; ныне — административный центр одноименной провинции.

… от его друга Бенжамина Хэллоуэлла… — Хэллоуэлл-Керью, сэр Бенжамин (1760–1834) — английский военный моряк, участник войн с Французской республикой и подавления Партенопейской республики, адмирал (1830). Приведенное ниже удостоверение и письмо Хэллоуэлла к Нельсону были опубликованы в третьем томе издания «Донесения и письма вице-адмирала лорда виконта Нельсона» (см. примеч. к гл. LXI).

Грот-мачта — вторая от носа и последующие, кроме кормовой, мачты на многомачтовом парусном судне.

… Достопочтенному Нельсону, К. Б. — То есть кавалеру и баронету.

… долгое время хранился на его полубаке. — Полубак — частично утопленная в корпус судна надстройка в его носовой оконечности; используется для размещения служебных помещений.

… пренебрегая тем, что подумает об этом французский посол Гара́ … тот самый, что прочел Людовику XVI смертный приговор… — Гара́, Жозеф Доминик (1749–1833) — французский политический деятель и литератор, депутат Генеральных штатов 1789 г. (к этому же времени относится начало его журналистской деятельности); депутат Учредительного собрания и Конвента, постоянно лавировавший между жирондистами и якобинцами; в 1792–1793 гг. был министром юстиции и в этом качестве должен был сообщить Людовику XVI (1754–1793), королю Франции с 1774 г., низложенному в 1792 гг., о смертном приговоре, вынесенном ему Конвентом (см. примеч. к гл. IV); в 1793 г. — министр внутренних дел; в последующие годы читал курсы лекций по философии и политике; во время Империи — граф, сенатор, член Французской академии; после изгнания Наполеона был выслан из Парижа.

В данном случае у Дюма анахронизм: Гара́ занимал пост французского посла в Неаполе в январе — мае 1798 г., то есть ко времени описываемого приезда Нельсона он был уже отозван.

… Королева … находилась в это время под двойной угрозой — из-за присутствия французских войск в Риме и провозглашения Римской республики. — Французские войска заняли Рим 11 февраля 1798 г. Тогда же при их содействии была свергнута светская власть папы, а 15 февраля Папская область была провозглашена республикой, во главе которой стали представители местной либеральной буржуазии. В ноябре 1798 г. Рим был занят неаполитанскими войсками (см. об этом ниже), вскоре снова вытесненными оттуда французами. Римская республика, принявшая конституцию по образцу французской, просуществовала до сентября 1799 г., когда поражения Франции в войне со второй коалицией вынудили ее оставить Рим. Город был вторично занят неаполитанскими войсками, и светская власть папы восстановлена.

… указ о пожаловании Нельсону титула герцога Бронте… — В данном случае Дюма несколько смещает события: патент Нельсону на герцогский титул датирован 13 августа 1800 г.

Бронте — город в северо-восточной части Сицилии.

… подарил ему от себя лично шпагу, пожалованную Людовиком XIV своему внуку Филиппу V, когда тот уезжал в Испанию, чтобы взойти на королевский престол… — Людовик XIV (1638–1715) — король Франции с 1643 г.; его царствование — время наивысшего расцвета французского абсолютизма. Упомянутый эпизод относится к многолетней войне Франции с коалицией европейских держав за т. н. Испанское наследство (1701–1714), поводом для которой было признание в 1700 г. испанским королем Карлом II (1661–1700; царствовал с 1665 г.) единственным своим законным наследником герцога Анжуйского, внука Людовика XIV.

Филипп V (1683–1746) — второй внук Людовика XIV, первый король Испании из династии Бурбонов (с 1700 г.); до вступления на испанский трон носил титул герцога Анжуйского, издавна принадлежавший принцам французского королевского дома.

… затем шпага перешла к сыну Филиппа V, дону Карлосу, когда тот отправился на завоевание Неаполя. — Дон Карлос — испанский король Карл III (см. примеч. к предисловию).

В 30-х гг. XVIII в. Испания воспользовалась большой европейской войной за т. н. Польское наследство (1733–1735), а фактически за гегемонию в Европе, чтобы вернуть себе итальянские владения, уступленные Австрии после войны за Испанское наследство. В начале 1734 г. дон Карлос двинулся с испанской армией из Пармы и Пьяченцы в Северной Италии, герцогом которых он был, на Неаполитанское королевство. Страна восстала против австрийского господства, перешла на сторону Карла, и в мае он торжественно вступил на неаполитанский престол. До конца года его сторонниками была также завоевана Сицилия и взяты крепости, еще удерживаемые австрийцами в самой Италии.

III

Флинт — город на западе Англии в графстве Флинтшир северо-восточной части Уэльса.

… перекочевал из графства Флинтшир в графство Чешир… — Чешир — графство в Западной Великобритании на берегу Ирландского моря; старинный промышленный район; главный город — Честер.

… она встретила известную лондонскую куртизанку по имени мисс Арабелла… — Мисс Арабелла — возможно, речь идет об английской актрисе Мери Робинсон, в 1780–1782 гг. содержанке принца Уэльского, будущего Георга IV (см. примеч. ниже).

… художник писал эскиз с валлийской крестьянки… — Валлийцы — жители полуострова Уэльс (Валлис) на западе Великобритании. Уэльс населен потомками древнего кельтского населения Англии, сохранившими в известной степени свой язык и обычаи.

Шиллинг — английская монета и денежно-счетная единица; одна двадцатая часть фунта стерлингов.

Гинея — английская золотая монета крупного достоинства, стоимостью в 21 шиллинг; начала чеканиться в 1663 г. из золота, привезенного из Гвинеи (что и дало ей название); как ценовая единица сохранилась до второй пол. XX в.

… «Джордж Ромни, Кавендиш-сквер, № 8»… — Ромни, Джордж (1743–1802) — известный английский художник-портретист; не имея возможности получить профессиональное образование, в течение четырех лет был учеником странствующего художника, а в возрасте девятнадцати лет поселился в Лондоне и через некоторое время добился первых успехов; широкую известность приобрел во второй пол. 70-х гг., после возвращения из Италии, где он провел два года; познакомился с Эммой в 1782 г. и вскоре написал, используя ее как натурщицу, несколько картин на мифологические и литературные сюжеты, которые считаются лучшими его работами.

Кавендиш-сквер — большая площадь с садом в западной части Лондона XVIII в.

… на маленькой улочке Вильерс, которая выходила одним концом к Темзе, а другим — к Стренду. — Стренд — одна из центральных улиц Лондона; проходит через квартал театров и дорогих магазинов. Улица Вильерс ведет от Стренда к Темзе в юго-восточном направлении.

Лестер-сквер — небольшая площадь в центре Лондона, недалеко от Стренда, к востоку от Кавендиш-сквер.

Друри-Лейн — один из старейших лондонских театров; сооружен по заказу драматурга Томаса Киллигрю (1612–1683), содержавшего собственную труппу актеров; на основании грамоты Карла II Стюарта (1630–1685; король с 1660 г.) получил название Королевского театра; первый спектакль был сыгран на его сцене 7 мая 1663 г.

«Ромео и Джульетта» — трагедия великого английского поэта и драматурга У. Шекспира (1564–1616).

… она была любовницей принца-регента, которому едва исполнилось семнадцать лет. — Имеется в виду наследник английского престола принц Уэльский Георг (1762–1830); в 1811–1820 гг. во время болезни своего отца Георга III — регент Англии; в 1820–1830 гг. король под именем Георга IV: был известен распутным образом жизни.

… английская Фрина, по воле злых языков превратившись в Сапфо… — Под именем Фрина известна афинская гетера Мнесарета, служившая моделью прославленному древнегреческому скульптуру Праксителю (ок. 390 — ок. 330 до н. э.) для его статуи Афродиты Книдской.

Сапфо — см. примеч. к гл. I.

… война, которую Англия вела в американских колониях… — Имеется в виду Война за независимость (1775–1783) североамериканских колоний Англии, в результате которой эти колонии добились самостоятельности и образовали новое государство — Соединенные Штаты Америки.

… принудительная вербовка в матросы… — В XVIII в. одним из способов пополнения людского состава английского флота было насильственное привлечение на службу. Матросов забирали с торговых (даже иностранных) судов, ловили с помощью специальных отрядов в портах и т. д.

… она уговорила подругу очаровать адмирала Джона Пейна. — Пейн, Джон Уиллет (1752–1803) — английский контр-адмирал, друг и доверенное лицо принца Георга Уэльского, с 1788 г. — член парламента.

… Эмма была не из числа женщин, подобных Дидоне, что покончила с собою из-за измены Энея. — Дидона — легендарная основательница и царица Карфагена, возлюбленная Энея, героиня «Энеиды»; взошла на костер, когда Эней, повинуясь воле богов, покинул ее и оставил Карфаген («Энеида», IV, 583–704).

… единственным исходом стал для нее тротуар Хеймаркета… — Хеймаркет — улица в центре Лондона; примыкает с одной стороны к кварталу аристократических клубов, а с другой — к улице Пикадилли, району ночных развлечений.

… То был пресловутый доктор Грехем, таинственный адепт некоего сладострастного мистицизма… — Грехем, Джеймс (1745–1794) — английский врач, известный своими мистификациями; родился в Шотландии в семье шорника; закончил Эдинбургский университет, где получил специальность медика по болезням глаз, уха, горла и носа; несколько лет провел в Северной Америке; вернувшись в Англию, в 1775 г. поселился в Лондоне и открыл необычное медицинское заведение, сведения о котором поражали воображение англичан и рождали самые фантастические слухи; холл дома Грехема, расположенный рядом с входом, был украшен костылями, от которых отказались его пациенты; в верхних комнатах находились замысловатые электрические машины, опутанные проводами, магнетическое кресло, специальная ванна, через которую пропускался электрический ток, различные химические препараты; составными элементами действа, призванного удивить и покорить пациента, были также живописные полотна, скульптура, оконные витражи, впечатление от которых усиливали музыка, благовония и, наконец, огромного роста ливрейные лакеи; в 1781 г. Грехем демонстрировал публике Эмму Лайонну в виде богини здоровья.

Адепт — приверженец какого-либо учения или религии.

… свою Венеру-Астарту он нашел в образе Венеры Стыдливой. — Астарта — женское божество плодородия, почитавшееся в Финикии: покровительница оплодотворяющей силы природы, богиня брака и любви; в античной мифологии нередко отождествлялась с Афродитой-Венерой. В некоторых областях Греции и Рима Венера-Астарта считалась богиней грубой чувственности.

… он поместил ее на ложе Аполлона, под покрывало, прозрачнее той сети, в которой Вулкан держал плененную Венеру на виду у Олимпа… — Аполлон — в древнегреческой мифологии бог солнечного света, блюститель космической и человеческой гармонии, пластического совершенства, бог искусства и художественного вдохновения.

Вулкан (гр. Гефест) — в античной мифологии бог-кузнец, покровитель ремесла, муж Венеры-Афродиты. Здесь имеется в виду сатирический рассказ из древнегреческой мифологии: Гефест, уличив свою жену в прелюбодеянии с богом войны Ареем (или Аресом, рим. Марсом), накрыл любовников на их ложе не зримыми глазу сетями и в таком виде представил богам-олимпийцам.

Олимп — горный массив в Греции; в древнегреческой мифологии — священная гора, местопребывание верховных богов, которые поэтому называются «олимпийцами»; здесь — собрание всех богов.

… Апеллес и Фидий были побеждены. — Апеллес из Колофона (кон. IV в. до н. э.) — древнегреческий художник; прославился своими портретами Александра Македонского, а также изображениями олимпийских богов, написанными для многих греческих храмов. Ему принадлежит открытие энкаустики — восковой живописи, выполняемой горячим способом (расплавленными красками).

Фидий (нач. V в. — 432/431 до н. э.) — древнегреческий скульптор, архитектор, мастер литейного дела, декоратор; в 450 г. до н. э. руководил художественным оформлением Афин, способствуя их превращению в культурный центр всей Греции; произведения его до нашего времени не сохранились; представление о них дают описания в литературе и многочисленные копии.

… стал рисовать ее в разных видах — в образе Ариадны, вакханки, Леды, Армиды… — Ариадна — в древнегреческой мифологии царевна с острова Крит, возлюбленная афинского героя Тесея, который был привезен на съедение чудовищу Минотавру, получеловеку-полубыку, обитавшему в лабиринте, откуда невозможно было найти выход. Тесей вошел в лабиринт, разматывая клубок ниток, полученных от Ариадны (отсюда возникло выражение «нить Ариадны» — путеводная нить), убил Минотавра, вышел на волю, следуя нити, и бежал на родину со своими друзьями и Ариадной. Однако по воле богов, предназначивших девушку в жены богу вина и виноделия Дионису (рим. Бахусу, или Вакху), он был вынужден покинуть ее на одном из островов.

Вакханки — неистовые женщины, спутницы Диониса-Вакха.

Леда — в древнегреческой мифологии царица города Спарты; в большинстве сказаний о ней — возлюбленная верховного бога-громовержца Зевса, который явился к ней в образе лебедя. Сюжет «Леда и лебедь» весьма распространен в изобразительном искусстве средних веков и нового времени.

Армида — одно из действующих лиц в поэме Тассо «Освобожденный Иерусалим» (см. примеч. к гл. I), владелица роскошных волшебных садов, название которых стало нарицательным; поэтическая красавица, увлекшая многих рыцарей.

… ныне в Королевской библиотеке хранится серия рисунков, изображающих эту чаровницу во множестве сладострастных поз… — См. примеч. к предисловию.

… сэр Чарлз Гревилл из знаменитой семьи Уорвика, прозванного «делателем королей»… — Гревилл, Чарлз (1762–1832) — английский аристократ, пятый сын тогдашнего графа Уорвика.

Уорвик (правильнее: Уорик) — старинное семейство, возвысившееся при короле Вильгельме I Завоевателе (1066–1087).

Ричард Невилл граф Уорвик (1428–1471) играл выдающуюся роль во время т. н. войны Алой и Белой розы (1455–1485) — борьбе за престол двух ветвей английского королевского дома: Ланкастеров (в гербе их была алая роза) и Йорков (в гербе — белая роза); переходя с одной стороны на другую, способствовал возведению на царство нескольких представителей враждующих династий, за что был прозван «делателем королей»; погиб в бою.

Однако род «делателя королей» пресекся вместе с ним, а затем угасло и потомство его дочери. Гревиллы не принадлежали к семейству Невиллов: они получили их наследство в нач. XVII в., а титул графов Уорвик — в сер. XVIII в.

… она декламировала стихи не хуже миссис Сиддонс… — Сиддонс, Сара (1755–1831) — знаменитая английская трагическая актриса; после дебюта в провинции в течение многих лет (с 1775 г.) выступала на сцене театра Друри-Лейн; славу принесло ей исполнение главных ролей в пьесах У. Шекспира.

… влюбленный лишь в афинские мраморы и статуи Великой Греции… — Великая Греция — группа древнегреческих городов в Южной Италии; возникали начиная с VIII в. до н. э.; отличались высокой культурой; в III в. до н. э. попали под власть Рима.

… живая красота может взять верх над холодной и бледной красотой Праксителя и Фидия. — Пракситель (ок. 390 — ок. 330 до н. э.) — греческий скульптор; его произведения, в т. ч. впервые изображавшие обнаженную Афродиту (Афродита Книдская), известны по поздним римским копиям.

Фидий — см. примеч. выше.

Набережная Кьяйа (Ривьера Кьяйа) — одна из самых богатых и красивых улиц Неаполя, место прогулок; проходит в западной части Неаполя параллельно побережью Неаполитанского залива, отделенная от него обширным парком; застроена дворцами и виллами знати.

… Всем известны события 1789 года, то есть взятие Бастилии и возвращение из Версаля Людовика XVI и Марии Антуанетты… — Бастилия — крепость на окраине Парижа, позже вошла в черту города; известна с XIV в.; служила тюрьмой для государственных преступников; 14 июля 1789 г. была взята восставшим народом, и этот день считается началом Великой французской революции.

Версаль — дворцово-парковый ансамбль в окрестности Парижа, юго-западнее города; архитектурный шедевр мирового значения; построен Людовиком XIV во второй пол. XVII в.; до Французской революции — главная королевская резиденция.

Королевская семья вынуждена была оставить Версаль по требованию беднейшего населения столицы: 5 октября 1789 г. многотысячная толпа парижан, главным образом женщин, доведенная до отчаяния тяжелым положением с продовольствием в городе, двинулась на Версаль, требуя хлеба, а 6 октября народ ворвался во дворец и заставил короля с семьей переехать в Париж.

… драма 1793 года — их казнь… — Людовик XVI был казнен 21 января 1793 г., а Мария Антуанетта — 16 октября 1793 г.

… события 1796–1797 годов, то есть победы Бонапарта в Италии… — Имеется в виду первая Итальянская кампания Бонапарта, в ходе которой впервые в полной мере проявилось его полководческое дарование. Победы Бонапарта над войсками Сардинского королевства (Пьемонта) и Австрии обеспечили победу Франции в войне с первой европейской коалицией.

IV

Кабельтов — единица длины в мореходной практике, одна десятая морской мили — 185,2 м.

«God save the King!» («Боже, храни короля!») — национальный гимн Великобритании; слова и музыка его анонимны и восходят к нескольким политическим песням и гимнам XVII в.; в 1740 г. был аранжирован и исполнен в честь дня рождения короля Георга II (1683–1760, правил с 1727 г.); с 1745 г. исполнение гимна считалось знаком лояльности к королевской власти. В разное время и разными исследователями авторами музыки гимна назывались композиторы Джон Булль (1563–1628), Джон Кэри (ум. в 1743 г.) и Георг Фридрих Гендель (1685–1759).

… приказал лечь в дрейф… — то есть расположить паруса таким образом, чтобы одни сообщали ему движение вперед, а другие — назад. В итоге корабль, попеременно совершая движения в противоположные стороны, в итоге остается на месте.

… почувствовал себя если не в христианском раю, так, по меньшей мере, в Магометовом… — Магомет (Мухаммед; ок. 570–632) — арабский религиозный и политический деятель, основоположник религии ислама.

Согласно Корану, священной книге ислама, в раю праведников услаждают прекрасные девы — гурии.

… лентой только что учрежденного королем ордена Святого Фердинанда «За заслуги»… — Этот орден был учрежден позже, в 1800 г., в честь возвращения Бурбонов в Неаполь после падения Партенопейской республики. Патроном ордена считался святой Фердинанд III (см. примеч. к гл. I); имелось две степени ордена (с 1810 г. — три). Знак ордена — увенчанная короной шестиконечная звезда с белыми бурбонскими лилиями между лучами и с изображением святого Фердинанда в центре; имел девиз «Fidei et Merito» (лат. «Вере и Добродетели») и носился на темно-синей ленте с красной каймой.

… по сути, она нарекала его герцогом Грома Небесного, ибо Бронт — имя одного из трех циклопов, ковавших молнии Юпитера в огненных безднах Этны. — В древнегреческой мифологии упоминаются две разновидности циклопов: дикие великаны-пастухи и, как здесь, — три сына Урана — Неба и Геи — Земли, одноглазые великаны, искусные кузнецы, помощники Вулкана — Гефеста; циклопы выковали Юпитеру — Зевсу его оружие — молнии.

Имя одного из циклопов Бронт — по-древнегречески «гром». Дюма указывает здесь на его сходство с названием города, имя которого входило в герцогский титул Нельсона (см. примеч. к гл. II).

Этна — действующий вулкан на острове Сицилия, самая высокая огнедышащая гора в Европе (высота 3323 м).

… передал командование «Авангардом» Генри, своему флаг-капитану… — Флаг-капитан — офицер, выполняющий обязанности начальника штаба соединения военных кораблей.

… остров Капри … был куплен у неаполитанцев или, вернее сказать, взят Августом в обмен на остров Искья… — Август (63 до н. э. — 14 н. э.) — древнеримский государственный деятель и полководец; до 27 г. до н. э. носил имя Гай Юлий Цезарь Октавиан; с 27 г. до н. э. первый римский император (под именем Цезаря Августа).

Искья (древн. Энария) — небольшой остров в Тирренском море, в 25 км к юго-западу от Неаполя.

Светоний (см. примеч. к гл. XXXVI) рассказывает эту историю так: «Когда на острове Капри с его приездом вновь поднялись ветви древнего дуба, давно увядшие и поникшие к земле, он пришел в такой восторг, что выменял у неаполитанцев этот остров на остров Энарию» («Божественный Август», 92).

… ученые рассуждения о Тиберии, его двенадцати виллах… — Тиберий Клавдий Нерон (42 до н. э. — 37 н. э.) — римский император Тиберий Цезарь Август с 14 г. н. э.; с 27 г. н. э. поселился на Капри, где вел уединенный образ жизни, управляя Империей и руководя римским сенатом путем переписи.

Тиберий построил на Капри двенадцать великолепных вилл в честь двенадцати богов, главная из них носила имя Юпитера; виллы эти поочередно, каждая в течение месяца, служили главной крепостью острова и резиденцией императора.

… по всей вероятности, Лазурный грот был известен и древним… — Лазурный грот — неглубокая пещера в прибрежных скалах на северном берегу Капри; известна чрезвычайно живописным темно-голубым светом, разлитым внутри нее и создаваемым отсветами заливающей ее морской воды и рассеянными солнечными лучами, которые проникают через трещины в каменном своде.

Описанию острова Капри Дюма посвятил главу «Капрея» своей книги путевых очерков о поездке по Средиземному морю «Сперонара»(1842).

… коменданты четырех неаполитанских фортов наблюдали в подзорные трубы… за флагманской галерой… — Имеются в виду Кастель дель Кармине, Кастель Нуово, Кастель делл’Ово и Кастель Сант’Эльмо.

Прочида — остров у входа в Неаполитанский залив, к юго-западу от Мизенского мыса.

Сирокко — сильный теплый и сухой южный или юго-восточный ветер в Средиземноморье, приносящий из пустынь Северной Африки и Аравии большое количество пыли и песка.

… Прежде всего направились в храм святой Клары… — Имеется в виду один из самых старых и самых известных храмов Неаполя (в ит. произношении — Санта Кьяра); его строительство осуществлялось с 1310 по 1328 гг. в стиле французской готики мастерами Карла Анжуйского; в XVIII в. был перестроен в стиле барокко; находится в центре города на одноименной улице, к северу от королевского дворца и неподалеку от улицы Толедо.

«Te Deum» (точнее: «Te Deum laudamus» — «Тебе, Бога, хвалим») — христианское благодарственное песнопение.

… Нельсон, сэр Уильям и Эмма Лайонна, как еретики… — Нельсон и супруги Гамильтон принадлежали к официальной в Великобритании англиканской церкви, одному из течений протестантизма. Поэтому, с точки зрения католиков-итальянцев, они были отступниками от истинной веры, еретиками.

… Молебен служил монсиньор Капече Дзурло, неаполитанский архиепископ… — Капече Дзурло (или Дзуроло), Джузеппе Мария (1711–1801) — архиепископ Неаполя с 1782 г., кардинал, друг королевской семьи; был заподозрен в симпатиях к Республике и после возвращения Бурбонов в Неаполь сослан в монастырь, где и умер.

Porporato (букв.: «пурпуроносец») — итальянское прозвище кардиналов, намекающее на их красное одеяние.

… Апостолы — в Венеции… — Возможно, имеется в виду апостол Марк, автор одного из канонических евангелий, покровитель Венецианской республики, которая в средние века даже называлась Республикой святого Марка.

Однако в романе Дюма «Воспоминания фаворитки», где часто повторяются мотивы и целые пассажи из «Сан Феличе», в этом же контексте говорится: «Эванджелиста — в Венеции»; Эванджелиста (Evangelista — ит. букв. «евангелист») — знатное и влиятельное итальянское семейство.

… Бурбоны — во Франции… — См. примеч. к предисловию.

… Колонна — в Риме… — Колонна — одна из самых знаменитых фамилий Италии, которая насчитывала большое число кардиналов, военачальников, государственных деятелей и литераторов. По предположению некоторых историков, предки Колонна переселились в Умбрию (область Центральной Италии) из Германии; но не подвергается никакому сомнению тесная связь членов этой семьи с Альбериком I, знатным римлянином, более двадцати лет самовластно управлявшим Папской областью в X в.

С течением времени семья Колонна разделилась на несколько ветвей, одна из которых осталась в Риме, другие же переселились в Неаполитанское королевство и на Сицилию.

… Сансеверино — в Неаполе… — Сансеверино — одна из самых знатных и знаменитых неаполитанских фамилий, основателем которой был норманнский военачальник, пришедший в Италию в нач. XI в. и превративший в свое владение графство Сансеверино (провинция Марке). На протяжении веков семья Сансеверино была близка к полному исчезновению, но вновь и вновь возрождалась и восстанавливала свое влияние. В XIII в. ее представители, поддерживавшие римских пап и Анжуйскую династию, подвергались преследованиям со стороны немецкой императорской династии Гоген-штауфенов, стремившихся удержать власть над Южной Италией. В XV в. многие из них были зверски убиты в наказание за участие в заговоре неаполитанских баронов. Сансеверино состояли в родственных связях со многими королевскими семьями Европы; их представители занимали важнейшие государственные посты в Неаполитанском королевстве.

… Руффо — в Калабрии… — Руффо — знатная калабрийская фамилия, представители которой играли значительную роль в истории Южной Италии в средние века.

Калабрия — см. примеч. к гл. II.

… Анджело Браски, будущему папе Пию VI… — Пий VI (в миру — граф Джованни Анджело Браски; 1717–1799) — римский папа с 1775 г.; во время Итальянской кампании 1796–1797 гг. французы вынудили его подписать сначала перемирие (1796 г.), а затем по Толентинскому миру (февраль 1797 г.) согласиться с потерей ряда территорий Папского государства (Болоньи и Феррары) и выплатить большую денежную контрибуцию; после провозглашения республики был изгнан из Рима; свои последние дни провел в заключении, во французской крепости Валанс.

… Он приходится племянником Томазо Руффо, старшине священной коллегии. — Священная коллегия — конгрегация священной канцелярии, высшее ведомство по делам веры папской курии; осуществляет надзор за чистотой веры и морали, выносит суждения по этим проблемам, решает вопросы, связанные с браком.

… ребенок испытывал своего рода муки Тантала. — Тантал — в греческой мифологии сын Зевса; в наказание за свои преступления был низвергнут в подземное царство и там подвергнут жестокому наказанию: стоя по горло в воде, он не может напиться, так как вода тотчас отступает от губ; с окружающих его деревьев свисают спелые плоды, но ветви тут же взмывают вверх, стоит Танталу протянуть к ним руки; над его головой нависает скала, ежеминутно грозящая падением. Этот миф дал начало крылатому выражению «танталовы муки».

… укрепил Анкону и изобрел новый способ раскаливать докрасна пушечные ядра. — Анкона — город и порт в Средней Италии на Адриатическом море; с XVI в. входил в состав папских владений.

Раскаленные (или каленые) ядра — зажигательные средства гладкоствольной артиллерии, применявшиеся до появления разрывных снарядов с горючими веществами; раскалялись в специальных печах перед стрельбой по деревянным и легковозгорающимся объектам — бортам кораблей, домам, пороховым погребам и т. д.

… придал поселению еще и аббатство, приносившее двадцать тысяч ливров ренты. — Ливр — французская серебряная монета; основная счетно-денежная единица страны до Революции, во время которой была заменена почти равным ей по стоимости франком.

Здесь, как и в некоторых других местах романа, термин «ливр» — вероятно, по инерции — употреблен по отношению к другим денежным единицам.

… был молод, отважен и горд, как прелаты времен Генриха IV и Людовика XIII… — В средние века высшие церковные иерархи часто вели вполне светскую жизнь и даже участвовали в войнах. В частности, в кон. XVI — первой пол. XVII в. во Франции и других странах известны несколько епископов и кардиналов — видных военачальников и флотоводцев своего времени.

Генрих IV (1553–1610) — король Франции с 1589 г. (фактически с 1594 г.), первый из династии Бурбонов; стремление взойти на французский престол и играть первостепенную роль в Европе заставило его отказаться от протестантской религии и перейти в католичество. Добившись королевской власти, он сумел подавить заговоры знати и способствовал проведению ряда успешных мер, направленных на стабилизацию экономики страны; благодаря официальной пропаганде в народной памяти остался как патриархальный владетель, гуляка и защитник простых людей.

Людовик XIII (1601–1643) — король Франции с 1610 г., сын Генриха IV; отец Людовика XIV.

… спрашивая, когда он будет торговать рыбой на Мерджеллине или есть макароны в театре Сан Карло. — Мерджеллина — район Неаполя, расположенный на его западной окраине, на берегу залива.

Сан Карло — неаполитанский оперный театр, один из самых известных в Италии; считался самым большим в Европе; его строительство было завершено в 1737 г., ко дню тезоименитства короля Карла III; в 1816 г. была произведена его внутренняя реконструкция, а в последующие годы перестраивались его отдельные части; располагается рядом с королевским дворцом неподалеку от берега Неаполитанского залива.

… мачты, наподобие тех, что в праздничные дни воздвигаются в Венеции на Пьяцетте… — Пьяццетта — небольшая площадь, примыкающая к главной площади Венеции — Сан Марко; на Пьяццетте находится дворец дожей (см. примеч. к гл. I), ныне историко-художественный музей; там же стоят три высокие мачты, на которых когда-то висели знамена подвластных Венеции островов Кипра и Крита и полуострова Морей (средневековое назв. Пелопоннеса) на юге Греции.

… в обширном дворце, подобном волшебному жилищу Армиды, разливались неведомые звуки и благоухание. — Имеется в виду эпизод из «Освобожденного Иерусалима»: XVI, 1–2, 9–16.

… Апиций, который некогда тоже жил в Неаполе и которому Тиберий пересылал из Капреи тюрбо, чересчур крупную и дорогую для него самого … покончил с собою, когда у него осталось всего-навсего несколько миллионов… — Апиций — римский аристократ, живший во времена императора Тиберия (см. примеч. выше); большую часть своего огромного состояния растратил, устраивая поражавшие воображение современников роскошные пиры; узнав, что у него осталось «всего» два миллиона сестерциев, и опасаясь голодной смерти, покончил с собой.

Упомянутую историю о драгоценной рыбе рассказал Луций Анней Сенека (ок. 4 — ок. 65 н. э.), римский государственный деятель, философ и писатель, в своей книге «Нравственные письма к Луцилию» (XCV, 42).

Тюрбо — рыба из семейства камбаловых; водится в Атлантическом океане и Средиземном море; высоко ценится своими вкусовыми качествами.

… мелодия, заказанная Людовиком XIV Люлли в честь изгнанного из Виндзора Якова II, царственного гостя Сен-Жермена… — Люлли, Жан Батист (1632–1687) — французский композитор; на протяжении многих лет был капельмейстером французских придворных оркестров.

Виндзор — замок к западу от Лондона; построен в XI в., но с тех пор неоднократно перестраивался и расширялся; загородная резиденция английских королей.

Яков II Стюарт (1633–1701) — английский король (1685–1688); стремился к восстановлению в Англии абсолютизма и католичества; в декабре 1688 г. был свергнут с престола его противниками в результате государственного переворота, т. н. «Славной революции»; бежал во Францию, где провел последние годы жизни в замке Сен-Жермен (в городе Сен-Жермен-ан-Ле у западных окраин Парижа), предоставленном ему Людовиком XIV. Этот замок-крепость известен с XII в., в XIV в. перестроен в загородный дворец; до сер. XVII в. был одной из резиденций французских королей.

… словно на пороге пиршественного зала показался призрак Банко или статуя Командора. — Банко — персонаж трагедии Шекспира «Макбет», убитый по наущению захватившего престол заглавного героя. На пиру Макбету является, чтобы напомнить о совершенных им преступлениях, призрак Банко, видимый только ему одному (III, 4).

Командор — персонаж испанской легенды о распутнике и вольнодумце доне Хуане Тенорио (Дон Жуан в мировой литературе); чтобы отомстить за утерянную честь дочери, он является к Дон Жуану в образе надгробной статуи и увлекает его в ад.

Здесь, вероятно, имеется в виду сцена из пьесы французского драматурга и театрального деятеля Мольера (настоящее имя — Жан Батист Поклен; 1622–1673) «Дон Жуан» (V, 5).

… от имени Национального конвента зачитал в Тампле смертный приговор Людовику XVI. — Национальный конвент — высший представительный и правящий орган Франции во время Французской революции, избранный на основе всеобщего избирательного права и действовавший с 21 сентября 1792 г.; декретировал уничтожение монархии, установил Республику и принял решение о казни Людовика XVI; окончательно ликвидировал феодальные отношения в деревне, беспощадно боролся против внутренней контрреволюции и иностранной военной интервенции; осуществлял свою власть через созданные им комитеты и комиссии, а также через комиссаров, посылаемых на места и в армию; в 1795 г. после принятия новой конституции был распущен.

Тампль (от фр. temple — «храм») — укрепленный монастырь в Париже, построенный в XII в.; служил резиденцией рыцарей военно-монашеского ордена тамплиеров (храмовников); после восстания 10 августа 1792 г. в Тампль были заключены Людовик XVI и его семья; разрушен в 1811 г.

… Более прямолинейный, чем тот римлянин, что явился в сенат Карфагена, неся под полой своей тоги на выбор мир или войну… — Карфаген — древний город-государство, основанный в 825 г. до н. э., одна из самых богатых финикийских колоний; располагался на северном берегу Африки на территории современного Туниса; вел обширную морскую торговлю, завоевал многие земли в западной части Средиземного моря. Многолетняя борьба Рима с Карфагеном (Пунические войны — 264–146 гг. до н. э.) закончилась в 146 г. до н. э.: Карфаген был захвачен римлянами и полностью разрушен. Упомянутый Дюма эпизод описан Титом Ливием (см. примеч. к гл. XXXVI). Во время напряженных переговоров накануне Второй Пунической войны между Римом и Карфагеном (218–201 гг. до н. э.) туда было послано римское посольство, которое было принято в карфагенском сенате. Один из послов, сенатор Квинт Фабий, произнес речь, в которой запрашивал о политике Карфагена в Испании. Получив по сути дела отказ дать какие-либо разъяснения, он свернул полу тоги и сказал: «Вот здесь я приношу вам войну и мир; выбирайте любое!» Выслушав гордый ответ: «Выбирай сам!», Фабий распустил тогу и воскликнул: «Я даю вам войну!» («История Рима от основания Города», XXI, 18, 3–14.)

Тога — верхняя одежда граждан Древнего Рима, длинная накидка без рукавов, обычно из белой шерсти.

… Новый Валтасар и его гости замерли в ужасе от трех магических слов… — Имеется в виду библейское отражение реального исторического события: падения в 539 г. до н. э. Вавилонского царства, присоединенного к Персидской державе, и гибели при взятии Вавилона Валтасара — сына последнего вавилонского царя. Согласно Библии (Даниил, 5), во время пира Валтасара и его вельмож были осквернены священные сосуды иудеев, и тогда, к ужасу присутствующих, таинственным образом появившаяся рука начертала на стене слова «мене, текел, фарес» (в православной традиции транскрипция этой надписи: «мене, текел, упарсин»). Пророк Даниил истолковал их как предсказание скорой гибели Валтасара и падения Вавилона. В ту же ночь Валтасар был убит, а Вавилон пал.

Выражение «валтасаров пир» стало нарицательным: оно означает «пир во время чумы», празднество накануне неизбежной гибели.

… как античный фециал, бросивший на вражескую землю раскаленное и окровавленное копье — символ войны… — Фециалы — коллегия из 15 (по другим сведениям — 20) жрецов в Древнем Риме, облеченных обязанностью объявлять войну и заключать мир, соблюдая при этом священные обряды. Первоначально в случае конфликта с соседним народом четыре фециала отправлялись на границу требовать удовлетворения. Если они его не добивались, то через тридцать дней возвращались и их глава, произнося установленную формулу, бросал во вражескую землю копье, что означало открытие военных действий. Позднее, после значительного расширения римского государства, эта церемония проводилась в Риме у храма богини войны Беллоны.

V

… забыв о благодетельных царствованиях Марка Аврелия и Траяна… — Марк Аврелий Антонин (полное имя — Марк Элий Аврелий Вер Цезарь Антонин; 121–180) — римский император с 161 г., крупный полководец и выдающийся представитель стоической философии, учившей безропотно следовать природе и року.

Траян, Марк Ульпий (53–117) — римский император с 98 г.; значительно расширил пределы государства, укрепил императорскую власть.

Тацит (см. примеч. к гл. XXXVI) и Светоний (см. там же) называли правление императоров династии Антонинов, к которой принадлежали Траян и Марк Аврелий, «золотым веком», несмотря на многочисленные войны и восстания в завоеванных провинциях.

… народ, до сего времени восторгаясь отравителем Британика и убийцею Агриппины, связывает с именем сына Домиция Агенобарба многие здания… — Имеется в виду римский император с 54 г. Нерон (Клавдий Цезарь; 37–68), носивший до его усыновления императором Клавдием (10 до н. э. — 54 н. э.; правил с 41 г.) и провозглашения наследником престола имя Луций Домиций Агенобарб; отличался чудовищной жестокостью и развращенностью, казнил множество своих приближенных, действительных и мнимых врагов и просто богатых римлян, чтобы завладеть их имуществом; выступал публично как актер и певец, что с точки зрения римских нравов было постыдно; в конце концов был свергнут с престола и покончил жизнь самоубийством.

Британик Клавдий Цезарь (ок. 41–55) — сын Клавдия и его третьей жены Мессалины; был отстранен своей мачехой Агриппиной Младшей от престолонаследия, а затем отравлен по приказу Нерона.

Агриппина Младшая (16–59) — сестра Калигулы, жена Домиция Агенобарба, мать Нерона и четвертая жена императора Клавдия — своего дяди, подозревалась в его отравлении; была убита по приказанию сына, раздраженного ее вмешательством в дела управления.

Гай (по другим источникам — Гней) Домиций Агенобарб (ум. в 40/42 г.) — отец Нерона, представитель знатного плебейского рода, консул 32 г.; был известен своей жестокостью и безнравственностью.

… демонстрирует всякому приезжему бани Нерона, башню Нерона, гробницу Нерона… — Построенные Нероном общественные бани (термы) находились в левобережной части Рима, рядом с площадью Навона (см. примеч. к гл. L); еще одни термы были построены им в городе Остия (см. там же).

Башня Нерона — часть дворца Гая Цильния Мецената (74/64–8 до н. э.), соратника императора Августа, древнеримского политического деятеля, известного своим покровительством поэтам и художникам; согласно преданиям, с высоты этой башни Нерон наслаждался зрелищем пожара Рима в 64 г. и в театральном одеянии пел «Крушение Трои» (песнь, сочиненную им самим).

Нерон покончил с собой 7 июня 68 г. и был похоронен в родовой усыпальнице Домициев (ныне это место находится в центре Рима). Однако, возможно, речь идет о ложной гробнице Нерона на виа Ла Сторта, к северо-западу от Рима.

… Дворец, построенный двумя веками позже царствования бесстыжей анжуйки, был заказан не преступною супругой Андрея и не любовницей Серджиани Караччоло, а Анною Карафа, супругою герцога Медины, фаворита герцога Оливареса, которого звали графом-герцогом и который сам был фаворитом короля Филиппа IV. — «Бесстыжей анжуйкой» автор называет неаполитанскую королеву Джованну (Иоанну) I (1326–1382; правила с 1341 г.), принадлежавшую к одной из ветвей Анжуйской династии. Джованна I была замешана в убийстве своего мужа венгерского принца Андрея (Андре, Андраша); Джованна I — героиня очерка из сборника Дюма «Знаменитые преступления».

Серджиани (Джованни) Караччоло был фаворитом другой неаполитанской королевы — Джованны II (1370–1435, правила с 1414 г.), последней представительницы Анжуйской династии.

Филипп IV (1605–1665) — король Испании с 1621 г.; безвольный и апатичный, он почти не принимал участия в государственных делах, и фактическим правителем Испании на протяжении двадцати с лишним лет был герцог Оливарес.

Оливарес, Гаспар де Гусман, граф и герцог д’ (1587–1645) — испанский государственный деятель; сын испанского посла при папском дворе, ставший опекуном и одним из приближенных наследного принца, будущего короля Филиппа IV; после его восхождения на престол стал первым министром и был правителем государства до 1643 г.; человек энергичный и честолюбивый, он поставил себе целью преобразовать систему государственного управления, проводя политику централизации, стремясь укрепить абсолютную монархическую власть. Амбициозные проекты Оливареса, неудачи, преследовавшие испанскую армию в ходе Тридцатилетней войны (1618–1648), привели к разорению казны и падению политического влияния Испании в Европе; ставшие следствием этих изменений восстания в Каталонии (1640) и Португалии (1641), добившейся независимости, положили предел политической карьере Оливареса: в 1643 г. он ушел в отставку.

Анна Карафа — жена вице-короля Неаполя в 1637–1644 гг. Рамиро де Гусмана герцога де Медина де Лас Торрес, по приказу которой было начато строительство упомянутого дворца на западном побережье Неаполитанского залива, у южного края Мерджеллины. Неаполитанцы ненавидели и презирали вице-короля и его жену. В 1644 г. герцог де Медина по приказу короля вернулся в Испанию; донна Анна не последовала за мужем, а поселилась в своем дворце в Портичи, где вскоре и умерла. Землетрясение 1688 г. и разрушительное действие ветра превратили здание так и недостроенного в силу ряда неблагоприятных обстоятельств нового дворца в живописные развалины.

… тени, облаченные в длинные белые балахоны, то есть в одежду кающихся, так называемых bianchi… — Кающиеся — верующие, которые совершили какой-либо тяжкий грех и за это были приговорены священником-исповедником к церковному наказанию (ограничению в посещении храма, посту, чтению дополнительных молитв и т. д.). Кающиеся в Западной Европе объединялись в братства, называвшиеся по цвету их особых одежд (в данном случае — белых: ит. bianchi — «белые»).

Церковь Санта Мария ди Пие ди Гротта — возведена в XIII в. у входа в грот, находящийся на Позиллипо; украшением церкви является образ Богоматери, в честь которой ежегодно 8 сентября вблизи церкви устраивались пользовавшиеся большой известностью народные празднества.

… обосновался на Маринелле… — Маринелла — улица, которая берет начало от церкви Санта Мария дель Кармине, продолжая улицу Нуова Марина, и тянется далее в восточном направлении; в XVII–XVIII вв. ее население составляли представители городской бедноты — мелкие торговцы, ремесленники, рыбаки и т. д.

… учредила во имя борьбы с якобинцами Государственную джунту, приговорившую… к смерти трех несчастных юношей: Эммануэле Де Део, Витальяни и Гальяни… — Государственная джунта — специальная комиссия, созданная неаполитанским правительством в 1794 г. по инициативе Марии Каролины и Актона для борьбы со сторонниками прогрессивных идей и подготовки судебных процессов над обвиняемыми; действовала, по-видимому, до 1795 г. После этого все собранные ею материалы, касающиеся республиканского движения в Неаполе, были уничтожены.

Де Део, Эммануэле (1772–1794) — студент-неаполитанец, уроженец области Апулия; в 90-х гг. воспринял идеи Французской революции; в 1794 г. принял участие в заговоре с целью свержения королевского абсолютизма в Неаполе; в июне того же года был арестован и в октябре казнен.

Витальяни, Винченцо (1772–1794) — ремесленник-краснодеревщик, участник заговора с целью свержения абсолютизма Бурбонов; казнен в октябре 1794 г.

Гальяни, Винченцо (1771–1794) — ученый, историк и юрист; был арестован папскими солдатами, обвинен в организации заговора и казнен в Неаполе.

Витальяни и Гальяни на следствии покаялись и выдали товарищей.

Сбир — здесь: судебный стражник в Италии.

… как на кинжале немецкой святой Феме… — Имеется в виду уголовный суд Феме (от нем. Vehme — «показание»), называвшийся также просто Феме, фемическим трибуналом и Трибуналом свободных судей, который существовал в XII–XVI вв. в Германии. В отличие от местной юстиции, зависимой от феодальных владетелей, суд Феме считал себя свободным (что было зафиксировано в одном из его названий), так как подчинялся непосредственно императору, а членами, чиновниками и подсудимыми в нем были исключительно лично свободные граждане. На практике суд Феме был тайным, наводящим ужас судилищем. Делопроизводство, вынесение и исполнение приговоров поручалось, как правило, его же членам и велось в обстановке строгой секретности.

… шайка злодеев, сообщество, столь характерное для Неаполя… — Имеется в виду Каморра, существующая в Неаполе до сих пор преступная организация, которая имеет ряд общих черт с сицилийской мафией; по мнению историков, возникла, всего вероятнее, в период испанского господства; происхождение названия толкуется неоднозначно; возможно, оно связано с испанским словом camorra, переводимым как «ссора»; не исключено, что источником названия стало слово gamurria, близкое к испанскому chamarra — так называлась одежда испанских и неаполитанских простолюдинов; Каморра находила своих приверженцев в среде неаполитанского плебса.

… галера не что иное, как место отдыха преступников… — В средние века гребная команда галер в значительной степени комплектовалась из преступников, осужденных на каторжные работы. К кон. XVIII в., когда галерный флот почти вышел из употребления, ссылка на него была уже заменена работами на суше. Однако в обиходной речи слово «галера» сохранялось как синоним каторги.

… фейерверки взвивались на площади Кастелло, на Меркателло и площади Пинье… — Площадь Кастелло находится у стен Кастель Нуово (см. примеч. к гл. I), к северо-востоку от королевского дворца.

Меркателло, или площадь делло Спирито Санто («Святого Духа») — небольшая площадь неправильной формы, расположенная на скрещении нескольких улиц; находится в центре Неаполя рядом с улицей Толедо; на ней возвышается украшенное 26 статуями прекрасное полукруглое здание, воздвигнутое в честь короля Карла III; название Меркателло («Маленький рынок») связано с тем, что здесь каждую среду продаются овощи и другие съестные припасы; сейчас носит имя Данте.

… столь же трудно, как пройти по острию меча, — условие, необходимое, чтобы достичь порога Магометова рая. — Согласно Корану, в день Страшного суда все люди должны будут пройти по мосту, переброшенному через ад и ведущему в рай. Удастся это только тем, кто не отягощен грехами, поскольку мост гонок, как волос, и остр, как меч.

… сделал остановившему его масонский знак… — Масоны, или франкмасоны (от фр. franc-maçons — «вольные каменщики») — участники религиозно-этического движения, возникшего в нач. XVIII в. и. широко распространенного преимущественно в высших слоях общества. Масоны стремились создать всемирное тайное общество, целью которого было объединение всего человечества в религиозный братский союз. Свое название и форму своих тайных лож масоны заимствовали у средневековых цехов, братств ремесленников-каменщиков. Масонские организации неоднократно подвергались преследованиям со стороны светских и церковных властей.

… подобно тому как на верху лестницы королевской усыпальницы в Сен-Дени умерший король Франции ждет своего наследника. — Сен-Дени — городок у северных окраин Парижа; известен старинным одноименным аббатством, основанным в VII в. и с XIII в. служившим усыпальницей французских королей. Согласно обычаю, прах умершего короля оставляли в гробнице в церкви до смерти его преемника и только после нее опускали в склеп.

… вынул из кармана часы с репетиром… — Репетир (нем. repetiren — «повторять» от лат. repeto — «повторяю») — особый механизм для часов, изобретенный в кон. XVII в., а также часы, снабженные этим механизмом (настольные, настенные, карманные); репетир производит бой при натяжении шнурка или нажиме на кнопку — эти действия вызывают удары молоточка в колокольчик или гонг; существовали репетиры и с автоматическим боем (самобойные).

… вы просто-напросто франкмасоны, члены запрещенной в Обеих Сицилиях секты… — В Италии ожесточенным врагом масонов (см. примеч. выше) было папство, под влиянием которого гонения на «вольных каменщиков» начались там с первой пол. XVIII в.

Карафа, Мантонне, Скипани, Чирилло — см. примеч. к предисловию.

… Итальянское название гильотины. — Гильотина — орудие для отсечения головы во время казни, в котором тяжелый нож, укрепленный на специальной раме, падает сверху на шею жертвы. Эта машина получила название по имени французского врача, профессора анатомии Жозефа Игнаца Гильотена (Гийотен; 1738–1814), пропагандировавшего ее использование как гуманный способ казни. Однако аналогичное устройство, называвшееся mannaia (ит. букв. «топор»), задолго до того уже существовало в Италии.

VI

… напоминал героев Плутарха… — Плутарх (ок. 45 — ок. 125) — древнегреческий писатель и философ, автор «Сравнительных жизнеописаний» знаменитых греков и римлян.

… в Грумо, деревеньке в Терра ди Лаворо. — Грумо (Грумо Невано) — селение в 12 км к северу от Неаполя.

Терра ди Лаворо — плодородная равнина в Кампании, орошаемая рекой Вольтурно; простирается от границы с областью Лацио на северо-западе до холмов у окраин Неаполя на юго-востоке.

… он путешествовал по Франции, познакомился с Нолле, Бюффоном, д’Аламбером, Дидро, Франклином… — Нолле, Жан Антуан (1700–1770) — аббат, французский естествоиспытатель, автор научных трудов по биологии и электричеству.

Бюффон, Жорж (1707–1788) — знаменитый французский естествоиспытатель.

Д’Аламбер, Жан Лерон (1717–1783) — французский философ-просветитель, математик и физик.

Франклин, Бенжамин (1706–1790) — американский ученый, естествоиспытатель (известен своими трудами по электричеству) и экономист, просветитель, писатель и государственный деятель; участник борьбы североамериканских колоний за независимость; в 1776–1785 гг. дипломатический представитель США во Франции.

… оказывали на них то же действие, что Вергилий приписывает светилу, которому поручено рассеивать мрак и страхи, порожденные тьмой… — Вероятно, имеется в виду образ из «Энеиды» Вергилия (II, 255): греки двигаются ночью на штурм Трои «под защитой луны молчаливой» (перевод С. Ошерова под ред. Ф. Петровского).

… то был своего рода аристократический Дантон… — О Дантоне см. примеч. к предисловию.

… Он воспламенился при первых же веяниях республиканских идей, подувших в Неаполе после прибытия Латуш-Тревиля… — Латуш-Тревиль, Луи Рене де (1745–1804) — французский адмирал (1790), участник морских войн монархии и Республики во второй пол. XVIII — нач. XIX в.; осенью 1792 г. командовал французской эскадрой, посланной в Неаполь с целью военной демонстрации, чтобы удержать Королевство обеих Сицилии от войны с Францией; в 1804 г. его эскадра в Тулоне дважды отразила нападения Нельсона.

… юный лейтенант, уроженец Кальтаджироне, что на Сицилии … согласился не только способствовать побегу графа, но и сопутствовать беглецу… — Арестованный 19 июля 1793 г., Карафа бежал с помощью лейтенанта Фердинандо Априле 17 апреля 1796 г.

Кальтаджироне — город в центральной части Сицилии.

… казнь была ему заменена пожизненным заключением в ужасной темнице на острове Фавиньяна. — Фавиньяна — один из Эгадских островов у западного побережья Сицилии, на широте портового города Трапани.

… характер Шампионне представлялся графу слепком с характеров Фокиона и Филопемена… — Фокион (397–317 до н. э.) — афинский полководец и государственный деятель; его отличительными чертами были непритязательность, простота обхождения и честность.

Филопемен (253–183 до н. э.) — древнегреческий политический деятель и полководец из города Мегалополь; был воспитан в духе любви к свободе и верности родине.

… происходил он из Савойи, о чем свидетельствует и его имя. — Савойя — историческая область на юго-востоке Франции; возможно, однако, что речь здесь идет о лежащем несколько восточнее герцогстве Савойском (в XV в. оно слилось в единое владение с Пьемонтом, а в 1720 г. вошло в Сардинское королевство).

… обладал геркулесовой мощью и такою же силой воли… — Геркулес (Геракл) — величайший герой древнегреческой мифологии, известный своей атлетической мощью, богатырскими подвигами, мужеством и силой духа.

… стал командиром полка и адъютантом генерала Фонсека. — Кавес де Фонсека, Джузеппе — генерал королевской неаполитанской армии, командовавший артиллерийской бригадой; сочувствовал республиканцам, но не принимал участия в их движении; однако в апреле 1799 г. революционное правительство назначило его командующим всей сухопутной артиллерией; после поражения республиканцев был осужден чрезвычайным советом Государственной джунты и приговорен к годичному тюремному заключению.

Николино — Караччоло, Никола, по прозвищу Николино (1780–1862) — неаполитанский аристократ; в 1799 г. способствовал вступлению в Неаполь французов и провозглашению республики. После его смерти Дюма посвятил ему некролог «Николино Караччоло», опубликованный 16 ноября 1862 г. в «Независимом».

… Николино доводился … братом герцогу Роккаромана, самому изящному, самому отчаянному, самому рыцарственному из приближенных королевы… — Роккаромана, Луцио Караччоло, герцог де (1771–1833) — участник профранцузской группировки в Неаполе; во время владычества там французов (1806–1815) генерал; участвовал в походе 1812 г. в Россию; после возвращения Фердинанда IV перешел на службу к нему и командовал гвардией.

… южный тип нашего герцога Ришелье, возлюбленного мадемуазель де Валу а и победителя при Маоне… — Ришелье, Луи Франсуа Арман, герцог де (1696–1788) — французский военачальник, маршал Франции; внучатый племянник кардинала Ришелье (см. примеч. к гл. XL); был известен своими галантными похождениями; автор интересных мемуаров; во время Семилетней войны (1756–1763) руководил захватом у англичан острова Минорки (1756) — основное сражение произошло тогда близ города Маона, столицы острова.

Валуа, Шарлотта Аглая Орлеанская, мадемуазель де (1700–1760) — французская принцесса, дочь герцога Филиппа II Орлеанского (1664–1723), регента Франции во время малолетства Людовика XV; возлюбленная герцога Ришелье около 1720 г.; позднее — герцогиня Моденская.

… перед умственным взором этих политических дамоклов порою поблескивало острие сабли или кинжала, напоминая, что над головою у них висит меч. — Дамокл — любимец сиракузского тирана Дионисия Старшего (ок. 430–368 до н. э.), завидовавший богатству, власти и счастью своего повелителя. По преданию, чтобы показать непрочность своего положения, Дионисий посадил Дамокла на пиру на свое место, но при этом велел повесить над его головой на конском волосе меч. Увидев его, Дамокл понял призрачность счастья и благополучия тирана. Выражение «дамоклов меч» в переносном смысле — близкая и грозная опасность, нависшая над видимым благополучием.

… он свернул с дороги, ведущей из Рима в Санта Мария… — Санта Мария — небольшой город в области Кампания, в 30 км к северу от Неаполя и в 7 км к северо-западу от Казерты.

… добрался до моря, оставив коня в Поццуоли… — Поццуоли (древн. Путеолы) — город на побережье одноименной бухты в западной части Неаполитанского залива; находится в нескольких километрах к западу от Позиллипо.

… словно Сциллова свора, они с лаем носились вокруг него… — Сцилла (или Скилла) — в древнегреческой мифологии морское чудовище с двенадцатью ногами и шестью собачьими головами; жило в пещере на берегу узкого пролива и похищало и пожирало моряков с проходящих судов. На другом берегу этого пролива жило другое смертоносное чудовище — Харибда, имевшее вид страшного водоворота. Этот миф дал выражение «между Сциллой и Харибдой», обозначающее две ужасные опасности, избежать которых чрезвычайно трудно.

… взывали к Мадонне и святому Януарию. — О святом Януарии см. примеч. к гл. I.

… Мы из тех греков, что сожгли Трою… — Здесь намек на предания о том, что некоторые вожди-покорители Трои (см. примеч. к гл. I) осели впоследствии в Италии.

… этот из рода Аякса, Оилеева сына: он спасется наперекор богам! — Имеется в виду эпизод из греческих мифов и «Одиссеи» Гомера (см. примеч. к гл. XXXV) — гибель одного из греческих героев Троянской войны Аякса, сына Оилея («малого Аякса»). Во время возвращения из-под Трои корабль Аякса погиб в посланной богами буре. Сам герой был спасен богом моря Посейдоном (рим. Нептуном), выбросившим его на скалу. Но возгордившийся Аякс воскликнул, что спасся вопреки воле богов. Тогда Посейдон обрушил скалу и Аякс погиб («Одиссея», IV, 499–510).

VII

… республиканский мундир, который, благодаря таким, как Гош, Марсо, Дезе и Клебер, стал достоянием не только истории, но и непреходящей памяти… — См. примеч. к предисловию.

… мог бы потягаться в стрельбе с лучшим тирольским стрелком и, мчась во весь опор на лошади, пулей пригвоздить дукат к стене. — В австрийской армии в 1778 г. был сформирован из жителей графства Тироль в Западной Австрии корпус тирольских стрелков (или егерей), солдат-пехотинцев, предназначавшихся преимущественно для стрелкового боя.

Дукат — серебряная, затем золотая монета крупного достоинства (3,4 г), чеканившаяся с XII в. в Венеции; с XVII в. подобные монеты чеканились по ее образцу (иногда под названием цехина или флорина) почти во всех европейских государствах.

Монтекассино — старинный монастырь на горе Кассино в 90 км северо-западнее Неаполя; его история описана ниже в главе LXXI.

VIII

… в городе Ларино, что в провинции Молизе… — Молизе — область в Южной Италии, юго-восточнее Рима.

Ларино — город в Молизе, в 25 км к юго-западу от побережья Адриатического моря.

… незыблемое целомудрие девушки, само имя которой, казалось, было символом его. — Имя Анджолина (Angiolina) в переводе означает «ангельская» и произведено от ит. angiolo — «ангел».

… Драгонарский замок, что по ту сторону реки Форторе. — Река Форторе вытекает из озера Оччито и впадает в Адриатическое море к востоку от Ларино.

Кастелло ди Драгонаро находится на правом берегу Форторе.

Кампиери — члены отрядов вооруженных крестьян на службе у крупных землевладельцев Италии, охранявшие его имущество, урожай и скот.

… Епископа заменял викарий… — Викарий (лат. vicarius — «заместитель») — здесь: помощник епископа по управлению епархией.

… за час — за два до «Ave Maria»… — «Ave Maria» (в православной традиции — «Богородице, Дево, радуйся») — христианская молитва, обращенная к Богоматери; согласно католическим канонам, читается верующими утром, в полдень и вечером по призыву колокольного звона.

… отправился… к монастырю капуцинов, расположенному в двух милях от города. — Этот монастырь находится к востоку от Ларино.

Капуцины — члены католического монашеского ордена, основанного в XVI в.; свое название получили от носимого ими остроконечного капюшона, по-итальянски — cappucio.

… На полдороге от Ларино до монастыря находится источник святого Пардо, покровителя тех мест… — Святой Пардо — католический святой, епископ города Ларино; день его празднуется 26 мая.

… Это будет поистине суд Божий. — Суд Божий — испытание обвиняемого огнем и водой в средневековом судебном процессе или поединок тяжущихся: прошедший испытание или победитель в поединке считался правым.

… бросился вплавь через Биферно … доскакал до Манфредонии… — Биферно — река в Южной Италии, протекает в областях Абруцци и Молизе, к западу от города Ларино, и впадает в Адриатическое море. Однако на указанном пути беглецу пришлось переплывать бы не Биферно, а приток этой реки — Синьо.

Манфредония — город в Южной Италии на берегу одноименного залива Адриатического моря; находится в области Апулия, в 100 км к востоку от Ларино.

… сел на далматинский корабль… — То есть корабль одного из портов Далмации, исторической области на Балканском полуострове на восточном побережье Адриатического моря (ныне она входит в состав Хорватии). Этот район еще с древнейших времен отличался развитым мореходством. Во время действия романа Далмация принадлежала Австрии.

… и доплыл до Триеста. — Триест — город и крупный порт в северной части Адриатического моря; во время действия романа принадлежал Франции (в настоящее время входит в состав Италии).

IX

… пройдя могилу Саннадзаро… — Саннадзаро, Якопо (1455–1530) — один из самых известных итальянских поэтов своего времени; происходил из знатной семьи, имевшей владения вблизи Салерно; в 1475 г. поселился в Неаполе и стал одним из создателей Неаполитанской академии; с 1504 г. вел уединенную жизнь на своей вилле в районе Мерджеллина. Самое прославленное произведение Саннадзаро — «Аркадия», пасторальный роман в стихах, созданный между 1480 и 1485 гг. и впервые опубликованный во Франции в нач. XVI в.; пользовался большим успехом и вызвал к жизни многочисленные подражания.

Львиный фонтан — один из самых старинных и знаменитых фонтанов Неаполя; представляет собой голову льва, из пасти которого течет вода в специальный бассейн; вода этого фонтана считалась лучшей в Неаполе и поступала из источника на холме в районе Мерджеллина.

… старуха не первая в своем роду преисполнилась духа сивилл: он осенил еще ее предков под могучими дубами Додоны… — Сивиллы (или сибиллы) — легендарные прорицательницы древности.

Близ Додоны, города в Эпире, было общегреческое святилище — дубовая роща, посвященная Зевсу; там также находился оракул, открывавший людям волю божества.

… с тех пор как ее семья после смерти Скандербега Великого, то есть в 1467 году, покинула берега реки Аос и поселилась в горах Калабрии… — Скандербег Великий (настоящее имя Кастриот, Георг; 1403/1404–1468) — национальный герой Албании, руководитель освободительной борьбы албанского народа против турецких завоевателей; происходил из княжеского рода, в детстве был отправлен в заложники турецкому султану; служил в турецких войсках и за одержанные победы получил имя Искандер-бея (искаженное — Скандербег) в честь Александра Македонского; после смерти отца (Иоанна Кастриота) отказался от службы султану; в 1443 г. был провозглашен князем Албании; попытки турок подавить албанское восстание кончились их поражением, и до 1468 г. — года смерти Скандербега — страна сохраняла свою независимость. Георг Кастриот оставил свой след и в неаполитанской истории: он принимал-участие в войне неаполитанского короля Ферранте I (Фердинанда I) Арагонского (1458–1494) против анжуйцев и получил в награду титул герцога Сан Пьетро.

Аос — старинное название реки Вьоса в южной части современной Албании.

… ветер, дующий над ледяными вершинами Томора… — Томор — горный хребет в южной части Албании.

… не донес до какой-нибудь новой пифии дыхание божества… — Пифия — жрица-прорицательница в храме Аполлона в Дельфах; сидя на треножнике, она, вдохновленная Аполлоном, в состоянии экстаза сообщала предсказания, которые жрец переводил в стихотворную форму.

… в полночь, в час кабалистический… — то есть в колдовской, таинственный. Кабала (или каббала) — средневековое мистическое учение в иудейской религии, проповедовавшее поиск основы всех вещей в цифрах и буквах еврейского алфавита.

… в античном стиле, вошедшем в моду после раскопок Помпей… — Помпеи — древний италийский город на берегу Тирренского моря неподалеку от Неаполя; в августе 79 г. вместе с соседними городами — Геркуланумом и Стабией — при извержении вулкана Везувий был засыпан толстым слоем пепла; с нач. XVIII в. — место археологических раскопок.

… на белом мраморном столике, единственная ножка которого представляла собою грифона с распростертыми крыльями. — Грифон — сказочное существо: крылатый лев с орлиной головой.

… могло бы занять место в будуаре Аспазии… — Аспазия — см. примеч. к гл. I.

… вы уйдете через особняк герцогини Фуско. — Фуско Капано, Элеонора, герцогиня (1761–1841) — как и многие другие представители неаполитанской аристократии, горячая сторонница Партенопейской республики. Хотя не найдены документальные материалы, позволяющие утверждать, что Луиза Сан Феличе и герцогиня Фуско были близкими подругами, однако существует бесспорное доказательство их знакомства: в 1799 г. они жили в доме под № 6, расположенном в одном из округов центральной части Неаполя, носившем название Карита; дом этот сохранился до наших дней.

… часто приходилось спать в Беневенто под открытым небом… — Беневенто — один из главных городов области Кампания; расположен в 55 км к северо-востоку от Неаполя.

… Иов, великий пророк, говорит… — Иов — праведник, персонаж Библии и автор библейской Книги Иова, повествующей о его страданиях. Иов не утратил веры в Бога, решившего с помощью Сатаны испытать его стойкость и пославшего ему множество страданий и тяжелых лишений. Процитированные слова (Иов, 37: 7) принадлежат человеку по имени Елиуй, старавшемуся убедить Иова, что страдания не всегда являются наказанием за грехи: иногда Бог посылает испытания и праведникам, чтобы утвердить их в добродетели.

X

… словно понимая что-то в хиромантии. — Хиромантия — гадание по линиям и выпуклостям человеческой ладони.

… смотрите книгу моего превосходного друга Дебарроля. — Дебарроль, Адольф (1801–1886) — французский художник и писатель, автор романов и иллюстрированных книг путевых очерков; осенью 1846 г. совместно с Дюма совершил путешествие по Испании; был знатоком хиромантии. В данном случае речь идет о книге Дебарроля «Новая хиромантия. Тайны руки, раскрытые и объясненные» («Chiromancie nouvelle. Les Mystères de la main révélés et expliqués», Paris, 1859), в которой содержались описания рук многих знаменитых современников автора, в том числе и Дюма.

… Чтобы отвести дурной глаз, поднимают указательный палец и мизинец, а большие пальцы прячут в ладони. — Имеется в виду особый знак — рожки, сделанные указательным пальцем и мизинцем правой руки. Этот жест, скорее всего арабского происхождения, распространен среди испанцев и итальянцев (не исключительно, но по преимуществу у жителей Южной Италии, сицилийцев и неаполитанцев, вследствие как активного арабского влияния в IX–XI вв., так и испанского господства на юге Италии в XIII–XVIII вв.); у итальянцев он называется джеттатура; служит тому, чтобы отгонять злых демонов.

… имел несчастье встретить на дороге каноника Йорио! — Йорио — священник неаполитанской церкви Санта Мария дель Кармине, участник антиреспубликанского заговора в 1799 г.

… Посмотрим на Венерин холм… — Хиромантия делит ладонь человека на семь частей, называя их все холмами, даже если они представляют собой впадины или ровные места.

Венерин холм — большая выпуклость ладони ниже большого пальца.

… тянется от холма Юпитера… — То есть от выпуклости на руке ниже указательного пальца, помеченной в хиромантии знаком планеты Юпитер.

… до холма Меркурия… — То есть до выпуклости ладони ниже мизинца. Меркурий — планета, названная в честь античного бога (гр. Гермеса), первоначально олицетворявшего могучие силы природы, а затем ставшего в мифологии вестником Юпитера, покровителем торговцев, путешественников и атлетов.

… прерывается под Сатурном… — То есть у впадины под средним пальцем, помеченной знаком планеты Сатурн. Планета названа в честь одного из древнейших римских богов Сатурна, в III в. до н. э. отождествленного с гр. Кроносом (Кроном), символом неумолимого времени.

… пересекает равнину Марса… — То есть впадину в средней части ладони.

… клонится к Лунному холму. — То есть к возвышению у края средней части ладони, находящемуся ниже мизинца.

XI

… Он был побочный сын президента местного сословного собрания; не желая передать свое имя, отец присвоил ему другое — по названию небольшого поместья, которым он владел в окрестностях Валанса, откуда был родом. — Шампионне был усыновлен содержателем почтовой станции в городе Валансе (в Юго-Восточной Франции) Этьенном Граном и его служанкой Мадлен Коллион. Фамилию мальчик получил от названия городского квартала, в котором его приемный отец владел собственностью.

… отправился в Испанию и под именем Бельроза нанялся в валлонские войска. — Валлоны — народ, живущий на юге современной Бельгии и на севере Франции. Поскольку Бельгия в XVI — нач. XVIII в. входила в состав Испанской монархии, из валлонов набиралась часть испанской гвардии. Полк валлонской гвардии был сформирован в кон. XVI в. и участвовал во многих войнах, но с нач. XVIII в. нес службу только внутри страны; в нач. XIX в. был распущен.

… В лагере святого Рока, расположившемся у Гибралтара… — Гибралтар — скалистый полуостров и возведенная на нем крепость на южном побережье Испании; важнейший стратегический пункт при входе в Средиземное море; с 1704 г. английская военно-морская база. В 1705 г. при осаде крепости франко-испанскими войсками на перешейке (единственном пути, соединяющем полуостров с материком) осаждающие построили цепь укреплений, т. н. «Сен-рокские линии» (или «линии святого Рока»). Эти укрепления использовались французами и испанцами и при неудачной осаде 1779–1783 гг., о которой здесь идет речь. Лагерь святого Рока — по-видимому, расположение осаждающих около этих укреплений. По некоторым сведениям, участие Шампионне в этой осаде является легендой: в то время он работал поваром в Барселоне.

Святой Рок (или Рох; ок. 1295–1327) — французский священник, посвятивший себя уходу за больными чумой в Италии, за что был причислен к лику святых; католиками считается защитником от этой болезни.

… среди солдат Бретонского полка он встретил несколько своих школьных товарищей… — Бретонский полк — один из т. н. «старых» полков дореволюционной французской армии, носивших имена провинций королевства (в данном случае Бретани) и принцев крови. Революция отменила эти наименования, присвоив воинским частям порядковые номера. В 1815 г. Реставрация восстановила старые названия для полков кавалерии.

… как блудный сын, был встречен отцом с распростертыми объятиями. — В Евангелии от Луки (15: 11–32) рассказывается притча о некоем человеке, который, получив свою долю наследства, отправился в дальнюю страну, где, живя в распутстве, растратил свое достояние. Испытав нужду и лишения, он вернулся к отцу, раскаялся и просил прощения. Родитель простил его, велел одеть в лучшую одежду и устроил в честь вернувшегося блудного сына пир.

… В самом начале событий 1789 года… — См. примеч. к гл. III.

… 10 августа раздался пушечный выстрел и образовалась первая коалиция. — 10 августа 1792 г. в Париже в результате народного восстания была свергнута монархия Бурбонов.

Первая антифранцузская коалиция европейских держав начала формироваться еще в 1790 г. В конечном счете в нее вошли Австрия, Пруссия, Испания, Пьемонт, некоторые мелкие германские государства, а несколько позже, с начала 1793 г., и Англия. В апреле 1792 г. Франция в ответ на враждебные действия членов коалиции и поддержку ими вооруженных формирований эмигрантов начала войну. После первых неудач армии Республики с осени 1792 г. в основном одерживали победы. В результате успехов революционных армий в 1795 г. начался распад коалиции — из нее вышли Пруссия и Испания. В 1797 г. на мир с Францией пошла Австрия и первая коалиция прекратила свое существование. Одна лишь Англия сохраняла состояние войны с Республикой до 1802 г.

… каждый департамент выставил по батальону волонтёров… — Разложение французской армии в результате Революции и угроза войны потребовали усиления вооруженных сил страны, поэтому по решению правительства департаменты в 1791–1792 гг. за свой счет формировали и вооружали т. н. «национальные батальоны волонтёров», то есть добровольцев. С началом военных действий эти подразделения вливались в действующую армию и назывались по имени пославших их департаментов. Их формирование и прибытие в Париж ускорились осенью 1792 г. в связи с ухудшением военного положения Республики и объявлением отечества в опасности. Однако волонтёрские подразделения себя не оправдали. Число добровольцев, несмотря на неоднократные призывы, было невелико, снаряжение волонтёрских батальонов — плохим, а боевые качества при всем их патриотизме — низкими. Эти обстоятельства, а также полное революционизирование к 1793 г. регулярной армии сделали волонтёров ненужными. Зимой 1792–1793 гг. было принято решение о слиянии волонтёрских и регулярных батальонов в единые полки.

Департамент — новая единица административного территориального деления, введенная во Франции во время Революции вместо прежних провинций (соответствует нашей области); название получал по имени гор, рек и других ландшафтных объектов на своей территории.

… департамент Дром образовал 6-й батальон, направленный в Безансон… — Департамент Дром — расположен в Юго-Восточной Франции по среднему течению реки Рона; административный центр — город Валанс.

Безансон — город в восточной части Франции на реке Ду; административный центр департамента Ду.

… Пишегрю, назначенный командующим армией Верхнего Рейна… — Пишегрю, Шарль (1761–1804) — один из самых знаменитых генералов Французской республики, полководческое дарование которого высоко ценил Наполеон Бонапарт; получил образование в монастыре, занимал место репетитора в Бриенском военном училище, одним из учеников которого был будущий император Франции; службу в армии начал в качестве канонира; принимал участие в Войне за независимость американских колоний Англии; в начале Революции командовал батальоном национальной гвардии; в 1792 г. занимал ряд командных должностей в Рейнской армии и наконец возглавил ее; в начале 1795 г. вступил в Амстердам и захватил голландский флот у острова Тексел близ побережья Северных Нидерландов. Конвент наградил его званием «спасителя Отечества». В руках Пишегрю сосредоточилась огромная власть: он был назначен командующим трех армий. Директория, не без оснований подозревавшая его в тайных связях с роялистами, отстранила его от командования, но не смогла лишить политического влияния. В мае 1797 г. он был избран членом, а затем председателем Совета пятисот. 4 сентября (18 фрюктидора) большинство неугодных депутатов обеих законодательных палат было арестовано по приказу Директории. Пишегрю был сослан в Гвиану, французскую колонию в Южной Америке, но ему удалось бежать оттуда в Англию. В 1804 г. он тайно вернулся в Париж для осуществления плана, предусматривавшего свержение власти Бонапарта; его сообщником был фанатично преданный Бурбонам бретонский крестьянин Жорж Кадудаль (1771–1804). Роялистский заговор был раскрыт, и его участники арестованы (Пишегрю — 27 февраля); 18 мая 1804 г. постановлением Сената Наполеон Бонапарт был объявлен императором Французской республики, а через три дня Пишегрю повесился в тюремной камере на собственном шелковом галстуке. Современники полагали, что он был убит тюремной стражей по приказанию Наполеона.

… имя Шампионне постоянно произносилось наравне с именами Жубера, Марсо, Гоша, Клебера, Журдана и Бернадота. — Жубер, Бартелеми Катрин (1769–1799) — прославленный французский генерал: до начала военной карьеры был студентом факультета права Дижонского университета и начал службу с нижних чинов, но уже в 1795 г. за храбрость и талант был произведен в бригадные генералы; в Итальянской кампании 1796–1797 гг. отличился в сражениях при Лоди, Кастильоне, Арколе; его триумфом стала битва при Риволи, после которой он совершил труднейший переход через Тироль и приблизился к Вене; в дальнейшем занимал пост губернатора Венеции, командовал французской армией в Голландии, а в июле 1799 г. был назначен главнокомандующим Итальянской армии, действовавшей против объединенных русско-австрийских войск, во главе которых стоял А. В. Суворов. 15 августа в битве при Нови французская армия потерпела поражение и вынуждена была отступить. Жубер был сражен случайной пулей в самом начале боя.

Марсо, Гош и Клебер — см. примеч. к предисловию.

Журдан, Жан Батист (1762–1833) — один из самых известных генералов французской революционной армии; 26 июня 1794 г. наголову разбил союзные войска в решающем сражении при Флёрюсе около города Шарлеруа на юго-западе Бельгии, устранив опасность вторжения противника во Францию и изменив ход кампании 1794 г. в пользу Франции; перешел бельгийскую границу и занял Брюссель, Льеж и Антверпен; в 1796 г. потерпел ряд поражений от австрийцев; подал в отставку и вошел в состав Совета пятисот; в 1799 г. принял на себя командование Дунайской армией, но в ряде сражений был разбит эрцгерцогом Карлом; в годы Империи не играл важной роли, хотя и стал маршалом Франции и обладателем многих титулов и званий; после реставрации Бурбонов получил звание пэра.

Бернадот, Жан Батист Жюль (1764–1844) — французский военачальник, маршал Франции; начал службу простым солдатом и выдвинулся во время войны с первой антифранцузской коалицией; участник войн Республики и Империи; посол в Вене в 1798 г.; военный министр в 1799 г.; в 1810 г. был избран наследником шведского престола; в 1813–1814 гг. командовал одной из союзных армий в войне шестой коалиции европейских государств против Наполеона; с 1818 г. король Швеции под именем Карла XIV Иоанна (Юхана).

… «Удачлив, как бастард». — Бастард — в средневековой Европе незаконнорожденный сын феодала, часто сам получавший права высшего дворянства.

… на побережье Северного моря от Дюнкерка до Флиссингена. — Дюнкерк — город и порт в Северной Франции на берегу Северного моря.

Флиссинген — город в Нидерландах, порт при впадении реки Западная Шельда в Северное море; находится в 100 км к северо-востоку от Дюнкерка.

… После заключения Кампоформийского мира он был отозван в Париж… — Мирный договор 17 октября 1797 г., подписанный близ деревни Кампоформио в Северо-Восточной Италии, оформил выход Австрии из первой антифранцузской коалиции. Австрия уступала Франции Бельгию и признавала Цизальпинскую республику, созданную в Северной Италии и включавшую Ломбардию. По тайной статье договора Австрия обязывалась содействовать закреплению за Францией земель на левом берегу Рейна в обмен на территориальные уступки в Баварии; земли прекратившей существование Венецианской республики были поделены между Францией и Австрией. Договор обеспечил французам гегемонию в Италии и дал Австрии передышку для подготовки к новой войне.

… При взятии Альтенкирхена он первым бросился в атаку. — 17 апреля 1797 г. у города Альтенкирхена в Западной Германии (в 38 км к северу от Кобленца) произошел бой между австрийскими войсками и правым крылом французской армии Самбры-и-Мёзы, возглавляемым Шампионне. Французы отбили атаки австрийцев, те отступили и перенесли свой главный удар на другое направление.

… Во время переправы через Лан он под неприятельским обстрелом смело обследовал эту реку и отыскал брод. — Реку Лан, правобережный приток Рейна, французские войска под началом Шампионне форсировали в ходе дальнейшего наступления 18 апреля 1797 г. после победы под Альтенкирхеном.

… В Ланбахском проходе он захватил вражеское знамя. — Ланбахский проход войска Шампионне форсировали в тот же день, продолжая наступление в южном направлении от Лана на Франкфурт-на-Майне. Однако заключение перемирия с Австрией помешало закончить эту операцию.

… в стычке при Дюнах он во главе трехсот солдат атаковал полторы тысячи англичан. — Этот бой произошел 19 мая 1798 г. во время попытки англичан захватить бельгийский город Остенде. Шампионне, назначенный в январе командующим войсками в этом районе, возглавлял операции против английского десанта.

… контратакой, предпринятой полком принца Уэльского, французы были остановлены… — Полк носил имя наследного принца Великобритании.

… полководца, прославившегося при Арколе и Риволи… — См. примеч. к гл. II.

Баррас, Поль Франсуа Жан Никола, виконт де (1755–1829) — французский политический деятель; офицер королевской армии, перешедший на сторону Революции; член Конвента; в качестве командира одной из дивизий принимал участие в осаде Тулона; после свержения 9 термидора (27 июля 1794 г.) якобинской диктатуры был избран председателем Конвента; руководил подавлением якобинских восстаний. В 1795 г. Баррас стал одним из пяти членов Директории; по его рекомендации и при его содействии Наполеон Бонапарт был назначен командующим Итальянской армии; переворот 18 брюмера (9–10 ноября 1799 г.), при подготовке которого Баррас придерживался выжидательной тактики, привел к крушению его политической карьеры; выйдя в отставку, он поселился в своем имении, затем переехал в Бельгию; окончательно вернулся во Францию в 1814 г.

… отвечал генерал с простотой, достойной спартанца. — Граждане древнегреческого города-государства Спарта отличались суровостью и простотой нравов, а также четкостью и краткостью речи.

… Он приехал в Вечный город год спустя после убийства генерала Дюфо… — Вечный город — установившееся в мировой литературе синонимическое название Рима, ныне подразумевающее его непреходящее значение как культурного центра. Восходит к пятой элегии второй книги «Элегий» древнеримского поэта Альбия Тибулла (ок. 50–19 до н. э.), утверждавшего вечность Рима как политического центра. В этом же смысле образ Рима — вечного города — использовался и рядом писателей первых веков нашей эры.

Дюфо, Леонар (1770–1797) — генерал французской армии; случайно погиб 28 декабря 1797 г. во время столкновений римских республиканцев с папскими жандармами.

Пий VI — см. примеч. к гл. IV.

… Честь возвестить миру об этом восстании суждено была Бертье. — Бертье, Луи Александр (1753–1815) — королевский офицер, перешедший на сторону Революции; в 1789–1792 гг. служил в национальной гвардии; с 1795 г. находился на штабных должностях; с 1796 г. — бессменный начальник главного штаба Наполеона Бонапарта; маршал Франции с 1804 г.; получил также титулы князя Ваграмского и Невшательского; после отречения Наполеона перешел на службу к Бурбонам; во время «Ста дней» находился в Германии, где и умер (по некоторым сведениям, был убит неизвестными заговорщиками).

… поднялся на Капитолий, как античный триумфатор, идя по той самой виа Сакра… — Капитолий — один из семи холмов, на которых располагался Древний Рим; политический центр города: там заседал сенат, проходили народные собрания, находились главные храмы и крепость.

Виа Сакра (лат. via Sacra — «Священная дорога») — главная улица Древнего Рима, по которой проходили триумфальные шествия с Форума на Капитолий.

… дважды обошел вокруг площади, где возвышается статуя Марка Аврелия… — Имеется в виду старинная площадь на вершине Капитолийского холма, на которой находится ратуша Рима. В XVI–XVII вв. она была реконструирована по проекту Микеланджело (см. примеч. к гл. XXXIX). В XVI в. на середине площади была установлена античная бронзовая (ранее позолоченная) конная статуя императора Марка Аврелия (см. примеч. к гл. V), работы неизвестного мастера.

… Души Катона, Помпея, Брута, Цицерона, Гортензия! — Здесь названы выдающиеся сторонники республиканского устройства Древнего Рима.

Катон, Марк Порций Младший Утический (ок. 96–46 до н. э.) — древнеримский политический деятель, убежденный республиканец, противник Юлия Цезаря, прославившийся своей прямотой и честностью; покончил с собой в городе Утика в Северной Африке (с чем и связано прозвище Катона).

Помпей — см. примеч. к гл. II.

Брут, Марк Юний (85–42 до н. э.) — древнеримский политический деятель, друг Юлия Цезаря и один из вождей заговора, приведшего к убийству диктатора.

Цицерон, Марк Туллий (106–43 до н. э.) — римский политический деятель, знаменитый оратор, писатель.

Гортензий, Гортал Квинт (114–50 до н. э.) — римский политический деятель, поэт и оратор; противник, а затем единомышленник Цицерона; как теоретик ораторского искусства защищал риторику в противовес философии.

… Сыны Галлии с оливковой ветвью в руке пришли в это священное место… — Галлия — страна, населенная кельтскими племенами, занимавшими области современной Франции, Бельгии, Швейцарии и Северной Италии; к I в. до н. э. была покорена Римом и восприняла его цивилизацию; считается исторической предшественницей французского государства.

Оливковая ветвь — древний знак мира и дружбы.

… чтобы восстановить алтари свободы, воздвигнутые первым из Брутов. — То есть принести Риму политическую свободу.

Брут, Луций Юний (VI в. до н. э.) — древнеримский государственный деятель, возглавивший восстание против царского рода Тарквиниев и, по преданию, установивший в Риме в 510–519 гг. республиканский строй; был в числе первых консулов (высших должностных лиц республики); погиб на войне в единоборстве с вождем противников. По свидетельству Тита Ливия, Брут «не менее горяч был как страж свободы, чем прежде как освободитель» («История Рима от основания Города», II, 1, 8).

… сажали деревья Свободы… — Дерево Свободы — одна из первых эмблем Французской революции; возникла из старого обычая сажать «майское дерево» в честь прихода весны. Первое дерево Свободы было посажено в мае 1790 г. в одном из селений департамента Вьен в Западной Франции, а затем этот обычай распространился по всей Франции и вместе с армиями Империи проник за границу. Посадка деревьев Свободы проходила в торжественной обстановке, они украшались революционными символами. Всего было посажено примерно шестьдесят тысяч деревьев; после реставрации Бурбонов они в большинстве своем были выкорчеваны. Во время революции 1848 г. во Франции обычай посадки деревьев Свободы возродился.

… монеты было предписано сдать … в казну Люксембургского дворца… — Так назывался королевский дворец в Париже, построенный в нач. XVII в. архитектором Саломоном де Броссом (ок. 1571–1626); во время Революции использовался как тюрьма; в 1795–1799 гг. — резиденция Директории, а позже, до 1804 г., — правительства Бонапарта.

… Затем началась распродажа национальных имуществ… — Во Франции во время Революции национальными имуществами называлась конфискованная государством движимая и недвижимая собственность церкви (с 1789 г.), короны, эмигрантов (с 1792 г.), казненных государственных преступников (с 1793 г.) и всех контрреволюционеров (с 1794 г.); после конфискации выставлялись на продажу и приобретались состоятельными буржуа и зажиточными крестьянами. Такие же действия практиковались и в период существования Римской республики.

… Директория … очень нуждалась в средствах для Египетской армии… — См. примеч. к предисловию и гл. II.

… Ведомство анноны, обязанное снабжать жителей съестными припасами (возникнув еще при императорах, оно сохранилось и в папском Риме), не могло произвести нужные закупки на бумажные деньги… — Аннона (лат. annona — «ежегодный урожай») — годовая потребность Рима в зерне, запас продовольствия. Магистратура анноны отвечало за продовольственное снабжение Рима; во главе этого ведомства стоял префект анноны. Со времен Августа императоры возлагали эту должность на себя, чтобы жители Города были обязаны своим питанием лично им.

… солдаты из Чивитавеккья не смогли помешать берберийскому судну захватить рыбацкий баркас… — Чивитавеккья — порт и приморская крепость на Апеннинском полуострове в его западной части на берегу Тирренского моря; во время действия романа входила в состав папских владений.

Берберия (Барбария, Варварийский берег) — общее название, данное европейцами региону Западной Африки, особенно его береговой полосе. Произведено от слов «варвар» в связи с деспотическим образом правления в местных мусульманских государствах и жестоким обращением там с невольниками-христианами. В берберийских государствах (Тунис, Алжир и др.) вплоть до нач. XIX в. было широко развито морское пиратство; их суда действовали в Средиземноморье и Атлантическом океане.

Баркас — тип многовесельной гребной шлюпки.

… ему должны были доставить из Алессандрии и Милана миллион патронов и десять пушек с их парком. — Алессандрия — крепость в Северо-Восточной Италии; до начала революционных войн принадлежала герцогству Савойскому; в 1798–1799 гг. одна из французских военных баз.

Милан — главный город области Ломбардия в Северной Италии; с 1797 г. столица вассальной по отношению к Франции Цизальпинской республики.

Здесь имеется в виду артиллерийский парк: в XVIII — нач. XX в. специальная воинская часть, хранящая и перевозящая боевые припасы, а также снабжающая ими артиллерию.

XII

… он должен был добраться до французского посольства, занимавшего второй этаж: дворца Караманико… — Этот дворец находится на улице Кьятамоне, близ Кастель делл’Ово (рядом с соврем, улицей Дюма).

… ориентиром ему служили трехцветный флаг и фасция, увенчанная красным колпаком. — Имеется в виду флаг национальных цветов, заменивший в 1789 г. белое знамя королевской Франции; к нему были добавлены цвета революционного Парижа — синий и красный.

Фасция — пучок прутьев березы или вяза, окружавший топорик — знак ликторов, стражей высших должностных лиц Древнего Рима. Пучок прутьев, надетый на высокий шест и увенчанный красным колпаком, служил одним из символов Великой французской революции.

Красный (фригийский) колпак — остроконечная шапка с загнутым набок верхом; ее фасон восходит к Фригии, стране в древней Малой Азии; модный головной убор во время Революции. Считался символом свободы (в Древнем Риме фригийскую шапку получали отпущенные на волю рабы).

… и превосходящем в этом отношении даже Критский лабиринт. — См. примеч. к гл. III.

… приехал из Капуа верхом… — Капуа — город в Кампании, в 35 км к северо-западу от Неаполя, на дороге в Рим; неподалеку от нее находятся развалины древней Капуи, одного из самых значительных городов античной Италии.

XIII

… ученые, как и стерновские путешественники, могут разделяться и даже подразделяться на множество категорий… — Здесь речь идет о романе английского писателя Лоренса Стерна (1713–1768) «Сентиментальное путешествие по Франции и Италии» (1768) — откровенной пародии на традиционный литературный жанр путевых впечатлений. В главе «Предисловие» Стерн разделил путешественников на одиннадцать категорий: праздные, пытливые, лгущие, гордые, тщеславные, желчные, путешественники поневоле и т. д.

… людям типа Бюффона, Гельвеция и Гольбаха… — Бюффон — см. примеч. к гл. VI.

Гельвеций, Клод Адриан (1715–1771) — французский философ-материалист; считал сознание и страсти человека главной движущей силой общественного развития.

Гольбах, Поль Анри (1723–1789) — французский философ, по рождению немец, один из основателей французской школы материализма и атеизма XVIII в.

… изучив, подобно Галилею и Сваммердаму, бесконечно большие и бесконечно малые… — Галилей, Галилео (1564–1642) — итальянский физик и астроном, один из основателей точного естествознания; защищал гелиоцентрическую систему мира, за что подвергся преследованиям церкви, вынудившей его отречься от своих взглядов.

Сваммердам, Ян (1613–1680) — голландский натуралист; его исследования в области эмбриологии имели большое научное значение.

… инфузориям, плавающим в капле воды… — Инфузории — класс простейших одноклеточных животных.

… превращения личинки в куколку и куколки в скарабея… — Скарабеи — род жуков из семейства навозников.

… гигантского Сатурна, объем которого в девятьсот раз больше объема Земли, причем один оборот его вокруг Солнца вместе с громоздким оснащением в виде семи лун и еще не разгаданным украшением в виде кольца, длится около тридцати лет. — Объем Сатурна равен 767 объемам земного шара.

У Сатурна девять спутников (они носят имена божеств древнегреческой мифологии); ко времени написания настоящего романа было открыто восемь.

Кольца Сатурна были открыты в XVII в., но только в XX в. было установлено, что все три концентрических кольца в основном состоят из мелких твердых частиц.

Время оборота Сатурна вокруг Солнца — 29,46 года.

… созерцал и самого Бога — не так, как созерцал его пророк Иезекииль в грозе и буре… — В ветхозаветной Книге пророка Иезекииля, относящейся, вероятно, ко времени вавилонского пленения евреев (VIII в. до н. э.), описывается «видение подобия славы Господней» (2: 1): среди ветра и сияющего огня пророку явился Бог; он возвышался над вершиной свода, под которым с быстротой молний двигались четыре таинственных животных (1: 5–28).

… не так, как узрел его Моисей в неопалимой купине… — Моисей — величайший из пророков, наставник и вождь еврейских племен; стоны и жалобы находившихся в египетском плену евреев были услышаны Богом, и он повелел Моисею, бежавшему в землю Мадиамскую, вернуться к своему народу и спасти его от рабства, для чего Моисей был наделен чудотворной силой. Глас Божий Моисей услышал из пылающего, но не сгоравшего куста (неопалимой купины), появившегося перед ним, когда он пас свое стадо овец (Исход, 3: 1–14).

… Бог открывался ему осиянный величавым покоем извечной любви, подобной гигантской лестнице Иакова, по ступеням которой восходит и нисходит все сотворенное. — Иаков (второе имя: Израиль) — согласно ветхозаветному преданию, древнееврейский патриарх, давший начало двенадцати коленам (племенам) Израилевым; получив обманным путем благословение своего отца Авраама, превратившее его в наследника вместо брата Исава, Иаков бежал из дома; во время долгого пути ему приснился вещий сон: он увидел доходившую до неба лестницу и поднимавшихся и опускавшихся по ее ступеням ангелов; вблизи ее вершины находился бог Яхве (Иегова), который предрек судьбу Иакова и его потомков: «Землю, на которой ты лежишь, я дам тебе и потомству твоему; и будет потомство твое, как песок земной; и распространишься к морю и к востоку, и к северу, и к полудню» (Бытие, 28: 13–14).

… чувства, которые имел в виду римский поэт, сказав: «Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо». — Выражение из комедии «Самоистязатель» (I, 1) древнеримского писателя Теренция (Публий Теренций Афер; ок. 195–159 до н. э.); часто цитируется по-латыни: «Homo sum: humani nihil a me alienum puto»; у Теренция имеет иронический оттенок, но со временем превратилось в крылатое изречение.

… то был князь Джузеппе Караманико. — Франческо Мария д’Аквино, князь ди Караманико (1738–1795) — неаполитанский государственный деятель, великий магистр неаполитанских масонов; на протяжении нескольких лет фаворит Марии Каролины (молва называла его любовником королевы); вследствие интриг Актона был удален из состава Государственного совета и назначен послом в Лондон (1781), а затем в Париж (1784); с 1786 по 1795 гг. вице-король Сицилии, неустанный продолжатель политики реформ.

Караманико не носил имя Джузеппе.

… один из них оказался Орестом, другой — Пиладом… — Орест — в древнегреческой мифологии и античных трагедиях сын Агамемнона (см. примеч. к гл. LXII) и Клитемнестры, предательски убившей мужа. Мстя за смерть героя-отца, Орест убил мать, что положило начало его странствиям и приключениям.

Пилад — сын дяди Ореста, фокидского царя Строфия. Пилад испытывал к Оресту чувство преданной дружбы и сопровождал его во время многочисленных странствий. Отношения Ореста и Пилада стали хрестоматийным примером мужской дружбы.

… полк Липариотов, названием своим обязанный Липарским островам… — Липарские острова — группа из 17 небольших островов, по-видимому, вулканического происхождения; находятся в Тирренском море севернее Сицилии; обитателей их называют липариотами.

… Караманико стал уже первым министром… — Караманико никогда не занимал этого поста, но одно время пользовался большим политическим влиянием.

… сделал его рыцарем Мальтийского ордена, освобожденным от обета… — То есть от обета безбрачия. О Мальтийском ордене см. примеч. к гл. I.

… обратился к великому герцогу Тосканскому Леопольду… — Леопольд (1747–1792) — австрийский эрцгерцог из дома Габсбургов; великий герцог Тосканский в 1765–1790 гг.; с 1790 г. — император Священной Римской империи под именем Леопольда II.

… эти знатоки Геркуланума, эти копатели Помпей… — См. примеч. к гл. IX.

XIV

… нарекли избранницу мифологическим именем Амалфеи. — По греческим мифам, младенец Зевс был спрятан в пещере горы Ида на Крите, где его вскормила своим молоком коза Амалфея.

… обладала столь же богатым и разнообразным гардеробом, как Мадонна дель Весковато. — Весковато — городок на северо-востоке Корсики, резиденция местного епископа.

… как все великие умы, был отчасти пантеистом… — То есть сторонником пантеизма, философского учения, отождествляющего бога с природой и рассматривающего природу как воплощение божества.

… Египтяне клали скарабеев в гробницы своих любимых покойников. — Один из видов скарабеев (см. примеч. к гл. XIII) — скарабей священный — почитался в Древнем Египте; его изображения, вырезанные из камня, служили предметами культа, амулетами, украшениями.

… Луна помнит, как некогда она была дочерью Юпитера и Латоны, родилась на плавучем острове, звалась Фебой, была влюблена в Эндимиона… — Речь идет об античной богине Диане (гр. Артемиде), охотнице и девственнице, покровительнице живой природы, дочери Юпитера (гр. Зевса) и богини Латоны (гр. Лето). Артемида-Диана, которую в Древнем Риме называли также Фебой, родилась вместе с братом-близнецом Аполлоном на плавучем острове Астерия, который после этого прирос к морскому дну в Эгейском море и стал называться Делосом. Римляне считали Диану олицетворением Луны, поэтому здесь Дюма смешивает ее с древнегреческой богиней луны Селеной.

По преданию, Селена влюбилась в прекрасного юношу по имени Эндимион и уговорила Зевса погрузить его в вечный сон, чтобы навсегда сохранить ему юность. По другому варианту мифа, Зевс погрузил Эндимиона в сон за то, что тот, взятый на небо, попытался овладеть его женой — богиней Герой.

Льё — старая французская мера длины: 4,444 км.

… в их доме появился трепел — его купили, чтобы обновить медную кроватку… — Трепел (полировальный сланец) — минерал желтоватого цвета, легко поддающийся размельчению; состоит целиком или почти целиком из твердых остатков особого вида водорослей; употребляется в качестве полировочного материала.

… сто восемьдесят семь миллионов таких инфузорий составят всего лишь один гран этого порошка! — Остатки инфузорий (см. примеч. к гл. XIII) не входят в трепел, но присутствуют в диатомите, похожей на него горной породе, которая также состоит из твердых остатков погибших водорослей.

Гран — старинная малая единица массы, равная 0,053 г. В переносном смысле термин употребляется для обозначения ничтожно малой величины.

… Их хватило на то, чтобы создать огромные горные цепи в Перу, именуемые Кордильерами. — Кордильеры — величайшая по протяженности горная система земного шара; окаймляет западные окраины Северной и Южной Америки на всем их протяжении.

… Апеннины в Центральной Италии … тоже построены из их останков… — Апеннины — горная система в Италии, проходящая почти через весь Апеннинский полуостров.

… крошечное существо вермет … заполняет пустоту, оставляемую мадрепорами и кораллами… — Вермет — брюхоногий моллюск; обитает в теплых и умеренно-теплых морях; прикрепляется к камням.

Мадрепоры (точнее: мадрепоровые кораллы) — отряд кораллов, морских беспозвоночных животных, обладающих мощным наружным известковым скелетом. Кораллы обычно живут колониями, и в теплых водах Индийского и Тихого океанов их останки образуют острова и рифы.

… тубипоры образуют в Океании острова в тридцать льё в окружности… — Тубипоры — колонии коралловых полипов, наслоения которых напоминают трубчатые органы.

Океания — общее название островов в центральной и юго-западной части Тихого океана, расположенных в тропических и субтропических широтах.

… Около 1790 года князь Караманико был переведен из Лондона в Париж… — Караманико официально был неаполитанским послом в Париже в 1784–1786 гг., но фактически находился на своем посту с октября 1884 г. по январь 1785 г.

… когда роялисты сдали Тулон англичанам… — См. примеч. к гл. II.

… правительство Обеих Сицилий, не объявляя себя союзником г-на Питта, послало войска против Франции… — Имеется в виду Уильям Питт Младший (1783–1806) — английский государственный деятель, лидер партии тори; премьер-министр в 1783–1801 и в 1804–1806 гг., один из главных организаторов коалиций против революционной, а затем наполеоновской Франции.

… добился назначения Караманико вице-королем Сицилии, вместо только что скончавшегося маркиза Караччоло. — Караччоло, Джованни, маркиз де Вилламарина (1715–1789) — неаполитанский государственный деятель эпохи Просвещения, поэт и музыкант, известный остроумец.

… город стал свидетелем казни Эммануэле Де Део, Витальяни и Гальяни… — См. примеч. к гл. V.

… Это происходило в конце 1795 года… — Караманико скончался 9 января 1795 г.

… Луизе шел двадцатый год… — Для сравнения жизни и характера героини романа и ее прототипа см. примеч. к предисловию.

… один из быстроходных кораблей, именуемых сперонарами… — Сперонара (или эсперонд) — тип быстроходного мальтийского парусного судна; известен с античных времен.

… им показалось, что они попали в некрополь… — Некрополь (гр. nekropolis от nekros — «мертвый» и polis — «город», букв. «город мертвых») — древний могильник, где производятся раскопки, а также кладбище вообще.

… город, сам себя называвший Счастливым… — Палермо (см. примеч. к гл. II) получил прозвание «Счастливый» благодаря своему исключительно удачному местоположению в плодородной долине между гор, которые защищают город от неблагоприятных ветров, что создает в нем уникальные климатические условия.

… в собор несли раку святой Розалии. — Рака — урна, ларец из драгоценного металла или саркофаг, предназначенные для хранения святых мощей.

Святая Розалия — небесная покровительница Палермо (с XVII в.); сведения, сохранившиеся о ней, немногочисленны, отрывочны и не всегда заслуживают доверия. Согласно некоторым из них, Розалия была дочь герцога Симибальдо, жившего в XII в.; избрав отшельническую жизнь, поселилась в одной из пещер, находящихся в горах Пеллегрино (недалеко от Палермо), где и скончалась в 1160 г. Широчайшее распространение ее культа и признание ее покровительницей города вызвано совпадением двух событий: обнаружения ее останков и чудесного внезапного завершения эпидемии чумы, свирепствовавшей на Сицилии в 1626 г. Пещера, в которой обитала святая Розалия, была превращена в часовню, а ее мощи покоятся в кафедральном соборе Палермо; 4 сентября в городе отмечается связанный с ее именем праздник, носящий характер своеобразного фестиваля сицилийского народного творчества.

XV

… стояли у входа в старинный дворец Рожера, в противоположном порту конце города. — Имеется в виду дворец графов и королей Сицилии, который начал строиться во второй пол. XI в. и постепенно перестраивался. В числе его строителей были Рожер I (1031–1101), сын Танкреда де Отвиля (см. примеч. к гл. XXX), граф Сицилийский с 1061 г., и его сын Рожер II (ок. 1095–1154), король Сицилии с 1130 г., объединивший норманнские владения в Южной Италии и Сицилии в единое централизованное государство.

… несмотря на свои сорок восемь лет… — Караманико умер в возрасте пятидесяти семи лет.

… Плутон, женившись на дочери Цереры, хоть и был богом, все же не мог подарить ей ничего другого, кроме вечной ночи, и она умерла бы от тоски и печали, если бы мать не дарила ей шесть светлых месяцев. — Согласно античной мифологии, Плутон (гр. Аид) — владыка подземного мира и царства мертвых, похитил Персефону — дочь Цереры (гр. Деметры), богини земледелия и плодородия. Разгневанная Церера перестала посылать людям урожаи, и тогда Зевс приказал Плутону вернуть Персефону матери. Плутон, не решившись перечить Зевсу, позволил ей на половину или на две трети года возвращаться на землю, чтобы Персефона могла это время проводить с матерью; перед этим он заставил ее проглотить несколько зернышек граната (символ супружеской верности).

… вкусил от этих плодов Асфальтового озера… — Так именовалось в древности Мертвое море — озеро в Палестине, названное так потому, что из-за высокого содержания в его воде солей в нем почти отсутствует органическая жизнь; с его поверхности собирали асфальт, использовавшийся как вяжущее и клеящее средство.

… «Кто из вас без греха, первый брось на нее камень». — Имеется в виду евангельский рассказ о прощении Иисусом неверной жены, которую по закону Моисееву следовало побить камнями. Христос обратился к обвинителям: «Кто из вас без греха, первый брось на нее камень». А когда они устыдились и разошлись, он сказал женщине: «Я не осуждаю тебя; иди и впредь не греши» (Иоанн, 8: 7, 11).

XVI

Собор святой Розалии — кафедральный собор Палермо, построенный в готическом стиле во второй пол. XII в., но, по мнению некоторых исследователей, испорченный пристройками кон. XVIII в.; соединен арками с колокольней и дворцом епископа. В соборе покоятся мощи святой Розалии (см. примеч. к гл. XIV) и находятся, могилы нескольких сицилийских властителей.

Улица Толедо (соврем. Виктора Эммануила) — центральная улица Палермо; ведет от порта в юго-западном направлении; на ней стоит кафедральный собор.

«De Profundis» (полностью: «Из глубин взываю к тебе, Господи») — христианская погребальная молитва на текст 129-го псалма.

Герцогиня Фуско — см. примеч. к гл. IX.

… в лучшем неаполитанском банкирском доме придворных банкиров господ Симоне и Андреа Беккеров. — См. примеч. к предисловию.

Звали его князь Молитерно. — Молитерно, Джироламо Пиньятелли, князь ди (1774–1849) — офицер армии Бурбонов, известный своей храбростью и твердостью характера; 16 января 1799 г., после подписания королевским наместником Франческо Пиньятелли перемирия с французами, был избран неаполитанскими лаццарони «народным генералом», принял участие в революционных событиях в Неаполе, состоял во Временном правительстве и в феврале 1799 г. в составе республиканской делегации отправился в Париж; после поражения Неаполитанской революции вступил во французскую армию в чине бригадного генерала; затем снова перешел на сторону Бурбонов и участвовал в партизанских действиях против французов; после реставрации власти Фердинанда вернулся в неаполитанскую армию.

… представлявшим собою в Неаполе одновременно и Ришелье и Сен-Жоржа. — О Ришелье см. примеч. к гл. VI.

Сен-Жорж, шевалье де (1745–1799/1801) — капитан гвардии герцога Орлеанского; по другим сведениям — королевский мушкетер; мулат с острова Гваделупа, сын французского дворянина и рабыни-негритянки; спортсмен и музыкант; в 1792 г. с организованной им ротой присоединился к революционной армии.

… как разрешал это Потемкин Екатерине II, с тем условием, что сам он остается любовником постоянным… — Потемкин, Григорий Александрович (1739–1791) — русский государственный и военный деятель, генерал-фельдмаршал; фаворит Екатерины II; оказывал большое влияние на внутреннее управление и внешнюю политику России даже после разрыва с императрицей; чтобы сохранить свое положение при дворе содействовал ее сближению со своими ставленниками.

Екатерина II Алексеевна (1729–1796) — российская императрица с 1762 г.; пришла к власти в результате дворцового переворота, во время которого был свергнут и убит ее муж император Петр III (1728–1762; правил с 1761 г.); была известна многочисленными любовными похождениями. В годы ее царствования Россия играла ведущую роль в европейской политике, границы государства значительно расширились. Екатерина жестоко преследовала свободомыслие в России, хотя находилась в переписке с прогрессивными философами Запада и выдавала себя за сторонницу Просвещения; активно участвовала в борьбе европейских монархов против Французской революции.

… состоял в должности главного конюшего. — Конюший (или шталмейстер; букв.: заведующий придворной конюшней) — одно из высших званий при монарших дворах.

… Она уехала в Базиликату, где находилось ее имение… — Базилика — одна из южных областей Италии; главный город — Потенца; территория области носит преимущественно гористый или холмистый характер, равнины составляют лишь незначительную часть ее площади; земли большей частью заболочены и непригодны для ведения сельского хозяйства.

… торжественно привез в Неаполь юную эрцгерцогиню Марию Клементину… — См. примеч. к гл. I.

XVII

… мы последовали бы примеру древнеримского поэта и, спеша к развязке, сразу же познакомили бы читателей с ходом Государственного совета… — Ссылка на образ из стихотворного письма Горация о поэтическом искусстве, получившем еще в древности название «Наука поэзии»:

Сразу он к делу спешит, бросая нас в гущу событий,

Словно, мы знаем уже обо всем, что до этого было;

Все, что блеска рассказу не дает, он оставит в покое

(148–150; перевод М. Гаспарова).

Квинт Гораций Флакк (65–8 до н. э.) — древнеримский поэт, необычайно популярный в эпоху Возрождения и нового времени; автор сатир, од и посланий на морально-философские темы.

… Кончина Фердинанда VI в 1759 году призвала на испанский трон его младшего брата, короля Неаполитанского, наследовавшего ему под именем Карла III. — См. примеч. к предисловию.

… У Карла III было три сына; старший, Филипп, с восшествием его отца на престол должен был стать принцем Астурийским и наследником испанского трона… — См. примеч. к предисловию.

… второй, Карл, заняв место, освободившееся вследствие болезни старшего брата, правил под именем Карла IV… — См. примеч. к предисловию.

… третий сын, Фердинанд, получил от отца неаполитанскую корону… — Имеется в виду Фердинанд IV.

… Политическим его опекуном стал Тануччи, регент королевства… — Тануччи, Бернардо (1698–1783) — адвокат и профессор юриспруденции в университете Пизы. Его записки, касавшиеся проблем политического устройства Италии, привлекли внимание Карла Бурбона, герцога Пармы и наследника престола Тосканы. После того как Карл стал королем Неаполя, Тануччи получил должность королевского советника, затем — министра юстиции, иностранных дел и министра двора; ему были пожалованы дворянство и титул маркиза (1734). Наивысшего могущества Тануччи достиг после перехода власти к регентскому совету при малолетнем Фердинанде IV; главой этого совета он стал по воле Карла III, унаследовавшего испанскую корону. Влияние Тануччи сохранялось на протяжении многих лет — при вступлении на престол Фердинанда IV он стал его первым министром. Положение начало постепенно меняться после женитьбы короля на австрийской принцессе Марии Каролине, проявлявшей постоянное недовольство происпанской политикой Тануччи; в 1777 г. она добилась его отставки.

… моральным — его воспитатель князь Сан Никандро. — См. примеч. к предисловию.

… он сразу стал бы посредственностью, если бы пришлось сравнивать его с Кольбером или даже с Лувуа. — Кольбер, Жан Батист (1619–1683) — французский государственный деятель, генеральный контролер (министр финансов) Людовика XIV; упорядочил государственные финансы, проводил политику накопления денежных средств внутри страны; в годы его управления Франция достигла большого экономического расцвета.

Лувуа, Мишель Летелетье, маркиз де (1641–1691) — французский государственный деятель, военный министр Людовика XIV, реформатор французской армии.

… у матери Фердинанда, королевы Марии Амелии… — См. примеч. к предисловию.

… эта королева, несмотря на то же имя, не имеет ничего общего, кроме родства, с достойной всяческого уважения королевой Марией Амелией, вдовой короля Луи Филиппа. — Мария Амелия Бурбонская (1782–1866) — внучка предыдущей, неаполитанская принцесса, дочь Фердинанда IV и Марии Каролины; с 1809 г. жена герцога Луи Филиппа Орлеанского; в 1830–1848 гг. — королева Франции.

Луи Филипп Орлеанский (1773–1850) — принц французского королевского дома, представитель его младшей линии — Орлеанов; участник Французской революции на ее первом этапе, с 1792 г. — эмигрант; вернулся во Францию в 1814 г.; в 1830 г. в результате Июльской революции стал королем Франции; свергнут с престола в 1848 г. и кончил жизнь в эмиграции.

… Он был флорентиец, и перед его взором стоял пример флорентийки Екатерины Медичи, которая правила последовательно при Франциске II, Карле IX и Генрихе III… — Екатерина Медичи (1519–1589) — французская королева с 1547 г., жена Генриха II (см. примеч. к гл. LXXI), мать королей Франциска II (1544–1560; правил в 1559–1560 гг.), Карла IX (1550–1574; правил в 1560–1574 гг.) и Генриха III (1551–1589; правил в 1574–1589 гг.), в период царствования которых оказывала решающее влияние на дела государственного управления; происходила из рода флорентийских банкиров Медичи, правивших этим городом в XV–XVIII вв.

… Преподавать французский язык будущему королю был приглашен немец-иезуит… — Иезуиты — члены Общества Иисуса, важнейшего монашеского ордена католической церкви, основанного в XVI в.; ставили своей целью борьбу любыми способами за укрепление церкви против еретиков и протестантов; их имя стало символом лицемерия и неразборчивости в средствах для достижения цели; уделяли много внимания образованию мирян, контролировали или содержали ряд учебных заведений.

… Однажды достопочтенный воспитатель обнаружил в руках Фердинанда «Записки Сюлли»… — Сюлли, Максимильен де Бетюн, барон де Рони, герцог де (1560–1641) — французский государственный деятель, друг и советник Генриха IV; с 1594 г. — первый министр; его политика способствовала развитию экономики Франции. Точное название сочинения Сюлли, в котором автор обильно цитирует речи Генриха IV, — «Записки о мудром государственном управлении» («Mémoires des sages et royales économies d’État»); оно вышло в свет в Амстердаме в 1635 г.

Акафисты Богоматери — см. примеч. к предисловию.

… Король Карл III, подобно Нимроду, был сильным звероловом пред Господом. — Нимрод — персонаж Библии, царь Вавилона и других земель, великий охотник (Бытие, 10: 9).

… францисканский монах отец Фоско… — О францисканцах см. примеч. к гл. XXVII.

… в Монополи, что в провинции Бари на Адриатическом море. — Монополи — город в Южной Италии на берегу Адриатического моря в провинции Апулия, входившей в состав Неаполитанского королевства; расположен приблизительно в 30 км южнее главного города этой провинции — порта Бари.

… по вашему совету вручил митру немалому числу ослов… — Митра — позолоченный головной убор, надеваемый высшим священнослужителем во время службы.

… отправилась из Аверсы в Неаполь… — Аверса — см. примеч. к гл. I.

… Он находился в Каподимонте: настало время перелета славок… — Каподимонте — один из загородных дворцов неаполитанских Бурбонов, сооруженный у северных окраин столицы; его строительство было начато в 1738 г. и продолжалось многие десятилетия; в 1759 г. там была размещена коллекция произведений искусства, принадлежавшая королевской семье; таким образом было положено начало пользующейся всемирной известностью Национальной галерее Неаполя, одной из богатейших в Италии по количеству и ценности живописных полотен и рисунков многих прославленных мастеров эпохи Возрождения и по уникальному собранию картин неаполитанских художников XIII–XVIII вв.

Славки — род певчих птиц (семейства славковых), длиной 12–15 см; обитают по опушкам лесов, в садах и на лугах.

… население этого нового Салента, основанного новым Идоменеем… — Идоменей — в греческой мифологии и античных поэмах царь острова Крит, один из героев Троянской войны; по одним мифам, после взятия города счастливо вернулся домой, а по другим — был изгнан с Крита и отправился в Италию, в Калабрию, где основал город Салент (соврем. Саленто, в 125 км к юго-востоку от Неаполя). Основателем Салента Идоменей называется также в «Энеиде» и в философско-утопическом романе «Приключения Телемака» (1699) французского писателя и педагога, архиепископа Франсуа де Салиньяка де Ла Мот Фенелона (1651–1715), посвященном странствованиям сына одного из вождей греков под Троей Одиссея (Улисса). В этом романе под видом идеального героя-царя Идоменея изображен Людовик XIV.

… преувеличенное представление о правах, даруемых королевской власти, доведенное до такой же степени, как у Людовика XIV… — О Людовике XIV см. примеч. к гл. II.

… Бог назвал его Фердинандом IV, Сицилия — Фердинандом III, Венский конгресс — Фердинандом I… — Венский конгресс — собрание представителей всех государств Европы во главе с важнейшими участниками антифранцузских коалиций (Англией, Австрией, Пруссией и Россией) в Вене в октябре 1814 — июне 1815 гг. для закрепления результатов войн против Французской республики и Наполеона; установил послевоенное устройство Европы в интересах реакционных монархий, произвел территориальный передел этой части света и колоний.

… У каждого народа бывал король, являвшийся выразителем национального духа: у шотландцев — Роберт Брюс, у англичан — Генрих VIII, у немцев — Максимилиан, у русских — Иоанн Грозный, у поляков — Ян Собеский, у испанцев — Карл V, у французов — Генрих IV, у неаполитанцев это был Носатый. — Роберт Брюс (1274–1329) — шотландский феодал, защитник независимости страны; провозглашен королем в 1306 г. под именем Роберта I; в 1314 г. в битве при Баннокберне разгромил вторгшуюся в Шотландию армию английского короля Эдуарда II; окончилась неудачей и новая попытка англичан (1319) подчинить себе Шотландию; в 1323 г. стороны заключили перемирие, Англия признала Роберта I королем, а еще через пять лет признала и независимость Шотландии.

Генрих VIII Тюдор (1491–1547) — английский король с 1509 г.; в годы его правления укрепилась неограниченная монархия; в 1537 г. власти короля были подчинены сохранявшие до этого времени определенную независимость пять северных графств и Уэльс; в 1524 г. ввел в Англии протестантизм: на основании специального акта принял титул главы английской церкви, что сделало ее независимой от римского папы; по указам короля проводилась конфискация церковных земель, за бесценок переходивших в руки дворянства и буржуазии; политическая и религиозная борьба в годы правления Генриха VIII сопровождалась массовыми и жестокими казнями; сам король был известен своей распущенностью.

Максимилиан I (1459–1519) — император Священной Римской империи с 1493 г., сын и преемник Фридриха III Габсбурга, добившегося объединения земель в Верхней, Нижней и Внутренней Австрии; путем войн и династических браков Максимилиан сумел расширить территорию наследственных земель, провел ряд реформ, имевших своей целою укрепление императорской власти.

Иоанн (Иван) IV Грозный (1530–1584) — великий князь Московский с 1533 г.; первый русский царь с 1547 г.; годы его правления отмечены укреплением самодержавной власти и усилением централизации государства, ставшими результатом реформ центрального и местного самоуправления (49–60-е гг.) и политики чрезвычайных внутренних мер; укреплению власти царя способствовали и успешные военные походы: в 1547–1552 гг. было присоединено Казанское ханство, в 1566 г. — Астраханское ханство, ряд территорий (в том числе Сибирь) попали в зависимость от Москвы; Иван IV вел также многолетнюю упорную, но безрезультатную борьбу за овладение берегами Балтийского моря.

Ян III Собеский (1624–1696) — польский полководец, король с 1674 г.; в годы его правления Польша достигла ряда военных успехов в борьбе с Турцией; подписав в 1686 г. «Вечный мир» с Россией, Ян III стал проводить политику широкого сотрудничества с восточным соседом; неудачно пытался укрепить королевскую власть и превратить польскую республику в наследственную монархию.

Карл V Габсбург (1500–1558) — император Священной Римской империи (1519–1556), король Испании (1516–1556) под именем Карлоса I; в состав его державы входили также Нидерланды, Южная Италия, Сицилия, Сардиния и испанские колонии в Америке; проводил политику жесткого подавления реформации; вел многочисленные войны за создание единой христианской монархии; после провала этих планов отрекся от своих престолов.

Генрих IV — см. примеч. к гл. IV.

XVIII

… прекрасными статуями, извлеченными в Помпеях и Геркулануме или привезенными в Неаполь из музея Фарнезе. — Помпеи, Геркуланум — см. примеч. к гл. IX.

Музей Фарнезе — принадлежавшая семье Фарнезе коллекция, известная главным образом своими античными статуями, которые были извлечены из раскопок. В 30-х гг. XVIII в. собрание по наследству перешло к неаполитанским Бурбонам и ныне находится в Национальном музее в Неаполе.

… страну, где зреют лимоны, как сказал германский поэт… — Имеется в виду строка «Ты знаешь край лимонных рощ в цвету?» из песни Миньоны — героини романа великого немецкого поэта и мыслителя Иоганна Вольфганга Гёте (1749–1832) «Годы учения Вильгельма Мейстера» (III, 1; перевод Б. Пастернака).

… на благословенной земле … где родился Тассо, где умер Вергилий. — О Тассо см. примеч. к гл. I.

Вергилий (см. там же) умер в городе Брундизий (соврем. Бриндизи в провинции Апулия) на восточном побережье Апеннинского полуострова.

… сорвать на Позиллипо лавровый лист с могилы Августова певца… — То есть Вергилия, прославлявшего в своих произведениях императора Августа. Легендарная могила Вергилия находится у западных окраин старого Неаполя.

… другой лист — с дерева, осеняющего в Сорренто колыбель певца Готфридова. — Готфрид (Годфруа) Бульонский (1061–1100) — герцог Нижней Лотарингии, один из вождей первого крестового похода, король Иерусалимского королевства, основанного крестоносцами на Востоке; герой поэмы «Освобожденный Иерусалим».

… Будет ли то Эвриал или Танкред, Нис или Рено? — Эвриал — здесь: герой «Энеиды», товарищ Ниса; их союз стал одним из лучших литературных примеров верной мужской дружбы.

Танкред — герой поэмы «Освобожденный Иерусалим», христианский рыцарь, прообразом которого был прославленный своей храбростью и благочестием южноитальянский феодал Танкред из Альтавиллы (ок. 1076–1112), один из вождей первого крестового похода; князь Галилеи (с 1099 г.) и Антиохии (с 1111 г.); внук Робера Гвискара (см. примеч. к гл. XXX).

Рено — герой поэмы «Освобожденный Иерусалим», храбрый и верный своему долгу христианский рыцарь.

… Сама она готовилась стать Камиллой или Эрминией, Клориндой или Дидоной. — Камилла — героиня «Энеиды», королева-воительница, возглавлявшая италийские племена латинов.

Эрминия — героиня «Освобожденного Иерусалима», один из самых прекрасных женских образов, созданных Тассо.

Клоринда — героиня «Освобожденного Иерусалима», сарацинская дева-воительница, в которую был безответно влюблен Танкред.

Дидона — см. примеч. к гл. III.

… Леопольд II, как и его брат Иосиф II, был проникнут философскими идеями… — О Леопольде II см. примеч. к гл. XIII.

Иосиф II (1741–1790) — император Священной Римской империи с 1765 г.; до 1780 г. — соправитель своей матери Марии Терезии; провел в своих владениях ряд реформ в духе просвещенного абсолютизма.

… как ее мать сказала своим венграм: «Я король Мария Терезия»… — Обращение Марии Терезии (см. примеч. к гл. I) к венграм (т. е. к венгерскому дворянству) имело место в сложных обстоятельствах ее воцарения. Император Карл VI (1685–1740; правил с 1711 г.), не имея мужского потомства, в 1713 г. издал новый закон о престолонаследии и в 1720–1723 гг. заключил с входившими в его владения землями т. н. «Прагматическую санкцию» — соглашение о передаче короны его дочери Марии Терезии. Так как в доме Габсбургов до тех пор не было прецедента наследования престола женщиной, ряд европейских и германских государств (Франция, Пруссия, Бавария и др.) воспользовались этим как предлогом для попытки раздела его владений. Возникла война за Австрийское наследство (1740–1748). В этой войне государства и земли, входившие в состав Австрийской монархии, оказали поддержку Марии Терезии, что облегчило наследование ею императорского титула и сохранения в основном целостности ее державы. Переговоры императрицы с венгерским сеймом в Пресбурге велись в течение трех месяцев, с конца июня до конца сентября 1741 г. Во время их Мария Терезия несколько раз появлялась в сейме и на других дворянских собраниях в старинной короне и мантии, а однажды пришла с новорожденным сыном, будущим императором Иосифом II, на руках, принесла торжественную королевскую клятву и совершила другие ритуальные действия согласно старинному обычаю. В обмен на значительные расширения прав Венгрии, входившей тогда в качестве отдельного государства в состав Австрийской монархии, император которой был одновременно и венгерским королем, Марии Терезии была оказана помощь в виде выставленной сеймом тридцатитысячной армии и созыва дворянского ополчения.

… неаполитанский двор находился … при Филиппе V и Фердинанде VI… под влиянием Франции. — О Филиппе V см. примеч. к гл. II.

О Фердинанде VI см. примеч. к предисловию.

… педантизм, свойственный представителям Лотарингского дома… — Императрица Мария Терезия, последняя в роду Габсбургов, вышла замуж за герцога Лотарингского Франца (1708–1765; с 1745 г. — император Франц I), ставшего родоначальником Лотарингской линии династии Габсбургов, отцом императоров Иосифа и Леопольда, королев Марии Каролины и Марии Антуанетты.

… Леопольд … был создан, скорее чтобы держать а руках указку Орбилия, чем скипетр Карла Великого. — Орбилий Пупилл (113–12 до н. э.), римский грамматик, учитель поэта Горация. Имя его стало нарицательным для обозначения ограниченного, педантичного и крайне сурового школьного учителя.

Карл Великий (742–814) — с 768 г. франкский король; с 800 г. император.

… изречения философов, начиная с Пифагора и кончая Жан Жаком Руссо… — Пифагор (ок. 540–500 до н. э.) — греческий философ родом с острова Самоса в Эгейском море, создавший религиозно-философское учение, центральная идея которого — единство мира, воплощенное в числах (совершенное число — 10). Его последователи, пифагорейцы, проповедовали переселение душ, занимались математикой, дающей ключ к познанию мира, а также магической практикой.

Руссо, Жан Жак (1712–1778) — французский философ, писатель и композитор; пользовался огромным влиянием на умы современников; сыграл выдающуюся роль в идейной подготовке Французской революции.

… поместили в больницу Пеллегрини в Неаполе… — Госпиталь Пеллегрини — неаполитанская больница для паломников; находилась неподалеку от церкви святой Клары.

… в результате потворства духовника и хирургов… — В средние века медицина разделялась на лечение внутренних болезней и хирургию, причем терапевты считались собственно медиками, представителями науки, а хирурги — ремесленниками, близкими к цирюльникам.

… Такой промысел во всяком другом городе привел бы подобную святую либо в уголовную полицию, либо в Птит-Мезон… — Птит-Мезон — психиатрическая больница, открытая городскими властями Парижа в 1497 г.; считалась образцовым медицинским учреждением; была разрушена в 1868 г.

… в то время, когда над миром сверкают молнии энциклопедистов. — Энциклопедисты — коллектив авторов-просветителей, группировавшихся вокруг издаваемой в 1751–1780 гг. во Франции «Энциклопедии, или Толкового словаря наук, искусств и ремесел». Вдохновителями и редакторами «Энциклопедии» были Дидро (см. примеч. к гл. VI) и д’Аламбер (см. там же). Энциклопедистов, среди которых были наиболее передовые ученые и писатели Франции, объединяло, несмотря на известную разницу во взглядах, неприятие феодального общества и церковного мировоззрения. «Энциклопедия» сыграла выдающуюся роль в идейной подготовке Французской революции.

… когда в 1780 году заболел малолетний принц Карл, герцог Апулийский… — Имеется в виду наследник неаполитанского престола Карл Тит; умер 17 декабря 1778 г.

… Производя его на свет, я уже знала, что придет час, когда он умрет. — По свидетельству древнегреческого историка философии Диогена Лаэртского (первая пол. III в.), подобная фраза принадлежит писателю, историку и военачальнику из Древних Афин Ксенофонту (ок. 430–355/352 до н. э.), и сказал он ее по поводу гибели своего сына.

… у Фердинанда и Каролины не было таких веских оснований для бесплодия, как у Людовика XVI и Марии Антуанетты… — Мария Антуанетта длительное время была бесплодна вследствие того, что Людовик XVI из-за врожденного физического недостатка не способен был к выполнению своих супружеских обязанностей. Вопрос этот ввиду отсутствия прямого наследника престола приобрел важное политическое значение и потребовал специального тайного приезда во Францию брата королевы австрийского императора Иосифа II. Тот убедил короля подвергнуться необходимой операции, после чего Мария Антуанетта родила трех детей.

… генеалогическое древо, составленное дель Поццо… — Генеалогическое дерево — графическое изображение родословия семьи в виде дерева.

Здесь речь идет о книге Л. дель Поццо «Гражданская и военная хроника Обеих Сицилии во время пребывания Бурбонской династии начиная с 1734 года» («Cronaca civile e militare delle Due Sicilie sotto la dinastia borbonica dell’anno 1734 in pi», Naples, 1857).

… первым ребенком Фердинанда и Каролины была принцесса Мария Терезия… — Мария Терезия Сицилийская (1772–1807) — жена австрийского эрцгерцога Франца, ставшего в 1792 г. императором Священной Римской империи; имела от него тринадцать детей, в числе которых была эрцгерцогиня Мария Луиза (1791–1847), с 1810 г. вторая жена Наполеона.

… шпаги … какой Ватель перерезал себе горло… — Ватель — метрдотель принца Конде; в 1671 г. в замке Шантийи под Парижем он заколол себя шпагой, когда не была доставлена к сроку рыба, заказанная для приглашенного туда Людовика XIV.

… это были первые придворные синьоры, аристократы, занесенные в Золотую книгу Неаполя. — «Золотая книга» упомянута здесь, по-видимому, фигурально. Историческая «Золотая книга», впервые составленная в 1297 г. и получившая свое название в 1506 г., включала в себя перечень патрицианских родов Венеции, которые имели исключительные права участвовать в делах правления Республики; она несколько раз обновлялась, а 4 июня 1797 г. была сожжена у подножия дерева Свободы вступившими в Венецию французскими солдатами.

… являли собой летучий отряд, ничуть не уступавший тому, что был у Екатерины Медичи. — Согласно литературной традиции (о которой несколько раз упоминает в своих романах Дюма), королева Екатерина Медичи (см. примеч. к гл. XVII) использовала своих фрейлин как шпионок и обольстительниц придворных, указанных им госпожой. В романе «Виконт де Бражелон» Дюма называет штат фрейлин королевы Екатерины «летучим отрядом», используя военный термин XVII–XIX вв., обозначавший подвижную отдельно действующую группу войск.

… Нечто подобное имело место десять лет спустя в Малом Трианоне… — Малый Трианон — один из дворцов в Версальском парке, построенный архитектором Ж. А. Габриелем (1698–1782). Здесь, однако, имеется в виду не сам дворец, а т. н. «Каприз» — построенная поблизости в Версальском парке ферма, где Мария Антуанетта и ее приближенные играли в сельскую жизнь.

… зовись он хоть Диллон, хоть Куаньи, ничуть не уступал князю Караманико ни в изяществе, ни в красоте, ни даже в знатности. — Диллон, Эдуар, граф (1751–1839), прозванный «красавчик Диллон» — участник Войны за независимость североамериканских колоний Великобритании, приближенный к французскому двору генерал, чье имя упоминалось в обвинениях по поводу нарушения супружеской верности, выдвинутых Революционным трибуналом против Марии Антуанетты; эмигрировал в Германию и сражался на стороне антифранцузской коалиции.

Куаньи, Мари Франсуа де Франкето (1737–1820) — великий конюший королевы Марии Антуанетты, ее близкий друг; некоторыми современниками подозревался в интимных отношениях с королевой; во время Революции — эмигрант; после реставрации королевской власти — герцог, маршал Франции.

… Подобное же наказание постигло герцогиню де Кассано Серра… — Лаура Серра, герцогиня де Кассано, была известна своей благотворительной деятельностью; эмигрировала после возвращения Бурбонов в Неаполь.

… она, как некогда Ганнибал в отношении Рима, дала клятву, что месть ее будет беспощадной. — По сообщениям античных писателей, отец Ганнибала (см. примеч. к гл. II), знаменитый карфагенский полководец Гамилькар Барка (ум. в 229 г. до н. э.), заставил сына в десятилетнем возрасте дать клятву в непримиримой вражде к Риму и мести за понесенные Карфагеном поражения. Клятву эту Ганнибал сдержал. Отсюда возникло выражение «Ганнибалова клятва» — твердая решимость бороться с чем-либо или кем-либо до последней возможности.

… узнав сначала о смерти Людовика XVI, а через восемь месяцев о гибели Марии Антуанетты, Каролина почти обезумела от ярости. — О датах этих казней см. примеч. к гл. III.

… ей всюду мерещились Мирабо, Дантоны, Робеспьеры… — Мирабо, Оноре Габриель Рикети, граф де (1749–1791) — один из виднейших деятелей первого этапа Французской революции, автор политических трактатов, блестящий публицист и оратор, сторонник конституционной монархии; в 1790 г. тайно перешел на сторону двора.

Дантон — см. примеч. к предисловию.

Робеспьер, Максимилиан (1758–1794) — виднейший деятель Французской революции; депутат Учредительного собрания и Конвента, вождь якобинцев; глава революционного правительства (1793–1794); был казнен после переворота 9 термидора.

… наделяла кличкой якобинца всякого … кто коротко стриг волосы… — Вероятно, имеется в виду мода на короткую прическу «под Тита» (см. примеч. к гл. XXVI), появившаяся в годы Французской революции и ставшая признаком революционности.

… были арестованы такие, как Пагано, Конфорти, Чирилло… — Пагано, Франческо Марио (1748–1799) — философ, литератор, адвокат, профессор юриспруденции Неаполитанского университета, главный судья Адмиралтейства; в 1796 г., обвиненный в распространении революционных идей, был арестован и находился в заключении более двух лет; после освобождения (июль 1798 г.) уехал в Рим, где за несколько месяцев до этого была провозглашена республика, и выступил с курсом лекций по истории гражданского права; в 1799 г. принял деятельное участие в Неаполитанской революции, был членом первого Временного правительства и президентом Законодательной комиссии; ему принадлежит один из проектов республиканской конституции; казнен 29 октября 1799 г.

Конфорти, Джан Франческо (1743–1799) — неаполитанский республиканец, член Законодательной комиссии.

Чирилло — см. примеч. к предисловию.

… подозрения королевы обратились на высшую аристократию — на князя Колонна, Караччоло, Риарио и, наконец, на графа ди Руво… — Джузеппе Риарио Сфорца, маркиз ди Корлето (1778–1799) — член неаполитанского революционного правительства; казнен в Неаполе 22 октября 1799 г.

Граф ди Руво — см. примеч. к предисловию.

… она обратилась к своему племяннику, австрийскому императору, с просьбой предоставить ей барона Макка… — Имеется в виду Франц II (1768–1835), сын Леопольда II, женатый на дочери Марии Каролины и Фердинанда; император Священной Римской империи с 1792 г. до ее официального упразднения в 1806 г., а с 1804 г. император австрийский под именем Франца I; один из руководителей борьбы европейских монархов против Французской республики и Наполеона.

О бароне Макке см. примеч. к предисловию.

… при помощи Цирцеи, именуемой Эмма Лайонна, ей удастся сделать Нельсона своим союзником… — Цирцея (Кирка) — в древнегреческой мифологии и в «Одиссее» Гомера волшебница, владычица острова Эя на крайнем западе земли; держала у себя в плену целый год героя Одиссея (рим. Улисса), а его спутников ударом жезла превратила в свиней. В переносном смысле — коварная обольстительница.

XIX

… А вдруг Франция не станет дожидаться коалиции? — Укрепление французского влияния в Европе и Египетская экспедиция вызвали в 1798 г. образование второй коалиции против Республики, вдохновителями которой были Англия и Россия. К ним присоединились Австрия, Пруссия, Турция, Неаполь и некоторые мелкие германские и итальянские государства. Первоначально союзники имели успех, но выход из коалиции в 1800 г. России склонил чашу весов на сторону Франции. В 1801 г. Австрия, после ряда понесенных ею поражений, заключила мир с Францией, что означало окончательный распад антифранцузского союза. Война второй коалиции закончилась миром между Францией и Англией в 1802 г.

Феррари, Антонио (ум. в 1798 г.) — доверенное лицо и посыльный Фердинанда IV.

… в Евангелии сказано: «quaere et invenies». — Эти слова («Ищите, и найдете») содержатся в поучении Иисуса апостолам (Матфей, 7: 7).

… генерал-капитан Актон… — Генерал-капитан — в XVIII–XIX вв. в Испании губернатор области, командующий военным округом; здесь этот термин обозначает высокое положение Актона в системе государственного управления Неаполя.

XX

… то были Кастельчикала, министр иностранных дел, Гвидобальди, несменяемый уже четыре года вице-президент Государственной джунты, и Ванни, прокурор фиска. — Руффо, Фабрицио, князь Кастельчикала (1763–1832) — итальянский дипломат, один из наиболее преданных приближенных Фердинанда IV и доверенное лицо министра Актона; в начале своей дипломатической карьеры, в конце 80-х гг., занял пост неаполитанского посла в Лондоне; в 1795 г. был назначен министром иностранных дел и в 1799 г. последовал за Бурбонами на Сицилию; в 1801 г. был снова направлен послом в Лондон, а с 1815 г. стал послом в Париже.

Гвидобальди, Джузеппе, барон — неаполитанский чиновник, государственный следователь; после возвращения Бурбонов управляющий налоговыми сборами.

Ванни, Карло, маркиз (ум. в 1798 г.) — прокурор налогового ведомства, с 1794 г. член Государственной джунты; был известен как фанатичный и бескорыстный приверженец полицейской службы, участник судебных расправ над республиканцами.

… бледная, освещенная, как леди Макбет, пламенем свечи… — Имеется в виду сцена из трагедии Шекспира «Макбет» (V, 1)., когда леди Макбет, вдохновительница преступлений своего мужа, бродит ночью во сне, мучаясь угрызениями совести.

… Бог и святой Паскуале, мой покровитель, помогли мне. — Вероятно, небесным покровителем шпиона был святой Паскуале Байон («Советчик»; 1540–1592) — испанский пастух, который, став монахом, был известен благочестивой жизнью и участием в вооруженной борьбе с еретиками, обладал репутацией хорошего советчика; в 1690 г. был причислен клику святых.

Возможно также, что имеется в виду папа римский в 817–824 гг. Пасхалий (в ит. транскрипции Паскуале) I, который был причислен к лику святых, несмотря на свои преступления: убийство нескольких высших духовных лиц, захваты монастырской собственности и составление подложных документов.

… он из Бассо Порто или с Порта Капуана… — Бассо Порто — порт в Неаполе, куда приставали небольшие суда.

Порта Капуана (Капуанские ворота) — находятся на северо-восточной окраине Неаполя; построены в 1485 г., в 1535 г. реставрированы и украшены статуями.

… назначил им свидание возле статуи Джиганте… — Имеется в виду гигантская статуя, найденная при раскопках храма Гигантов в Куме (близ Неаполя) и воздвигнутая в высшей точке широкой аллеи, которая соединяет Дворцовую площадь с военной гаванью.

… пошли вверх к вилле Лукулла. — Лукулл, Луций Лициний (ок. 117–56 до н. э.) — римский полководец, обладатель огромного богатства; прославился своими роскошными пирами, вошедшими в пословицу; одна из вилл Лукулла находилась в окрестности Неаполя — вблизи Мизенского порта на берегу залива Поццуоли.

Вомеро — район Неаполя, расположенный на возвышенности к западу от центральной части города и к северо-востоку от Позиллипо.

XXI

… королевского особняка, которым ныне владеет князь Торлониа… — Фамилия Торлониа впервые встречается в исторических документах, относящихся к кон. XVII в., когда члены этой семьи поселились в Риме. Наиболее известен Джованни Торлониа (1755–1829) — он происходил, по некоторым сведениям, из низших слоев общества и был торговцем лентами: служил агентом одного из австрийских князей при Ватиканском дворе; в 1794 г. был включен в состав дворянского сословия Священной Римской империи, а в 1809 г. внесен в список римского патрициата и приобрел титул маркиза ди Ромавеккья и Турита; в 1819 г. стал основателем банка Торлониа; впоследствии приобрел княжество Чивителла Чези и получил от папы Пия VII разрешение присовокупить к своему имени соответствующий новый титул.

Здесь, вероятно, имеется в виду его второй сын, унаследовавший банкирский дом, Алессадро Торлониа, князь де Чивителла Чези, герцог Чези и маркиз Ромавеккья (род. в 1800 г.).

Церковь Санта Мария ди Порто Сальво («Святой Марии Надежной гавани») — одна из самых красивых церквей Неаполя; находится в его западной части; отличается изяществом конструкции; воздвигнута в 1554 г. корпорацией рыбаков, искавших святое покровительство во время штормов и моливших о даровании благополучного возвращения рыбацких судов в порт.

… пусть они позовут сюда дона Микеланджело Чиккона. — Чикконе, Микеланджело (1751–1800) — неаполитанский священник, поэт, приверженец передовой французской философии; во время Республики выступил со стихами, прославлявшими ее и Шампионне. Ниже Дюма неправильно называет дату его смерти — 13 июля 1799 г. (он умер 18 января 1800 г.).

… мне осталось шесть гранов… — Гран — мелкая медная монета, имевшая хождение в Неаполе и Сицилии с первой пол. XV в.

Пиастр — итальянское название старинной испанской серебряной монеты пезо (или песо); пезо чеканилось с XVI в. и весило около 24 г.

… Бассо Порто, на углу Каталонской улицы. — Эта улица расположена в районе порта, неподалеку от Кастель Нуово.

XXII

… более всего напоминали тайные судилища инквизиции… — Инквизиция (от лат. inquisitio — «розыск») — тайное судебно-полицейское учреждение католической церкви в XIII–XIX вв., созданное для борьбы с ересями.

Кастельчикала — см. примеч. к гл. XX.

Ариола, Джан Баттиста — неаполитанский государственный деятель, в 1798 г. — военный министр; считался ответственным за плохую организацию военной кампании против Франции, однако ему удалось сохранить свой пост после бегства Бурбонов на Сицилию.

Симонетти, Саверио, маркиз — неаполитанский государственный деятель; некоторое время был министром юстиции.

Коррадино, Фердинандо, маркиз — неаполитанский государственный деятель, министр вероисповеданий и финансов.

Маркиз дель Галло — маркиз Марцио Мастрилли Галло дель Галло (1753–1833), неаполитанский дипломат, сначала посол в Вене, затем — первый министр; во время владычества Франции (1806–1815) — министр иностранных дел; в 1820 г. был снова назначен на этот пост; возлюбленный Марии Каролины.

Пиньятелли — см. примеч. к предисловию.

Колли Ричи, Луиджи (1760–1812) — генерал, командовавший пьемонтской армией, которая в 1796 г. безуспешно пыталась противостоять войскам Наполеона; затем перешел в австрийскую армию и был направлен в качестве начальника наемного отряда, вошедшего в состав войск папы, которые также не сумели оказать сопротивление генералам Наполеона; в 1798 г. перешел на французскую службу.

Паризи, Джузеппе — маршал, один из наиболее влиятельных неаполитанских государственных деятелей; вместе с Актоном участвовал в разработке реформы армии, используя опыт реорганизации, проводимой в Австрии; основал Неаполитанскую военную академию.

… в море со множеством опасных рифов и сирен, за шесть столетий погубивших восемь различных владычеств… — Дюма имеет здесь в виду различные феодальные династии, сменявшие друг друга в Неаполе и Сицилии в XII — нач. XIX в.

С 1139 г. королевство Сицилии и Неаполя принадлежало норманнским завоевателям.

В 1194 г. их земли перешли по наследству к немецкой династии Гогенштауфенов, императоров Священной Римской империи.

В 1266–1381 гг. в Неаполе правила французская Анжуйская династия, а в 1381–1435 гг. ее венгерская линия.

В 1442–1503 гг. Неаполь и Сицилия были владением одного из испанских королевств — Арагона, а в 1503–1707 гг. — объединенного испанского королевства, где с 1516 г. правила испанская ветвь австрийской династии Габсбургов.

В результате войны за Испанское наследство Сицилия была в 1713 г. передана владетелям герцогства Савойского, а в 1720 г. обменена ими у австрийских Габсбургов, получивших в результате раздела Испанского наследства Неаполь, на остров Сардинию.

В 1734–1735 гг. Неаполь и Сицилия были завоеваны испанскими Бурбонами, которые в свою очередь были изгнаны из Неаполя французами в 1799 г., а затем вторично в 1806–1815 гг.

Таким образом, история Королевства обеих Сицилии с XII в. насчитывает 8–9 различных владычеств.

Сирены — в древнегреческой мифологии сказочные существа: полуптицы-полуженщины, заманивавшие своим пением мореходов на опасные места и губившие их; в переносном смысле сирена — коварная обольстительница.

… им следует придерживаться пифагорова молчания. — Пифагор (см. примеч. к гл. XVIII) считал, что сосредоточенность человека в себе, чему помогает длительное молчание, наряду с другими условиями способствует здоровью его души и тела.

…не уступая в уме коням Ипполита, брел за своим хозяином, понурив голову и поджав хвост. — Имеется в виду эпизод, рассказанный одним из героев трагедии французского драматурга Жана Расина (1639–1699) «Федра», которая написана на сюжет из древнегреческой мифологии (см. примеч. к гл. XLII). Когда Ипполит, сын Тесея, царя Афин, несправедливо изгнанный своим отцом, уезжал, кони его колесницы скорбели вместе с ним о его участи:

… Лихие скакуны,

Что были вскормлены, что были вспоены

Царевичем, его без слова понимали, —

Брели понурые, деля его печали.

(«Федра», V, 6; перевод М. Донского.)

… вытянув вперед лапы, в позе сфинкса. — Сфинкс — в Древнем Египте статуя фантастического существа, воплощающая царскую власть: лежащий лев с человеческой головой (обычно с лицом правящего фараона) или с головой фантастического животного; статуи сфинксов ставились вдоль дорог к храмам.

… Буонапарте, хоть он и именует себя победителем при Дего, Монтенотте, Арколе и Мантуе… — См. примеч. к гл. II.

… мог бы приписывать себе по праву также победы при Роверето, Бассано, Кастильоне и Миллезимо… — Роверето (или Ровередо) — город в Австрии в провинции Тироль, около которого Бонапарт 4 сентября 1796 г. нанес серьезное поражение австрийским войскам. Сражение при Кастильоне (город в Северной Италии, к северо-западу от Мантуи) 5 августа 1796 г. между французами под командованием Наполеона и австрийцами во главе с Вурмзером закончилось тем, что австрийская армия была рассечена и вынуждена с большими потерями отступить.

При городе Бассано (Бассано дель Граппа в Северной Италии) Наполеон окончательно разгромил основные силы Вурмзера, у которого осталось лишь четверть первоначального войска (8 сентября 1796 г.).

Миллезимо — деревня в Северной Италии в провинции Генуя, близ которой Бонапарт 13 апреля 1796 г. нанес поражение войскам Сардинского королевства (Пьемонта).

… у Франции остаются еще Массена, победитель при Риволи… — Массена, Андре (1758–1817) — французский полководец, маршал Франции (1804); начал службу простым солдатом; участник революционных и наполеоновских войн; один из талантливейших военачальников Республики; отличился с сражении при Риволи (см. примеч. к гл. II) и впоследствии получил от Наполеона титул герцога Риволийского.

… Бернадот, победитель при Тальяменто… — Река Тальяменто находится в венецианской провинции Истрия, куда французские войска вторглись в начале 1797 г. Бернадот (см. примеч. к гл. XI) во время форсирования Тальяменто командовал авангардом и отличился при проведении этой операции.

… Ожеро, победитель при Лоди… — Ожеро, Пьер Франсуа Шарль (1757–1816) — французский военачальник; сын лакея; начал службу солдатом в Италии, выдвинулся во время революционных войн, получив чин генерала (1793); сподвижник Наполеона, от которого получил звание маршала Франции (1804) и титул герцога Кастильоне(1806).

Лоди — город в Ломбардии (в Северной Италии), у которого Бонапарт 10 мая 1796 г. нанес поражение войскам Австрии и Пьемонта. Ожеро особенно отличился при штурме ключевого пункта позиции австрийцев — моста через реку Адда.

Все вышеперечисленные сражения произошли во время первой Итальянской кампании Бонапарта.

… Журдан, победитель при Флёрюсе… — См. примеч. к гл. XI.

… Брюн, победитель при Алкмаре… — Брюн, Гийом Мари Анн (1763–1815) — французский военачальник, маршал Франции (1804); участник войн Французской революции и Наполеона; в 1791–1793 гг. был близок к Дантону, но не оказал ему поддержки, когда тот подвергся преследованиям; погиб во время роялистского террора на юге Франции после свержения Наполеона.

Здесь имеются в виду успешные действия в августе — октябре 1799 г. французских и голландских войск под командованием Брюна против высадившейся в Голландии англо-русской армии во время войны Франции против второй коалиции европейских государств. Целью англо-русской экспедиции было вытеснение французов из Голландии, ставшей в результате французской оккупации и провозглашения марионеточной Батавской республики зависимым от Франции государством, восстановление в этой стране дореволюционных монархических порядков и захват голландского флота. Потерпев несколько поражений от войск Брюна, главнокомандующий союзной армией был вынужден подписать 18 октября 1799 г. в голландском городе Алкмаре капитуляцию, по которой обязался возвратить 8000 французских и голландских военнопленных и вывести свои войска из Голландии.

… Моро, победитель при Раштадте… — Моро, Жан Виктор (1763–1813) — один из талантливейших генералов Французской революции; по образованию юрист; начал службу солдатом в королевской армии; участник войн с первой и второй антифранцузскими коалициями европейских держав; после установления власти Бонапарта находился в оппозиции к нему; в 1804 г. за участие в роялистских интригах был выслан из Франции и жил в США; в 1813 г. стал военным советником русского императора Александра I в войне против Наполеона; был смертельно ранен в бою; похоронен в Петербурге. В сражении при Раштадте (Юго-Западная Германия) 4 июля 1796 г. Моро нанес поражение австрийской армии, сбив ее с укрепленных позиций на высотах.

… Шампионне, победителе при Дюнах… — См. примеч. к гл. XI.

… как в тысяча семьсот девяносто шестом году, послать в помощь союзникам четыре кавалерийских полка, которые совершили чудеса храбрости в Тироле… — Тироль — горный район в Западной Австрии; с XII–XIII вв. — графство, включенное в сер. XIV в. в состав монархии австрийских Габсбургов; в 1796–1797 гг. территория Тироля входила в театр военных действий Итальянской кампании Бонапарта; ныне — одна из земель (областей) Австрии.

Молитерно — см. примеч. к гл. XVI.

… гражданин Буонапарте порядком убавил ему спеси Кампоформийским договором. — О Кампоформийском договоре см. примеч. к гл. XI.

… ваш племянник Франц — человек осмотрительный. — См. примеч. к гл. XVIII.

… глубокое и грустное изречение Ларошфуко, что в несчастье друга для нас всегда заключается нечто приятное. — Ларошфуко, Франсуа VI, герцог де (1613–1680) — знаменитый французский писатель-моралист, автор книги «Максимы и моральные размышления» («Réflextions ou Sentences et Maximes morales»), представляющей собой сборник изречений и афоризмов; активный участник Фронды, события и атмосферу которой изобразил в своих мемуарах (1662).

Упомянутый здесь афоризм (в переводе Э. Линецкой: «В невзгодах наших лучших друзей мы всегда находим нечто даже приятное для себя») содержится в первом издании «Максим» (1665) под номером 99; в современных изданиях — под номером 583.

… двадцать две тысячи находятся в лагере Сан Джермано. — То есть у города Сан Джермано (с 1871 г. — Кассино), расположенного неподалеку от побережья Тирренского моря в северной части тогдашнего Неаполитанского королевства, в 90 км к северо-западу от Неаполя.

… шестнадцать тысяч в Абруцци… — Абруцци — гористая область в средней части Италии, к северу от Неаполя.

… восемь тысяч в долине Сессы… — Сесса — город в Кампании, в 65 км к северо-западу от Неаполя.

… шесть тысяч в Гаэте… — Гаэта — сильнейшая приморская крепость Италии, расположенная на берегу Тирренского моря в 60 км к северо-западу от Неаполя; 31 декабря 1798 г. была без боя взята французами, но в августе отвоевана роялистами при поддержке флота Нельсона.

… три тысячи в Беневенто и Понтекорво. — Беневенто — см. примеч. к гл. IX.

Понтекорво — город в Южной Италии в провинции Казерта, в 40 км к северу от Гаэты и в 18 км к западу от Кассино.

Лядунка — сумка на перевязи через плечо для хранения патронов.

… я ведь всего лишь бригадный генерал. — Бригадный генерал — первый генеральский чин в ряде европейских государств.

… такая неудача постигла всех военачальников императора, включая и его дядю, вашего брата принца Карла… — Принц Карл (см. примеч. к гл. II) был не дядя, а родной брат императора Франца II и племянник Марии Каролины.

XXIII

… ордена и ленты Марии Терезиии Святого Януария. — Австрийский орден Марии Терезии (полное название — «Военный орден Марии Терезии») был учрежден этой императрицей (см. примеч. к гл. I) в 1757 г. в честь победы над пруссаками при Колине (в Чехии). Им награждались только лица благородного происхождения за боевые подвиги и раны, а также за многолетнюю службу. Хотя статуты ордена этого не разрешали, им награждались и иностранцы. Это была одна из самых редких и почетных австрийских наград.

Орден имел три степени. Его знаки состояли из небольшого белого эмалевого креста с расширяющимися концами и с девизом «Fortitudini» (лат. «Доблестные дела») и пунцовой с белым ленты; на оборотной стороне креста был изображен золотой лавровый венок с портретом императрицы.

Об ордене Святого Януария см. примеч. к гл. I.

… Как и Якову I, ему претил вид железа. — Яков I (1566–1625) — сын Марии Стюарт, с 1567 г. король Шотландии под именем Якова VI, а с 1603 г. король Англии, первый из династии Стюартов; был превосходно образован, но некоторые странности характера делали его смешным в глазах окружающих; так, он не переносил вида обнаженного меча, что во времена, когда воинская доблесть была главной добродетелью дворянина, производило неблагоприятное впечатление. Современники пытались объяснить это шоком, пережитым будущим королем в чреве матери, когда почти на глазах у Марии Стюарт шотландские дворяне-заговорщики убили ее фаворита и секретаря итальянца Давида Риччо (9 марта 1566 г.).

… прислал и план кампании, разработанный его придворным советом… — Имеется в виду придворный военный совет, высший орган военного управления в Австрии в 1556–1849 гг. (в русской литературе обычно называется Гофкригсрат, сохраняя свое немецкое наименование); сочетал в себе функции военного министерства и генерального штаба. Имея известное положительное влияние на организацию и снабжение вооруженных сил в мирное время, в период войны Гофкригсрат, стремясь руководить действиями войск из отдаленного центра — Вены, осуществлял мелочную опеку над командующими и навязывал им свои планы, сковывал инициативу полководцев и подрывал оперативность в управлении армиями.

… У гражданина Буонапарте, говорят, в его кабинете на улице Шантерен в Париже висит большая карта, на которой он заранее показывает … где он разгромит австрийских полководцев. — Улица Шантерен расположена в богатых кварталах северной части Парижа кон. XVIII в., вне пределов Бульваров, проложенных на месте бывших городских стен; известна с 1675 г.; неоднократно меняла свое название; в декабре 1797 г. названа улицей Победы в честь успехов Бонапарта в Италии.

Наполеон жил на этой улице в 1796–1798 и 1799 гг. в доме своей первой жены Жозефины Богарне (разрушенный в 1857 г., он помещался на месте современных домов № 58 и № 60).

Проигрывание будущих действий по крупномасштабной карте входило в обыкновение Наполеона при стратегической подготовке кампании.

… шестьдесят тысяч солдат размещены в четырех-пяти местах вдоль линии между Гаэтой и Акуилой. — Акуила — город в области Абруцци, в 120 км к северу от Гаэты (см. примеч. к гл. XXII).

… там были всего лишь Больё, Вурмзер, Альвинци и принц Карл. — См. примеч. к гл. II.

… сорок тысяч — вдоль реки Тронто, в Сессе, в Тальякоццо и в Акуиле. — Тронто — река в Средней Италии; протекает через области Лацио, Марке, Абруцци и Молизе и впадает в Адриатическое море.

Сесса — см. примеч. к гл. XXII.

Тальякоццо — город в Средней Италии, в области Абруцци, в 75 км к северо-востоку от Рима.

… переправляется через Тронто, выгонят французский гарнизон из Асколи… — Асколи (Асколи Пичено) — город в области Марке, на реке Тронто; один из важнейших торговых центров Италии; основан италийским племенем пикенов в III в. до н. э.; с сер. XIII в. входил в состав папских владений.

… двинутся по Эмилиевой дороге на Фермо. — Эмилиева дорога (виа Эмилиа) — древнеримская военная дорога; проходила от города Плаченции (соврем. Пьяченца), расположенного в Северной Италии на реке По, на юго-восток до города Аримина (соврем. Римини) на Адриатическом море; ее протяженность составляла около 300 км; дорога была построена солдатами римской армии в 187 г. до н. э. Руководил строительством Марк Эмилий Лепид, принадлежавший к роду Эмилиев, известный полководец и консул 187 г. до н. э. Дюма, видимо, называет здесь Эмилиевой дорогой и ее продолжение от Римини на юго-восток, вдоль побережья Адриатического моря.

Фермо — город в Средней Италии в области Марке, в 55 км к северу от Асколи, неподалеку от побережья Адриатического моря.

… выступят из Акуилы, займут Риети и направятся на Терни… — Риети — город в Средней Италии в области Лацио на границе с Умбрией, в 45 км к западу от Акуилы.

Терни — город в области Умбрия, в 30 км к северо-западу от Риети.

… спустятся из Тальякоццо в Тиволи, чтобы предпринимать набеги в Сабине… — Тиволи (древн. Тибур) — небольшой город в области Лацио; расположен на реке Аньене в 25 км к северо-востоку от Рима и в 60 км к юго-западу от Тальякоццо.

Сабина — горный скотоводческий район Центральной Италии (область Лацио) к востоку от Рима, в древности заселенный италийским племенем сабинов; с XIII в. и до объединения Италии входил в состав Папской области.

… выйдут из лагеря в Сессе и проникнут в папские владения по Аппиевой дороге… — Аппиева дорога (виа Аппиа) — одна из древнейших римских дорог; построена в 312 г. до н. э. цензором Аппием Клавдием Цеком (т. е. «Слепым»; ум. в 295 г. до н. э.); соединяла Рим и лежащую к юго-востоку от нее Капую; в 244 г. до н. э. доведена до Брундизия на юго-восточной оконечности Апеннинского полуострова; в III в. н. э. было проложено ее ответвление — виа Геркулиа («Геркулесова дорога»), получившее в средние века название «Новая Аппиева дорога».

… погрузятся на корабли, отправятся в Ливорно и преградят пути французам, отступающим через Перуджу. — Ливорно — второй по величине город Тосканы; расположен вокруг крупного торгового порта в южной части равнины, граничащей с долиной реки Арно; был основан в XVI в. представителями купеческого рода Медичи.

Перуджа — главный город области Умбрия в Средней Италии; возвышается на крутом холме, господствующем над долиной Тибра; находится примерно в 180 км к юго-востоку от Ливорно.

… Направлюсь по дорогам на Чепрано и Фрозиноне. — Эти города лежат в области Лацио, к северо-западу от Сан Джермано, на дороге к Риму: Фрозиноне — в 75 км, Чепрано — в 95 км от Рима.

… отступает к Чивита Кастеллана, представляющей собою могучую крепость. — Чивита Кастеллана — город со старинным замком-крепостью, в 50 км к северу от Рима.

… не воспитывал меня как будущего Александра или Ганнибала. — Имеется в виду Александр Македонский — см. примеч. к гл. II.

Ганнибал — см. примеч. там же.

… я не учился в Бриенском училище, как гражданин Буонапарте! — В 1779 г. Наполеон Бонапарт вместе со старшим братом Жозефом был помещен в Отёнский коллеж, но вскоре получил стипендию в военном училище в городе Бриене (Восточная Франция) и учился в нем до 1784 г.; уровень преподавания в училище был невысоким, но Наполеон много читал, увлекался математикой, географией, античной историей и французской литературой.

… Я не читал Полибия! — Полибий (ок. 201 — ок. 120 до н. э.) — древнегреческий историк и политический деятель; после 168 г. до н. э. много лет прожил в качестве заложника в Риме, где сблизился с кругом образованной аристократии; как писатель сосредоточивался на изучении политической и военной истории и объяснении причин и взаимосвязи событий; его основной труд «Всеобщая история» содержит многочисленные сведения о постановке военного дела у различных народов древности.

… не читал я и «Записки» Юлия Цезаря… — Юлию Цезарю (см. примеч. к гл. II) приписывались несколько книг «Записок» о различных его войнах; созданы они были, как выявили позднейшие исследования, его соратниками. Из литературного наследия самого Цезаря до нас дошли «Записки о Галльской войне» в семи книгах, посвященные покорению племен галлов в 58–51 гг. до н. э. и положившие начало античной мемуарной литературе.

… а также труды шевалье Фолара, Монтекукколи, маршала Саксонского… — Фолар, Жан Шарль де (1669–1752) — французский военачальник и военный писатель; служил также в войсках Мальтийского ордена и Швеции; в своих трудах по военному делу: «Новые открытия в военном искусстве» («Nouvelles découverte sur la guerre», 1724), «Комментарии к Полибию» («Commentaire sur Polybe», 1727–1730) и др. — высказал ряд мыслей о тактике пехоты и артиллерии, не понятых и раскритикованных современниками, но полностью подтвердившихся в европейских войнах второй пол. XVIII — нач. XIX в.

Шевалье — рыцарь, кавалер, низший дворянский титул во Франции. Монтекукколи (Монтекуккули), Раймунд, герцог Мельфи, граф (1609–1680) — австрийский полководец и военный теоретик, фельдмаршал, автор трудов по военному искусству; по рождению итальянец.

Маршал Саксонский — граф Мориц Саксонский (1696–1750), незаконный сын курфюрста Саксонии и короля Польши Августа Сильного; французский полководец и военный теоретик, маршал Франции; придавал большое значение моральному фактору в войне; автор труда «Мечтания, или заметки о военном искусстве» («Mes Rêveries ou Mémoires sur l’art de la guerre»; 1732; изданы в 1757 г.), в котором сформулировал многие принципы военного дела, воплотившиеся в практику в войнах Французской революции.

… Потомку Генриха Четвертого и внуку Людовика Четырнадцатого все это известно без учения… — Генрих IV (см. примеч. к гл. IV) был основателем династии Бурбонов, к которой принадлежал и Фердинанд IV — праправнук Людовика XIV (см. примеч. к гл. II).

… путь отступления будет у него закрыт Тосканой… — Тоскана — область в Центральной Италии севернее Рима; в описываемое в романе время великое герцогство, где правила младшая линия Габсбургов; в 1801–1807 гг. — зависимое от Франции королевство Этрурия; затем до 1814 г. французское владение. После крушения Наполеона в Тоскану вернулась прежняя династия. В 1861 г. Тоскана вошла в Итальянское королевство.

… десять тысяч — в Понтийские болота… — Понтийские болота — болотистая местность на западном побережье Средней Италии в области Лацио, юго-восточнее Рима; отличалась до ее осушения крайне нездоровым климатом; название это стало нарицательным.

… восемь тысяч я направил бы в Тоскану. — Тосканское правительство отказывалось участвовать в войнах против Французской революции. План Руффо имеет целью навязать герцогству это участие.

… приступая к войне, которая заслуживает названия священной, лучше обратиться к Петру Отшельнику, чем к Готфриду Бульонскому… — Петр Отшельник (или Петр Амьенский; ок. 1050–1115) — французский монах, проповедник и один из вождей первого крестового похода (1096–1099), в котором возглавлял стихийно собравшееся крестьянское ополчение; после его разгрома принял участие в походе рыцарей; был причислен к лику святых, день его памяти — 11 марта.

Готфрид Бульонский — см. примеч. к гл. XVIII.

XXIV

… подвела будущего победителя при Чивита Кастеллана… — Сражение при Чивита Кастеллана (см. примеч. к гл. XXIII), закончившееся разгромом неаполитанской армии, описано ниже в главах LIV–LV.

… связала его по рукам и ногам, как опутали Гулливера в Лилипутии… — Имеется в виду эпизод из романа английского писателя Джонатана Свифта (1667–1745) «Путешествия Гулливера» (I, 1): герой, выброшенный без памяти на берег страны лилипутов, очнулся весь опутанный веревками, которые были привязаны к вбитым в землю колышкам.

… полномочия господина Питта… — См. примеч. к гл. XIV.

… вексель в миллион фунтов стерлингов, который выдаст сэр Уильям Гамильтон, а я индоссирую. — Индоссировать — сделать передаточную надпись, дающую право получить по векселю другому лицу.

… Мне легко уступить остров. Он принадлежит не мне, а Ордену. — Имеется в виду Мальтийский орден (см. примеч. к гл. I).

… император Карл Пятый в качестве наследника Арагонского королевства пожаловал остров рыцарям-госпитальерам, изгнанным в тысяча пятьсот тридцать пятом году с острова Родос Сулейманом Вторым. — Арагонское королевство возникло в Северо-Восточной Испании в XI в.; в XII–XIV вв. в его состав вошли Каталония, часть Прованса, ряд островов в Средиземном море, Сицилия, земли в Северной Африке, в сер. XV в. — Неаполь; в 1479 г. объединилось с Кастилией в единое испанское государство, королем которого с 1516 г. был император Карл V (см. примеч. к гл. XVII).

Сулейман II Кануни («Законодатель»; 1494–1566) — турецкий султан с 1520 г., при котором Турция достигла наибольшего военного могущества и сделала обширные завоевания на Балканах, в Средиземноморье (в том числе покорила Родос; см. также примеч. к гл. I), Северной Африке и Передней Азии.

… Вы достойны заменить … даже герцога делла Саландра в качестве главного ловчего. — Герцог Винченцо делла Саландра Ревертера — придворный Фердинанда IV, главный ловчий короля (начальник королевской охоты); генерал-лейтенант королевской армии, преданный и неустрашимый слуга Бурбонов; во время Республики неизменно появлялся в общественных местах в траурной одежде. Некоторые исторические источники называют его главой одного из роялистских заговоров, существовавших в Неаполе в 1799 г.; после капитуляции республиканцев был назначен главнокомандующим королевской армии.

XXV

… в семи льё отсюда, на темных склонах Анакапри. — Анакапри — городок в северо-западной части острова Капри.

… мнением Бюффона, высказанным в его книге «Эпохи природы» … о том, что Земля оторвалась от Солнца в результате падения кометы… — «Эпохи природы» («Les époques de la nature», 1778) — работа Бюффона (см. примеч. к гл. VI) по геологии; в этой книге в значительной степени были исправлены неверные взгляды автора на формирование рельефа земной поверхности, выраженные в предшествующих работах. Изложенная здесь гипотеза об образовании земного шара была выдвинута Бюффоном в его труде «Теория земли» («Théorie de la terre», 1749).

… проводя остальные полгода в Фаворите или в Каподимонте… — Фаворита — королевская вилла в Неаполе.

Каподимонте — см. примеч. к гл. XVII.

… веселую песенку Санта Лючии… — Санта Лючия — улица, начинающаяся недалеко от побережья Неаполитанского залива (в районе Кастель делл’Ово); идет в северном направлении до церкви Санта Лючия.

… отправлялись до Баньоли или Поццуоли… — Речь идет о селении Баньоли на западном склоне мыса Позиллипо, на берегу бухты Поццуоли, к востоку от города Поццуоли (см. примеч. к гл. VI).

… Доменико Чимароза, автор «Горациев», «Тайного брака», «Итальянки в Лондоне», «Импресарио в затруднении»… — Чимароза — см. примеч. к предисловию.

«Горации» (точнее: «Горации и Куриации») — опера-сериа (т. е. серьезная опера; обычно на мифологический или легендарно-исторический сюжет), созданная в 1794 г. на сюжет из истории Древнего Рима о сражении трех братьев-римлян Горациев с тремя братьями из рода Куриациев, жителями соседнего города.

«Тайный брак» — опера-буфф (т. е. комическая опера на бытовой сюжет), премьера которой состоялась в 1792 г. в Вене; либретто итальянского поэта Джованни Бертати (1735–1803).

«Итальянка в Лондоне» — опера-буфф, поставленная в 1778 г.

«Импресарио в затруднении» — опера-буфф, поставленная впервые в 1786 г. в Неаполе.

… свежий, ясный голос, без фиоритур, что так редко встречается в театре. — Фиоритура (от ит. fioritura — «цветение») — звуковые переходы, украшающие мелодию трелями и одним или несколькими звуками, предшествующими основному.

… великолепный гитарист, которого звали Витальяни, как и того мальчика, казненного вместе с двумя другими подростками Эммануэле Де Део и Гальяни, что стали жертвами первой реакции. — Витальяни, Джованни Андреа (1771–1799) — неаполитанский патриот, по профессии часовщик, искусный игрок на гитаре; был казнен на площади Старого рынка в Неаполе в июле 1799 г.

Его брат Винченцо Витальяни был казнен в Неаполе в октябре 1794 г. вместе с Эммануэле Де Део и Гальяни (см. примеч. к гл. V).

… Элеонора Фонсека Пиментель, соперница г-жи де Сталь в области публицистики и импровизации, ученица Метастазио… — Элеонора Пиментель де Фонсека — см. примеч. к предисловию.

Сталь-Гольштейн, Анна Луиза Жермена де (1766–1817) — французская писательница, публицистка и теоретик литературы; противница политического деспотизма; в кон. 80-х — нач. 90-х гг. XVIII в. хозяйка литературного салона в Париже, где собирались сторонники конституционной монархии; в 1792 г. эмигрировала и вернулась во Францию после переворота 9 термидора; в годы наполеоновского господства подверглась изгнанию.

Метастазио, Пьетро (подлинное имя — Пьетро Трапасси; 1698–1782) — знаменитый итальянский поэт, автор многочисленных оперных либретто, член академий разных стран; в 1718–1730 гг. жил в Неаполе, затем был приглашен в Вену и получил звание придворного либреттиста; черпал свои сюжеты из произведений античных авторов, а также из романтических поэм XVI в.; его драмы легли в основу либретто опер, авторами музыки которых были многие европейские композиторы.

… синьора Баффи, жена ученого коллеги Сан Феличе… — Баффи, Паскуале (1749–1799) — известный ученый, знаток греческого языка и истории Древней Греции, профессор Неаполитанского университета; по рождению албанец; отличался благородным и сильным характером; состоял в движении масонов, за что в 1776 г. подвергся аресту; участвовал в провозглашении Республики в 1799 г., был депутатом Представительного собрания; в ноябре 1799 г., после возвращения Бурбонов, был казнен. По-видимому, события жизни Баффи, черты его личности и характера, а также самоотверженные попытки его жены Терезы Баффи Кальдора спасти мужа дали Дюма материал для создания образов Луизы и кавалера Сан Феличе.

… бросала на ветер, как античная сивилла, строфы, казавшиеся как бы отзвуками Пиндара или Алкея… — Пиндар (521–441 до н. э.) — знаменитый древнегреческий поэт из Фив, автор песен, сложенных в честь победителей общегреческих конных состязаний (до нашего времени дошло только 45 песен), а также погребальных плачей и застольных песен (сохранились лишь во фрагментах).

Алкей (кон. VII — нач. VI в. до н. э.) — древнегреческий поэт из города Митилена (остров Лесбос); одна из главных тем его творчества — политическая борьба между демократической и аристократической партиями на Лесбосе, в результате которой он оказался в изгнании.

… Супруга дряхлого Тифона заставляет себя ждать… — Речь идет о древнегреческой богине утренней зари Эос, которая, согласно мифам, полюбила сына троянского царя Лаомедонта Тифона и, став его женой, просила Зевса даровать ему бессмертие, но забыла испросить для Тифона вечной юности, и поэтому была обречена проводить свои дни с дряхлым, неумирающим старцем.

… она наряжалась, чтобы предстать как возлюбленная Марса! — То есть Венера-Афродита.

… все это произошло in partibus… — Полностью: «in partibus infidelium» («в стране неверных») — добавление к номинальному титулу католических епископов в нехристианских странах, преимущественно восточных. В переносном смысле — «в чужих краях».

XXVI

… Микеле, прозванный Микеле il Pazzo… — Прототипом этого персонажа является Микеле Марино (1753–1799) — колбасник и торговец сыром и вином; один из вождей лаццарони, боровшихся с французами в январе 1799 г., но затем перешедший на сторону республиканцев. Знакомство с эпизодами романа, в которых действует Микеле, приводит к заключению, что он был человеком неглупым и находчивым, даже хитроумным. Именно такими свойствами обладал и сам Марино, имевший два прозвища: «Il Pazzo» (ит. «безумный») и «Маккиавелли». Марино был казнен 29 августа 1799 г.

… я не решился бы попасться ему на глаза, будь у меня прическа на манер Тита и панталоны, а не кюлоты… — Прическа «под Тита» стала модной среди парижской молодежи после исполнения знаменитым французским актером Тальма́ (1763–1826) роли Тита в трагедии Ж. Расина (см. примеч. к гл. XXII) «Береника» (1670), посвященной любви иудейской принцессы Береники (28–79) и римского императора Тита (см. примеч. к гл. XXXVI), который не мог жениться на своей возлюбленной, так как римляне не желали иметь императрицу-еврейку, да еще не отличавшуюся высокой нравственностью. Для этой роли артист сделал себе в точном соответствии с римскими бюстами короткую прическу с ровно подстриженными со всех сторон волосами.

Кюлоты — короткие штаны до колен в обтяжку, сшитые из дорогой ткани; накануне и во время Французской революции носились дворянами и богатыми буржуа; в глазах народных масс служили признаком сословной и политической принадлежности.

… наука пришла к нам из Персии благодаря ученикам Авиценны… — Авиценна (Ибн-Сина, Абу Али; ок. 980–1037) — среднеазиатский ученый, естествоиспытатель, философ, врач, математик и поэт, по происхождению таджик; жил в Бухаре, Хорезме и Иране; стремился возродить интерес к изучению природы, критически переработал достижения предшествующей науки и привел их в систему, создал оригинальную классификацию наук; за свое свободомыслие подвергался преследованиям мусульманского духовенства; его основное сочинение «Медицинский канон» стало известно европейцам в XII в. и пять столетий считалось важнейшим руководством для студентов-медиков и врачей.

… и из Испании благодаря ученикам Аверроэса… — Аверроэс (Ибн-Рошд; 1126–1198) — арабский ученый, философ и государственный деятель; родился и прожил большую часть своей жизни в Испании, завоеванной арабами в нач. VIII в.; занимал ряд важных должностей в период правления султана Юсуфа (1163–1184); известен как переводчик и толкователь трудов античных авторов; углубленное изучение греческой философии способствовало созданию им собственных оригинальных философских трудов, порицавшихся как мусульманскими вероучителями, так и католическими богословами: он не сомневался в существовании всеобщего объективного разума и считал, что материальный мир существует вечно, не имея своего начала. Аверроэсу принадлежит идея о «двойственной истине» — истине научной и религиозной, которые существуют параллельно, каждая в своей сфере, и не могут одна другую опровергнуть. Исследования арабского ученого способствовали также развитию медицины и астрономии.

… на Старом рынке будет, вероятно, большая сумятица… — Старый рынок (Меркато) — одна из самых больших площадей Неаполя, на которой по понедельникам и пятницам при большом стечении народа и торговцев проходила главная торговля съестными припасами в городе; на ней также проходили казни; располагается в восточной части города, неподалеку от берега залива.

… вяжущий настой дымянки, подорожника и полыни. — Дымянка — однолетняя трава из семейства маковых; растет преимущественно в Средиземноморье; в некоторых западноевропейских справочниках признается лекарственным растением.

Carrozzella — итальянский четырехколесный экипаж, в который запрягалось две или три лошади; служил в Риме и Неаполе для прогулок туристов.

Улица Нуова Марина («Новая Морская улица») — проходит в центральной части Неаполя на небольшом расстоянии от берега залива в районе порта; в восточном направлении продолжается улицей Маринелла.

XXVII

… в этом шумном уголке старого Неаполя, своего рода Дворе Чудес, где между лаццарони, каммористами и гуаппи ведется нескончаемый спор о том, кто здесь главный… — Двор Чудес — полуразрушенное здание (по другим сведениям, квартал) в центре средневекового Парижа, постоянное местопребывание нищих, воров, бродяг и т. д., база организованной преступности того времени; название получил от того, что нищие, как правило здоровые люди, выходя на промысел, успешно представлялись калеками и чудесным образом выздоравливали, возвращаясь домой. В 1656 г. этот притон, описанный в нескольких исторических и художественных произведениях (из них особенно известен роман В. Гюго «Собор Парижской Богоматери»), был разгромлен полицией. Однако память о нем сохранилась даже до XIX в. в названии одного из бедных административных подрайонов в центре старого Парижа.

Каморристы — см. примеч. к гл. V.

Гуаппи (guappi) — неаполитанское диалектальное слово: так называли в XVIII в. людей с преступными наклонностями.

… где Мазаньелло начал свое восстание… — Имеется в виду народное восстание 1647–1648 гг. в Неаполитанском королевстве, направленное против экономического и политического гнета Испании, короли которой были в то время и государями Неаполя. Оно было обусловлено всем ходом социально-экономического и политического развития страны в кон. XVI — первой пол. XVII в.; различные меры правительства привели к застою в экономической жизни столицы, к банкротству и разорению части буржуазии, к обнищанию низших слоев населения города, к обострению отношений между классами, к росту отчаяния. Поводом к восстанию послужило возобновление налога на фрукты, отмененного в 1619 г. К начавшемуся в Неаполе движению городской бедноты присоединились крестьяне окрестных областей. Восставшие расправлялись с испанской администрацией и итальянскими феодалами, разбили правительственные войска и добились отмены вновь введенных налогов. В октябре 1647 г. Неаполь был провозглашен республикой, однако испанцам, воспользовавшимся переговорами для разложения рядов своих противников, удалось в апреле 1648 г. подавить восстание и восстановить свою власть.

Мазаньелло — сокращенное имя Аньелло, Томмазо (1620–1647), подручного рыботорговца, уроженца Амальфи, вождя восстания в Неаполе на первом кратчайшем его этапе (7–16 июля 1647 г.). Огромная власть, которая оказалась в руках Мазаньелло, присвоившего себе титул «главнокомандующего верноподданнейшего народа», стала для него тяжелым испытанием, и ему не суждено было ее выдержать: он окружил себя княжеской роскошью, с каждым днем все более росла его вера в свою миссию, все явственнее стали проявляться высокомерие и пугавшая многих легкость, с которой он распоряжался чужими жизнями. Все это привело Мазаньелло к скорой гибели: 16 июля он был убит в монастыре дель Кармине, объявлен изменником делу народа; останки его были осквернены и брошены на одной из окраин Неаполя. Целый день столичный плебс праздновал победу над врагами, к которым был причислен и недавно почитавшийся им «главнокомандующий», но на следующий день настроение народа изменилось, к чему привело сокращение на одну треть веса хлеба при сохранении прежней цены; повсюду снова стало звучать имя Мазаньелло, его опять стали называть народным заступником. Опасаясь новых волнений, городские власти приказали торжественно захоронить его останки в церкви монастыря дель Кармине; смерть Мазаньелло нанесла первый удар восстанию.

… как в Везувии зарождались все землетрясения, разорявшие Резину, Портичи и Торре дель Греко. — См. примеч. к гл. I.

… монастыря святого Ефрема, расположенного на подъеме Капуцинов… — Святой Ефрем (ит. Эфрамо; ок. 306–372) — один из отцов христианской церкви, по происхождению сириец; некоторое время выполнял обязанности диакона (в то время лицо, следившее за порядком в церкви и ведавшее церковным имуществом), затем, возможно, был возведен в сан священника; в 363 г. вместе со многими христианами переселился в Эдессу (соврем. Урфа на юго-востоке Турции), где основал знаменитую богословскую школу, устройству которой посвятил последние годы своей жизни. Святой Ефрем — автор многочисленных религиозных сочинений; согласно его пониманию и толкованию, христианская жизнь — это борение духа, и оружием христиан против пороков и зла должны быть воздержание, молитва и чтение Библии.

… по длинной улице, ведущей от ворот святой обители к улице Инфраската. — Улица Инфраската (соврем, улица Аввоката) — находится в северной части старого Неаполя, неподалеку от окончания улицы Толедо.

… стан его был перехвачен чудо-веревкой святого Франциска… — Франциск Ассизский (1181/1182–1226) — католический церковный деятель; сын богатого торговца, он удалился от мира и стал проповедовать покаяние и бедность; основал несколько монашеских орденов, в том числе нищенствующий орден францисканцев, или «меньших братьев» — миноритов; в 1228 г. причислен к лику святых. Согласно преданию, в 1209 г., уже начав свою проповедь бедности, святой Франциск услышал от одного священника поучение Христа апостолам не брать с собой в путь денег, лишней одежды, обуви и посоха. Вникнув в латинский текст поучения, Франциск снял свою обувь, бросил посох и препоясался веревкой. В память этого поступка монахи, вступающие в орден францисканцев, должны отказаться от обуви, облачиться в рясу и подпоясаться веревкой.

… фра Пачифико, что в переводе означает «брат Миротворец». — Имя фра Пачифико носил поэт и музыкант, один из первых учеников святого Франциска Ассизского, отличавшийся скромностью и бескорыстием.

… глаза с ужасным взглядом, который во Франции встречается лишь у уроженцев Авиньона и Нима… — Авиньон — древний город в Юго-Восточной Франции, в Провансе; в 1309–1377 гг. был резиденцией римских пап; в средние века и во время Французской революции был известен многочисленными беспорядками на религиозной и политической почве, описанных Дюма в нескольких романах и очерках.

Ним — город на юге Франции, административный центр департамента Гар; основан еще до нашей эры; в средние века — один из центров антицерковных ересей, протестантизма и народных восстаний.

… а в Италии — только у абруццских горцев, потомков самнитов, которых римлянам было так трудно одолеть… — Самниты — воинственные горные племена Средней Италии, с которыми Римское государство в IV–III вв. до н. э. вело длительные войны, т. н. «Самнитские». Самниты были вынуждены подчиниться римлянам в результате поражений, понесенных ими в Третьей Самнитской войне (298–290 до н. э.).

… или у марсов, которых они и вовсе не одолели. — Марсы — древнее италийское племя, жившее в Средней Италии вокруг Фуцинского озера; во время Самнитских войн выступали на стороне самнитов и были покорены Римом в начале III в. до н. э.

… приют Аннунциаты, куда поступают все неаполитанские найденыши. — Приют Аннунциаты находился на одноименной улице, расположенной к северу от площади Меркато и площади дель Кармине, рядом с улицей Эджициака а Форчелла.

… то на площади Мола, то на улице Пильеро, тона Санта Лючии… — Площадь Мола — имеется в виду площадь на старинном молу торгового порта, Моло Анжоино, который располагается недалеко от Кастель Нуово.

Улица Пильеро (соврем, улица Христофора Колумба) — ведет вдоль берега моря от Кастель Нуово, соединяясь с улицей Нуова Марина.

Санта Лючия — см. примеч. к гл. XXV.

… наказание это, вместо того чтобы излечить Франческо от ненависти к «санкюлотам», только усилило ее… — Санкюлоты (от фр. sans — «без» и culotte — «кюлоты») — презрительное прозвище, данное аристократией рядовым участникам Французской революции, простолюдинам, так как они носили длинные брюки из грубой ткани навыпуск. Прозвище это было теми с гордостью принято и стало синонимом слов «патриот», «революционер».

… опорожнить бутылочку красного вина с Ламальга или белого из Касиса. — Ламальг — форт на одноименном холме, господствующем над рейдом Тулона. Виноградники на склонах этого холма славились своими винами.

Касис — селение на юге Франции в департаменте Буш-дю-Рон, в 35 км к западу от Тулона.

… имевшиеся там орудия были тотчас же обращены против английских, португальских и неаполитанских кораблей. — Португалия, с нач. XVIII в. находившаяся под протекторатом Англии, занимала по отношению к Французской революции враждебную позицию и участвовала в антифранцузских коалициях.

… Однажды ночью Бонапарт захватил Малый Гибралтар… — Малый Гибралтар — полевое укрепление, построенное англичанами на одном из ключевых участков обороны Тулона; был взят республиканцами в ночь с 16 на 17 декабря 1793 г.; свое название получил от крепости Гибралтар.

… на другой день были взяты форты Эгийетт и Балагер… — Эти форты, построенные в XVII в., вместе с оборонительной Королевской башней прикрывали вход на т. н. Малый рейд тулонской гавани.

… все паруса, начиная с нижних и кончая бом-брамселями. — Брамсель — третий снизу парус на мачте с прямым парусным вооружением, которое стояло на фрегатах. К его названию обычно прибавляется наименование части стоячего такелажа, к которому он крепится. Бом-брамсель крепится к бом-брам-стеньге, самому верхнему продолжению мачты.

… ядро сорвало рею, на которой стоял матрос. — Рея — см. примеч. к гл. II.

… повсюду, от фок-мачты до бизань-мачты, на вантах… — Фок-мачта — первая от носа мачта корабля.

Бизань-мачта — третья от носа мачта корабля.

Ванты — снасти, поддерживающие мачты с боков судна.

… стал на верху почетного трапа, чтобы должным образом встретить неофита. — Неофит — новообращенный сторонник какого-либо учения или религии.

… все ясно, как вода из Львиного фонтана. — См. примеч. к гл. IX.

… и запрячут меня где-нибудь in pace… — То есть в подземной монастырской темнице для провинившихся монахов, где заключенные обычно оставались до самой смерти. Название, по-видимому, происходит от слов латинской погребальной молитвы «Requiescat in pace!» — «Да почиет в мире!».

… по всем окрестностям Неаполя, от Маринеллы до Позиллипо, от Вомеро до Мола… — То есть с востока на запад, с севера на юг.

… Разве в заповедях Господних не сказано: «Не кради»? — Исход, 20: 15.

Морская пехота — в сер. XVII — нач. XX в. небольшая часть команды военного корабля, первоначально предназначенная для ведения ружейного огня по вражескому экипажу при сближении и абордаже, а затем — для десантных операций.

… добрался до грот-марса, пролез в его отверстие… — Марс — площадка на верхней оконечности мачты и ее продолжения — стеньги; служит для крепления вант и работ при подъеме и уборке парусов; в парусном военном флоте на марсы во время боя посылались стрелки, а иногда ставились небольшие пушки.

Грот-марс — марс грот-мачты (см. примеч. к гл. II).

… бросился к грот-салингу, не останавливаясь здесь, перешел на брам-стеньгу… — Салинг — деревянная конструкция для соединения стеньги с ее продолжением вверх — брам-стеньгой.

Грот-салинг — салинг грот-брам-стеньги, продолжения грот-мачты.

… поднимается по грот-бом-брам-стеньге, что уже было сверх обещанного… — Грот-бом-брам-стеньга — самая верхняя оконечность продолжений грот-мачты: продолжение грот-брам-стеньги.

… боялся, как бы тот, подобно шиллеровскому герою, не остался на дне. — Шиллер, Иоганн Фридрих (1759–1805) — выдающийся немецкий поэт, драматург, историк и теоретик искусства; один из основоположников немецкой классической литературы. Его творчеству свойственны бунтарский пафос, утверждение человеческого достоинства, романтический порыв, напряженный драматизм. Здесь имеется в виду стихотворение поэта «Кубок», которое повествует о короле, швырнувшем золотой кубок со скалы в ревущую морскую бездну и бросившем вызов окружающим — кто из них осмелится нырнуть за кубком, получив его в награду? Отважный паж ныряет и возвращается с кубком, но он потрясен видением ужасных морских чудовищ, таящихся в глубинах и едва его не погубивших. Тем не менее, король, услышав этот ужасный рассказ, снова бросает в море драгоценность, обещая доставшему руку дочери, молодой человек ныряет вторично — и на этот раз уже не возвращается.

XXVIII

… все к лучшему в этом лучшем из миров… — Здесь цитируется осмеянный Вольтером в философской повести «Кандид, или Оптимизм» (1759) философ-оптимист Панглос, при всех неприятностях неизменно говоривший, что все идет к лучшему. В свою очередь, это выражение восходит к формуле философского оптимизма немецкого философа, математика и физика Готфрида Вильгельма Лейбница (1646–1716), утверждавшего, что «все к лучшему в этом лучшем из возможных миров».

… пиастр оценивался в двенадцать карлино и восемь гранов… — Пиастр — см. примеч. к гл. XXI.

Карлино (карлин) — неаполитанская золотая монета крупного достоинства; впервые стала чеканиться в 1278 г. при короле Карле I Анжуйском (см. примеч. к гл. I); в кон. XIII — нач. XIV в. неаполитанские короли чеканили также серебряные карлино. В нач. XVIII в. в некоторых итальянских государствах серебряные карлино стали чеканиться снова. Серебряный карлино, получивший в 1303 г. название «украшенный лилией», имел широкое хождение в течение всего периода существования Королевства обеих Сицилии и составлял 1/10 дуката или 10 гранов (см. примеч. к гл. XXI); монеты того же названия чеканились также в Савойе и Папском государстве.

… нечто среднее между дубинкой Неистового Роланда и палицей Геркулеса… — Неистовый Роланд — герой одноименной поэмы итальянского поэта и драматурга Лудовико Ариосто (1474–1533).

Постоянным оружием и атрибутом Геркулеса (см. примеч. к гл. VI) была огромная палица.

… обитатели Инфраскаты, улицы Студи, площади Спирито Санто, Порт’Альба… — Улица Студи — располагалась рядом с Инфраскатой (см. примеч. к гл. XXVII) и площадью Спирито Санто (см. примеч. к гл. V).

Порт’Альба — городские ворота, находившиеся в центральной части города, недалеко от церкви святой Клары; были построены в сер. XVII в. и названы в честь вице-короля Неаполя в 1622–1629 гг. Альвареса де Толедо, герцога д’Альба.

… мясники переулка Ротто… — Вероятно, имеется в виду переулок Ротто аль Меркато в районе рынка.

… садоводы из Санта Лючии… — По-видимому, речь идет о районе Санта Лючия аль Монте на восточном склоне холма Сант’Эльмо.

… торговцы, еще во времена Мазаньелло взбунтовавшиеся против налога, которым герцог д’Аркос вздумал обложить торговлю фруктами… — В 1619 г. испанский вице-король Неаполя в 1616–1620 гг. герцог д’Оссуна, стремясь ослабить социальную напряженность в городе и предотвратить стихийные народные выступления, отменил вызывавший всеобщее негодование налог на торговлю фруктами, вернее, пошлину на привозимые в столицу для продажи плоды. Но в конце 1646 г. налог был возобновлен городской джунтой, что, как и слухи о намерении вице-короля герцога д’Аркоса утвердить это решение, вызвало в Неаполе крайнее недовольство. В результате 7 июля 1647 г. в городе произошли подготовленные заранее беспорядки, в которых приняли участие как местные жители, так и приезжие торговцы. Беспорядки переросли в бунт, ставшим первым событием восстания 1647–1648 гг. (см. примеч. к гл. XXVII).

Аркос, Понсе де Леон Родриго, герцог д’ (1602–1672) — вице-король Неаполитанского королевства с начала 1646 г.; вынужден был решать сложнейшие внутренние и внешнеполитические проблемы (народные волнения и борьба с Францией за господство над Южной Италией; не сумев трезво оценить обстановку и предотвратить восстание Мазаньелло, был неспособен подавить его; в январе 1648 г. д’ Аркос сдал свои полномочия и покинул Неаполь.

… лабиринт улочек, тянувшихся от Викариа до улицы Эджициака а Форчелла… — Викариа (другое название — Кастель Капуано) — старинный дворец в торговой части Неаполя, заложенный в XII в.; название Викариа дворец получил после того, как в XVI в. в него перевели пять трибуналов, и среди них трибунал Высшего совета наместничества (Gran Corte della Vicaria); здание это служило тюрьмой, в которой томились многие неаполитанские патриоты; в настоящее время — дворец правосудия.

Улица Эджициака а Форчелла (Марии Египетской у Трезубца) — расположена к северу от площади Меркато; своим названием обязана церкви святой Марии Египетской (трезубец образуют сходящиеся у церкви улицы); на ней располагался приют раскаявшихся проституток.

… назвать амбы, терны, кватерны и квины в предстоящей лотерее… — Амба (фр. ambe) — «двойка»; терна (фр. terne) — «тройка»; квартерна (фр. quaterne) — «четверка»; квин (фр. quine) — «пятерка»; серии из двух, трех, четырех и пяти выигравших номеров в лотерее.

… он двинулся по виа Гранде, переулку Барреттари… — Виа Гранде («Большая улица») — находится в старинной торговой части Неаполя у дворца Викариа.

Улица Барретари — примыкает к площади Меркато с севера.

… причт ее хранит … плаху с гербом, на которой герцог Анжуйский, смуглый монарх, по словам Виллани «мало спавший и никогда не смеявшийся», отрубил головы Конрадину и герцогу Австрийскому. — Речь идет о гибели Конрада V, герцога Швабского (1252–1268), последнего из Гогенштауфенов (рода императоров Священной Римской империи), прозванного Конрадином, который попытался отвоевать бывшие владения своего отца (Сицилию и Неаполь) у захватившего их Карла Анжуйского. Воспитывавшийся при Баварском дворе, Конрадин был призван в Италию партией гибеллинов (итальянских феодалов — сторонников германских императоров) и отправился туда вместе со своим еще более юным другом герцогом Фридрихом II Баденским (ок. 1254–1269), получившим в 1248 г. титул принца Австрийского; не убоявшись папского отлучения, он завладел Римом и, одерживая победы на суше и на море, продвигался к Неаполю, но 23 августа 1268 г. был остановлен и разбит Карлом Анжуйским; вскоре попал к нему в плен, вместе с Фридрихом предан суду, специально собранному из послушных Карлу дворян, и с восьмью ближайшими соратниками приговорен к казни, состоявшейся 29 октября 1268 г. в Неаполе при большом скоплении народа; это судебное убийство послужило одной из причин к т. н. Сицилийской вечерне — восстанию 31 марта 1382 г. против анжуйцев в Палермо, сигнал к которому был дан звоном колоколов, созывающих прихожан на вечернюю службу.

Виллани, Джованни (1275–1348) — итальянский политический деятель, купец, автор известного сочинения «Новая хроника» («Nuova cronica») в двенадцати книгах, отражающей важнейшие события экономической и политической жизни Италии и Европы за 1300–1348 гг. и содержащей многочисленные сведения, которые характеризуют состояние и развитие экономики Флоренции; после смерти Джованни Виллани составление «Хроники» продолжали в 1348–1363 гг. его брат Маттео и в 1363–1364 гг. племянник Филиппо. Первое издание труда Виллани появилось в Венеции в 1537 г., второе издание вышло там же в 1559 г.

Джованни Виллани дает такой портрет Карла Анжуйского: «Он очень редко улыбался, был праведен и благочестив, как монах, на расправу крут, взгляд имел суровый, росту был высокого, сложения крепкого, цвет кожи у него был смуглый, нос крупный, и весь его облик, как ни у кого иного, соответствовал королевскому достоинству. Он мало спал и постоянно был на ногах, говоря, что сон отнимает много времени» (VII, 1, перевод М. Юсима).

… фазаны из Каподимонте… — См. примеч. к гл. XVII.

… перепелки с Мизенского мыса… — См. примеч. к гл. I.

… куропатки из Ачерры… — Ачерра — селение неподалеку от Неаполя, в северном направлении.

… дрозды из Баньоли… — См. примеч. к гл. XXV.

… нырки с озера Аньяно… — Аньяно — озеро в кратере одноименного вулкана в 9 км к западу от Неаполя, неподалеку от залива Поццуоли; известное с давних времен, в 1870 г. оно было осушено.

… лиловой смоквы с Позиллипо и Поццуоли, изображение которой неаполитанцы в течение года выбивали на монетах как символ своей призрачной свободы… — Изображение смоквы украшало монеты, чеканившиеся в Неаполе во время восстания 1647–1648 гг. (см. примеч. к гл. XXVII) — в период республики, провозглашенной 22 октября 1647 г. и закончившей свое существование в апреле 1648 г.

Сан Джованни а Маре — улица в торговой части Неаполя, недалеко от залива; находится у западной стороны Рыночной площади.

Улица Меркато — ведет к Рыночной площади от улицы Нуова Марина; до 1850 г. носила название «Sospiri di impiccati» (ит. «Вздохи повешенных»).

Сант’Элиджио — улица в торговой части Неаполя, примыкающая к Рыночной площади с запада; название получила от находящейся на ней церкви святого Элигия, построенной французскими мастерами в 70-х гг. XIII в. в стиле французской готики; считается одной из красивейших в городе.

Святой Элигий (Элуа; ок. 588–659) — епископ города Нуайон в Северной Франции, ювелир и казначей франкских королей, славился высочайшим мастерством; небесный покровитель золотых и железных дел мастеров.

XXIX

… Антонио Авелла, которого все звали Пальюкелла по привычке, свойственной неаполитанскому простонародью, давать каждому прозвище… — Авелла, Антонио, по прозвищу Пальюкелла (1739–1799) — друг Микеле иль Паццо; вместе с ним перешел на сторону Неаполитанской республики; возглавлял один из отрядов лаццарони, сражавшихся против французов, но затем перешел на сторону Республики, стал членом городской управы и комитета, ведавшего делами полиции; по указанию Шампионне был также назначен мировым судьей; после поражения революции был повешен 29 августа 1799 г. Перед казнью его бывшие соратники подвергли его мучительному наказанию: обмазали ему тело медом, ставшим приманкой для мошкары, и привязали к ослу, который доволок его по земле до виселицы.

Прозвище Пальюкелла (Pagliuchella) на неаполитанском диалекте характеризует человека, не имеющего никакой цены, ничтожество.

… лучше бы тебе сходить в церковь Мадонны дель Кармине… — Имеется в виду церковь Санта Мария дель Кармине; первый храм с таким названием (впоследствии разрушенный) появился на Рыночной площади в 1114 г.; строительство колокольни нынешней церкви, расположенной на стыке улиц Нуова Марина и Маринелла, рядом с Рыночной площадью, было начато в 1458 г., а завершено к 1631 г.; основные здания достраивались и реконструировались на протяжении XVIII в.; церковь украшают многочисленные произведения искусства, а ее интерьер богато декорирован; к церкви относился и расположенный рядом кармелитский монастырь (в настоящее время не существует).

… сплясал посреди улицы несколько па тарантеллы. — Па (фр. pas — «шаг») — отдельное выразительное движение какого-либо танца.

Тарантелла — итальянский народный парный танец, исполняемый в быстром темпе под звуки гитары, тамбурина и кастаньет; название происходит от города Таранто на юге Италии.

… в храме покоятся останки юного и поэтичного Конрадина, племянника Манфреда, и его друга Фридриха Австрийского… — Конрадин и Фридрих Австрийский — см. примеч. к гл. XXVIII.

Манфред (1231–1266) — внебрачный, но узаконенный сын Фридриха II Гогенштауфена (см. примеч. к гл. I) и сводный брат другого сына Фридриха II — Конрада IV (1228–1254), отца Конрадина. В 1258 г. Манфред привлек на свою сторону мусульман из Северной Африки, с их помощью победил других претендентов и стал королем Сицилии. Однако в 1266 г. армия Манфреда при Беневенто была разбита Карлом Анжуйским и сам Манфред погиб на поле сражения.

… здешняя статуя Христа однажды склонила голову, чтобы избежать пушечного ядра Рене Анжуйского… — Рене (Ренато) I Добрый, герцог Анжуйский (1409–1480) — король Неаполитанский и Сицилийский; получил Неаполитанское королевство в наследство (1434), но не смог его удержать и был изгнан в 1442 г. Недолгое правление Рене не было спокойным: крайнее разорение страны позволило одному из претендентов на престол короля Арагона и Сицилии Альфонсу V (1416–1458) преодолеть сопротивление войск Рене, захватить Неаполь и короноваться под именем Альфонса I (1442).

…на голове ее так обильно растут волосы, что неаполитанский синдик раз в год приезжает в храм и торжественно стрижет их… — Синдик — см. примеч. к предисловию.

… он переехал из Мерджеллины на Маринеллу, и теперь от прежнего жилья его отделяли набережная Кьяйа, Кьятамоне, Кастель делл’Ово, Санта Лючия, Кастель Нуово, Мол, порт, улица Нуова и, наконец, ворота дель Кармине. — Улица Кьятамоне — продолжает набережную Кьяйа (см. примеч. к гл. III) к юго-востоку; до XVIII в. ее населяли рыбаки и контрабандисты; в XVIII–XIX вв. превратилась в одну из самых престижных улиц города; здесь, в бывшей летней резиденции короля Франческо II, дворце Кьятамоне, с 13 сентября 1860 г. по 6 марта 1864 г. жил Дюма.

Улица Нуова (Нуова Марина) — см. примеч. к гл. XVI.

Ворота дель Кармине — находились на восточной окраине старого Неаполя, на одноименной площади.

… несуществующего дядюшку, который по указаниям Марко Поло отправился в империю Катай. — Марко Поло (ок. 1254–1324) — итальянский купец-путешественник; в 1271–1273 гг. совершил путешествие в Китай, находившийся тогда под властью монголов, где прожил около 17 лет. «Книга Марко Поло», написанная с его слов (в ней использованы также рассказы его отца и дяди Никколо и Маффео Поло, посетивших Китай ранее) и описывающая, в частности, путешествие в эту страну, была одним из первых источников знаний европейцев о странах Центральной, Восточной и Южной Азии.

Катай — одно из старинных европейских названий Китая.

… улов вроде того, какой евангельские рыбаки вытянули на Геннисаретском озере… — Геннисаретское озеро (Тивериадское озеро, море Галилейское) — озеро на севере Палестины, связанное с Мертвым морем рекой Иордан.

Здесь имеется в виду евангельский рассказ о призвании Иисусом апостолов Петра, Иакова и Иоанна, которые были рыбаками на Геннисаретском озере. Знамением, явленным им Христом, был огромный улов, после того как они безуспешно ловили рыбу всю ночь (Лука, 5: 4–10). В христианской традиции этот эпизод носит название «чудесный лов рыбы».

XXX

Улица Сант’Андреа дельи Скопари — расположена близ улицы Нуова Марина, несколько к западу от площади Меркато; название получила от небольшой церкви во имя святого апостола Андрея Первозванного (рядом с этой церковью находились лавки ремесленников, изготавливавших и продававших метлы — ит. scopari).

… Дом этот, известный под названием дворца делла Торре, действительно принадлежал герцогу, носившему это имя. — Имеется в виду Филомарино, Антонио, герцог делла Торре (1748–1798) — математик, ученый-естествоиспытатель, автор труда, посвященного извержениям Везувия; библиофил.

… халат алого цвета, застегнутый на груди шелковыми брандебурами. — Брандебуры — украшения одежды военного покроя: петлицы или золотые, а также цветные шнуры.

… сорочка, украшенная изящным кружевным жабо… — Жабо — здесь: кружевные или кисейные оборки вокруг воротника или на груди мужской рубашки; были в моде в XVIII в.

… то был поэт, поэт в духе Саннадзаро, Бертена, Парни… — Саннадзаро — см. примеч. к гл. IX.

Бертен, Антуан де (1752–1790) — французский поэт; рано приобрел известность благодаря звучности и легкости своего стиха; в основном писал любовную лирику, но был также автором стихотворений о природе и путевых заметок в стихах и прозе.

Парни, Эварист Дезире де Форж (1753–1814) — французский лирический поэт, известный своим свободомыслием; автор сборника «Эротические стихи» (1778) и атеистической поэмы «Битва старых и новых богов» (1799).

… то был дон Клементе Филомарино, младший брат герцога делла Торре… — Филомарино, Клементе (1773–1798) — поэт, член литературной академии Аркадия, открывшейся в Риме в 1690 г. (к концу этого столетия ее филиалы появились во многих городах Италии, а в следующем веке — во многих странах Европы); был сторонником революционных идей, за что подвергался тюремному заключению. Искавшие всюду измену лаццарони расстреляли обоих Филомарино, узнав от их парикмахера, что один из братьев получил письмо из захваченного французами города Капуа. Тела братьев были залиты смолой, которую убийцы купили на деньги, найденные в карманах герцога делла Торре. Во время Республики главные зачинщики расправы над братьями были повешены, а тела их, в назиданием другим, оставались на виселицах в течение двух дней.

… Даже Королевская библиотека — неаполитанская, разумеется, — не могла сравниться с его собранием эльзевиров… — Неаполитанская Королевская национальная библиотека была основана Карлом Бурбоном и находилась во дворце дельи Студи (теперь он принадлежит Национальному музею). Первоначальную основу фонда библиотеки составили книги, входившие в коллекцию семьи Фарнезе, унаследованную неаполитанскими королями; статус публичной библиотека получила в 1804 г.

Эльзевиры — семья голландских типографов-издателей XVI–XVIII вв. Эльзевирами называются также выпущенные их типографией книги, напечатанные особым шрифтом «эльзевир», изобретателем которого был художник XVII в. Христофел (или Христофер) ван Дейк, сотрудничавший с семьей издателей; особенно ценятся маленькие эльзевиры, среди которых значительное место занимают сочинения античных авторов.

… в книгохранилище герцога имелось почти полное собрание изданий Лодевейка, Исаака и Даниила — другими словами, отца, сына и племянника. — Здесь может иметься в виду Лодевейк (Лодовек) Эльзевир-старший (ок. 1546–1617), основатель фирмы, или скорее всего Лодевейк Эльзевир-младший (1604–1670), который основал свое книгоиздательское дело в Амстердаме (ранее фирма базировалась в Лейдене) и выпустил в свет более 350 названий (некоторые из них считаются большой редкостью).

Исаак Эльзевир (1596–1651) — один из наиболее известных представителей этой многочисленной семьи, основатель типографии при Лейденском университете.

Даниил Эльзевир (1626–1680) — последний выдающийся представитель фирмы; издал 260 книг; пользовался большим уважением современников.

… Ученые расходятся в мнении на этот счет: одни утверждают, что Исаак — сын Лодевейка, другие считают Исаака его племянником. — Основываясь на более поздних исследованиях, можно утверждать, что Исаак был второй сын Матфея Эльзевира (1565–1640), внук Лодевейка I и племянник Лодевейка II.

… обладает всеми их изданиями, начиная с первого, вышедшего в свет в 1592 году под титулом «Eutropii historiae romanae», lib. X»… — «Римская история Евтропия» в 10 книгах была издана Лодовейком Эльзевиром в Лейдене в 1592 г., в восьмую долю листа.

Евтропий (ум. ок. 370 г.) — древнеримский историк; ок. 367 г. по поручению императора Валента II (правил в 364–378 гг.) написал «Краткую историю Рима» («Breviarium historiae Romanae») в 10 книгах от основания Города до второй пол. IV в., служившую в течение нескольких столетий общепринятым учебником римской истории.

… до «Pastissier françois», появившегося у Лодевейка и Даниила и помеченного 1655 годом. — «Pastissier françois» («Французский кондитер») — кулинарная книга, содержащая преимущественно рецепты изготовления кондитерских изделий самого разного вида; считается большой редкостью; издана в Амстердаме в 1655 г. Лодевейком-младшим и Даниилом Эльзевирами.

… Минерва и оливковое дерево с надписью «Ne extra oleas»… — Минерва (гр. Афина Паллада) — богиня-воительница и девственница, покровительница мудрости в античной мифологии. Эмблема намекает на миф о споре Афины и Посейдона (рим. Нептуна) за власть над областью Аттика в Древней Греции. Посейдон выбил из скалы источник морской воды. Афина же, вонзив копье в землю, вырастила оливковое дерево и получила первенство.

Девиз «Ne extra oleas» («He выходя из-под оливы») означает требование оставаться в определенных границах, не выходить за установленные рамки; он был введен в типографии Эльзевиров в Амстердаме в 1642 г.

… заставка, изображающая голову Медузы… — В древнегреческой мифологии Медуза — одна из горгон, крылатых чудовищ с женской головой и змеями вместо волос; лица горгон были столь ужасны, что человек, взглянув на них, обращался в камень.

… гирлянда из штокроз… — Штокроза — род декоративных травянистых растений, распространенных в восточной части Средиземноморья.

… отличались шириной полей, достигавшей в некоторых экземплярах пятнадцати и даже восемнадцати линий. — Линия — единица измерения малых длин до введения метрических мер; во Франции равнялась 2,2558 мм.

… Она начиналась с рукописи, скрепленной печатью Танкреда де Отвиля… — Танкред де Отвиль (X–XI вв.) — феодал, который владел землями во французском герцогстве Нормандия, основанном в 911 г. выходцами из Скандинавии. В первые десятилетия XI в. отряды норманнских наемников стали участниками междоусобных войн феодалов в Южной Италии, а вскоре стали действовать самостоятельно и завоевывать одну область за другой; особого успеха добились сыновья Танкреда де Отвиля (их было двенадцать; в Италии их имя стало звучать как Альтавилла). В 1043 г. Вильгельм Железная Рука захватил часть Апулии и провозгласил себя графом; в 1057 г. его брат Робер (ок. 1015–1085), по прозвищу Гвискар («Хитрец»), отличавшийся властолюбием и неиссякаемой энергией, стал герцогом Апулии и Калабрии; в 1061 г. он вместе с младшим братом приступил к завоеванию Сицилии; по словам Макиавелли (см. примеч. к гл. XXXVI), «от этого Робера пошло начало королевства Неаполитанского» («История Флоренции», I, XV); к концу XI в. вся Южная Италия и Сицилия оказались во власти норманнов.

… комической поэмы в духе «Налоя» Буало… — Буало-Депрео, Никола (1636–1711) — французский поэт и критик, теоретик поэтики классицизма.

«Налой» — ирои-комическая поэма (1674–1683), в которой забавная история ссоры двух священнослужителей рассказана в стиле, пародирующем героический эпос. По мысли автора такая трактовка жизненного сюжета является наилучшей формой комического произведения.

… Уж не нашли ли вы, случаем, Теренция тысяча шестьсот шестьдесят первого года? — Об упомянутом издании Теренция (см. примеч. к гл. XIII) Дюма в «Моих мемуарах» пишет: «В Теренции 1661 года он заменил на бычью голову и сирену гирлянду из штокроз, которая находилась на большом числе изданных им книг» (глава LXXIV).

… мне попался Персий тысяча шестьсот шестьдесят четвертого! — Персии Флакк, Авл (34–62 н. э.) — древнеримский поэт-сатирик; в своих стихах развивал моральные принципы стоической философии. Об этом издании Дюма в «Моих мемуарах» писал: «В Персии 1664 года <Даниил Эльзевир> принял заставку, середину которой занимали два жезла, скрещенные над щитом» (глава LXXIV).

… хотя у нас с вами и нет заслуг Клеобиса и Битона, боги будут достаточно благосклонны, чтобы послать нам смерть в один и тот же день и час. — Клеобис и Битон — прославившиеся своей сыновней преданностью дети жрицы богини Геры в древнегреческом городе Аргосе. Согласно легенде, они длительное время везли колесницу матери, отправившейся на религиозное празднество, на себе, так как предназначенные для этого волы не прибыли вовремя. В награду за преданную любовь к матери им была послана смерть во сне. Мать молила Геру даровать ее сыновьям как «высшее благо, доступное людям», и после молитвы и жертвоприношения юноши навсегда заснули в святилище. Повествование о Клеобисе и Битоне содержится в «Истории» древнегреческого историка Геродота (ок. 484 — ок. 425 до н. э.), выдававшего его за рассказ знаменитого афинского государственного деятеля и поэта Солона (ок. 638–559 до н. э.). «Божество дало ясно этим понять, — заключает Геродот, — что смерть для людей лучше, чем жизнь» (I, 31).

XXXI

… можно было подумать, что не Средиземное море, а сам Пактол выбросил на сушу все свои богатства. — Пактол (соврем. Сарт-Чайи) — небольшая река в Малой Азии, несшая, согласно преданиям древности, много золотоносного песка. Во французском языке это слово имеет значение источника богатства.

… Дорада с золотистыми бликами… — Дорада — золотистая или серебристая рыба из семейства сомовых; водится в водах Атлантического океана; имеет усы и приметные костяные щитки, шипы и пятна.

… макрель с чешуей стального цвета… — Макрель (или скумбрия) — ценная промысловая рыба из отряда окунеобразных; водится в бассейне Атлантического океана.

… серебристая спинола… — Возможно, имеется в виду не spinola, a spigola — это ит. название лаврака, или морского волка, — промысловой крупной рыбы с черной спиной, которая водится в Средиземном море.

… тригла с красным оперением… — Тригла (или морской петух) — рыба из отряда окунеобразных; имеет живописный вид благодаря яркой окраске и большим плавникам; очень вкусна; водится в прибрежных водах морей субтропического и умеренного пояса.

… круглорылый лобан… — Лобан — рыба из семейства кефалей; водится в водах тропической, субтропической и умеренной зоны всех океанов.

… луна-рыба, которую можно принять за упавший в море баскский бубен… — Луна-рыба — рыба из отряда сростночелюстных; часто встречается в Средиземном море; во взрослом состоянии обладает строением, сильно отличающим ее от других рыб: бесхвостое тело в профиль напоминает неправильный эллипс и сильно сжато с боков; в длину имеет до 2,5 м.

… рыба святого апостола Петра (на боках которой остались следы от пальцев святого)… — Это простонародное итальянское название небольшой очень вкусной рыбы Атлантики и Средиземного моря — солнечника пятнобокого (из семейства скумбриевых). Согласно легенде, апостол Петр, в бытность свою рыбаком, как-то поймал эту рыбу и по божественному откровению нашел у нее во рту монетку, которой заплатил подати. Оставшиеся после этого на боках солнечника круглые пятна — следы пальцев святого.

… великолепного тунца весом, по меньшей мере, в шестьдесят ротоли… — Тунец — крупная промысловая рыба из семейства скумбриевых; водится главным образом в тропических и субтропических морях.

Ротоло (мн. ч. — ротоли) — старинная итальянская мера веса; в разных частях страны имела разное значение; неаполитанский ротоло весил около 885 г (по другим источникам — 891 г).

… казавшегося тем морским царем, которого в «Немой из Портичи» словами чарующей песни обещает своим друзьям Мазаньелло. — «Немая из Портичи, или Фенелла» (1828) — опера известного французского композитора и музыкального деятеля Даниеля Франсуа Эспри Обера (1782–1871); либретто — Скриба и Делавиня. С этой оперой, посвященной восстанию в Неаполе XVII в. против испанцев (см. примеч. к гл. XXVII), связано крупное общественное событие: ее представление в 1830 г. в Брюсселе вызвало манифестацию в театре, и с нее началась бельгийская революция 1830 г.

Здесь речь идет о первой сцене второго акта оперы, когда Мазаньелло призывает рыбаков выйти в море и говорит, что морской царь не ускользнет от них.

Скриб, Огюстен Эжен (1791–1861) — французский драматург; оставил множество произведений для театра — комедий, водевилей, оперных либретто и пр. (значительную их часть написал в соавторстве с другими литераторами).

Делавинь, Казимир Жан Франсуа (1793–1843) — французский поэт и драматург; классическую форму трагедий он пытался сочетать с романтическим сюжетом; в его творчестве получили также отражение антиклерикальные и антидеспотические мотивы.

… славящих основателя ордена кордельеров… — Кордельеры (от фр. corde — «веревка») — французское название нищенствующего монашеского ордена францисканцев, основанного в нач. XIII в. Франциском Ассизским (см. примеч. к гл. XXVII).

Мюскаден (от фр. musc — «мускус», букв. «душащийся мускусом») — щёголь-роялист эпохи Директории.

… Это обманщик, санкюлот, сентябрист… — 2–5 сентября 1792 г. простонародье Парижа, возбужденное неудачами в войне с вторгшимся во Францию неприятелем и слухами о контрреволюционном заговоре в парижских тюрьмах, произвело там массовые казни заключенных аристократов, священников и королевских солдат. Участников этой массовой расправы стали называть сентябристами.

… стал спускаться в сторону Иммаколателлы… — Иммаколателла — фонтан работы Бернини и Наччерино, воздвигнутый в 1601 г. на площади Иммаколата на углу гавани Санта Лючия рядом с одноименной улицей (см. примеч. к гл. XXV).

Бернини, Пьетро (1562–1628) — итальянский художник и скульптор; работал в Неаполе.

Наччерино, Микеланджело (1550–1622) — итальянский скульптор; жил в Неаполе в нач. XVII в.

… как Антей тщился оттолкнуть душившего его Геркулеса. — В древнегреческой мифологии Антей — великан, сын богини Геи-Земли; был непобедим, пока соприкасался с матерью и черпал от нее все новые силы; Геркулес победил Антея, подняв его в воздух и задушив.

Суппортико Стреттело — вероятно, речь идет об улице Стреттойа Суппортико недалеко от Нуова Марина.

… Толпа разлилась вплоть до переулка Марина дель Вино… — Марина дель Вино — улочка в старой торговой части Неаполя, в районе улицы Нуова Марина; названием обязана находившимся поблизости складам вина, прибывавшего в Неаполь по морю.

… Домициан говорил, имея в виду христиан: «Мало того, что они умрут; надо, чтобы они чувствовали, что умирают». — Домициан, Тит Флавий (51–96) — римский император с 81 г., жестокий тиран, возможно человек с садистскими наклонностями (по свидетельству историков, впрочем, к нему явно неблагосклонных, в минуты отдыха от государственных дел он развлекался, давя мух или отрывая им крылья), ненавистный населению Рима и даже ближайшему окружению. По христианским преданиям (античные источники довольно смутно говорят об этом), Домициан предпринял в 95–96 гг. одно из жестоких гонений на христиан (их обвиняли в отказе приносить жертвы обожествленному императору, т. е., по сути, в государственном преступлении).

Однако фразу «Бей так, чтобы он чувствовал, что умирает» повторял палачам император Калигула (см. примеч. к предисловию), когда по его приказанию осужденных забивали насмерть. Об этом свидетельствует Светоний (см. примеч. к гл. XXXVI): «Гай Калигула», 30.

… кобылица эта, потомок коней Диомеда, не раз питалась человеческим мясом. — В древнегреческой мифологии Диомед — царь Фракии, обладатель чудесных, но очень свирепых кобылиц, которых он кормил мясом посетивших его чужеземцев. Геркулес убил Диомеда и увел его лошадей; они были отпущены потом на волю и съедены дикими зверями.

XXXII

Картина Леопольда Ровера. — Робер, Луи Леопольд (1794–1835) — французский художник, долгие годы проживший в Риме; сюжетом для многих его картин служили сцены из жизни крестьян области Кампания и окрестностей Неаполя.

Вероятно, здесь имеется в виду «Возвращение с праздника Мадонны дель Арко» (1827) — одна из четырех картин, в которых художник намеревался изобразить четыре времени года и четыре главные ветви итальянской нации. «Возвращение» олицетворяет весну и Неаполь. На картине изображена группа танцующих и два музыканта с мандолиной и тамбурином на фоне Везувия и Неаполитанского залива. На втором плане находится запряженная двумя белыми быками повозка.

… у башни Кастеллоне близ Гаэты, ошибочно называемой гробницей Цицерона… — Цицерон был похоронен в окрестности современного города Итри (к северо-западу от Гаэты — см. примеч. к гл. XXII) — там, где находилось его имение и где его настигли убийцы.

… в Итри, где Гораций, направляясь в Брундизий, отведал угощение Капитона и переночевал у Мурены… — В 37 г. до н. э. Гай Цильний Меценат (см. примеч. к гл. V) отправился из Рима в Брундизий (соврем. Бриндизи) — портовый город на берегу Адриатического моря, откуда уходили в плавание к берегам Греции; Мецената сопровождали Фонтей Капитон (легат Марка Антония в Азии) и юрист Кокцей Нерва. Целью поездки Мецената было заключение мира между Гаем Юлием Цезарем Октавианом (будущим императором Августом — см. примеч. к гл. IV) и его соперником в борьбе за власть Марком Антонием (ок. 83–30 до н. э.), видным военачальником и политическим деятелем Рима, соратником Цезаря. Гораций (см. примеч. к гл. XVII) присоединился к Меценату и его спутникам в древней столице племени вольсков Ансуре. Одна из остановок состоялась на берегу залива Гаэта в городе Формии (соврем. Формиа). Итри находится в 6 км к северо-западу от Формиа.

Мурена — Варрон Мурена, Авл Теренций, римский полководец, сенатор, приемный сын знаменитого ученого Марка Теренция Варрона (116–28 до н. э.); в 23 г. до н. э. был избран консулом, а в следующем году возглавил заговор против Августа, был обвинен в «оскорблении величества» и казнен; был женат на Теренций, сестре Мецената, и, таким образом, являлся его зятем. Мурена и Капитон владели в Формии домами; комментаторы Горация предполагают, что Мурены не было в городе и поэтому угощение состоялось в доме Капитона.

… городок Итри более не urbs Mamurrarum… — Гораций называет его «urbs Mamurrarum» — «городом Мамурры» («После, усталые, в городе мы отдохнули Мамурры» — «Сатиры», I, 5, 37), так как там жил некий казнокрад Мамурра, которому покровительствовал Юлий Цезарь и которому посвятил несколько эпиграмм знаменитый поэт Гай Валерий Катулл (87–57 до н. э.).

… веселые звуки местного тамбурина… — Тамбурин — ударный музыкальный инструмент; род небольшого барабана, высота которого значительно больше его диаметра.

… склоны Апеннинских гор, где в старину жили суровые пастухи-самниты, что заставили пройти под ярмом легионы Постумия… — В 321 г. до н. э., во время Второй Самнитской войны (327–304), в конце концов окончившейся победой Рима над самнитами (см. примеч. к гл. XXVII), римская армия под командованием консулов, одним из которых был Спурий Постумий, была окружена в Кавдинском ущелье и капитулировала. Воины и командиры сдали свое оружие, одежду и военное имущество и должны были совершить позорный обряд — пройти «под ярмом», то есть через низкие воротца, связанные из копий. За такое поражение римский сенат выдал Постумия самнитам. Эту историю, вошедшую в поговорку как один из примеров величайшего унижения, рассказал Тит Ливии (см. примеч. к гл. XXXVI): «История Рима от основания Города», IX, 1–6.

… непобедимые марсы, с которыми избегали воевать римляне… — См. примеч. к гл. XXVII.

… Это младший из трех братьев Пецца… — Пецца, Микеле (Фра Дьяволо; 1771–1806) — сын крестьянина, занимавшегося, как и все его родственники, извозом и ремонтом экипажей, а возможно, и контрабандой. Наследственным ремеслом смолоду владел и Микеле, но ему пришлось стать солдатом. Тюремное заключение, грозившее ему за совершенное в деревенской драке двойное убийство, было заменено тридцатилетней службой в армии. В декабре 1798 г. он оказался в Итри, откуда был родом, и возглавил отряд вступивших в борьбу с французами крестьян, которые высоко ценили его военный опыт и отвагу. Прозвище «Фра Дьяволо» Пецца получил от романистов — современникам оно не было известно. Ему посвящена комическая опера Обера «Фра Дьяволо» (либретто Скриба), впервые поставленная в 1830 г.

… ссыпаясь на пример царя Давида, который танцевал перед ковчегом… — Давид (ок. 1000 — ок. 972 до н. э.) — второй царь Израильско-Иудейского царства, герой древних евреев, певец и поэт. Здесь имеется в виду библейский эпизод перенесения священного ковчега, где хранились божественные записи, в Иерусалим. Вступление ковчега в город сопровождалось ликованием народа и плясками, в которых участвовал и сам царь (2 Царств, 6: 14–16).

… Микеле нельзя было назвать юношей, помышляющим только о Небесах, как это можно было предположить, основываясь на его имени… — Микеле (ит. транскрипция имени Михаил) — тезка архангела Михаила, предводителя (архистратига) небесного воинства.

… как при Сократе, состоит добрый дух, дающий ему благие советы. — Сократ (470/469–399 до н. э.) — древнегреческий философ; один из родоначальников диалектики; почитался в древности как идеал мудреца; был обвинен в «поклонении новым божествам» и «развращении молодежи»; приговоренный к смерти, он выпил яд цикуты.

Согласно утверждениям греческих историков, Сократ говорил, что ему помогает некий дух, который удерживает его от дурного и побуждает к добру.

XXXIII

… множество гадюк терзает его, как они терзали дона Родриго, заточенного в склепе. — Родриго (Родерих) — король (709–711) государства, основанного в Испании вторгшимся туда германским племенем вестготов; пропал без вести в битве с ворвавшимися на Пиренейский полуостров арабскими завоевателями. Согласно исторической легенде, нашествию мусульман помог граф Юлиан, комендант крепости Сеута в Северной Африке, который мстил за бесчестье, нанесенное Родриго его дочери Каве (Флоринде).

В книге путевых впечатлений «Из Парижа в Кадис» Дюма в связи с этой легендой писал: «Тогда дону Родриго было явлено божественное откровение, что он должен заточить себя в склепе вместе с живым ужом и принять это заточение безропотно как воздаяние за зло, которое он причинил» (глава XLIII).

… вышли на главную дорогу, ведущую к Фонди… — Фонди (древн. Фунды) — город в Южной Италии в провинции Казерта на Аппиевой дороге, в 90 км к северо-западу от Неаполя и в 5 км от побережья Тирренского моря.

… как Давид — филистимлянину Голиафу… — Здесь имеется в виду библейский рассказ о начале возвышения Давида (см. примеч. к гл. XXXII) от простого пастуха до царя. Он выступил против наводившего ужас на его соотечественников великана Голиафа и убил его камнем из своей пращи (1 Царств, 17: 40–50).

Филистимляне (древнееврейское название — «пелиштим») — древний народ, населявший с XII в. до н. э. юго-восточный берег Средиземного моря; согласно Библии, постоянные противники древних евреев. От их имени произошло название страны — «Палестина».

… глаза его… завораживали, как взгляд боа. — Боа — большая неядовитая змея, удав; водится в тропических странах.

… замер на месте, приподнявшись с земли в позе раненого гладиатора… — Гладиаторы — в Древнем Риме специально обученные рабы, обреченные на забаву зрителям сражаться друг с другом или дикими зверями.

Здесь, по-видимому, Дюма вспоминает древнегреческую скульптуру пергамской школы «Умирающий галл» (или «Гладиатор») из Капитолийского музея в Риме. Она изображает раненого гладиатора: он полусидит-полулежит, опираясь на одну руку и зажимая рану на бедре другой рукой. Возможно также, что имеется в виду «Фарнезский гладиатор» из Неаполитанского музея.

XXXIV

… Одну зовут мадам Виктория, другую — мадам Аделаида. — «Мадам» в дореволюционной Франции — титул дочери короля и жены его брата.

Здесь имеются в виду дочери Людовика XV (1710–1774; король с 1715 г.), тетки Людовика XVI — принцессы Виктория Луиза Мария Тереза Французская (1733–1799) и Мария Аделаида Французская (1732–1800).

… Когда началась Революция, они удрали в Австрию, а из Вены перебрались Рим… — В феврале 1791 г. принцессы Аделаида и Виктория пытались бежать из революционного Парижа, но были задержаны неподалеку от границы. После выступления в их защиту Мирабо (см. примеч. к гл. XVIII) им было разрешено отправиться в Италию. Принцессы приехали в один из центров французской контрреволюционной эмиграции — столицу Пьемонта Турин, оттуда перебрались в Рим. В феврале 1797 г., накануне вступления в город французской армии, они вместе с большой группой эмигрантов и беженцев уехали в Неаполь, где Фердинанд предоставил в их распоряжение дворец Казерту.

… у них есть еще сестра, третья, самая древняя развалина по имени мадам Софи… — Софи Филиппина Элизабет Жюстина (1734–1782) — дочь Людовика XV, умершая задолго до описываемых здесь событий.

… исхлопотали у генерала Бертье разрешение на пребывание… — О Бертье см. примеч. к гл. XI.

… ведь они все же дочери Франции. — Дети Франции («дочь Франции» и «сын Франции») — почетные титулы детей французского короля.

… это их придворный кавалер, и зовут его граф Шатильон. — По-видимому, здесь неточность: дочерей Людовика XV сопровождал граф Анри Жорис Сезар де Шастелу, придворный мадам Виктории; он оставил воспоминания об их переезде в Триест, когда принцессы вынуждены были покинуть Неаполь: «Отчет о путешествии принцесс [из Казерты в Триест]» («Relation du voyage des Mesdames [de Caserte à Trieste]», 1816).

… Гара́, сын врача из Юстариса… — Юстарис — городок на юге Франции в соврем, департаменте Атлантические Пиренеи.

… за сочиненные им похвальные слова о Сугерии, г-не де Монтозье и Фонтенеле удостоился академических премий. — Сугерий (Сюрже; ок. 1081–1151) — настоятель (с 1122 г.) расположенного вблизи Парижа аббатства Сен-Дени; советник французских королей Людовика VI Толстого (1081–1137; правил с 1108 г.) и Людовика VII (1120–1180; правил с 1137 г.); активно участвовал в управлении государством, упорно стремясь полностью подчинить королевской власти светских и духовных феодалов; автор ряда сочинений, ставших ценным источником по истории Франции; основатель и покровитель существовавший при аббатстве школы художников — создателей картин из цветных стекол (витражей).

Монтозье, Шарль де Сент-Мор, герцог де (1610–1690) — французский государственный деятель; воспитатель сына Людовика XIV, дофина Людовика (1661–1711), скончавшегося до смерти отца; был известен суровой прямотой, непоколебимой строгой нравственностью.

Фонтенель, Бернар Ле Бовье, де (1657–1757) — французский писатель, поэт и ученый-популяризатор; в своих сочинениях в изящной и доступной форме пропагандировал достижения науки; в 1697 г. был избран в члены Французской академии и стал ее непременным секретарем.

Гара́ был удостоен премий за свои речи в честь Сугерия, Монтозье и Фонтенеля соответственно в 1779, 1781 и 1784 гг.; тогда же эти речи были выпущены в свет отдельными изданиями.

… Конвент и оказал мне роковую честь, поручив именно мне прочитать королю Людовику Шестнадцатому смертный приговор. — См. примеч. к гл. II.

XXXV

… эти дамы уже появлялись, будучи лет на тридцать моложе, в нашей книге «Джузеппе Балъзамо»… — См. главу XXVIII второй части названного романа.

… сомневаюсь, что Бог, если бы ему вздумалось сжечь современный Содом, стал бы посылать своего ангела к королю, как некогда к Лоту… — В ветхозаветном предании Лот — племянник патриарха Авраама, переселившийся вместе с ним из Месопотамии в Ханаан (так в древности назывались территории Палестины и Финикии); после ссоры с Авраамом Лот обосновался в городе Содоме (долина Иордана); за неправедность и нечестивость Бог обрек жителей Содома и соседнего города Гоморры на уничтожение; ангелы спасли праведника Лота, велев ему вместе с семьей покинуть город и не оглядываться в пути; жена Лота нарушила повеление и превратилась в соляной столб (Бытие, 19: 1–26).

… приключение это если не в подробностях, то в основе своей считалось повторением истории ханаанеянина Лота, как известно, прискорбно позабывшего о семейных узах и ставшего отцом Моава и Бен-Амми. — После спасения Лот с дочерьми поселился в пещере, где его дочери, чтобы продолжить его род, напоили отца и обманом принудили его сожительствовать с ними. Они родили от него сыновей Моава и Бен-Амми, ставших родоначальниками народов моавитян и аммонитян (Бытие, 19: 30–38).

Моавитяне — семитский народ, живший в Палестине к юго-западу от Мертвого моря; около 1000 г. до н. э. создал свое государство, воевавшее с Израильским царством.

Аммонитяне (или аммониты) — племя, жившее на восточном берегу Иордана и постоянно враждовавшее с древними евреями; во II в. упоминания о них исчезают из исторических источников.

… Он родился в Колорно, в великом герцогстве Пармском, получил имя графа Луи де Нарбонна… — Колорно — небольшой город в области Эмилия Романья, являвшейся частью Папского государства; расположен в 15 км к северу от Пармы (провинциального центра), при слиянии горных потоков Лорно и Парма.

Нарбонн-Лара, Луи Мари Жан, граф де (1755–1813) — принадлежал к знатному пармскому роду; его мать была фрейлиной мадам Аделаиды, дочери Людовика XV; французский военный деятель и дипломат; воспитывался при дворе вместе с детьми Людовика XV и был очень на него похож (поэтому его считали незаконным сыном короля); примкнул к Революции в ее начале; сопровождал теток Людовика XVI в эмиграцию и затем был назначен военным министром (декабрь 1791 — март 1792); после падения монархии эмигрировал; вернулся вслед за установлением власти Наполеона и служил ему, получив чин генерала; участвовал в кампании 1812 г.

… Госпожа де Сталь, после отставки своего отца г-на Неккера, оставившего пост председателя Совета, все же сохранила некоторое влияние и в 1791 году содействовала назначению графа де Нарбонна военным министром. — Госпожа де Сталь (см. примеч. к гл. XXV) находилась в близких отношениях с графом Нарбонном: он был отцом ее сыновей Огюста и Альберта, носивших фамилию де Сталь.

Неккер, Жак (1732–1804) — французский государственный деятель, родом из Швейцарии; глава финансового ведомства в 1776–1781, 1788–1789 и 1789–1790 гг.; пытался укрепить положение монархии и предотвратить революцию с помощью частичных реформ. Отставка Неккера 11 июля 1789 г. привела к волнениям в Париже, предшествовавшим восстанию 14 июля и взятию Бастилии.

… Оказавшись 10 августа в списке обвиняемых, он пересек пролив… — То есть Ла-Манш.

… они уехали 21 января 1791 года; по этому случаю Мирабо произнес одну из своих последних и притом самых ярких речей, названную им «О свободе эмиграции». — Дочери Людовика XV покинули Париж 19 февраля 1791 г.; вскоре после того как принцесс задержали, Мирабо выступил в их защиту в Якобинском клубе, а 28 февраля 1791 г. в Национальном собрании и добился для принцесс разрешения уехать из Франции.

… посетитель, просивший принять его, — воин армии Конде… — Конде, Луи Жозеф де Бурбон, принц де (1736–1818) — член французского королевского дома; командовал корпусом дворян-эмигрантов, сражавшихся против Французской революции. Этот корпус был организован Конде в 1789 г. на свой счет и с успехом участвовал в боях с французскими войсками в Германии во время войны первой антифранцузской коалиции — в составе прусской и австрийской армий. В 1797 г., после окончания войны, корпус Конде был принят на русскую службу и в 1799 г. сражался в составе войск второй коалиции в Швейцариии. В 1801 г. в связи с окончанием войны Конде распустил свои отряды.

… он почтительно представляет вашим высочествам господина Джованни Баттиста Де Чезари, корсиканца по происхождению, служившего в армии Конде… — Де Чезари, Джованни Баттиста (род. в 1770 г.) — французский роялист, по происхождению корсиканец; во время Революции эмигрировал и сражался в корпусе Конде; в 1798–1799 гг. вместе с несколькими соотечественниками сопровождал дочерей Людовика XV в Неаполь; после их отъезда в Австрию и бегства Фердинанда IV в Палермо принял участие в восстании против Партенопейской республики; за оказанные королю услуги получил чин бригадного генерала, титул барона и пенсию; в дальнейшем следы его теряются.

… правил некоей корсиканской провинцией во время одной из бесконечных войн, которые мы вели с генуэзцами. — В 1300 г. верховное управление Корсикой было передано Генуе итальянским городом Пиза, но корсиканцы признали это лишь в 1387 г. В дальнейшем население острова вело упорную борьбу за независимость, неоднократно перераставшую в восстания (крупнейшие из них происходили в 1553–1570, 1729–1730, 1735–1741 гг.). Последнее из этих восстаний было подавлено с помощью французских войск, но после их ухода в том же году вспыхнуло с новой силой и повторилось в 1752 г. Сопротивление корсиканцев прекратилось лишь в 1774 г., после перехода острова под власть Франции (1768).

… один только господин де Боккечиампе — человек благородный в том смысле, как это понимает ваше королевское высочество… — Боккечиампе, Джованни Франческо (1773–1799) — неаполитанский роялист, корсиканец, живший во Франции, откуда эмигрировал во время Революции и воевал против Республики в корпусе Конде; в 1798 г. вернулся в Неаполь и сражался против вторгшихся в королевство французов; был взят в плен и расстрелян перед отступлением французской армии.

… не имеют права быть занесенными в Золотую книгу… — См. примеч. к гл. XVIII.

… принадлежит к знаменитому роду Колонна. — См. примеч. к гл. IV.

Гуидоне, Антонио — корсиканец, спутник и соратник Де Чезари.

… находились при его королевском высочестве в Виссамбуре, Гагенау и Бертшайме… — 13 октября 1793 г. произошло сражение между переправившимися через Рейн силами первой антифранцузской коалиции и войсками Французской республики. Французским войскам пришлось отступить, оставив ряд населенных пунктов, в том числе стратегически важный Лотербур (Лаутербург). Взятие в этот же день Виссамбурских (Вейссенбургских) линий (системы французских пограничных укреплений) считается наиболее крупным успехом, одержанным эмигрантской армией принца Конде за все время ее участия в боях.

Гагенау (соврем. Агно) — старинная крепость в Эльзасе (департамент Нижний Рейн); один из опорных пунктов французов; была оставлена ими после сдачи Виссамбурских линий (18 октября) и занята войсками коалиции. Однако коалиционная армия в свою очередь оставила Гагенау в декабре вследствие своего общего отступления за Рейн.

Бертшайм — деревня в Эльзасе вблизи Гагенау; около нее эмигрантские войска принца Конде 2 и 8 декабря 1793 г., накануне отступления за Рейн, отразили атаки французской армии.

… вскоре был заключен Кампоформийский мир… — См. примеч. к гл. XI.

… остальных звали Раймондо Корбара, Лоренцо Дурацци и Стефано Питталуга. — Корбара, Раймондо — авантюрист родом из Тосканы; пытался организовать экспедицию английского флота против Ионических островов в Средиземном море, занятых с 1797 г. французами, но был пленен североафриканскими пиратами.

Дурацци, Лоренцо — корсиканский авантюрист, спутник и соратник Корбары.

Питталуга, Стефано — корсиканский авантюрист, участник предприятий Де Чезари и Корбары.

… подражая Гомеру, царю эпических поэтов, вынуждены заняться описанием наших воинов. — Здесь, вероятно, имеются в виду два отрывка из «Илиады», поэмы легендарного слепого певца и поэта Гомера (жил, по античным источникам, в XII–VII вв. до н. э.): II, 493–877 и III, 167–235, где перечисляются вожди греческого и троянского войска и некоторым из них даются краткие характеристики.

… подтвердить доказательствами свое благородное происхождение с тысяча триста девяносто девятого года я бы затруднился и поэтому не мог бы занять место в карете короля. — Почетное право ехать в королевской карете имели дворяне, древность рода которых была не менее 400 лет.

XXXVI

… Огромный дворец Корсики последовательно занимали Жозеф Бонапарт, посол Республики, и Бертье, приехавший, чтобы отомстить за два убийства: Бассвиля и Дюфо. — Корсини — знатная флорентийская семья, поселившаяся в Риме в сер. XIII в. и игравшая большую роль в его политической жизни. В XVII–XVIII вв. многие ее члены были кардиналами; самый известный из них — Лоренцо Корсини (1652–1740), избранный папой в 1730 г. и получивший имя Климента XII. Многие представители этой семьи славились как покровители искусств и неутомимые коллекционеры старинных книг; их именем называется знаменитая библиотека, основу которой положил Лоренцо Корсини в нач. XVIII в. В середине того же века его племянник Нери Корсини перевез семейную картинную галерею и библиотеку во дворец, получивший название «Вилла Корсини». Этот дворец был построен на правом берегу Тибра в 1732–1736 гг. архитектором Фернандо Фуга (1694–1780) на месте старинного палаццо XV в.

Бонапарт, Жозеф (1768–1844) — старший брат Наполеона; французский военный и государственный деятель; в кон. 1797 г. выполнял обязанности посла Франции в Риме; король Неаполя (1806–1808) и Испании (1808–1813); после падения Империи жил в эмиграции Бассвиль, Никола Жан Жозеф Юг де (1753–1793) — французский журналист и дипломат; с 1792 г. — чиновник французского посольства в Неаполе; в ноябре 1792 г. был направлен в Рим в качестве представителя Франции; не имея определенных полномочий, старался объединить вокруг себя сторонников революционных преобразований и развернул профранцузскую пропаганду; убит 13 января 1793 г. во время народных волнений, явившихся результатом подстрекательств представителей папских властей, которые не решались открыто пресечь его деятельность. Конвент возложил ответственность за его убийство на Рим, однако французы не в состоянии были тогда ответить адекватными действиями.

Убийство Дюфо (см. примеч. к гл. XI) дало французам повод разорвать Толентинский мирный договор; Жозеф Бонапарт в знак протеста против этого убийства оставил папскую столицу, а спустя несколько дней Директория приказала генералу Бертье (см. примеч. к гл. XI) занять Рим и учредить там республику, которая и была провозглашена 15 февраля 1798 г.

… план Папской области в границах, установленных Толентинским договором… — В начале февраля 1797 г. Наполеон Бонапарт в течение нескольких дней разбил папские войска и вынудил Пия VI подписать 19 февраля Толентинский мирный договор, по которому папское правительство утрачивало власть над областью Романья в Средней Италии, соглашалось на французскую военную оккупацию Анконы (см. примеч. к гл. IV) и обязывалось уплатить Франции контрибуцию.

Толентино — городок в области Марке (провинция Мачерата), недалеко от побережья Адриатического моря.

… целая коллекция гравюр Пиранези… — Пиранези, Джованни Баттиста (1720–1778) — итальянский архитектор и художник, создатель серии гравюр, запечатлевших античные руины Рима.

… тут вперемешку лежали сочинения Тита Ливия, Полибия, Монтекукколи, «Записки» Цезаря, сочинения Тацита, Вергилия, Горация, Ювенала, Макиавелли… — Ливии, Тит (59 до н. э. — 17 н. э.) — древнеримский историк, автор знаменитого труда «История Рима от основания Города».

Полибий, Монтекукколи, «Записки» Цезаря — см. примеч. к гл. XXIII.

Тацит, Публий Корнелий (ок. 55 — ок. 120) — древнеримский историк и писатель, убежденный сторонник республиканского правления; автор трудов по истории Рима, Римской империи и древних германцев; самый знаменитый его труд — «Анналы»; среди книг, лежавших на столе во дворце Корсини, могла быть и «Жизнь Юлия Агриколы». Одновременно с литературной деятельностью Тацит неоднократно занимал государственные должности (квестор ок. 80 г., консул в 97 г.) и был введен в сенаторское сословие; позже был проконсулом в провинции Азия.

Вергилий — см. примеч. к гл. I.

Гораций — см. примеч. к гл. XVII.

Ювенал, Децим Юний (60–127) — древнеримский поэт-сатирик; круг тем его произведений охватывает все современное ему римское общество.

Макиавелли, Никколо (1469–1527) — один из виднейших деятелей итальянского Возрождения, историк, писатель, политик, постоянно развивавший идею о необходимости создания на территории Италии сильного независимого государства; идеолог сильной государственной власти, ради усиления которой допускал применение любых средств. Его основные произведения: «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия» (1513–1519), «Государь» (1513), «О военном искусстве» (1519–1520), «История Флоренции» (начата в 1520 г.; первая книга этого труда посвящена политической истории Древнего Рима). Им был написан также ряд стихотворных произведений, новелл и комедий.

… он служил в ирландском полку Диллона… — Английская колониальная политика в Ирландии приводила к массовой эмиграции из этой страны. Так, во Франции в XVII–XVIII вв. из ирландцев было сформировано несколько полков. Ирландскими эмигрантами были и графы Диллоны, подвизавшиеся при французском дворе накануне и во время Революции.

Здесь, вероятно, имеется в виду граф Теобальд Диллон (1745–1792), французский генерал, участник Войны за независимость английских колоний в Америке; в начале Революции служил военным комендантом Лилля и был растерзан толпой.

… отличился при Жемапе… — Жемап — селение в Бельгии; недалеко от него 6 ноября 1792 г. французские войска нанесли поражение австрийской армии; победа открыла французам дорогу для завоевания бельгийской территории. Сражение при Жемапе вошло в историю военного искусства как первый пример применения новой пехотной тактики, выработанной в эпоху Революции.

… одержал в нескольких боях победу над герцогом Йоркским… — Герцог Йоркский, Фредерик Август (1763–1827) — второй сын английского короля Георга III, фельдмаршал (1795); главнокомандующий английской армией (1798–1809, 1811–1827), участник войн первой и второй антифранцузских коалиций; в 1799 г. бездарно командовал англо-русскими союзными войсками, высадившимися в Голландии; был известен злоупотреблениями по службе и покровительством казнокрадам.

… переправился по льду через Ваал, захватил, командуя своей пехотой, голландский флот… — Ваал — река в Южных Нидерландах; была форсирована французскими войсками под командованием Пишегрю (см. примеч. к гл. XI) во время их вторжения в Голландию зимой 1794–1795 гг.

Голландский флот был захвачен французской кавалерией в январе 1795 г. у острова Тексел близ побережья Северных Нидерландов.

… То был Жозеф Александр Макдональд, будущий маршал Франции, получивший впоследствии титул герцога Тарентского. — См. примеч. к предисловию.

… Французской революции было свойственно … ставить рядом с Карто, Россиньолем, Лютером таких людей, как Миоллис, Шампионне, Сегюр, — другими словами, сочетать начало материальное, грубое с началом интеллектуальным, духовным. — Карто, Жан Франсуа (1751–1813) — французский генерал, в прошлом драгун, затем жандарм; художник-баталист; не имел никакого образования, но отличался крайней самоуверенностью; руководил подавлением контрреволюционных восстаний на юге Франции в 1793 г.; был смещен со своего поста в 1793 г. по докладу Наполеона Бонапарта.

Россиньоль, Жан Антуан (1759–1802) — рабочий-ремесленник, участник всех народных выступлений в Париже в 1789–1792 гг.; пользовался большим авторитетом в демократических кругах столицы; во время мятежа в Вандее был назначен командующим дивизии, составленной из иррегулярных и полурегулярных частей.

Люкнер, Никола, барон (1722–1794) — французский военачальник, маршал Франции (1791); в 1792 г. в начале войны с антифранцузской коалицией неудачно командовал армией; был казнен по обвинению в измене.

Миоллис, Секст Александр Франсуа, граф (1759–1828) — французский генерал; вступил на военную службу в возрасте тринадцати лет, принимал активное участие в американской войне за независимость; с воодушевлением встретил Французскую революцию и как командир батальона волонтёров сражался против ее врагов в 1792 г.; в качестве бригадного генерала принимал участие в Итальянской кампании в 1797 г.; в феврале 1808 г. по приказу Наполеона Бонапарта занял Рим, который в мае того же года стал частью Французской империи; в 1814 г. после отречения Наполеона служил Бурбонам, но во время «Ста дней» вновь примкнул к императору, после второго отречения Наполеона был в отставке.

Сегюр, Филипп Поль, граф, де (1780–1873) — французский генерал, бывший аристократ, перешедший на сторону Наполеона и участвовавший в его войнах; состоял в свите императора во время его похода в Россию; историк, автор известных работ, выдержавших многочисленные издания: «История Наполеона и Великой армии за период 1812 года» («Histoire de Napoléon et de la Grande Armée pendant l’année 1812»; 1824), «История России и Петра Великого» («Histoire de Russie et de Pierre le Grand», 1829) и др.

… Лукан создал во славу Катона один из прекраснейших своих стихов… — Лукан, Марк Анней (39–65) — римский поэт, сторонник республиканской формы правления; участвовал в заговоре против императора Нерона и по его приказанию покончил жизнь самоубийством; автор поэмы «Фарсалия, или О гражданской войне», в которой подробно и точно описывается война 49–47 гг. до н. э., возникшая из-за соперничества Цезаря и Помпея.

Здесь имеется в виду следующий стих, рисующий непреклонность Катона (см. примеч. к гл. XI) в борьбе с деспотизмом: «Causa diis victrix placuit, sed victa Catoni» — «Победившее дело угодно богам, побежденное мило Катону» («Фарсалия», I, 128).

… что же вы в таком случае скажете о Бруте, о Кассии? — Гай Кассий Лонгин (85–42 до н. э.) — римский политический деятель, сторонник республиканской формы правления, один из руководителей заговора против Юлия Цезаря.

Брут — см. примеч. к гл. XI.

… нечто вроде лучших учеников афинской школы, плагиаторы Гармодия и Аристогитона… — Под учениками афинской школы здесь имеются в виду сторонники рабовладельческой демократии, оплотом которой в Древней Греции многие века считались Афины, где фактическая власть находилась в руках представителей богатых и древних родов, опиравшихся на демократические институты.

Гармодий и Аристогитон — афинские граждане, братья из рода Гифириев; в 514 г. до н. э. составили заговор против Гиппия и Гиппарха, сыновей тирана Писистрата, правивших в городе после его смерти в 527 г. до н. э. Заговор не удался, Гиппий остался жив, жестоко расправился со своими противниками и правил до 510 г. до н. э. Хотя Гармодий и Аристогитон были движимы личными мотивами, они в позднейших представлениях греков считались освободителями Афин от тирании.

… вспомните нашу вчерашнюю прогулку по Капитолийскому музею… — Капитолийский музей — одно из самых знаменитых в мире собраний скульптуры; размещается на одноименном холме в Риме, в великолепном дворце, построенном в 1644–1655 гг. архитектором Карло Райнальди (1611–1691)

… occhi griffagni, по выражению Данте… — См. примеч. к гл. II.

… «Nigris et vegetis oculis» — no выражению Светония, и, если позволите, я сошлюсь именно на него: «Глаза черные и живые». — Здесь цитируются слова из книги «Жизнь двенадцати цезарей» («Божественный Юлий», 45, 1) римского историка Гая Светония Транквилла (ок. 70 — ок. 140).

… Цезаря упрекали в том, что он распахнул двери сената таким сенаторам, которые даже не знали туда дороги… — Это намек на один из эпизодов политической истории Рима, содержащийся у Светония («Божественный Юлий», 80, 1–2): «Уже и народ был недоволен существующим положением, но явно и тайно тяготился единовластием Цезаря и мечтал об освобождении республики. Когда чужестранцы были приняты в сенат, на стенах появилась такая афиша: „В добрый час! Не показывать новым сенаторам дорогу в курию!“ Повсюду распевали песенку:

Галлов Цезарь вел в триумфе, ввел их также и в сенат.

Сняв штаны, они надели тогу с пурпурной каймой».

(Перевод Д. Кончаловского.)

Цезарь увеличил сенат до 900 человек, введя в него и представителей провинциальных кругов, поддержкой которых пользовался и с которыми были связаны многие его сторонники в Риме. Увеличив число сенаторов за счет своих приверженцев, он укрепил свое политическое влияние.

«В добрый час» («Bonum factum») — в Древнем Риме обычная начальная формула официальных оповещений народа.

Курия — здание, в котором в Древнем Риме заседал сенат.

Штаны галлов (у римлян не принято было их носить) служили в Городе предметом насмешек.

… Западные варварские племена — Иберия, Галлия, даже Арморика — все станет ему доступно. — Иберия — древнее название Испании; племена иберов первоначально населяли южное и восточное побережье Пиренейского полуострова; Иберия была завоевана римлянами в кон. III — во II в. до н. э.

Галлия — см. примеч. к гл. XI.

Арморика (кельт. «Взморье») — старинное название Северо-Западной Галлии, главным образом морского побережья, между устьями Сены и Луары. С VII в. эта часть современной Франции получила название Малой Бретани, а позднее — Бретани.

… Семитский мир, представленный Карфагеном, а также Иудея оказывают Риму сопротивление: Карфаген разрушают, иудеи рассеиваются по всему свету. — Семитские племена — сирийцы, израильтяне, арабы, которые населяли восточное побережье Средиземного моря и называли себя ханаанеями, а у греков и римлян были известны под именем финикийцев или пунийцев.

Карфаген — см. примеч. к гл. IV.

После распада Израильско-Иудейского царства (ок. 935 г. до н. э.) возникло Иудейское царство; на протяжении почти восьми веков оно находилось под господством властителей различных государств и лишь в 167 г. до н. э. стало независимым; однако обострение социальной борьбы привело к установлению там протектората Рима. В 40-е гг. до н. э. римляне передали власть в Иудее новой династии Иродов; в 6 г. н. э. Иудея стала провинцией, управлявшейся римскими наместниками (прокураторами). Гибель Иудейского царства стало результатом Иудейской войны 66–77 гг. — восстания населения против власти римлян, закончившегося полным поражением восставших. В ходе этой войны, по сведениям древних историков, было убито несколько сотен тысяч человек, огромное число жителей Иудеи погибло от голода и было продано в рабство.

… за Августом, Тиберием, Калигулой, Клавдием, Нероном, то есть за римскими Цезарями… — Цезари — фамильное прозвище императоров первой династии Рима Юлиев-Клавдиев, связанных родственными узами с Юлием Цезарем. В дальнейшем это название утвердилось за всеми римскими императорами.

Тиберий — см. примеч. к гл. IV.

Калигула — см. примеч. к предисловию.

Клавдий и Нерон — см. примеч. к гл. V.

… следуют Флавии — уже всего лишь италийцы… — Флавии — римская императорская династия в 69–96 гг., основателем которой был командующий войсками, действовавшими против восставших иудеев, Тит Флавий Веспасиан (9–79), император с 69 г. В отличие от своих предшественников, он не принадлежал к римской аристократии, а был выходцем из средних слоев Сабинской земли в Италии. Его отец и дед были командирами и чиновниками невысокого ранга. К этой же династии принадлежали его сыновья: император с 79 г. Тит Флавий Веспасиан (39–81; известен как Тит) и император Тит Флавий Домициан (см. примеч. к гл. XXXI).

… потом Антонины — испанцы или галлы… — Антонины — римская императорская династия (96–192), получившая название от имени одного из ее представителей, императора с 138 г. Антонина Пия (86–161; полное имя — Тит Элий Антонин); он происходил из галльского города Немауза (соврем. Ним) и получил прозвище Пий (лат. Pius — «Благочестивый») за уважение к римским религиозным обычаям.

Основателем династии Антонинов был Марк Кокцей Нерва (30/35–98), император с 96 г., принадлежавший к старому и знатному сенаторскому роду. Он усыновил своего преемника популярного полководца Марка Ульпия Траяна (см. примеч. к гл. V), который был родом из испанского города Италика.

Уроженцами Испании были также императоры династии Антонинов Адриан, Публий Элий (76–138) — император с 117 г., усиливший централизацию государственного управления и создавший систему пограничных укреплений, а также Марк Аврелий (см. примеч. к гл. V).

… потом Септимий, Каракалла, Гелиогабал, Александр Север — африканцы и сирийцы. — Септимий — Луций Септимий Север (146–211), император с 193 г., родом из Африки; пришел к власти и правил, опираясь на армию; провел значительные внутренние реформы; был основателем династии Северов, правившей до 235 г.

Каракалла — Марк Аврелий Антонин (186–217), сын Септимия Севера, император с 211 г.; усилил нажим на высшие классы населения, даровал права римского гражданства почти всем свободным жителям Империи; чтобы снискать популярность плебса, построил в Риме огромные и роскошные общественные бани (термы); прозвище «Каракалла» связано с введением им в обиход особого рода галльской одежды.

Гелиогабал (или Элагабал; 204–222; император с 218 г.) — до избрания на царство назывался Варий Ават Бассиан; став императором, принял имя Марк Аврелий Антонин; дальний родственник жены Септимия Севера; возведен на престол войсками, стоявшими в Азии; вел крайне распущенный образ жизни, пытался ввести в Риме восточный культ солнца, жрецом которого был; погиб в результате восстания гвардейцев.

Александр Север (208–235) — римский император с 222 г., двоюродный брат Гелиогабала; пытался править в союзе с сенатом и ограничить политическую роль армии, но был убит в результате военного заговора.

… До Аврелиана и Проба, грубых иллирийских земледельцев… — Аврелиан, Луций Домиций (214/215–275) — император с 270 г.; начал период правления императоров-иллирийцев (племен, живших в древности между Адриатическим морем и Дунаем); укрепил единство Империи, нарушенное в результате смут и угроз варваров; провел ряд внутренних реформ.

Проб, Марк Аврелий (232–282) — император с 276 г.; уроженец Иллирии; провозглашен императором подчиненными ему солдатами, которые в конце концов, недовольные его стремлением укрепить дисциплину в армии, убили его.

… на римский престол взошли араб Филипп и гот Максимин… — Филипп — Марк Юлий Филипп (204–249) — один из военачальников римской армии; был родом из Аравии, за что и получил прозвище Араб; провозглашен императором в 244 г. сирийскими легионерами; погиб в борьбе за престол; в его правление 6 апреля 248 г. отмечалось тысячелетие Рима.

Готы — германское племя, жившее в начале христианской эры на южном берегу Балтийского моря; в III в. вторглись в восточные области Римской империи (на Балканский полуостров и в Малую Азию) и завоевали ряд территорий; в сер. IV в. создали сильный племенной союз, разгромленный в 375 г. гуннами; после этого разделились на две ветви — восточную (остготы) и западную (вестготы), создавшую на территории Империи ряд своих государств.

Под именем Максимина имеется в виду Гай Юлий Вер Максимин (172–238; правил с 235 г.), прозванный Фракийцем и открывший эру т. н. «солдатских императоров». Он был пастухом, сыном фракийского крестьянина (по другим источникам — готского) и начал службу с низшего чина; вел войны с варварами, во внутренней политике опирался исключительно на армию, значительно усилил денежные поборы, что вызвало всеобщее недовольство и восстание; был убит солдатами во время междоусобной борьбы.

… рухнул престол под гунном Ромулом Августулом, который умер в Кампании, получая содержание в шесть тысяч фунтов золотом от Одоакра, царя герулов. — Гунны — кочевой народ Центральной Азии, создавший на территории Монголии и Южного Прибайкалья в III–II вв. до н. э. племенной союз; в I в. н. э. гунны начали движение на запад и к IV в. заняли земли от Дона до Карпат; в сер. V в. под предводительством Атиллы (ум. в 453 г.) совершили ряд опустошительных вторжений в пределы Римской империи и создали на ее территории государство, которое после смерти их вождя распалось.

Ромул Августул (род. ок. 459 г.) — последний император Западной Римской империи (475–476); был возведен на престол своим отцом Орестом (ум. в 476 г.): по одним сведениям, римским патрицием, по другим — предводителем наемников-варваров; после свержения был сослан (по одним сведениям, в окрестность Неаполя, по другим — в Константинополь).

Кампания — область на юго-западе Италии; главный город — Неаполь; считалась самой благодатной землей на Апеннинском полуострове.

Одоакр (ок. 431–493) — правитель Италии в 476–493 гг.; принадлежал к германскому племени скиров (герулов); был предводителем одного из наемных германских отрядов армии императора Западной Римской империи; после 476 г. номинально признавал верховную власть византийского императора, а себя — его наместником; владения его в кон. V в. были завоеваны остготами, а сам он был убит.

… Рим еще высится по-прежнему. Capitoli immobile saxum. — Здесь дается фрагмент стиха из «Энеиды»: «Dum domus Aenae Capitoli immobile saxum // accolet» (IX, 448). Прославляя подвиг одного из предков римлян воина Ниса, Вергилий говорит, что память о герое не сотрется, пока род Энея владеет «нерушимой скалой Капитолия».

… за всю их историю у них не было ни одной Жанны д’Арк… — Жанна д’Арк (ок. 1412–1431) — героиня французского народа; во время Столетней войны (1337–1453) стала во главе борьбы против английских захватчиков; в одном из сражений была взята в плен, предана англичанами суду в Руане и, по официальной версии (оспариваемой некоторыми исследователями), сожжена на костре как колдунья.

… ни одной Агнессы Сорель… — Сорель, Агнесса (ок. 1422–1450) — возлюбленная французского короля Карла VII (1403–1461; правил с 1422 г.)., своей славой обязанная тому влиянию, которое умела оказывать на короля; многие современники отмечали ее ум, любезность, прекрасные манеры и спокойный характер; никто так, как она, не мог радовать, утешать короля и возвращать ему молодость.

… у них не было ни Карла Великого… — См. примеч. к гл. XVIII.

… ни Людовика Святого… — Людовик IX Святой (1214–1270) — король Франции с 1226 г.; предпринял решительные шаги, направленные к централизации страны в юридическом и финансовом отношении; в памяти современников и ближайших потомков остался как создатель царства истинной справедливости; возглавлял два крестовых похода (1249–1255 и 1270); благодаря своему благочестию после смерти был причислен к лику святых (1297).

… Разве можно сравнивать наших средневековых военачальников, наших рыцарей, сражавшихся при Креси, Пуатье и Азенкуре… — Имеются в виду французские воины, участвовавшие в известных сражениях Столетней войны.

Креси — местечко в Северной Франции, где 26 августа 1346 г. французский король Филипп VI Валуа (1293–1350; правил с 1328 г.) потерпел поражение от англичан, возглавляемых королем Эдуардом III (1312–1377; правил с 1327 г.).

19 сентября 1356 г. в сражении при Пуатье (Центральная Франция) Эдуард III нанес французам новое поражение: погиб цвет французского рыцарства, французский король Иоанн II Добрый (1319–1364; правил с 1350 г.) и его сын Филипп были взяты в плен.

Азенкур — селение в Северной Франции; вблизи него войска английского короля Генриха V (1387–1422; правил с 1413 г.) разгромили 25 октября 1415 г. превосходящие силы французов.

…со Сфорца, Малатеста, Браччо, Кангранде, Фарнезе, Карманьола, Бальони, Эццелино… — Сфорца — правящий род в Милане, сохранявший свою власть в Ломбардии в 1450–1535 гг. Основателем династии был сын крестьянина Франческо Сфорца (1401–1466), талантливый и удачливый кондотьер (предводитель наемных отрядов); в 1450 г. он был провозглашен Народным собранием синьором Милана и вскоре благодаря удачной женитьбе стал герцогом.

Один из самых известных представителей этой династии — Лодовико Моро (1479–1508); в годы его правления власть синьора Милана была близка к абсолютной; политика Лодовико Моро в период Итальянских войн (1494–1559) привела его в конце концов к полному поражению: 7 апреля 1500 г. его войска были разбиты французами, он был взят в плен и заключен в один из замков.

Малатеста — одна из старейших итальянских фамилий; ее члены имели значительные владения и были сторонниками римских пап (примыкали к партии гвельфов); с сер. XIV в. многие Малатеста служили в качестве кондотьеров у семьи Висконти. Самый известный представитель фамилии Малатеста — Сиджизмондо (1417–1463); это был храбрый военачальник, известный своей грубостью и жестокостью, но в то же время отличавшийся образованностью и любовью к искусству.

Браччо да Монтоне — прозвище Андреа Фортебраччи (1368–1424), члена одной из самых знатных фамилий Италии, знаменитого кондотьера; в 1420 г. признан папой Мартином V (1368–1431; первосвященник с 1417 г.) правителем Перуджи; в следующем году присоединил к своим владениям Капуа; вскоре выступил против папы и умер от раны, полученной при осаде Аквилы, одного из владений Мартина V.

Кангранде — Скала Кангранде («Большой Пес»; 1291–1329) — синьор Вероны с 1308 по 1329 гг.; в 1311 г. захватил Виченцу, а затем ряд других городов Северной Италии; в 1318 г. был избран главой гибеллинской лиги Ломбардии.

Фарнезе — знаменитый римский княжеский род, восходящий к XIII в.; его представители с сер. XVI в. с перерывами занимали престол герцогства Парма и были связаны брачными и политическими отношениями с дворами Австрии, Испании и Неаполя. Наиболее выдающимся полководцем из этого рода был Алессандро Фарнезе, принц Пармский (1547–1592). Мужская линия семейства Фарнезе пресеклась в 1731 г.

Карманьола — прозвище Франческо Буссоне (1385–1432), кондотьера, служившего семье Висконти; в 1422–1424 гг. был правителем Генуи; в силу ряда причин его отношение к Висконти изменилось, он перешел на службу Венеции и нанес поражение своему бывшему покровителю, однако позднее был обвинен в сговоре с ним и по решению венецианского сената арестован, подвергнут суду и приговорен к смерти.

Бальони — старинная и знатная семья из Перуджи. Здесь, вероятно, имеется виду прославленный кондотьер Джампаоло Бальони, сражавшийся против Чезаре Борджа; обвиненный папой Львом X (см. примеч. к гл. LXXI) в заговоре, был обезглавлен; в результате в 1520 г. Перуджа стала папским владением. Возможно также, что имеется в виду Малатеста Бальони (1491–1531), который находился на службе у Флорентийской республики, но в 1530 г. предал ее, чтобы получить от папы Климента VII (1438–1534, папа с 1523 г.) владение Перуджей.

Эццелино — имя, которое носили в XII–XIII вв. многие члены семьи Да Романо, имевшие владения в Северной Италии; родоначальником семьи был Этцель, выходец из Германии, переселившийся в Италию в первой пол. XI в.; наиболее прославленный его потомок — Эццелино III (1194–1259), утвердившийся в Вероне и долго сохранявший власть над другими ломбардскими городами благодаря помощи германского императора и своей политической искушенности; умер от смертельной раны, полученной в сражении.

… как Чезаре Борджа хотел поглотить всю Италию… — Борджа (Борха) — знатный итальянский род испанского происхождения; основателем его могущества был Алонсо Борха (1378–1458), избранный в 1455 г. папой и получивший имя Калликста III.

Под именем Александра VI взошел в 1492 г. на папский престол племянник Алонсо — Родриго Борджа (1451–1503).

Чезаре (1475–1507) — сын Родриго; правитель Романьи; в 27 лет стал кардиналом, затем отказался от духовного сана и получил титул герцога; руководя политикой папы, стремился создать на территории Италии крупное централизованное государство, однако эта попытка закончилась неудачей. Вмешательство папы в дела других итальянских государств, грабежи его наемников наносили тяжелый урон стране и усиливали ее раздробленность.

… Бонапарт, которого считают сидящим в ловушке в Египте… — См. примеч. к гл. II.

… на крыльях ли Дедала… — Дедал — в древнегреческой мифологии мудрый и искусный афинский мастер, скрывавшийся на острове Крит после убийства им одного из своих родственников. Он выстроил подземный дворец с лабиринтом (см. примеч. к гл. III), куда сам был заточен по приказу критского царя Миноса. Жена царя освободила Дедала; не находя другого пути к спасению, он сделал себе и своему сыну Икару по два крыла, связав и скрепив воском птичьи перья, что позволило беглецам улететь с Крита, но по пути на Сицилию Икар поднялся слишком высоко, солнце растопило воск его крыльев, и он упал в море.

… на гиппогрифе ли Астольфа, он все же вырвется оттуда… — Гиппогриф — сказочное животное, наполовину лошадь, наполовину хищная птица; мифологической его родиной был Восток.

Астольф — один из персонажей поэмы «Неистовый Роланд» (см. примеч. к гл. XXVIII). На гиппогрифе Астольф совершает сказочное путешествие на Луну, т. е. достигает неба.

… есть разница между римлянами времен Гракхов и даже времен Кола ди Риенци и нынешними. — Гракхи — Тиберий Семпроний (163–133 до н. э.) — народный трибун (133 г. до н. э.) и Гай Семпроний (153–121 до н. э.) — народный трибун (123–122 до н. э.). Братья Гракхи пытались провести реформы, расширяющие права мелких собственников и ограничивающие владычества аристократии; были убиты политическими противниками.

Кола ди Риенци (или Риенцо; полное имя — Никколо ди Лоренцо Габрини; Кола или Колаццо — уменьшительное от Никколо, Риенцо — от Лоренцо; ок. 1313–1354) — вождь римского народного движения, направленного против феодальной аристократии; в мае 1347 г. захватил власть в городе и провозгласил республику, но уже в ноябре был свергнут в результате восстания баронов; в августе 1354 г. занял Рим во главе отряда папских войск и снова стал правителем города; в ноябре 1354 г. погиб во время нового аристократического мятежа.

… словно барельефы, сошедшие с бронзовой колонны Траяна… — При Траяне (см. примеч. к гл. V) Римская империя достигла своих максимальных границ. Колонна, носящая его имя, высотою в 38 м, была воздвигнута в Риме в 111–114 гг.; вначале она была увенчана бронзовым орлом, затем статуей Траяна, а с 1587 г. — статуей апостола Петра. Ствол колонны покрывают расположенные по спирали рельефы, изображающие войну Траяна с даками — племенами, занимавшими земли к северу от Дуная до отрогов Карпатских гор. Дакия стала римской провинцией в 106 г.

… Жнецов своих они выписывают из Абруцци, грузчиков — из Бергамо… — Абруцци — см. примеч. к гл. XXII.

Бергамо — один из древнейших городов Северной Италии, третий по количеству населения в области Ломбардия; расположен у подножия Бергамских Альп.

… Ведь жена — это римская матрона, да еще не времен Лукреции: та сама пряла шерсть и охраняла свой очаг… — Матрона — см. примеч. к гл. I.

Лукреция — жена Тарквиния Коллатина, родственника последнего римского царя Тарквиния Гордого (559–534 до н. э.); согласно преданию, отличалась скромностью и трудолюбием, была верной и преданной женой; обесчещенная сыном царя Секстом Тарквинием, лишила себя жизни, что послужило поводом для изгнания Тарквиниев и основания Римской республики.

… это матрона времен Катилины и Нерона, которая сочла бы для себя позором держать иголку в руке, если только игла не предназначена для того, чтобы проткнуть язык Цицерону или выколоть глаза Октавии. — Каталина, Луций Сергий (108–62 до н. э.) — древнеримский политический деятель, организатор нескольких заговоров с целью достижения личной власти; в 63 г. до н. э. поднял восстание против сената, но был разбит и погиб в бою.

Нерон — см. примеч. к гл. V.

Цицерон (см. примеч. к гл. XI) погиб во время репрессий, сопровождавших гражданские войны за власть в Риме после смерти Цезаря, от руки убийц, посланных его политическим и личным врагом Марком Антонием (см. примеч. к гл. XXXII). Ему отрубили голову и доставили ее в Рим Антонию, где его жена Фульвия (ум. в 40 г. до н. э.), принимавшая большое участие в политической жизни Рима, проткнула язык мертвого оратора булавкой, издевательски заметив, что теперь-то он поговорит.

Октавия (42–62) — дочь императора Клавдия и Мессалины; в 53 г. вышла замуж за Нерона, который развелся с ней в 62 г. и сослал; в том же году по его приказу она была убита. По свидетельству Тацита (см. примеч. выше) голова Октавии после убийства была доставлена для осмотра Поппее Сабине (ок. 31–65), второй жене императора, и та выколола мертвой глаза («Анналы», 14, 64).

… потомки тех, кто ходил от дома к дому, собирая спортулы… — Спортула — корзинка с едой, которая ежедневно выдавалась в Древнем Риме клиентам — людям, отдававшимся под чье-либо покровительство, зависимым от патрона.

… потомки тех, кто по полгода жил на средства, вырученные от продажи своего голоса на Марсовом поле… — Значительную часть населения Древнего Рима составляли разорившиеся крестьяне, ремесленники, беднота всякого рода и т. д., жившие фактически за счет государства; эти паразитические слои были объектом подкупа, прямого и косвенного, со стороны политических деятелей на многочисленных выборах.

Марсово поле — первоначально долина между Тибром, холмами Капитолий, Квиринал и Садовым; до I в. н. э. находилось вне границы Рима; было названо в честь бога Марса — покровителя римской общины и в этом качестве одновременно бога плодородия, дарующего изобилие, и бога войны, приносящего победу. На Марсовом поле в VI–I вв. до н. э. происходили т. н. «центуриатные комиции» — один из видов римского народного собрания, где избирались высшие должностные лица; эти комиции вели свое начало от войсковой сходки и потому должны были проводиться вне городской черты, ибо в Городе предписывалось хранить вечный мир и не собираться с оружием.

… потомки тех, кому Катон, Цезарь и Август раздавали по несколько буасо пшеницы… — Государственные и частные раздачи хлеба (эти пайки получало несколько десятков тысяч человек) были важным источником существования для римского плебса в последний период Республики и при императорах, а также (вместе со спортулами, зрелищами и т. д.) формой его косвенного подкупа.

Катон — см. примеч. к гл. XI.

Цезарь — см. примеч. к предисловию.

Август — см. примеч. к гл. IV.

Буасо — старинная мера сыпучих тел, равная 12,5 л.

… тех, для кого Помпей сооружал форумы и бани… — Строительство различных общественных сооружений и зданий было для политических деятелей и полководцев Древнего Рима обычным способом увековечить свое имя и приобрести симпатии и, следовательно, голоса граждан на выборах. В число этих построек входили и бани, которые были в городе чем-то вроде клубов. На римском форуме было несколько комплексов зданий, имевших название «форум такого-то». Однако форума Помпея (см. примеч. к гл. II) не существовало. Но в 55 г. до н. э. Помпей воздвиг между форумом и Тибром первый в Риме каменный театр, вмещавший до 40 тыс. зрителей, а около театра портик (перекрытие, поддержанное колоннадой или аркадой). Поблизости же находилась курия Помпея — здание, где заседал сенат и где был убит Цезарь.

… тех, у кого был префект анноны, которому поручалось их кормить… — См. примеч. к гл. XI.

… меч был неразлучен с легионером… — Легионер — солдат римской армии, разделявшейся на несколько основных тактических единиц — легионов, число которых постепенно возросло до нескольких десятков. Легион (численность которого в I в. до н. э. достигала 10 тыс. человек) состоял из тяжеловооруженных воинов, строившихся в определенный боевой порядок, а также вспомогательных легковооруженных отрядов и небольшого количества кавалерии.

… как шекспировский Макдуф, он был живым извлечен из лона умершей. — Макдуф, один из героев трагедии Шекспира «Макбет», произносит, обращаясь к своему врагу Макбету:

Пусть дьявол, чьим слугой ты был доныне

Тебе шепнет, что вырезан до срока

Ножом из чрева матери Макдуф.

(V, 7; перевод Ю. Корнеева.)

… шел через Изолетту, Ананьи, Фрозиноне… — Изолетта — возможно, имеется в виду маленькое селение на пути из Неаполя в Рим, в 3 км к востоку от Чепрано.

Ананьи — городок в 18 км к западу от Фрозиноне (см. примеч. к гл. XXIII).

… В Милане вы встретитесь с Жубером… — О Жубере см. примеч. к гл. XI.

… пусть передаст их, если сможет, генералу Келлерману; это отличный кавалерист… — Келлерман, Франсуа Этьенн (1770–1835) — выдающийся французский кавалерийский генерал, сын маршала Франсуа Кристофа Келлермана (1735–1820), бывший королевский офицер, присоединившийся к Революции; участник войн Республики и Империи; бригадный генерал с 1796 г.; в 1796–1800 гг. командовал кавалерийскими частями в Италии; после первого отречения Наполеона перешел на сторону Бурбонов, но во время «Ста дней» снова примкнул к императору; при Второй реставрации вышел в отставку.

… напишите от моего имени командирам всех частей, расположенных в Террачине, Пиперно, Просседи, Фрозиноне, Вероли, Тиволи, Асколи, Фермо и Мачерате, чтобы они … отступили бы к Чивита Кастеллана… — Террачина — приморский город в области Лацио, в 100 км юго-восточнее Рима по дороге в Неаполь.

Пиперно (Приверно, древн. Приверн) — небольшой город в области Лацио, южнее Рима; известен с глубокой древности, в IV в. до н. э. был завоеван римлянами; находится в 20 км к северу от Террачины.

Просседи — селение в области Лацио, в 8 км к северо-востоку от Приверно.

Вероли — селение в области Лацио, в 10 км к северо-востоку от Фрозиноне.

Тиволи, Асколи, Фермо — см. примеч. к гл. XXIII.

Мачерата — город в Средней Италии в области Марке, центр одноименной провинции; в описываемое в романе время входил в состав папских владений.

… «Весь секрет ведения войны заключается в следующих двух положениях…» — Изложенные далее рассуждения неоднократно повторяются в трактате Макиавелли (см. примеч. выше) «О военном искусстве» (особенно в главе VII), где он высказал свои взгляды на комплектование, организацию, вооружение и тактику современных ему армий.

… Сципион пришел доложить… — Принятие камердинером французского военачальника римского имени отражает общее увлечение античностью, которое существовало во Франции накануне и во время Революции; перенимались древние имена, детали костюма, воинская атрибутика и т. д., в литературе, публицистике, музыке охотно употреблялись идеи и образы Древней Греции и Рима. Героика античности была оружием в идейной политической борьбе.

Здесь слуга принял фамилию одной из семей знатного римского рода Корнелиев, из которой наиболее известны Публий Корнелий Сципион Африканский Старший (см. примеч. к гл. II) и Публий Корнелий Сципион Эмилиан Африканский Младший (ок. 185–129 до н. э.), успешно воевавшие против Карфагена.

XXXVII

… отнюдь не будучи платоником… — То есть предпочитал любви чисто духовной (т. н. «платонической») любовь чувственную.

Пие ди Гротта — см. примеч. к гл. V.

… Ведь говорит же Гамлет, когда перед ним появляется тень отца… — Нижеследующие слова Гамлет произносит, когда тень уже удалилась, раскрыв сыну тайну гибели его отца.

XXXVIII

… чтобы освободиться от магических флюидов, которыми окутал ее этот огненный вздох… — Флюиды — по научным представлениям XVIII в., тончайшая гипотетическая жидкость, наличием которой объяснялись физические явления тепла, магнетизма и электричества; также некий «психический ток», излучаемый человеком.

… на шее у него висел командорский крест Константиновского ордена Святого Георгия… — Константиновский орден Святого Георгия был, по преданию, учрежден в 317 г. римским императором Константином I Великим, или Равноапостольным (ок. 285–337; правил с 306 г.) провозгласившим полную веротерпимость и покровительствовавшим христианству. В 1697 или 1699 гг. герцог Пармский купил права главы ордена у наследника одной из византийских династий. В 30-х гг. XVIII в. эти права по наследству перешли к испанским Бурбонам, а с 1734 г. — Неаполитанскому королевству. Орден имел несколько степеней. Его знаки: красный крест с цветком на концах (т. н. «процветший») и с наложенным на него косым золотым крестом, белая лента и черная восьмиконечная звезда с орденским крестом в середине. К кресту высшей степени привешивалась фигурка святого, поражающего дракона. Девиз: буквы «I.H.S.V.» (первые буквы слов «In hoc signo vinces» — лат. «Сим победиши»).

Святой Георгий — христианский мученик; римский воин, ставший проповедником христианства и казненный ок. 303 г. во время гонений на христиан; согласно легенде, убил змея-дракона, истреблявшего жителей некоего города, и освободил дочь правителя этого города, отданную змею на съедение (строго говоря, по наиболее распространенной версии предания, святой Георгий привел змея к повиновению молитвой, после чего дева отвела чудовище в город, где святой и поразил его мечом, а восхищенные жители обратились в христианство).

Военные ордена, учрежденные в честь святого Георгия, существовали почти во всех европейских государствах; ими награждались за военные подвига и воинское искусство.

… Людовик Четырнадцатый, каким бы ни был он аристократом, пригласил на обед в Версаль банкира Самюэля Бернара, у которого собирался занять двадцать пять миллионов… — Бернар, Самюэль (1651–1739) — богатый французский финансист, выдвинувшийся из низших слоев общества; ссужал деньги государству; в один из трудных периодов своего царствования Людовик XIV (см. примеч. к гл. II), нуждаясь в финансовой помощи, пригласил его в замок Марли.

… что, через Мерджеллину проложена какая-нибудь новая дорога в Казерту? — Ирония этого вопроса состоит в том, что Казерта лежит к северу от Неаполя, а Мерджеллина находится на юго-западной окраине старого города.

… люди, желающие сохранить здоровье, должны избегать миазмов Понтийских болот и испарений озера Аньяно… — Понтийские болота — см. примеч. к гл. XXIII.

Озеро Аньяно — см. примеч. к гл. XXVIII.

… взор своих черных глаз, ясных, как алмаз Нигритии… — Нигрития — старинное название Судана.

XXXIX

… один из последних ее владетелей предал своего зятя Манфреда и отчасти явился виновником его поражения в битве при Беневенто. — См. примеч. к гл. XXIX.

… Людовика XIV многие упрекали за неудачный выбор местности для Версаля… — Этот дворец (см. примеч. к гл. III) был построен Людовиком XIV около небольшой деревни, так что для его обслуживания и размещения придворных и учреждений пришлось выстроить целый город (правда, в какой-то степени за счет частных застройщиков, которым предоставлялись льготы). Кроме того, окрестности дворца не имели источников водоснабжения, поэтому пришлось дополнительно провести огромные работы.

… он руководствовался благоговейной памятью об отце: ему хотелось сохранить … прелестный охотничий домик… — Людовик XIII (см. примеч. к гл. IV) в 1627 г. построил в Версале небольшой охотничий дом, а затем охотничий дворец, вокруг которого и развернулось при Людовике XIV, его сыне, грандиозное строительство.

… архитектору Ванвителли, построившему Казерту… — Ванвителли, Луиджи (1700–1773) — известный итальянский архитектор.

… пришлось разбить сад вокруг прежнего парка и провести сюда воду с горы Табурно… — Гора Табурно, высотой в 1394 м, находится в 20 км к востоку от Казерты.

… подобно тому как Реннекен-Свальм вынужден был, наоборот, доставлять воду из реки на гору при помощи установленной в Марли машины. — Реннекен-Свальм (точнее: Свальм Ренкин, именовавшийся Луи; 1644–1708) — механик из Льежа, построивший водовзводную машину в Марли в 1682 г. Это приспособление представляло собой сложную систему колес и насосов, приводимых в действие, очевидно, механической тягой, и поднимало воду из Сены в водоем на высоту 155 м по длинному акведуку; затем вода по каналу шла в Версаль.

Марли (точнее; Марли-ле-Руа) — окруженный садами замок-дворец в окрестности Парижа; построен Людовиком XIV как его частная резиденция; разрушен во время Революции.

… распорядился вывезти эти сокровища из Рима и разместить в Казерте до тех пор, пока залы замка Каподимонте не будут готовы к их приему… — Каподимонте — см. примеч. к гл. XVII.

… то было художественное наследие его предка папы Павла III… — Павел III (в миру — Алессандро Фарнезе; 1468–1549) — папа с 1534 г., происходил из знатной фамилии, покровительствовал искусству; вел активную, хотя и запутанную и противоречивую внешнюю политику, главными целями которой была борьба с протестантизмом и противодействие турецкой экспансии. Он приходился Фердинанду IV отдаленным предком, так как тот был внук второй жены испанского короля Филиппа V Бурбона — Елизаветы Фарнезе. Ее же предком был незаконнорожденный сын Павла — Луиджи Фарнезе (см. примеч. к гл. XLIX).

… того самого, который отлучил от церкви Генриха VIII… — Поводом для реформации в Англии был начавшийся в 1527 г. конфликт с Римом по поводу признания недействительным брака Генриха VIII (см. примеч. к гл. XVII) с его первой женой Екатериной Арагонской (1485–1536). Климент VII (в миру — Джулио Медичи; 1478–1534; папа с 1523 г.) отказал в этом; Павел III продолжил его противостояние с Генрихом VIII, пригрозил ему отлучением от церкви и наложил на Англию интердикт (полное или частичное запрещение отправления культа). В ответ на это английский парламент 1529–1536 гг., получивший прозвище реформационного, в 1534–1536 гг. принял законодательные акты, вводившие в Англии протестантизм; новый духовный суд подтвердил развод короля; в 1536 и 1539 гг. были приняты законы о закрытии монастырей.

… заключил с Карлом V и Венецией союз против турок… — Павел III стремился приостановить борьбу Франции с Империей за Италию и укрепить влияние папского престола на итальянские государства. С этой целью папа добился в конце 1538 г. перемирия между французским королем Франциском I и императором Карлом V, а также союза с Империей, направленного портив турок. Однако эти договоренности были малопродуктивны и недолговечны. Воспользовавшись неудачей Карла V в походе 1541 г. против Алжира, бывшего тогда вассалом Турции, Франция возобновила военные действия против Империи.

… и продолжил постройку храма святого Петра, поручив ее Микеланджело. — Древнейшая церковь в Риме была воздвигнута в нач. IV в. в честь апостола Петра по повелению императора Константина I Великого (см. примеч. к гл. XXXVIII). Этот храм, именовавшийся обычно базиликой Константина, пришел со временем в ветхость, и в 1482 г. было принято решение о его перестройке, однако денег для этого постоянно не хватало, и новый храм был заложен лишь в 1506 г. План нового собора, крестообразного в плане, с центральным куполом, был создан итальянским архитектором Донато Браманте (1444–1514), который руководил строительством с момента закладки до своей смерти.

Позднее, с 1546 г., главным архитектором собора, спроектировавшим и воздвигнувшим его купол, стал великий итальянский скульптор, художник, архитектор и поэт Микеланджело Буонарроти (1475–1564).

Собор был достроен лишь в 1590 г., а освящен в 1626 г.

… То была этнологическая коллекция, собранная на Сандвичевых островах экспедицией, последовавшей за той, в которой погиб капитан Кук… — Этнология (от гр. ethnos — «народ») — наука, изучающая состав, происхождение, расселение и культурно-исторические взаимоотношения народов, их материальную и духовную культуру, особенности быта.

Сандвичевы острова — устаревшее название Гавайских островов, архипелага в центральной части Тихого океана; ныне один из штатов США.

Кук, Джеймс (1728–1779) — английский моряк, капитан военного флота; руководил тремя кругосветными экспедициями И 768–1771, 1772–1775 и 1776–1779), сделавшими много открытий в Тихом и Северном Ледовитом океане; в 1778 г. открыл значительную часть Гавайских островов; в следующем году был убит там во время столкновения с туземцами, вызванном насилиями англичан.

В 1786 г. Гавайские острова посетила экспедиция французского исследователя Ж. Лаперуза (1747–1788), а в кон. 1791 — нач. 1792 гг. — экспедиция английского мореплавателя Дж. Ванкувера (1758–1798), соратника Кука.

… восемнадцать живых кенгуру, самцов и самок, вывезенных из Новой Зеландии. — В Новой Зеландии кенгуру не водятся.

… он отдал меня в Йенский университет… — Это один из известных университетов в Германии, сыгравший большую роль в культурной жизни страны; основан в 1558 г. в городе Йена (Прусская Саксония); в нем учились и преподавали многие выдающиеся немецкие ученые.

… Капитан Флиндерс как раз собирался в такое плавание… — Флиндерс, Метью (1774–1814) — английский военный моряк; совершил несколько плаваний в водах Австралии (1797, 1798, 1801–1802, 1802–1803), в том числе вокруг всего этого континента (кругосветным оно не было), сделав много географических открытий; ввел в научный оборот само название «Австралия» (1814).

… Обнаружив вдоль южного побережья Новой Голландии несколько неизвестных островов, капитан назвал их островами Кенгуру… — Новая Голландия — старинное название Австралии.

Кенгуру — лесистый остров в Большом Австралийском заливе у южного побережья Австралии; был открыт Флиндерсом во время третьего плавания 1801–1802 гг. и назван так из-за обилия там этих животных, мясом которых питался экипаж его корабля.

… Позже Флиндерс отправился с Бассом во второе путешествие… — Басс, Джордж (1771–1803) — английский исследователь; служил в качестве военного врача в Австралии и увлекся географическими открытиями; в начале 1798 г. прошел на шлюпке между Австралией и землею Ван-Димена, высказав мысль, что она является островом, а не полуостровом, как предполагалось; в конце года его предположение подтвердилось благодаря совместному плаванию с Флиндерсом; открытый пролив получил название Бассова.

… они обнаружили пролив, отделяющий землю Ван-Димена от материка. — Землей Ван-Димена голландский мореплаватель Абель Янсзон Тасман (1603–1659) назвал в 1642 г. землю, принятую им за Австралию; с 1853 г. она стала называться Тасманией. Ван-Димен — голландский губернатор Восточных Индий.

… В Геркулануме откопали штук двадцать — тридцать обугленных свитков… — Остатки Геркуланума (см. примеч. к гл. IX) были случайно обнаружены в нач. XVIII в. при поисках строительного материала для одной виллы в Портичи. В 1736 г., когда король дон Карлос (испанский Карл III — см. примеч. к предисловию) выкупил это имение, там начались систематические раскопки. Поэтому территория Геркуланума и все найденное там принадлежали Фердинанду IV как сыну и наследнику Карла III.

… Третьего дня он прислал мне восемнадцать кенгуру, а я отдал ему восемнадцать папирусов. — Загон для восемнадцати кенгуру был построен не в Казерте, а в парке, расположенном на западной окраине столицы на вилле Флоридиана, которую Фердинанд IV подарил в 1817 г. своей второй жене Лючии Мильяччио (см. примеч. к предисловию), герцогине ди Флоридиана. Экзотические животные были действительно привезены из Англии и обменены на папирусы из Геркуланума, но при посредничестве сэра Уильяма Эккурта, а не Уильяма Гамильтона. Дюма несомненно знал об этом, так как был знаком с «Историей Неаполитанского королевства» («Storia del Reame di Napoli») П. Коллетты (VIII, 2), но не устоял перед соблазном включить столь колоритный эпизод в свой роман.

Папирусы — древние рукописи на писчем материале того же названия, изготовленного впервые в глубокой древности в Египте из стеблей одноименного водяного растения. Папирус как материал для письма использовался с III тысячелетия до н. э. до кон. I тысячелетия н. э. (известны даже папирусы XI в.) в Древнем Египте, Греции, Риме, Иудее, Персии и других странах Ближнего Востока.

… со временем найдут и панегирик Вергинию, сочиненный Тацитом… — Вергиний — римский наместник Верхней Германии Луций Вергиний Руф (14–98); после подавления восстания наместника Северной Галлии Виндекса против императора Нерона войска предложили Вергинию императорскую власть, но он колебался, заявлял о верности сенату и народу Рима, на престол не претендовал и в конечном счете от Нерона не отступился; отказывался он от таких предложений и позже — после смерти Нерона, а также после самоубийства Отона (32–69; римский император в 69 г.); твердостью своих взглядов завоевал уважение и любовь римлян. Вергиний, консул первой пол. 97 г., был торжественно похоронен за счет государства. Похвальную речь покойному от имени сената произнес Корнелий Тацит (см. примеч. к гл. XXXVI), который был консулом во второй пол. 97 г.; нет сведений о том, что эта речь была записана.

… и его речь против проконсула Мария Приска… — Проконсул — в Древнем Риме правитель завоеванной провинции; обычно назначался из числа консулов, отбывших срок своих полномочий. Проконсулы обладали всей полнотой власти и обыкновенно отличались жестокостью и взяточничеством.

Проконсул Марий Приск, управлявший в кон. I в. н. э. провинцией Африка (в районе соврем. Туниса) был обвинен местными жителями в вымогательстве. Около 99 г. Тацит в качестве защитника провинциалов выступил в сенате с речью, поддерживая это обвинение. Марк Приск был осужден и отправлен в изгнание.

… зато уж за полинезийскую коллекцию … я отдал всего лишь глиняные горшки, к тому же разбитые. — Полинезия — одна из островных групп центральной части Тихого океана; простирается от Гавайских островов на севере до Новой Зеландии на юге; включает несколько архипелагов.

… пять-шесть великолепных греческих амфор, найденных при раскопках в Сант’Агата деи Готи… — Амфора — древний глиняный (реже металлический сосуд) для жидких и сыпучих продуктов; имеет округлую или вытянутую форму, две ручки и узкое горло.

Сант’Агата деи Готи — небольшой город в 10 км к северо-востоку от Казерты; основан в глубокой древности племенем самнитов.

… луки и стрелы, вывезенные из королевства его величества Камехамеха I… — Камехамеха I — король Гавайских (Сандвичевых) островов в 1789–1819 гг.; отличался умом и предприимчивостью, сумел подчинить своей власти других вождей, правивших различными островами.

… неизменно бывал в музее Фарнезе… — См. примеч. к гл. XVIII.

… Он назвал Фердинанду имена предполагаемых творцов «Фарнезского быка» — Аполлония и Тавриска… — «Фарнезский бык» — скульптурная группа мастеров древнегреческой родосской школы (IV–III вв. до н. э.) Аполлония Траллийского и его брата Тавриска, изображающая Дирку, царицу города Фив, притеснявшую племянницу своего мужа Антиопу, возлюбленную Зевса. Дирка велела сыновьям Антиопы привязать ту к рогам дикого быка; однако, когда юноши узнали, что Антиопа их мать, они предали той же казни Дирку. Этот момент и запечатлен в скульптуре, которая (как и упоминаемые ниже другие скульптуры греческих мастеров, дошедшие до нашего времени в римских копиях) долгое время находилась в коллекции семьи Фарнезе.

… группа эта … вышла из школы Агесандра Родосского, создателя «Лаокоона». — Античная скульптурная группа «Лаокоон» создана родосскими ваятелями Агесандром, Атенодором и Полидором (между III и I вв. до н. э.); затем она воспроизводилась в многочисленных копиях; оригинал хранится в музее Ватикана. В греческой мифологии Лаокоон — троянский прорицатель или жрец Аполлона; он был жестоко наказан покровительницей греков богиней Афиной Палладой за то, что предупреждал своих сограждан об опасности, которую представлял собой деревянный конь, оставленный греками у ворот Трои (в нем спрятались греческие воины). После того как его призывы и мольбы не были услышаны троянцами, он попытался преградить путь коню, и тогда по воле Афины из моря выплыли две огромные змеи и задушили Лакоона и его сыновей; сцену их гибели и запечатлели античные скульпторы.

… колоссального Геркулеса, известного также под именем «Геркулеса Фарнезского»… — Эта громадная статуя II в. работы скульптора Гликона из Афин изображает обнаженного Геркулеса на отдыхе: он облокотился на свою палицу, на которую наброшен другой его атрибут — львиная шкура.

… теперь она всем известна под именем «Флоры Фарнезской». — Имеется в виду статуя некой второстепенной римской богини (имя Флоры получила условно), найденная в XVI в. при раскопках в Риме грандиозных общественных бань, построенных императором Каракаллой (см. примеч. к гл. XXXVI). Эта статуя работы неизвестного греческого мастера имеет размер около 3,5 м и отличается большим изяществом; первоначально она находилась в коллекции рода Фарнезе, ныне — в Национальном музее в Неаполе.

В древнеримской мифологии Флора — богиня цветения, «мать цветов»; ей поклонялись садоводы и земледельцы, почитавшие ее как богиню цветущей юности.

… обратил внимание короля на выдающиеся творения Тициана: Данаю под золотым дождем… — Тициан (Тициано Вечеллио; ок. 1476/1477 или 1489/1490–1576) — замечательный итальянский живописец, глава венецианской школы; выдающийся мастер цвета.

Даная — в греческой мифологии дочь аргосского царя Акрисия, мать одного из величайших героев Персея. Желая избежать судьбы, предсказанной ему оракулом (смерти от руки сына Данаи), Акрисий заточил свою дочь в подземелье, но влюбленный в нее Зевс проник в темницу в виде золотого дождя, и она родила сына Персея. Услышав голос Персея, Акрисий спустился в подземелье, увидел внука и повелел бросить его и мать в сундуке в море. Однако они спаслись, и Персей совершил великие подвиги. Акрисий все же не ушел от судьбы: диск, брошенный рукой Персея во время состязаний, случайно стал причиной смерти Акрисия.

Картина Тициана (написана ок. 1554 г.) ныне находится в музее Прадо в Мадриде; она изображает обнаженную Данаю на ложе, на которое проливается золотой дождь.

… и великолепный портрет Филиппа II, короля, который никогда не смеялся… — Филипп II (1527–1592) — король Испании с 1556 г., Неаполя и Сицилии с 1555 г.; в союзе с Австрией стремился к европейской гегемонии и боролся против протестантизма и национальных движений. Характерными чертами его личности были нерешительность и подозрительность, из-за чего он даже получил прозвище «Осторожный». Его недоверчивость часто перерастала в манию преследования, нередко приводя к гибели многих его приближенных. Упомянутый портрет Филиппа II создан в 1550–1551 гг. и находится в Национальном музее в Неаполе.

… и которого в наказание за многочисленные убийства покарала рука Господня, поразив его тем же страшным и отвратительным недугом, от которого умер Сулла, а впоследствии предстояло умереть Фердинанду II… — Филипп II был поражен какими-то накожными язвами, которые вызвали его смерть. По некоторым сведениям, их причиной был сифилис.

Сулла, Луций Корнелий (138–78 до н. э.) — римский политический деятель и видный полководец; лидер аристократической партии; диктатор в 82–79 гг. до н. э.; проводил жестокую репрессивную политику.

Согласно Плутарху (см. примеч. к гл. VI), диктатор страдал от каких-то внутренних язв, которые вызывали кожные нарывы, полные насекомых. Во время припадка ярости Суллы один из внутренних нарывов лопнул, что вызвало сильное кровотечение и быструю смерть диктатора («Сулла», 36–37).

Фердинанд II (1810–1859) — неаполитанский король с 1830 г., сын Франческо I; жестоко подавлял революционное движение; за бомбардирование города Мессины в 1848 г. был прозван «королем-бомбой»; если судить по свидетельствам различных источников, причиной его смерти был сыпной тиф.

… перелистал рукописные «Акафисты Богоматери» с миниатюрами Джулио Кловио… — Кловио, Джулио, дон (1498–1548) — итальянский живописец, миниатюрист; учился сначала в одном из монастырей своей родины Хорватии, а потом в Италии; жил в Мантуе и Риме; прославился искусными миниатюрами, украшавшими молитвенники, богослужебные книги и другие рукописи.

… был перенесен из Бурбонского музея в королевский дворец… — Бурбонский музей (ныне Национальный музей) размещается в старинном дворце, расположенном в северной части исторического Неаполя. Коллекцию музея составляют разнообразные произведения искусства, полученные Карлом Бурбоном в наследство от семьи Фарнезе, а также бесценные ювелирные изделия, фрагменты фресок и предметы обихода, извлеченные из земли при археологических раскопках, которые проводились в Помпеях, Геркулануме, Кумах и других древних поселениях Кампании. Украшением экспозиции являются коллекция старинных монет и собрание памятников этрусского и египетского искусства, принадлежавшее роду Борджа.

… неистовая, неукротимая любовь к искусству, превратившая Кардильяка в убийцу, а маркиза Кампану — в недобросовестного хранителя. — Кардильяк — герой новеллы немецкого писателя Эрнста Теодора Амадея Гофмана (1776–1822) «Мадемуазель де Скюдери» (1819), гениальный ювелир и одновременно маньяк, убивавший своих заказчиков, будучи не в силах расстаться с изготовленными им драгоценностями.

Кампана ди Кавелли, Джанпьетро, маркиз ди (1807–1880) — итальянский антиквар XIX в., составивший богатейшую коллекцию древнегреческой, этрусской и римской скульптуры, а также раннего итальянского искусства; разорившись, заложил коллекцию в ломбард, генеральным директором которого состоял, и за допущенные при этом нарушения законов был приговорен к двадцати годам каторги (приговор был заменен изгнанием); коллекция была продана и перевезена в 1861 г. в Париж, часть ее хранится в Лувре.

… думал встретить в его лице нечто вроде невежественного и чванливого Тюркаре… — Тюркаре — герой одноименной комедии (1709) французского писателя Алена Рене Лесажа (1668–1747), всесильный финансист.

XL

… испробовал щавелевую кислоту, виннокаменную, соляную… — Щавелевая кислота — органическое соединение, включающее в себя углерод, водород и кислород; используется в текстильной промышленности, производстве красителей и выведении пятен.

Виннокаменная (или винная) кислота — природное соединение, которое получается из винного камня, т. е. осадка, состоящего главным образом из кислого калия и образующегося при брожении вина.

… Я всегда предпочту Акида Полифему. — Согласно греческой мифологии, Акид (Ацид), сын бога лесов и полей Пана, красивый юноша, возлюбленный прекрасной нимфы Галатеи, был убит из ревности циклопом Полифемом — одноглазым уродливым великаном, бросившим на него скалу. Опечаленная Галатея превратила юношу в реку.

… Я не Анна Австрийская, а господин Руффо не Ришелье… — Анна Австрийская (1601–1666) — королева Франции с 1615 г., жена Людовика XIII, мать Людовика XIV и в годы его несовершеннолетия — регентша.

Ришелье, Арман Жан дю Плесси (1585–1642) — французский государственный деятель, кардинал, с 1624 г. — первый министр; проводил политику укрепления королевской власти.

Анна Австрийская была политическим врагом Ришелье и поддерживала попытки французской знати свергнуть министра, чья политика ущемляла их интересы. (Дюма, правда, пишет в своих романах, будто эта вражда была вызвана тем, что королева отвергла ухаживания кардинала.) Однако попытки Анны противостоять влиянию Ришелье на короля постоянно кончались ее поражением.

… австрийский император … займет не только провинции, которыми он владел до Кампоформийского договора, но и Романью… — Романья — историческая область в Центральной Италии; главный город — Равенна; с сер. VIII в. до 1860 г. (с перерывом во время наполеоновского владычества в 1797–1814 гг.) входила в состав Папской области; ныне относится к административной области Эмилия Романья.

… Филипп, отец Александра… — Имеется в виду Филипп II (ок. 382–336 до н. э.), царь Македонии с 359 г. до н. э., видный полководец, отец Александра Македонского (см. примеч. к гл. II).

XLI

Акростих — стихотворение, в котором начальные буквы каждой строки, читаемые сверху вниз, образуют какое-нибудь слово или фразу.

… двое его офицеров или, вернее, его друзей — капитаны Трубридж и Болл… — Трубридж, Эдвард Томас (1758–1807) — потомственный моряк, адмирал английского флота; пользовался полным доверием и неизменным уважением Нельсона, а в период неаполитанской кампании являлся его заместителем; отряд английских кораблей (часть эскадры Нельсона) под командование Трубриджа блокировал в 1799 г. с моря Неаполь и захватил ряд островов, подчиненных республиканской власти. Вначале позиция, занятая им по отношению к республиканцам, мало отличалась от позиции Нельсона, но знакомство с реальной обстановкой в королевстве, которое он назвал «гнездом всяческого позора», заставило его изменить свое поведение и отказаться от роли беспощадного карателя, которую он на протяжении некоторого времени выполнял; этому способствовало также пришедшее понимание того, что участие английских моряков в деяниях неаполитанских контрреволюционеров наносит удар престижу его страны. Появление в Средиземном море французского флота содействовало исполнению желания Трубриджа оставить неаполитанские берега — он был отозван Нельсоном, а его полномочия перешли к капитану Футу.

Болл, сэр Александр Джон, баронет (1757–1809) — английский военный моряк, в 1798–1800 г. руководил блокадой Мальты; в 1797 г., будучи капитаном флагманского корабля эскадры Нельсона, спас судно от почти неминуемой гибели во время шторма, после чего стал личным другом адмирала.

… одним из предков маркиза был тот самый военачальник из войска Карла V, что попал в плен в Равенне… — Речь идет о Фердинандо Франческо д’Авалосе, маркизе де Пескара (1490–1525), одно время главнокомандующем армией императора Карла V (см. примеч. к гл. XVII).

Сражение при Равенне произошло 11 апреля 1512 г. во время Итальянских войн 1494–1559 гг. — борьбы Франции с Испанией и Империей за Неаполь. Там столкнулись армии Карла V и Людовика XII (1462–1515), французского короля с 1498 г. Битва закончилась победой французов и привела к пленению маркиза де Пескара.

… женился на знаменитой Виттории Колонна и находясь в тюрьме, сочинил в ее честь «Диалог о любви»… — Виттория Колонна (1490–1547) была известной поэтессой, но в памяти потомков имя ее сохранилось главным образом благодаря обращенным к ней сонетам и стихотворным посланиям Микеланджело (см. примеч. к гл. XXXIX). Большинство стихов В. Колонна посвящено памяти мужа, скончавшегося вскоре после победы при Павии.

Книга «Диалог о любви» («Discorso dell’Amore») была написана во время заключения ее автора в Миланской тюрьме после битвы при Равенне.

… принял в Павии из рук побежденного Франциска I его шпагу… — Франциск I (1494–1547) — французский король с 1515 г. из династии Валуа; проводил активную внешнюю политику, покровительствовал искусству.

В сражении при городе Павия в Северной Италии 24 февраля 1525 г. французская армия Франциска I была разгромлена имперскими и испанскими войсками. Битва при Павии, фактически положившая конец французским притязаниям на Италию, сыграла заметную роль в истории военного искусства, показав превосходство вооруженной огнестрельным оружием пехоты над рыцарской конницей.

Потерпев поражение при Павии, Франциск I не пожелал сдаваться в плен Карлу, герцогу де Бурбону (1490–1527), более известному как коннетабль де Бурбон, — французскому военачальнику, сражавшемуся сначала под знаменами Франциска I, а затем против него; по преданию, произнеся: «Все потеряно, кроме чести», — он вручил свою шпагу маркизу де Пескара. По другим сведениям, эти слова были в письме, которые Франциск после битвы отправил своей матери Луизе Савойской, герцогине Ангулемской (1476–1531), регентше королевства.

… другой же его предок по имени маркиз Дель Гуасто, или дю Гаст, как называет его наш летописец Этуаль, стал любовником Маргариты Французской и пал жертвой убийцы. — Этуаль, Пьер Тесан, де (1546–1611) — французский писатель, автор подробных хроник правления Генриха III (1551–1589), короля Франции с 1574 г., и Генриха IV (см. примеч. к гл. IV). Сведения о Гасте, которого он называет «дворянином из Дофине» (провинция в Восточной Франции), Этуаль сообщает в записи, датированной 31 октября 1575 г.

Маргарита Французская (1553–1615) — дочь Генриха II и Екатерины Медичи, с 1572 г. — первая жена Генриха IV, который в момент их свадьбы носил титул короля Наварры; в 1599 г. их бездетный брак был расторгнут папой.

… герцог делла Саландра, главный королевский ловчий, впоследствии попытавшийся взять в свои руки командование армией после неудачи Макка… — См. примеч. к гл. XXIV.

… князь Пиньятелли, на которого позже, при бегстве своем, король возложил тяжкие обязанности главного наместника… — См. примеч. к предисловию.

… до какой степени восторженного упоения доводила эта новая Армида своих зрителей и слушателей. — Армида — см. примеч. к гл. III.

… южан, так горячо воспринимающих пение, музыку, поэзию, наизусть знающих Чимарозу и Метастазио! — Чимароза — см. примеч. к предисловию.

Метастазио — см. примеч. к гл. XXV.

… Во время первых наших поездок в Неаполь и Сицилию… — Эти путешествия описаны Дюма в его книгах «Сперонара» (1842), «Капитан Арена» (1842) и «Корриколо» (1843).

… узких платьев, способных свести на нет грацию самой Терпсихоры… — Терпсихора — в греческой мифологии муза танца (музы — древнегреческие богини, покровительницы искусств и поэзии, спутницы Аполлона).

… два рубина, подобные баснословным античным карбункулам… — Карбункул — старинное название густо-красных драгоценных камней (рубина, граната и др.). Возможно, здесь намек на древнегреческий миф об ожерелье Гармонии, жены Кадма — основателя города Фив. Оно приносило гибель каждой своей обладательнице. При этом очередной светлый камень в нем превращался в красный.

… ноги в голубых котурнах… — Котурны — в античном театре обувь трагических актеров, которая придавала им более высокий рост.

… приблизиться ко мне не так опасно, как уснуть под манцинеллой или посидеть под бохон-упасом. — Манцинелла (мантинелла) — американское тропическое растение, листья и кора которого содержат ядовитый сок, используемый туземцами для отравления стрел.

Бохон-упас (бохун-упас) — дерево из семейства тутовых, произрастающее в тропических частях Азии и Африки (более известно под названием «анчар»). Распространенное в XIX в. и нашедшее отражение в поэзии мнение о губительности испарений и прикосновения к анчару — неверно. Однако сок одного из азиатских видов бохун-упаса может вызывать нарывы на коже и в старину использовался туземцами для отравления стрел.

О вредоносных свойствах этих деревьев Дюма писал в своем раннем стихотворении «Манцинелла» из сборника «Поэтические прелюдии» (1829).

XLII

Сапфические строки — т. е. стихи о лесбийской любви, воспетой Сапфо (см. примеч. к гл. I).

… Хотите сцену на балконе из «Ромео и Джульетты»? — Имеется в виду один из наиболее романтических эпизодов трагедии Шекспира — объяснение в любви между Ромео и стоящей на балконе Джульеттой (II, 2).

… вы знаете, конечно, веронское предание о Монтекки и Капулетти? — Действие трагедии Шекспира происходит в североитальянском городе Верона, однако легенда о несчастных влюбленных, ставших жертвой вражды их семей, происходит из тосканского города Сиена. Она была введена в литературу итальянским писателем Мазуччо Салернитанцем (настоящее имя — Томмазо Гуардати; ок. 1420 — ок. 1475) в двадцать втором рассказе его сборника «Но-веллино» (1476). Имена Ромео и Джульетта дал влюбленным итальянский писатель Луиджи да Порта (1489–1529) в своей книге «Вновь найденная история двух знатных любовников» («Historia novellamente ritrovata di due nobili amanti»).

… труп Тибальта начинает гнить… — Тибальт — персонаж трагедии «Ромео и Джульетта», двоюродный брат героини, убитый Ромео.

… чудовищных, как стоны мандрагоры… — Мандрагора — род южных многолетних трав, корни которых иногда по форме напоминают человеческую фигуру; по-видимому, поэтому мандрагоре в древности приписывали магические свойства; в средние века существовало поверье, что корень мандрагоры издает стоны, когда его вырывают из земли.

… твое здоровье пью, Ромео! — Здесь монолог Джульетты дан в переводе с английского. Следует, однако, отметить, что в оригинале романа Дюма использовал обработанный им текст французского перевода пьесы Шекспира.

… будь то Джульетта, леди Макбет или Клеопатра. — Имеются в виду героини трагедий Шекспира «Ромео и Джульетта», «Макбет», «Антоний и Клеопатра».

… театральные триумфы миссис Сиддонс и мадемуазель Рокур… — Сиддонс — см. примеч. к гл. III.

Мадемуазель Рокур — Франсуаза Мария Антуанетта Сокеротт-Рокур (1756–1815) — французская трагическая актриса, дебютировала в 1772 г. и имела чрезвычайный успех; играла в Комеди Франсез (см. примеч. к гл. XLIV); во время Революции из-за своих роялистских убеждений некоторое время находилась в тюрьме.

… сильно встряхнула ее, словно будя сомнамбулу… — Сомнамбула — человек, подверженный сомнамбулизму, т. е. лунатизму, когда во сне из-за расстройства сознания автоматически совершаются привычные действия.

… одной из тех мимолетных нежных прихотей, которым южная Семирамида была подвержена точно так же, как Семирамида северная. — Семирамида (Шаммурамат; кон. IX в. до н. э.) — царица Ассирии; жена царя Нина, после смерти которого правила самостоятельно; вела завоевательные войны; с ее именем связывают «висячие сады» на террасах в Вавилоне, считавшиеся одним из «семи чудес света».

Северной Семирамидой современники льстиво называли российскую императрицу Екатерину II Алексеевну (см. примеч. к гл. XVI).

Здесь Дюма сравнивает с Екатериной Марию Каролину, так как обе они известны своими любовными похождениями.

… той лесбосской лирой в руках, к которой не решалась притронуться ни одна женщина, с тех пор как ее выпустила из своих рук Митиленская муза, бросившись с вершины Левкадской скалы. — Имеется в виду Сапфо, жившая в городе Митилены на острове Лесбос.

Левкадская скала — круто обрывающийся в море мыс (соврем. Дукато) на южной оконечности одного из принадлежащих Греции Ионических островов — острове Левкада. В Древней Греции с Левкадской скалы каждый год сбрасывали в море преступника, который должен был искупить грехи всех своих сограждан. Предание, что с Левкадской скалы бросилась в море Сапфо, по мнению историков, не заслуживает доверия.

… взор ее горел всепожирающим пламенем, который Венера-мстительница зажгла в глазах Федры… — По греческим преданиям, Ипполит, сын афинского царя Тесея, презирал любовь и славился как охотник и почитатель Артемиды (см. примеч. к гл. XIV); разгневанная Афродита (рим. Венера) внушила Федре, жене Тесея, преступную страсть к пасынку; когда целомудренный юноша отказался осквернить ложе отца, Федра покончила с собой, в предсмертных словах обвинив Ипполита в насилии над ней. Тесей проклял сына, призвав гнев Посейдона, и Ипполит погиб, растоптанный собственными конями.

… все нечистые страсти античности — вожделение Мирры к отцу, страсть Пасифаи к критскому быку… — Мирра — в древнегреческом мифе, обработанном Овидием (см. примеч. к гл. LXXI), кипрская царевна, состоявшая в кровосмесительной связи с собственным отцом; чтобы скрыть грех, бежала в Аравию, где родила Адониса, божество умирающей и воскрешающей природы. По другому варианту мифа, Мирра соблазнила своего отца, напоив вином. Страсть к нему была внушена ей Венерой в наказание за гордыню. Когда царь узнал о своем грехе, он бросился на дочь с мечом и ранил ее; девушка спаслась, обратившись в дерево, а из трещины в стволе родился ребенок удивительной красоты — Адонис. В XVII–XVIII вв. миф о Мирре неоднократно был сюжетом различных литературных произведений.

Пасифая — в греческой мифологии дочь бога Солнца Гелиоса, жена критского царя Миноса, которой была по воле богов внушена страсть к быку (о причинах этого существуют разные варианты мифов). От этой противоестественной связи родилось чудовище с телом человека и головой быка — Минотавр.

XLIII

… королевские врачи и хирурги Веро, Тройа, Котуньо… — Сведений о Веро обнаружить не удалось.

Тройа, Микеле — знаменитый неаполитанский врач, отец известного историка и общественного деятеля Карло Тройа.

Котуньо, Доменико (1736–1822) — знаменитый физиолог и анатом, прозванный «Неаполитанским Гиппократом»; был придворным врачом королевского семейства.

In anima vili (лат. «На животном») — научное выражение, употребляемое относительно экспериментов над животными.

… двадцать капель лауданума Сиденхема. — Сиденхем (Сайденхем), Томас (1624–1689) — знаменитый английский врач, известный своими исследованиями внутренних и особенно заразных болезней и оказавший значительное влияние на развитие клинической медицины; в 1660 г. предложил снотворное лекарство на основе опиума и некоторых его производных — лауданум.

… конверт, запечатанный личной печатью австрийского императора … печатью с головой Марка Аврелия. — О Марке Аврелии см. примеч. к гл. V.

Шёнбрунн — летняя резиденция австрийских императоров под Веной.

… русской армии под началом фельдмаршала Суворова, которому я предполагаю поручить верховное командование нашими войсками… — Суворов, Александр Васильевич, граф Рымникский, князь Италийский (1729–1800) — великий русский полководец и военный теоретик, генералиссимус; внес большой вклад в развитие военного искусства; в 1799 г. руководил военными действиями против Франции в Италии и Швейцарии. Главнокомандующим союзных войск Суворов был назначен именно по инициативе австрийской стороны.

… Пошлите за врачом в Санта Марию… — Санта Мария — см. примеч. к гл. VI.

XLIV

Рождественские ясли короля Фердинанда. — Согласно евангелию от Луки (2: 7), Христос родился в Вифлееме, куда его приемный отец Иосиф пришел с беременной Богоматерью, чтобы пройти объявленную императором Августом перепись населения Иудеи. Так как на постоялом дворе не было места, Мария спеленала новорожденного сына и положила его в хлеву в ясли. Позднейшая легенда говорит, что там его согревали своим дыханием бык и осел, которые иногда изображаются на средневековых рисунках рождения Христа. Обычай устраивать рождественские ясли стал распространяться в Неаполе под влиянием короля Карла III, много внимания уделявшего их устройству, которое поручалось заботам известных художников и декораторов. Рождественские ясли, сооружавшиеся во дворце Казерты, отличались особым великолепием.

… потому, что дул сирокко, потому, что дул трамонтана. — Сирокко — см. примеч. к гл. IV.

Трамонтана (ит. tramontane — «загорный ветер») — название в Средней и Южной Италии холодного северного или северо-восточного ветра, дующего из-за Апеннин.

… те, как и во времена Фигаро, в одной руке держат бритву, в другой — ланцет. — Фигаро — герой трилогии французского драматурга Пьера Огюстена Бомарше (1732–1799): комедий «Севильский цирюльник, или Тщетная предосторожность» (1775), «Безумный день, или Женитьба Фигаро» (1784), «Преступная мать, или Новый Тартюф» (1792); это плутоватый слуга, умный, энергичный и ловкий.

В средние века цирюльники выполняли также функции вспомогательного хирургического персонала: им поручали незначительные операции, в частности кровопускания.

Ланцет — небольшой хирургический нож с обоюдоострым лезвием; употребляется для кровопускания, прививок и т. д.

… подмостки, равные по величине подмосткам Французского театра. — Французский театр — официальное название театра Французской комедии (Комеди Франсез) — старейшего драматического театра Франции; основан в 1680 г.; известен исполнением классического репертуара, главным образом пьес Мольера. В годы, описываемые в романе, Французский театр играл в помещении театра Одеон (построен в 1774–1782 гг.), зал которого был одним из самых больших в Париже.

… до распятия на Голгофе… — Голгофа — холм, располагавшийся к северо-западу от древнего Иерусалима; в евангелиях — место распятия Иисуса Христа.

Слово «Голгофа» означает «череп», «место черепа», а в русском языке — «Лобное место». Первоначально, вероятно, имелось в виду, что холм по форме напоминает череп, однако, согласно христианской традиции, считается, что именно там захоронен прах Адама, поэтому на многих иконах, изображающих распятие, рисуют череп Адама: он лежит под крестом, на котором распят Иисус; кровь Христа, стекая на череп, омывает его и избавляет все человечество от греха, совершенного Адамом и Евой.

… вела из Вифлеема к Голгофе. — То есть от рождения Христа до его смерти. Вифлеем — город в 10 км к юго-западу от Иерусалима; в Ветхом завете родина царя Давида; в евангелиях — место рождения Иисуса Христа.

… виднелся молящийся Иосиф. — Иосиф — ремесленник-плотник, обрученный по знаку Бога с Девой Марией; взял ее в супруги, даже узнав, что она уже носит младенца, а потом заботился о ней и об Иисусе.

… то была пальма, упоминаемая в предании: она давным-давно засохла, но вновь ожила и зацвела, когда Богоматерь в родовых муках обхватила ее. — Этот эпизод содержится в апокрифической «Книге о рождестве Марии».

… три царя-волхва, принесшие для божественного младенца драгоценные камни, сосуды и богатые ткани. — Имеется в виду евангельский рассказ о поклонении новорожденному Иисусу волхвов (мудрецов) с Востока. Волхвы были приведены к месту его рождения звездой, которая указывала им путь (Матфей, 2: 1–11).

… три пастуха, которым путь указывает звезда… — В евангелии от Луки (2: 8–18) эпизод поклонения младенцу Иисусу описывается иначе, чем у Матфея. К новорожденному приходят местные пастухи, весть которым о рождении Христа приносят ангелы.

… на втором плане, было представлено бегство в Египет… — Согласно евангелию от Матфея (2: 13–16), царь Ирод приказал уничтожить в Вифлееме, где родился Иисус, всех младенцев; поэтому Иосиф и Мария с Христом были вынуждены бежать в Египет.

Площадь Кастелло — см. примеч. к гл. V.

… Христа, беседующего с книжниками… — В канонических евангелиях есть несколько эпизодов бесед Христа с книжниками, обличения их и богословских споров с ними (например, Матфей, 15: 1–11 и Лука, 11: 37–54). Возможно также, что имеется в виду беседа двенадцатилетнего Христа с учителями в иерусалимском храме, когда «все слушавшие его дивились разуму и ответам его» (Лука, 2:46–47).

… его встречу с самарянкой… — Имеется в виду евангельский эпизод разговора Иисуса у колодца с женщиной из города Самария, с которого началась его проповедь в этом месте (Иоанн, 4: 1–42).

… чудесный лов рыбы… — См. примеч. к гл. XXIX.

… Христа, когда, шествуя по водам, он поддерживал робеющего святого Петра… — Рыбак, будущий апостол Петр, увидел, как к его лодке приближается шествующий во водам Христос и возжелал сам подойти к нему по воде, но, напуганный ветром, стал тонуть. И тогда «Иисус тотчас простер руку, поддержал его и говорит ему: маловерный! зачем ты усомнился?» (Матфей, 14: 25–33).

… Христа с женщиной, обвиненной в прелюбодеянии… — См. примеч. к гл. XV.

… сценой трапезы у Марфы, трапезы, во время которой Магдалина умастила ноги Христа благовониями и вытерла их собственными волосами. — Когда Иисус навестил своего друга Лазаря из Вифании, которого ранее воскресил, одна из сестер Лазаря — Марфа — служила им за ужином, а другая сестра — Мария, взяв благовония, «помазала ноги Иисуса и отерла волосами своими ноги его» (Иоанн, 11: 1–2; 12:2–3).

Дюма отождествляет эту Марию с Марией Магдалиной, христианской святой, происходившей из города Магдала (соврем. Мигдал в Израиле), отсюда и ее прозвище. Мария Магдалина была одержима бесами и вела развратную жизнь, однако, исцеленная Христом, покаялась и стала его преданнейшей последовательницей и проповедницей его учения.

… торжественный вход Господа в Иерусалим в Вербное воскресенье. — Торжественный въезд Иисуса на осле в Иерусалим состоялся в последнее воскресенье перед пасхой и описан с некоторыми разночтениями во всех канонических евангелиях: Матфей, 21:1–9; Марк, 11: 1–10; Лука, 19: 28–38; Иоанн, 12: 12–19. Народ Иерусалима, приветствуя Христа, махал пальмовыми ветвями и бросал их ему под ноги.

… Примечательно, что Иерусалим был укреплен в духе Вобана и вооружен пушками… — Вобан, Себастьен ле Претр, маркиз (1633–1707) — знаменитый французский военный инженер, участник войн Людовика XIV, строитель многих крепостей, маршал Франции; разработал принципы инженерной и артиллерийской атаки укрепленных пунктов; был автором научных трудов по политической экономии и военному делу, почетным членом Французской академии.

Изображение Иерусалима в виде современного города вполне соответствует традиции средневековой религиозной живописи. Так как художники и иконописцы имели весьма смутное представление об археологии и реалиях древней Иудеи, они обычно рисовали персонажей и пейзажи Библии в соответствии с тем, что их окружало.

Отметим, что в Европе пушки появились только в кон. XIII — нач. XIV в.

… что, как известно, не помешало Титу взять его. — В 66 г. н. э. в Палестине вспыхнуло антиримское восстание (Иудейская война 66–73 гг.); при подавлении этого восстания сын императора Веспасиана, будущий император Тит (см. примеч. к гл. XXXVI), взял в 70 г. Иерусалим после длительной осады и разрушил храм Яхве, никогда более не восстанавливавшийся.

… на противоположной стороне раскинулась Иосафатова долина… — Согласно Библии, это долина вблизи древнего Иерусалима, названная в память погребенного там иудейского царя Иосафата. Среди богословов преобладает мнение, что Священное писание имеет в виду не конкретное место, а пророческий символ. В христианском вероучении Иосафатова долина — место, где будет происходить Страшный суд, куда соберутся все жившие ранее на земле и где с неба раздастся «громкий голос как бы многочисленного народа» (Апокалипсис, 19: 1).

… пляшущие панталоне, ссорящиеся паяцы… несколько пульчинелл, с блаженным видом уплетающих макароны… — Панталоне — одна из важнейших масок венецианского карнавала и непременный персонаж итальянской комедии масок с XVI в.; обычно это старый, скупой, трусливый и глупый венецианский купец, часто попадающий впросак. Возможно, что название этой маски связано со святым Панталоне, одним из покровителем Венеции.

Пульчинелла — см. примеч. к предисловию.

… это все равно что античная амброзия, своего рода пища богов, с Олимпа упавшая на землю. — Амброзия — согласно греческой мифологии, пища богов-олимпийцев (см. примеч. к гл. III), дающая бессмертие каждому вкушающему ее.

… на Беккайо, как на Фальстафа, напало целое войско; одного только он не утверждал: что оно было одето в зеленое сукно. — Фальстаф — герой комедии Шекспира «Виндзорские проказницы» и хроники «Король Генрих IV» — веселый бездельник, обжора, балагур, пьяница, трус и хвастун. В хронике Фальстаф, оправдывая свое бегство с места стычки, утверждает, что ею противниками были двое, четверо, семеро, девять и, наконец, одиннадцать человек «в клеенчатых плащах» и трое негодяев, одетых «в зеленое кендальское сукно» («Король Генрих IV», часть первая, II, 4).

XLV

Пилат, Понтий (I в. н. э.) — древнеримский прокуратор (правитель) Иудеи в 26–33 гг. н. э.; под давлением иудейских первосвященников и жителей Иерусалима вынужден был осудить Христа на казнь; согласно евангельской легенде, после осуждения Иисуса Пилат умыл руки перед народом и сказал: «Невиновен я в крови праведника сего; смотрите вы» (Матфей, 27: 24).

… на ней голова императора Марка Антония… — Марка Аврелия, хотели вы сказать… — Император Марк Аврелий (см. примеч. к гл. V) перепутан с Марком Антонием (см. примеч. к гл. XXXII).

… переводим с английского на французский для наших читателей… — Нижеследующее письмо Нельсона опубликовано в уже упоминавшемся выше издании «Депеши и письма вице-адмирала лорда виконта Нельсона» (т. III).

… слова великого Уильяма Питта, графа Четема… — Питт, Уильям (обычно называемый Питтом Старшим; 1708–1778), первый граф Четем — английский государственный деятель, лидер партии вигов; член парламента (1735), член кабинета министров (1746), министр иностранных дел и военный министр (в 1756–1761 с перерывом в 1757 г.); фактически руководил в эти годы всей английской политикой; премьер-министр (1766–1768); проводил активную внешнюю и колониальную политику, целью которой было сокрушение главной соперницы Англии — Франции.

XLVI

Кастельчикала, Гвидобальди, Винни — см. примеч. к гл. XX.

… Имена их … должны быть начертаны историком на медных таблицах в назидание потомству наравне с именами таких, как пресловутые Лафема и Джефрис. — Лафема, Исаак, де Юмон де (ок. 1587–1657) — сподвижник кардинала Ришелье, член специальной комиссии для рассмотрения дел мятежных аристократов; был прозван «великим вешателем» за то, что судил без всякого снисхождения.

Джефрис, Джордж, барон (1648–1689) — английский государственный деятель; в качестве одного из высших судебных чиновников королевства осуществлял жесточайшие репрессии против протестантов — сторонников побочного сына короля Карла II (1630–1685; правил с 1660 г.) мятежного герцога Джеймса Монмаута (1649–1685), армия которого была разбита королевскими войсками; в благодарность за оказанные ему услуги Яков II (см. примеч. к гл. IV) назначил Джефриса лордом-канцлером.

… будущее и приберегло для себя подобного ему злодея в лице сицилийца Спецьяле… — Спецьяле, Винценцо (1760–1813) — судья из Палермо; в апреле 1799 г. королевский комиссар на Прочиде; с июля 1799 г. во время расправ над республиканцами — член Государственной джунты.

Фукье-Тенвиль, Антуан Кантен (1746–1795) — с 1793 г. общественный обвинитель при Революционном трибунале; участвовал в подготовке казней и роялистов, и представителей всех революционных групп — вплоть до Робеспьера и его сторонников; был казнен после переворота 9 термидора по обвинению в организации противоправительственного заговора.

… Он выступал как обвинитель от имени Комитета общественного спасения… — Комитет общественного спасения — орган, исполнявший функции революционного правительства Франции; был создан Конвентом в апреле 1793 г. Большинство в нем представляли жирондисты, однако руководящую роль играл Дантон (см. примеч. к предисловию). В июле того же года после народного восстания 31 мая — 2 июня и разгрома жирондистов Комитет был переизбран. В него вместе с некоторыми дантонистами (сам Дантон избран не был) вошли Робеспьер и его сторонники. Комитет проводил радикальную политику и заслужил наименование «Великий»; ему подчинялись все органы власти, и, хотя он еженедельно отчитывался перед Конвентом, его доклады принимались как директивные; руководил всеми сторонами государственной жизни. Каждый член Комитета ведал порученной ему отраслью управления; общее руководство принадлежало Робеспьеру. После переворота 9 термидора 1794 г. состав Комитета был изменен, а сам он был поставлен под контроль Конвента; в октябре 1795 г. вместе с роспуском Конвента прекратил свое существование.

… подобно жуткому Карлу Анжуйскому, чей впечатляющий портрет нам оставил Виллани… — См. примеч. к гл. XXVIII.

… при рассмотрении дела князя ди Трасиа. — Трасиа, князь (ум. в 1799 г.) — испанский аристократ, входивший в ближайшее окружение Фердинанда IV: некоторое время был управляющим шелковой фабрикой в Сан Леучо и попал под следствие в результате злоупотреблений своих помощников; расследование, проводимое Ван-ни, непомерно затянулось, как полагали современники, под влиянием Актона.

… такой пытки он потребовал в отношении главарей предполагаемого заговора, то есть кавалера Медичи, герцога де Кассано, аббата Монтичелли… — Медичи, Луиджи, князь Оттавиано де (1757/1760–1830/1836) — глава полиции Неаполитанского королевства; друг многих философов-просветителей, сторонник просвещенного абсолютизма; сблизился с неаполитанскими якобинцами, подвергал постоянной критике политику Актона; предположительно участвовал в якобинском заговоре 1793–1794 гг.; по доносу одного из заговорщиков был арестован и заключен в крепость Гаэты (впрочем, его подлинная роль до конца не выяснена, так как до ареста он был одним из членов Государственной джунты, судившей якобинцев); вышел из заключения накануне событий 1799 г.; в период Республики не играл заметной роли, но в эпоху реакции был снова арестован; после освобождения вернулся к политической жизни и неоднократно занимал пост министра в правительстве Бурбонов; скончался в должности премьер-министра.

Герцог де Кассано — по-видимому Луиджи Серра, герцог де Кассано; в 1797 г. подвергся преследованию как глава республиканского заговора.

Монтичелли — возможно, имеется в виду Монтичелли, Теодоро 1759–1845) — монах ордена бенедектинцев, профессор Неаполитанского университета до 1794 г.; за активную революционную деятельность шесть лет провел в тюрьме; в 1808 г. вернулся к преподаванию.

… представлялся фигурой куда пострашнее маэстро Донато. — Маэстро Донато — традиционное прозвище неаполитанских палачей; в 1799–1800 гг. эту должность занимал некий Томмазо Парадизо.

XLVII

… столпились возле королевского дворца, запрудив с одной стороны спуск Джиганте, с другой — улицу Толедо… — Спуск Джиганте ведет от Дворцовой площади в юго-западном направлении, к улице Кьятамоне.

Улица Толедо (см. примеч. к гл. I) ведет от королевского дворца в северном направлении.

… Впоследствии … там была построена во исполнение обета церковь святого Франциска Паоланского. — Церковь святого Франциска Паоланского была построена против королевского дворца на юго-западной стороне площади Плебисцита в 1817–1846 гг.; архитектура ее повторяет один из античных храмов Рима.

Святой Франциск Паоланский (1416–1507) — основатель католического монашеского ордена миноритов, ответвления ордена францисканцев; уже в годы ранней молодости удалился от мира и начал вести отшельническую жизнь, которая послужила примером для его многочисленных учеников и последователей; пользовался доверием и уважением папы Сикста IV (в миру — Франческо делла Ровере; 1414–1484; папа с 1471 г.), был его советником; в 1483 г. переселился во Францию и оказывал большое влияние на политику Людовика XI (1423–1483; король с 1461 г.) и Карла VIII (1470–1498; король с 1483 г.); по приказу последнего для ордена миноритов был построен большой монастырь в Туре (Северо-Западная Франция, провинция Тюрень); Франциск Паоланский был канонизирован в 1519 г.; считается защитником и покровителем всех находящихся в море.

… площадь, ныне именуемую площадью Плебисцита… — Площадь Плебисцита (бывш. Дворцовая) — находится в исторической части Неаполя у западного фасада королевского дворца; свое название получила в честь плебисцита 21 октября 1860 г., предшествовавшего вхождению Неаполитанского королевства в единую Италию; основой ее послужила территория военного лагеря короля Карла I Анжуйского, в период правления Анжуйской династии застроенная монастырями и церквами; при испанском владычестве здесь был сооружен дворец вице-королей, а от него проложена новая прекрасная улица в северном направлении — улица Толедо; в XVIII в. на этой площади был построен королевский дворец.

… высших военных чинов, среди которых можно было заметить генералов Мишеру и де Дама́, двух эмигрантов-французов… — Мишеру, Антонио Альберто (1735–1805) — неаполитанский генерал и дипломат, по происхождению француз; в 1785–1805 гг. дипломатический представитель в Венеции; участник войны против Франции в 1798–1799 гг.; после возвращения Бурбонов в Неаполь — маршал.

Дама́ д’Антиньи, Жозеф Элизабет Роже, граф де (1765–1823) — французский роялист; начинал службу младшим лейтенантом в королевской гвардии, затем служил в России под началом Потемкина; Екатерина II наградила его именной шпагой, а впоследствии присвоила ему генеральский чин; затем он перешел под знамена принца де Конде и сражался на стороне австрийцев; в 1798 г. находился на неаполитанской службе и участвовал в походе на Рим. После подавления Республики ему была поручена реорганизация неаполитанской армии.

… генерал Назелли, которому предстояло командовать экспедиционным корпусом, направленным против Тосканы… — Назелли, Диего, князь ди Арагона (1754–1832) — происходил из знатной сицилийской фамилии; командовал шеститысячным неаполитанским корпусом, направленным в конце 1798 г. в Ливорно. Фердинанд IV и Мария Каролина считали чрезвычайно важным присутствие неаполитанских войск в Тоскане для того, чтобы помешать великому герцогу Фердинанду III (см. примеч. к гл. XLVIII) уклониться от участия в войне. К сохранению нейтралитета герцога склонял маркиз Федерико Манфрезини (1743–1829), пользовавшийся его особым доверием; тосканские реакционеры обвиняли Манфрезини в сочувствии якобинцам; эти обвинения поддерживали и неаполитанские монархи, по мнению которых вступление Тосканы в войну должно было положить конец его влиянию на герцога. Назелли не сумел выполнить возложенную на него миссию: столкнувшись с французскими войсками, он потерпел поражение и вынужден был отступить; в 1799 г. был обвинен как якобинец, арестован и отправлен по приказу Руффо в Мессину.

Генерал Паризи — см. примеч. к гл. XXII.

Гамб (Гамбс), Даниэле де — генерал королевской армии Неаполя; 23 декабря 1798 г. войска под командованием генералов Гамба, Диллона и Чуди потерпели поражение в бою с наступавшей французской армией; в период Республики Гамб оставался в Неаполе и, как и некоторые другие приверженцы Бурбонов, был арестован по подозрению в содействии готовившим заговор контрреволюционерам; в июле 1799 г. вошел в состав Государственной джунты.

Генерал Фонсека — см. примеч. к гл. VI.

Полковник Сан Филиппе — см. примеч. ниже о принце Филиппстале.

…Со времени битвы при Веллетри в 1744 году, когда испанцы одержали победу над немцами и тем упрочили трон Карла III… — 11 августа 1744 г. войска неаполитанского короля Карла III (см. примеч. к предисловию) и войска Испании нанесли поражение австрийской армии у города Веллетри в Папской области (примерно в 35 км юго-восточнее Рима). Битва эта произошла в ходе войны за Австрийское наследство (см. примеч. к гл. XVIII).

… рассчитывал еще и на дивизию, которую предоставит ему Пьемонт. — То есть Сардинское королевство (см. примеч. к гл. II).

… князь Бельмонте отправил кавалеру Приокка, министру сардинского короля, частную депешу. — По-видимому, речь идет о неаполитанском аристократе Пиньятелли, князе Бельмонте.

Приокка, Клементе Дамиано, кавалер (1749–1813) — пьемонтский государственный деятель, роялист; 7 декабря 1798 г. опубликовал манифест, направленный против завоевательной политики Директории.

… по примеру Готфрида Бульонского начал священную войну… — См. примеч. к гл. XVIII.

… острие косы в руке статуи Времени на часах Сан Карло подходило к десяти. — Речь идет о театре Сан Карло (см. примеч. к гл. IV).

… присутствие в театре на двух актах оперы и на трех актах балета. — До сер. XIX в. вечернее представление обычно составлялось из нескольких произведений, в музыкальном театре — из оперы, балета и дивертисмента (вставного, непосредственно не связанного с сюжетом номера — балетного или оперного). Вместо балета могла быть показана небольшая комическая опера.

Принц Филиппстальский — Людвиг Филиппсталь, принц Гессенский (1766–1816); происходил из немецкого княжеского рода, в кон. XVIII в. состоял на неаполитанской службе (носил в это время фамилию Сан Филиппо) и с отличием участвовал в походе против Римской республики; в 1806 г. защищал Гаэту от французов и капитулировал после шестимесячной осады; сохранил свое звание в неаполитанской армии и после установления господства Франции.

… доверенный адъютант короля маркиз Маласпина… — См. примеч. к гл. I.

… личный его друг герцог д’Асколи… — См. примеч. к предисловию.

… На шляпе его развевался султан, своей белизной и пышностью способный поспорить с тем, что некогда украшал шлем его предка Генриха IV в сражении при Иври… — 14 марта 1590 г. войска Генриха IV (см. примеч. к гл. IV) нанесли поражение армии Католической лиги в битве при Иври под Парижем. Перед этим сражением Генрих обратился к своим солдатам, воодушевляя их: «Потеряв начальника-руководителя, устремляйтесь туда, где будет развеваться белый султан моей шляпы, — вы всегда найдете его на пути к славе и победе».

… султан победителя герцога Майенского… — Войсками Католической лиги в битве при Иври руководил Карл Лотарингский, герцог Майенский (1554–1611), отличавшийся личной храбростью как воин и осторожностью как военачальник; после поражения, нанесенного его армии Генрихом IV в 1595 г., заявил о своей лояльности к королю, которому оставался верен до конца.

… любимцу королевы, Леопольде, ставшему впоследствии принцем Салернским, было девять, Альберто, любимцу короля, — шесть лет, но дни его уже были сочтены. — Имеются в виду младшие сыновья короля: Леопольдо (1790–1851) и Альберто Филиппо (1792–1799).

Площадь Святого Фердинанда — см. примеч. к гл. I.

Дворцовая площадь — см. примеч. выше.

… направился по длинной улице Толедо, по площади Меркателло, мимо Порт Альба и по площади Пинье, оказался на дороге в Капуа… — То есть поехал через весь город строго на север.

XLVIII

Сан Джермано, Абруцци, Сесса, Гаэта — см. примеч. к гл. XXII.

Ливорно — см. примеч. к гл. XXIII.

… переправился через Тронто, подгоняя незначительный французский гарнизон, стоявший в Асколи… — См. примеч. к гл. XXIII.

… по Эмилиевой дороге двинулся в направлении Порто де Фермо… — См. примеч. к гл. XXIII.

… направился по Аппиевой дороге… — См. примеч. к гл. XXIII.

… двинулся на Рим по дороге, идущей через Чепрано и Фрозиноне. — Чепрано, Фрозиноне — см. примеч. к гл. XXIII.

… король остановился в доме синдика… — Синдик — см. примеч. к предисловию.

… я требую, чтобы Вы без малейшего промедления отвели в Цизальпинскую республику французские войска… — Цизальпинская республика (от лат. cis-alpinus — «находящийся по эту сторону Альп», т. е. к югу от них) — одна из зависимых от Франции республик, возникших на территории завоеванных стран в ходе революционных войн; была основана Бонапартом на территории итальянских областей Романья и Ломбардия в 1797 г.; в 1802 г. была преобразована в Итальянскую республику, превращенную в 1805 г. в Итальянское королевство, государем которого стал Наполеон и которое просуществовало до его первого отречения в 1814 г. После падения империи Наполеона и, следовательно, Итальянского королевства, его земли в основном отошли к Австрии.

… буду считать враждебным актом, если французские войска ступят на землю великого герцога Тосканского. — То есть Фердинанда III Лотарингского (1769–1824), правившего в Тоскане с 1790 г. Фердинанд придерживался консервативных взглядов и отменил ряд законодательных и административных реформ, проведенных его отцом герцогом Леопольдом (см. примеч. к гл. XIII). Вместе с тем он категорически отказывался принять участие в антифранцузских коалициях.

… вы застанете нас, вероятно, между Ананьи и Вальмонтоне. — Это города в области Лацио юго-восточнее Рима по пути из Неаполя в столицу Италии: Ананьи (см. примеч. к гл. XXXVI) — в 65 км от Рима, Вальмонтоне — в 40 км.

… он назвал себя генералу Дюгему, руководившему отступлением на этом участке… — Дюгем, Филипп Гийом (1766–1815) — начинал военную карьеру в 1791 г. капитаном волонтёров, но благодаря чрезвычайной храбрости вскоре стал дивизионным генералом; участник войн Республики и Наполеона, от которого получил титул графа; в 1799 г. принимал участие в Неаполитанской военной кампании; геройски погиб при Ватерлоо.

… У ворот Сан Джованни его снова задержали… — Ворота Сан Джованни (точнее: Сан Джованни ди Латерано) — находились в юго-восточной части городской стены Рима на Новой Аппиевой дороге; первоначально назывались Ослиными воротами; нынешнее наименование получили от храма Сан Джованни ди Латерано (см. примеч. к гл. L).

Тьебо, Поль Шарль Франсуа Адриан Анри Дьёдонне (1769–1846) — французский офицер, с 1800 г. генерал, участник войн Республики и Наполеона; в 1798 г. адъютант генерала Шампионне.

Эбле, Жан Батист, граф (1758–1812) — французский генерал инженерных войск, участник войн Республики и Империи; некоторое время был советником младшего брата Наполеона Жерома Бонапарта (1784–1860) в бытность того королем Вестфалии (1807–1813); участвовал в походе на Москву, при переправе через Березину наводил со своими саперами мосты, стоя по пояс в ледяной воде, что привело затем к гибели от болезней всей команды во главе с начальником.

… житель древней провинции Самний. — Самний — горная область в Средней Италии; в древности была населена враждебными Риму племенами самнитов (см. примеч. к гл. XXVII и XXXII), от которых и получила свое название.

… Директория не нашла лучшего времени, как именно сейчас просить у меня три тысячи, чтобы подкрепить гарнизон Корфу. — Корфу — крепость на одноименном острове из группы Ионических (соврем. Керкира в Греции); до 1797 г. принадлежала Венеции, в 1797 г. захвачена Францией и стала одной из ее главных баз в Восточном Средиземноморье; в ноябре 1798 г. была заблокирована русской эскадрой адмирала Ф. Ф. Ушакова (см. примеч. к гл. II) и в марте 1799 г. сдалась после ожесточенного штурма.

… барон Салис привез меня в Неаполь вместе с Ожеро, тогда всего лишь сержантом, и с полковником де Поммерей, который так и остался в том же чине. — Салис — по-видимому, Генрих Зизерс, барон Салис (1753–1819), наемный швейцарский офицер на французской службе, роялист. Возможно также, что здесь имеется в виду кто-либо другой из швейцарской семьи Салисов, несколько представителей которой служили во французской гвардии и армии накануне Революции.

Ожеро — см. примеч. к гл. XXII.

Поммерей, Франсуа Рене Жан (1745–1823) — французский артиллерийский офицер, наставник Наполеона во время учебы того в военной школе; в 1787 г. был послан для реорганизации артиллерии в Неаполь, где получил чины бригадира, генерал-майора и генерал-инспектора; в 1790 г. был вынужден покинуть пост из-за обострения отношений Неаполя с Францией; в 1796 г. был приглашен Наполеоном Бонапартом в Итальянскую армию, где стал начальником артиллерии и получил чин дивизионного генерала; в 1800 г. перешел на гражданскую службу и стал крупным администратором Империи, получив титул барона; в 1816 г. был изгнан за то, что присоединился к Наполеону во время «Ста дней»; автор большого числа работ по истории и военному делу.

… Принц Евгений, не зная, кто стоит во главе армии, которая выступила против него, сказал: «Если это Вильруа — я разгромлю его; если Бонфер — мы сразимся, а если Катина́ — он разгромит меня». — Принц Евгений Савойский (1663–1736) — один из известнейших австрийских полководцев XVII–XVIII вв.; отличался смелостью, решительностью, хладнокровием, тонким пониманием обстановки, в которой ему приходилось действовать, и особенностей противников, с которыми ему приходилось сражаться.

Вильруа, Франсуа, герцог де (1644–1730) — французский военачальник, маршал Франции; друг детства Людовика XIV, благосклонностью которого неизменно пользовался, несмотря на свои скромные дарования; воспитатель Людовика XV.

Что касается Бонфера, то, по-видимому, здесь какая-то опечатка в тексте оригинала: полководца с таким именем во Франции не было. Возможно, вместо Бонфер (Bonffert) следует читать Бофор (Beaufort), и тогда имеется в виду герцог Луи Жозеф де Вандом (1654–1712), французский полководец, маршал Франции; один из лучших военачальников Людовика XIV, во время войны за Испанское наследство (см. примеч. к гл. II) он командовал войсками в Италии и Испании. Евгений Савойский мог назвать его так потому, что титул герцогов де Бофор принадлежал семейству Вандомов и был дарован Генрихом IV их прародительнице, а его любовнице Габриель д’Эстре (1573–1599).

Катина́, Никола, де (1637–1712) — один из талантливейших полководцев Людовика XIV; маршал Франции; участник войн кон. XVII — нач. XVIII в.; отличался бескорыстием и пользовался любовью солдат; оставил обширную переписку и мемуары.

Катина́, Вильруа и Вандом поочередно командовали французскими войсками в Италии во время войны за Испанское наследство, не раз терпели поражения от Евгения Савойского, но также (кроме Вильруа) и одерживали над ним победы.

… распорядитесь, чтобы в замке Святого Ангела дали пушечный выстрел в знак тревоги… — Замок Святого Ангела — монументальный мавзолей римского императора Адриана (см. примеч. к гл. XXXVI) на правом берегу Тибра в центре Рима; в средние века — крепость, затем — тюрьма.

Имя Святого Ангела замок получил потому, что при папе Павле III (см. примеч. к гл. XXXIX) на вершине его башни, с которой был снят купол, венчавший ее в древности, была поставлена статуя предводителя небесного воинства архангела Михаила, вкладывающего свой меч в ножны. Это было сделано в память об избавлении Рима от чумы в 590 г.: когда крестный ход, моливший о спасении, проходил по ведущему к замку мосту, люди якобы услышали доносящуюся с неба молитву ангелов Богоматери, присоединились к ней и увидели на вершине замка архангела, вкладывающего в ножны меч в знак прекращения истребления жителей.

… гарнизон под командованием генерала Матьё Мориса собрался на Народной площади. — Матьё Морис — Давид Морис Жозеф Матьё де ла Редорт (1768–1833), французский генерал (1798), участник войн Республики и Империи; в 1798 г. принимал участие в военных действиях против войск Неаполя.

Народная площадь (пьяцца дель Пополо) — находится у северной стороны античного Рима, застроена в XVI–XVII вв. по единому плану; один из центров планировки города, откуда в южном направлении лучами расходятся три главных магистрали левобережной части города: Рипетта, Корсо и Бабуино. Между этими лучами размещаются две одинаковые церкви, построенные в сер. XVII в.

… под полой своего плаща вы несете мне войну. — См. примеч. к гл. II.

… Никто, будь он хоть самим Алкивиадом, не умрет от того, что ему случайно пришлось отведать черной похлебки Ликурга. — Алкивиад (ок. 450–404 до н. э.) — полководец, дипломат и политический деятель Древних Афин; отличался крайней аморальностью и политической беспринципностью. Как сообщает в «Сравнительных жизнеописаниях» Плутарх, в Спарте, граждане которой были известны суровым образом жизни, изнеженный Алкивиад, стремясь «польстить народу», подражал спартанскому образу жизни: коротко остригся, купался в холодной воде, ел ячменные лепешки и черную похлебку («Алкивиад», 23).

Ликург — полулегендарный законодатель Спарты, живший в VIII в. до н. э. Исторические источники, относящиеся к V в. до н. э. и более позднему периоду, называют его преобразователем государственного строя Спарты, который стал основой ее могущества. Плутарх сообщает, что любимым кушаньем спартанцев в эпоху преобразований Ликурга была именно черная похлебка («Ликург», 12).

XLIX

… Завтрак, хоть не был сибаритским, отнюдь не являлся и спартанским… — Сибарис — древнегреческий город в Южной Италии (VIII–VI вв. до н. э.); богатство города приучило жителей к столь изнеженному образу жизни, что сделало понятие «сибарит» нарицательным.

… Благодаря подвалам его святейшества Пия VI… — О Пие VI см. примеч. к гл. IV.

… у меня, как у Сократа, на службе состоит дух. — См. примеч. к гл. XXXII.

… три тысячи прибыли в Анкону и погрузились на суда… — Об Анконе см. примеч. к гл. IV.

… спартанцев было всего лишь триста человек. — В 480 г. до н. э., во время греко-персидских войн 500–449 гг. до н. э., в Фермопилах (горном проходе между Северной и Средней Грецией) произошло сражение между армией царя Ксеркса (см. примеч. к гл. LIV) и союзными войсками греческих городов-государств во главе с царем Спарты Леонидом (508/507–480 до н. э.; правил с 488 г. до н. э.). После того как персы обошли Фермопилы, Леонид приказал своим войскам отступить, а сам во главе трехсот спартанских воинов остался защищать проход. Все они погибли после героического сопротивления. Фермопилы остались в истории как пример стойкости и мужества.

… подорвать мост в Тиволи на Тевероне и мост в Боргетто на Тибре… — Тиволи — см. примеч. к гл. XXIII.

Тевероне (иное название — Аньене) — небольшая река в области Лацио (Средняя Италия), левый приток Тибра.

Альбанское — высококлассное вино, красное и белое, производимое в окрестностях города Альбано (см. примеч. к предисловию); славилось еще в древности.

… в тысяча семьсот девяносто девятом году, при гражданине Баррасе… — То есть в эпоху Директории, одним из руководителей которой был Баррас (см. примеч. к гл. XI).

… нельзя защищать город, укрепленный в двести семьдесят четвертом году, при императоре Аврелиане… — Аврелиан (см. примеч. к гл. XXXVI) первым из римских правителей понял, что начавшиеся в III в. набеги варваров на Империю могут угрожать не только государству, но и самому городу Риму; в 217–272 гг. он построил новые мощные оборонительные городские стены протяженностью в 18 км.

… Если бы генерал Макк напал на меня с парфянскими стрелами, болгарскими пращами или даже со знаменитыми таранами Антония… — Парфяне — народ, обитавший в древности в Западной Азии на территории современного Ирака и Ирана. По отзывам современников, парфяне отличались свободолюбием и воинственностью, но вместе с тем и коварством; любимым способом боевых действий у них было притворное отступление, а затем нанесение удара по потерявшему бдительность противнику; славились также как отличные лучники.

Праща — ручное метательное оружие древности: ременная или полотняная петля с вложенным в нее камнем или шаром (либо металлическим, либо глиняным). Искусными пращниками считались жители Балеарских островов в западной части Средиземного моря, служившие наемниками в войсках Карфагена и Рима.

Таран — стенобитное орудие древности и средних веков: бревно с металлическим наконечником, достигавшее 30 м длины и подвешиваемое на цепях под передвижным навесом или в первом этаже осадной башни. Здесь речь идет о громадном таране длиной в 80 футов, который, согласно Плутарху («Антоний», 38), Марк Антоний (см. примеч. к гл. XXXII) вез в обозе среди прочих осадных машин во время похода в Армению в 36 г. до н. э. Из-за трудностей пути обоз и машины по дороге были оставлены и затем разрушены противниками римлян.

Жубер — см. примеч. к гл. XI.

… напротив … возвышается дворец Фарнезе… — Дворец Фарнезе — одно из самых красивых зданий в Риме; начал строиться в первой пол. XVI в. по заказу папы Павла III (см. примеч. к гл. XXXIX), происходившего из рода Фарнезе, архитектором Антонио да Сангалло Младшим (1483–1546) под руководством Микеланджело (см. примеч. к гл. XXXIX); возводился из камня, добытого из древних римских зданий; известен своими стенными и потолочными росписями и размещенной в нем коллекцией античных скульптур; находится на пьяцца Фарнезе на левом берегу Тибра, напротив дворца Корсини.

… Дворец Корсини — там, заметим вскользь, скончалась Христина Шведская… — Дворец Корсини — см. примеч. к гл. XXXVI.

Шведская королева в 1632–1654 гг. Христина (Кристина Августа; 1629–1689), одна из образованнейших женщин своего времени, отреклась от престола после своего тайного перехода в католичество и жила вне Швеции, главным образом в Риме.

… коснуться расположенной на другой стороне улицы Лунгара изящной виллы Фарнезины, увековеченной Рафаэлем. — Улица Лунгара проходит между дворцом Корсини и виллой Фарнезиной, почти параллельно Тибру, на его правом берегу.

Вилла Фарнезина — небольшой дворец на правом берегу Тибра; построен в 1508–1511 гг. архитектором и живописцем Б. Перуцци (1481–1536) для известного любителя искусств банкира Агостино Киджи (1465–1520); в 1518–1520 гг. была расписана Рафаэлем (см. примеч. к гл. I) и его учениками; в 1580 г. перешла во владение семейства Фарнезе.

… монастырь святого Онуфрия, где умер Тассо. Он скончался от горячки в те самые дни, когда Климент Восьмой пригласил его в Рим, чтобы торжественно увенчать. — Святой Онуфрий Великий (IV в.) — христианский подвижник; 60 лет прожил один в пустыне, страдая от голода и жажды и укрываясь от холода только своими волосами; считается защитником от скоропостижной смерти и детских болезней и помощником при трудных родах. Монастырь в его честь в Риме был построен на холме Джаниколо (лат. Яникул) на правом берегу Тибра в первой пол. XVI в.

Тассо (см. примеч. к гл. I), который провел в Риме последние месяцы своей жизни, умер в монастыре святого Онуфрия 25 апреля 1595 г. от лихорадки; известна келья, где он жил; могила поэта находится у входа в монастырскую церковь.

Климент VIII (в миру — Ипполито Альдобрандини; 1536–1605) — римский папа с 1592 г.

… Климент Восьмой — единственный человек, которого Сикст Пятый, как сам он говорил, нашел в Риме, — приказал заключить в темницу Савелла … знаменитую Беатриче Ченчи. — Сикст V (в миру — Феличе Перечти; 1521–1590) — папа с 1585 г.; сын крестьянина, монах-францисканец, выдающийся проповедник; покровительствовал просвещению, вел большое строительство, но вместе с тем весьма обременил Рим налогами.

Савелла — тюрьма на левом берегу Тибра, неподалеку от площади Навона (см. примеч. к гл. L).

Здесь имеется в виду скандальная и кровавая история, происшедшая в 1598–1599 гг. в высшем римском обществе. Казначей папского престола Франческо Ченчи (род. в 1523/1524 гг.), известный своей развратной жизнью и жестоко притеснявший собственную семью, был зверски убит наемными преступниками при деятельном участии своей дочери Беатриче и своей второй жены Лукреции Петрони — мачехи Беатриче. Когда преступление раскрылось, сочувствие общества было на стороне убийц, так как Франческо обращался со своими детьми чрезвычайно жестоко, подстроил убийство двух старших сыновей и принуждал дочь к сожительству. Заступникам почти удалось добиться от Климента VIII помилования, но в это время произошли убийства родственников и в других знатных римских семьях, поэтому встревоженный папа приказал поступить с обвиняемыми по всей строгости закона. Беатриче Ченчи, один из ее брагьев и ее мачеха были публично казнены.

Эта драма описана Дюма в очерке «Семейство Ченчи», входящем в сборник «Заменитые преступления», и французским писателем Стендалем (настоящее имя — Анри Мари Бейль; 1783–1842) в новелле «Ченчи» из книги «Итальянские хроники». При этом оба писателя, по-видимому, пользовались одним источником.

… Гвидо Рени написал ее прекрасный портрет, который вы … сможете увидеть во дворце Колонна. — Рени, Гвидо (1575–1642) — итальянский художник; уже в детские годы прекрасно рисовал, музицировал и пел; первые уроки живописи получил в болонской Академии братьев Караччи (см. примеч. к гл. L), куда поступил в 1595 г.; постепенно его имя начинает приобретать известность и уже через несколько лет он упоминается как один из членов совета болонской конгрегации художников. К нач. XVI в. относится его первое пребывание в Риме, куда он приехал по приглашению Павла V (в миру — Камилло Боргезе; 1552–1621; папа с 1605 г.), предложившего ему расписать стены в нескольких римских церквах и дворцах. Последующие годы художника, совпавшие с расцветом его таланта, проходят в Болонье и Риме; после 1617 г. он работает и в других городах — Генуе, Равенне и Неаполе (1622); в последние годы жизни, испытывая в силу ряда причин острый недостаток средств к существованию, пишет одну картину за другой, неизбежно нанося ущерб своему таланту и умаляя заслуженную славу. Упомянутый Дюма портрет, написанный, по преданию, накануне казни Беатриче Ченчи, ныне находится во дворце Барберини в Риме.

Римский дворец Колонна, построенный в первой пол. XV в., известен большой коллекцией живописи.

… к несчастью для Беатриче, в это время князь де Санта Кроче убил свою мать, подобие Мессалины… — Сын маркизы Констанцы Санта Кроче, Паоло, убил свою шестидесятилетнюю мать за то, что она не хотела объявлять его единственным наследником, после чего бежал.

Мессалина (ок. 23–48) — третья жена императора Клавдия (см. примеч. к гл. V); снискала репутацию распутной, властной, коварной и жестокой женщины; была казнена с согласия Клавдия за участие в заговоре против него.

… переход был построен по распоряжению Александра Шестого… — Этот переход, существующий и в настоящее время, представляет собой крытую галерею, которая идет по верху высокой мощной стены, соединяющей папский дворец с замком Святого Ангела.

Александр VI — см. примеч. к гл. XXXVI.

… мог уйти из Ватикана и спрятаться в замке Святого Ангела. — Ватикан — комплекс дворцов и религиозных зданий в центре Рима, главная резиденция папы римского и высших учреждений католической церкви; мировой центр католицизма; создавался в течение нескольких столетий, начиная с кон. XIV в. Слово «Ватикан» иногда употребляется как синоним папства. В настоящее время Ватикан представляет собой самостоятельное карликовое теократическое государство.

… чтобы посетить кардиналов, которых он сажал в гробницу Адриана, а затем, продолжая традицию Калигулы и Нерона, душил, предварительно принудив их составить завещание в его пользу. — Гробница Адриана — это замок Святого Ангела (см. примеч. к гл. XLVIII).

В эпоху римских императоров, так же как в папском Риме в средние века, политические репрессии обычно сопровождались конфискацией имущества осужденного.

… здесь был Триумфальный мост, по которому вел путь к храму Марса, что находился там, где ныне возвышается собор святого Петра… — Триумф — одна из высших почестей победоносному полководцу в Древнем Риме: торжественное вступление его в город во главе процессии, в которой вели пленных и несли трофеи; слово это стало нарицательным.

Триумфальный мост находился примерно на том месте, где ныне стоит мост Короля Виктора Эммануила; во времена Римской империи назывался мостом Нерона.

Собор святого Петра — см. примеч. к гл. XXXIX.

… по этому мосту прошли Эмилий Павел, победивший Персея… — Луций Эмилий Павел (228–160 до н. э.) — римский военачальник и политический деятель, консул; получил прозвище «Македоник» и был удостоен триумфа за победу в 192 г. до н. э. над македонским царем Персеем.

Персей (212–146 до н. э.) — царь Македонии (179–168), враг Рима, против которого пытался создать коалицию греческих и малоазиатских государств; потерпев поражение в Третьей Македонской войне (171–167 до н. э.), сдался и остаток жизни провел под надзором в Риме.

… Помпей, победивший Тиграна, царя Армении… — Тигран II Великий (ок. 140 — ок. 55 до н. э.) — царь Армении с 95 г. до н. э.; в начале царствования присоединил к своим владениям ряд новых территорий, заключил союз с Митридатом VI Евпатором (см. примеч. к гл. LXV), царем Понта, что способствовало успешному завершению его новых военных предприятий, но во время третьей войны римлян с Митридатом и Тиграном обнаружилось, что союз этот утратил свою силу. Царь Армении опасался интриг и коварства Митридата и не оказал союзнику поддержки, когда войска того были уничтожены во время войны 74–64 гг. до н. э. Тигран прибыл в лагерь Помпея (см. примеч. к гл. II) и униженно просил там о мире. В 66 г. до н. э. он стал вассалом Рима, «другом и союзником римского народа», потерял все свои владения, за исключением территории царства Армении Великой.

… Артока, царя Иберии… — Иберия — сильное рабовладельческое государство, возникшее в Восточной Грузии на рубеже IV–III вв. до н. э. Весной 65 г. до н. э., во время походов Помпея на Восток (66–62 гг. до н. э.), туда вторглись римляне, но они не смогли утвердиться и ограничились заключением союзного договора. Царь Арток подчинился условиям Помпея и выдал ему своих детей в качестве заложников.

… Ороиза, царя Албании… — Албания — одно из древнейших рабовладельческих государств в Закавказье на территории современного Азербайджана; во время похода туда Помпея в 66/65 гг. до н. э. потеряло свою независимость; римляне одержали над албанами победу, но все же покинули их землю. Албанский царь Ороиз в середине зимы 66/65 гг. до н. э. напал на римские отряды, однако был разбит Помпеем.

… Дария, царя Мидии… — Дарий — имя трех персидских царей из династии Ахеменидов (VI–IV вв. до н. э.). Мидия — рабовладельческое государство на территории современных Ирана и Азербайджана (VI–IV вв. до н. э.). При Дарий I, царствовавшем в 522–480 г. до н. э., Мидия вошла в состав Персидской монархии; во II в. до н. э. она оказалась в составе Парфянского царства, хотя и имела своего царя, и в I в. до н. э. воевала с Римом.

Упоминаемая некоторыми античными историками победа Помпея над Мидией и ее царем Дарием, является, согласно мнению современных ученых, выдумкой, порожденной двусмысленными победными реляциями самого полководца.

… Аретаса, царя Набатеи… — Набатейское царство существовало на территории современной Иордании с кон. III — нач. II в. до н. э.; в 106 г. было завоевано Римом. Во время военных походов Помпея его царем был Аретас (Харитат) II, правивший в 87–62 гг. до н. э. Его завоевательная политика была приостановлена помощниками Помпея.

… Антиоха, царя Коммагены… — Антиох XIII Азиатский, царь Сирии из династии Селевкидов, в 68–64 гг. до н. э. был лишен престола Помпеем.

Коммагена (Куммух) — рабовладельческое государство, возникшее на территории современной Турции (на ее юго-востоке) на рубеже II–I тысячелетий до н. э.; в VIII в. до н. э. было покорено Ассирией; в 162 г. до н. э. добилось независимости; в 17 г. было присоединено к римским владениям.

… и пиратов. — Имеется в виду блестяще проведенная Помпеем в 67 г. до н. э. крупная военная операция по очищению Средиземного моря от пиратов, которые господствовали на морских путях, мешали снабжению Рима продовольствием и его сообщению с провинциями и грабили берега. Получив в свое распоряжение крупные военные и морские силы и денежные средства, Помпей начал планомерную борьбу с противником, разделив театр военных действий на 30 округов, где война велась одновременно. За три месяца пиратские флотилии и их крепости-базы были уничтожены.

… воздвиг … прекрасный храм Минервы, украшавший площадь Септа Юлия близ акведука Девы… — Здесь речь идет о сооружениях I в. до н. э. в районе Рима между улицей Корсо и левым берегом Тибра. К ним относятся большие общественные бани, построенные полководцем Випсанием Агриппой (63–12 до н. э.), соратником императора Августа.

К баням в 20 г. до н. э. из источника, находившегося за 14 миль к северо-востоку, был проведен водопровод, акведук Девы. Это название связано с тем, что, согласно преданию, место его начала было указано Агриппе некоей девушкой. В сер. XV в. акведук, пришедший к тому времени в упадок, был восстановлен.

Рядом с банями, с восточной стороны, находился храм Минервы (об этой богине см. примеч. к гл. XXX).

Площадь Септа Юлия располагалась несколько восточнее этих зданий.

… Помпей Великий, император… — Помпей не был монархом — единоличным правителем. Он мог быть назван императором как обладатель империума (лат. imperium) — высшей власти на определенной территории, предоставленной ему на время борьбы с пиратами.

В республиканский период истории Древнего Рима почетный титул императора (imperator по-латыни означает также «победитель», «полководец») получали от своих солдат военачальники за одержанные победы. Помпей был провозглашен императором своим войском после побед в Африке в 80-х гг. до н. э.

… покорив все земли от озера Мерис до Красного моря… — Озеро Мерис — одно из ирригационных сооружений Древнего Египта: водохранилище, наполнявшееся водой из Нила в период разлива и снабжавшее влагой поля в период ее недостатка; остатки его существуют в районе Каира до настоящего времени.

… по этому мосту прошли еще Юлий Цезарь, Август, Тиберий. — Юлий Цезарь — см. примеч. к предисловию.

Август и Тиберий — см. примеч. к гл. IV.

Мост Святого Ангела (древн. мост Элия) — сооружен императором Адрианом в 136 г. (Элий — родовое имя Адриана).

… Его реставрировал Бернини и добавил к нему свои обычные украшения. — Бернини, Лоренцо (1598–1680) — итальянский скульптор и архитектор, художник, драматург и поэт, представитель искусства барокко; сын Пьетро Бернини (см. примеч. к гл. XXXI); его скульптурам свойственно сочетание динамики фигур и сильно выраженного религиозного чувства; сооружения отличаются пространственным размахом и пышными украшениями. Мост Святого Ангела был реставрирован и украшен статуями в 1688 г., уже после смерти Бернини, но по его проекту.

… постоялый двор «Медведь» с той самой вывеской, какая была у него во времена, когда здесь останавливался Монтень, великий скептик, избравший своим девизом два слова: «Что я знаю?» — Монтень, Мишель Эйкем де (1533–1592) — французский философ эпохи Возрождения, гуманист; по специальности юрист, некоторое время был членом парламента (высшего провинциального суда) в Бордо; в своих трудах выступал против богословия и догматизма, выдвинул этический идеал жизни согласно велениям матери-природы, рассматривал человека как самую большую ценность, ставил разум выше авторитета.

Монтень останавливался на постоялом дворе «Медведь» (ит. «Dell’Orso») 30 ноября 1580 г., о чем он пишет в своем «Дневнике путешествий» в Италию, Швейцарию, Германию, впервые изданном в 1774 г.

Афоризм «Что я знаю?» содержится во второй книге основного труда Монтеня «Опыты» («Essais»), вышедшей в 1580 г., в главе XII — «Апология Раймунда Сабундского».

… пройдет еще шесть тысяч лет — и явится новый скептик, который скажет: «Может быть!» — Слова «Может быть!» были сказаны перед смертью французским писателем-гуманистом Франсуа Рабле (1494–1553), автором романа «Гаргантюа и Пантагрюэль» (1532), энциклопедического памятника французского Возрождения.

… Павел Третий … завещал эти обширные земли сыну, герцогу Пармскому… — Имеется в виду Пьетро Луиджи Фарнезе (1503–1547) — незаконный, но признанный сын Павла III (см. примеч. к гл. XXXIX), который способствовал передаче ему нескольких итальянских мелких герцогств, а в 1545 г. пожаловал ему в лен Пьяченцу, Парму и Новару, относившиеся к папским владениям.

Церковь святого Иеронима — одна из красивейших в Риме; была построена, по-видимому, в кон. XVI — нач. XVII в.; находилась неподалеку от дворца Фарнезе; в нач. XIX в. была перестроена.

… Ревнуя свою сестру Лукрецию, Чезаре Борджа убил своего брата, герцога Гандийского… — Лукреция Борджа (1480–1519) — дочь папы Александра VI и сестра Чезаре Борджа (см. примеч. к гл. XXXVI); отличалась необыкновенной красотой, но была бесхарактерной, что сделало ее орудием интриг отца и брата, любовницей которых она была.

Герцог Гандийский, Джованни Борджа, был соперником Чезаре Борджа не только в любви к их сестре Лукреции, но и в получении милостей и доходных должностей от папы Александра VI; в 1496 г. он был убит бандитами, нанятыми братом, а тело его утоплено в Тибре. Это убийство (как и другие преступления семейства Борджа) подробно описано Дюма в очерке «Борджа», входящем в сборник «Знаменитые преступления».

… от дворца Корсики до конца Рипетты… — Рипетта — одна из главных улиц в центре левобережной части Рима; проложена в нач. XVI в.; начало берет на Народной площади.

Церковь Санта Мария дель Пополо — построена на пьяцца дель Пополо в самом кон. XI — нач. XII в. неподалеку от могилы Нерона, чтобы очистить оскверненное место. В 1227 г. на пожертвования граждан Рима было возведено новое здание церкви, которая стала называться «Народной» (дель Пополо), — а также, по-видимому, дала название площади и воротам; в XV — нач. XIX в. неоднократно перестраивалась и достраивалась многими выдающимися мастерами.

… догоните нас на дороге в Ла Сторту. — Ла Сторта — селение к северо-западу от Рима, первая почтовая станция от Рима в этом направлении.

Улица Бабуино — находится на левом берегу Тибра; одна из центральных магистралей Рима, ведет от Народной площади в юго-восточном направлении, к площади Испании.

… вышли из Рима через Народные ворота. — Эти декоративные городские ворота на пьяцца дель Пополо построены в сер. XVI в.

L

… сделали привал в Альбано. — Альбано — см. примеч. к предисловию.

… С холма хорошо был виден Рим и вся долина вплоть до Остии. — Остия — морская гавань Рима в устье реки Тибр, в 25 км к юго-западу от города.

… сразу же направится в Сан Карло на благодарственное богослужение. — То есть в церковь святого Карла на Корсо.

… под холмом Альбано, там, где за тысяча восемьсот пятьдесят лет до этого произошла ссора Клодия с Милоном, осталась Аппиева дорога. — Публий Клодий Пульхр (ок. 92–52 до н. э.) — древнеримский политический деятель, народный трибун 58 г. до н. э., сторонник Юлия Цезаря; проводил демагогическую политику, опираясь на вооруженные отряды рабов и гладиаторов; отличался беспринципностью и скандальным образом жизни; погиб в случайной стычке с отрядом Милона.

Милон — Тит Анний Милой Папиан (95–48 до н. э.), народный трибун 57 г. до н. э.; занимал также ряд других выборных должностей; сторонник сената и личный враг Клодия, которому нанес смертельный удар во время схватки их приспешников; в 48 г. до н. э. поднял восстание против Цезаря и был убит в бою.

… Тюильри, откуда после 10 августа все разбежались… — Тюильри — королевский дворец в Париже, построенный во второй пол. XVI в.; в кон. XVIII и в XIX в. — главная резиденция французских монархов; в 1871 г., во время событий Парижской коммуны, основная часть дворца была уничтожена пожаром.

10 августа 1792 г. в Париже произошло народное восстание, которое привело к аресту короля Людовика XVI, заключению его в замок Тампль и свержению монархии. Перед штурмом король с семьей бежали из дворца и укрылись в Национальном собрании. Защитники дворца покинули его в результате штурма.

… лепестки они кидали в воздух, как в праздник Тела Господня. — Имеется в виду католический церковный праздник в честь таинства пресуществления (превращения) вина и хлеба в кровь и тело Христа («святые дары»); установлен в 1264 г.; отмечается в девятое воскресенье после Пасхи, т. е. во второе воскресенье после Троицы.

… военный оркестр… играл самые жизнерадостные мелодии Чимарозы, Перголезе и Паизиелло… — Чимароза — см. примеч. к предисловию.

Перголезе, Джованни Баттиста (настоящая фамилия — Драги; 1710–1736) — итальянский композитор родом из города Пергола в области Марке, где жили предки композитора; автор ораторий, опер, комических опер и интермедий, которые с течением времени стали исполняться как самостоятельные произведения.

Паизиелло, Джованни (1740–1816) — итальянский композитор, создавший более ста опер, несколько симфоний, многочисленные пьесы для камерного оркестра; был известен и как автор духовной музыки; в 1776–1784 гг. служил капельмейстером при дворе Екатерины II, в начале следующего века жил в Париже и был любимым композитором Наполеона Бонапарта.

… аллеи, ведущие к церквам Святого Креста Иерусалимского и Санта Мария Маджоре… — То есть улицы Базилики святой Марии Маджоре, находящейся в восточной части древнего Рима. Церковь Святого Креста Иерусалимского — одна из старейших в Риме; построена святой Еленой (сер. Ill в. — 335?), матерью императора Константина I Великого (см. примеч. к гл. XXXVIII), в память о нахождении ею в Иерусалиме креста, на котором был распят Христос; перестроена в XIII и XVIII вв.

Церковь Санта Мария Маджоре («Большой храм святой Марии») — находится в восточной части императорского Рима; заложена в сер. IV в., неоднократно перестраивалась, реставрировалась и достраивалась в V, XIII, XVI и XVIII вв. многими выдающимися итальянскими архитекторами; обладала самой высокой колокольней в Риме и считалась старшей среди всех церквей Рима, посвященных Богоматери. Название «Маджоре» получила как по своей величине, так и по почитанию верующими.

… направились напрямик к древней базилике… — Базилика — один из типов христианских храмов: здание в форме вытянутого прямоугольника, разделенного рядами колонн на несколько помещений; ведет свое происхождение от древнеримских судебных зданий.

Здесь речь идет о соборе Сан Джованни ди Латерано (святого Иоанна Латеранского) — старейшей христианской церкви в Риме, «матери и главы всех церквей в Городе и мире»; построена императором Константином I первоначально в качестве домового храма Латеранского дворца (некогда принадлежавшего старинному роду Плавтов Латеранов и подаренного императором Константином I римскому епископу); отдельное здание сооружено в 311–314 гг.; неоднократно достраивалась и перестраивалась; современный главный фасад воздвигнут в 1735 г.; храм является собственным кафедральным собором римских пап; обладает богатым внутренним убранством и многочисленными христианскими реликвиями.

… благотворителем который был Гених IV, а каноником стал Фердинанд — в качестве его внука. — Каноник — в католической и англиканской церкви член капитула (коллегии, состоящей при епископе или настоятеле епископского собора или другой крупной церкви). В средние века каноником могли быть и представители местной знати.

Хотя Фердинанд IV назван здесь внуком Генриха IV (см. примеч. к гл. IV), их родство гораздо более отдаленное: Фердинанд был потомком основателя династии только в шестом колене.

… она находилась в доме Пилата… — О Пилате см. примеч. к гл. XLV.

… Христос, направляясь в преторий, касался ее своими босыми окровавленными ногами… — Преторий — первоначально палатка главнокомандующего и плац, на котором он вершил суд и расправу над подчиненными; позднее — судебное учреждение вообще и место суда.

… полюбовался великолепным обелиском, воздвигнутым в Фивах Тутмосом II и пощаженным Камбизом, который низвергнул или повредил все прочие памятники. — Здесь допущена неточность, которая повторялась в старых путеводителях по Италии и, возможно, оттуда перешла в роман: фиванский обелиск, о котором идет речь, был воздвигнут фараоном Тутмосом III (род. ок. 1504 г. до н. э.; царствовал самостоятельно ок. 1483–1450 до н. э.) перед храмом бога Амона.

Тутмос II (ок. 1520 — ок. 1504 до. н. э.) — отец Тутмоса III.

Рассказы античных авторов о варварстве персидского царя Камбиза (см. примеч. к гл. II), чаще всего основанные на египетских источниках, содержат много преувеличений.

… Впоследствии этот обелиск был вывезен Константином… — По приказу Константина Великого этот обелиск высотой 32,5 м сплавили по Нилу, но успели довезти только до Александрии.

… а при раскопках извлечен из Большого цирка. — После смерти Константина обелиск по морям и Тибру был доставлен в Рим, где его установили в Большом цирке; в XVI в. обелиск, разбитый на части и ушедший глубоко в землю, был по приказу папы Сикста V реставрирован и водружен на Латеранской площади.

Большой цирк был воздвигнут в долине между холмами Палатином и Авентином, по преданию, царем Луцием Тарквинием Древним (правил в 616–578 гг. до н. э.), а на самом деле, скорее всего уже при республике (VI–V вв. до н. э.); первоначально это было даже не строение, но приспособленная для зрелищ часть естественного рельефа; перестроен Цезарем в виде трехъярусного амфитеатра, вмещавшего, если верить современникам, до 200 тыс. зрителей; не сохранился.

… направился по длинной улице Сан Джованни ди Латерано, полого спускающейся к Колизею… — Колизей (лат. colosseus — «громадный») — построенный в 75–80 гг. I в. н. э. в Риме амфитеатр для гладиаторских боев и конных ристаний; вмещал 50 тыс. зрителей.

… выехал на площадь Траяна, где высилась знаменитая колонна… — См. примеч. к гл. XXXVI.

… затем повернул направо на Корсо и с площади Венеции, что на другом конце той же улицы имеет себе пару — Народную площадь, спустился к площади Колонны… — Корсо — средняя из трех центральных магистралей, расходящихся лучами от пьяцца дель Пополо; торговая улица, проходящая через аристократические кварталы; известна с античных времен.

Площадь Венеции — находится на южном конце Корсо у подножия Капитолийского холма; название получила от построенного на ней в XV в. дворца Венеции, в котором помещалось посольство Венецианской республики при папском дворе; в XX в. на ней воздвигнут грандиозный мемориал в честь Виктора Эммануила II (1820–1878), короля Сардинского королевства (Пьемонта) с 1849 г., а с 1861 г. первого короля объединенной Италии.

Народная площадь (см. примеч. к гл. XLVIII) находится на северном конце Корсо.

Площадь Колонны размещается в средней части Корсо; окружена дворцами средневековой аристократии; спланирована в XVII–XVIII вв. вокруг античной колонны в честь побед императора Марка Аврелия (см. примеч. к гл. V) над германцами.

… направился по виа делла Скрофа, где стоит церковь святого Людовика Французского… — Улица Скрофа продолжает улицу Рипетта в южном направлении.

Церковь святого Людовика Французского — главный храм французских католиков в Риме; построена в 1589 г.

… потом поехал по громадной площади Навона, мимо Агонального форума римлян… — Площадь Навона — вытянутая в плане площадь на левом берегу Тибра несколько западнее южного конца улицы Скрофа; расположена на месте античного стадиона и повторяет его очертания; спланирована в XVII в. и со всех сторон окружена зданиями, составляющими единый архитектурный ансамбль; богато украшена статуями, фонтанами и возвышающейся посередине церковью XVII в.

Атональный форум (от лат. agon — «цирковая борьба») — большой стадион, построенный императором Домицианом (см. примеч. к гл. XXXI) на том месте, где теперь находится площадь Навона.

… миновав дворец Браски, что напротив Паскуино… — Дворец Браски — построенный в кон. XVIII в., расположен у юго-западного угла площади Навона; во второй пол. XIX в. был занят государственными учреждениями; построен для герцога Браски, племянника папы Пия VI (см. примеч. к гл. IV).

Паскуино — статуя, относящаяся к III в до н. э. и обнаруженная в Риме во время археологических раскопок (1501); была установлена недалеко от того места, где потом был построен дворец Браски. Согласно традиции, ее название каким-то образом связано с именем римского жителя (по разным версиям, портного, цирюльника, учителя и т. д.); от этого имени получили свое название прикреплявшиеся к статуе тексты, которые содержали сатирические стихи или прозу, написанные на латинском языке или на римском диалекте итальянского языка; эти тексты стали называться «паскуинатами» (пасквилями); они высмеивали и порицали пап, папскую курию, кардиналов и правительство; такого рода произведения были популярны в Риме на протяжении длительного времени — с XVI по XIX вв.

… достиг Кампо ди Фьори и дворца Фарнезе… — Кампо ди Фьори — небольшая площадь на левом берегу Тибра, с северо-восточной стороны дворца Фарнезе (см. примеч. к гл. XLIX).

… великолепного здания, шедевра трех величайших зодчих — Сангалло, Виньолы и Микеланджело… — Сангалло — см. примеч. к гл. XLIX.

Виньола — Джакомо Бароцци да Виньола (1507–1573), знаменитый итальянский живописец и архитектор, ученик Антонио да Сангалло Младшего, автор проектов различных сооружений в Болонье, Пьяченце и Риме; в период понтификата Юлия III (в миру — Джованни Мария Чокки дель Монте; 1487–1555; папа с 1550 г.) получил должность главного папского архитектора, участвовал в сооружении собора святого Петра.

Микеланджело — см. примеч. к гл. XXXIX.

… большой галерее, расписанной Аннибале и Агостино Караччи и их учениками. — Караччи — братья Агостино (1557–1602) и Аннибале (1560–1609) — итальянские художники; основали (вместе со своим кузеном Лодовико; 1555–1619) известную Болонскую школу, носившую название «Академия ищущих новые пути» («Accademia degli incamminati»). Самым талантливым и знаменитым среди братьев Караччи был Аннибале. Фресками, выполненными Караччи и их учениками в 1595–1597 гг., украшен потолок грандиозного центрального зала дворца Фарнезе в Риме; однако наиболее сложной по замыслу является роспись галереи того же дворца. Караччи работали во дворце в 1597–1606 гг. и создали в его т. н. «большой галерее» (62 фута в длину и 19 в ширину) великолепные фрески на сюжеты античной мифологии.

… получили вознаграждение в пятьсот золотых экю… — Экю — старинная французская монета; до 1601 г. чеканилась из золота, с 1641 г. — из серебра и стоила 3 ливра.

… Покиньте же, Ваше Святейшество, скромное жилище в картезианском монастыре… — Папа Пий VI был изгнан из Рима республиканцами в январе 1798 г. После кратковременного пребывания в городе Сиена (южнее Флоренции, в Тоскане) он был заточен в монастыре Чертоза дель Галлуццо, который покинул 1 апреля 1799 г.

Картезианский монастырь — обитель ордена картезианцев, возникшего в XI в. католического монашеского ордена со строгим уставом (доходы ордена должны были употребляться на строительство церквей, монастыри его славились гостеприимством и благотворительностью); название получил от монастыря Шартрёз (Chartreuse) в Восточной Франции, куда для отшельнической жизни удалились основатели ордена.

… на крыльях херувимов, как наша Богоматерь Лоретская, снизойдите в Ватикан… — Согласно преданию, когда возникла угроза разрушения турками дома, в котором жила в Назарете Богоматерь, этот Святой дом (Santa Casa) был перенесен ангелами сначала (1241) в Далмацию, а затем (10 декабря 1295 г.) в Италию, в лавровую рощу (лат. laurentum). Рядом со Святым домом возник небольшой городок, носящий название Лорето (провинция Марке, недалеко от Анконы). Лоретская христианская святыня привлекала к себе многочисленных паломников, которые верили, что Святой дом перенесли на своих крыльях ангелы, исполнявшие божественное повеление; в кон. XV в. это чудо было признано папой Сикстом IV (см. примеч. к гл. XLVII). Соответствующий праздник (10 декабря) был установлен в кон. XVIII в.

… Король ненадолго остановился у театра Арджентина… — Римский театр Арджентина был открыт в 1732 г.; первое время там давались оперные и драматические спектакли, но с 1739 г. его репертуар составляли оперы-сериа и балетные дивертисменты.

… где должны были спеть кантату в его честь. — Кантата (от ит. cantare — «петь») — произведение торжественного или лирико-эпического характера, состоящее из нескольких номеров и исполняемое солистами и хором в сопровождении оркестра.

… потом поднялся на самую вершину Пинчо… — Пинчо — покрытый садами холм, возвышающийся над пьяцца дель Пополо.

… от Народной площади до пирамиды Кая Цестия… — Имеется в виду памятник в виде пирамиды, который был воздвигнут родственниками римского претора (должностного лица судебного ведомства) Кая Цестия (ум. ок. 43 г. до н. э.), известного как противника Марка Антония (см. примеч. к гл. XXXII); находится около ворот Сан Паоло в Аврелиановой стене.

LI

… костер сложен из дерева Свободы… — Дерево Свободы — см. примеч. к гл. XI.

… кинулись собирать королевские карлино, дукаты и пиастры… — Карлино, пиастр — см. примеч. к гл. XXVIII и XXI.

Дукат — см. примеч. к гл. VII.

… «Революции подобны Сатурну: они пожирают собственных детей», — сказал Верньо. — Сатурн — в древнеримской мифологии одно из древнейших божеств, первоначально бог земледелия, в позднейшее время его отождествляли с гр. Кроном (или Кроносом), богом неумолимого времени; в борьбе за власть над миром сверг и искалечил своего отца Урана. Так как Сатурну было предсказано, что он будет свергнут одним из своих детей, то он проглатывал новорожденных, но все же был низринут своим сыном Зевсом (рим. Юпитером) и заточен в подземном царстве.

Верньо, Пьер Виктюрьен (1753–1793) — деятель Французской революции; депутат Конвента, один из лидеров жирондистов; был казнен.

Процитированные слова содержались в речи Верньо в Конвенте 13 марта 1793 г.

… подумали о тополе с площади Ротонды… — Небольшая по размерам площадь Ротонда находится на левом берегу Тибра между Корсо и площадью Навона; известна круглой церковью в форме ротонды, переделанной из античного храма, и установленным на ней древним египетским обелиском.

… оба чиновника жили как раз поблизости: один на улице Магдалины, другой на улице Пие ди Мармо… — Улицы Магдалины и Пие ди Мармо расположены в бедной части города между Корсо и площадью Навона.

… одна из них изображала жертвоприношение Авраама, другая — Агарь и Измаила, заблудившихся в пустыне… — Согласно Библии, праотец Авраам был готов принести в жертву Богу своего сына Исаака, но в последний момент ангел остановил его руку с жертвенным ножом и указал на запутавшегося в кустах барана, который и был предан всесожжению (Бытие, 22: 6–13).

Агарь — египтянка, рабыня Авраама и его наложница, родившая ему сына Измаила. Когда жена Авраама Сарра стала притеснять Агарь (еще до ее родов), та бежала в пустыню. Но там ее нашел ангел, предрек ей рождение сына, его судьбу, и повелел вернуться к хозяйке (Бытие, 16: 1–16). Измаил, которому была предначертана судьба одиночки-изгоя (в этом смысле имя его стало нарицательным), вместе с матерью по проискам Сарры был изгнан отцом, удалился в пустыню, где стал впоследствии родоначальником аравийских племен (Бытие, 21: 9–21). Уйдя от Авраама, Агарь и Измаил заблудились и умирали от голода и жажды, но посланный Богом ангел создал для них колодец.

… нашему архиепископу Капече Дзурло, кого я сильно подозреваю в приверженности к якобинству… — Поддержка кардиналом Капече Дзурло (см. примеч. к гл. IV) действий Шампионне стала результатом обстоятельств, в которых он оказался. Капече Дзурло никогда не был сторонником якобинцев, но испытывал страх перед неистовством лаццарони и угрозами французов, считавшими церковь оплотом старого режима.

Ариола — см. примеч. к гл. XXII.

… их повесит палач на площади Замка Святого Ангела… — Площадь Замка Святого Ангела находится напротив замка, на противоположном, левом берегу Тибра.

… напротив Папской улицы, между аркой Грациана и Валентиниана и Тибром. — Валентиниан — Флавий Валентиниан I (321–375), римский император, провозглашенный войском в 365 г.; по существу, принял на себя управление только западной частью Империи; укрепил положение границ в борьбе с наступлением варваров; проявлял широкую веротерпимость.

Грациан (359–383) — сын Валентиниана I, римский император с 375 г.; успешно противостоял натиску варваров на границах; отошел от веротерпимости отца, решительно поддерживал христиан и сурово преследовал язычников; был убит заговорщиками.

Арка Валентиниана и Грациана была воздвигнута на левом берегу Тибра напротив замка Святого Ангела у одноименного моста (см. примеч. к гл. XLIX).

… Тюрьма стояла до 1848 года, когда ее разрушили в связи с провозглашением республики, которой суждено было просуществовать даже меньше, чем республике 1798 года. — Имеется в виду Римская республика, провозглашенная 9 февраля 1849 г. в ходе итальянской революции 1848–1849 гг. 16 ноября 1848 г. в Риме произошло народное восстание, после которого Пий IX (в миру — Джованни Мария, граф Мастаи Феретти; 1792–1878; папа с 1846 г.) согласился на установление в Папской области светского правления. Однако 25 ноября он бежал в Гаэту, откуда обратился к католическим державам с просьбой о помощи. Власть в Риме перешла к республиканцам, которые провели ряд мероприятий против церкви и в пользу городских низов. Однако они не ликвидировали феодальные отношения в сельских местностях Папской области, не провели аграрную реформу и, следовательно, не привлекли на свою сторону крестьянство, а оставаясь изолированными, не смогли, несмотря на ряд побед, противостоять начавшейся в марте 1849 г. интервенции Франции, Австрии, Испании и Неаполитанского королевства. 2 июля 1849 г. французские войска вступили в Рим и 14 июля была восстановлена власть папы.

Трастевере (от ит. trans — «за», Tevere — «Тибр»; букв. «Затибрье») — квартал Рима, лежащий за Тибром, т. е. на правом берегу, отделенный рекой от основной части города; в XVIII в. — южная окраина, населенная беднотой.

… так их и повезли в церковь Сан Джованни… — Церковь Сан Джованни (Сан Джованни ди Фьорентини — святого Иоанна Флорентийского) — храм, построенный в Риме в нач. XVI в. (фасад — в 1725 г.) выходцами из Флоренции; находится на левом берегу Тибра у Флорентийского моста (соврем, мост Мадзини), на набережной Сангалло.

… проезжал по улице Джулиа… — Улица Джулиа расположена на левом берегу Тибра неподалеку от набережной; в конце ее находится церковь Сан Джованни ди Фьорентини.

LII

… от Мерджеллины до моста Святой Магдалины и от монастыря святого Мартина до Мола. — То есть с запада на восток и с севера на юг.

Мерджеллина — см. примеч. к гл. IV.

Мост Святой Магдалины — см. примеч. к предисловию.

Картезианский монастырь святого Мартина, один из самых богатых в Италии, находился около замка Сант’Эльмо, к востоку от него.

Святой Мартин (ок. 316 — ок. 397/400) — епископ города Тур во Франции (с 371 г.), славившийся своей добротой. Согласно легенде, еще будучи простым солдатом, он встретил зимой раздетого нищего и, разорвав свой плащ, отдал несчастному половину. На следующую ночь к нему во сне явился сам Бог, сказал, что это его Мартин спас от холода, и вернул половину плаща.

… на Липарские острова и на Сицилию были отправлены быстроходные суда… — О Липарских островах см. примеч. к гл. XIII.

… отпускал остроты, мало похожие на аттические… — то есть грубые, тяжелые. В древности жители области Аттика в Средней Греции считались людьми тонкими и остроумными; возникло даже выражение «аттическая соль», означающее язвительное остроумие.

… сегодня воскресенье Адвента… — Адвент (от лат. adventus — «приход», «пришествие») — в католической церкви особый период, предшествующий Рождеству Христову, время приготовления к этому празднику, которое должно сопровождаться постом, покаянием и молитвами. Обычай Адвента установился, по-видимому, в VI в.; занимает примерно четыре недели, здесь имеется в виду воскресенье первой из них. У православной церкви Адвенту по времени соответствует рождественский пост.

… они звали ее Нике, считали ее дочерью Силы и Доблести, уделяли ей место, наравне с Фемидой, в свите Юпитера. — Нике (Ника) — в древнегреческой мифологии богиня победы, дочь титана Палланта и океаниды Стикс; ее сестры: Сила, Мощь и Рвение — божества, приближающие победу; изображалась обычно в виде крылатой девушки. Нике — непременный атрибут верховного бога Зевса-Юпитера и Афины Паллады (см. примеч. к гл. XXX): они изображаются с ее фигуркой в руках.

Фемида (Темида, Темис) — древнегреческая богиня правосудия; обычно изображалась с рогом изобилия в руках, весами и повязкой на глазах — знаком ее беспристрастия.

«Vae victis!» («Горе побежденным!») — ставшие крылатым выражением слова вождя племени галлов: он произнес их, нагло добавив свой меч к неверным гирям на весах, отвешивавших золото, которое Древний Рим должен был уплатить галлам в 390 г. до н. э. за снятие осады с города. Этот эпизод рассказан Титом Ливием (см. примеч. к гл. XXXVI): «История», V, 48, 8–9.

… лущат греческий, как бобы, и просеивают латынь, как муку! — Вероятно, это намек на Академию делла Круска — основанную во Флоренции в 1582 г. литературную академию, ставившую целью установление идеальных норм итальянского языка. Название ее дано от ит. crusca («отруби»); этим подчеркивалось, что Академия желает отделить чистую муку языка от отрубей.

LIII

Ахилл у Деидамии. — Ахилл (Ахиллес) — в греческой мифологии один из героев Троянской войны, сын героя Пелея и нереиды (морской нимфы) Фетиды; ему была предсказана жизнь, полная славы — но короткая, или длинная — но безвестная; пытаясь спасти сына от уготовленной ему судьбы, Фетида спрятала переодетого в женское платье сына на острове Скирос, царем которого был Ли-комед. Деидамия, дочь царя, стала возлюбленной Ахилла и, после того как греки с помощью хитрости опознали его и увезли в Трою, родила сына Неоптолема, которого она называла Пирром, помня о женском имени, которое носил его отец на острове Скирос — Пирра («Рыжеволосая»).

… Вот что орлы Троады поведали албанским ястребам. — Троада — область в северо-западной части полуострова Малая Азия, на которую распространялась власть царей Трои (Илиона), великого города, разрушенного героями Греции.

… возник союз между морской богиней по имени Фетида и фессалийским царем по имени Пелей. — Пелей — один из героев древнегреческой мифологии; изгнанный с родины за убийство брата, стал царем города Фтия в Фессалии (Северная Греция).

… Нептун и Юпитер хотели взять Фетиду в жены… — Верховный бог Зевс (рим. Юпитер) хотел взять в жены нереиду Фетиду, но испугался пророчества, что любой рожденный ею сын будет могущественнее отца. За Фетидой ухаживал и бог моря Посейдон (рим. Нептун), но и он испугался этого пророчества. Поэтому было решено отдать ее в жены смертному Пелею, дабы дети их были смертными. Фетида могла сделать своего сына Ахилла неуязвимым, но не бессмертным.

… они уступили ее сыну Эака. — Эак — в древнегреческой мифологии сын Зевса и речной нимфы Эгины, дочери Асопа; отец Пелея, царь острова Эгина; основатель рода Эакидов; славился как самый благочестивый и справедливый царь.

… всех она одного за другим бросила в костер… — Фетида не убивала шестерых своих сыновей от Пелея, а лишь выжигала все, что в них было смертного, отправляя затем на Олимп. Ахилл был их седьмым сыном.

… Пелей вырвал младенца у нее из рук и убедил не убивать его, а только окунуть в воды Стикса… — Пелею удалось выхватить у Фетиды сына, когда все тело ребенка, за исключением лодыжки, она уже сделала неуязвимым, закалив на огне и натерев амброзией; оскорбленная вмешательством Пелея, Фетида покинула мужа.

По другому варианту мифа, по-видимому позднейшему, Фетида сделала сына неуязвимым, окуная его в воды Стикса. При этом она держала Ахилла за пятку, и лишь та осталась уязвимой (отсюда возникло выражение «ахиллесова пята»).

Стикс (гр. stix — «ненавистный») — в греческой мифологии божество одноименной реки в царстве мертвых и сама река.

… Фетида выпросила у Плутона позволение спуститься — один-единственный раз — в преисподнюю… — О Плутоне см. примеч. к гл. XV.

… тебе не понадобится, как Улиссу, показать мне меч, чтобы напомнить, что я мужчина. — Улисс (рим. Одиссей) — один из храбрейших греческих героев Троянской войны, славившийся также мудростью и хитроумием; после взятия Трои десять лет скитался по морям, пока добрался до родины.

Разведав местопребывание Ахилла, Одиссей прибыл на Скирос под видом купца и среди прочих товаров предложил царским дочерям меч и копье. Во время торга его спутники затрубили тревогу — девушки разбежались, а Ахилл, схватив оружие, бросился в бой и, таким образом, был узнан.

… они слушаются и впредь будут слушаться лишь потомков великого Скандербега. — О Скандербеге см. примеч. к гл. IX.

… молится Панагии за французов… — Панагия (гр. «Всесвятая») — церковный эпитет Богородицы в православии, к которому относилась часть албанцев.

… столько дураков, — не считая тех, что из Аверсы… — Аверса — см. примеч. к гл. I.

… ноги ее, как у нимфы Дафны, не в силах были оторваться от земли. — Дафна, преследуемая влюбленным Аполлоном (см. примеч. к гл. III), взмолилась о помощи к богам и была превращена в лавр.

LIV

… Чивита Кастеллана, которую долгое время ошибочно принимали за древние Вейи… — Вейи — богатый и могущественный этрусский город-государство; после длительной войны с Римом (406–396 до н. э.) город был взят римлянами и разграблен, а жители его порабощены; находился в 17 км к северу от Рима, около соврем. Изола ди Фарнезе.

… развалины, обнаруженные неподалеку от города, являются, вероятно, руинами Фалерий. — Фалерии — древний город этрусков; в 293 г. до н. э. был после длительной борьбы с римлянами покинут жителями и разрушен.

Развалины Фалерий действительно находятся около Чивита Кастеллана.

… крепость, построенную Александром VI… — Об Александре VI см. примеч. к гл. XXXVI.

… Генерала Лемуана с пятьюстами штыков он направил в ущелье Терни… — Лемуан, Луи (1754–1842) — французский генерал (1795); начал службу солдатом королевской армии; участник революционных войн; в 1798 — нач. 1799 г. участвовал в боях с неаполитанской армией и одержал несколько побед.

Терни (см. примеч. к гл. XXIII) находится в 50 км к северу от Чивита Кастеллана.

… сказал ему, как Леонид спартанцам: «Вы идете на смерть!» — См. примеч. к гл. XLIX.

… Казабьянка и Руска получили такой же приказ относительно ущелий Асколи… — Казабьянка, Рафаэль, граф де (1738 — после 1819) — французе кий генерал, по рождению корсиканец; участник революционных войн; в 1798 г. служил в Римской армии под командой Шампионне; во время Империи — сенатор; после падения Наполеона перешел на сторону Бурбонов.

Руска, Франческо Доменико (по другим источникам — Жан Батист Доменик; 1759–1814) — французский генерал (1796), родом из княжества Монако, врач по специальности; как сторонник революционных идей, вынужден был бежать во Францию, где вступил в армию; в 1796–1799 гг. участвовал в военных действиях в Италии; затем сражался в войсках Наполеона, служил при вице-короле Италии, пасынке императора — принце Евгении Богарне (1781–1824).

Асколи — см. примеч. к гл. XXIII.

… он поспал нарочных к генералу Пиньятелли, занятому размещением своего римского легиона между Читтадукале и Марана… — Пиньятелли, Франческо, князь ди Стронголи (1775–1853) — деятельный участник Неаполитанской революции; начал свою военную карьеру в Австрии, затем вступил в ряды французской республиканской армии; в период существования Римской республики командовал т. н. римским легионом добровольцев-республиканцев из Рима, присоединившихся к французский армии, и способствовал разгрому неаполитанской королевской армии у Чивита Кастеллана; вместе с Шампионне вступил в Неаполь, где исполнял обязанности члена различных военных комиссий при Временном правительстве; оставил Неаполь вместе с Макдональдом, избежав тем самым виселицы; вернулся на родину во время правления Жозефа Бонапарта и оставался там при Мюрате; в 1815 г. удалился от политической деятельности, но в 1848 г. был назначен командующим национальной гвардией.

Читтадукале (букв. «Город герцога») — город к северо-востоку от Чивита Кастеллана, в 7 км к востоку от Риети (см. примеч. к гл. XXIII), в средней части долины реки Велино; название города связано с историей его возникновения на земле, пожалованной герцогу Роберту Калабрийскому в 1309 г.

Марана — селение на реке Атерно, в 25 км к северо-востоку от Читтадукале.

… с приказом выступить … и соединиться с польским генералом Княжевичем… — Княжевич, Карл (1762–1842) — польский генерал, родом из Курляндии; произведен в генералы на поле сражения во время польского национального восстания 1794 г.; в период военной кампании 1798–1800 гг. командовал одной из польских воинских частей французской армии, сформированных из эмигрантов в Италии (он вступил в нее в 1797 г.); в 1812 г. в составе Великой армии в качестве командующего дивизией принимал участие в походе Наполеона на Россию.

… который командовал 2-м и 3-м батальонами 30-й пехотной полу-бригады… — Полубригадами во французской армии во время ее реформирования в 90-х гг. XVIII в. стали называться пехотные полки; в нач. XIX в. им было возвращено старое наименование.

… двумя эскадронами 16-го драгунского полка… — Эскадрон — до сер. XX в. основная тактическая и административная единица кавалерии; появился в сер. XVI в.; первоначально подразделялся на несколько рот.

Драгуны — род кавалерии в европейских армиях в XVII — нач. XX в., предназначенный для действия как в конном, так и пешем строю. Название получили от изображения дракона (лат. draco) на их знаменах и шлемах, а по другим предположениям — от коротких мушкетов (фр. dragon), которыми они были вооружены.

… ротой 19-го полка конных егерей… — Конные егеря — вид легкой кавалерии в европейских армиях в XVIII–XIX вв.; предназначались для разведки и рейдов в тыл противника.

… командиру бригады Лаюру было приказано разместиться с 15-й полубригадой в Риньяно перед Чивита Кастеллана… — Лаюр, Луи Жозеф (1763–1853) — французский военачальник, по происхождению бельгиец, участник Брабантской революции 1790–1791 гг.; затем вступил в бельгийский легион французской армии; в 1798–1799 гг. командовал бригадой в Италии; был тяжело ранен в бою, что положило конец его военной карьере.

Риньяно (точнее: Риньяно Фламинио) — селение в 10 км к юго-востоку от Чивита Кастеллана, на Фламиниевой дороге.

… а генералу Морису Матьё отправиться в Виньянелло, чтобы не дать неаполитанцам занять Орте и помешать их переправе через Тибр. — Матьё — см. примеч. к гл. XLVIII.

Виньянелло — селение в 18 км к северо-западу от Чивита Кастеллана.

Орте — город на реке Тибр, в 22 км к северу от Чивита Кастеллана; в средние века вследствие своего выгодного стратегического положения был объектом феодальных споров; в 1384 г. отошел к папским владениям.

… послал курьеров на дороги в Сполето и Фолиньо… — Сполето — город в области Умбрия (провинция Перуджа), в 60 км к северо-востоку от Чивита Кастеллана; известен с античных времен; в средние века главный город одноименного герцогства; в XIII в. вошел в состав папских владений.

Фолиньо — город в области Умбрия (провинция Перуджа). в 25 км к северу от Сполето; в древности — важный экономический центр Римской империи; с 1439 г. — владение римских пап.

… он должен был бы вызвать в Перуджу корпус генерала Назелли, доставленный в Ливорно Нельсоном… — См. примеч. к гл. XLVII.

… жители окружающих городов, то есть Риети, Отриколи и Витербо… — Риети — см. примеч. к гл. XXIII.

Отриколи — городок в 15 км к северу от Чивита Кастеллана.

Витербо — город в 30 км к северо-западу от Чивита Кастеллана.

…на великолепном мосту с двойной аркадой, перекинутом через Риомаджоре и возведенном в 1712 году кардиналом Империалы… — Речь идет о мосте Клементино, построенном в 1709 г. через реку Риомаджоре, приток Тибра, и названном в честь папы Климента XI (в миру — Джованни Франческо Альбани; 1649–1721; папа с 1700 г.). Мост представлял собою шесть соединенных двухэтажных аркад.

… дух революции 1789 года, которому суждено было выродиться в преклонение перед одним-единственным человеком и в преданность ему. — Имеется в виду чрезвычайная популярность и восторженное отношение во Франции к Наполеону Бонапарту, возникшее после его блестящих побед в Италии в 1796–1797 гг. Вслед за установлением в 1799 г. режима его личной власти и провозглашением в 1804 г. Империи в результате новых успехов это восхищение усилилось. После падения Наполеона в 1815 г. память об императоре стала легендарной и превратилась в настоящий культ его имени.

… они ветераны Арколе и Риволи… — См. примеч. к гл. II.

… подобно тому как триста спартанцев, любя родину и свободу, чуть было не победили несметную армию Ксеркса… — Здесь имеется в виду битва при Фермопилах (см. примеч. к гл. XLIX).

Ксеркс I (ум. в 465 г. до н. э.) — персидский царь из династии Ахеменидов; правил с 486 г. до н. э.; в 480–479 гг. до н. э. возглавлял вторжение в Грецию, закончившееся его поражением.

Геродот (см. примеч. к гл. XXX) сообщает, что только сухопутная часть армии Ксеркса в походе на Элладу составляла 1 700 000 чел. («История», VII, 60) — число, явно преувеличенное.

… распорядился выдать на каждую роту по бочонку вина из Монтефьясконе… — Монтефьясконе — город в области Лацио, в 45 км к северо-западу от Чивита Кастеллана, между Витербо и Орвьето, у озера Бальсано; известен производством белого столового вина, отличающегося чрезвычайно оригинальным вкусом.

… полковые оркестры сыграли «Марсельезу» и «Походную песню». — «Марсельеза» — революционная песня; первоначально называлась «Боевая песнь Рейнской армии»; с кон. XIX в. — государственный гимн Франции; написана в Страсбуре в апреле 1792 г. поэтом и композитором, военным инженером Клодом Жозефом Руже де Лилем (1760–1836); под названием «Гимн марсельцев» (сокращенно «Марсельеза») в 1792 г. была принесена в Париж батальоном добровольцев из Марселя и вскоре стала популярнейшей песней Революции.

«Походная песня» — военная патриотическая песня эпохи Французской революции, созданная в 1794 г.; слова поэта Мари Жозефа Шенье (1764–1811), музыка композитора Этьенна Никола Меюля (1763–1817).

… приказал солдатам построиться в каре… — Каре (от фр. carre — «квадрат») — построение пехоты в виде квадрата или четырехугольника, строй каждой стороны которого обращен к неприятелю; применялось до сер. XIX в.

… между Отриколи и Канталупо… — Канталупо (Канталупо ин Сабина) — селение на правом берегу Тибра, восточнее Чивита Кастеллана, в 25 км к юго-востоку от Отриколи (см. примеч. выше).

… под командованием генерала Дюгема, недавно переведенного из Рейнской армии в Римскую. — О Дюгеме см. примеч. к гл. XLVIII.

… Дюгему хотелось сразу же показать солдатам с Тичино и Минчо, что он достоин командовать ими. — Тичино и Минчо — реки в Северной Италии, притоки реки По; они протекают через театр военных действий Итальянской кампании Бонапарта 1796–1797 гг., во время которых французская армия одержала блестящие победы над войсками Австрии и Пьемонта.

… с мужеством, какое десятью годами позже, при Ваграме, удивило императора… — Ваграм — селение около Вены, вблизи которого 5–6 июля 1809 г. произошло сражение между французскими и австрийскими войсками; Наполеон одержал в нем победу, решившую исход кампании. В этом сражении Макдональд (см. примеч. к предисловию) командовал соединениями, наносившими на второй день боя главный удар; за заслуги в этой операции он был удостоен звания маршала Франции.

… на дороге в Витербо, между Рончильоне и Монтероси… — Витербо — см. примеч. выше.

Рончильоне — небольшой город в 20 км к западу от Чивита Кастеллана и в 12 км к северо-западу от селения Монтероси.

… ты можешь, как Ричард Третий, предложить свою корону за коня! — Имеется в виду возглас Ричарда III, потерявшего в бою коня, из исторической хроники Шекспира «Король Ричард III»: «A horse! a horse! my kingdom for a horse!» (V, 4; «Коня! Коня! Корону за коня!» — перевод М. Донского).

Ричард III (1452–1485) — король Англии с 1483 г., из династии Йорков; достиг престола после многих преступлений; погиб в битве.

LV

… перед неодолимым порывом furia francese неаполитанцы стали отступать. — Словами furia francese («французская ярость») Макиавелли (см. примеч. к гл. XXXVI) охарактеризовал наступательный порыв французских войск в битве при Форново (6 июля 1495 г.) во время Итальянских войн 1494–1559 гг. Французы были атакованы при Форново войсками Венеции и Мантуи, имевшими огромное превосходство в силах, но отразили атаку и сумели пробить путь отступления на родину.

… по векселю, который сэр Уильям выписал на Английский банк… — Английский банк — акционерное финансовое предприятие, ставившее своей целью кредитные операции, в первую очередь — кредитование правительства; был основан в 1694 г. и в XVIII в. фактически выполнял функции государственного банка, получив право выпуска бумажных денег. В настоящее время — главный государственный эмиссионный банк Великобритании.

…со времени начала кампании 1792 года… — Военная кампания — совокупность боевых операций, проводимых в тот или иной период времени на самостоятельном театре военных действий. Здесь имеется в виду начало в апреле 1792 г. войны Франции против первой коалиции европейских государств. Однако, в строгом смысле этого понятия, в 1792 г. одновременно велось несколько кампаний, так как бои шли одновременно на достаточном удалении друг от друга: в Нидерландах, на Рейне, в Восточной Франции, в Северной Италии и т. д.

… отправился в Корнето охотиться на кабана… — Корнето — селение севернее Рима, в области Лацио (провинция Витербо); расположено на месте древнего города этрусков.

Дефиле — узкий проход между препятствиями (горами, болотами и т. п.), используемый обороняющимися войсками для задержания противника.

… где давали «Matrimonio segreto» Чимарозы… — См. примеч. к гл. XXV.

… и подходящий к случаю балет «Вступление Александра в Вавилон»… — То есть балет, написанный на сюжет о захвате Александром Македонским (см. примеч. к гл. II) в 331 г. до н. э. Вавилона.

Вавилон — город на реке Евфрат на территории современного Ирака; в XIX–VI вв. до н. э. — столица Вавилонского царства; в 538 г, до н. э. вошел в состав Персидской монархии Ахеменидов и стал одним из ее центров.

… пообедал в обществе своих приближенных — герцога д’Асколи, маркиза Маласпина, герцога делла Саландра… — Д’Асколи — см. примеч. к предисловию.

Маласпина — см. примеч. к гл. I.

Саландра — см. примеч. к гл. XXIV.

… главного конюшего князя де Мильяно… — Мильяно, Лофредо, князь де — неаполитанский дипломат, придворный Фердинанда IV; его главный конюший.

… своего духовника монсиньора Росси, архиепископа Никосийского… — Никосия — город в центральной части Сицилии.

… вызывали кастрата Веллути … ему перевалило уже за сорок… — Вероятно, имеется в виду Веллути, Джанбаттиста (1780–1861) — известный оперный певец, тенор, имевший великолепный голос и отличавшийся артистичной манерой исполнения, хотя во время действия романа ему было еще далеко до сорока.

В средние века в Западной Европе довольно часто кастрировали молодых певцов (особенно в церковных капеллах) для сохранения у них на всю жизнь голоса высокой тональности.

… затолкал в глотку такую лавину макарон, что ее можно было бы сравнить лишь с каскадом в Терни… — Это знаменитый Мраморный каскад около города Терни на левом притоке Тибра — реке Велино, круто спускающейся с Апеннинских гор севернее Рима; состоит из трех последовательных водопадов на искусственном канале, проведенном для стока вод озера Луко.

… Перед глазами у них был уже не король, а какой-то Паскуино, какой-то Марфорио… — Сатирические тексты, вывешенные на Паскуино (см. примеч. к гл. L), чаще всего были написаны в форме диалога с Марфорио, как римляне называли огромную полуразрушенную античную статую, представляющую собой изображение речного бога Тиберина; предполагается, что имя это произошло от названия одной из площадей Рима — Марсова форума, — где некоторое время возвышалась эта статуя, несколько раз менявшая свое местоположение (с 1894 г. находится в Капитолийском музее); в 1597 г. она была установлена у подножия Капитолийского холма и превратилась в своеобразный стенд, к которому римляне прикрепляли листы с текстами сатирических сочинений, высмеивавших правительство, знать, пап и кардиналов.

… даже хуже того — оскский шут, пульчинелла. — Оски — италийское племя, населявшее в сер. I тысячелетия до н. э. Кампанию; были покорены самнитами; в результате их смешения произошли кампанцы, отдаленные предки неаполитанцев.

LVI

… один из них, миновав Тальякоццо и Капистрелло, дойдет до Соры… — Капистрелло — селение в области Абруцци, в 18 км к юго-востоку от Тальякоццо (см. примеч. к гл. XXIII), вблизи истоков реки Лири. От Капистрелло до Соры (см. примеч. к предисловию) 35 км к юго-востоку вдоль берега Лири.

… другой, пройдя через Тиволи, Палестрину, Вальмонтоне и Ферентино, достигнет Чепрано… — Этот второй маршрут проходит южнее первого.

Палестрина — город в области Лацио (Римская провинция), в 40 км к юго-востоку от Тиволи (см. примеч. к гл. XXIII); в описываемое в романе время — зависимое от Ватикана герцогство.

Вальмонтоне (см. примеч. к гл. XLVIII) находится в 7 км к юго-востоку от Палестрины.

Ферентино — старинный город в области Лацио (провинция Фрозионе), в 30 км к юго-востоку от Вальмонтоне.

Чепрано (см. примеч. к гл. XXIII) находится в 30 км к юго-востоку от Ферентино.

… покончив со своими делами в Риме, должен был выйти через Понтийские болота на дорогу в Веллетри и Террачину. — Понтийские болота — см. примеч. к гл. XXIII.

Веллетри — см. примеч. к гл. XLVII.

Террачина — см. примеч. к гл. XXXVI.

… Превосходнейший брат мой, кузен, дядя, тесть… — Император Франц II был женат вторым браком на дочери Фердинанда и Марии Каролины — Марии Терезии (см. примеч. к гл. XVIII).

… кавалькада повернула направо вдоль крепостной стены Аврелиана, миновала ворота Сан Лоренцо, потом ворота Маджоре… — Стена Аврелиана — см. примеч. к гл. XLIX.

Ворота Сан Лоренцо — находились на восточной окраине города.

Ворота Маджоре — располагались у восточной окраины Рима, юго-восточней ворот Сан Лоренцо.

Константиновский орден Святого Георгия — см. примеч. к гл. XXXVIII.

Орден Марии Терезии — см. примеч. к гл. XXIII.

Орден Святого Януария — см. примеч. к гл. I.

LVII

… Дождем полились оды, кантаты, сонеты, акростихи, катрены, дистихи… — Ода — стихотворение, написанное в торжественном стиле в честь какого-либо важного события, а также воспевающее такое событие оркестрово-хоровое произведение.

Сонет — лирическое стихотворение, написанное в строгой стихотворной форме.

Акростих — см. примеч. к гл. XLI.

Катрен — четверостишие.

Дистих — самостоятельное двустишие.

… оно состояло из «Горациев» Доменико Чимарозы… — См. примеч. к гл. XXV.

… мудрому рыцарю Убальдо, который уже готов был стальным жезлом разогнать чудовищ, охраняющих вход во дворец Армиды… — Убальдо — персонаж поэмы Тассо «Освобожденный Иерусалим» (см. примеч. к гл. I), рыцарь-крестоносец; вместе со своим соратником Карлом, победив чудовищ, преградивших им путь, освободил из дворца волшебницы Армиды одного из вождей крестоносцев Ринальдо; не надеясь на силу стального меча Карла, Убальдо прибегнул к помощи волшебной лозы и свиста, устрашивших чудовищ; вступив в чертоги Армиды, Убальдо сумел убедить плененного ею рыцаря освободиться от сковывавших его чар и выполнить свой долг. Подвиг Убальдо описан в песнях пятнадцатой и шестнадцатой поэмы.

… у меня в Кумах, в Сант’Агата деи Готи и в Ноле имеются куда более древние могилы… — Кумы — древний город близ Неаполя, на побережье Тирренского моря, греческая колония, основанная, по преданию, в XI в. до н. э.; ныне сохранились только ее развалины.

Сант’Агата деи Готи — см. примеч. к гл. XXXIX.

Нола — древний город в Кампании (провинция Казерта), в 30 км к северо-востоку от Неаполя; его дважды осаждал Ганнибал; здесь умер император Август.

… весил более двухсот ротоли. — См. примеч. к гл. XXXI.

… Людовик XIV в своей самодержавной гордыне первый сказал «Государство — это я». — Согласно преданию, эти слова были сказаны Людовиком XIV на заседании Парижского парламента (высшего суда) 10 апреля 1655 г., когда, явившись туда в охотничьем костюме и с хлыстом в руках, он потребовал внесения в парламентские протоколы его распоряжений без всякого обсуждения. Английские историки приписывают эти слова, ставшие крылатыми, королеве Елизавете I (см. примеч. к гл. LXI).

… Юноше было только двадцать три года… — Реальному Де Чезари было в то время около 28 лет.

… Германский цезарь не может двинуть в поход двухсоттысячную армию… — Цезарь — титул императора Священной Римской империи германской нации.

LVIII

«Все потеряно, даже несть» — перефразированное крылатое выражение короля Франциска I (см. примеч. к гл. XLI).

… Вот кто заслуживал бы выпить этого превосходного бордо, я же достоин разве что асприно. — Бордо — группа высококлассных вин, преимущественно красных столовых, производимых в районе города Бордо в Юго-Западной Франции.

Асприно — слабое кислое белое вино, производимое в Аверсе.

… возвращаясь к нашим баранам… — «Вернемся к нашим баранам» — вошедшая в поговорку фраза из средневекового французского фарса об адвокате Патлене; употребляется в значении «вернемся к теме или к делу, от которых мы отвлеклись».

LIX

… австрийский император пойдет на Минчо… — Минчо — см. примеч. к гл. LIV.

… не в чести у Римского двора. — То есть у римского папы.

LX

… один из камней, которыми вымощен ад. — Здесь намек на известную французскую поговорку: «Ад вымощен благими намерениями».

… имя было дано замку в связи с изваяниями Приапа, которыми жители Никополиса обозначали границы своих земельных участков и домов, называя эти изваяния Терминами. — Приап — в античной мифологии божество, символизирующее производительные силы природы, покровитель садов, полей, вод, охранитель межевых столбов; особенной популярностью пользовался в Древнем Риме.

Термин — в древнеримской мифологии божество границ, межевых знаков, разделявших земельные участки; его образ в виде камня, столба или ствола дерева обозначал границы полей, городов, великих держав и целых народов.

Никополис — название нескольких городов в Древней Греции. По-видимому, здесь какая-то неточность, так как по контексту речь должна идти о Неаполисе.

… свяжем это название с часовней святого Эразма… — Святой Эразм (или святой Эльм; ум. в 303 г.) — мученик и чудотворец, епископ; жил в Сирии и Ливане, обратил в христианство многих язычников, подвергался ссылкам и гонениям; претерпел смертельные пытки, которые пережил с Божьей помощью; был спасен архангелом Михаилом, который привел его в итальянский город Формия (близ соврем. Гаэты), где святой и умер.

… при Карле II Анжуйском, по прозвищу «Хромой», башня была перестроена в замок… — Карл II Анжуйский, по прозвищу «Хромой» (1248–1309) — старший сын и наследник короля Сицилии Карла I Анжуйского (см. примеч. к гл. I); в период войны с королевством Арагон за Сицилию, т. н. «Войны Сицилийской вечерни» (1289–1302), выполнял обязанности правителя королевства; в 1284 г. в битве в районе Неаполитанского залива потерпел поражение и был заключен сторонниками Арагонской династии в один из укрепленных замков; после смерти отца (1285) унаследовал престол, но получил свободу только в 1288 г.; через год был коронован папой Николаем IV (в миру — Джироламо Маши; ок. 1230–1292; папа с 1288 г.); продолжал политику отца, пытался возвратить себе Сицилию, но по мирному договору 1302 г. остров был признан наследственным владением Арагонской династии; в последние годы жизни добился провозглашения своего сына Карла Мартелла королем Венгрии и сумел укрепить позиции Анжуйского дома на Востоке, а также в Тоскане и Пьемонте.

… его значительно укрепили, когда Неаполь был осажден Лотреком… — Лотрек, Одо де Фуа, виконт (1485–1528) — французский военачальник, маршал Франции, начал военную службу в 16 лет; участник Итальянских войн; в 1527–1528 гг. командовал французской армией в Италии; умер во время осады Неаполя.

… синьор Джузеппе Галанти, автор «Неаполя и его окрестностей»… — Галанти, Джузеппе Мария (1743–1806) — итальянский экономист, сторонник проведения политических и (экономических реформ.

Здесь имеется в виду книга Галанти «Краткое описание Неаполя и окрестностей. С приложениями», вышедшая в Неаполе в 1803 г. («Breve descriptione di Napoli e contorno con un appendice»).

… с тех пор, как дон Карлос вступил на неаполитанский престол… — Король Карл, отец Фердинанда, вступил в Неаполь 10 мая 1734 г.

… коменданту замка дону Роберто Бранди было приказано обновить оборудование старинного зала пыток. — Ниже, в главе CLXXIII, Бранди назван именем Рикардо; в книге Филиппо Маласпина «Оккупация французами Неаполитанского королевства в 1799 г. и действия, предпринятые кардиналом доном Фабрицио Руффо ди Баранелло для изгнания французов из Неаполитанского королевства» («Occupazionne de’Francesi del regno di Napoli dell’anno 1799, et l’impresa interprise del cardinale Don Fabrizio Ruffo di Baranello nello di cacciare i Francesi del regno di Napoli») он носит имя Луиджи Бранли.

… тут не Христос умирает со словами всепрощения на устах, а злой разбойник испускает последний вздох вместе с последним богохульством. — Христос был распят вместе с двумя разбойниками. Один из них ругал Иисуса «и говорил, если ты Христос, спаси себя и нас. Другой же, напротив, унимал его». Этот второй разбойник признал невиновность Христа и покаялся, за что ему было обещано царствие небесное (Лука, 23: 32, 39–43).

LXI

Улисс и Цирцея. — См. примеч. к гл. XVIII.

… под началом адмирала лорда графа Сент-Винцента… — Имеется в виду Джервис, Джон (1735–1823) — английский флотоводец, учитель Нельсона, организатор внутреннего распорядка и корабельной службы британского флота, неуклонный охранитель дисциплины; родители предназначали его к карьере чиновника, но он в 13 лет бежал из дома и поступил добровольцем на корабль; отличился в нескольких морских войнах; в 1795–1799 г. командовал Средиземноморским флотом; в феврале 1797 г. одержал победу над испанцами у мыса Сан-Винсенте, за что получил титул графа Сент-Винцент (в английской транскрипции); с 1800 г. до конца жизни — первый лорд Адмиралтейства; значительно усилил боеспособность флота; пользовался большим уважением, но не был любим из-за своей черствости и жесткого характера.

… что опубликована в III томе «Писем и донесений»… — Имеется в виду издание «Донесения и письма вице-адмирала лорда виконта Нельсона, с примечаниями сэра Николаса Харриса Николаса» («The Dispatches and Letters of Vice-Admiral Lord Viscount Nelson, with notes by Sir Nicholas Harris Nicolas»), вышедшее в Лондоне в 1841–1846 гг.

… потомство, уже две тысячи лет осуждающее возлюбленного Клеопатры… — То есть Марка Антония (см. примеч. к гл. XXXII).

… эльфа, порхающего с цветка на цветок. — Эльфы — божества германской мифологии; первоначально души умерших, затем олицетворение творческих сил природы.

… превратив его в головной убор и в вуаль вроде тех, что мы видим на миниатюрах Изабе… — Вероятно, имеется в виду Изабе-младший, Жан Батист (1767–1855) — французский художник, портретист и миниатюрист; во время Революции приобрел известность как автор портретов членов Национального собрания; при Наполеоне стал его придворным живописцем; при короле Луи Филиппе (см. примеч. к гл. XVII) — хранитель королевских музеев.

… дорогой мой Тесей, вот вам нить, чтобы не заблудиться в лабиринте, если вам придется покинуть меня как новую Ариадну. — См. примеч. к гл. III.

… не переставая играть крестами и лентами адмирала, как Эми Робсарт играла ожерельем Лестера… — Это сцена из романа английского писателя Вальтера Скотта (1771–1832) «Кенилворт» (1821), глава VII. Эми Робсарт — супруга графа Лестера, Роберта Дадли (ок. 1532–1588), фаворита английской королевы Елизаветы I (см. примеч. ниже). В упомянутой сцене Эми расспрашивает мужа о многочисленных орденских знаках, украшавших его грудь.

Ожерелье Лестера — это знак ордена Золотого Руна, одного из старейших и почетнейших европейских орденов, который жаловался только представителям знати. Орден представлял собой изображение бараньей шкуры и носился на шейной красной ленте (в торжественных случаях — на цепи); был учрежден герцогом Бургундским Филиппом III Добрым (1396–1467; правил с 1419 г.) в 1430 г. в связи с его намерением предпринять крестовый поход, который мыслился как новый поход аргонавтов — мифологическое плавание героев Греции в Колхиду за золотым руном (золотой шкурой сказочного барана). В XVI в. орден по наследству перешел к испанским Габсбургам, а после прекращения их линии в 1725 г. права на него были разделены между Испанией и Австрией.

… Лучше быть Семирамидой, чем Артемизией, и Елизаветой, чем Марией Медичи. — Семирамида — см. примеч. к гл. XLII.

Артемизия — имеется в виду царица города Галикарнасс (на юге-западе Малой Азии) Артемизия II (IV в до н. э.), сестра и жена царя Мавсола, его преемница на престоле; воздвигла покойному супругу богатейшую гробницу, названную мавзолеем.

Елизавета — вероятно, имеется в виду английская королева-девственница Елизавета I (1533–1603; правила с 1558 г.), укрепившая позиции абсолютизма и восстановившая англиканскую церковь.

Мария Медичи (1573–1642) — королева Франции с 1600 г.; при жизни своего мужа Генриха IV не пользовалась политическим авторитетом; будучи регентшей во время малолетства своего сына Людовика XIII, находилась под влиянием фаворитов; потеряла власть вслед за убийством одного из них; после безуспешной борьбы с Людовиком XIII и Ришелье была отправлена в изгнание.

… Мне могут приказать захватить Мартинику и Тринидад, как послали в Кальви, на Тенерифе, в Абукир. — Мартиника — остров в западной части Атлантического океана в группе Малых Антильских островов, с 1635 г. — колония Франции; в 1693–1802 гг. была оккупирована Англией; ныне заморский департамент Франции.

Тринидад — остров в Атлантическом океане, близ северо-восточных берегов Южной Америки; был открыт в 1498 г. и стал владением Испании; в 1797 г. был захвачен Англией.

Кальви и Тенерифе — см. примеч. к гл. II.

Абукир — см. примеч. там же.

… Кто поручится, что они не обойдутся со мной как с Марией Антуанеттой, а с Эммой — как с принцессой де Ламбаль? — Ламбаль, Мария Тереза Луиза де Савой-Кариньян, принцесса де (1749–1792) — одна из самых знатных дам французского двора, преданная подруга Марии Антуанетты; в 1774–1775 гг. суперинтендантка (управляющая) ее двора; отстраненная в результате придворных интриг, осталась верной королеве; во время Революции разделила с ней тюремное заключение и погибла в тюрьме во время сентябрьской резни.

… быть может, вам удастся сделать для меня то, чего Мирабо, господин де Буйе, шведский король, Барнав, господин де Лафайет, наконец двое моих братьев, два императора, не сумели сделать для французской королевы. — Мирабо — см. примеч. к гл. XVIII.

Буйе, Франсуа Клод Амур, маркиз де (1739–1800) — французский генерал, участник Войны за независимость североамериканских колоний Англии, ярый противник Французской революции; в 1789–1790 гг. губернатор Меца, Туля, Вердена, провинций Эльзас и Франш-Конте, командующий войсками на немецкой границе; в 1791 г. принимал участие в организации попытки бегства Людовика XVI из Парижа; после ареста короля эмигрировал в Англию, где и умер.

Шведский король — имеется в виду Густав III (1746–1792), правивший с 1771 г.; собирался начать войну против революционной Франции, но во время подготовки к ней был убит своими политическими противниками.

Барнав, Антуан (1761–1793) — французский политический деятель и социолог; депутат Законодательного собрания, сторонник конституционной монархии; в период усиления революционного движения вступил в тайные сношения с королевским двором; был казнен.

Лафайет, Мари Жозеф Поль, маркиз де (1757–1834) — французский военачальник и политический деятель; сражался на стороне американских колоний Англии в Войне за независимость; участник Французской революции; сторонник конституционной монархии, после свержения которой пытался поднять свои войска в защиту короля, однако потерпел неудачу и эмигрировал.

Под двумя императорами имеются в виду Иосиф II и Леопольд II (см. примеч. к гл. XVIII и XIII).

… долг предписывал мне смотреть в сторону Туниса… — То есть наблюдать за берегами Северной Африки и блокировать французскую армию, занимавшую в то время Египет (см. примеч. к гл. II). Тунис лежит против острова Сицилия, на берегу своего рода пролива, через который можно было ожидать (как оно в действительности и было) прорыва французских судов к родным берегам.

LXII

… вы изволили прочитать «Удольфские тайны»? — «Удольфские тайны» — вышедший в 1794 г. роман английской писательницы Анны Радклиф (1764–1823), автора т. н. «готических романов», полных мрачных и таинственных событий и героев.

… Двадцать один год, три месяца, восемь дней, пять часов, семь минут, тридцать две секунды. — Николино, предположительно, родился 1 сентября 1777 г.

… я скажу вам, как Агамемнон Ахиллу: «Зачем же вопрошать о том, что всем известно?» — Согласно древнегреческой мифологии и поэмам Гомера, Агамемнон — царь города Микены, возглавлявший войска греков в Троянской войне; после падения Трои вернулся домой, но вскоре был убит изменившей ему женой, давно готовившейся отомстить ему за жестокость, проявленную им по отношению к ее детям.

Здесь приводятся слова Агамемнона из трагедии Ж. Расина (см. примеч. к гл. XXII) «Ифигения в Авлиде» (1674). Она посвящена конфликту из-за принесения в жертву дочери Агамемнона Ифигении (на чем настаивал сам отец) в качестве искупительной жертвы богам, чтобы они не препятствовали отплытию войска из беотийского порта Авлида в Трою. Ифигению привезли в Авлиду под предлогом ее брака с Ахиллом (см. примеч. к гл. LII).

… Вы имеете в виду развалины дворца Анны Карафа, супруги герцога де Медина, фаворита Филиппа Четвертого… — См. примеч. к гл. V.

… которая не была ни задушена, как Джованна Первая, ни отравлена, как Джованна Вторая… — См. там же.

… но была съедена вшами, как Сулла и Филипп Второй… — См. примеч. к гл. XXXIX.

… Я последователь школы женевского философа и мой девиз: vitam impendere vero. — To есть Руссо (см. примеч. к гл. XVIII), взявшего своим девизом стих Ювенала (см. примеч. к гл. XXXVI) — «Сатиры», IV, 91.

… Это не так удобно, как решетка святого Лаврентия… — Лаврентий (210–258) — святой католической церкви, мученик, по происхождению испанец; был диаконом в Риме; во время гонения на христиан раздал богатства церкви бедным вместо того, чтобы выдать властям; был сожжен на серебряной решетке.

… вливают ему в рот пять-шесть пинт воды. — Скорее всего имеется в виду старая французская пинта, равная 0,93 л.

LXIII

Пронио, Дзкузеппе Габриэле Антонио (1760–1804) — итальянский священник; после поражения неаполитанской армии в походе на Рим вступил на службу к Фердинанду IV и был одним из вождей народной борьбы с французами; вслед за восстановлением королевской власти в Неаполе был произведен в полковники и пожалован титулом барона.

… создан скорее чтобы носить мундир карабинера, чем рясу духовного лица. — Карабинеры — в западноевропейских армиях XV–XIX вв. отборные солдаты в пехоте и кавалерии, вооруженные лучшим огнестрельным оружием; с кон. XVII в. стали составлять отдельные части. Карабинерные конные полки были близки к тяжелой кавалерии, которая, как правило, комплектовалась из людей крупного телосложения.

… создателя укреплений Анконы … изобретателя печи для накаливания ядер… — См. примеч. к гл. IV.

… я подниму всю страну от Акуилы до Теано. — То есть с севера до юга.

Теано — селение в Южной Италии в 50 км севернее Неаполя и в 120 км к югу от Акуилы (см. примеч. к гл. XXIII); в описываемое в романе время входило в Королевство обеих Сицилии; ныне относится к провинции Казерта.

… атаман шайки человек в тридцать, которая орудует в горах Миньяно. — Вероятно, подразумевается селение Миньяно Монте Лунго, расположенное у подножия горного кряжа, в 20 км к северу от Сессы и в 20 км к северо-западу от Теано.

… это довольно странный святой Бернар и не ему проповедовать крестовый поход. — Святой Бернар Клервоский (ок. 1091–1153) — теолог, церковный деятель, основатель аббатства Клерво во французской провинции Шампань (1115); проповедник аскетизма и преследователь еретиков, вдохновитель второго крестового похода (1147–1149).

Крестовые походы — военно-колонизационные экспедиции западноевропейских феодалов на Ближний Восток в XI–XIII вв.; вдохновлялись и направлялись католической церковью, выдвинувшей в качестве предлога для них отвоевание от мусульман Гроба Господня в Иерусалиме. Историческая наука насчитывает их восемь.

… быть внуком Людовика Четырнадцатого… — См. примеч. к гл. XXIII.

… Кардиналу Ришелье требовалось лишь три строчки, написанные человеком, чтобы уличить его и повесить. — О Ришелье см. примеч. к гл. XL.

… поедет через Беневенто и Фоджу в Манфредонию… — Беневенто — см. примеч. к гл. IX.

Фоджа — город в Южной Италии на восточных склонах Апеннин в области Апулия, центр одноименной провинции; основан в XI в.; был одной из итальянских резиденций германских императоров.

Манфредония — см. примеч. к гл. VIII.

… оттуда он морем отправится в Триест… — См. там же.

LXIV

… король Обеих Сицилий и Иерусалима… — См. примеч. к гл. I.

«Государь. Сочинение Макиавелли» — см. примеч. к гл. XXXVI.

LXV

… он то поднимался по улице Инфраската к Вомеро, то спускался к Кастель Капуано, к Старому рынку, то шел к приюту Неимущих через площадь Пинье, то следовал вдоль всей улицы Толедо, подходил к Санта Лючии по спуску Джиганте или к Мерджеллине по мосту и набережной Кьяйа. — Инфраската — см. примеч. к гл. XXVII.

Вомеро — см. примеч. к гл. XX.

Кастель Капуано — см. примеч. к гл. XXVIII.

Приют Неимущих — гигантская богадельня, которая была спроектирована в 1750 г. по приказу короля Карла III и должна была вместить всех бедняков и сирот королевства; в народе называлась «Зверинец»; находится на соврем, площади Карла III.

Санта Лючия — см. примеч. к гл. XXV.

Спуск Джиганте — см. примеч. к гл. XLVII.

Вероятно, здесь имеется в виду мост Кьяйа через расселину между холмами; представляет собой двойную аркаду, сооруженную из камня и кирпича.

… Большего не совершили ни король Иоанн при Пуатье, ни Филипп Валуа при Креси. — См. примеч. к гл. XXXVI.

Пальюкелла — см. примеч. к гл. XXIX.

… вооружимся каждый чем-нибудь, хотя бы камнем или пращой, как пастух Давид… — См. примеч. к гл. XXXIII.

… пусть те, кто хочет, чтобы их вожаком был я, соберутся на улице Карбонара… — Улица Карбонара находится в северной части старого Неаполя, недалеко от Порта Капуано.

… не верят, что статуя Мадонны Пие ди Гротта открывает и закрывает глаза… — Речь идет о статуе Богоматери в церкви Санта Мария Пие ди Гротта (см. примеч. к гл. V).

… а волосы на статуе Христа в храме дель Кармине растут так пышно, что приходится каждый год подстригать их. — Имеется в виду церковь Мадонны дель Кармине (см. примеч. к гл. XXIX).

… словно его поглотил пепел Помпей или лава Геркуланума. — См. примеч. к гл. IX.

… верхом на этом скромном животном, которое Христос избрал для торжественного въезда в Иерусалим… — См. примеч. к гл. XLIV.

… въехал в город через Капуанские ворота. — См. примеч. к гл. XX.

… попросив их следовать через ворота дель Кармине, по улицам Маринелла, Пильеро и площади Кастелло… — То есть кружным путем, по юго-восточной окраине.

Ворота дель Кармине — см. примеч. к гл. XXIX.

Улица Маринелла — см. примеч. к гл. V.

Улица Пильеро — см. примеч. к гл. XXVII.

Площадь Кастелло — см. примеч. к гл. V.

…в то время как сам он поедет по улицам Сан Джованни а Карбонара, Фориа, площади Пинье и улице Толедо. — Этот путь проходит по центральной части города.

Улица Сан Джованни а Карбонара — то же, что улица Карбонара (см. примеч. выше).

Фориа — одна из главных улиц Неаполя; находится в северной части старого города.

… король с герцогом д’Асколи, своим верным Ахатом… — Ахат — персонаж «Энеиды», образец преданности в дружбе.

… на площади, простирающейся от ступенек церкви Сан Джованни а Карбонара… — Церковь святого Иоанна на улице Карбонара — одна из старейших в Неаполе, строительство ее было начато в 1343 г.; в XV и XVIII вв. перестраивалась и расширялась. Площадь того же названия находится внутри квартала между улицами Карбонара и Фориа.

… там, где шестьдесят лет спустя будет казнен Аджесилао Милано. — Аджесилао, Милано — солдат из Калабрии, 8 декабря 1856 г. совершивший покушение на неаполитанского короля Фердинанда II.

… сверкает, как Пиза в день Луминары. — Луминара — иллюминация в день большого религиозного празднества; особенно знаменита была Луминара в Пизе (Средняя Италия).

… Ни один из античных триумфаторов — ни Павел Эмилий, победитель Персея… — См. примеч. к гл. XLIX.

… ни Помпей, победитель Митридата… — Помпей — см. примеч. к гл. XLIX.

Митридат VI Евпатор (132–63 до н. э.) — царь Понта (государства, располагавшегося по берегам Черного моря), непримиримый враг Рима, с которым вел несколько войн; потерпев поражение в т. н. Третьей Митридатовой войне (74–64 до н. э.), приказал рабу, чтобы тот убил его.

… ни Цезарь, победитель галлов… — См. примеч. к гл. XXIII.

… ей вспомнились 5 и 6 октября, 21 июня и 10 августа, пережитые ее сестрой Антуанеттой. — 5 и 6 октября — см. примеч. к гл. III.

Далее речь идет, видимо, о народном выступлении в Париже 20 июня (а не 21) 1792 г. Народ, возмущенный неудачами в недавно начавшейся войне против коалиции европейских держав и двуличным поведением двора, ворвался в Тюильри. Людовику XVI пришлось выйти к манифестантам и выслушать их требования прекратить сопротивление революции и сношения с эмигрантами. Король был вынужден дать обещание соблюдать верность конституции, надеть поданный ему красный колпак — символ революции — и выпить из солдатской бутылки вина за здоровье парижан.

10 августа 1792 г. — см. примеч. к гл. XI и L.

…от каких ничтожных обстоятельств порою зависит упрочение или падение колеблющегося трона. — Эту мысль Дюма неоднократно повторяет в различных вариантах во многих своих романах; она носит, можно сказать, «программный» характер и отражает его точку зрения на движущие силы исторического процесса. Писатель полагал, что исторические события, даже самые важные и определяющие дальнейший ход истории, могут быть вызваны самыми незначительными и случайными причинами.

… приковано к королевскому шествию, уже достигшему улицы Святой Бригитты. — Улица Святой Бригитты находится в центре Неаполя, чуть севернее королевского дворца, и выходит на улицу Толедо; названа в честь шведской принцессы Бригитты (ок. 1303–1373), основательницы католического монашеского ордена, церковной писательницы, причисленной в 1391 г. клику святых.

LXVI

… Все мои друзья, а следовательно, и твои — патриоты. — В годы Великой французской революции слово «патриот» было синонимом слова «революционер».

LXVII

… как выяснилась невиновность кавалера Медичи, герцога де Кассано, Марио Пагано… — О Медичи и Кассано см. примеч. к гл. XLVI.

О Пагано см. примеч. к гл. XVIII.

… трех крепостей, которые нельзя взять, не располагая осадными приспособлениями, — Чивителла дель Тронто, Гаэта и Пескара, не считая Капуа, последнего рубежа, крайнего оплота Неаполя… — Чивителла дель Тронто — одна из самых сильных крепостей Неаполитанского королевства; находилась в одноименном селении в Абруццских горах к северу от столицы (ныне область Абруцци); в 1806 г. была разрушена французами.

Гаэта — см. примеч. к гл. XXII.

Пескара — портовый город и сильная крепость у места впадения одноименной реки в Адриатическое море.

Капуа — см. примеч. к гл. XII.

… тысяча воинов станет на защиту дороги из Итри в Сессу… — От Итри (см. примеч. к гл. XXXII) до Сессы (см. примеч. к гл. XXII) около 35 км к востоку.

… тысяча — из Соры в Сан Джермано… — От Соры (см. примеч. к предисловию) до Сан Джермано (см. примеч. к гл. XXII) около 40 км к юго-востоку.

… тысяча приготовится защищать дорогу из Кастель ди Сангро в Изерниа… — Кастель ди Сангро — селение в области Абруцци, к северу от Неаполя.

Изерниа — селение в области Молизе, в 18 км к юго-востоку от Кастель ди Сангро; представляет собой удобную оборонительную позицию, так как располагается между двумя горными речками.

… у вас в порту целых три флота: ваш собственный, португальский и флот его британского величества. — См. примеч. к гл. XXVII.

… Французы, от которых мы бежим, трижды пережили свою Чивита Кастеллана: при Пуатье, при Креси, при Азенкуре. — См. примеч. к гл. XXXVI.

… Одной победы было достаточно, чтобы зачеркнуть три поражения, — победы при Фонтенуа. — В сражении при селении Фонтенуа в Бельгии 11 мая 1745 г. французские войска под командованием Морица Саксонского (см. примеч. к гл. XXIII) одержали победу над англо-голландско-ганноверскими войсками; этот успех значительно поднял военный престиж Франции.

… Ришелье ничуть не повредил монархии, взяв крепость Ла-Рошель и форсировав проходу Сузы. — Ла-Рошель — порт и крепость в Западной Франции на побережье Атлантического океана; в XVI — нач. XVII в. один из политических центров французских протестантов; в 1627 г. была осаждена королевской армией во главе с кардиналом Ришелье и сдалась в ноябре 1628 г.

Суза — город у северо-западной границы современной Италии; в XVII в. находился во владениях герцогства Савойского. В марте 1629 г., во время войны за Мантуанское наследство 1628–1631 гг. (борьбы двух претендентов из боковых линий пресекшегося рода герцогов Гонзага на его владения в Северной Италии, а фактически — между стоявшими за ними Францией, с одной стороны, и Австрией и Испанией — с другой), французские войска, при которых находились Людовик XIII и Ришелье, форсировали горный проход у города и овладели Сузой.

… запасись макаронами и пармезаном… — Пармезан — сыр с пряностями, изготовляющийся в окрестностях города Пармезан в Северной Италии; употребляется с макаронами.

LXVIII

… пронесся от Изолетты до Капуа и от Акуилы до Итри. — Изолетта — см. примеч. к гл. XXXVI.

Капуа — см. примеч. к гл. XII.

Акуила — см. примеч. к гл. XXIII.

Итри — см. примеч. к гл. XXXII.

… я просмотрел все архивы с 1503 года… — В 1503 г. Неаполь приобрел статус испанского вице-королевства.

… постановления испанских вице-королей ничем не отличаются от постановлений пьемонтских правителей… — В результате революции 1860 г. Королевство обеих Сицилии вошло в состав Сардинского королевства (Пьемонта); о новых, пьемонтских властях в Неаполе здесь, видимо, и говорит Дюма.

… Во время революций разбой принимает колоссальный размах… — Эту мысль Дюма проводит также в своем очерке, вышедшем на итальянском языке в 1863 г. в Неаполе: «Сто лет разбоя в провинциях Южной Италии» («Cento anni di brigantaggio nelle provincie meridionali d’ltalia»).

… Известные в летописях времена разбоя — это годы политической реакции: 1799, 1809, 1821, 1848, 1862… — В 1799 г., после ниспровержения Партенопейской республики, в Неаполитанском королевстве свирепствовали репрессии и реакция.

В 1807–1810 гг. Неаполитанское королевство охватило широкое крестьянское движение, получившее название «бандитизм»; оно было вызвано нищетой, реквизициями, непосильными налогами и рекрутскими наборами; в борьбе против французского господства участвовало несколько десятков больших вооруженных отрядов.

В 1821 г. под влиянием испанской революции июля 1820 г. в Королевстве обеих Сицилии началась революция. Она приняла форму восстания воинских частей, которыми командовали офицеры-карбонарии. В королевстве была введена конституция, составленная по образцу испанской конституции 1812 г. Неаполитанская революция носила верхушечный, чисто политический характер и не удовлетворила интересы широких народных масс. Поэтому, когда в начале 1821 г. в страну вторглись австрийские войска, народ не поддержал сопротивление конституционного правительства и в стране была восстановлена абсолютная монархия.

В январе 1848 г. в Королевстве обеих Сицилии (сначала в Палермо, затем в Неаполе) началось народное восстание против режима Бурбонов. Король Фердинанд II (см. примеч. к гл. XXXIX) вынужден был ввести в стране конституционный образ правления. Однако весной после подавления крестьянского восстания в Калабрии и поражений революции в Северной Италии Фердинанд II совершил в Неаполе государственный переворот (15 мая) и уничтожил либеральные реформы. В следующем году было подавлено восстание в Сицилии.

В апреле 1860 г. в Сицилии началось новое восстание против династии Бурбонов и поддерживавшихся ею феодальных порядков. В августе освободительная армия, состоявшая из отрядов восставших и прибывших им на помощь добровольцев-интернационалистов, переправилась на Апеннинский полуостров, и власть Бурбонов в Неаполе была свергнута. Это создало предпосылки для вхождения Королевства обеих Сицилии в единое Итальянское королевство. Однако последний оплот Бурбонов — крепость Гаэта — капитулировала только в феврале 1861 г., и роялистские банды действовали на юге страны еще некоторое время.

… Муниципальные чиновники, офицеры национальной гвардии … сами зачастую становятся бандитами. — При публикации романа в парижской газете «Пресса» («La Presse») Дюма в номере от 18 июня 1864 г. сделал к этому месту следующее примечание: «Читатели „Прессы“, может быть, вспомнят, что на ее страницах сообщалось о процессе над бандитами, похитившими и спрятавшими юного Фальвелла. Эти бандиты — мэр и капитан национальной гвардии <городка> Буонабикола. Они были оба приговорены к шестнадцати годам каторги». Дюма при этом ссылается на свои статьи под рубрикой «Разное» в номерах от 29, 30 и 31 января 1863 г. Сведения о Фальвелла, юноше семнадцати лет, были сначала опубликованы в газете Дюма «Независимый» («L’lndependente») под заголовком «Заказ на разбой» в №№ 12–16 от 16, 17, 19, 20 и 21 января 1863 г.

… служит ему верным пропуском на Небеса, пропуском, к которому апостол Петр относится с неизменным уважением… — По христианским повериям, апостол Петр является привратником рая, в который он пропускает праведников или задерживает у райских дверей грешников.

… у задержанного разбойника нога уже стоит на первой ступени Маковой лестницы, ведущей прямо в рай… — См. примеч. к гл. XIII.

Друзы — религиозная секта, основанная в XI в., и народность, обитающая на Ближнем Востоке на территории Сирии и Ливана. Они исповедуют ислам особого толка с примесью иудаизма, христианства и положений древних философских систем. Вероучение друзов долгое время было облечено тайной, и европейцы познакомились с ним только в кон. 20-х гг. XIX в.

… Человек независимый — это человек естественный… — Здесь прямой намек на учение Руссо, который в своих произведениях, осуждая неравенство и современную ему цивилизацию, исходил из идеала якобы некогда существовавшего «естественного» состояния общества свободы и равенства и воспевал патриархальный быт и простую, «естественную жизнь».

… Людям свободным приказывают, как Бонапарт в битве при Пирамидах: «Сомкнуть ряды!» — Пирамиды — гигантские каменные или кирпичные гробницы древнеегипетских фараонов, сооруженные в III тысячелетии — XVIII в. до н. э. и повторявшие форму могильных курганов. Самые крупные пирамиды, о которых здесь идет речь, находятся на Ниле около Каира.

В сражении у Пирамид 21 июля 1798 г. Наполеон разбил войска местных феодалов.

Во время Египетской экспедиции французские войска обычно встречали атаки восточной конницы в плотных колоннах. Этим и объясняется команда Бонапарта.

… Людям независимым говорят, как Шарет в Машкуле: «Развлекайтесь, ребята!» — Шарет де ла Контри, Франсуа Атаназ (1763–1796) — мелкопоместный дворянин, отставной морской офицер, один из руководителей контрреволюционного восстания, которое началось 10 марта 1793 г. в различных частях департамента Вандея (Северо-Западная Франция). Этот мятеж, ставший следствием политики Конвента и подстрекательства со стороны духовенства и дворянства, вскоре захватил также провинции Нормандия и Бретань. Отношение восставших к республиканцам отличалось чрезвычайной жестокостью. В местечке Машкуль, которое захватил отряд, возглавляемый Шаретом, при его поощрении было казнено более 500 пленных; при взятии города Нуармутье он велел расстрелять всех сдавшихся республиканцев. После ряда поражений, понесенных вандейцами, Шарет в феврале 1795 г. подписал с представителями Конвента мирный договор, но потом нарушил его. В марте возглавляемый им отряд был разгромлен правительственными войсками, а сам он был взят в плен и казнен.

… Часть армии под командованием никому не ведомого генерала Мётча … отошла к Кальви… — Имеется в виду Кальви Рисорта, в 8 км к юго-западу от Теано (см. примеч. к гл. LXIII).

Асколи — см. примеч. к гл. XXIII.

Отриколи — см. примеч. к гл. LIV.

… лишь генерал де Дама́ … поддержал честь белого знамени. — Дама́ — см. примеч. к гл. XLVII.

Знамя королевской армии до Французской революции было белым. Революция установила знамя новых национальных цветов: синего и красного (цветов революционного Парижа), соединенных с белым.

Тевероне — см. примеч. к гл. XLIX.

… То был начальник штаба Бонами. — Бонами, Шарль Огюст, называвшийся также де Бельфонтен (1764–1830) — французский генерал (1798), аристократ, принявший сторону Революции; начал службу добровольцем в 1791 г., участник революционных и наполеоновских войн; в 1798 г. был начальником штаба Шампионне; после отставки своего начальника был уволен из армии и арестован, но затем освобожден Бонапартом и продолжал службу; участвовал в походе 1812 г. и во время Бородинского сражения был взят в плен.

… как Гомер в «Илиаде» описывает греческих вождей… — См. примеч. к гл. XXXV.

… а Тассо в «Освобожденном Иерусалиме» — вождей крестоносцев. — Главные герои поэмы Тассо (см. примеч. к гл. I) — вожди первого крестового похода, которым автор дает подробные, хотя часто идеализированные, характеристики:

Готфрид Бульонский — см. примеч. к гл. XVIII;

Марк Тарентский (1065–1111) — талантливый полководец и политик, прозванный в честь сказочного великана Боэмундом, князь Антиохии (1098–1100);

Танкред (см. примеч. к гл. XVIII) — племянник Боэмунда;

Ринальдо Шатильонский (ум. в 1187 г.) — участвовал только во втором походе, но изображен автором как юный рыцарь; соратник названных выше вождей.

… У ворот Салариа … повстречал вступавшую в город кавалерию генерала Рея. — Имеются в виду ворота в сохранившейся северной части античных стен Рима, на виа Салариа (Соляной дороге).

Рей, Антуан Габриель Венанс (1768–1836) — французский генерал (1793), горячий сторонник Революции, участник республиканских и наполеоновских войн, в том числе Неаполитанской кампании 1798–1799 гг.; из-за враждебного отношения к установлению режима личной власти Бонапарта (1799) вынужден был на некоторое время перейти на дипломатическую службу; поддержал Наполеона во время «Ста дней», за что в 1816–1820 гг. был изгнан из Франции; затем вернулся в армию.

… на дорогу в Альбано и Фраскати. — Фраскати — городок в 15 км к юго-востоку от Рима, несколько севернее Альбано (см. примеч. к предисловию).

… проехал через Понте Молле, древний Мульвиев мост… — Имеется в виду один из древнейших мостов через Тибр; расположен севернее Рима (в границах 1798 г.); по нему идет дорога на север.

… он застал неаполитанцев отступающими в полном порядке по дороге в Орбетелло. — Орбетелло — селение в Тоскане, известное с древних времен; находится на побережье Тирренского моря, к западу от Чивита Кастеллана; с 1736 г. — владение королей Неаполя.

… настигли их под Ла Сторта… — Ла Сторта — см. примеч. к гл. XLIX.

… послал одного из своих адъютантов к Келлерману, находившемуся в Боргетто… — О Келлермане см. примеч. к гл. XXXVI.

… направился через Рончильоне к Тосканелле… — Рончильоне — см. примеч. к гл. LIV.

LXIX

… им предстояло форсировать перевалы Капистрелло и Сору. — См. примеч. к гл. LVI и предисловию.

… прошли через Понтийские, Террачинские и Фондийские болота и заняли Кампанию. — Понтийские болота — см. примеч. к гл. XXIII.

Террачинские болота — часть болотистой низменности на побережье Тирренского моря в окрестностях города Террачина (см. примеч. к гл. XXXVI).

Фондийские болота — низменность в окрестностях города Фонди (см. примеч. к гл. XXXIII).

Кампания — см. примеч. к гл. XXXVI.

Перечисление этих географических названий показывает одно из направлений движения французской армии от Рима на Неаполь — вдоль западного берега Апеннинского полуострова.

… прошел через Вальмонтоне, Ферентино, Чепрано и занял Терра ди Лаворо. — Вальмонтоне — см. примеч. к гл. XLVIII.

Ферентино — см. примеч. к гл. LVI.

Чепрано — см. примеч. к гл. XXIII.

Терра ди Лаворо — см. примеч. к гл. VI.

… Три цитадели, почти неприступные, защищали доступы в королевство: Гаэта, Чтителла дель Тронто, Пескара. — См. примеч. к гл. LXVII.

… Гаэту защищал старый швейцарский генерал по имени Чуди… — Чуди, Фридлин Жозеф (1741–1803) — генерал неаполитанской службы, на которой состоял с 1772 г., один из командиров наемной швейцарской гвардии; с 1798 г. был комендантом крепости Гаэта; капитулировал перед французами.

… Вместо того, чтобы защищаться, как это сделал позднее Филиппсталь… — См. примеч. к гл. XLVII.

… направился по дороге в Кьети… — Кьети (древн. Теати италийского племени сабелов) — город в области Абруцци в 15 км к югу от Пескары.

… Прибыв в Токко, он услышал со стороны Сульмоны ожесточенную перестрелку… — Токко (Токко да Казауриа) — небольшой город в Апеннинах, в области Абруцци, в 30 км к юго-западу от Кьети.

Сульмона — город в Апеннинах, в области Абруцци, в 25 км к югу от Токко; известен с глубокой древности.

… отряд французов под командованием генерала Руска… — Руска — см. примеч. к гл. LIV.

… храбро защищал мост через Гарильяно… — Гарильяно — река в провинции Казерта, впадает в Тирренское море восточнее крепости Гаэта.

… сожжены на медленном огне под восторженные вопли населения Миньяно, Сессы и Теано… — Миньяно, Теано — см. примеч. к гл. LXIII.

Сесса — см. примеч. к гл. XXII.

… остановился у Капистрелло перед Сорой, между озером Фучино и рекой Лири. — Капистрелло (см. примеч. к гл. LVI) находится в 35 км к северо-западу от Соры (см. примеч. к предисловию).

Фучино (древн. Фукина) — широкая котловина в горах Абруцци, в районе, носящем название Марсика; в прошлом была наполнена водой и представляла собой озеро, отличавшееся чрезвычайно непостоянным уровнем воды. В годы правления Юлия Цезаря появился план осушения озера, осуществленный при императоре Клавдии: в 52 г. он приказал вырыть подземную галерею длиной в 5653 м, через которую воды озера были отведены в реку Лирис (соврем. Лири). В эпоху средневековья канал пришел в упадок, перестал действовать, и озеро Фучино появилось снова. В 1855–1869 гг. оно было осушено.

Лири — верхнее течение реки Гарильяно (см. примеч. выше).

LXX

… слышался грохот моря, валы которого обрушивались на арагонские башни Кастель Нуово… — В период правления короля Альфонса I Арагонского (см. примеч. к гл. XXIX), в 1451–1452 гг., пять башен Кастель Нуово (см. примеч. к гл. I) были перестроены и укреплены; замок превратился в неприступную крепость и поражал воображение современников своей мощью.

… Предание говорит, что он ведет к военной гавани… — Имеется в виду гавань у юго-восточного угла королевского дворца; ныне носит имя Актона.

… я готова, как героиня Анны Радклиф, исследовать его… — Имеется в виду Эмилия Сент-Обер, героиня романа А. Радклиф (см. примеч. к гл. LXII) «Удольфские тайны», которая открывала тайны подземелий и секретных ходов замка Удольфо в Апеннинах.

Эпизод с обследованием подземелий леди Гамильтон действительно имел место и воспроизведен в нескольких сочинениях о Нельсоне.

LXXI

… монастырю, основанному святым Бенедиктом и венчающему вершину горы Кассино. — Святой Бенедикт Нурсийский (480 — ок. 547) — основатель аббатства Монтекассино и старейшего в Западной Европе монашеского ордена бенедиктинцев; родился в Нурсии (область Умбрия в Центральной Италии), образование получил в Риме; уже в молодости отказался от литературной деятельности и вел уединенную жизнь в Сабинских горах (части Апеннин, находящейся в области Абруцци); в апреле 529 г. в 80 км к северо-западу от Неаполя основал на месте святилища Аполлона обитель Монтекассино. В правилах монастырской жизни, разработанных Бенедиктом, послушникам предписывалось неустанно заниматься физическим трудом, который должен спасти их от лени — матери всех пороков; кроме того, их время должно быть посвящено чтению священных книг и исполнению церковных песнопений. Аббатство Монтекассино стало одним из центров итальянской средневековой культуры уже после смерти Бенедикта. С течением времени монахи-бенедиктинцы все более приобретали известность как переписчики и распространители копий древних рукописей духовного и светского содержания.

… На берегу этой реки Гонсало де Кордова разгромил нас в 1503 году. — Гонсало де Кордова (1453–1515) — испанский полководец; пользовался в свое время большой известностью и имел прозвище «Великий капитан»; участник войн с маврами в Испании и с французами в Италии; в 1504–1507 гг. вице-король Неаполитанского королевства.

28 декабря 1503 г. Кордова в двух местах форсировал Гарильяно, атаковал французскую армию и нанес ей полное поражение. Эта победа заставила Францию начать мирные переговоры.

… биваки французской армии, которая три века спустя явилась, чтобы, свергнув испанскую монархию, отомстить за поражение Баярда, почти столь же почетное для него, как настоящая победа. — Под испанской монархией подразумевается господство неаполитанских Бурбонов, происходивших от испанской ветви этой династии.

Баярд, Пьер дю Терайль, сеньор де (ок. 1475–1524) — французский военачальник; прославлен современниками как образец мужества и благородства и прозван «рыцарем без страха и упрека».

Баярд участвовал в сражении при Гарильяно (хотя и не был командующим французской армией). В конце битвы он с небольшим отрядом прикрывал у моста отступление французов, покрыв себя при этом славой. В 1524 г. Баярд в безнадежном положении принял командование французскими войсками в Милане и погиб при отступлении.

… слева открывался город Сан Джермано и высящиеся над ним развалины старинной крепости, сооруженной на месте древнего Касина римлян. — Касин (или Казин) — город самнитов, впоследствии завоеванный римлянами; находился у подошвы горы Кассино.

… Лотарь, первый итальянский король, обосновавшись в герцогстве Беневенто и Калабрии, откуда он изгнал сарацинов… — Лотарь I (795–855) — франкский император (840), внук Карла Великого, с 817 г. соправитель своего отца Людовика Благочестивого; после войн с братьями заключил с ними в 843 г. Верденский договор, закрепивший распад империи его деда; при разделе, сохранив императорский титул, получил Италию и полосу земель от устья Рейна до устья Роны; незадолго до смерти отказался от императорского титула и разделил свои земли между сыновьями; последние годы жизни провел в борьбе с норманнами (см. примеч. к гл. XXX).

Сарацинами в средневековой Европе назывались арабы и некоторые другие народы Ближнего Востока.

Область города Беневенто (см. примеч. к гл. IX) в кон. VI в. стала герцогством, находившимся с кон. VIII в. в зависимости от франкского государства; в XI в. областью Беневенто овладели норманны, а город вошел в состав папских владений.

Калабрия — см. примеч. к гл. II.

… подарил храму Спасителя палец святого Жермена, епископа Капуанского. — Святой Жермен (ум. ок. 540 г.) — видный церковный дипломат; в качестве папского легата принимал большое участие в переговорах с византийским императором и представителями восточных христианских церквей, догматы которых заметно отличались от тех, что придерживалась западная католическая церковь; некоторое время был епископом города Капуа в Кампании.

… по его мощам, что были увезены во Францию в монастырь бенедиктинцев в лесу Ледиа, то же имя получил и французский город, где родились Генрих II, Карл IX и Людовик XIV. — Согласно западным церковным преданиям, во Францию были увезены из Константинополя мощи святого Германа (фр. Жермена, ит. Джермано), патриарха Константинопольского (ок. 644–740), борца с еретиками и защитника иконопочитания.

Упомянутый город — это Сен-Жермен-ан-Ле (см. примеч. к гл. IV).

Генрих II (1519–1559) — король Франции с 1547 г.; в 1559 г. завершил Итальянские войны; в его царствование во Франции значительно усилились преследования протестантов и налоговое бремя; случайно был убит на рыцарском турнире.

Карл IX (1550–1574) — король Франции с 1560 г.; второй сын Генриха II; санкционировал массовое избиение французских протестантов (гугенотов) в 1572 г. — т. н. Варфоломеевскую ночь.

Людовик XIV — см. примеч. к гл. II.

… Это священная гора провинции Терра ди Лаворо. — Терра ди Лаворо — см. примеч. к гл. VI.

… Здесь покоится в могиле Карломан, брат Пипина Короткого… — Карломан (ум. в 754 г.) — с 741 г. майордом (верховный правитель) части Франкского государства; в 747 г. оставил правление и переселился в Рим, затем принял монашество в монастыре Монтекассино.

Пипин Короткий (714–768) — младший брат Карломана, майордом Франкского государства в 741–751 гг.; в 751 г. захватил престол и стал первым королем из династии Каролингов; проводил завоевательную политику, поддерживал папство.

… здесь останавливался Григорий VII по дороге в Салерно, где ему предстояло умереть… — Григорий VII (1015/1020–1085) — римский папа с 1073 г.; до избрания на папский престол носил имя Гильдебранда и уже с 1059–1061 гг. был руководителем политики Ватикана; провозглашал верховенство духовной власти над светской и стремился поставить государей Европы и все духовенство на местах под свой исключительный контроль; был изгнан из Рима вместе с норманнскими воинами, которых он призвал для защиты своих интересов против германского императора и которые подвергли Город разорению; умер в Салерно.

Салерно — город и порт южнее Неаполя, на берегу Салернского залива, известен с глубокой древности; с кон. XI в. один из опорных пунктов норманнских завоевателей, затем вошел в состав Неаполитанского королевства; в средние века важный центр ремесел и торговли, а также медицинской науки; ныне главный город одноименной провинции области Кампания.

… трое пап были настоятелями этой обители: Стефан IX, Виктор III и Лев X. — Стефан IX (в миру — Фридрих, герцог Лотарингский; ум. в 1058 г.) — настоятель монастыря Монтекассино; папа с 1057 г.; был возведен на престол с помощью Гильдебранда, чьи идеи он поддерживал.

Виктор III (в миру — Дезидерий Эпифани; ок. 1027–1087) — настоятель монастыря Монтекассино с 1058 г., преемник Григория VII, папа с 1086 г. (интронизирован в 1087 г.).

Лев X (в миру — Джованни Медичи; 1475–1521) — папа с 1513 г.; покровительствовал искусству и собиранию античных редкостей; в 1520 г. в специальном послании осудил основоположника протестантизма Мартина Лютера (1483–1546); известен также покровительством своим родственникам.

… удалился в Сублаквей, нынешний Субиако… — Субиако — небольшой город в Средней Италии, в области Лацио; основан в I в. н. э. рабами, строившими виллу Нерона; с 1872 г. местопребывание центра ордена бенедиктинцев; его латинское название Sublaquem означает «Под озерами», так как при строительстве виллы были вырыты три искусственных озера.

… В этом отношении святой Антоний добился не меньшего, даже большего. — Антоний Фивский, или Великий (251–356) — один из самых почитаемых святых католической церкви; основатель монашества; жил в Египте и, терзаемый страшными видениями, умерщвлял свою плоть в пустыне. Так называемые «искушения святого Антония» — одна из излюбленных тем религиозной живописи.

… Везувий, Стромболи и Этна извергали пламя. — Везувий — см. примеч. к гл. IX.

Стромболи (древн. Стронгила) — действующий вулкан высотой 926 м на одноименном острове из группы Липарских к северо-западу от Сицилии; на Стронгиле, по преданию, обитал античный бог ветров Эол.

Этна — см. примеч. к гл. IV.

… Святой в то время еще не был канонизирован… — Канонизация (от гр. kanon — «закон», «правило») — официальное причисление церковью кого-либо к лику святых.

… Рядом с местностью, выбранной святым, был лес и храм, посвященный Аполлону… — Раскопки, произведенные в монастыре в 1950 г., обнаружили на его территории, на месте, занятым одной из церквей, остатки римской застройки, возможно действительно храма Аполлона.

… фрески Джордано, являющиеся, пожалуй, лучшей работой художника, ибо он создал их по возвращении из Испании… — Джордано, Лука (1634–1705) — итальянский художник неаполитанской школы; работал в нескольких столицах государств Италии и в Мадриде, где изучал творчество испанских живописцев; отличался эффектной техникой и огромной продуктивностью; его картины (главные из них в большинстве своем находятся в Неаполитанском музее) посвящены библейским и мифологическим сюжетам.

… Тотила, король готов, наслышавшись о благочестивом основателе обители, решил посетить его. — Тотила — король германского племени остготов (541–552); продолжал политику своих предшественников, начавших в 535 г. длительную войну с Византийской империей, под властью которой находился тогда весь Апеннинский полуостров; дважды захватывал Рим (в 546 и 549 гг.) и заставил Велизария, полководца византийского императора Юстиниана (см. примеч. к гл. LXXIII), оставить Италию; в 550 г. высадился на Сицилии, но удача оставила его, и после временных успехов остготы потерпели полное поражение при городе Тагине и их король погиб в бою. Имя Тотилы чаще, чем имена других вождей варваров, встречается в знаменитых «Диалогах о жизни италийских отцов» (593 г.), принадлежащих перу папы Григория I Великого (ок. 540–604; папа с 590 г.); вторая книга «Диалогов» целиком посвящена жизнеописанию Бенедикта Нурсийского, рассказу о творимых им чудесах. О чудесах святого Бенедикта писал и игумен аббатства Монтекассино Дезидерий (см. примеч. выше).

… преставилась святая Схоластика, сестра-близнец святого Бенедикта. — Схоластика (460–543) — христианская святая; основательница женской ветви ордена бенедиктинцев; память ее отмечается 10 февраля.

… воссел одесную Творца. — То есть на почетном месте справа.

… Гомером его стал Данте… — Данте Алигьери (1265–1321) — великий итальянский поэт, создатель современного итальянского литературного языка, автор поэмы «Божественная комедия», сборников стихотворений, научных трактатов.

… рядом со святым Августином предстает святая Моника… — Святой Августин (354–430) — христианский теолог и церковный деятель, автор многих религиозных сочинений; один из известнейших отцов католической церкви; был причислен к лику святых.

Моника (331–387) — святая католической церкви, мать святого Августина; вела благочестивый образ жизни и усердно посещала церковь; «пламенная духом» к добрым делам («Блаженный Августин», «Исповедь», VI, 2), она сыграла важную роль в обращении сына к Евангелию, которое привело в 387 г. к его крещению.

… рядом со святым Амвросием — святая Марселина. — Амвросий Медиоланский (ок. 340–397) — святой католической церкви, один из ее отцов, христианский писатель, поэт и музыкант; принадлежал к знатной семье латинской части Римской империи, занимал должность правителя провинции Лигурия, а затем был избран епископом Медиолана (Милана); прославился как борец с язычниками и еретиками и обличитель гордости и насилий, творимых сильными мира сего; его страстные проповеди сыграли немаловажную роль в обращении Августина.

Марселина (ум. ок. 398 г.) — святая католической церкви, старшая сестра Амвросия Медиоланского; после смерти отца, правителя Галлии, посвятила жизнь воспитанию братьев и в 353 г. приняла постриг; провела жизнь в умерщвлении плоти (ослабила свой аскетизм только в последние годы) и в духовных упражнениях; день ее памяти — 17 июля.

… Монастырь, построенный святым Бенедиктом, был в 884 году … сожжен союзниками дьявола — сарацинами. — Мусульмане сожгли Монтекассино в 833 г.

… К тому времени он был уже разграблен лангобардами в 589 году… — Монастырь Монтекассино был разграблен лангобардами в 581 г.

Лангобарды — древнегерманское племя, начавшее в союзе с другими племенами германцев и славян вторжение в Италию в 568 г. Они завоевали Северную Италию и часть Южной и создали там свое феодальное государство. Столкновения с Римом привели к войнам с Франкской монархией, в результате которых Лангобардское королевство было в 773–774 гг. завоевано франками.

… Урбан V, в миру Гийом де Гримор, избранный главою Церкви в Авиньоне, но снова перенесший папский престол в Рим, был папою благочестивым и образованным, художником и ученым, другом Петрарки… — Урбан V (в миру — Гийом де Гримор; 1310–1370) — глава католической церкви с 1362 г., шестой папа, чей престол пребывал в Авиньоне (Южная Франция), куда был перенесен Климентом V (в миру — Бертран де Го; папа в 1305–1314 гг.), находившимся в полной зависимости от французского короля Филиппа IV Красивого (1268–1314; правил с 1285 г.); в 1367 г. при содействии императора Священной Римской империи Карла IV (1347–1378) и поддержке римлян Урбан V переехал в Италию и перенес туда свой престол, но в силу ряда обстоятельств не сумел прочно утвердить там свою власть и вынужден был вернуться в Авиньон, где вскоре умер; пользовался известностью как покровитель наук.

Петрарка, Франческо (1304–1374) — итальянский поэт, писатель-гуманист и дипломат, писал по-латыни и по-итальянски; автор философских трактатов и любовных сонетов, принесших ему славу и признание; семья Петрарки переселилась в Авиньон в 1312 г.

… В XI веке аббат Дезидерий, из рода герцогов Капуанских, заставлял своих монахов переписывать Горация, Гомера, Вергилия, Теренция, «Фасты» Овидия и «Идиллии» Феокрита. — Под управлением Дезидерия, будущего папы Виктора III (см. примеч. выше), который происходил из лангобардской семьи города Беневенто, аббатство Монтекассино стало одним из главных культурных центров Италии: Дезидерий воздвиг много новых зданий, собрал коллекцию старых рукописей, всемерно поощрял авторов исторических штудий и уделял много внимания переписке рукописей разного характера.

Гораций — см. примеч. к гл. XVII.

Гомер — см. примеч. к гл. XXXV.

Вергилий — см. примеч. к гл. I.

Теренций — см. примеч. к гл. XIII.

«Фасты» — состоящая из шести книг поэма древнеримского поэта Овидия (Публий Овидий Назон; 43 до н. э. — 17 н. э.), которую он писал одновременно (с 3 г. н. э.) с его знаменитой мифологической энциклопедией в стихах «Метаморфозы». Название поэмы «Фасты» переводится как «Календарь». Основываясь на обширных знаниях в области римской мифологии, истории, археологии, астрономии и других наук, Овидий описывает занесенные в римский календарь праздники и объясняет их происхождение.

Феокрит (315/310 — ок. 250 до н. э.) — древнегреческий поэт, родом из Сиракуз (Сицилия); в состав сборника его произведений, появившегося, по мнению исследователей, в I в. до н. э., входят 30 идиллий и 25 эпиграмм.

Идиллии — образцы буколической поэзии, источником вдохновения которой были идеализированные картины сельской жизни, природы, быта и чувств земледельцев, рыбаков, а чаще всего пастухов (гр. «буколос») и пастушек; в описании таких картин Феокрит достиг высокого мастерства.

LXXII

… одновременно и хирург, и монастырский лекарь. — См. примеч. к гл. XVIII.

… В одном из прекрасных своих стихов Вергилий вкладывает в уста Дидоны мысль о том, что человек легко отзывается сочувствием на несчастья, которые он сам пережил. — Имеется в виду следующая строка: «Горе я знаю — оно помогать меня учит несчастным» («Энеида», I, 630; перевод С. Ошерова под ред. Ф. Петровского).

Дидона — см. примеч. к гл. III.

… неподвижно, как римский сенатор на курульном кресле… — Так называлось особое кресло, восседать на котором имели право лишь высшие должностные лица Древнего Рима при исполнении ими своих обязанностей.

… он у себя в келье работает, а это та же молитва. — Возможно, здесь перефразированы известные слова святого Бенедикта «трудиться и молиться», относящиеся к принципам организации жизни монахов.

LXXIII

… как Мадонна Микеланджело держит на коленях тело своего распятого сына… — Имеется в виду знаменитая скульптурная группа Микеланджело (см. примеч. к гл. XXXIX) «Оплакивание Христа» (1498–1501) в соборе святого Петра в Риме.

… Таково веление великой природы, Исиды со ста сосцами… — Исида (Изида) — греческая транскрипция имени древнеегипетской богини Исет, сестры и супруги Осириса, бога царства мертвых; почиталась как богиня плодородия и защитница людей и богов, спасающая их от смерти; культ Исиды был также распространен в Древней Греции, Древнем Риме и в странах Ближнего Востока; изображалась в виде женщины, голова которой украшена солнечным диском, или коровы (олицетворение плодородия), несущей этот диск между рогами; в III–I вв. до н. э., когда греческий язык и культура распространились в Египте, Сирии и Малой Азии и возникла философия, сочетавшая элементы греческой науки с восточными местными мистическими учениями, Исиду изображали в виде азиатского женского божества с грудями, расположенными по всему телу.

… столь же далеки от человечества, как статуя Мемнона, ибо издавать звуки еще не значит жить. — В греческой мифологии Мемнон — царь сказочной страны Эфиопии, сын богини утренней зари Эос и троянского царевича Тифона (см. примеч. к гл. XXV); участник Троянской войны, принявший смерть в сражении с Ахиллом; его изображением называли один из двух колоссов, сооруженных в Египте при фараоне Аменхотепе III (ок. 1455–1419 до н. э.); поврежденный землетрясением колосс издавал на заре звук, похожий на звон струны, и эллины говорили, что это Мемнон приветствует свою мать Эос.

… Ведь сказано же в «Илиаде», что ржавчина с копья Ахилла излечивает раны, наносимые этим копьем. — Копье Ахилла, столь тяжелое, что его мог поднять только сам владелец, обладало целительной силой. Царь Мисии (страны в Малой Азии) Телеф, раненный Ахиллом, по совету оракула явился в стан греков просить исцеления, так как рана его никак не заживала. Тогда Ахилл по совету Одиссея посыпал рану металлическими стружками, которые соскреб с острия копья, и Телеф выздоровел.

История Телефа известна нам из греческих мифов и античных трагедий. В «Илиаде» она не содержится.

… Зачем, подобно Гамлету, пытаться проникнуть во мрак могилы и думать о том, какие сны будут тревожить наш ум во время вечного сна… — Имеются в виду слова из знаменитого монолога Гамлета:

… Умереть, уснуть. — Уснуть!

И видеть сны, быть может? Вот в чем трудность;

Какие сны приснятся в смертном сне…

(«Гамлет», III, 1; перевод М. Лозинского.)

… от инфузории до мастодонта. — Инфузории — см. примеч. к гл. XIII.

Мастодонты — большая группа вымерших хоботных млекопитающих животных; предки современных слонов.

… От чего зависит превосходство двуногого существа без оперения, упоминаемого Платоном, перед прочими животными? — Платон (428/427–348/347 до н. э.) — величайший древнегреческий философ; уроженец Афин, ученик Сократа (см. примеч. к гл. XXXII); развивал диалектику; создал стройное и глубокое философско-идеалистическое учение, охватывающее чрезвычайно широкий круг теоретико-познавательных и общественных проблем (разработал учение о вечных идеях и наметил схему основных ступеней бытия; создал утопическое учение об идеальном государстве; много занимался вопросами образования, воспитания и т. п.); оказал огромное влияние на последующее развитие мировой (в первую очередь европейской) философии. Сочинения Платона отличаются не только глубиной мысли и богатством проблематики, но и редкостным мастерством изложения.

Платон называл человека двуногим животным без перьев.

… Что такое Гомер, Пиндар, Эсхил, Сократ, Перикл, Фидий, Демосфен, Цезарь, Вергилий, Юстиниан, Карл Великий? — Пиндар — см. примеч. к гл. XXV.

Эсхил (ок. 525–456 до н. э.) — древнегреческий драматург, прозванный отцом трагедии.

Перикл (ок. 490–429 до н. э.) — государственный деятель и полководец Древних Афин, вождь демократической группировки; время его правления было периодом расцвета афинской рабовладельческой демократии и культуры.

Фидий — см. примеч. к гл. III.

Демосфен (384–322 до н. э.) — политический деятель Древних Афин; вождь демократической группировки, противник Александра Македонского; знаменитый оратор. Его речи считались непревзойденным образцом политического и судебного красноречия.

Цезарь — см. примеч. к гл. II.

Вергилий — см. примеч. к гл. I.

Юстиниан (Флавий Савватий Юстиниан; 482/483–565) — византийский император с 527 г.; происходил из крестьянской семьи; проводил политику сохранения рабовладельческого строя; вел завоевательные войны, стремясь восстановить Римскую империю; при нем была проведена кодификация римского права.

Карл Великий — см. примеч. к гл. XVIII.

… достаточно ему, подобно черепу Йорика, наполниться чистейшей грязью… — Йорик — придворный шут у отца Гамлета; его череп, случайно выкопанный могильщиками, стал предметом философских размышлений заглавного героя («Гамлет», V, 1). В той же сцене Гамлет прежде рассматривает другой череп и, предполагая, что это череп крупного скупщика земли, иронизирует: и толку-то было во всем его крючкотворстве, если теперь «his fine pate full of fine dirt» (букв. «его превосходная башка полна превосходной землей»).

… Один только Пифагор помнил о своей предшествующей жизни. — Среди учеников Пифагора (см. примеч. к гл. XVIII) распространялись слухи (возможно, к ним при жизни был причастен сам Пифагор), что он помнит о событиях своих предшествующих жизней, в частности — о своем участии в осаде Трои.

LXXIV

… теперь она, по выражению Шекспира, спускалась по жизненной долине вниз… — Имеются в виду слова Отелло, мавра на службе Венеции, из трагедии Шекспира «Отелло» (III, 3): «For I am declin’d // Into the vale of years», переданные Дюма весьма точно. В переводах на русский язык этот образ потерян: у Б. Пастернака просто — «Я постарел», у М. Лозинского — «Я уже на склоне лет».

… толпясь от улицы Мола до Дворцовой площади … на всем протяжении площади Кастелло, площади театра Сан Карло и улицы Кьяйа. — Дворцовая площадь — см. примеч. к гл. XLVII.

Площадь Кастелло — см. примеч. к гл. V.

Площадь Сан Карло — находится у северо-западной части королевского дворца, рядом с площадью Святого Фердинанда; на ней стоит театр Сан Карло.

Улица Кьяйа — см. примеч. к гл. II.

Улица Толедо — см. примеч. к гл. I.

Улицо Пильеро — см. примеч. на гл. XXVII.

… служившему буйному францисканцу козлом отпущения. — Козел отпущения (или искупления) — формула, возникшая на основе религиозного обряда, заповедованного древним евреям Богом (Левит, 16: 20–22). После периодического очищения святилища и жертвенника полагалось привести живого козла, возложить на его голову все беззакония, преступления и грехи сынов Израиля, после чего отпустить козла в пустыню.

Улица Сан Карло — находится в центре Неаполя, неподалеку от берега залива и королевского дворца; проходит от улицы Толедо мимо театра Сан Карло и Кастель Нуово.

… Нужны три лодки и малый куттер с «Алкмены». — Куттер (или тендер) — небольшое одномачтовое военное судно. Корабль «Алкмена» назван в честь героини древнегреческой мифологии, матери Геркулеса.

… Быть у площади Витториа… — Площадь Витториа (площадь Победы) расположена в начале набережной Кьяйа, у берега моря.

… катера с каронадами пришвартовать к борту «Авангарда», который под командованием капитана Харди точно в половине девятого выйдет в море на полпути от Молосильо. — Каронада — тип гладкоствольного артиллерийского морского орудия, производимого с последней трети XVIII в. на заводе Каррон в Шотландии; имели короткий ствол и малую зарядную камеру и, следовательно, низкую скорость полета ядра; были чрезвычайно эффективны в морском ближнем бою против деревянных корпусов кораблей.

Харди, Томас Мастерман (1769–1857) — баронет (1806), лорд (1830); личный друг Нельсона; командовал двумя флагманскими кораблями под его началом: «Авангардом» (с августа 1798 г.) и «Викторией», принимавшей участие в бою под Трафальгаром; с 1837 г. — вице-адмирал.

Молосильо — сад у южного фасада королевского дворца, выходящий на берег залива; заложен при Анжуйской династии около 1302 г.

… предадут короля суду, как англичане Карла I, а французы — Людовика XVI. — Карл I Стюарт (1600–1649) — английский король с 1625 г.; казнен во время Английской революции по приговору специально созданного Верховного судебного трибунала.

Людовик XVI — см. примеч. к гл. II.

… группа состояла из королевы, ее любимого сына принца Леопольдо, юного принца Альберто, четырех принцесс… — Здесь перечислены дети Марии Каролины и Фердинанда: младшие сыновья Леопольдо и Альберто Филиппо (см. примеч. к гл. XLVII) и дочери: принцессы Луиза Амалия (1773–1802), Мария Кристина (1779–1849), Мария Амелия (1782–1866) и Мария Антония (1784–1896)

… Фон Турн, немец по происхождению, находившийся на неаполитанской службе… — Джузеппе Турн, граф Вальвасино — немец на неаполитанской службе, морской офицер, командир фрегата «Минерва»; участвовал в суде над адмиралом Караччоло и отдал приказ о его казни.

… маркиз де Ница, командующий португальским флотом, был подчинен Нельсону. — Ница, Доминго Шавьер де Лима, маркиз (1765–1802) — португальский военный моряк; командовал подразделением португальского флота, оказывавшим содействие Нельсону в блокировании Мальты и операциях в Неаполитанском королевстве; в 1800 г. получил чин адмирала, затем был послом Португалии в Санкт-Петербурге.

… Людовик XVIII, уехавший из Тюильри 20 марта… — Людовик XVIII (1755–1824) — французский король в 1814–1815 и 1815–1824 гг.; до восшествия на престол носил титул графа Прованского; с 1792 г. — эмигрант; после казни в 1793 г. старшего брата, Людовика XVI, провозгласил себя регентом при малолетнем племяннике, считавшемся роялистами законным королем Людовиком XVII, а после сообщения о его смерти в тюрьме (1795) — французским королем; взойдя на престол, сумел понять невозможность полного возвращения к дореволюционным порядкам и старался несколько уравновесить влияние ультрароялистов.

Здесь имеется в виду бегство Людовика XVIII из дворца Тюильри вечером 19 марта 1815 г. во время «Ста дней» — возвращения Наполеона из первой ссылки на остров Эльба. Вечером 20 марта во дворец прибыл император.

… Карл X, бежавший 29 июля… — Карл X (1757–1836) — французский король в 1824–1830 гг., последний из династии Бурбонов; младший брат Людовика XVI и Людовика XVIII; до вступления на престол носил титул графа д’Артуа; летом 1830 г. предпринял попытку ликвидировать конституционные гарантии, установленные Хартией 1814 г., что вызвало Июльскую революцию 1830 г., окончательно низвергшую во Франции монархию Бурбонов. 27 июля, когда в Париже началось восстание, Карл X находился в загородном дворце Сен-Клу. После победы революции в ночь с 30 на 31 июля он уехал оттуда, 2 августа отрекся от престола и 16 августа покинул Францию (умер в Австрии).

… Луи Филипп, скрывшийся 24 февраля… — 22 февраля 1848 г. в Париже началось народное восстание, переросшее в революцию 1848–1849 гг., когда была свергнута Июльская монархия и в стране установлена Вторая республика (1848–1852). Король Луи Филипп (см. примеч. к гл. XVII) днем 24 февраля, когда восставшие подходили к Тюильри, отрекся от престола и бежал из дворца. 2 марта он покинул Францию (умер в Англии).

… А в наши дни в Неаполе мы видим, как внук … покидает возлюбленную родину ради горькой чужбины. — Правнук Фердинанда IV, Франческо II (1836–1894; правил в 1859–1860 гг.), вынужден был покинуть Неаполь перед натиском революционных войск в сентябре 1860 г.; он удалился в Гаэту и там продержался до февраля 1861 г., а после капитуляции крепости уехал в Рим; умер в городке Арко (в области Трентино) на севере Италии.

… между Искьей и Капри… — Остров Искья (см. примеч. к гл. IV) находится в 25 км к северо-западу от острова Капри. Эти два острова как бы образуют вход в Неаполитанский залив.

LXXVI

… письма Макиавелли, посла славной Флорентийской республики в Болонье… — Занимая в 1498–1512 гг. должность государственного секретаря Флорентийской республики, Макиавелли (см. примеч. к гл. XXXVI) неоднократно исполнял важные дипломатические поручения, которые описал в своей книге «Легатства».

Республиканское устройство существовало во Флоренции с 1115 по 1530 гг.

Болонья — древний город в Северной Италии, в области Эмилия, столица одноименной провинции; с XI в. там установилась городская республика; в 1511 г. была захвачен римскими папами.

… ответ, данный им флорентийским магистратам по поводу смерти Рамиро де Орко, которого нашли разрубленным на четыре части, насаженные на кол по четырем углам площади Имолы… — Магистрат — в Древнем Риме и в средние века лицо, занимавшее какую-либо государственную должность.

Рамиро де Орко — правитель города Чезена (в Северной Италии, неподалеку от побережья Адриатического моря); массовыми казнями подавил оппозицию своему повелителю, Чезаре Борджа; был четвертован, когда Чезаре Борджа (см. примеч. к гл. XXXVI) понадобилось привлечь симпатии жителей на свою сторону.

История Рамиро де Орко рассказана Макиавелли, который был флорентийским послом в Чезене, в главе 7 его книги «Государь».

Имола — город в 45 км к северо-западу от Чезены. (В «Государе» речь идет о городской площади Чезены.)

Процитированное в тексте письмо Макиавелли приведено Дюма в его очерке «Борджа».

LXXVII

… безутешная, как Магдалина, но чистая, как дева Мария… — Согласно евангелиям, Мария Магдалина (см. примеч. к гл. XLIV) вместе с Богоматерью присутствовала при распятии Иисуса и участвовала в его погребении. Она же, скорбевшая, обнаружила исчезновение его тела из гробницы, и ей первой Христос явился после воскресения (Матфей, 27: 56, 61; 28: 1–10; Марк, 15: 40, 47; 16: 1–9; Лука, 24: 1–10; Иоанн, 19: 25; 20: 1–17).

Ananke (Ананке) — в древнегреческой мифологии богиня необходимости. Согласно Платону, она мать богинь-мойр, которые отмеряют срок жизни человека и вынимают из урны его жребий, то есть, в конечном счете, вершительница судеб. Ананке близка также, по Платону, Адрастее — Возмездию и Дике — Справедливости.

LXXVIII

… поужинали солеными анчоусами… — Анчоус (хамса) — мелкая промысловая морская рыба из семейства сельдеобразных.

… Принцесса Антония, младшая из дочерей королевы… — См. примеч. к гл. LXXV.

… издав губами комичный звук, до удивления напоминавший тот трубный глас, что изобразил из зада дьявол, о котором рассказывает Данте. — Имеется в виду эпизод из части первой «Ад» (XXI, 139) «Божественной комедии» Данте (см. примеч. к гл. LXXI): бесы, терзающие в пятом круге преисподней взяточников и денежных плутов, подавали своему начальнику тайные знаки, «а тот трубу изобразил из зада» (перевод М. Лозинского).

… и да послужит она уроком всем государственным инквизиторам. — Государственный инквизитор — следователь по политическим делам в ряде итальянских государств в средние века.

… «Кровь Гракхов породила Мария», — сказал Мирабо. — Согласно Плутарху («Гай Гракх», 16), Гай Гракх (см. примеч. к гл. XXXVI), пытаясь бежать из Рима после стычки со своими противниками, опустился в храме богини Дианы на колени и «проклял римский народ, моля, чтобы в возмездие за свою измену и черную неблагодарность он остался рабом навеки».

Марий, Гай (ок 157–86 до н. э.) — древнеримский государственный деятель и полководец, сторонник демократических группировок; ожесточенно боролся за власть против Суллы (см. примеч. к гл. XXXIX).

8 февраля 1789 г., исключенный из собрания дворянства Прованса, Мирабо (см. примеч. к гл. XVIII), подвергая критике политику местной аристократии и предостерегая своих бывших коллег, заявил, что аристократы всегда стремились уничтожать тех из своих рядов, кто вставал на сторону народа. В качестве примера он напомнил о гибели Гая Гракха: «Перед тем как испустить дух, он взметнул горсть праха к небу, призывая богов-мстителей, и из этого праха родился Марий».

… Кровь Ванни породила Спецьяле. — О Спецьяле см. примеч. к гл. XLVI.

… Неаполь предоставил своему королю двух Фукье-Тенвилей… — Фукье-Тенвиль — см. примеч. к гл. XLVI.

LXXIX

… Сожжению было предано сто двадцать канонерских лодок. — Канонерская лодка (или пушечная лодка; от фр. canon — «пушка») — небольшое военное судно с артиллерийским вооружением для действий на реках и в прибрежных районах моря, в XVIII–XIX вв. — парусное или гребное.

… стояли на якоре два линейных корабля и три фрегата. — Линейный корабль — крупный трехмачтовый корабль, основная ударная сила парусного флота в XVI–XIX вв.; его водоизмещение часто превышало 5 тыс. тонн, а артиллерия включала до 130 и более тяжелых орудий.

Фрегат — в XVI — сер. XIX в. боевой корабль с тремя мачтами, оснащенными прямыми парусами; предназначался для крейсерской службы и помощи линейным кораблям в бою.

… Городом тогда называли то, что в наши дни назвали бы муниципалитетом… — С XVII в. Неаполь делился на 29 кварталов, население которых составляло шесть курий.

Курия — здесь: разряд избирателей (по имущественному, социальному, национальному или другому признаку) в феодальных избирательных системах.

«Городом» назывался Совет («Джунта»): он включал семь выборных — представителей курий, возникших в результате преобразований фратрий (совокупностей нескольких родов, большей частью происшедших от одного корня), на которые делился Неаполь вплоть до XI в. Совет официально назывался Трибуналом Сан Лоренцо и находился под контролем городской аристократии. Шесть выборных от пяти дворянских курий (одна из них имела право посылать двух делегатов) представляли не более 150 семей столичного дворянства. Седьмым был выборный от народа, представлявший курию, в состав которой входили купцы, богатые ремесленники, лица свободных профессий. В эпоху правления Фердинанда IV «Город» стал понятием, почти лишенным конкретного содержания.

… Эти портики были для Неаполя агорой. — Агора — народное собрание у древних греков, а также украшенная статуями и храмами площадь, на которой происходили такие собрания.

… случилось нечто близкое тому, что происходило во Франции после клятвы в зале для игры в мяч… — Весной 1789 г. французское правительство перед лицом кризиса в стране было вынуждено созвать Генеральные штаты — собрание представителей духовенства, дворянства и т. н. третьего сословия (буржуа, лиц свободных профессий, ремесленников, крестьян). Депутаты третьего сословия 17 июня 1789 г. провозгласили себя Национальным собранием, и представители дворянства и духовенства стали присоединяться к ним. Тогда король Людовик XVI сделал попытку воспрепятствовать созданию этого нового общефранцузского органа народного представительства. 20 июня зал заседаний Собрания был закрыт и солдаты не допустили туда депутатов. В ответ члены Собрания пришли в находившийся поблизости зал для игры в мяч и там дали торжественную клятву продолжать свою работу до выработки конституции страны. 23 июня состоялось т. н. королевское заседание Национального собрания, на котором Людовик XVI отменил все его решения и предписал представителям сословий заседать отдельно. Собрание ответило на это требование решительным отказом, попытка разогнать его силой не удалась. К третьему сословию в Национальном собрании стало присоединяться все больше представителей дворянства и духовенства. 9 июля Собрание объявило себя Учредительным, поставив себе задачу выработать конституционные основы нового общественного строя. На сторону Собрания начали переходить королевские войска, народ Парижа открыто выражал ему свою поддержку. Попытки правительства подавить народное движение привели к беспорядкам в столице и революционному взрыву: 14 июля 1789 г. была взята штурмом королевская крепость-тюрьма Бастилия, символ старого порядка.

… было подписано перемирие между князем Мильяно и герцогом Джессо со стороны неаполитанского правительства… — Мильяно — см. примеч. к гл. LV.

Джессо, герцог дель — уполномоченный королевского наместника Пиньятелли на переговорах в Спаранизе.

… и комиссаром-распорядителем Аркамбалем со стороны республиканской армии. — Аркамбаль де ла Вут, Жак Филипп (1751–1843) — французский военный чиновник, во время войн Республики комиссар-распорядитель (одно из высших должностных лиц полевого казначейства) в нескольких армиях; в 1796–1798 гг. — начальник материального снабжения в военном министерстве; в 1798–1799 гг. комиссар-распорядитель Римской армии; после завоевания Наполеоном Неаполя в 1806 г. занимал ряд высших постов при дворе и в военном ведомстве (в том числе некоторое время был военным министром) Иоахима Мюрата, правившего в Неаполе в 1808–1815 гг.

… Корпус Макдональда собирался захватить Капуа врасплох… — Французские войска напали на Капуа 3 января 1799 г., но операция закончилась для них неудачей.

… Французы попытались также перейти Вольтурно вброд у Кайяццо… — Вольтурно — река в Южной Италии; имеет истоки в Апеннинах и, протекая через области Молизе и Кампания, впадает в Гаэтский залив Тирренского моря северо-западнее Неаполя; в нижнем течении (от города Капуа) — судоходна.

Кайяццо — город в провинции Казерта (область Кампания) в 17 км к северу от провинциального центра на правом берегу нижнего течения реки Вольтурно; берет начало от древнего поселения племени самнитов Кайятия, затем завоеванного Римом; в средние века находился в подчинении аббатства Монтекассино и герцогства Беневенто. 3 января 1799 г. близ Кайяццо неаполитанцы нанесли поражение войскам Макдональда.

… Перемирие получило название Спаранизское, по имени селения Спаранизе… — Спаранизе — селение в области Кампания, в провинции Казерта; расположено в 32 км к северо-западу от провинциального центра. 11 января 1799 г. в Спаранизе была достигнута договоренность о заключении перемирия между Неаполитанским королевством и Францией. Оно было подписано Франческо Пиньятелли и генералом Шампионне. На основании этого документа правительство Бурбонов взяло на себя обязательство выплатить Франции 10 миллионов франков и передать в ее владение часть территории Неаполитанского королевства с городами Беневенто, Ачерра и Капуа. Спаранизское перемирие соблюдалось недолго: воспользовавшись начавшимися в Неаполе антифранцузскими выступлениями, Шампионне 23 января 1799 г. захватил город.

LXXX

… соединить Тацита с Вальтером Скоттом. — Тацит — см. примеч. к гл. XXXVI.

Скотт, Вальтер (1771–1832) — английский писатель и поэт, создатель жанра исторического романа; собиратель и издатель памятников шотландского фольклора; автор исторических и историко-литературных трудов.

… власть народную, нарождающуюся, но уже сознающую свои права, которым предстояло получить признание только шестьдесят лет спустя. — Имеется в виду подъем национально-освободительного движения в Италии в 1859–1860 гг. и революция, приведшая к объединению страны. В Королевстве обеих Сицилий эта революция началась восстанием в апреле 1860 г. К октябрю власть неаполитанских Бурбонов была свергнута во всей Южной Италии. 21 октября на территории Неаполитанского королевства состоялся плебисцит, утвердивший его присоединение к Пьемонту. В январе 1861 г. был избран общеитальянский парламент, провозгласивший создание единого королевства Италия.

Веласко, Антонио (ум. в 1799 г.) — капитан неаполитанского флота; участник Неаполитанской революции; 24 октября 1799 г. покончил жизнь самоубийством; согласно свидетельствам источников, во время очередного допроса судья Спецьяле, стараясь сломить волю узника, заявил о своем намерении отправить его на эшафот; в ответ Веласко бросил в лицо судье слова: «Трусливый палач, не в твоей власти распоряжаться моей жизнью», затем выбежал на балкон и прыгнул вниз, на каменные плиты двора; не приходя в сознание, он скончался.

… ряд подробностей, которые наши читатели не найдут ни у Куоко, писателя добросовестного… — Куоко — см. примеч. к предисловию.

… ни у Коллетты, автора предубежденного и обуреваемого страстями… — Коллетта, Пьеро (1775–1831) — генерал, литератор и историк; родился в неаполитанской буржуазной семье среднего достатка; незадолго до революции 1799 г. стал офицером королевской армии и в ходе кампании 1798 г. сражался против Шампионне, затем увлекся республиканскими идеями, что оказало решающее влияние на его судьбу; по возвращении Бурбонов был арестован и с трудом избежал смертного приговора, после чего пережил тяжелый моральный кризис, выразившийся в частой смене занятий и нравственных приоритетов; преодолеть этот кризис ему помогло возвращение в Неаполь французов; в период правления Жозефа Бонапарта вновь поступил на государственную службу и одновременно принял на себя редактирование правительственной газеты «Мониторе наполетано». Иоахим Мюрат высоко ценил знания и опыт Коллетты и включил его в свое ближайшее окружение, наградив званием государственного советника и титулом барона. Коллетта был сторонником умеренной конституции и отвергал революционные методы борьбы против власти Бурбонов.

После революции 1820 г. он эмигрировал и поселился во Флоренции, где написал «Историю Неаполитанского королевства с 1734 по 1825 год» («Storia del Reame di Napoli dal 1734 sino al 1825»), которая была опубликована в 1834 г., после смерти автора, и привлекла внимание читающей публики. За первым изданием последовали многочисленные переиздания и переводы на французский, немецкий и английский языки. Современники воспринимали его «Историю» как вклад в дело борьбы за свободу Италии и высоко ценили гуманистический характер высказанных им идей и благородство литературной формы.

… мы приведем некоторые подробности из «Памятных записок для изучения истории последней революции в Неаполе» … Автор записок Бартоломео N… — неаполитанец… — Имеется в виду Нардини, Бартоломео — горячий сторонник Неаполитанской республики, но одновременно, по оценке историков, «беспристрастный исследователь» событий 1799 г. Упоминаемая здесь брошюра носит название «Памятные записки для изучения истории последних революций в Неаполе, или подробности событий, которые предшествовали вступлению французов в этот город в 1799 году и которые затем воспоследовали, собранные их очевидцем Б.Н.» («Mémoires pour servir à l’histoire des dernières révolutions de Naples, ou détail des événemens qui ont précédé et suivi l’entrée des Français dans cette dernière ville, recueillis par B.N., témoin oculaire»). Брошюра была написана в 1799 г., но впервые опубликована в 1803 г. в Париже, где автор находился в изгнании; итальянское издание вышло в свет в 1864 г. в качестве приложения к газете «Италия», редактором которой был неаполитанский республиканец Луиджи Сеттембрини; скорее всего именно этим изданием пользовался Дюма, заканчивавший свой роман в Неаполе.

… Это похоже на Светония, который пишет ad narrandum, non ad probandum. — Светоний — см. примеч. к гл. XXXVI.

«Narro ad narrandum, non ad probandum» («Рассказываю, чтобы рассказывать, а не доказывать») — крылатое латинское выражение, которое восходит к сочинению древнеримского писателя, теоретика ораторского искусства Марка Фабия Квинтилиана (ок. 35 — ок. 96) «Об образовании оратора» («Institutionis oratoriae», X, 1,31).

… отослан … в Санта Марию. — Санта Мария — город в 6 км к юго-востоку от Капуа (см. также примеч. к гл. VI).

… Немцы создали почти что культ Карла Занда, убившего Коцебу… — Коцебу, Август Фридрих Фердинанд, фон (1761–1819) — немецкий драматург, романист и журналист; по мнению некоторых современников, его произведения отличались фальшивой сентиментальностью, а характеры героев казались неестественными, что, однако, не мешало их чрезвычайной популярности у широкой европейской публики; во время оккупации германских земель наполеоновскими войсками жил в Эстонии; в 1813 г. вернулся на родину, но с 1817 г. числился на русской дипломатической службе (считался командированным в Германию); последние годы жизни провел в Мангейме в великом герцогстве Баден; выступая как журналист, вел неустанную пропаганду идей Священного союза (созданного в 1815 г. объединения монархов Европы) и осуждал любые проявления свободомыслия и академические свободы. Политические пристрастия и деятельность Коцебу вызывали ненависть в среде патриотически настроенного и вольнолюбивого студенчества, что и привело к его убийству в 1819 г.

Карл Людвиг Занд (1795–1820) — студент-богослов из Эрлангена (Бавария); заколол Коцебу кинжалом в его доме в Мангейме, за что был предан суду и приговорен к смертной казни. Поступок Занда был сочувственно встречен передовой молодежью не только Германии, но и других стран.

… и Штапса, покушавшегося на Наполеона. — Штапс, Фридрих (1792–1809) — студент из Германии, сын пастора; во время смотра войск по случаю заключения Шёнбруннского мирного договора 14 октября 1809 г., окончившего войну между Францией и Австрией, привлек к себе внимание офицера из свиты Наполеона, был арестован и признался в намерении совершить покушение на жизнь императора-тирана, приносящего несчастье его стране; отказался от всякой милости со стороны Наполеона, заявив ему: «Убить вас — это не преступление, это долг!»; 17 октября 1809 г. по приговору военного суда был расстрелян.

… Неизвестный, который убил Росси… — Росси, Луиджи Одоардо Пеллегрино, граф (1787–1848) — в начале карьеры профессор права в Болонье, затем в Женеве; в 30-е гг. XIX в. перешел на французскую службу, читал лекции по политической экономии и государственному праву; вскоре после получения французского гражданства (1838) стал пэром Франции; с 1845 г., будучи посланником при Ватиканском дворе, энергично содействовал избранию на папский престол Пия IX (см. примеч. к гл. CXXXIII) и одобрял его стремление к проведению реформ; после начала Февральской революции 1848 г. лишился места посланника в Риме, но был избран в римскую Палату депутатов, на ступенях которой 15 ноября был убит неизвестным. Свойственные Росси надменность и высокомерие сделали его фигуру чрезвычайно непопулярной в Риме; его политика возбуждала как недовольство духовенства, так и подозрения революционеров.

… и Аджесилао Милане, который пытался ударом штыка заколоть Фердинанда II… — См. примеч. к гл. LXV.

… образование всегда было классическим, следовательно — республиканским. — Классическим в Европе XVIII — нач. XX в. называлось гуманитарное образование, основное место в котором занимало изучение древних языков, а также истории, искусства и права античности. Так как расцвет античной культуры в значительной степени приходится на время господства республиканских институтов в Риме и особенно в Греции, то, по мнению автора, лица, получившие классическое образование, должны были быть настроены по-республикански.

… популярность Луи Филиппа … поддерживалась благодаря многочисленным покушениям, которым он подвергался в течение восемнадцати лет своего царствования… — Луи Филипп — см. примеч. к гл. XVII.

… Если вы закажете во Франции службу в память Фиески, Алибо и Леконта, кто решится прийти на нее? — Фиески, Джузеппе (1790–1836) — корсиканский авантюрист, бывший солдат, преступник и полицейский агент; 28 июля 1836 г. во время смотра национальной гвардии Парижа совершил покушение на Луи Филиппа выстрелом из «адской машины», состоявшей из 24 соединенных ружейных стволов. Это привело к большому числу жертв, но король отделался царапиной. Мотивы преступления остались невыясненными. Арестованный Фиески выдал несколько республиканцев; их судили и казнили вместе с ним, хотя свое участие в покушении они категорически отрицали. Покушение Фиески послужило поводом для принятия законов, стеснявших свободу печати и ужесточавших судебную процедуру.

Алибо, Луи (1810–1836) — капрал одного из полков французской армии; разжалованный за драку, в 1834 г. вышел в отставку и поступил на гражданскую службу; в 1836 г. совершил неудавшееся покушение на жизнь Луи Филиппа, за что был приговорен к смертной казни.

Леконт, Пьер (1798–1846) — французский солдат, в 1815 г. добровольно вступивший в королевскую гвардию; в 1823 г. участвовал во французской интервенции против революции в Испании; затем служил в лесном ведомстве Франции, откуда был уволен; 16 апреля 1646 г. в качестве мести за отказ назначить ему пенсию совершил в королевском замке Фонтенбло в окрестности Парижа покушение на Луи Филиппа; в июне был казнен, несмотря на заступничество Виктора Гюго.

… история Италии заключена между покушением Муция Сцеволы на царя этрусков и убийством Цезаря Брутом и Кассием. — Сцевола, Гай Муций (VI в. до н. э.) — легендарный герой Древнего Рима; в 508 г. до н. э. попытался убить царя этрусков Порсену, осаждавшего Город; схваченный в неприятельском лагере, сжег свою правую руку на пылавшем жертвеннике, чтобы показать свое презрение к боли и смерти; устрашенный мужеством сынов Рима, Порсена приказал снять осаду. За этот подвиг Гай Муций получил прозвище Сцевола («Левша»).

Порсена, Ларс (VI в. до н. э.) — царь этрусского города Клузия; по преданию, в 508 г. до н. э. вел войну с Римом за восстановление на престоле изгнанного царя Тарквиния Гордого.

Цезарь, Брут, Кассий — см. примеч. к гл. II, XI, XXXVI.

… Он добавил главу к своей книге «De officiis»… — «De officiis» («Об обязанностях») — один из философских трактатов Цицерона (см. примеч. к гл. XI), в которых он с точки зрения римской рабовладельческой аристократии излагает свои взгляды на государство и право. Эта работа, как и другие философские сочинения Цицерона, не является оригинальной, а повторяет мысли философов Древней Греции, однако она сыграла большую роль в деле знакомства римского общества с греческой философией. Здесь речь идет о третьей, заключительной главе этого труда.

… Франция достаточно цивилизованна, чтобы поместить в один ряд Лувеля и Лассенера… — Лувель — см. примеч. к гл. I.

Лассенер, Пьер Франсуа (1800–1836) — сын торговца из Восточной Франции, учившийся в духовном коллеже, откуда был исключен за недостойное поведение; позже совершил несколько убийств, неслыханных в истории криминалистики и вызвавших в стране большое волнение; был казнен.

… если она делает исключение для Шарлотты Корде, то лишь по причине физического и нравственного ужаса, который вызывал жабообразный Марат. — Корде д’Армон, Шарлотта де (1768–1793) — убийца Марата; по-видимому, участница заговора жирондистов и роялистов против диктатуры якобинцев; была казнена.

Марат, Жан Поль (1743–1793) — ученый-естествоиспытатель, публицист, виднейший деятель Французской революции, один из вождей партии якобинцев; с осени 1789 г. издавал в Париже газету «Друг народа», на страницах которой с присущей ему одержимостью разоблачал планы сторонников контрреволюции. Противники нередко представляли его мысли и дела в искаженном виде, изображали его не знающим пощады кровавым чудовищем. 13 июля 1793 г. Марат был заколот кинжалом Шарлоттой Корде.

LXXXI

Масса, Оронцио, герцог ди Галуньяно (1760–1799) — офицер-артиллерист, командир батальона неаполитанской королевской армии; в 1792 г. вышел в отставку; после начала революции вступил в республиканскую армию, имел чин генерала артиллерии, командовал гарнизоном замка Кастель Нуово; казнен в Неаполе 14 августа 1799 г.

… как в отсутствие главы государства знамя исчезало с купола Тюильри. — О Тюильри см. примеч. к гл. L.

… инспектор куртины Миникини вел переговоры с народом… — Куртина — участок крепостной ограды между двумя соседними бастионами.

Миникини, Винченцо — генерал неаполитанской королевской армии; 24 декабря 1798 г. от имени наместника Пиньятелли приказал сбросить в море боеприпасы и ружейный порох, чтобы они не стали достоянием французов.

… остановились у «Albergo reale». — См. примеч. к гл. LXV.

… В течение двух с половиной лет, проведенных мною в Неаполе, во дворце Кьятамоне… — См. примеч. к гл. XXIX.

… Ла Гала, жаривший их на костре и пожиравший! — Ла Гала (ум. в 1864 г.) — итальянский преступник; был приговорен к смертной казни.

4 марта 1864 г. Дюма присутствовал на судебном процессе Ла Гала и описал этот суд в двух статьях, опубликованных 13 и 20 марта в парижской республиканской газете «Le Petit Journal» («Маленькая газета»), выходившей с 1863 г.

LXXXII

… собрались в старой базилике Сан Лоренцо, где столько раз обсуждались права народа и королевской власти. — Базилика Сан Лоренцо Маджоре (Большая церковь святого Лаврентия) — старинный неаполитанский храм, построенный в стиле французской готики французскими мастерами короля Карла Анжуйского во второй пол. XIII в.; в 1742 г. на средства семейства Сан Феличе к церкви был пристроен новый фасад в пышном стиле барокко; с раннего средневековья здание церкви служило чем-то вроде ратуши.

… предложила его как народного генерала. — Это было официальное звание, предложенное князю Молитерно неаполитанскими республиканцами и с восторгом принятое лаццарони. Однако в этой должности он пребывал приблизительно 10 дней, до взятия Неаполя французами, после чего присоединился к победителям.

… Но только три цвета неаполитанского флага были — синий, желтый и красный. — То есть его три цвета отличались от цветов французского национального флага времен Революции — сине-бело-красного.

… Толпа устремилась в Казорию… — Казория — селение в 10 км северо-восточнее Неаполя.

… удалился в небольшой домик в Каивано… — Каивано — селение в 6 км к северу от Казории.

… расположился лагерем перед небольшим городком Аверса. — Аверса — см. примеч. к гл. I.

… развалины замка, в котором королева Джованна убила своего мужа… — См. примеч. к гл. V.

… получила отпущение этого греха, продав папе Клименту VI Авиньон за шестьдесят тысяч экю… — Климент VI (в миру Роже де Бофор; 1291–1352) — папа, правивший в Авиньоне (см. примеч. к гл. XXVII) с 1342 г.

Королева Джованна, уступившая папе Авиньон, имела на этот город наследственные права, так как Прованс, где он находится, одно время входил во владения Неаполитанского королевства.

… Как Тиберий, он вынужден каждую ночь искать себе новую спальню. — О Тиберии см. примеч. к гл. IV.

… Я не мог бы, подобно персидскому царю, предоставить ему, как Фемистоклу, пять городов моего царства… — Фемистокл (ок. 525 — ок. 460 до н. э.) — государственный деятель и полководец Древних Афин; во время греко-персидских войн (500–449 до н. э.) выдвинул план активного сопротивления противнику на море; под его руководством в 480 г. до н. э. объединенный греческий флот одержал над персами победу у Саламина.

Политические противники изгнали его из Афин (471 г. до н. э.), и он нашел убежище при дворе персидского царя Артаксеркса (правил в 465–424 гг. до н. э.). Плутарх сообщает, что Фемистоклу были пожалованы пять городов, чтобы поступлениями с них он оплачивал расходы на хлеб, вино, рыбу, постель и одежду («Фемистокл», 29).

… после битвы при Маренго… — 14 июня 1800 г., скрытно перейдя Альпы и зайдя в тыл австрийской армии, Бонапарт разгромил ее у селения Маренго в Ломбардии. Тем самым господство французов в Северной Италии, утраченное в результате побед Суворова и разгрома Неаполитанской революции в 1799 г., было восстановлено.

… его … обменяли на отца того, кто пишет эти строки; этого пленника король Фердинанд захватил обманным путем и держал под замком в Бриндизи. — Шампионне предоставил Макку право свободного возвращения в Австрию, но в дороге он был арестован по распоряжению Директории и препровожден в Париж. Придя к власти, Бонапарт в кон. 1799 — нач. 1800 г. освободил генерала под честное слово, но Макк воспользовался своей свободой, чтобы нарушить обещание и бежать в расположение австрийских войск.

Это произошло в 1800 г., ранее заключения соглашения об освобождении генерала Дюма (см. примеч. к предисловию), который был в заточении с 17.03.1799 по 05.04.1801.

Бриндизи (древн. Брундизий) — город и порт на юге Италии, в Апулии, на берегу Адриатического моря; с глубокой древности важнейший узел морских сообщений.

… в 1804 году генерал Макк получил командование армией в Баварии. — Накануне развернувшейся осенью 1805 г. войны Франции против третьей европейской коалиции (Австрия, Англия, Королевство обеих Сицилий, Россия и Швеция) Макк был назначен руководителем группы австрийских войск на Дунае, получившей название Дунайской армии. Номинальным ее командующим был эрцгерцог Фердинанд. Эта армия названа здесь Баварской, так как ее операции велись в Южной Германии на территории королевства Бавария, союзника Наполеона.

… он заперся в крепости Ульм, где после двух месяцев блокады подписал самую позорную капитуляцию… — Дунайская австрийская армия вторглась в Баварию 9 сентября 1805 г. Войска Наполеона начали наступление 25–26 сентября. К середине октября после ряда упорных боев австрийские войска были оттеснены к городу Ульм, где 20 октября принявший командование Макк (эрцгерцог Фердинанд сумел прорваться с небольшим отрядом кавалерии) капитулировал.

… кара эта была смягчена и заменена пожизненным заключением в Шпильберге. — Шпильберг — крепость в Чехии, входившей до 1918 г. в состав австрийской монархии; с XVII в. до сер. XIX в. тюрьма, в которой содержались многие известные люди того времени.

LXXXIII

… французский главнокомандующий передвинулся … вперед, к Маддалони. — Маддалони — селение в 7 км юго-восточнее Казерты.

… не имея намерения сочинять, подобно Титу Ливию, речи ораторов … — Тит Ливии — см. примеч. к гл. XXXVI.

… установили батареи на улице Толедо, на Кьяйе и площади Пинье. — Площадь Пинье (соврем, площадь Кавура) — большая и сильно вытянутая площадь перед Бурбонским музеем (см. примеч. к гл. XXXIX).

… Бурбонский сбир донес на адвоката Фазуло… — Фазуло, Никола (1768–1799) — неаполитанский адвокат, участник революции 1799 г.; в нач. 90-х гг. участвовал в якобинском движении, подвергался арестам; в 1799 г. был председателем Центрального якобинского комитета и исполнял обязанности главы полиции; был членом Законодательной комиссии; казнен после возвращения Бурбонов.

Площадь монастыря святой Троицы — вероятно, речь идет о площади Тринита Маджоре (см. примеч. к гл. CLXXX).

LXXXIV

… с высоты своего донжона он наблюдал за триумфом короля… — Донжон — главная башня средневековой крепости; служила местом последней защиты и убежища при нападении неприятеля.

… не притязая на глубокомыслие совы. — В древности сова считалась одним из символов мудрости и была атрибутом Афины Паллады (см. примеч. к гл. XXX).

… Нет ли у вас первого тома «Анналов» Тацита, где рассказывается о любовных делах Клавдия и похождениях Мессалины? — Тацит — см. примеч. к гл. XXXVI.

По свидетельству Тацита («Анналы», XI), в Риме были известны многочисленные любовные похождения Мессалины (см. примеч. к гл. XLIX), третьей жены императора Клавдия (см. примеч. к гл. V). В конце жизни Мессалина, по словам Тацита, «была поглощена своей новой и близкой к помешательству влюбленностью. Ибо она воспылала к Гаю Сильвию, красивейшему из молодых людей Рима, такой необузданной страстью, что расторгла его брачный союз …» (XI, 12); дождавшись отъезда Клавдия, она торжественно справила все свадебные обряды со своим любовником; об этом узнал Клавдий и, находясь под влиянием своих приближенных, охваченных страхом перед угрозой государственного переворота, не поверил оправданиям Мессалины — она была казнена (XI, 37–38).

Император Клавдий, не выносивший жизни вне брака, вскоре после казни Мессалины женился в четвертый раз; его избранницей стала Агриппина Младшая (см. примеч. к гл. V) — дочь знаменитого полководца, консула Германика Юлия Цезаря (15 до н. э. — 19 н. э.), брата Клавдия (по матери). «Женитьба дяди на племяннице, — замечает Тацит, — была делом неслыханным; такой союз считался кровосмесительным», но римский Сенат одобрил его (XII, 5).

… Нет ли у вас «Новой науки» Вико? — Вико, Джамбаттиста (1668–1744) — выдающийся итальянский физик и юрист, автор не понятого современниками, но высоко оцененного потомками труда «Основания новой науки об общей природе наций» («Principi di una scienza nuova d’intorno alla comune natura delle nazioni», 1725), посвященного проблемам философии истории. По утверждению Вико, ход истории определяется объективными законами, внутренне присущими человеческому обществу, творцом которого является Бог; самопроизвольной созидательной силой истории он называет духовность человека, а историческую науку определяет как сознание человечества о собственных деяниях; важным элементом философии служит теория круговорота развития всех наций по циклам, каждый из которых кончается кризисом и распадом общества. В 1827 г. книга была издана в Париже, во французском переводе, под названием «Принципы философии истории» («Principes de la philosophie de l’histoire»).

… Нет ли у вас «Хроники монастыря святого Архангела в Байано»? — В данном случае у Дюма анахронизм: речь идет о книге «La Cronica del convento di Sant’Archangelo a Bajano», опубликованной в Неаполе много позже, в 1820 г. В 1829 г. эта работа была издана во французском переводе в Париже.

… пошел к аптекарю и велел приготовить самый крепкий настой цикуты… — Цикута — многолетняя трава, растущая у воды и на болотах; приготовленным из нее ядом пользовались в Древних Афинах для умерщвления приговоренных к смерти.

… выпить свою долю яда, освященного Сократом. — См. примеч. к гл. XXXII.

… назидательный роман в духе «Монахини» Дидро… — Дидро, Дени (1713–1784) — французский писатель-просветитель, философ-материалист; автор многих философских трудов, критических очерков о французском искусстве; ему принадлежат многочисленные художественные произведения (романы, повести, новеллы, драмы) и знаменитая философская повесть «Племянник Рамо».

«Монахиня» — незаконченный роман Дидро (1760): трагическая история незаконнорожденной девушки, насильно заточенной в монастырь.

… или семейную драму вроде «Жертв монастыря» Монвеля. — Монвель — театральное имя французского актера и драматурга Жака Мари Буте (1745–1812), отца знаменитой артистки мадемуазель Марс (1779–1847).

«Жертвы монастыря» — прозаическая драма в четырех действиях Монвеля; впервые поставлена в театре Французской комедии (см. примеч. к гл. XLIV), называвшемся тогда театром Республики, в марте 1791 г.

… Пусть это будет «История» Полибия, «Записки» Цезаря… — См. примеч. к гл. XXIII.

LXXXV

… подобно г-ну де Лонэ, коменданту Бастилии… — Лонэ, Бернар Рене, маркиз де (1740–1789) — комендант крепости-тюрьмы Бастилия; после ее штурма 14 июля 1789 г. в начале Великой французской революции был зверски убит восставшими.

… грациозно сложив крылья, они позволяют увлечь себя, как океаниды Флаксмена. — Океаниды — в древнегреческой мифологии морские богини, дочери титана (бога старшего поколения) Океана.

Флаксмен, Джон (1755–1826) — английский художник и скульптор; прославился как иллюстратор произведений античных авторов; с 1800 г. член и профессор лондонской Академии художеств. Здесь речь идет об иллюстрации к трагедии Эсхила (см. примеч. к гл. LXXIII) «Прикованный Прометей»; на ней изображены океаниды, оплакивающие судьбу своего двоюродного брата — титана Прометея, который похитил у богов огонь для людей, научил их искусствам и ремеслам, за что по повелению верховного бога Зевса был прикован к скале. Этот рисунок вошел в альбом гравюр, выполненных по рисункам Флаксмена к сборнику трагедий Эсхила (Лондон, 1795).

… добавил, как Людовик XV, провожавший глазами похоронные дроги г-жи де Помпадур… — Помпадур, Жанна Антуанетта Пуасон, маркиза де (1721–1764) — фаворитка короля Франции Людовика XV (1710–1774; правил с 1715 г.); оказывала значительное влияние на дела государства.

… нашел его за бутылкой сиракузского. — Сиракузское — столовое вино, производимое в провинции Сиракуза в южной части Сицилии.

… Подобным нектаром Александр Шестой отравлял своих гостей! — Папа Александр VI (см. примеч. к гл. XXXVI), в миру Родриго Борджа, был известен развратной жизнью и преступлениями, в том числе тайными убийствами своих противников.

LXXXVI

… как бы нитью Ариадны в лабиринте политики. — Ариадна — см. примеч. к гл. III.

… они стали стягивать пушки в Поджореале, Каподикино и Каподимонте. — Поджореале («Королевский холм») — район возвышенности у северо-восточной окраины Неаполя; получил свое название от окруженной великолепными садами загородной виллы, построенной в стиле Возрождения в кон. XV в. для короля Альфонса I (см. примеч. к гл. XXIX); в XVII в. вилла пришла в запустение и через владение была проложена улица того же названия с великолепным фонтаном.

Каподикино — селение на небольшом расстоянии от северо-восточных окраин Неаполя.

Каподимонте — селение у северной границы Неаполя; ныне один из городских районов, примыкающий к одноименному дворцу (см. примеч. к гл. XVII).

… пришлет мне бутылку асприно для возбуждения аппетита… — Асприно — см. примеч. к гл. LVIII.

… то же, что сюренское в Париже. — Сюрен — город на Сене у западных окраин Парижа. Парижский винодельческий район не принадлежит к числу лучших во Франции: там производятся низкосортные дешевые вина.

… на столе лакрима кристи и монте ди прочида! — Лакрима кристи (Lacrima Christi — «Слезы Христа») — высокосортное белое столовое вино, а также сорт итальянского муската; делается из винограда, выращиваемого на склонах Везувия. Это вино производилось в небольшом количестве и подавалось в XVIII–XIX вв. только к столу аристократов.

Монте ди прочида — вино из винограда, выращенного на склонах возвышенностей острова Прочида (см. примеч. к гл. IV), который известен плодородием своей почвы.

… прищелкнув языком с таким видом, словно только что выпил стакан шамбертена, шато-лафита или бузи. — Шамбертен — высококлассное красное вино из группы бургундских.

Шато-лафит — высококлассное красное вино из группы бордоских; производится из винограда, произрастающего у замка (фр. château) Лафит в винодельческом районе Медок в Юго-Западной Франции.

Бузи — популярная французская водка (по терминологии страны — хлебное вино), производимая в деревне Бузи (в Северной Франции, в окрестности города Реймса).

… Неаполь являл сейчас ту же картину, какую наблюдал в Риме восемнадцать столетий назад Нерон. — Имеется в виду грандиозный пожар, случившийся в Древнем Риме в 64 г. Он длился 9 дней (по другой версии — 6 дней и 7 ночей) и нанес Городу огромный ущерб. Ходили слухи, что поджечь Рим приказал сам император Нерон (см. примеч. к гл. V), чтобы перепланировать его по-новому. В исторических источниках подтверждений этим слухам нет, и им не верили даже авторы, относившиеся к Нерону отрицательно. Однако, чтобы пресечь опасные толки, Нерон возложил вину за катастрофу на христиан и устроил одно из первых гонений на них.

… декламируя стихи Горация под аккомпанемент лиры, возомнить себя божественным императором, преемником Клавдия и сыном Агриппины и Домиция. — Согласно Светонию, Нерон наблюдал за огнем с высокой башни, «наслаждаясь … великолепным пламенем, и в театральном одеянии пел „Крушение Трои“» («Нерон», 38).

… как французский паладин, говорите: «Поступай как велит долг — и будь что будет!» — Паладин — храбрый рыцарь, преданный королю или дамам.

… Это сказал рыцарь Баярд. — Баярд — см. примеч. к гл. LXXI.

LXXXVII

… они ничего не несли, подобно четвертому офицеру Мальбрука… — Мальбрук — герой популярной народной песни о полководце, собравшемся на войну; известна во Франции (а в местных вариантах и в некоторых соседних странах), по крайней мере, с сер. XVI в., если не раньше. Специалисты считают, что прообразом ее героя был, возможно, некий рыцарь, участвовавший в крестовых походах; однако с нач. XVIII в. этот герой стал ассоциироваться с английским полководцем Джоном Черчиллем, герцогом Мальборо (1650–1722), неоднократно и успешно воевавшим с французами. Непосредственным поводом для возникновения широко распространившейся «классической» редакции этой песни было ложное известие о гибели Мальборо в победоносной для него и неудачной для французов битве при Мальплаке (1709).

В двенадцатом куплете этой песенки, где описываются похороны Мальбрука, говорится, что один из сопровождавших его к могиле офицеров нес большую саблю, а другой не нес ничего.

LXXXVIII

… двинуть их на Беневенто через Венафро, Морконе и Понтеландольфо. — Беневенто — см. примеч. к гл. IX.

Венафро — древний город в Южной Италии в Неаполитанских Апеннинах в верховьях реки Вольтурно (область Абруцци); расположен в 25 км к юго-западу от провинциального центра Изерниа; в I в. до н. э. стал колонией ветеранов римской армии; в средние века находился в зависимости от герцогства Беневенто, а потом получил статус княжества и перешел к семье Караччоло, которая владела им до XVIII в.

Морконе — город в области Кампания (провинция Беневенто); расположен в 38 км к северо-западу от провинциального центра, в горном массиве Матезе.

Понтеландольфо — город в 6 км югу от Морконе, в направлении к Беневенто.

… понимал стратегию большой войны, то есть правильного сражения, и вместе с тем был искусен в умении вести малую войну, то есть войну в горах… — Иначе говоря, был знаком с новейшими военно-стратегическими концепциями, зародившимися в военном искусстве в кон. XVIII — нач. XIX в. в войнах Французской республики и Наполеона и оформившимися в военной теории в первой пол. XIX в. «Большой войной» называлась война, ведущаяся массовыми регулярными армиями, которые применяли ударную стратегию генерального сражения, зачастую решавшего исход кампании. Такое сражение, разыгрывавшееся по новым тактическим приемам, и названо здесь правильным. «Малой войной» называлась война партизанская, в которой участвовали небольшие отдельно действующие войсковые отряды, а также отряды местных жителей, сопротивлявшихся вражескому вторжению. Горная война с участием не только партизан, но и крупных соединений как род военных действий оформилась в указанный период истории.

… обостренное чувство опасности, что так сильно развито у краснокожих племен Северной Америки, описанных Фенимором Купером. — Купер, Джеймс Фенимор (1789–1851) — знаменитый американский писатель, автор романов, посвященных борьбе индейцев против завоевателей-европейцев; симпатии читающей публики вызывали не только бесстрашные индейцы, но и лучшие из пришельцев — защитники их свободы и справедливости, олицетворявшие смелость и благородство; действие нескольких романов Купера происходит в Европе, где он провел около семи лет (с 1826 г.).

… Он поднялся до Изерниа… — Изерниа — см. примеч. к гл. LXVII.

… они дошли до Бойано… — Бойано — селение в 20 км к юго-востоку от Изерниа, по направлению к Морконе.

… знаменитое Кавдинское ущелье, где в 321 году до Рождества Христова римские легионы под командованием консула Спурия Постумия были разбиты самнитами… — См. примеч. к гл. XXXII.

… в сопровождении одного из верных гусаров отправился в путь. — Гусары — род легкой кавалерии, появившийся в сер. XV в. в Венгрии как дворянское ополчение; название произошло от венг. huszar — «двадцатый», так как на службу назначался каждый двадцатый дворянин. Во Франции первые гусарские полки, сформированные в кон. XVII в., были затем распущены. Вторично гусарские части были введены в состав французской армии накануне Революции.

… орудие деспотизма каких-нибудь Камбизов, Дариев и Ксерксов. — Камбиз — см. примеч. к гл. II.

Дарий, Ксеркс — см. примеч. к гл. LIV.

… заставили римлян поверить, что захватят город Луцерию… — Луцерия (соврем. Лючера) — город в Южной Италии на восточных склонах Апеннин (соврем, область Апулия), к северо-востоку от Беневенто.

… Это западню подготовил самнитский полководец Гай Понтий… — Гай Понтий (ум. в 292 г. до н. э.) — самнитский полководец, одержал победу над римлянами в Кавдинском ущелье; впоследствии попал в плен и был казнен в Риме.

… он пошел посоветоваться со своим отцом Гереннием. — Геренний Гай Понтий (IV–III вв. до н. э.) — самнитский мудрец, отец полководца Гая Понтия.

Эпизод с советом Геренния изложен Титом Ливией (IX, 3).

… запели «Марсельезу» и двинулись в путь. — «Марсельеза» — см. примеч. к гл. LIV.

LXXXIX

… по виа дель Пасконе подошла к мосту Магдалины… — Виа дель Пасконе — дорога в северо-восточной части Неаполя, у возвышенности Поджореале; когда-то на ее месте располагалось городское пастбище (ит. pascone — «пастбище»).

… генерал Дюфресс, заменивший Макдональда… — Дюфресс, Симон Камилл (1762–1833) — французский генерал (1793), бывший актер, в 1792 г. вступивший в армию волонтёром; участник войны с первой антифранцузской коалицией; в 1798–1799 гг. служил в Римской армии и участвовал в походе на Неаполь (был комендантом этого города), затем попал в немилость вместе с Шампионне; возвращенный впоследствии в армию, участвовал в войнах Наполеона и был возведен им в баронское достоинство; во время «Ста дней» поддержал императора, за что был уволен Бурбонами в отставку.

… этого Кориолана Свободы, во имя великой богини объявившего войну деспотизму. — Гней Марций Кориолан — согласно античной традиции, предводитель римских войск в войне с италийским племенем вольсков, получивший свое прозвище за взятие города Кориолы в 493 (или 492) г. до н. э. Преследуемый народными трибунами (по одной версии — за несправедливый раздел добычи, по другой — за попытку уничтожить саму их должность), он бежал к вольскам и возглавил их армию, осадившую Рим; как повествует легенда, уступая мольбам матери и жены, согласился снять осаду с родного города, за что был убит вольсками. Этот сюжет использовался как в литературе (к примеру, в трагедии «Кориолан» Шекспира), так и в живописи.

Карафа сравнивается здесь с Кориоланом, так как он, подобно этому римскому полководцу, объявил войну родной стране, но не из чувства личной обиды, а во имя свободы.

… под начальством Келлермана, имевшего у себя генерала Руска… — Келлерман — см. примеч. к гл. XXXVI.

Руска — см. примеч. к гл. LIV.

… того, кто на глазах у автора этих строк упал мертвым при осаде Суасона в 1814 году… — Суасон — город в Северной Франции в департаменте Эн, в 90 км северо-восточнее Парижа; во время вторжения войск шестой антинаполеоновской коалиции во Францию весной 1814 г. несколько раз переходил из рук в руки. Здесь, вероятно, имеется в виду бомбардирование Суасона прусскими войсками 3–4 марта, когда город занимал отряд поляков, служивших Наполеону.

Суасон расположен неподалеку от городка Виллер-Котре, где родился и провел детские годы Дюма.

… под предводительством главнокомандующего, в чьем распоряжении были генералы Дюгем и Монье. — Дюгем — см. примеч. к гл. XLVIII.

Монье, Жан Шарль (1758–1816) — французский генерал (1797); участник войн с первой и второй антифранцузскими коалициями; после 1800 г. попал в немилость к Бонапарту и вышел в отставку; в эпоху Реставрации получил титул графа (1814) и пэра (1815).

… под командованием генерала Матьё Мориса и командира бригады Бруссье. — Матьё Морис — см. примеч. к гл. XLVIII.

Бруссье, Жан Батист (1766–1814) — французский генерал (1799); предназначался семьей для духовной карьеры, но в 1791 г. вступил в армию волонтёром; участвовал в походе Шампионне на Неаполь и был привлечен к ответственности вместе с ним; позднее был возвращен в армию и с отличием участвовал в наполеоновских войнах; в разгар блестящей военной карьеры скоропостижно скончался.

… перед Порта Капуана в начале подъема Казальнуово… — Казальнуово (соврем, улица Казанова) — располагается на восточной окраине Неаполя у Капуанских ворот; название связано с именем богадельни «Новый дом», построенной королем Карлом II Анжуйским (см. примеч. к гл. LX) в нач. XIV в. В этой богадельне он и скончался в 1309 г.

… Дюгем … подозвал своего адъютанта Ордонно… — Вероятно, имеется в виду Луи Ордонно (1770–1855) — до Революции торговый служащий; в 1792 г. добровольно вступил во французскую армию и с отличием участвовал в войнах Республики и Империи; получил чин генерала и титул барона; после падения Наполеона примкнул к Бурбонам; в 1823 г. участвовал в подавлении революции в Испании; с 1829 г. в отставке.

… приказал взять две роты гренадер… — Гренадеры — солдаты, обученные бросанию ручных гранат; появились в европейских армиях в первой пол. XVII в.; уже в конце этого столетия составляли отборные подразделения, назначавшиеся в самые ответственные места боя.

… Это были ветераны, сражавшиеся при Монтебелло и Риволи. Вместе с Ожеро они форсировали Аркольский мост; вместе с Бонапартом — мост Риволи. — Здесь подразумеваются некоторые сражения первой Итальянской кампании Бонапарта 1796–1797 гг., но сражение при Монтебелло произошло 9 июня 1800 г., то есть во время второй Итальянской кампании Бонапарта (французский авангард генерала Ланна нанес в нем поражение превосходящим силам австрийцев); так что, скорее всего, имеется в виду сражение при Монтенотте (см. примеч. к гл. II).

О сражении при Риволи см. там же.

В сражении при Арколе (см. там же) ключевым пунктом был мост через реку Адидже; он был взят знаменитой в истории атакой, которую возглавил сам командующий со знаменем в руках. Ожеро руководил действиями полка, штурмовавшего мост.

… назначаю тебя генерал-адъютантом! — Генерал-адъютант — должность штабного офицера в чине полковника или подполковника; была установлена во Франции в 1790 г.; в армиях Республики было всего 30 генерал-адъютантов, и они составляли особую офицерскую корпорацию.

XC

… бивак генерала был разбит между виа дель Васто и Ареначчей… — Виа дель Васто — имеется в виду переулок Васто а Капуана в северо-восточной части старого Неаполя у Капуанских ворот; название получил от искаженного ит. слова «quasto» («порча», «вред», «разрушение»), так как этот район был сильно разрушен в XIII в. во время очередного иностранного вторжения.

Ареначча («Песчаная») — дорога, проходившая вне городской черты мимо всей восточной окраины Неаполя от окрестностей приюта Неимущих почти до берега залива; располагается в местности, где добывался строительный песок, отчего и получила свое название.

… орудия легкой артиллерии под командой генерала Эбле… — Эбле — см. примеч. к гл. XLVIII.

… собирают фашины, чтобы развести костры у ворот… — Фашины — связки хвороста, тростника и т. п., применяемые в военно-инженерном деле для устройства полевых укреплений, строительства дорог, заполнения рвов при штурмах и т. д.

… Они захватили монастырь святого Мартина… — См. примеч. к гл. LII.

… он не смог пройти через camposanto. — Имеется в виду т. н. Старое кладбище в северо-восточной окрестности Неаполя или дорога к нему — страда дель Кампосанто.

… он видел перед собой длинную улицу Фориа… — Улица Фориа идет от приюта Неимущих в юго-западном направлении к центру города; проложена на месте сточного канала; название получила от построенного на ней в XVII в. дворца князя Форино из рода Караччоло.

… Республиканцы дошли до здания Гранили… — Гранили — построенное в восточной части Неаполя в 1739 г. обширное зернохранилище (ит. grano — «зерно»); впоследствии это здание было превращено в казарму.

… мост находится под защитой домов с бойницами на улице Марина и в предместье Сан Лорето… — Здесь, скорее всего, имеется в виду Маринелла (см. примеч. к гл. V).

Предместье Сан Лорето — небольшой район у восточной окраины Неаполя на берегу залива между фортом дель Кармине и мостом Магдалины; лежит к северу от Маринеллы.

… за ним как оплот обороны высится форт дель Кармине… — Форт дель Кармине — см. примеч. к гл. I.

… по откосу Петрайо поднялись к крепости… — Петрайо — идущая в гору улица в западной части старого Неаполя в районах Кьяйа и Вомеро.

XCI

… у ворот Святого Януария на улице Фориа. — Ворота Святого Януария — замечательное средневековое укрепление Неаполя; находились в северо-восточной части старого города между площадью Пинье (см. примеч. к гл. LXXXIII) и улицей Фориа.

… войти в город через улицу Трибу ноли и Сан Джованни а Карбонара. — Улица Трибунали («Судебная») находится в восточной части Неаполя; идет от здания Викариа к центру города в юго-западном направлении; название получила от располагавшихся в Викариа судов (трибуналов).

Улица Сан Джованни а Карбонара — см. примеч. к гл. LXV.

… их фланги и тылы находились под угрозой одновременного восстания в Абруцци, Капитанате и Терра ди Лаворо… — Капитаната — старое название современной провинции Фоджа в Южной Италии; лежит на берегу Адриатического моря, к востоку от Неаполя.

… Цезарь говорил: «Во всех сражениях, которые я вел, я бился за победу, при Мунде я сражался за жизнь». — Эти приписываемые Гаю Юлию Цезарю (см. примеч. к гл. II) слова приводит Плутарх («Цезарь», 56).

Битва при Мунде в Южной Испании близ Кордубы (соврем. Кордова), происходившая в 45 г. до н. э., была выиграна Цезарем с большим трудом, что объяснялось превосходством сил и отвагой его противников — сыновей Гнея Помпея: Гнея-младшего, который погиб в сражении, и Секста (75–35 до н. э.). Победа Цезаря положила конец гражданской войне и ознаменовала начало его единовластия.

… вошел, предшествуемый своими драгунами… — Драгуны — см. примеч. к гл. LIV.

… не сомневались, что стены Капуа падут перед ними, как стены Иерихона рухнули перед израильтянами. — Иерихон — один из древнейших городов в Палестине близ реки Иордан; между 1400–1260 гг. до н. э. был завоеван израильтянами. Согласно библейскому преданию (Навин, 6: 19), они разрушили стены города звуками священных труб и криками воинов.

… люди шли из кварталов Малого мола и Санта Лючии. — Малый мол (Моло Пикколо) — улица близ восточного (малого) мола торговой гавани Неаполя, как и Санта Лючия (см. примеч. к гл. XXV), заселенная беднотой.

… по равнине, отделяющей Санта Марию, старую Капую, от новой… — См примеч. к гл. VI.

… бежали и соединились только в Казальнуово. — Казальнуово ди Наполи — селение, расположенное чуть восточнее Казории.

… продвинули свои аванпосты до площади Сан Джузеппе… — Вероятно, имеется в виду площадь Сан Джузеппе деи Руффи в восточной части Неаполя, недалеко от кафедрального собора.

… Келлерман дошел до конца улицы Кристаллини… — Улица Кристаллини («Зеркальная», от ит cristallo — «хрусталь», «зеркало») располагается в северной части Неаполя, недалеко от площади Пинье; на ней находились некогда лавки ремесленников, изготовлявших и продававших хрусталь, зеркала, стекло.

… 3 плювиоза VII года Республики… — Плювиоз («месяц дождей») — один из месяцев французского республиканского календаря; соответствовал 20–21 января — 18–19 февраля.

XCII

… подходил к Иммаколателле. — См. примеч. к гл. XXXI.

… беглым шагом пересек улицу Пильеро. — Улица Пильеро — см. примеч. к гл. XXVII.

… петарда взорвалась, сорвав ворота с петель. — Петарда — здесь: старинный разрывной снаряд (металлический сосуд с порохом) для взрыва мостов, крепостных стен и т. п.

… вихрем пронесясь по улице Стелла… — Улица Стелла проходит к северу от Бурбонского музея.

… отступая через улицу Санта Мария ин Константинополи и подъем Студи. — Улица Санта Мария ин Константинополи (Святой Марии Константинопольской) — одна из главных в Неаполе; проходит чуть восточнее улицы Толедо параллельно ей и выходит на площадь Пинье с юга; получила свое название от расположенной на ней одноименной церкви.

Подъем Студи продолжал улицу Толедо к северу.

… пересечь площадь Спирито и Меркателло… — См. примеч. к гл. V.

… путь лежал через улицу Ортичелло, переулок Сан Джакомо деи Руффи и улицу Арчивесковадо… — Улица Ортичелло (соврем, улица Луиджи Сеттембрини) находится в северо-восточной части исторического Неаполя, продолжает улицу Карбонара к западу.

Улица Арчивесковадо («Архиепископская») располагалась в центре Неаполя в районе Сан Лоренцо и относилась к приходу кафедрального собора.

… говорил на местном наречии как уроженец Бассо Порто… — Бассо Порто — см. примеч. к гл. XX.

XCIII

… от фасада, смотрящего на церковь святого Фердинанда… — См. примеч. к гл. I.

… до фасада, выходящего на Дарсену. — Дарсена — то же, что и военная гавань (см. примеч. к гл. LXX).

… смешался с толпой братьев, певших в церкви «Dies illa, dies irae». — «Dies irae, dies illa» («День гнева — день сей») — начальные слова католической заупокойной молитвы на слова из библейской Книги пророка Софонии (1: 15), жившего в VII в. до н. э. и предсказавшего в своем сочинении гибель Израильско-Иудейского царства.

… мраморного великана, древнего изваяния Юпитера Статора, украшавшего Дворцовую площадь. — Юпитер (гр. Зевс) — верховный бог-громовержец в античной мифологии.

Статор (лат. Stator — «Останавливающий») — одно из прозвищ Юпитера в Древнем Риме, поскольку он считался предводителем войска, который останавливал римлян, бегущих от врагов.

… остановился перед церковью Санта Мария ди Порто Сальво и объявил, что желает видеть дона Микеланджело Чикконе. — См. примеч. к гл. XXI.

… Это были: Баффи, Покрио, Пагано, Куоко, Логотета, Карло Лауберг, Бассаль, Фазуло… — Баффи — см. примеч. к гл. XXV.

Покрио — возможно, здесь опечатка в оригинале и имеется в виду Джузеппе Поэрио (1775–1843) — видный неаполитанский адвокат и политический деятель, сторонник республиканских и просветительских идей; в 1799 г. во главе отряда республиканцев неудачно участвовал в военных действиях против армии Руффо; был приговорен к каторжным работам, но освобожден уже в 1801 г.; во время владычества французов (1806–1815) занимал видные государственные должности; участвовал в Неаполитанской революции 1820–1821 гг.; в 1823–1833 гг. находился в изгнании.

Пагано — см. примеч. к гл. XVIII.

Куоко — см. примеч. к предисловию.

Логотета, Джузеппе (1758–1799) — неаполитанский адвокат, республиканец, член Исполнительной комиссии; казнен после возвращения Бурбонов.

Лауберг, Карло (1762–1834) — один из наиболее известных деятелей Неаполитанской республики 1799 г.; сын французского офицера; ученый, автор трудов, посвященных проблемам химии, физики, математики и философии; свободный монах, не принадлежавший ни к какому ордену; принимал деятельное участие в якобинском движении в Неаполитанском королевстве в 90-е гг. XVIII в.; правительственные преследования вынудили его бежать из Неаполя, куда он вернулся с французской армией, при которой состоял в качестве аптекаря; после провозглашения республики стал председателем первого временного правительства. Отъезд Шампионне привел к отстранению Лауберга от должности председателя — он был переведен из Центрального комитета в Законодательный, а в скором времени был вынужден снова покинуть Неаполь, так как против него были выдвинуты ложные обвинения, задевавшие его честь; в 1812 г. в качестве аптекаря сопровождал армию Наполеона во время его похода на Россию; в 1814 г. стал членом французской Королевской медицинской академии; умер в Париже.

Бассаль, Франческо (1752–1802) — участник Французской и Неаполитанской революций, бывший священник, по происхождению француз; депутат Конвента; в Неаполе в 1799 г. был членом временного правительства и министром финансов; был арестован вместе с Шампионне, а после освобождения сопровождал генерала в армию.

Фазуло — см. примеч. к гл. LXXXIII.

… сейчас не та пора, когда святой Януарий имеет обыкновение совершать свое чудо… — О чуде святого Януария см. примеч. к гл. I.

… остатки гробницы, заключающей в себе, по словам археологов, прах автора «Энеиды». — Согласно традиции, гробницей Вергилия (см. примеч. к гл. I) считается римский колумбарий (хранилище урн с прахом покойника), расположенный недалеко от церкви Санта Мария ди Пие ди Гротта в районе Позиллипо.

… любимый поэтом холм Позиллипо, откуда он любовался местами, которые обессмертил в шестой книге «Энеиды». — Этот район находится к северо-западу от Неаполя в окрестности Поццуоли. Согласно шестой книге поэмы Вергилия, Эней, приплыв из Африки и Сицилии, высадился на итальянском берегу около города Кумы, севернее Поццуоли. Там он вопросил о своей судьбе местную прорицательницу сивиллу Кумскую, нашел с ее помощью вход в преисподнюю и спустился туда на свидание с тенью своего отца. На Мизенском мысу он тогда же похоронил своего спутника Мизена (см. примеч. к гл. I).

… перед монументом, воздвигнутым попечением Саннадзаро… — Саннадзаро — см. примеч. к гл. IX.

… не принесла вреда дереву Аполлона… — Согласно античной мифологии, лавр считался священным деревом Аполлона: бог носил венок из его зелени, листья лавра украшали его лиру и колчан. Эта легенда обязана происхождением мифу о нимфе Дафне, которая, спасаясь от преследований влюбленного Аполлона, была превращена своим отцом, речным богом Пенеем, в лавр. И тогда опечаленный Аполлон сделал листья лавра вечнозелеными, а само дерево — своим атрибутом.

… установление памятников Вергилию в Мантуе и в Неаполе было декретировано двумя французскими генералами в Мантуе — Миоллисом, в Неаполе — Шампионне. — Миоллис (см. примеч. к гл. XXXVI), который в период французского владычества долгое время был губернатором в Мантуе, а затем в Риме, в мае 1797 г. предложил соорудить в честь Вергилия простую пирамиду и украсить ее ветками лавра и мирта. Однако этот скромный проект был оттеснен другим, грандиозным, который никогда не был осуществлен.

XCIV

Набережная Витториа («Победы») — расположена на западной окраине Неаполя XVIII в.; в настоящее время составляет часть улицы Партенопы, с запада вливается в площадь Витториа (см. примеч. к гл. LXXIV), замыкающую набережную Кьяйа. И набережная, и площадь получили название в честь победы, одержанной соединенным флотом Испании, папы, Венеции, Неаполя и еще нескольких итальянских государств 7 октября 1571 г. над турецким флотом близ города Лепанто (соврем. Нафпактос) у западных берегов Греции. Сражение при Лепанто (в ходе его турецкий флот был уничтожен) сыграло видную роль в истории военно-морского искусства, показав превосходство парусных военных кораблей над галерами и артиллерии над абордажным боем.

… вопреки максиме одного великого моралиста, будто мужчины лучше хранят чужие тайны, а женщины — свои… — Точнее: «Мужчина соблюдает чужую тайну вернее, чем собственную, а женщина лучше хранит свою, нежели чужую» (Ж. Лабрюйер, «Характеры, или Нравы нашего века», гл. III «О женщинах», 58).

Лабрюйер, Жан де (1645–1696) — французский писатель, сатирик-моралист, в своих произведениях (из которых главное — «Характеры», 1688) обличал аристократию, церковников и буржуа-выскочек, осуждал вмешательство церкви во все области жизни, выступая при этом в защиту религии против вольнодумцев.

Максима (от лат. maxima — «основное правило», «принцип») — краткая формула, выражающая какой-либо этический или логический принцип, норму поведения.

… Элеонора Фонсека Пиментель, с которой нам вскоре предстоит встретиться. — См. примеч. к предисловию.

… гренадеры достигли Метрополии… — Метрополия — архиепископский собор святого Януария, возведен на месте, где уже существовали две раннехристианские базилики, возникшие после разрушения античного храма Аполлона. В 1294 г Карл I Анжуйский принял решение объединить обе базилики в одну. План Карла I был реализован его внуком Роберто Анжуйским (1265–1343, правил с 1309 г.), церковь была торжественно открыта в 1315 г. архиепископом Неаполя в присутствии Роберто, его жены и придворных.

Неаполитанцы по-особенному относятся к одной из часовен (капелл) в ней, необыкновенно почитают ее и посещают чаще других. Она носит название часовни Сокровищ святого Януария и представляет собой подлинную церковь в церкви, в ней хранится ампула с кровью святого и его череп. Часовня была воздвигнута в 1608 г во исполнение обета, данного неаполитанцами своему святому покровителю в надежде спастись от чумы, эпидемия которой охватила город. Настоящим произведением искусства является обшивка передней части алтаря часовни, изготовленная из серебра и украшенная рисунками Дионисио Ладзари (1683), которые были искуснейшим образом исполнены Джан Доменико Виначча (1692), на обшивке алтаря представлены эпизоды перенесения мощей святого Януария из Монтеверджике в Неаполь 13 января 1497 г. Позади алтаря возвышается отлитая в бронзе величественная статуя святого. В часовне находится также статуя, изготовленная из позолоченного серебра, в которую заключены мощи святого Януария и его череп (его можно видеть через специальное окошко). Украшением скульптуры служит епископская мантия и бесценная митра, усеянная драгоценными камнями. Здесь же хранится старинная урна, в которую заключена ампула с кровью. Необыкновенный интерес представляют 51 серебряная статуя покровителей Неаполя (они также установлены в часовне). В первую субботу мая процессия верующих переносит статую святого Януария и его «свиту» в церковь Святой Клары, что предусмотрено старинной привилегией. Сокровища святого Януария — это драгоценные подарки, преподнесенные ему многими членами европейских королевских фамилий.

… Луиза, подобно сестрице Анне, в тревоге всматривалась в дорогу в надежде кого-нибудь увидеть. — Сестрица Анна — персонаж старинной французской народной сказки «Синяя борода», пересказанной в XVII в. Шарлем Перро (см. примеч. к гл. I), когда Синяя борода готовится убить свою последнюю жену, ее сестра Анна из окна высматривает скачущих на помощь братьев и отвечает на вопросы, что она видит на дороге.

XCV

… На нем было нечто вроде шапки улана… — Уланы — вид легкой кавалерии, вооруженной пиками, впервые появились в XIII–XIV вв. в монголо-татарском войске, а затем в XVI в. — в Литве и Польше, в XVIII в. — в армиях Австрии и Пруссии; носили особые головные уборы: на конической шапке, непосредственно покрывавшей голову, была укреплена основанием вверх трех- или четырехугольная пирамидка, иногда увенчанная небольшим султаном.

… султаном, который напоминал плюмаж тамбурмажора… — Тамбурмажор (от фр. tambour — «барабан» и major — «старший») — унтер-офицер, возглавляющий в полку команду барабанщиков и горнистов, для подачи сигналов и задания темпа исполнения имел особую трость с украшениями. На эту должность обычно назначались унтер-офицеры высокого роста, носившие богато украшенный мундир.

… с левого плеча свисал красный доломан… — Доломан (от тур. «долиман») — один из видов военного мундира первоначально у гусар, затем у всех родов войск до кон. XIX — нач. XX в.; имел различную форму, но отличительный его признак — отделка шнурами, другое название — «венгерка».

… словно в Испании во время корриды… — Коррида (бой быков) — вид общественных увеселений, известный еще в Древней Греции и Риме, а в новое время особенно популярный в Испании и оттуда проникший в Латинскую Америку и Южную Францию: сражение пеших и конных бойцов с доведенным до ярости быком.

… У Белых ворот была сооружена баррикада… — Белые ворота (Порт’Альба) — см. примеч. к гл. XXVIII.

… впереди, на углу улица Сан Пьетро а Маелла, догорал дворец… — На этой улице, расположенной чуть восточней площади Меркателло, находится церковь Сан Пьетро а Маелла, которая была построена в XIII в. Джованни Пипино ди Барлетта, фаворитом Карла II Анжуйского; храм этот известен ботатой внутренней росписью.

XCVI

… Святой Януарий, покровитель Неаполя и главнокомандующий неаполитанских войск. — В этой главе Дюма использовал в сжатом виде главу XIX «Святой Януарий, мученик Церкви» из своей книги «Кориколо» (1842).

… ему не строят церквей, как святому Петру и святому Павлу, во всех странах мира… — Святой Петр — один из первых учеников, апостолов Иисуса; считается главой христианской церкви.

Святой Павел (I в. н. э.) — апостол, один из величайших проповедников христианства; автор четырнадцати посланий, входящих в Новый завет; первоначально носил имя Савл и жестоко преследовал христиан, но потерял зрение; исцеленный по воле Иисуса, он раскаялся, уверовал в Христа и стал ревностным распространителем его учения.

Апостолы Петр и Павел — одни из самых почитаемых христианских святых; праздник их отмечается в один день, и храмы часто воздвигаются во имя обоих святых сразу.

… если бы весь мир грозил обрушиться вокруг Горациева праведника… — Имеется в виду образ справедливого и твердого в решениях мужа из оды Горация (см. примеч. к гл. XVII), посвященной Августу:

Кто прав и к цели твердо идет, того

Ни гнев народа, правду забывшего,

Ни взор грозящего тирана

Ввек не откинут с пути, ни ветер …

Пускай весь мир, распавшись, рухнет —

Чуждого страха сразят обломки.

(«Оды», III, 3, 1–8; пер. Н. Гинцбурга.)

… уже десять столетий Неаполя бы не существовало, или же он понизился бы в ранге, уподобившись таким городкам, как Поццуоли и Байя. — Поццуоли — см. примеч. к гл. VI.

Байи (соврем. Байя; см. примеч. к гл. I) в средние века пришли в упадок и во время написания романа находились в полном запустении.

… Нормандцы правили Неаполем… — В XI в. на Южную Италию стали совершать набеги выходцы из герцогства Нормандия, потомки норманнов-викингов из Скандинавии, осевших в нач. X в. в Северной Франции; в 1130 г. они завоевали Неаполь.

… Швабы правили Неаполем… — Швабы — в первоначальном смысле слова второе название аллеманов, одного из племен, живших в нач. I в. на юго-западе Германии, там, где в X–XIII вв. существовало немецкое герцогство Швабия. Позднее (вплоть до XIX — нач. XX в.) швабами называли жителей этого региона и иногда всех немцев вообще.

Здесь, однако, имеются в виду императоры Священной Римской империи из династии Гогенштауфенов (1138–1264), которые в 1197–1268 гг. были одновременно герцогами Швабскими и государями Королевства обеих Сицилии, то есть Неаполя.

… Анжуйцы правили Неаполем… — См. примеч. к гл. I.

… Арагонцы, в свою очередь, захватили трон Неаполя… — В 1442 г. король Арагона Альфонс V (правил в 1416–1458 гг.) после нескольких лет династических усобиц, основываясь на своих правах разведенного мужа (1421–1423) Джованны II (см. примеч. к гл. V), занял Неаполь и стал королем Обеих Сицилий под именем Альфонса I.

… Испанцы подчинили своей тирании Неаполь… — Последовавшее в кон. XV в. объединение Арагона и Кастилии в единое королевство Испанию отдало Неаполь в руки правителей из испанских династий вплоть до самого объединения Италии.

… Наконец, французы заняли Неаполь… — В феврале 1495 г. Неаполь был занят без боя войсками французского короля Карла VIII (1470–1498, правил с 1483 г.), который предъявил права на Неаполитанское королевство, основываясь на родстве с Анжуйской династией. Это был начальный эпизод итальянских войн 1494–1559 гг. — борьбы Франции с Испанией и Священной Римской империей за Италию. Однако уже в июле 1495 г. французы были вытеснены из Неаполя испанцами. Походы французских войск на Неаполь в 1524–1525 и 1528–1529 гг. были неудачны. В Неаполитанском королевстве Франции утвердиться не удалось.

… Эти самые слова мы уже писали в 1836 году… — Дюма впервые посетил Неаполь в 1835 г. и написал книгу путевых впечатлений от этой поездки — «Корриколо». Она была опубликована в газете «Век» («Le Siècle») в Париже в 1842–1843 гг.

… восходит по прямой линии к семье римских Януариев, которая сама имеет претензию считать своим прародителем Януса. — Янус — в древнеримской мифологии бог дверей, входов и выходов и вообще всякого начала; при обращении к богам его имя обычно называлось первым, в его честь был назван первый месяц года — январь. Поскольку каждая дверь обращена на две стороны — наружу и к богам дома, Янус считался двуликим, отчего возникло выражение «двуликий Янус», означающее коварство. Сам бог часто изображался с двумя лицами, смотрящими в противоположные стороны — в прошлое и будущее.

… при понтификате святого Марцеллина… — Марцеллин — святой католической церкви, мученик; папа римский в 296–304 гг.; погиб во время гонения на христиан, предпринятого императором Диоклетианом.

… Удивительна судьба этой епархии, которая начинается святым Януарием и заканчивается г-ном Талейраном! — Талейран-Перигор, Шарль Морис (1754–1838) — выдающийся французский дипломат; происходил из старинной аристократической семьи; в 1788–1791 гг. — епископ Отёнский; в 1789 г. — член Учредительного собрания, где присоединился к депутатам от буржуазии; в 1792 г. ездил с дипломатической миссией в Лондон, затем жил в Америке; министр иностранных дел Директории в 1797–1799 гг., Наполеона в 1799–1807 гг., Людовика XVIII в 1814–1815 гг.; с 1808 г. — шпион русского правительства; посол Июльской монархии в Лондоне в 1830–1834 гг.; был известен крайней политической беспринципностью и корыстолюбием; в 1806 г. после завоевания Неаполя французами получил от Наполеона во владение княжество Беневенто и титул князя Беневентского.

… Последнее гонение на христиан происходило при императорах Диоклетиане и Максимиане… — Диоклетиан, Гай Аврелий Валерий (ок. 245–313) — римский император в 284–305 гг. с титулом августа; был возведен на престол солдатами; установил новую систему управления — доминат, при которой император считался уже не первым сенатором и гражданином, а неограниченным господином; для удобства осуществления власти назначил себе соправителя; провел ряд реформ, подавил народные восстания; жестоко преследовал христиан; в 305 г. отказался от власти.

Максимиан (Аврелий Валерий Максимиан Геркулий; 240–310) — римский император, в 285–305 гг. соправитель Диоклетиана, управлял западной частью империи; вместе с ним отказался от престола; в 307 г. снова объявил себя императором, но, потерпев поражение в борьбе за власть, покончил с собой.

… императоры Констанций и Галерий, при которых христиане имели небольшую передышку. — Констанций I Хлор (Марк Флавий Валерий Констанций; 264–306) — римский император в 293–306 гг., помощник Максимиана по управлению западной частью империи с титулом цезаря; в 305 г., когда Диоклетиан и Максимилиан сложили с себя власть, был провозглашен августом; покровительствовал христианам, хотя сам оставался язычником; отец Константина I Великого; умер в Британии во время похода против северных племен.

Галерий (Гай Галерий Валерий Максимииан; 242–311) — в 293–305 гг. сопровитель Диоклетиана по восточной части империи с титулом цезаря; один из главных вдохновителей преследования христиан; после отречения Диоклектиана объявил себя августом и императором; правил в восточной части империи, изменив накануне смерти свою политику по отношению к христианам.

… Сессий, диакон Мизенский… — Соссий (ум. в 305 г.) — христианский святой, мученик, пострадавший вместе со святым Януарием; вначале он и его товарищи были отданы на съедение зверям, а после того как те не тронули святых, был умерщвлен мечом. День его памяти 21 апреля и 19 сентября.

Диакон — см. примеч. к гл. XXVII.

… Прокл, диакон Поццуольский. — Прокл (Прокул; ум. в 305 г.) — христианский святой из Путеол, мученик; пострадал вместе со святыми Януарием, Соссием и др.; был казнен по приказу местного правителя Тимофея. Память его отмечается 12 июля и 19 сентября.

… всем префектам и проконсулам Римской империи шлет привет! — Префект (от лат. prefectus — «начальник») — в Древнем Риме название некоторых административных и военных должностей и лиц, их исполняющих.

Проконсул — см. примеч. к гл. XXXIX.

… пленники не позволили запугать себя угрозами проконсула Тимофея… — Тимофей (кон. Ill — нач. IV в.) — проконсул, в 304 г. — правитель города Кумы в Южной Италии; ревностно выполнял указ Диоклетиана о гонении на христиан и во время мучений святого Януария был поражен слепотой; святой исцелил своего мучителя, но Тимофей в Христа все же не уверовал.

… протянул ей два сосуда, с помощью которых он только что совершал таинство пресуществления… — Пресуществление — см. примеч. к гл. L.

… амфитеатр Капуи … откуда, как известно, сбежал Спартак… — Спартак — один из самых известных персонажей истории Древнего Рима; уроженец Фракии, проданный в рабство, ученик капуанской школы гладиаторов; в 73 или 74 гг. до н. э. возглавил восстание рабов, начавшееся в Кампании, а затем охватившее другие южные области Италии. Армия Спартака, насчитывавшая около 70 тысяч человек, смогла одержать ряд важных побед над римскими войсками, но в 71 г. до н. э. во время сражения на границе Апулии и Лукании Спартак был убит, и проконсул Марк Лициний Красс (ок. 115–53 до н. э.) сумел нанести тяжелый удар повстанческой армии, однако ее разрозненные отряды в течение еще нескольких лет продолжали сражаться в различных частях Италии.

… Нерон устроил здесь празднество в честь царя Армении Тиридата I, который, будучи изгнан из своего царства Корбулоном, поддерживавшим Тиграна, явился к сыну Домиция и Агриппины требовать свою корону обратно. — Тиридат I — царь Армении (ок. 52–73), брат парфянского царя Вологеза I; вскоре после восшествия на престол вынужден был в результате поражения, нанесенного ему Корбулоном, бежать и укрыться во владениях Вологеза. Новый этап борьбы между Римом и Парфией за власть над Арменией закончился победой парфян, которые, не желая возобновления вражды, согласились с предложением императора Нерона провести праздник коронации Тиридата в Риме. Описание этого пышного праздника, поразившего воображение современников, содержится у Светония («Нерон», 13).

Корбулон, Гней Домиций (ум. в 67 г.) — один из самых опытных и удачливых военачальников во время правления Клавдия и Нерона; успешно сражался с германскими племенами, а также против Армении и Парфии. Испытывая ревность к славе Корбулона, Нерон отправил его со специальной миссией в Грецию, а вслед за ним послал приказ предать его смерти. Корбулон предугадал намерение императора и покончил с собой. Существуют сведения, что он был автором «Записок», в которых шла речь о его деятельности на Востоке, в том числе в Армении.

Тигран II Великий — см. примеч. к гл. XLIX.

… был препровожден на площадь Вулкана, расположенную возле полупотухшего кратера на равнине Сольфатара… — Сольфатар — вулкан в окрестности Поццуоли; окружен фонтанами из струй сернистого газа и водных паров; на равнине вблизи него находятся многочисленные серные источники.

… Константин, который впоследствии стал Константином Великим и утвердил торжество христианской веры… — Константин I Великий (см. примеч. к гл. XXXVIII), стремясь найти религию, которая могла бы оправдать абсолютную монархическую власть, решительно изменил политику Рима по отношению к христианам; изданный им в 313 г. Миланский эдикт предоставлял христианам полные права и создавал условия для превращения их религии в государственную; христианское духовенство постепенно становилось одной из главных опор императорской власти.

… бежал из Никомедии в Йорк, где застал своего отца Констанция Хлора при последнем издыхании… — Никомедия (соврем. Измит в Турции) — древний город в северной части Малой Азии, основанный в сер. III в. до н. э., резиденция царей Вифинии; после превращения этого царства в римскую провинцию в I в. до н. э. стал ее главным городом; в древности — крупный ремесленный и торговый центр; в период поздней Римской империи был резиденцией Диоклетиана и Константина (до перенесения в 330 г. столицы в Константинополь).

Константин, оказавшийся в ту пору во власти Галерия, жил в Никомедии как заложник и бежал оттуда, обманув императора.

Йорк (древн. Эборак) — город в Британии, один из старинных ее промышленных и церковных центров; основан ок. 71 г. как римская колония на месте поселения бриттов.

… подобно святому Павлу на пути в Дамаск, почувствовал, что пала пелена с глаз моих… — Чудесное прозрение апостола Павла (см. примеч. выше) описано в Евангелии: «И тотчас как бы чешуя отпала от глаз его, и вдруг он прозрел; и, встав, крестился» (Деяния, 9: 18).

XCVII

… отправляется совершать свое чудо в соборе святой Клары… — Собор святой Клары — см. примеч. к гл. IV.

… донья Катарина де Садонваль, жена старого графа де Лемоса, вице-короля Неаполя… — Вероятно, имеется в виду граф де Лемос, дон Педро Фернандес де Кастро, маркиз де Сарриа (1576–1622), вице-король Неаполя в 1610–1616 гг.

… Гвидо, Доменикино и кавалер д’Арпино приехали в Неаполь. — Гвидо Рени — см. примеч. к гл. XLIX.

Доменикино — Дзампьери, Доминико (по прозвищу Доменикино; 1581–1641) — итальянский художник, ученик болонской Академии братьев Карраччи; в 1602 г. вместе с Аннибале Карраччи выполнил ряд работ для галереи Фарнезе в Риме. Последний цикл его фресок недолгое время находился в часовне Сокровищ святого Януария. Фрески, украшавшие купол часовни, не были закончены (Доменикино внезапно скончался). Враждебное отношение со стороны неаполитанских художников преследовало его и после смерти: Лан-франко, которому была поручена работа в часовне, уничтожил все фрески, созданные его предшественником, и сохранилось лишь несколько фрагментов.

Кавалер д’Арпино — Чезари, Джузеппе (прозванный кавалером д’Арпино; 1568–1640), итальянский художник, уроженец Арпино (провинция Фрозиноне); в 1589 г. работал в Неаполе, где создал цикл фресок, украшавших стены монастыря святого Мартина; с 1592 г. до конца своих дней жил и работал в Риме, пользовался покровительством папского двора, который предпочитал его всем другим художникам.

… явился Джесси со своими двумя учениками, чтобы заменить Гвидо, своего учителя. — Джесси, Джованни Франческо (1588–1649) — итальянский художник, родом из Болоньи, один из учеников Гвидо Рени; в нач. XVI в. вместе с учителем отправился в Рим, а затем в Равенну и Мантую; обретя самостоятельность, создал собственную школу, из которой вышло несколько известных художников; вместе с учениками создал большое количество фресок и живописных полотен, украшающих стены храмов и галерей Болоньи, Флоренции и других городов Италии; его пребывание в Неаполе относится к сер. 40-х гг. XVII в.

… Эспаньолетто, Коренцио, Ланфранко и Станционе стали хозяевами положения… — Эспаньолетто («Испанец») — прозвище испанского художника и графика Хосе Риберы (ок. 1591–1652). Первые уроки живописи Он получил в Испании (Валенсия); продолжал учение в Италии, куда переселился ок. 1610 г.; его наставниками были мастера, работавшие в Риме, Палермо и Венеции; большую часть своей жизни провел в Неаполе, пользовался славой самого лучшего и самого знаменитого художника королевства. Кисти Риберы принадлежат изображения многих католических святых. Пользуются большой известностью его картины, написанные на мифологические сюжеты; одним из шедевров художника считается «Снятие с креста» — полотно, хранящееся в неаполитанском монастыре святого Мартина.

Коренцио, Велисарио (1558 — ок. 1643) — итальянский художник (вероятно, грек по происхождению); до того как обосновался в Неаполе, работал в Риме и Венеции; как живописец невысоко ценился современниками, но был хорошим декоратором — его росписи украшают многие храмы Неаполя.

Ланфранко, Джованни (1582–1647) — итальянский художник, представитель стиля барокко; в 1633/1634–1646 гг. работал в Неаполе, расписывал кафедральный собор, монастырь святого Мартина и ряд церквей; автор ряда фресок и картин на религиозные и мифологические темы; для его творчества характерны драматические образы, контрасты света и тени, высокое мастерство живописи; вместе с Риберой резко выступал против Доменикино и Рени — мастеров, идеализирующих свои образы.

Станционе, Массимо (1585–1656) — один из самых известных неаполитанских художников, работавших в столице королевства в XVII в.; был прекрасным рисовальщиком и мастером светотени, его работы отличались необыкновенной выразительностью.

… Эспаньолето создал свою монументальную композицию «Святой, выходящий из пещи огненной»… — Фреска на сюжет чуда, совершенного святым Януарием: заключенный в пылающую печь, он вышел из нее целым и невредимым.

… дверьми из литого серебра, украшенными гербом Карла II, короля Испании. — Карл II (1661–1700) — последний король Испании (с 1665 г.) из династии Габсбургов; отличался слабым здоровьем и мало участвовал в делах управления; в его царствование Испания переживала глубокий экономический и политический упадок; завещание королем своих владений французскому принцу, внуку Людовика XIV, привело к общеевропейскому конфликту, т. н. войне за Испанское наследство.

… располагая свободой не более, чем дожи, которые не могли покинуть пределы города… — Дож (от лат. dux и ит. duca — «герцог») — титул правителя Венецианской республики, с VIII в. избиравшегося ее гражданами. Власть дожа, вначале почти самодержавная, с кон. XII в. была сильно ограничена в пользу городской аристократии; с 1310 г. дожи не имели права покидать Венецию.

… словно кричите: «Святой Фиакр!» или «Святой Криспин!» — Фиакр (ок. 600–670) — святой католической церкви, ирландский монах, небесный покровитель садовников; день его празднуется 30 августа.

Криспин (ум. в 287 г.) — католический святой, занимался вместе с братом Криспинианом башмачным ремеслом в Суасоне; во время гонения на христиан был брошен в котел с расплавленным оловом; день его празднуется 25 октября.

… Сыном плотника и бедной девушки. — Отцом Иисуса юридически считается святой Иосиф Обручник, муж девы Марии, который не отпустил ее, узнав, что жена зачала от Святого Духа. По преданию, он был бедным плотником в Назарете, хотя происходил из царского рода. О жизни его из канонической христианской литературы известно очень мало; по-видимому, он скончался, когда Иисусу было 12 лет. Под его именем известно апокрифическое евангелие «История Иосифа-плотника».

… Иисус Христос попросту лаццароне из Назарета… — Назарет — город в Палестине, место жительства родителей Христа.

… не имел власти повелеть лаве вернуться в свои берега, как он повелел это морю… — Имеется в виду библейский эпизод сотворения мира: «И сказал Бог: да соберется вода, которая под небом, в одно место, и да явится суша» (Бытие, 1: 9).

Это действие Бога приписывается здесь Иисусу Христу, так как, согласно традиции, он единосущен Богу Отцу.

… ее заклинали именем святых даров и пресуществления. — См. примеч. к гл. L.

… как сделал это Нептун, усмиривший бушующий океан словами «Quos ego!». — Нептун (гр. Посейдон) — бог моря в античной мифологии. Словами «Я вас!» («Quos ego!») Нептун в «Энеиде» Вергилия (I, 135) успокаивает разбушевавшиеся ветры. Это выражение в его исходном латинском варианте вошло во французский язык.

… как римские клиенты признавали превосходство своего патрона. — В Древнем Риме клиентами называли свободных граждан, отдававшихся под покровительство знатного и богатого лица — патрона (лат. patronus — «защитник», «покровитель»). Они получали от патрона всякого рода защиту и материальную помощь, но фактически находились от него в зависимости и были обязаны помогать ему в различных предприятиях, главным образом политических.

Святой Гаэтано (1480–1547) — видный итальянский церковный деятель; после окончания юридического факультета университета Падуи отправился в Рим; в 1516 г. стал священником и получил приход; одновременно много времени и сил отдавал благотворительности, посещая больницу для неизлечимо больных при соборе Сан Джакомо; позднее стал главным инициатором создания подобной больницы при церкви Спирито Санто в Венеции; в 1523 г. вернулся в Рим; в следующем году отказался от своего прихода и вместе с будущим папой Павлом IV (1476–1559; папа с 1555 г.) и другими соратниками возвестил в соборе святого Петра о разработанных ими новых правилах религиозной жизни, которые получили одобрение в папской грамоте Климента VII (1478–1534; папа с 1523 г.). Таким образом было положено начало новой религиозной общины, названной потом орденом театинцев, по имени родного города основателей — Киети (лат. Теате). Орден получил официальное признание в 1540 г.; одновременно был утвержден его устав, предписывающий членам ордена соблюдать строгий монастырский режим, сохраняя апостольскую простоту; театинцы не должны были иметь никакой собственности: ни наследственной, ни заработанной, ни приобретенной с помощью подаяния, то есть жить тем, что посылает Господь, уповая на божественный промысел. Наибольший успех идеи и деятельность святого Гаэтано имели в Венеции и Неаполе. В 1671 г. он был канонизирован Климентом X (1590–1676; папа с 1670 г.); праздник, связанный с его именем, отмечается 7 августа.

… не проклинайте его ни именем «Пасхи Господней», как делал это Людовик XI. — Людовик XI (1423–1483) — король Франции с 1461 г.; проводил политику централизации страны и подавления мятежей феодалов; значительно увеличил королевские владения.

… ни «чревом Христовым», как божился Генрих IV… — Генрих IV — см. примеч. к гл. IV.

… время их жития проверке не подвергается и не требуется предъявлять доказательств, относящихся к 1399 и 1426 году. — 1399 год считался точкой отсчета для причисления к родовитому дворянству во Франции. Претендент должен был доказать наличие благородных предков не позже, чем с этой даты.

XCVIII

… и какое участие принял в этом Шампионне. — Для этой главы Дюма заимствовал некоторые материалы из двух глав книги «Корриколо»: глава XXI «Чудо» и глава XXII «Святой Антоний — узурпатор».

… в Неаполь входили рыбаки из Кастелламмаре… — Кастелламмаре (Кастелламмаре ди Стабия) — укрепленный город и порт на берегу Неаполитанского залива, в 25 км по морю к юго-востоку от Неаполя; расположен на месте древнего города Стабия, разрушенного извержением Везувия вместе с Геркуланумом и Помпеями в 79 г.

… старуха с седыми растрепанными волосами, подобная Кумской сивилле… — Из сивилл особенно славилась Кумекая сивилла (т. е. из города Кумы близ Неаполя), оставившая т. н. Сивиллины книги, которые использовались в Древнем Риме для официальных гаданий.

… делая три шага вперед и один назад, как пилигримы, давшие обет. — Пилигрим (др.-нем. piligrim от ит. pellegrino — «чужеземец») — странствующий богомолец, паломник. Пилигримы принимали на себя самые причудливые обеты.

… процессия движется необузданно, как Дюранс… — Дюранс — река в Южной Франции (длина 305 км), приток Роны; известна сильными наводнениями в нижнем своем течении.

… или независимо, как Луара… — Луара — одна из крупнейших рек Франции (длина 1012 км); протекает по центральной и западной части страны и впадает в Атлантический океан.

… монахов всех орденов и всех мастей: капуцинов, доминиканцев, камальдулов и кармелитов — обутых и босоногих. — Капуцины — см. примеч. к гл. VIII.

Картезианцы — см. примеч. к гл. L.

Доминиканцы (или орден братьев-проповедников) — нищенствующий монашеский орден католической церкви, основанный святым Домиником (1170–1221) в нач. XIII в.; первоначально вменял себе в обязанность главным образом миссионерскую деятельность, но вскоре в его ведение была передана инквизиция; во Франции, где орден до Революции имел большое распространение, его членов называли также якобинцами.

Камальдулы — монашеский католический орден, основанный в нач. XI в.; отличался чрезвычайно строгим, аскетическим уставом; его монастыри представляли скорее сообщества отшельников, собравшихся лишь для богослужений, но к XIII в. орден приобрел большие богатства и строгость жизни монахов была ослаблена. Однако продолжавшаяся внутри ордена борьба между крайними аскетами и сторонниками смягчения устава привела в XVI в. к распаду его единой организации на группы монастырей в отдельных странах. В кон. XVIII в. в связи с Французской революцией и реформами Просвещения большинство монастырей ордена в Европе было упразднено. В нач. XIX в. многие из них были восстановлены.

Кармелиты — католический монашеский орден с очень строгим уставом; получил свое название от горы Кармель (в Палестине), на которой, по преданию, в XII в. была основана первая его община.

… благодаря собранию наиболее почитаемых имен календаря и мартиролога… — Мартиролог (гр. martyrologos, от martyros — «мученик» и logos — «слово») — в церковной литературе сборник повествований о христианских мучениках.

… обвиняя святого Петра в его предательствах, святого Павла в его идолопоклонстве, святого Августина в его проказах, святую Терезу в ее экстазах, святого Франческо Борджа в его принципах, святого Гаэтано в его беспечности… — Во время Тайной вечери перед арестом Христа в ответ на клятву Петра (см. примеч. к гл. XCVI) положить душу за учителя Иисус ответил: «Истинно, истинно говорю тебе: не пропоет петух, как отречешься от меня трижды». Предсказания Иисуса сбылись в ту же ночь, когда Петр трижды отрекся от него, ответив «нет» на вопрос: «Не из учеников ли его и ты?» После третьего отречения «тотчас запел петух» (Иоанн, 13: 38; 18: 15–27).

Святой Павел (см. примеч. к гл. XCVI) до крещения принадлежал к иудейской фарисейской семье, строго соблюдавшей ветхозаветные обряды.

Самым знаменитым произведением святого Августина (см. примеч. к гл. LXXI) является «Исповедь» (400 г.). В воспоминаниях о днях, когда для него было закрыто сияние божественной истины, Августин с сожалением признавался, что родители предоставляли ему в «забавах большую свободу, чем это требовалось разумной строгостью» («Исповедь», III, 8). Как человек, получивший божескую помощь и старающийся победить свою греховность, он предавался раскаянию, описывая мальчишеские набеги на соседние сады: «О, вражеская дружба, неуловимый разврат ума, жажда вредить на смех и в забаву!» («Исповедь», IX).

Святая Тереза (или Тереза из Авилы; 1514–1582) — небесная покровительница Испании; писательница, автор многочисленных произведений, относящихся к мистической литературе; по ее собственному признанию, после вступления в орден кармелиток она не раз испытывала сомнения в правильности выбранного ею пути, но после мистического экстаза, родившего видение небесного херувима, пронзившего ее сердце, утвердилась в своем решении выполнять возложенную на нее свыше миссию — совершать чудеса во славу своего ордена, создавать и переустраивать кармелитские монастыри. Будучи убеждена в необходимости передать другим плоды работы своей души и отвечая на просьбы своих духовников, Тереза сочетала ежедневные изнурительные монастырские труды с писательской деятельностью. Ее литературные произведения, чрезвычайно сильно воздействовавшие на чувства читателей, были связаны с ее аскетическим и мистическим опытом. Особой известностью пользовались «Книга рассказов», которая содержит письма, адресованные ее духовникам, и «Путь к совершенству». Посвященный ей праздник отмечается 15 октября.

Святой Франческо Борджа (1510–1572) — герцог Гандийский, правнук папы Александра VI; в 1539 г. был назначен Карлом V вице-королем Каталонии и управлял этой провинцией в течение нескольких лет. Обстоятельства различного свойства заставили его вернуться на родину и способствовали принятию решений, мысль о которых появилась задолго до 1546 г., когда он заявил о своем желании посвятить свою жизнь служению церкви. В течение нескольких лет он занимался изучением проблем богословия и в 1551 г., передав владение фамильным имуществом и титулами старшему сыну, получил сан священника. Еще в период пребывания в Каталонии произошло сближение Борджа с иезуитами, что привело к его назначению уполномоченным Общества Иисуса в Испании и Обеих Индиях. Общество было основано испанским дворянином Игнатием Лойолой (1491–1556) в Париже в 1534 г. и утверждено папой Павлом IV в 1540 г. Разнообразная деятельность Общества вызвала недовольство и подозрения инквизиции, и она добивалась ареста Борджа, обвиняя его в распространении еретических идей. Покровительство Пия IV (1499–1565; папа с 1559 г.) положило конец преследованиям и способствовало его включению (1565) в Викариат — организацию Общества, обладавшую совещательными и контролирующими функциями, а затем избранию на должность генерала. Его важной заслугой перед Обществом считается создание римской коллегии иезуитов. Борджа был канонизирован папой Климентом X в 1671 г. Праздник его имени отмечается 10 октября. Общество Иисуса не было монастырским орденом; система его построения основывалась на абсолютном авторитете «черного папы» — старшего генерала, подчиненного папе римскому. Основные правила морали, изложенные в уставе 1558 г., позволяли им, в зависимости от обстоятельств, произвольно толковать религиозно-нравственные требования, предъявляемые церковью к католикам, оправдывая любой поступок стремлением к высшей цели — «вящей славе Божьей».

Под беспечностью святого Гаэтано (см. примеч. к гл. XCVII) понимается, вероятно, свойственная монахам-аскетам основанного им ордена театинцев привычка жить, уповая лишь на Бога.

… как страшный пороховой привод, должен был поджечь Неаполь. — Пороховой привод — приспособление для воспламенения заряда взрывчатых веществ: специально устроенный горючий шнур либо насыпанная пороховая дорожка, по которой огонь бежит к заряду.

… страшный калабрийский священник, кюре Ринальди… — Ринальди, дон Реджо и Раймонди — сельский священник из Калабрии; участник роялистского движения, агент королевы Марии Каролины.

Мушкетон — старинное ружье облегченного образца.

XCIX

… как 14 июля для французов. — 14 июля 1789 г. — день взятия Бастилии, начало Великой французской революции, национальный праздник Франции.

… Революция 1647 года… — Имеется в виду народное восстание в Неаполе под руководством Мазаньелло (см. примеч. к гл. XXVII).

… о трех первых мучениках итальянской свободы — Витальяни, Гальяни и Эммануэле Де Део. — См. примеч. к гл. V.

… с кровоточащей, как у Христа, раной в боку. — Христос и два разбойника были распяты в пятницу. Чтобы не оставлять их тела висеть в субботу, в великий праздник, иудеи просили римского правителя Понтия Пилата убить казненных. Когда воины пришли к кресту Иисуса, он был уже мертв, «но один из воинов копьем пронзил ему ребра, и тотчас истекла кровь и вода» (Иоанн, 19: 34). Вот почему на картинах распятия Христос изображается с кровавой раной в боку.

… казалось своего рода неопалимой купиной, политическим Синаем. — Неопалимая купина — чудесный горящий, но не сгорающий куст терновника, в пламени которого, согласно Библии, Бог явился пророку Моисею (Исход, 3: 2).

Синай — горная группа в южной части Синайского полуострова в Юго-Западной Азии, на стыке ее с Африкой. Согласно Библии, там находится гора Хорив, на которой Моисей получил от Бога законы для народа израильского; в переносном смысле Синай — священное место.

C

… Мы идем при полном бакштаге… — Бакштаг — курс парусного судна, при котором направление ветра образует с диаметральной плоскостью судна угол больше 90 градусов, то есть корабль идет против ветра; при полном бакштаге этот угол превышает 135 градусов.

… идти в кильватере… — То есть следовать за идущим впереди судном (букв.: идти в кильватерной струе, по следу, остающемуся на воде позади корабля).

… спустить брамселя… — См. примеч. к гл. XXVII.

… и держаться к ветру! — То есть двигаться против ветра под максимально возможным углом между его направлением и диаметральной плоскостью корабля; на морском профессиональном языке — «идти бейдвинд».

Рангоут — деревянные круглого сечения детали парусного корабля, служащие для постановки и несения парусов.

… Взять грот на гитовы! — Грот — нижний прямой парус грот-мачты. «Взять грот на гитовы» — подтянуть нижние концы фота к рее, что уменьшает площадь паруса и, следовательно, давление ветра.

… Спустить большой кливер! — Кливера — передние косые паруса, устанавливаемые на бушприте, горизонтальном или косом брусе, выступающем вперед по носу корабля.

… судно … шло под контр-бизанью, тремя марселями и малым кливером. — Контр-бизань (или косая бизань) — один из видов нижних парусов, ставящихся на бизань-мачте, третьей от носа корабля. Марсель — прямой парус, второй снизу на фок-мачте и грот-мачте и, как правило, первый снизу на бизань-мачте.

… отнесется к вам не с большим уважением, чем к последнему из наших гардемаринов. — Гардемарин (от фр. garde-marine — «морская гвардия») — кандидат на производство в первый офицерский чин, проходящий практику на военном корабле.

Паркинсон, Уильям Стендвей (ум. после 1808 г.) — офицер английского флота, в 1798–1799 гг. лейтенант на флагманских кораблях Нельсона; во время роялистских репрессий в Неаполе безуспешно пытался добиться для Караччоло более почетного вида казни, чем повешение; летом 1799 г. был послан с депешами в Англию; в 1808 г. произведен в капитаны первого ранга, но вскоре умер.

… если мы будем идти тем же галсом… — Галс — курс парусного судна относительно ветра, а также отрезок пути, пройденный на этом курсе.

… Корабль вышел из ветра, сменившегося на южный… — То есть из-за перемены направления ветра он перестал наполнять паруса, и корабль потерял ход. Паруса на мачтах при таком положении начинают беспорядочные взмахи — полощутся, что создает опасную нагрузку на рангоут, особенно когда мачты несут полную парусность.

Поворот оверштаг — поворот парусного судна носом против ветра.

… фор-марсель все сильнее гнул стеньгу книзу… — Фор-марсель — второй снизу прямой парус на фок-мачте.

Стеньга — продолжение мачты в высоту; соединяется с мачтой специальными приспособлениями и также вооружается парусами.

… теперь перед нами до берега полтораста льё открытого моря! — В северо-западном направлении от Капри ок. 400 км до берегов Корсики.

… направлялся бы от Азорских островов в Рио-де-Жанейро… — Азорские острова — архипелаг в восточной части Атлантического океана; принадлежат Португалии.

Рио-де-Жанейро — порт на атлантическом побережье Южной Америки, в описываемое в романе время главный город Бразилии, тогда португальской колонии.

CI

… сильно пострадавшим при Абукире… — См. примеч. к гл. II.

… уже виднеется возле мыса Ликоса… — Ликоса — мыс на побережье Тирренского моря в Южной Италии, западная оконечность южного берега Салернского залива; находится в 65 км к юго-востоку от Капри.

… прикрепил к сигнальному фалу. — Фалы — снасти для подъема деревянных деталей парусного вооружения корабля и вывешивания сигнальных флагов.

… Корабль находился недалеко от Амантеа и мог бы войти в залив Санта Эуфемия. — Амантеа — город и порт в Южной Италии, в Калабрии, на берегу Тирренского моря.

Санта Эуфемия — залив Тирренского моря на побережье Калабрии, расположен несколько южнее города Амантеа.

… судно, борясь с ветром в Лионском заливе, потеряло три свои мачты … — Лионский залив — часть Средиземного моря, прилегающая к южному берегу Франции.

… и, как блокшив, вернулось в порт Кальяри на буксире… — Блокшив — старое, сданное порту судно со снятым вооружением и механизмами; служит плавучим складом или казармой.

Кальяри — порт на острове Сардиния, главный город всего острова и провинции Кальяри.

… Стромболи, откуда уже доносились отдаленные раскаты… — См. примеч. к гл. гл. LXXI.

… держать на юго-юго-восток — так, чтобы Салина была по ветру, — и пройти между Панареа и Липари. — Салина, Панареа, Липари — острова из группы Липарских (см. примеч. к гл. XIII).

… Корабельный хирург, доктор Битти… — Битти, сэр Уильям (ум. в 1842 г.) — английский моряк, поступил во флот в молодые годы, совершил кругосветное путешествие; затем стал врачом; был хирургом на флагманском корабле Нельсона в Трафальгарском сражении и принял последний вздох адмирала.

… еще далеко от Мессины, Милаццо или залива Санта Эуфемия. — Милаццо — город на северном побережье острова Сицилия между Мессиной и Палермо.

… принайтовить их самыми крепкими канатами… — «Принайтовить» — привязать какие-либо предметы на корабле, обвивая их несколько раз тросом, который в этом случае называется найтовом.

CII

… судно легло бы в дрейф… — «Лечь в дрейф» — расположить паруса таким образом, чтобы одни сообщали судну движение вперед, а другие — назад. Таким образом, корабль, попеременно совершая движения в противоположные стороны, в итоге остается на месте.

… принесите свет к вант-путенсам грот-мачты. — Вант-путенсы — на судах XVII–XVIII вв. несколько длинных звеньев цепи особой формы, крепившиеся снаружи бортов корабля; за вант-путенсы закладывались блоки для крепления такелажа.

… большой фок освободился от ликтросов! — Ликтрос — пеньковый несмоленый трос, используемый для обшивки кромок парусов.

… Бросай лот! — Лот — прибор для измерения глубины моря; здесь имеется в виду ручной лот — особого рода свинцовая гирька на тросе (лотлине).

Сажень — старая единица длины, равная шести футам (1,83 м); для измерения расстояний на море применялась обычно семифутовая сажень (2,14 м).

… морские валы яростно клубятся на расстоянии полукабельтова от судна. — Кабельтов — см. примеч. к гл. IV.

… Возьми три рифа на крюйселе! — Рифы — ряды свободно висящих снастей на парусах. «Взять рифы» — связать несколько рядов этих снастей, что уменьшает площадь паруса.

Крюйсель (или крюйс-марсель) — на военных кораблях первый снизу прямой парус.

… напоминал завывание псов Сциллы… — См. примеч. к гл. VI.

… он летел, уходя от бури, со скоростью в одиннадцать узлов… — Узел — единица скорости в морской навигации: 1 морская миля в час (1,852 км в час).

… если бросили бы лаг… — Лаг — навигационный прибор для измерения скорости судна.

… уроженец сицилийской деревеньки Паче… — Возможно, имеется в виду деревня Паче дель Мела, расположенная в 10 км к юго-востоку от Милаццо.

… Оно доходит до Паолы… — Паола — город на Апеннинском полуострове на берегу Тирренского моря, несколько севернее залива Санта Эуфемия.

… крикнул с фор-марса впередсмотрящий. — Фор-марс — марс (см. примеч. к гл. XXVII) на фок-мачте.

… оконечность утлегаря уже повисла над пеной. — Утлегарь — продолжение бушприта.

… три брам-стеньги сломались… — Брам-стеньга — см. примеч. к гл. XXVII.

… масса воды нахлынула на блинд… — Блинд — квадратный парус, устанавливаемый на специальной рее (блинда-рее) на бушприте.

… плыть в открытое море под марселями, фоком, бом-кливером и фок-стакселем. — Бом-кливер — третий от первой мачты косой парус, устанавливаемый на бушприте.

Фор-стаксель — первый от первой мачты косой парус, устанавливаемый на бушприте.

… дал обет блаженному Франциску Паоланскому … выстроить ему храм, подобный собору святого Петра в Риме. — См. примеч. к гл. XLVII.

… ужасные вздохи, подобные тем, которыми титан, поворачиваясь в своей могиле, всякий раз сдвигает с места Сицилию. — Речь идет о гиганте Энкеладе. Согласно античным мифам, в битве с богами-олимпийцами за власть над миром богиня Афина (рим. Минерва) навалила на нет остров Сицилию, и с тех пор всякий раз, как он пытается повернуться, земля сотрясается.

Гиганты — в древнегреческой мифологии смертные дети богини Геи-Земли, косматые змееногие великаны; вступили в борьбу с богами-олимпийцами, но были побеждены и уничтожены. В позднейшей литературе их часто смешивают с титанами — богами старшего поколения.

… сегодняшнюю ночь они проведут во дворце короля Рожера. — См. примеч. к гл. XV.

… обогнул мыс Орландо… — Орландо — мыс на северном побережье Сицилии, восточнее Палермо.

… врач Битти и капеллан Скотт перенесли мальчика в каюту… — Скотт, Александр Джон (1768–1840) — английский флотский священник, сопровождал Нельсона в плавании в Средиземное море в качестве секретаря, переводчика и капеллана; в 1805 г. участвовал в Трафальгарском сражении и присутствовал при смерти адмирала; с 1816 г. — капеллан принца-регента, будущего короля Георга IV.

… судно обогнуло мыс Чефалу. — Чефалу — мыс у одноименного города на северном побережье Сицилии примерно в 60 км восточнее Палермо.

… на горизонте уже показалась гора Пеллегрино… — Пеллегрино — гора к северо-западу от Палермо (606 м).

… корабль собирался обогнуть мыс Дзафферано… — Дзафферано — мыс к востоку от Палермо.

… пробрался через один из пушечных портов… — Пушечные порты — на судах парусного флота герметически закрывающиеся прорези в бортах, через которые при стрельбе выдвигаются дула орудий.

… словно он служил на флоте короля Георга. — Георг III — см. примеч. к гл. I.

… выбрасывая через клюзы сверкающие брызги. — Клюз — отверстие в борту для пропускания якорной цепи.

… Приказ Адмиралтейства ни для кого не делает исключения. — Адмиралтейство — в Англии кон. XVIII — сер. XX в. высший орган управления и командования военно-морскими силами.

… против улицы Толедо стояли кареты… — Улица Толедо (соврем. улица короля Виктора Эммануила) — одна из главных в Палермо; отходит от порта перпендикулярно берегу.

CIII

… вы назначите туда наиболее достойных членов вашего клира. — Клир — общее наименование священнослужителей какой-либо церкви.

… как сказал какой-то поэт … круты ступени чужбины и горек хлеб изгнания. — В «Божественной комедии» Данте рассказывает о встрече со своим предком, который предсказал поэту его судьбу — изгнание из Флоренции: «Ты будешь знать, как горестен устам // Чужой ломоть, как трудно на чужбине // Сходить и восходить по ступеням» («Рай», XVII, 58–60; пер. М. Лозинского).

… чудесный улов рыбы в заливе Кастелламмаре и то, как он убивает сотнями диких кабанов в лесу Фикудза. — Кастелламмаре — залив на северном берегу Сицилии, омываемом Тирренским морем, к западу от Палермо.

Фикудза — лес в гористой местности в 30 км южнее Палермо.

… Тело же маленького принца было перенесено в часовню короля Рожера. — Эта дворцовая часовня, строительство которой было начато при Рожере II в 1132 г., была освящена в 1140 г.

… должен был напоминать только фиолетовый траур… — Траурное облачение католических священников имеет фиолетовый цвет.

… трон — моя Голгофа. — Голгофа — см. примеч. к гл. XLIV.

CIV

… тотчас составил себе партию реверси. — Реверси — карточная игра, в которой выигрывает партнер, набравший наименьшее количество взяток.

… гнушался дворянством мантии. — Дворянство мантии — выходцы из богатой буржуазии, которые в конце средних веков, покупая государственные должности и поместья разорившейся аристократии, сами приобретали права дворянства.

… после Нимрода … был поистине одним из самых страстных охотников… — Нимрод — см. примеч. к гл. XVII.

… король терпеть не мог прически «под Тита»… — См. примеч. к гл. XVIII.

… как сказала Екатерина Медичи о герцоге де Гизе, был похож на окрашенный в цвет железа тростник, который сгибается, если на него надавить посильнее. — Герцог Генрих Гиз (1550–1588) — глава французских католиков, боровшихся против короля Генриха III (см. примеч. к гл. XVII) и Генриха Наваррского (будущего короля Генриха IV); напуганный народным восстанием в Париже (1588), вступил в переговоры с Генрихом III, который по совету своей матери Екатерины Медичи (см. там же) приказал убить его.

… если бы он пожелал, как Цезарь, всегда оставаться первым. — Плутарх сообщает, что, проезжая через жалкий альпийский городок, Цезарь сказал друзьям: «Что касается меня … то я предпочел бы быть первым здесь, чем вторым в Риме» («Цезарь», 11).

… великолепное поместье, приносящее пять тысяч унций золота дохода … — Унция — 1/12 часть фунта, ок. 30,59 г.

… восседал посередине спальни на некоем подобии трона, на котором г-н де Вандом принимал Альберони. — Альберони, Хулио (1664–1752) — испанский государственный деятель и дипломат; по происхождению итальянец; кардинал, первый министр и фактический правитель Испании (1717–1719), откуда в 1719 г. был изгнан.

Здесь Дюма намекает на исторический анекдот о знакомстве Вандома (см. примеч. к гл. XLVIII) с Альберони, приведенный им в романе «Шевалье д’Арманталь» (гл. VII). Когда Альберони явился в 1702 г. к герцогу в качестве посланца от герцога Пармского, французский полководец якобы принял его, сидя на походном стульчаке Альберони начал шутить по поводу этого обстоятельства и, понравившись герцогу, успешно выполнил свою миссию. Впоследствии он поступил на службу к Вандому, отправился с ним в Испанию, что и положило начало его карьере.

Эпизод этот заимствован из «Мемуаров» французского политического деятеля и писателя Луи де Рувруа, герцога де Сен-Симона (1675–1755).

… там играли в фараон… — Фараон — карточная игра, весьма популярная во второй пол. XVIII — нач. XIX в. и часто упоминаемая в художественной литературе. Заключалась в том, что игрок должен был угадать карту (он ставил на нее деньги), брошенную банкометом на определенную сторону.

… метала ли она банк или понтировала. — «Метать банк» — то есть быть банкометом, хозяином, ведущим в некоторых карточных играх (в том же фараоне): брать и открывать выходящие из колоды карты.

«Понтировать» — играть против банкомета в некоторых карточных играх (фараон, банк, штосе), то есть ставить деньги на выходящие карты; в более широком смысле слова — играть в карты вообще.

… письмо Нельсона … обращенное к сэру Спенсеру Смиту… — Смит, Джон (по другим данным — Джеймс) Спенсер (1769–1845) — английский дипломат, начавший свою службу в качестве атташе посольства в Турции; в 1799–1804 гг. английский посланник в Стамбуле; затем выполнял ряд дипломатических и секретных миссий в Испании и Германии; брат знаменитого адмирала сэра Сиднея Смита (см. примеч. к гл. CLXXXIV).

CV

… князь был изгнан в Кальтаниссетту. — Кальтаниссетта — город в центральной части Сицилии, к юго-востоку от Палермо.

… покинул Палермо неделю назад, собираясь отправиться в замок Фаворита… — Фаворита — королевское владение на морском берегу неподалеку от Палермо; включало дворец, построенный в царствование Фердинанда IV, и сады, полные экзотических растений и стилизованные под китайское искусство построек. Это имение было окружено летними домами местной аристократии.

… составляет ученые комментарии к «Erotika Biblion». — «Erotika Biblion» («Эротическая Библия») — непристойная книга Мирабо (см. примеч. к гл. XVIII) о нравах древности; была издана в Риме в 1783 г.

… Ее написал граф Мирабо во время заточения в замке Иф. — Замок Иф — небольшая крепость на одноименном острове у средиземноморского побережья Франции близ Марселя; построена в XVI в.; служила государственной тюрьмой.

Мирабо был заключен в замке Иф в 1775 г. за самовольную отлучку из места ссылки.

… он еще не овладел волшебным жезлом Мерлина… — Мерлин — в средневековой сказочной литературе пророк и великий волшебник, сын земной девушки и дьявола, один из главных героев цикла легенд о короле древних бриттов Артуре (V–VI вв.). Легенды о Мерлине являются отражением апокрифа о библейском царе и мудреце Соломоне; имя его впервые появляется в романах и хрониках XII в. На их основе в последующие века в мировой литературе (вплоть до XX в.) было создано множество сочинений о Мерлине и других персонажах Артурова цикла.

… располагайтесь в этом кресле «с комфортом», как говорит мой друг Нельсон… — Английское «comfort» было во время действия романа иностранным словом и вошло во французский язык лишь в 1815 г.

CVI

… когда они сядут на корабль, вы последуете восточным берегом Калабрии… — Несмотря на обещание королевы, французские принцессы (см. примеч. к гл. XXXIV) при поспешном бегстве неаполитанского двора 23 декабря 1798 г. были просто забыты в Казерте. Добравшись до Манфредонии, они не обнаружили там никакого корабля и после бесплодных поездок между этим городом и Фоджей достигли Бриндизи, где погрузились на корабль только 5 февраля. Однако через некоторое время они были принуждены возвратиться на берег.

Тартана — небольшое средиземноморское судно с одной мачтой.

… служит интендантом по моей рекомендации в городке Монтеиази… — Монтеиази — город в Апулии; лежит в 10 км к северу-востоку от портового города Таранто.

… высадился в Калабрии с герцогом Саксонским, своим коннетаблем и своим главным конюшим. — Коннетабль — одна из высших должностей при французском королевском дворе в средние века, главнокомандующий армией.

… а сами отправились морем в Корфу. — Корфу — см. примеч. к гл. XLVIII.

… вся провинция Бари поднялась на защиту трона. — Бари — провинция в Южной Италии (область Апулия), прилегающая к берегам Адриатического моря; ее административный центр — крупный портовый город Бари.

… не отказался бы прогнать французов из Неаполя и повесить на площади Меркато Веккьо несколько якобинцев. — Меркато Веккьо — Старый рынок (см. примеч. к гл. XXVI).

… двинусь на Козенцу… — Козенца — небольшой город в Калабрии; административный центр одноименной провинции.

… войти в историю сразу и как Монк, и как Ришелье. — Монк, Джордж (1608–1670), герцог Эльбмерл — английский генерал и флотоводец, участник Английской революции; активно содействовал восстановлению монархии в Англии в 1660 г.

Ришелье — см. примеч. к гл. XL.

… маркиз Франческо Такконе прибыл в Мессину с пятьюстами тысячами дукатов… — Такконе, Франческо, маркиз — генеральный казначей Королевства обеих Сицилии; незадолго до начала похода Руффо был послан к нему Актоном в качестве походного казначея; он получил предписание всемерно содействовать осуществлению планов кардинала, снабжая армию денежными средствами, оружием и амуницией, но необходимые поставки так и не были осуществлены.

… генерал Данеро, комендант гарнизона Мессины… — Данеро, Джованни — генерал, начальник гарнизона Мессины; после прибытия королевской семьи на Сицилию должен был, выполняя специальный приказ, неукоснительно наблюдать за побережьем, обращенным к Калабрии, всеми средствами препятствуя причаливанию любого судна и высадке людей, используя средства, обычно применяемые при введении карантина.

CVII

… Предметом нашего особого внимания и самых действенных попечений должны стать Калабрии, Базиликата, провинции Лечче, Бари и Салерно. — Калабрии — имеются в виду Верхняя и Нижняя Калабрии.

Базиликата — см. примеч. к гл. XVI.

Лечче — провинция на юго-востоке Италии; центр ее находится в одноименном городе.

Бари — см. примеч. к гл. CVI.

Салерно — провинция на юге Италии; центр ее находится в одноименном городе (см. примеч. к гл. LXXI).

… двух или трех асессоров из магистратуры… — Асессор — в некоторых государствах Европы присяжный заседатель в суде.

Магистратура — название судебного ведомства в ряде европейских государств.

… те же обязательства по отношению ко мне приняла на себя Россия … — Согласно договору от 29 декабря 1798 г., Россия и Королевство обеих Сицилий заключили между собой союз против Франции. Договор гарантировал границы обеих держав, обязывавшихся не подписывать сепаратного мира с общим врагом. Россия предоставляла в распоряжение короля Неаполя военные корабли и войска, которые должны были действовать под командой его генералов, хотя все планы утверждались военным советом с участием представителей русского командования.

… эскадры этой державы уже приближаются к нашим берегам… — Эскадра русских кораблей Черноморского флота под командованием адмирала Ф. Ф. Ушакова до марта 1799 г. совместно с турецкими судами вела осаду острова Корфу (см. примеч. к гл. XLVIII); к берегам Южной Италии первые русские корабли подошли только летом того же года.

CVIII

… ограничиться чтением требника и раздачей благословений. — Требник — богослужебная книга, по которой отправляются т. н. требы, церковные обряды, совершаемые по просьбе верующих: крестины, бракосочетания, отпевание покойников и т. д.

… развернув лабарум Константина и провозгласив: «In hoc signo vinces!» — Лабарум — знамя византийского императора Константина I (см. примеч. к гл. XXXVIII) с монограммой Христа и девизом: «In hoc signo vinces!» (лат.) — «Сим победиши!»

Во время борьбы за императорскую корону со своими соперниками (306–312) Константин не был еще христианином, но покровительствовал новой вере и пользовался поддержкой христиан. Накануне решающей битвы под Римом Константин и его войско, по преданию, видели в небе крест из звезд и надпись «Сим победиши!». Той же ночью Константину явился Господь и повелел сделать знамя с крестом и украсить крестом шлемы солдат. Лабарум представлял собой шест, на верхнем конце которого в кругу находился шестиконечный крест. Ниже креста была поперечная планка со штандартом, на котором был начертан указанный девиз. После победы Константин уверовал в Христа и в 313 г. издал т. н. Миланский эдикт о веротерпимости, уравнивавший в правах христианство с другими культами.

… могу вас препоручить великому исповеднику в Риме. — То есть кардиналу, возглавляющему высший церковный суд папского престола в Риме.

… из Калабрии прибыл советник дон Анджело ди Фьоре… — См. примеч. к предисловию.

… грубые черты, зловещий и подозрительный взгляд составляли разительный контраст с его нежным именем. — Фьоре (ит. fiore) — означает «цветок».

… Пальми, Баньяра, Сцилла и Реджо стоят на пути к народовластию. — Пальми — небольшой город на северо-западном побережье Калабрии, в заливе Джоя Тирренского моря.

Баньяра (Баньяра Калабра) — городок на побережье Калабрии, в 10 км южнее Пальми.

Сцилла — небольшой город с замком на калабрийском побережье Тирренского моря, в 8 км к юго-западу от Баньяры.

Реджо — см. примеч. к предисловию.

… высадился через час на побережье Катоны… — Катона — селение в Калабрии на восточном берегу Мессинского пролива, прямо напротив Мессины.

… в том самом месте, которое во времена, когда Калабрия составляла часть Великой Греции, носило название Columna Rhegina. — Согласно греческому географу Страбону (64/63 до н. э. — 23/24 н. э.), Регийский столп («Columna Rhegina») находился в ста стадиях (ок. 18 км) от греческой колонии Регий (соврем. Реджо ди Калабрия), входившей в состав Великой Греции (см. примеч. к гл. III).

… Достигнув некогда берегов Африки, Сципион упал на землю и, приподнявшись на одном колене, воскликнул: «Эта земля — моя!» — Здесь, вероятно, имеется в виду Публий Корнелий Сципион Африканский Старший (см. примеч. к гл. II).

Однако данный эпизод связан не с Сципионом, а с Юлием Цезарем. Согласно Светонию («Божественный Юлий», 59), когда Цезарь в конце 47 г. до н. э. прибыл в Африку для борьбы с расположенными там войсками помпеянцев, он, высаживаясь на берег, споткнулся и упал, что считалось плохим предзнаменованием. Тогда, перетолковывая этот знак в свою пользу, Цезарь раскинул по земле руки и воскликнул: «Ты в моих руках, Африка!»

… этого сурового края, который во времена Древнего Рима служил убежищем беглым рабам и носил название Бруттий. — Бруттий — отсталый горный скотоводческий район в Калабрии (побережье региона было занято греческими колониями, местные же племена жили внутри страны); в кон. III в. до н. э. был покорен Римом, а его жители обращены в государственных рабов; в 72–71 гг. до н. э. Бруттий был одним из центров восстания рабов под предводительством Спартака (см. примеч. к гл. XCVI).

… на берегу этого живописного пролива. — То есть Мессинского пролива, отделяющего Сицилию от Калабрии.

… Руффо написал энциклику и разослал ее епископам, приходским священникам и прочим духовным лицам… — Энциклика — послание папы римского епископам (а через них — всем верующим) по важнейшим вопросам политики и религии; пишется на латинском языке, получает название по первым ее словам и обязательна к исполнению. Здесь же речь идет о пастырском послании другого рода.

… назначал место сбора: жителям гор — Пальми, жителям равнин — Милето. — Пальми — см. примеч. выше.

Милето — небольшой город в Калабрии, неподалеку от северо-западного ее побережья.

… баркас, огибавший острую оконечность мыса Фаро… — Фаро — мыс на Сицилии, ее северо-восточная оконечность.

… были заняты маленьким латинским парусом… — Латинский парус — один из видов треугольных парусов, сохранившихся с древности до наших дней почти без изменения.

… удерживал шкот левой рукой… — Шкот — снасть, идущая от нижнего угла паруса и служащая для управления им.

… Отечество было в Спарте, где Леонид, защищая его, отдал свою жизнь при Фермопилах… — См. примеч. к гл. XLIX.

… отечество было в Афинах, где Фемистокл победил персов в битве при Саламине… — См. примеч. к гл. LXXXII.

… отечество было в Риме, где Курций бросился в пропасть. — Курций, Марк (IV в. до н. э.) — храбрый юноша, герой древнеримской легенды. Согласно преданию, в 362 г. до н. э. на римском форуме образовалась пропасть; по объяснению жрецов, это означало, что отечество в опасности и она будет предотвращена только тогда, когда Рим пожертвует лучшим своим достоянием. Услышав это, Курций заявил, что лучшее достояние Рима — храбрость его сынов и оружие, и на коне и в полном вооружении бросился в пропасть, после чего она закрылась.

… Неужели вы думаете, что если бы в один прекрасный день какое-то политическое потрясение сбросило с трона Цезарей Клавдия и Мессалину, то, скажем, Корбулон оказал бы большую услугу человечеству, если бы ушел из Германии со своими легионами и восстановил на троне слабоумного императора и развратную императрицу! — Клавдий и Мессалина — см. примеч. к гл. V.

О Корбулоне см. примеч. к гл. XCVI.

… Они подобны тем, кого Данте считает более других заслуживающими презрения: они не служат ни Богу, ни Сатане. — Имеются в виду строки Данте: «И с ними ангелов дурная стая, // Что, не восстав, была и не верна // Всевышнему, средину соблюдая. // Их свергло небо, не терпя пятна; // И пропасть Ада их не принимает, // Иначе возгордилась бы вина» («Ад», III, 37–42; пер. М. Лозинского).

… Пий Шестой был лишен престола. — См. примеч. к гл. IV.

… Вспомните Кориоланау вольсков… — См. примеч. к гл. LXXXIX.

… Конде отнюдь не обесчестил себя, приняв сторону фрондеров… — См. примеч. к гл. II.

… тот, кто очернит в истории имя Дюмурье, сделает это не потому, что этот бывший министр Людовика Шестнадцатого сражался за республику, а потому, что он изменил, предавшись Австрии. — Дюмурье, Шарль Франсуа (1739–1823) — французский полководец; в молодости вел жизнь, полную авантюр, участвовал во многих войнах; во время Революции перешел на ее сторону, примкнув к жирондистам; в 1792 г. министр иностранных дел; в 1792–1793 гг. во время войны с первой антифранцузской коалицией европейских государств командовал армией: под его руководством французские войска отразили в 1792 г. вторжение неприятеля; в 1793 г. был обвинен в сношениях с неприятелем и бежал за границу; окончил жизнь в эмиграции.

CIX

… Фрески принадлежали кисти Солимены… — Солимена, Франческо (1657–1747) — итальянский художник, пользовавшийся в XVIII в. большой известностью. Среди его произведений особенно ценились фрески церкви Сан Паоло в Неаполе.

… поэт Винченцо Монти… — Монти, Винченцо (1754–1826) — известный итальянский поэт классического направления, филолог и политический деятель, священник; в нач. 90-х гг. XVIII в. осуждал якобинский террор и защищал светскую власть папы; после 1794 г. изменил свои политические взгляды: в своих патриотических сочинениях резко выступал против церкви, призывал к единству Италии; в 1799 г. был на службе Партенопейской республики; в нач. XIX в. стал официальным поэтом Наполеона, что не помешало ему после падения императора восхвалять австрийских Габсбургов; автор нескольких написанных в стихах трагедий, пользовавшихся большим успехом у публики.

… и маэстро Доменико Чимароза. — См. примеч. к предисловию.

… женщина тридцати-тридцати пяти лет… — Элеонора де Фонсека Пиментель родилась в 1752 г., следовательно, в 1799 г. ей было 47 лет.

… Она совмещала в себе таланты баронессы де Сталь, Дельфины Ге и г-жи Ролан. — Сталь — см. примеч. к гл. XXV.

Ге, Дельфина (1804–1855), более известная под своей фамилией по мужу де Жирарден — французская писательница, начинавшая как поэтесса; автор многочисленных романов, рассказов и драматических произведений.

Госпожа Ролан — см. примеч. к предисловию.

… В поэзии она соперничала с Метастазио… — Метастазио — см. примеч. к гл. XXV.

… был соперником Альфиери… — Альфиери, Витторио, граф (1749–1803) — знаменитый итальянский поэт, драматург, автор более 20 трагедий и шести комедий, нескольких политических и дидактических сочинений; многие произведения поэта были созданы в 70–80-е гг. XVIII в., но свободолюбивые и патриотические идеи, вдохновлявшие его, получили особый отзвук на Апеннинском полуострове на рубеже веков, когда под влиянием Французской революции там стало развиваться национальное движение за объединение Италии.

… служил у глупого и алчного князя Браски, племянника папы Пия VI… — У Пия VI было несколько племянников, носивших фамилию Онести, но называвших себя Браски-Онести по фамилии своего дяди. Старший из них, Лодовико (1748–1818), командовал папской гвардией; другой, Ромуальдо (1753–1830), стал кардиналом, а позднее — ближайшим помощником папы Пия VII (см. примеч. к гл. CLXXXIII).

… в целях обогащения которого папа поддерживал скандальный процесс Лепри. — Маркиза Лепри, одна из самых красивых женщин Рима, родила своего первого ребенка ровно через 9 месяцев после смерти мужа и, основываясь на правах новорожденной, завладела его наследством. Тогда младший брат покойного маркиза возбудил в одном из судов Ватикана процесс о признании этого ребенка незаконным, чтобы самому вступить в права наследства. При первом слушании младший Лепри дело выиграл. Тогда Пий VI, полагавший, что «состояние в пять миллионов — не такая вещь, на которую можно было бы наплевать», подверг честных судей немилости и назначил новый состав суда, присудивший наследство маркизе. Часть состояния Лепри унаследовал также племянник папы князь Браски. Согласно сочинению «Рим, Неаполь и Флоренция» французского писателя Стендаля (1783–1842), дело Лепри, начавшееся в 90-х гг. XVIII в., продолжалось еще и в 1816 г., так как семейство Лепри оспорило вторичное решение папского трибунала.

… Монти написал три трагедии — «Аристодем», «Гай Гракх» и «Манфреди» — и «Бассвилиану», поэму в четырех песнях на смерть Бассвиля. — Трагедия «Аристодем» вышла в свет в Парме в 1789 г.

Трагедия «Гай Гракх» была опубликована в 1800 г.

«Манфреди» («Галеотто Манфреди, князь Фаенцы») — трагедия в стихах.

Точное название поэмы: «Смерть Бассвиля, последовавшая в Риме 14 января 1793 года». О Бассвиле см. примеч. к гл. XXXVI.

… стал секретарем Директории Цизальпинской республики… — Цизальпинская республика — см. примеч. к гл. XLVIII.

… он только что сочинил слова «Итальянской марсельезы»… — «Итальянской марсельезой» Дюма называет патриотический «Гимн свободе» Монти.

… в девятнадцать лет начал свою карьеру, по плодовитости и успеху равнявшуюся карьере Россини. — Россини, Джоаккино Антонио (1792–1868) — итальянский композитор, прославившийся главным образом своими операми, из которых наиболее известны «Севильский цирюльник» (1816) и «Вильгельм Телль» (1829); с 1815 г. был постоянным композитором театра Сан Карло в Неаполе; в 1824 г. возглавил Итальянскую оперу в Париже; в 1836 г. вернулся в Италию; в 1855 г. снова приехал в Париж и оставался там до самой смерти.

… как Аполлон и музы превосходят других обитателей «Парнаса» Титона дю Тилле… — Парнас — горный массив в Фокиде; в древнегреческой мифологии местопребывание бога-Аполлона, покровителя искусства, и его спутниц — девяти муз.

Эврар Титон дю Тилле (1677–1762) — первоначально офицер французской пехоты и управляющий королевской оружейной мануфактурой; в 1697 г. вышел в отставку и занимался литературой; автор сочинения о знаменитых ученых всех времен и их памятниках; выдвинул идею т. н. «Французского Парнаса» — памятника, прославляющего Людовика XIV и выполненного в бронзе в 1718 г. Луи Гарнье. «Парнас» представлял собой бога Аполлона верхом на Пегасе (крылатом коне поэтов в греческой мифологии), окруженного скульптурами деятелей французского искусства того времени в античных одеждах. В 1727 г. Тилле выпустил сочинение «Описание выполненного в бронзе Парнаса с алфавитным списком поэтов и музыкантов, изображенных на нем» («Description du Parnasse exécuté en bronze, suivie d’une liste alphabétique des poètes et des musiciens assemblés sur se monument»). Группа Гарнье до последнего времени хранилась в Парижской Национальной библиотеке, а ныне находится в Версальском музее.

… герцогиня де Пополи и герцогиня де Кассано. — Герцогиня Мария де Пополи и герцогиня де Кассано (см. примеч. к гл. XVIII), родные сестры, происходили из семейства Карафа и были известны своими симпатиями к Французской революции; активные сторонницы Неаполитанской республики 1799 г., обе они были изгнаны после реставрации.

… как Ангелика Кауфман в живописи… — См. примеч. к гл. I.

… Жорж Санд в литературе… — Жорж Санд (или Занд, настоящее имя — Аврора Дюпон, по мужу Дюдеван; 1804–1876) — французская писательница, в своих многочисленных романах выступавшая как поборница утопического социализма; защитница идей равенства и прав человека, в особенности женщин; много писала о тяжелых условиях жизни простых людей; была близка с рядом самых выдающихся людей своего времени.

… классический наряд Жан Жака Руссо… — Руссо — см. примеч. к гл. XVIII.

… Он родился в Бриенце, маленькой деревеньке провинции Базиликата … — Бриенца — селение у истоков реки Меландро, к юго-западу от города Потенца.

… был учеником знаменитого Дженовези… — Дженовези, Антонио (1712–1769) — итальянский ученый и священник, профессор математики Неаполитанского университета, автор нескольких философских трудов; в 1753 г. занял новооткрытую кафедру политической экономии; своими лекциями, которые, вопреки обычаю, он читал на итальянском, а не на латинском языке, приобрел большую известность. Эти лекции, впервые выпущенные в свет в 1765 г., выдержали несколько изданий и были переведены на испанский и немецкий языки.

… Он был также близким другом Гаэтано Филанджери, автора «Науки законодательства». — Филанджери, Гаэтано (1752–1788) — итальянский просветитель; его знаменитая «Наука законодательства» («La Scienza della Legistatizione») была опубликована в Неаполе в 1780–1785 гг. и несколько раз переиздавалась на итальянском, французском, испанском и немецком языках и причислялась современниками к лучшим произведениям просветительской литературы; «Наука законодательства» вызвала восхищение Б. Франклина, а Наполеон Бонапарт назвал Филанджери одним из своих учителей. Успех трудов Филанджери был определен широтой взглядов автора, его универсальным подходом к проблемам европейских государств, страстным утверждением необходимости реформ, которые должны были мирным путем обновить экономическую, социальную и культурную жизнь Европы. Книги Филанджери, несомненно, оказали влияние на процесс духовного развития общества первой четверти XIX в., в частности они сыграли известную роль в формировании идеологии декабризма.

… приятность речи заслужили ему прозвище «Платон из Кампании»… — О Платоне см. примеч. к гл. LXXIII.

… он написал «Уголовную юрисдикцию» … заслужившую почетный отзыв французского Национального собрания. — Упомянутый труд Марио Пагано называется по-итальянски «Delia Giurisdizione criminale».

Здесь имеется в виду Законодательное собрание, созванное на основе Конституции 1791 г. и провозгласившее Францию конституционной монархией. Собрание начало свою работу 1 октября того же года и заседало до осени 1792 г., когда в результате народного восстания 10 августа вынуждено было уступить власть Конвенту.

… узник написал свою «Речь о прекрасном»… — Оригинальное ее название: «Discorso sul bello».

… Куоко, еще не столь знаменитый, каким он стал после своих широко известных «Очерков о революциях в Неаполе»… — См. примеч. к предисловию.

… политической газеты в духе французского «Монитёра». — Имеется в виду «Монитёр универсель» («Le Moniteur universel» — «Всеобщий вестник»), выходивший в Париже с 1789 по 1901 гг.; в 1799–1869 гг. — официальный правительственный орган.

… в случае реставрации … главный редактор «Республиканского монитора» заслуживал бы виселицы, как выражались шуты господина де Пурсоньяка. — О газете «Республиканский монитор» см. примеч. к предисловию.

В комедии-балете Мольера «Господин де Пурсоньяк» ее заглавного героя, тупого провинциального дворянина, заставляют отказаться от женитьбы, ложно обвинив в попытке многоженства. В одной из сцен комедии (II, 13) два адвоката поют: «Да, многоженство — грех ужасный, // И петлей наказуем он» (пер. стихов В. Левика); шуты, действующие лица балетных интермедий этой пьесы, в упомянутой сцене не участвуют.

… Председательствовал Карло Лауберг. — Лауберг — см. примеч. к гл. XCIII.

Serraglio dei Poveri («Зверинец бедных») — так назывался в народе приют Неимущих (см. примеч. к гл. LXV).

… передовую статью «Партенопейского монитора», который появится завтра, в субботу, шестого февраля тысяча семьсот девяносто девятого года. — Первый номер новой газеты вышел не 6, а 2 февраля 1799 г.

… я считаю по старому стилю и думаю, что вы еще не вполне привыкли к новому… — Имеется в виду новый революционный календарь, введенный во Франции в 1793 г.

… Это был успех Коринны, воспевавшей в Капитолии исчезнувшее величие римлян… — Имеется в виду эпизод из романа Жермены де Сталь «Коринна, или Италия» (II, 3), посвященного борьбе за права женщины. В этом эпизоде героиня (см. примеч. к гл. XI) произносит на римском Капитолии импровизацию на тему «Слава и счастье Италии», навеянную воспоминаниями о древнем величии Рима.

… при виде ангела Господня, заставшего их под зеленой кроной, среди цветов, в ту минуту, когда они только что сказали друг другу «Я люблю тебя»… — Согласно библейскому преданию, Адам и Ева, вкусив плоды с заповедного дерева в раю и совершив грехопадение, «услышали голос Господа Бога, ходящего в раю во время прохлады дня; и скрылся Адам и жена его от лица Господа Бога между деревьями рая» (Бытие, 3: 8). Ангела же Бог поставил охранять путь к дереву жизни после изгнания согрешивших из рая (Бытие, 3: 24).

… отделившую мир от их неведомого никому Эдема. — Эдем — название земного рая в Библии; в переносном смысле — благодатный, райский уголок.

… подобно юной деве античных времен, поверяющей свою тайну Венере … — Богиня любви и красоты Венера (гр. Афродита), посвящающая юную девушку в тайны замужества, — один из сюжетов античной живописи (фреска на эту тему находится, например, в музее Ватикана).

CX

… готовится новая Сицилийская вечерня… — Имеется в виду народное восстание в Палермо против французских завоевателей 31 марта 1282 г.; началось оно, как гласит легенда, по звону колокола к вечерне. В различных городах Сицилии было тогда убито более трех тысяч французов.

… не более жестоко, чем Варфоломеевская ночь… — См. примеч. к гл. LXXI.

… проливать на его раны бальзам доброго самарянина… — Согласно Евангелию, в ответ на вопрос одного законника, кого же считать ближним человека, Иисус (Лука, 10: 30–35) рассказал притчу о том, как один путник был ограблен и изранен разбойниками и брошен на дороге. Никто из прохожих не помог ему, и только некий милосердный самарянин (житель города Самария в Палестине, язычник с точки зрения правоверного иудея) сжалился над раненым, перевязал его раны, возлил на них масло и вино, привез в гостиницу и снабдил деньгами.

… положил на стол карточку с изображением геральдической лилии. — Три белые лилии служат геральдическим знаком герба Бурбонов.

CXI

… в том самом дворце Ангри, где шестьдесят лет спустя будет жить Гарибальди. — Дворец Ангри — принадлежал князьям д’Ангри из семьи Дориа; сооружен по проекту Луиджи Ванвителли (см. примеч. к гл. XXXIX) его сыном Карло; завершение строительства относится к 1775 г.; расположен в центре Неаполя восточнее улицы Толедо и занимает целый квартал.

Гарибальди, Джузеппе (1807–1882) — народный герой Италии, полководец, бывший моряк, один из крупнейших вождей революционной демократии; выступал за объединение страны и освобождение ее от иностранного господства «снизу», то есть в результате народного движения; в 30-х гг. XIX в. сражался за независимость южноамериканских республик; участвовал в революции 1848–1849 гг. в Италии; в 1870–1871 гг. воевал на стороне республиканской Франции во Франко-прусской войне; в мае 1860 г. во главе отряда добровольцев-интернационалистов (т. н. «тысячи») прибыл в Сицилию на помощь крестьянскому восстанию против Бурбонов. В этой экспедиции участвовал Дюма, предоставивший в распоряжение Гарибальди свою яхту (этот поход описан Дюма в книге «Гарибальдийцы», опубликованной в 1861 г.). Одержав победу, Гарибальди в августе высадился в Неаполе; став после уничтожения монархии Бурбонов фактически диктатором Южной Италии, он передал ее под власть Сардинского королевства, но после этого сам был фактически сослан на остров Капреру, где жил ранее; в 1862 и 1867 гг. совершил две попытки ликвидировать власть папы в Риме, однако они были пресечены французскими и сардинскими войсками.

CXII

… углубляются в горы через Каву и достигают Салерно… — Кава — ущелье в горах Латтари по пути из Неаполя в Салерно.

… поверхность залива, по которому скользили стаи баланселл, тартан, фелук… — Баланселла — большая лодка с одной мачтой и острым носом и острой кормой, судно прибрежных жителей Испании и Италии.

… объяснял своей пастве эту книгу, источник всей человеческой морали, совершенно неизвестную неаполитанскому простонародью. — В средние века католическая церковь использовала Священное писание исключительно на латинском языке, которым владело только духовенство и незначительная образованная прослойка имущих слоев общества. Богослужебные книги на живые языки не переводились (это начали делать протестантские богословы) и поэтому были недоступны огромному большинству верующих.

… Мы только собираем жатву — камбалу, триглу, лобанов, миног, мурен, скатов, омаров, тюрбо, лангустов… — Камбала — рыба из отряда костистых, обитающая на всем пространстве мирового океана, кроме Антарктики; ценный объект промысла.

Тригла, лобан — см. примеч. к гл. XXXI.

Минога — низшая рыба из отряда круглоротых; водится в водах умеренного пояса Северного и Южного полушарий; некоторые виды миног являются промысловыми.

Мурена — съедобная змеевидная зубастая рыба из семейства угрей; распространена главным образом в Средиземном море.

Скаты — ценные промысловые рыбы, образующие подотряд акулообразных; имеют своеобразную уплощенную форму; обитают главным образом в прибрежной полосе тропических и субтропических морей; некоторые их виды достигают значительных размеров и имеют электрические заряды; объект промысла.

Омары — род морских ракообразных, очень похожих на речных раков; активны ночью; употребляются в пищу.

Тюрбо — см. примеч. к гл. IV.

Лангусты — беспозвоночные ракообразные животные; обыкновенный лангуст, обитающий в Средиземном море, — ценный объект промысла.

… Евангелие учит: «Кто дает бедным, ссужает Бога». — Это перефразированное поучение из библейских Притчей Соломоновых: «Благотворящий бедному дает взаймы Господу, и он воздаст ему за благодеяние его» (19: 17).

… Господь Бог дунет на эти стены, и они падут, как стены Иерихона. — См. примеч. к гл. XCI.

… груженные зерном корабли, которые идут из Апулии и Берберии! — Апулия — область в Южной Италии у Адриатического моря; один из основных аграрных районов страны; в древности была населена италийским племенем апулов, от имени которых получила свое название; служила объектом греческой колонизации и неоднократных завоеваний; с XIII в. вошла в состав Неаполитанского королевства.

Берберия — см. примеч. к гл. XI.

CXIV

… «Любовь сильна, как смерть»… — Здесь в несколько перефразированном виде Дюма цитирует стих из библейской Песни песней Соломона (8: 6): «Ибо крепка, как смерть, любовь».

… Шекспир сказал устами Цезаря: «Опасность и я — два льва, рожденные в один и тот же день, но я был первым». — Полностью этот отрывок из монолога Цезаря («Юлий Цезарь», II, 2) звучит так:

… отлично знает

Опасность, что ее опасней Цезарь.

Мы с ней два льва, в один и тот же день

Рожденные, но я страшней и старше.

(Пер. И. Мандельштама.)

… при виде Авеля, убитого Каином, Ева заломила свои материнские руки и воскликнула: «Горе! Горе! Горе! Смерть пришла в мир!» — Земледелец Каин и пастух Авель — в Библии сыновья Адама и Евы; Бог принял жертву Авеля, но отверг жертву Каина. Зависть и гнев привели к братоубийству; Авель стал первой жертвой среди людей (Бытие, 4: 3–8).

Изложенного здесь Дюма эпизода в Библии нет. Возможно, он навеян скорбным монологом Евы из третьего акта мистерии великого английского поэта Байрона (1788–1824) «Каин» (1821).

… видеть Эдем у своих ног и рай над своей головой… — Рай противопоставляется здесь Эдему (см. примеч. к гл. CIX) как небесное обиталище почивших праведников.

Пестум — древний город в Кампании на побережье Тирренского моря в 35 км к юго-востоку от Салерно; основан греческими колонистами в VI в. до н. э., позднее заселен италийскими племенами; ныне лежит в развалинах, среди которых можно увидеть остатки выдающихся памятников античной архитектуры.

Понтийские болота — см. примеч. к гл. XXIII.

… суровой архитектуры тех эллинских племен, родиной которых были подножия Оссы и Олимпа… — То есть древнегреческих, от второго названия греков — «эллины».

Осса — горный массив в Фессалии (Северо-Восточная Греция).

Олимп — горный хребет, отделяющий Фессалию от Македонии.

… племен, которые, вернувшись с безуспешной войны в Пелопоннесе, куда увлек их Гилл, сын Геракла, нашли свою страну захваченной перребами… — Пелопоннес — полуостров в южной оконечности Балканского полуострова (Южная Греция).

Гилл — старший сын Геракла (см. примеч. к гл. VI) и каледонской царицы Деяниры; после смерти отца стал предводителем потомков Геракла — гераклидов, изгнанных из наследственных владений прародителя на Пелопоннесе. Мифологическая история гераклидов отражает реальные события: вторжение в кон. XII — нач. XI в. до н. э. дорийцев, одного из северных греческих племен, на Пелопоннес и крушение местных ахейских государств. Согласно легенде, гераклиды окончательно утвердились в Пелопоннесе в результате успешного завершения третьего похода, который возглавлял Аристомах, внук Гилла (сам Гилл погиб в поединке во время второго похода); таким образом, дорийцы вернули себе наследство их великого предка Геракла (этим наследством не по закону владели микенский царь Эврисфей и его потомки).

Перребы — сильное и воинственное племя, жившее в Северной Македонии; принадлежали к племенам группы пелазгов, населявших территорию Греции во II тыс до н. э.

… им пришлось оттуда уйти, оставив тучные долины Пенея лапифам и ионийцам… — Пеней — река в Фессалии и Македонии, впадающая в Фермейский залив Эгейского моря.

Лапифы — в греческой мифологии племя, обитавшее в лесах Оссы и Пелиона (Фессалия); родоначальником племени был Лапиф — сын Аполлона и нимфы Стильбы; его потомки во время многочисленных сражений, которые они вели с другими народами, не раз оправдывали свое имя, в переводе означающее «дерзкие»

Ионийцы — одно из греческих племен, получившее, согласно мифам, название от Иона (по одной из версий, сына Аполлона), воспитанного в храме отца в Дельфах. Следуя своей судьбе, Ион переселился в Афины, а спустя некоторое время стал царем, и с тех пор жители этого государства именовались ионянами. Сыновья Иона дали название четырем племенам — филам, на которые делилось население Аттики.

… найти себе приют в Дриопиде, что с тех пор стала называться Доридой… — Дриопида — область Древней Греции, лежавшая у горы Эта; впоследствии называлась Доридой.

… через сто лет после Троянской войны … отбить у пеласгов, преследуя их до самой Аттики, Микены и Тиринф, что еще и доныне славятся огромными руинами… — Троянская война — см. примеч. к гл. I.

Аттика — приморская область на юго-востоке Средней Греции; во II в. до н. э. аттические поселения образовали политическое объединение во главе с Афинами, которые играли одну из ведущих ролей в истории классической Греции.

Микены — древнегреческий город в области Арголида на Пелопоннесе, возникший, по-видимому, в III тыс. до н. э.; столица царства, сказания о котором занимают большое место в древнегреческой мифологии и которое достигло наибольшего могущества в XIII–XII вв. до н. э.; один из центров т. н. микенской культуры, предшествовавшей культуре классической Греции. В Микенах, разрушенных в сер. V в. до н. э., сохранились остатки пышных монументальных построек, свидетельствующих о величии этого города во времена его расцвета.

Тиринф — древний город в Арголиде, возникший в III тыс. до н. э.; по-видимому, находился под влиянием Микенского царства; своего расцвета достиг в XVI–XIII вв. до н. э.; известен развалинами монументальных крепостных стен и царского дворца; окончательно разрушен ок. 470 г. до н. э.; был одним из центров микенской культуры и неоднократно упоминается в древнегреческих сказаниях.

… Арголиду, где они нашли гробницу Агамемнона… — Арголида — область на северо-востоке Пелопоннеса, в эпоху микенской культуры — одна из самых развитых частей Греции; после дорийского завоевания в XII в. до н. э. распалась на ряд городов-государств; в IV в. до н. э. подчинилась Спарте; затем вошла в состав римских владений.

В древнегреческой мифологии, в «Илиаде» и «Одиссее» Гомера и в античных трагедиях Агамемнон — богатый и могущественный царь Микен, брат царя Спарты Менелая, чью жену похитил троянский царевич Парис, что вызвало Троянскую войну, в которой Агамемнон возглавлял войска греческих героев. После падения Трои он вернулся домой, но был убит женой Клитемнестрой, давно готовившейся отомстить ему за жестокость, проявленную им по отношению к ее детям, и за супружескую измену. Могущество и богатство Агамемнона в мифах отражают господствующее положение Микен среди ранних государств Пелопоннеса.

Гробница Агамемнона в науке неизвестна. Однако при раскопках 70-х гг. XIX в. (уже после смерти Дюма) в Микенах было обнаружено несколько царских погребальных сооружений. Одно из них получило название «Сокровищницы Атрея» — отца Агамемнона.

… и Лаконию, жителей которой они низвели до положения илотов, а самое страну превратили в Спарту в живое воплощение их сурового и мрачного гения… — Лакония — область на Пелопоннесе в долине реки Эврот; на ее территории размещалось спартанское государство, которое иногда в обиходе называлось вторым именем Лаконии — Лакедемон.

Илоты — земледельческая часть населения в древней Спарте, бесправные государственные крепостные, прикрепленные к земле полноправных граждан — спартиатов; сословие илотов образовалось, по-видимому, из местных жителей, покоренных дорийцами, а затем пополнялось за счет населения других покоренных областей Древней Греции.

Спарта — город-государство на Пелопоннесе в Древней Греции; было известно своим суровым военным бытом, храбростью и высокой воинской подготовкой ее граждан; по своей культуре занимало в Древней Греции одно из последних мест.

… запечатленного в законах Ликурга. — Ликург — см. примеч. к гл. XLVIII.

… когда во время Мессенских войн им понадобился поэт, они заняли у афинян Тиртея. — Мессения — область Древней Греции, занимавшая юго-западную часть полуострова Пелопоннес; ее плодородные земли были заселены с глубокой древности, и на них выросли крупные города (II тыс. до н. э.). В результате Первой Мессенской войны (743–724 гг. до н. э.) она была покорена Спартой, а ее жители превращены в илотов. Их восстания в 685–668 и 464–455 гг. до н. э. (Вторая и Третья Мессенские войны) были подавлены. В сер. IV в. до н. э. после падения могущества Спарты Мессения получила независимость, а со II в. до н. э. после покорения Греции Римом вошла в состав его владений.

Тиртей (VII в. до н. э.) — древнегреческий поэт, живший сначала в Афинах, затем переселившийся в Спарту, автор элегий и маршевых песен — эмбатерий. Согласно преданию, во время одной из войн спартанцам предсказали, что они добьются успеха, если во главе их армии будет стоять военачальник, присланный из Афин. Афиняне, боявшиеся победы надменных спартанцев, прислали хромого Тиртея, который был школьным учителем. Но их коварство не повредило Спарте: песни Тиртея воодушевляли воинов и помогли им одержать победу.

… южные бризы доносили им благоухания Сибариса, а северный ветер — испарения Байев. — Сибарис — см. примеч. к гл. XLIX.

Байи — см. примеч. к гл. I.

… Среди полей роз, цветущих дважды в год, эти три грозных гранитных храма поднялись как протест против теплого климата… — Земли, окружавшие южноиталийские греческие колонии, отличались высоким плодородием, а их близость к побережью способствовала мореходству, что создавало благоприятные условия для превращения их в города-государства (полисы). Свидетельством могущества и процветания этих городов являются сохранившиеся в Пестуме величественные руины древнегреческих сооружений: базилики (сер. VI в. до н. э.), храма Посейдона (сер. V в. до н. э.) и храма богини земледелия и плодородия Деметры (кон. V в. до н. э.).

Для описаний окрестностей Пестума в данном романе Дюма использовал описания своего путешествия в Южную Италию в 1835 г. в книге путевых заметок «Капитан Арена» (1841).

… О заговоре он проведал нечаянно, сидя у дверей, как некий точильщик узнал о заговоре Катилины… — Здесь намек на некую статую, находившуюся XVI в. в Риме, а ныне хранящуюся в одном из музеев Флоренции. Она изображает точильщика с ножом в руках перед точильным камнем. Однако мастеровой не занят своим делом и даже не смотрит на круг, а всматривается и вслушивается во что-то постороннее. Среди объяснений такой необычной для изваяния позы было предположение, что статуя изображает раба, выдавшего, по преданию, властям заговорщиков во главе с Катилиной (см. примеч. к гл. XXXVI).

Однако Плутарх пишет, что Цицерон, будучи консулом, получил сведения о заговоре от любовницы одного из сообщников Катилины и от галльских послов, которых заговорщики хотели привлечь на свою сторону («Цицерон», 16, 18).

… заслуживает перед современниками и потомками звания «мудрец», не хуже, чем Фалес или Солон… — Фал ее (Талес) из Милета (640 — ок. 562/550 до н. э.) — древнегреческий философ, живший в Малой Азии, основоположник античной философии; согласно преданиям, был также путешественником, купцом, инженером, политическим деятелем и дипломатом; входил как первый в число т. н. «семи мудрецов» — самых выдающихся мыслителей древности.

Солон (640/635 — ок. 559 до н. э.) — государственный деятель Древних Афин; провел реформы, способствовавшие ликвидации пережитков родового строя, становлению государственности и рабовладельческой демократии; причислялся греками к составу «семи мудрецов».

CXV

… В свое время я уже рассказывал об этих несчастных лошадях-призраках, которые едва дышат, но летят как ветер. — См. «Корриколо» (гл. II, «Лошади-призраки»).

«Если сомневаешься — воздержись» — одно из изречений Заратуштры (между X и первой пол. VI в. до н. э.), основателя древнеиранской религии зороастризма; впоследствии стало крылатым выражением.

… избавиться от цепня можно, только оторвав ему голову… — Цепень — ленточный червь, паразитирующий в органах и тканях человека и животных.

CXVI

… вернулся с прогулки в Эболи или в Монтеллу. — Эболи (древн. Эбурум) — небольшой город в Южной Италии в провинции Салерно, в 25 км к юго-востоку от ее центра.

Монтелла (Монтелла Сорбо) — населенный пункт в горах Пицентини, в 60 км северо-восточнее Салерно.

… в ее красоте было то новое, что отличало Галатею-женщину от Галатеи-статуи. — Согласно греческому мифу, богиня любви Афродита, вняв молениям кипрского царя, знаменитого скульптора Пигмалиона, который влюбился в созданную им статую, оживила ее. Девушка получила имя Галатеи и стала женой Пигмалиона.

… на улице Медина, между улицей Флорентийцев и переулком Сгидзитиелло. — Медина — старинная улица в центре Неаполя, неоднократно менявшая свое имя; начинается от Кастель Нуово и идет в северном направлении до улицы Монтеоливето; в XVII в. в начале улицы по повелению испанского вице-короля герцога Медина (см. примеч. к гл. V) был сооружен прекрасный фонтан, получивший его имя, которым тогда же стала называться и вся улица.

Улица Флорентийцев отходит к западу от улицы Медина в конце ее; названа так потому, что проходила в районе, где в XIV в. обосновалась община живших в Неаполе выходцев из Флоренции.

… велела кучеру высадить ее у фонтана Медина, то есть в конце улицы Мола. — Улица Мола тянулась вдоль северного фасада Кастель Нуово и вела на Мол; на нее выходили улицы Медина и Порто.

… Вблизи улицы Порто кучер заявил, что карета дальше не пойдет… — Улица Порто («Портовая»; соврем, улица Агюстино Депретиса) расположена неподалеку от торгового порта и берега Неаполитанского залива; идет от Кастель Нуово в северо-восточном направлении; находится в непосредственной близости от берега залива и старого неаполитанского порта.

CXVII

… на углу улицы Мола и спуска Сан Марко. — Спуск Сан Марко располагается неподалеку от Кастель Нуово, отходит к востоку от улицы Медина у ее начала; название получил по имени знатного неаполитанца маркиза Сан Марко Каванилья, который в XVIII в. купил и отреставрировал находившийся здесь старинный дворец XV в.

… между театром Сан Карло и театром Фондо находится стоянка наемных экипажей… — Театр Фондо (соврем. театр Меркаданте) — оперный театр в Неаполе, помещающийся на площади Кастелло; открылся в 1779 г. постановкой оперы Чимарозы «Мнимая неверность» («L’Infedelta fedele»).

… для любителей музыки, слушавших в ту пору шедевры Чимарозы и Паизиелло… — Паизиелло — см. примеч. к гл. L.

… а ныне приезжающих послушать оперы Беллини, Россини и Верди. — Беллини, Винченцо (1801–1835) — итальянский композитор, автор 11 опер, самые известные из которых «Капулетти и Монтекки» (1830), «Сомнамбула» (1831), «Норма» (1832) и «Пуритане» (1835).

Россини — см. примеч. к гл. CIX.

Верди, Джузеппе (1813–1901) — итальянский композитор, автор 26 опер, нескольких кантат, духовных сочинений, вокальных ансамблей, романсов и песен; мировую известность получили оперы, созданные в 50-е гг. XIX в. — «Риголетто» (1851), «Трубадур» (1852), «Травиата» (1853), а также «Аида», один из его последних шедевров (1870). Постановки многих сочинений Верди (как и Беллини) сопровождались патриотическими демонстрациями, направленными против австрийского господства в Италии.

… Неаполь воздвигнет тебе алтари, как Афины воздвигали их богине Минерве, покровительнице отечества. — О Минерве, покровительнице Афин, см. примеч. к гл. XXX.

… Седьмое февраля! Страшная дата! — События здесь несколько смещены: заговор Беккеров был открыт 5 апреля, а статья о Луизе Сан Феличе была напечатана в «Мониторе» 13 апреля.

… В числе арестованных … два брата Йорио, магистрат и епископ… — Священник Йорио (см. примеч. к гл. X) был братом председателя суда неаполитанского адмиралтейства.

CXVIII

… Никогда слова «dulcia linquimus arva» Вергилия не имели отклика более печального и более громкого. — «Dulcia linquimus arva» («Родные края покидаем») — слова пастуха Мелибея из сельской поэмы Вергилия «Буколики» (I, 3; пер. С. Шервинского). По мнению некоторых комментаторов, словами Мелибея автор оплакивает изгнание, к которому он сам был приговорен после битвы при Филиппах (см. примеч. к гл. CXXXIX).

… одни в Монтелеоне, другие в Катандзаро или в Кротоне… — Монтелеоне — небольшой город в Апулии.

Катандзаро — небольшой город в Калабрии неподалеку от ее южного побережья (залива Скуиллаче в Ионическом море); основан в X в. для защиты Южной Италии от нападений арабов.

Кротоне — город и порт на Ионическом море, на восточном побережье Калабрии; стоит на месте греческой колонии Кротон, которая была основана в VIII в. до н. э. и служила крупным торговым и культурным центром.

… бедные поденщики, с трудом зарабатывающие десять гранов в день. — Гран — см. примеч. к гл. XXI.

… говорит писатель-санфедист Доменико Саккинелли… — Саккинелли, Доменико — аббат, викарий (помощник, заместитель) Руффо; автор сочинения «Исторические мемуары о жизни кардинала Фабрицио Руффо» («Memorie storiche sulla vita del cardinal Fabrizio Ruffo»), вышедшего в свет в Неаполе в 1836 г.

… Праздность тяготила его по меньшей мере так же, как Ореста угнетала его невиновность… — В древнегреческой мифологии и античных трагедиях Орест — сын Агамемнона; по воле богов он отомстил за смерть предательски убитого отца, поразив убийцу — свою мать Клитемнестру.

Здесь Дюма передает слова Ореста (III, 1, 772) из трагедии Ж. Расина (см. примеч. к гл. XXII) «Андромаха» (1667).

Андромаха — вдова предводителя троянцев Гектора, образ верной тоскующей супруги; сюжет трагедии Расина (одна из многих на эту тему) — жизнь героини в плену после падения Трои.

… Через пять-шесть дней капуцин добрался до Пиццо. — Пиццо — городок в заливе Санта Эуфемия на западном побережье Калабрии.

… Они вступили в заговор с первым джеттаторе Неаполя… — Джеттаторе — колдун, насылающий порчу.

CXIX

… он двинулся в Таранто… — Таранто (древн. Тарент) — город и порт в Южной Италии на берегу одноименного залива (область Апулия, провинция Лечче); основан греками в 707 г до н. э.; в III в. до н. э. был завоеван Римом; в XI в. подчинялся норманнам, а затем вошел во владения Неаполитанского королевства.

… Правда, английский консул затребовал их… — Это был Перкин Магра, королевский агент и консул в Тунисе, один из корреспондентов Нельсона.

… Из Таранто они направились в Мезанье… — Мезанье — город в Апулии, неподалеку от побережья Адриатического моря, в 50 км к северо-востоку от Таранто и в 12 км к юго-западу от порта Бриндизи.

… В Мезанье они узнали, что город Ориа настроен демократически. — Ориа — город в Апулии, в 15 км юго-западнее Мезанье.

… Во Франкавилле пришлось обменяться с демократами несколькими ружейными выстрелами… — Франкавилла (Франкавилла Фонтана) — город в Апулии, в 20 км к западу от Мезанье.

… вошли в Остуни, где царила полнейшая анархия. — Остуни — город в Апулии, неподалеку от побережья Адриатического моря, в 25 км к северу от Франкавиллы.

… ужасны были все союзники Бурбонов во все времена от Фердинанда I до Франческо II… — Фердинанд IV стал называться Фердинандом I в 1815 г. (см. примеч. к гл. XVII).

Франческо II — см. примеч. к гл. XVII.

… Таранто и Мартина пребывали в том же положении… — Мартина Франка — небольшой город в Апулии, неподалеку от берега Адриатического моря, в 30 км севернее Таранто.

… Аккуавива и Альтамура, напротив, были республиканскими до фанатизма. — Аккуавива (Аккуавива делле Фонти) — город в Апулии, неподалеку от побережья Адриатического моря.

Альтамура — город в Апулии, в 25 км к юго-западу от Альтамуры.

… только там мы и можем уничтожить семиглавую гидру. — Намек на Лернейскую гидру, страшную многоголовую змею (согласно большинству греческих мифов, голов было девять), убитую Гераклом. Образ Лернейской гидры вошел в речевой оборот как символ чего-то ужасного.

CXX

… французы покинули Бари и продвигаются к Казамассиме. — Казамассима — город в Апулии, неподалеку от берега Адриатического моря, в 18 км к югу от Бари.

CXXI

… сформировать воинскую колонну и направить ее в Потенцу. — Потенца — город в Базиликате, административный центр одноименной провинции.

… богатого землевладельца Базиликаты по имени Никола Аддоне. — Аддоне, Никола — житель города Потенца, сын богатого землевладельца, сторонник республики; после взятия Потенцы роялистами участвовал в попытке восстановить там республиканские власти; вслед за победой реакции бежал во Францию.

… жил в Потенце и был близким другом епископа этого города монсиньора Серрао. — Серрао, Джованни Андреа (1731–1799) — епископ города Потенца; принадлежал к одной из самых влиятельных семей небольшого калабрийского города Филадельфия; входил в число священнослужителей, старавшихся связать республиканские идеи с евангельскими текстами и посланиями апостола Павла; его проповеди были враждебно встречены большинством жителей Потенцы; после того как он поддержал создание новых республиканских органов самоуправления, эта враждебность переросла в ненависть; он постоянно подвергался оскорблениям и угрозам и был вынужден в течение месяца скрываться в своем доме; однако спасти свою жизнь ему не удалось: он погиб во время резни, устроенной противниками Республики.

… то были потомки или — кто знает? — быть может, предшественники наших кондотьеров. — Кондотьер (ит. condottiere — «наемник») — в Италии XIV–XVI вв. предводитель наемного военного отряда; эти наемники были известны своими грабежами и жестокостью и за деньги готовы были перейти на сторону вчерашнего противника. В переносном смысле кондотьер — человек, готовый ради выгоды защищать любое дело.

В первой пол. XIX в. слово «кондотьер» приобрело еще один смысл. Оно стало означать человека, готового на любой риск, с авантюрной жилкой, и применялось к людям самых различных занятий, потеряв при этом первоначальный отрицательный характер.

… задумал вместе со своим братом Базилио Аддоне очистить город от шайки бандитов. — Аддоне, Базилио Джованни Паскуале (род. в 1772 г.) — после разгрома города роялистами и убийства епископа Серрао предпринял попытку восстановить в Потенце республиканское правление, однако в конце концов потерпел поражение и вместе с братом Никола бежал во Францию; вернулся в 1807 г. вслед за завоеванием страны Наполеоном; после 1815 г. участвовал в движении карбонариев.

… известный под кличкой Сорчетто… — Сорчетто (ит. Sorcelto) — «Мышонок».

… старуха, бесстрастная, как парка… — Согласно античной мифологии, парки (мойры) — неумолимые и суровые богини, определяющие судьбы людей.

CXXII

… на другом — мундир полкового адъютанта. — Полковой адъютант — офицер, исполнявший в XIX в. в нескольких европейских армиях должность начальника штаба полка.

… Фейпу … возглавлял гражданскую комиссию, посланную в Неаполь, чтобы получить контрибуцию… — Фейпу, Гийом Шарль, шевалье де Мезонселль (1752–1817) — французский государственный деятель; в 1775 г. окончил Военную школу, до 1780 г. служил в армии; после неудачной попытки принять участие в Войне за независимость американских колоний Англии отказался от привлекавшей его военной карьеры и выбрал другой путь — изучение различных наук; в 1791 г. примкнул к якобинцам; с марта 1792 г. генеральный секретарь министерства внутренних дел; в 1795–1796 г. министр финансов; в последующий период занимал ряд важных должностей: представителя Французской республики в Пьемонте, гражданского комиссара в Генуе (в этом качестве участвовал в дипломатической подготовке Итальянской кампании Бонапарта), Милане и Неаполе; к недолгому сбою в карьере привел его конфликт с Шампионне; переворот 18 брюмера вернул его к активной государственной деятельности: он был назначен префектом одного из департаментов, а с 1808 г. был министром финансов Жозефа Бонапарта в Испании; по свидетельству современников, до конца своих дней имел репутацию честного человека.

… Виктор Межан… был только что назначен Директорией на место Тьебо… — Межан, Жозеф (или Джузеппе; 1764–1831) — французский офицер итальянского происхождения, участник войн Республики и Империи; в 1799 г комендант замка Сант’Эльмо в Неаполе; после сдачи Неаполя был отдан под суд по обвинению со стороны Шампионне и нескольких других офицеров в позорной капитуляции крепости; однако ему удалось отделаться лишь отставкой из армии; через несколько лет вернулся на военную службу и после 1808 г. участвовал во французской интервенции в Испании, но там снова попал под суд и был окончательно уволен в отставку.

… свои эполеты полкового адъютанта он нашел однажды утром под подушкой одной из многочисленных любовниц Барраса… — Баррас — см. примеч. к гл. XI.

… не стал ни Цезарем, ни Кромвелем. — Кромвель, Оливер (1599–1658) — один из вождей Английской революции, лорд-генерал (главнокомандующий) с 1650 г., лорд-протектор (глава государства) с 1653 г.

… вышел … шумно и угрожающе, как Тартюф, уведомивший Оргона, что дом Оргона теперь принадлежит ему. — Имеется в виду сцена из комедии Мольера «Тартюф» (IV, 7). Святоша Тартюф, втершийся в семейство недалекого Оргона, выманил у хозяина документ о передаче дома в свое владение. Когда Оргон, возмущенный тем, что Тартюф волочится за его женой, выгнал святошу, тот, уходя, пригрозил, что лишит покровителя его имущества.

… вместе посетить авгиевы конюшни… — Авгиевы конюшни — согласно древнегреческой мифологии, не убиравшийся в течение многих лет скотный двор царя Элиды Авгия. Очистил его в один день Геракл: он направил через конюшню реку, воды которой унесли весь навоз. От этого мифа произошли крылатые выражения «авгиевы конюшни», «очистить авгиевы конюшни», означающие какое-нибудь запущенное дело и успешное его выполнение.

… обогнул «сапог», и, пока его преосвященство причаливал у его подъема, он высадился у каблука, то есть в Бриндизи. — Намек на очертания Апеннинского полуострова, в плане напоминающие сапог, что неоднократно шутливо обыгрывалось в литературе и карикатурах. Южная Италия составляет как раз низ этого сапога. Руффо высадился в Калабрии, то есть как бы на подъеме. Бриндизи (см. примеч. к гл. LXXXII) расположен на противоположной от Калабрии стороне Апеннинского полуострова — как бы у каблука.

… Верхняя Калабрия и вся Терра ди Отранто в огне. — Терра ди Отранто — район города Отранто на юге Апулии.

… Ваши Гоши, Марсо, Клеберы стали генералами сразу… — См. примеч. к предисловию.

… вдоль всей линии боевых действий между Романьей и Неаполем и крепостями Чивителлы и Пескары. — Романья — см. примеч. к гл. XL.

Чивителла, Пескара — см. примеч. к гл. LXVII.

CXXIII

… буду уничтожать этих страшных гарпий… — Гарпии — в древнегреческой мифологии крылатые чудовища, птицы с девичьими головами, носительницы зла и несчастий; в переносном смысле гарпия — злая женщина.

… какие доходы получали пятеро заседавших в Люксембургском дворце… — То есть члены французской Директории (см. примеч. к гл. XI).

… Директория, несколько членов которой занимали в армии высокие посты… — Точнее, речь идет о том, что некоторые члены Директории еще во времена Конвента были его представителями на театре военных действий. Это была обычная практика посылки комиссаров-депутатов на ответственные участки фронта и тыла. Такими представителями были, например: Баррас — в армии, подавлявшей восстание в Тулоне; Жан Батист Ребель (или Ревбель; 1747–1807), член Директории в 1795–1798 гг., — в начале 1793 г. комиссар при французских войсках, осажденных в западногерманском городе Майнце на Рейне; Мерлен (см. примеч. к гл. CXXIV) — комиссар в армии, подавлявшей крестьянское восстание в Вандее на северо-западе Франции.

… Если бы я мог помешать вам брать даже одно денье… — Денье — французская старинная медная монета, 1/12 су.

… Только варвар … какой-нибудь Атилла или Гейзерих, может обесславить такую победу, как наша… — Аттила (ум. в 453 г.) — предводитель союза гуннских племен с 434 г.; в 40-х и 50-х гг. V в. совершил несколько опустошительных вторжений в Римскую империю. В 451 г. на равнине у города Шалон-сюр-Марн римская армия, состоявшая главным образом из галлов и других варварских племен, нанесла поражение гуннам, после чего Аттила отступил за Рейн. В истории это сражение обычно называется битвой на Каталаунских полях.

Гейзерих (Гензерих, или Гейзарих) — король германского племени вандалов в V в.; возглавлял в 429 г. их переселение из Испании, куда они были оттеснены другими племенами, в Африку, где он завоевал римские владения на этом континенте; в 455 г. совершил опустошительный набег на Рим.

… Директория объявляет достоянием Франции имущество неаполитанской короны… — В Неаполитанском королевстве парижская Директория осуществляла ту же политику беззастенчивого грабежа, что и в других захваченных французами итальянских государствах; к концу 1796 г. в виде контрибуций и реквизиций была собрана огромная по тем временам сумма — 57,8 миллиона франков; французы вывозили из Италии не только деньги, но и картины старых мастеров, античные статуи и другие художественные и культурные сокровища; в Неаполитанском королевстве были ограблены многие особо почитавшиеся церкви.

… вклады, сделанные в пользу орденов Мальтийского и Константиновского… — Вклад — здесь пожертвование в форме денег, земли и т. п.

Мальтийский орден — см. примеч. к гл. I.

Константиновский орден Святого Георгия — см. примеч. к гл. XXXVIII.

…. аллодиальные поместья… — Аллод — в раннем феодализме земельная собственность, находящаяся в полном распоряжении владельца и свободная от феодальных повинностей; была постепенно вытеснена другими формами землевладения и в развитом феодальном обществе в Европе сохранилась в ряде стран как пережиток.

… все — вплоть до античных ценностей, еще зарытых в песках Помпей и лаве Геркуланума. — Комиссаров Директории, несомненно, привлекали и сокровища Помпей и Геркуланума (см. примеч. к гл. IX). Археологические раскопки в Помпеях начались в 1748 г. при короле Карле III, но работы велись медленно и без определенного плана; наиболее ценные находки и открытия были сделаны после возникновения единой Италии; к кон. XIX в. были раскопаны две пятых всего города; археологические исследования продолжаются и в наши дни. Раскопки Геркуланума начались в 1732 г. и продолжались до 30-х гг. XX в.; здесь были отрыты театр, форум, храмы, жилые здания, произведения искусства и целая библиотека греческих рукописей (1752).

… Вместо того чтобы, следуя завету Сен-Жюста, глубоко взрывать почву лемехом революционного плуга, он хотел пройтись по обществу бороной цивилизации. — Сен-Жюст, Луи Антуан де (1767–1794) — ближайший соратник Робеспьера; депутат Конвента; в 1793–1794 гг. член Комитета общественного спасения; сыграл большую роль в организации побед Франции в войне против первой коалиции контрреволюционных европейских государств; после переворота 9 термидора был казнен.

Здесь имеются в виду слова Сен-Жюста из его доклада в Конвенте 3 марта 1794 г. о порядке исполнения декрета против врагов революции: «Те, кто делают революцию наполовину, лишь роют себе могилу».

… Фурье желал заставить все человеческие способности, даже дурные, содействовать достижению единой социальной цели… — Фурье, Франсуа Мари Шарль (1772–1837) — французский утопический социалист, разработавший в своих трудах план организации нового, совершенного общества, основанного на принципах гармонии.

… мобильные колонны, организованные в Риме генералом Сент-Сюзанном… — Сент-Сюзанн, Жиль Жозеф Мартен Брюнето, граф де (1760 — ок. 1833) — офицер французской королевской армии, примкнувший к Революции; участник войн Республики; с 1794 г. бригадный генерал; с воцарением Наполеона получил сан графа и стал сенатором (1804), но ушел с действительной военной службы; во время «Ста дней» поддержал императора; в 1815 г. отказался от участия в суде над маршалом Неем, перешедшим к Наполеону, и примкнул к либеральной оппозиции Бурбонам.

… получил от Директории распоряжение явиться в Париж к военному министру. — Военным министром Французской республики до 21 февраля 1799 г. (с 23 июля 1797 г.) был генерал Шерер (см. примеч. к гл. CXXIV), а далее в течение нескольких месяцев (до 2 июля 1799 г.) бывший инженерный офицер, в ту пору бригадный генерал, Луи Антуан Детуф Миле де Мюро (1756–1825).

… вы один из мужей Плутарха. — См. примеч. к гл. VI.

CXXIV

… Это был «Монитёр». — См. примеч. к гл. XXV.

… город, который превзойдет Афины своей неблагодарностью… — Здесь имеются в виду частые в истории Древних Афин преследования, изгнания и даже казни заслуженных граждан из-за политической и идейной вражды, в результате интриг, доносов и т. д. Такая судьба, например, постигла Фемистокла (см. примеч. к гл. LXXXII).

… В Болонье генерал Лемуан передал этому Сципиону, который, казалось, скорее поднялся на Капитолий, чтобы вознести благодарение богам, чем спустился на Форум, чтобы быть там обвиненным, письмо… — Лемуан, Луи (1754–1842) — с 1783 г. солдат французской королевской армии, присоединившийся к Революции, с 1796 г. генерал; в 1798 г. был направлен в Римскую армию, с успехом участвовал в боях с неаполитанской армией; в январе 1799 г. был отозван в Париж; после установления режима личной власти Бонапарта был уволен в отставку, но в 1813 г. в связи с угрозой Франции со стороны европейской коалиции вновь оказался на военной службе — был комендантом одной из крепостей; в 1814 г. вернулся к частной жизни.

Согласно Титу Ливию, Публий Корнелий Сципион (см. примеч. к гл. III) и его брат Луций Корнелий были обвинены в том, что они, ведя войну против сирийского царя Антиоха, получили от него взятку. Выступая в суде на Форуме, Сципион сказал: «Ныне годовщина того дня, когда я счастливо и благополучно в открытом бою сразился в Африке с Ганнибалом и карфагенянами. А потому справедливо было бы оставить на сегодня все тяжбы и ссоры. Я отсюда сейчас же иду на Капитолий поклониться Юпитеру Всеблагому Величайшему, Юноне, Минерве и прочим богам, охраняющим Капитолий …» (XXXVIII, 51). Сопровождаемый римским народом, великий полководец триумфально обошел все храмы Капитолия. Однако после этого он удалился в свое поместье, на суд больше не являлся и умер у себя в деревне.

… от имени главнокомандующего Итальянской армией Шерера объявили новый декрет Директории… — Шерер, Бартелеми Луи Жозеф (1747–1804) — французский генерал; начал военную службу за пределами Франции, на родину вернулся в 1791 г.; на протяжении 1794 г. командовал дивизиями различных армий; после заключения Базельского мира (1795) был назначен главнокомандующим Итальянской армией; его безынициативность вызвала недовольство Директории, и это место занял Наполеон Бонапарт; в 1797–1799 гг. был военным министром, а затем снова принял на себя командование французскими войсками в Италии; потерпел ряд поражений и был заменен генералом Моро.

… член Директории Мерлен, которому после падения ее власти пришлось начинать свою карьеру с низших чинов магистратуры при Бонапарте и стать генеральным прокурором при Наполеоне. — Мерлен, Филипп Антуан, граф (1754–1838) — французский политический деятель, адвокат; член Учредительного собрания, затем Конвента (под именем Мерлен из Дуэ); до переворота 9 термидора одобрял политику якобинцев и участвовал в создании Революционного трибунала; крушение якобинской диктатуры резко изменило его позицию, и он перешел на сторону ее противников; в 1795 г. был назначен министром юстиции; с 8 октября 1797 г. по 16 мая 1799 г. — член Директории; в период власти Наполеона — прокурор кассационного суда; после реставрации Бурбонов, как и многие другие члены Конвента, голосовавшие за казнь короля, был изгнан из Франции.

… генерал Шерер … будет так жестоко побит австрийским генералом Краем и русским генералом Суворовым. — Край, Пауль, барон фон Крайова (1735–1804) — австрийский генерал, участник войн первой и второй европейских коалиций (1792–1797 и 1798–1802 гг.) против Французской республики; в 1799 г. под общим начальством А. В. Суворова (см. примеч. к гл. XLIII) действовал в Северной Италии против французов и одержал несколько частных побед над войсками Шерера; руководил блокадой и взятием крепости Мантуя; в 1800 г. неудачно командовал австрийскими войсками на дунайском театре военных действий.

… Жубер, сердце, безгранично преданное Революции… — См. примеч. к гл. XI.

… Он послал его из Милана в Модену… — Модена — город в Северной Италии, к юго-востоку от Милана (см. примеч. к гл. XI); в сер. XVI — сер. XIX в. один из центров одноименного герцогства; в 1796 г. был занят французами и до 1814 г. входил в состав Цизальпинской республики, а затем — Итальянского королевства.

… из Милана в Турин, где его заключили в крепость. — Турин — город в Северо-Западной Италии; в 1720–1860 гг. (с перерывом) столица Сардинского королевства; в 1798 г. был занят французами; в 1799 г. ненадолго освобожден войсками Суворова; в 1800–1814 гг. находился под властью Франции.

… ветераны его армии, армии Самбры-и-Мёзы! — Армии Французской республики обычно назывались по театру, на которых они действовали (Альпийская, Итальянская), или по важному географическому объекту на этом театре (Рейнская). Армия Самбры-и-Мёзы — крупное объединение французских войск, названное по имени рек Самбры и Мёзы и действовавшее на Нижнем Рейне в кампаниях 1795 и 1796 гг. войны Франции с первой коалицией. Шампионне был одним из генералов этой армии.

Самбра — судоходная река, приток реки Мёз; протекает в Северной Франции и Бельгии.

Мёз (Маас) — река в Северной Франции, Бельгии и Нидерландах.

… вынудило генерала Моро, сменившего Шерера на посту главнокомандующего Итальянской армией, отправить Шампионне в Гренобль. — Моро — см. примеч. к гл. XXII.

Гренобль — город в Юго-Восточной Франции, вошел в ее состав в 1349 г.; столица провинции Дофине, а затем административный центр департамента Изер.

… Перед трибуной Совета пятисот Мари Жозеф Шенье вскричал… — Совет пятисот — нижняя палата Законодательного корпуса Французской республики в 1795–1799 гг.; согласно Конституции III года (1795-го), избирался двустепенными выборами по цензовой системе, в количестве 500 членов (отсюда его название) не моложе 30 лет; треть состава должна была каждый раз переизбираться; обладал законодательной инициативой; прекратил свое существование в 1799 г. после установления режима личной власти Бонапарта.

Шенье, Мари Жозеф (1764–1811) — французский драматург, поэт и публицист; сторонник Французской революции и Республики; участвовал в организации массовых революционных празднеств, написав для них несколько песен и гимнов; преданный сторонник Наполеона Бонапарта, которого он называл спасителем Франции.

… Вспомните слова прославленного историка: «Несправедливая власть может причинить зло честному человеку, но ей не дано его обесчестить». — Это слегка измененные слова Вольтера из его труда «Век Людовика XIV» («Le Siècle de Louis XIV», 1751), глава XI.

Вольтер (настоящее имя — Франсуа Мари Аруэ; 1694–1778) — французский писатель, поэт, философ; выдающийся деятель эпохи Просвещения; сыграл большую роль в идейной подготовке Великой французской революции.

… наступил день 30 прериаля… — 28 прериаля VII года Республики по новому французскому календарю (16 июня 1799 г.) во Франции разыгрался конфликт между радикальным большинством Совета пятисот и исполнительной властью. Совет выступил с резкой критикой политики Директории, обвиняя ее в ухудшении финансового положения Республики и в военных поражениях. На случай обострения положения Совет даже принял закон, гарантирующий его неприкосновенность от покушений исполнительной власти. 30 прериаля (18 июня 1799 г.) Совет добился смены трех членов Директории.

Прериаль («месяц лугов») — один из месяцев французского республиканского календаря, соответствовал 20–21 мая — 18–19 июня.

… из состава Директории были изгнаны Трейяр, Ларевельер-Лепо и Мерлен; их места заняли Гойе, Роже Дюко и генерал Мулен. — Трейяр, Жан Батист (1742–1810) — французский политический деятель и дипломат; по профессии адвокат; депутат Конвента; голосовал за казнь Людовика XVI; присоединился к перевороту 9 термидора; в 1795–1797 гг. депутат Совета пятисот; затем был посланником в Неаполе; 15 мая 1798 г. был избран членом Директории, но впоследствии его выборы были признаны незаконными; помогал Бонапарту в совершении государственного переворота 18 брюмера; потом служил ему и был награжден графским титулом.

Ларевельер-Лепо, Луи Мари (1753–1824) — французский политический деятель, по профессии адвокат, республиканец; член Учредительного собрания и Конвента; голосовал за казнь короля, но одновременно выступал с резкой критикой политики якобинцев, что повлекло за собой объявление его вне закона и бегство его за пределы Франции; после крушения якобинской диктатуры снова стал членом Конвента, участвовал в выработке Конституции III года и был избран первым президентом Совета пятисот, который рекомендовал его в члены Директории Переворот 18 брюмера и создание Консульства положили конец его политической карьере.

Гойе, Луи Жером (1746–1830) — французский политический деятель; по профессии юрист; был близок к якобинцам; член Законодательного собрания; член Директории с 17 июня 1799 г.

Дюко, Роже (1754–1816) — граф; французский государственный деятель, адвокат; член Конвента, голосовал за казнь короля; в 1797 г. был избран председателем Совета старейшин (верхней законодательной палаты); 19 июня 1799 г. стал членом Директории, а после 18 брюмера — одним из трех консулов (наряду с Бонапартом и Сиейесом); во время Империи был вице-президентом Сената; после окончательной реставрации Бурбонов вынужден был покинуть Францию.

Мулен, Жан Франсуа Огюст (1752–1810) — французский генерал; пошел на военную службу в возрасте 16 лет; в последующие годы сменил несколько профессий; после начала Революции вступил в парижскую национальную гвардию; обратил на себя внимание командиров при подавлении восстания в Вандее и был назначен бригадным генералом; принимал участие в осаде Бреста, затем был переведен в Альпийскую армию; в 1795 г. нанес ряд поражений пьемонтским войскам; 20 июня 1799 г. стал членом Директории; после переворота 18 брюмера был уволен Бонапартом со службы, но снова вернулся в армию в 1804 г.; во время службы в Дунайской армии в 1809 г. болезнь заставила его уйти в отставку, и вскоре он умер.

… Камбасерес получил портфель министра юстиции… — Камбасерес, Жан Жак Режи де (1753–1824) — французский государственный деятель, юрист; депутат Конвента, близкий к жирондистам; в 1793 г. разрабатывал проект нового гражданского законодательства; министр юстиции с 20 июля 1799 г. по 24 декабря 1799 г.; в период правления Наполеона был одним из ближайших сотрудников императора и получил титул герцога Пармского; великий канцлер Империи; после возвращения Бурбонов был некоторое время в изгнании.

… Франсуа де Нёвшато — министра внутренних дел… — Франсуа де Нёвшато, Никола Луи (1750–1828) — французский государственный деятель, в 1791–1792 гг. депутат Законодательного собрания; дважды был министром внутренних дел: с 16 июля 1797 г. по 13 сентября 1798 г. и с 17 июня по 22 июня 1799 г. (именно об этом втором назначении здесь и идет речь), затем — послом в Вене; при Империи стал сенатором (1804) и графом; был также плодовитым писателем и членом Французской академии.

… Бернадот был назначен военным министром. — Бернадот (см. примеч. к гл. XI) был военным министром со 2 июля по 14 сентября 1799 г.

… исполнительная Директория декретом 17 числа сего месяца назначает Вас главнокомандующим Альпийской армией. — Назначение Шампионне, сменившего Жубера, который отбыл в Италию, датировано 17 мессидора (5 июля 1799 г.).

… Обнимаю Вас, потому что люблю. — Это письмо, датированное 20 мессидора VII года (8 июля 1799 г.), 22 мессидора (10 июля) было опубликовано в газете «Монитёр».

… Жубер … проиграл сражение при Нови и дал убить себя. — В сражении у города Нови в Северной Италии 15 августа 1799 г. русско-австрийские войска под командованием Суворова нанесли поражение французской армии. Жубер был убит шальной пулей в начале сражения, когда примчался в передовые порядки своих войск; командование армией принял Моро.

… Шампионне … проиграв сражение при Фоссано … тяжело заболел и умер… — Сражение у города Фоссано в Северо-Западной Италии произошло 4 ноября 1799 г.; войска Шампионне потерпели поражение от австрийской армии и вынуждены были отступить.

… последний вздох знаменитый генерал испустил в Антибе. — Антиб — город и порт на юге Франции, на берегу Средиземного моря.

… Его прах покоится в Квадратном форте. — Квадратный форт — укрепления антибской гавани, построенные в XVI в. по проекту знаменитого французского военного инженера маршала Вобана (см. примеч. к гл. XLIV).

CXXV

… приехав в небольшую общину Борджа, встретил там депутацию от города Катандзаро… — Борджа — городок в 12 км к юго-западу от Катандзаро.

… Она состояла из председателя rota (суда)… — Rota — состав какого-нибудь суда. Например, Sacra Rota («Священная Рота») — высший церковный суд Ватикана, юрисдикции которого подлежат действия высших иерархов католической церкви и некоторые гражданские дела, в частности разводы. В данном случае имеется в виду местный судебный орган.

Нава, Алессандро — роялист, входил в депутацию, посланную городом Катандзаро к Руффо; после восстановления власти Бурбонов был назначен прокурором джунты, которая судила патриотов.

… всем там заправляет некий дон Франческо Де Джильо… — Де Джильо, Франческо — главарь отряда санфедистов, действовавшего в окрестностях Катандзаро; бандиты Джильо подвергали жестокому разграблению владения сторонников якобинцев из соседних деревень и Катандзаро, куда они вступили после падения городской республики. Лишь суровый приказ, направленный Де Джильо кардиналом Руффо, положил конец контрреволюционной анархии.

… дойдя до реки Короче, древнего Кротала… — Кораче (древн. Кротал) — небольшая река на западе Калабрии, впадающая в залив Скуиллаче Ионического моря.

… Эти развалины, виднеющиеся и доныне (автор настоящей книги их посетил, следуя тем же путем, что и кардинал Руффо), представляют собой остатки храма Цереры… — По-видимому, Дюма посетил это место летом 1860 г., когда после освобождения Сицилии он высадился в Калабрии и двинулся маршем на Неаполь.

Церера — исконная италийская богиня производительных сил земли, произрастания и созревания злаков, повелительница загробного мира, а также покровительница материнства и браков; с III в. до н. э. сближалась с греческой богиней Деметрой; особо почиталась римским простонародьем, противопоставлявшим ее богам знати.

Грандиозные руины упомянутого здесь храма находятся в местечке Роччелетта в 15 км к югу от Катандзаро.

… в часе ходьбы от них находятся руины Амфиса… — Амфис (Амфисия, или Амфисум) — в древности населенный пункт на юге Италии; ныне не существует.

… где скончался Кассиодор, первый консул и министр Теодориха, короля готов. — Кассиодор, Флавий Магн Аврелий (ок. 490–575) — политический и культурный деятель рубежа древности и раннего средневековья; принадлежал к числу крупных италийских землевладельцев; уже в ранней молодости пользовался покровительством остготского короля Теодориха; в 507–511 гг. выполнял обязанности его личного секретаря (квестора), а в 514 г. стал консулом и в течение последующих тридцати лет продолжал занимать высокие государственные должности; удалился отдел после захвата Рима византийцами, когда осознал крушение планов создать могучее итало-готское государство, построенное по римскому образцу; поселился на юге Италии в одном из своих имений (он дал ему имя Виварий — «Питомник», «Заповедник»), вскоре превратившемся в монастырское убежище; все свое время и все свои силы вместе с учениками посвящал занятиям литературой и богословием; написал апологетическую «Историю готов», дошедшую до нас в сокращенном изложении, составил обширный сборник официальных документов остготских королей; сыграл большую роль в сохранении античного литературного наследия, организовав переписывание произведений древних авторов.

Остготы (остроготы, грейтунги) — восточная ветвь германского племени готов; в кон. V в. вторглись в Италию, где образовали свое государство, разрушенное в сер. VI в. византийцами.

Теодорих (ок. 454–526) — король остготов с 493 г., один из основателей их государства в Италии; стремился сохранить существовавшие там рабовладельческие отношения; опирался на знать своего племени и на местную римскую аристократию.

… там же он написал свой последний труд «Трактат о душе». — «Трактат о душе» («De anima») — латинское сочинение Кассиодора, посвященное защите философских учений Платона (см. примеч. к гл. LXXIII) и Августина (см. примеч. к гл. LXXI); состоит из 12 глав, содержит также обширный молитвенник.

… с двумя пушками и одной гаубицей. — Гаубица — артиллерийское короткоствольное орудие для навесной стрельбы (под углом возвышения до 70 градусов); появилась в европейских армиях в XV в.

… экспедиция отправлялась под командованием подполковника Переса де Вера. — Перес де Вера, Натале — офицер королевского Бурбонского полка, участник похода Руффо, к которому присоединился сразу после высадки кардинала в Калабрии вместе с отрядом добровольцев; один из военных руководителей роялистов.

… В качестве парламентёра к ним присоединили капитана Дандано де Марчедуза. — Дандано де Марчедуза, Рафаэле — роялист, участник похода Руффо; офицер при Пересе де Вера, посланный им парламентёром в Кротоне, где он вступил в тайные переговоры с местными контрреволюционерами.

… Этот бандит, по прозвищу Панзанера, был известен более чем десятком убийств. — Панзанера, дон Алонзо (настоящее имя — Анджело Паонесса) — южноитальянский бандит, в начале 1799 г. присоединившийся к армии Руффо; участвовал со своей бандой во взятии и разграблении Кротоне; после этой операции не последовал за войсками кардинала, а вернулся к разбойничьей жизни в окрестностях Катандзаро, которую вел ранее и продолжал вести, даже входя в отряд санфедистов.

… Эта двойная манна небесная в пустыне была весьма кстати… — Манна — некое крупитчатое сладковатое вещество, из которого пекли лепешки и которое Бог, согласно библейской легенде (Исход, 16), в течение сорока лет посылал с неба древним евреям для питания во время их скитаний в Синайской пустыне после ухода из египетского плена. Отсюда произошло выражение «манна небесная», означающее ценный и приятный дар.

… пройдя через Кутро, достиг окрестностей Кротоне… — Кутро — небольшой город в южной части Калабрии, неподалеку от побережья Ионического моря; расположен в 12 км юго-западнее Кротоне.

… это древний Кротон, соперник Сибариса. — Сибарис — см. примеч. к гл. XLIX.

… Он был столицей одной из республик Великой Греции в Бруттии. — Великая Греция — см. примеч. к гл. III.

Бруттий — см. примеч. к гл. CVIII.

… Чистотой нравов, мудростью общественных установлений Кротон был обязан Пифагору: он основал там школу и сделал город врагом Сибариса. — Пифагор (см. примеч. к гл. XVIII) на 40-м году жизни поселился в Кротоне, где способствовал возникновению религиозно-мистических союзов (гетерий), включавших его учеников и последователей (пифагорейцев). Гетерии объединяли прошедших особые испытания представителей олигархических семей, убежденных сторонников и защитников аристократической формы правления.

В 510 г. до н. э. сибариты начали войну с Кротоном, закончившуюся их поражением; кротонцы полностью разрушили Сибарис и затопили его территорию водами реки Крафис, изменив ее течение.

… Кротон был родиной многих прославленных атлетов, и среди прочих знаменитого Милана… — Милон из Кротона (или Кротонский) — древнегреческий атлет, многократный победитель на Олимпийских и Пифийских играх.

… подобно Мартену из Нора и Матье из Дрома, он прославил пусть не весь департамент, но свой родной город… — Мартен, Никола Фердинан Мари Луи Жозеф (1790–1847) — французский политический деятель, орлеанист; министр общественных работ (1836–1839) и министр юстиции (1840). Большую известность ему принесли участие в качестве свидетеля обвинения в процессе 1834 г. против корсиканца Джузеппе Фиески (см. примеч. к гл. LXXX) и руководство строительством во Франции железных дорог; во время революции 1848–1849 гг. был депутатом Учредительного собрания (под именем Мартен из Нора).

Нор — департамент на севере Франции, у границы с Бельгией; административный центр его — Лилль.

Матье, Филипп Антуан (1808–1865) — французский политический деятель, прославившийся также научной деятельностью и изданием «Метеорологического альманаха»; во время революции 1848–1849 гг. был депутатом Учредительного, а затем — Законодательного (1849–1851) собраний (под именем Матье из Дрома).

Дром — департамент в Юго-Восточной Франции, в среднем течении реки Роны.

… Из Кротона … был знаменитый врач Демокед… — Демокед (или Демокид; ум. в 504 г. до н. э.) — знаменитый греческий врач, по слухам превосходивший искусством всех своих современников, философ и политический деятель; был родом из Кротона; зять атлета Милона; известность приобрел в Греции и Персии; вернувшись в Кротон, принял участие в политической борьбе в городе на стороне аристократической партии и был убит.

… живший при дворе Поликрата Самосского, того неправдоподобно счастливого тирана, кто в чреве рыб находил перстни, брошенные им в море… — Легенда о перстне Поликрата (VI в. до н. э.), тирана острова Самос у берегов Малой Азии, содержится в «Истории» Геродота (III, 40–43): счастье, сопутствовавшее Поликрату во всех его делах, вызвало тревогу его союзника, египетского царя Амасиса, посоветовавшего тирану расстаться с какой-нибудь дорогой для него вещью, чтобы умилостивить богов, столь ревнивых к человеческому счастью; Поликрат бросил в море свой любимый перстень, но через несколько дней перстень вернулся к нему — его нашли в чреве рыбы, подаренной Поликрату рыбаком, то есть жертва Поликрата не была принята, и это предвещало ему страшные испытания. И действительно, Орет, сатрап города Сарды, столицы Мидийского царства, обманным путем заманил Поликрата к себе, подверг жесточайшей пытке, а затем велел распять.

… в Кротоне родился и Алкмеон, ученик Аминты… — Алкмеон Кротонский (V в. до н. э.) — современник и ученик Пифагора, известный врач, вместе с Демокедом стоял во главе греческой медицинской школы; автор книги «О душе»; первым оперировал глаз и высказал предположение о существовании нервов.

… Кротон был опустошен Пирром… — Пирр (319–273 до н. э.) — царь Эпира (в Северной Греции) в 307–302 и 296–273 гг. до н. э.; видный полководец, противник Рима; после победы, с огромными потерями одержанной над римлянами в 279 г. до н. э., воскликнул: «Еще одна такая победа, и мы погибли».

Этот исторический эпизод породил крылатое выражение «Пиррова победа», означающее успех, достигнутый несоразмерно дорогой ценой.

… захвачен Ганнибалом и снова отвоеван римлянами… — Кротон был занят армией Ганнибала (см. примеч. к гл. II) ок. 216 г. до н. э., во время Второй Пунической войны. Римляне заняли город после 212 г. до н. э., когда инициатива в войне перешла к ним.

CXXVI

«Небольшие подарки поддерживают дружбу» — известная французская пословица.

… сам святой Губерт, покровитель охотников… — Святой Губерт — епископ Льежский (ум. в 727 г.); считался покровителем охотников.

… не давала спать многим его подданным, в том числе настоятельнице монастыря урсулинок в Кальтаниссетте… — Урсулинки — женский монашеский орден, основанный в первой пол. XVI в. в честь святой Урсулы и принявший устав святого Августина.

Кальтаниссетта — см. примеч. к гл. CV.

… на полпути между Палермо и Джирдженти. — То есть в центральной части Сицилии, так как город Палермо расположен на ее северном берегу, а Джирдженти — на южном.

Джирдженти (соврем. Агридженто; древн. Агригент, или Акрагант) — город и порт в Сицилии, возникший как греческая колония в VI в. до н. э.; указанное название носил в XIX в.; административный центр провинции Агридженто.

… подобно тому, как Карл IX молитвами подготовился к убийству гугенотов… — Речь идет о Варфоломеевской ночи (см. примеч. к гл. LXXI).

… В Виллафрати был назначен привал… — Виллафрати — населенный пункт в 35 км к югу от Палермо.

… Неаполитанские флаги реют на всех Понцианских островах. — Понцианские острова — небольшой архипелаг в Тирренском море к западу от Неаполя; назван по крупнейшему его острову — Понца.

… вырвал пуговицы с изображением колпака Свободы. — Имеется в виду фригийский колпак (см. примеч. к гл. XII).

… при штурме города Андрия в Абруцци было убито три тысячи французов. — Андрия — город в Южной Италии, в 12 км от адриатического побережья.

… вытирая пальцы батистовым носовым платком, как сделал это Гамлет, после того как дерзкая в руке череп Йорика. — Имеется в виду сцена на кладбище из трагедии Шекспира «Гамлет, принц Датский» (V, 1): заглавный герой предается размышлениям над черепом покойного королевского шута Йорика. У Шекспира платок не упоминается ни в тексте трагедии, ни в ремарках.

… дона Карло Гранозио из Джиффони… — Джиффони — селение в 12 км к северо-востоку от Салерно.

… служившего непосредственно под началом гнусного комиссара Фердинандо Руджи. — Руджи, Фердинандо (1760–1799) — офицер неаполитанского военного флота, лейтенант, полномочный комиссар Партенопейской республики в Салерно.

… убит мною в местечке, называемом Пуджи, в районе Понтеканьяно… — Селение Понтеканьяно Фаиано находится в 12 км восточнее Салерно.

… Веселый товарищ! — Трубридж перефразирует здесь слова из трагедии «Гамлет» (V, I): рассматривая череп Йорика, Гамлет говорит, что шут был «человек бесконечно остроумный, чудесный выдумщик» (пер. М. Лозинского). В оригинале трагедии: «A fellow of infinite jest, of most exellent fancy».

CXVII

… последние аргументы королей, которые хотят остаться тиранами… — Намек на латинский девиз, который отливался на французских пушках с XVII в. по приказу Людовика XIV: «Ultima ratio regum» («Последний довод королей»).

… перед тем как овладеть Андрией, надо было занять Сан Северо. — Небольшой город Сан Северо (провинция Фоджа, область Апулия) лежит приблизительно в 100 км северо-западнее Андрии.

… В Чивитавеккья наши славные каторжники продолжают защищаться… — Чивитавеккья — см. примеч. к гл. XI.

… французы, объединившись с цизальпинцами… — Имеется в виду армия Цизальпинской республики (см. примеч. к гл. XLVIII).

… Один только святой император не двигается с места. — Ко времени написания письма активные действия против французских армий австрийские войска вели на Верхнем Рейне — в Германии, Швейцарии и Италии. «Святым» Руффо называет австрийского императора Франца (см. примеч. к гл. XVIII) потому, что официальный его титул был «император Священной Римской империи».

… оставил в Фодже Бруссье… — Бруссье — см. примеч. к гл. LXXXIX.

… В Бовино … приказал расстрелять бунтовщиков… — Бовино — средневековый городок в Южной Италии (провинция Капитаната, область Апулия); лежит в 30 км к юго-западу от Фоджи.

… Генерал Форе, командовавший одним из двух отрядов… — Форе, Жан Мари (1752–1799) — французский генерал, участник войн Французской республики.

… подобно тем римлянкам, что пришли умолять Кориолана. — См. примеч. к гл. LXXXIX.

… все жители Гаргано, гор Табурно и Корвино… — Гаргано — полуостров на восточном берегу Апеннинского полуострова, вдающийся в Адриатическое море; у его основания расположены Сан Северо и Фоджа.

Табурно — см. примеч. к гл. XXXIX.

… что касается штандартов, то это были просто покрывала с алтарей. — Штандарт — вид знамени в кавалерии некоторых европейских армий в XVI–XX вв.; отличался квадратной формой и небольшими размерами; имел приспособления для крепления к стремени и удержания его всадником.

… у сторонников Бурбонов остались только три важных укрепленных пункта — Андрия, Трани и Мольфетта. — Трани — небольшой портовый город в Апулии, в 12 км к северо-востоку от Андрии, на берегу Адриатического моря.

Мольфетта — портовый город на берегу Адриатического моря, в 12 км от Трани в юго-восточном направлении.

… широкие рвы, защищенные брустверами… — Бруствер — небольшая насыпь на верху окопа или траншеи для удобства стрельбы и наблюдения, защиты от пуль, снарядов и т. д.; в XVII–XIX вв. широко применялась в полевой и долговременной фортификации.

… двери блиндированы. — Блиндирование (от фр. blinder — «защищать от выстрелов») — в XVIII–XIX вв. присыпка к укрепленному объекту толстого слоя земли.

… в Андрию прибыл из Битонто полк… — Битонто — небольшой город в Апулии, в 35 км восточнее Андрии.

… Подобно Бруту, осуждающему своих сыновей, Карафа подал голос за полное уничтожение города… — Луций Юний Брут (см. примеч. к гл. XI) осудил на смерть своих сыновей, перешедших на сторону Тарквиния.

Корсары (от ит. corsaro — «пират») — морские разбойники; с XVI в. корсарами назывались моряки судов-корсаров (или каперов), которые их владельцы снаряжали с разрешения правительства для ведения крейсерской войны против морской торговли противника.

… со стороны Бишелье заговорили пушки. — Бишелье — город и порт в Южной Италии на Адриатическом море в провинции Бари, в 6 км восточнее Трани.

… рассказал генерал Эксельманс… — Эксельманс, Реми Жозеф Изидор (1775–1852) — французский военачальник, начал службу волонтёром в 1791 г.; отличился во время Неаполитанской кампании 1799 г.; затем участник наполеоновских войн, получил чин генерала и титул графа; во время «Ста дней» примкнул к императору, за что в 1816 г. был изгнан из Франции; при Июльской монархии член Палаты пэров; в 1851 г. получил чин маршала.

… обнаженный, как Ромул Давида… — Ромул — легендарный сын бога войны Марса, основатель и первый царь Рима (753–716 до н. э.); устроитель римского государства; согласно преданиям, во время солнечного затмения был живым унесен вихрем на небо, а по другой версии — убит знатью.

Давид, Жак Луи (1748–1825) — знаменитый французский художник; в годы Революции депутат Конвента, близкий к Робеспьеру; создал ряд картин большого общественного звучания; инициатор создания музея Лувра; в годы Империи — придворный живописец Наполеона.

Здесь речь идет о картине Давида «Сабинянки» (1799) на сюжет из легендарной истории Древнего Рима. Римляне, не имевшие при основании города жен, похитили девушек соседнего города Сабина. Когда же сабиняне пошли на похитителей войной, сабинянки примирили их со своими мужьями. На картине Давида изображен момент, когда женщины бросаются между воинами, готовыми вступить в бой. На переднем плане картины виден обнаженный, прикрытый только шлемом и щитом Ромул, собирающийся поразить копьем также обнаженного (согласно художественной традиции того времени) предводителя сабинян. Между ними — девушка, разводящая противников раскинутыми руками. Современниками эта картина воспринималась как призыв к прекращению революционной борьбы и войн Республики.

… Сражались сначала в воздухе, как призраки, которых Вергилий видел возвещавшими смерть Цезаря… — В книге первой своей сельской поэмы «Георгики» Вергилий перечисляет много чудесных явлений, свершившихся во время убийства Цезаря; среди них «привиденья со странной бледностью были // Видны во мраке ночном» (477–478; пер. С. Шервинского).

… Этторе Карафа, как второй Бренн, бросил на весы свое решение… — Бренн — имя или, вернее, титул вождя галлов, группы племен, живших в древности на территории современных Франции, Швейцарии и Северной Италии и совершивших в нач. IV в. до н. э. нашествие на Рим.

Галлы тогда наложили на Город контрибуцию в тысячу фунтов золота. Когда же римляне отказались взвешивать золото неверными гирями врага, предводитель галлов со словами «Горе побежденным!» («Vae victis!») бросил на весы свой меч. Это выражение стало крылатым.

CXXVIII

… военный гений Дюмурье важнее несгибаемой честности Роланда. — Дюмурье — см. примеч. к гл. CVIII.

Роланд — доблестный рыцарь, герой «Песни о Роланде», французского эпоса раннего средневековья; погиб в битве с маврами (то есть с завоевавшими Испанию арабами) в Ронсевальском ущелье в Пиренеях. Образ заглавного героя в эпосе — воплощение французского патриотизма.

Реальный Роланд, прототип героя эпоса, племянник императора Карла Великого, погиб в 778 г. в бою с воинами испанской народности басков. Образ Роланда был использован в своих произведениях итальянскими поэтами эпохи Возрождения.

… советовал ему не затевать сражений, удовлетвориться охраной проходов через ущелья Базиликаты, подобно тому, как Леонид охранял Фермопилы… — Через ущелья гористой Базиликаты (см. примеч. к гл. XVI) ведут пути из Калабрии в Неаполь.

О Леониде и Фермопилах см. примеч. к гл. XLIX.

… они подошли к селению Кастеллуччо… — Два селения Кастеллуччо — Верхнее и Нижнее — находятся приблизительно в 40 км к северо-западу от Кастровиллари.

… ущелья, соединяющие Козенцу с Кастровиллари… — Кастровиллари — небольшой город в северной части Калабрии, неподалеку от границы с Базиликатой, к северу от Козенцы (см. примеч. к гл. CVI).

… судебный пристав Шьярпа. — Шьярпа — прозвище Курчио Джеррардо, главы контрреволюционеров области Салерно; до революции был одним из младших офицеров, состоявших при салернском суде; в начале республиканского правления хотел перейти на службу в жандармерию, но получил отказ, что послужило причиной его перехода на сторону Бурбонов; 14 апреля 1799 г. в Кастеллуччо разгромил отряд Скипани, заставил его повернуть к Неаполю и забыть о намерении остановить наступление Руффо; прославился жестокими расправами с республиканцами и дерзкими грабежами; после восстановления королевской власти получил за особые заслуги титул барона; пользовался поддержкой и Жозефа Бонапарта, который присвоил ему чин подполковника и поставил во главе отряда, состоявшего из его соратников — салернских разбойников.

… Скипани был неким калабрийским Анрио… — Анрио, Франсуа (1761–1794) — мелкий служащий, ставший командующим национальной гвардией Парижа в 1793–1794 гг.; якобинец, сторонник Робеспьера; казнен вместе с ним после переворота 9 термидора.

… эти фурии метались по полю сражения, подобно колдуньям Лукана… — Фурии (эринии, или эвмениды) — богини мщения в античной мифологии, преследовавшие преступника душевными муками и угрызениями совести. В переносном смысле фурия — злая, несносная женщина.

Лукан, Марк Анней (39–65) — римский поэт, автор неоконченной исторической поэмы «Фарсалия, или О гражданской войне», посвященной войне 49–47 гг. до н. э. между Цезарем и Помпеем.

Здесь упоминается эпизод поэмы: сын Помпея Секст (см. примеч. к гл. XCI) советует фессалийской колдунье Эрихто колдовскими чарами вызвать душу недавно убитого солдата и вопросить ее о будущем (VI, 415–830).

… прибыли в Кариати, где его преосвященство был принят епископом. — Кариати — небольшой город на восточном побережье Калабрии в заливе Таранто.

Епископом этого города тогда был монсиньор Феличе Антонио ди Алессандриа.

… Панедиграно, приговоренный пожизненно к каторжным работам… — Панедиграно («Пшеничный хлеб») — кличка калабрийца Никола Гуальтиери; по приказу Руффо он сформировал отряд из приговоренных к различным наказаниям преступников, освобожденных из многих тюрем королевства; они были высажены на калабрийском берегу английскими моряками и, наводя ужас на местное население, двинулись к Неаполю; имел репутацию человека крайне жестокого и немилосердного; учиненные им после падения Республики зверские убийства и грабежи вызвали в Неаполе всеобщий протест и привели к его аресту, санкционированному королем.

… лорд Стюарт, приехав вступить во владение городом Мессиной… — Стюарт, Чарлз (1753–1801) — английский генерал; по его приказу английские войска числом в 3000 солдат и офицеров, находившиеся на острове Менорка, были направлены в 1799 г. в Сицилию для оказания помощи кардиналу Руффо.

… переложил вину на коменданта гарнизона Данеро… — Данеро — см. примеч. к гл. CVI.

… император порвал наконец с французами. — Кампоформийский договор 1797 г. между Францией и Австрией не разрешил противоречий между этими государствами, а означал только передышку в войне, фактически продолжавшейся. В 1798 г. французы провели ряд территориальных захватов в Италии, Швейцарии (часть ее заняли австрийские войска), Германии и Голландии; началась экспедиция Бонапарта в Египет. Все это ускоряло формирование второй антифранцузской коалиции. В марте 1799 г. начались военные действия в Германии. В апреле 1799 г. Австрия потребовала прекратить работу конгресса в Раштадте, собравшегося для решения территориальных вопросов в Германской империи, и разорвала отношения с Францией.

Директория объявила войну Австрии и великому герцогству Тосканскому 12 марта 1799 г.

… есть твердая надежда, что король Прусский присоединится к коалиции… — Эта надежда не оправдалась. Прусский король Фридрих Вильгельм III (1770–1840); правил с 1797 г.) продолжал вероломную политику по отношению к своим бывшим союзникам, которую его страна проводила с 1795 г., заключив сепаратный мир с Францией. В 1799 г. Пруссия осталась нейтральной и не вступила во вторую коалицию, предоставив воевать своим соперникам в Германии и Восточной Европе — Австрии и России.

… если сравнить этот поход кардинала Руффо с походом, предпринятым Гарибальди шестьдесят лет спустя… — См. примеч. к гл. CXI.

… У второго — такие помощники, как Тюкери, Дефлотт, Тюрр, Биксио, Телеки, Сиртори, Козенц… — Тюкери, Людвиг (1828–1860) — венгерский патриот, участник революции 1848–1849 гг. в Венгрии; после ее поражения был вынужден эмигрировать и поступить на службу в армию турецкого султана; принимал участие в Крымской войне; в 1859 г. в Италии вступил в Венгерский легион, действовавший на стороне Гарибальди, участвовал в организованной им и его сподвижниками экспедиции «Тысячи» для поддержки народного восстания, вспыхнувшего в Сицилии в начале весны 1860 г.; был убит в Палермо. Гарибальди, чтя память своего сподвижника, назвал его именем один из фрегатов неаполитанского флота.

Дефлотт, Поль (1817–1860) — французский морской офицер, демократ и социалист, участник революции 1848–1849 гг. во Франции, депутат Законодательного собрания (1850–1851) от Парижа; в чине полковника участвовал в экспедиции Гарибальди в Южную Италию; был убит при высадке в Калабрии.

Тюрр, Иштван (1825–1908) — венгерский офицер, участник революции 1848–1849 гг. в Италии и в Германии; сражался в Крымской войне на стороне союзных войск против России; в 1860 г. участвовал в походе Гарибальди в Южную Италию; с 1861 г. генерал итальянской армии.

Биксио, Джироламо (Нино, 1821–1873) — итальянский демократ; участвовал в военных действиях революции 1848–1849 гг. в Италии; в 1860 г. принимал участие в походе Гарибальди в Южную Италию; с 1862 г. генерал итальянской армии; в 1870 г. командовал отрядом гарибальдийцев, занявших Рим.

Телеки — по-видимому, граф Шандор (Александр) Телеки (1820–1892), венгерский офицер, участник революции 1848–1849 гг. в Венгрии, после ее поражения эмигрировал; в составе Венгерского легиона участвовал в походе «Тысячи» Гарибальди, получил чин генерала итальянской армии; в 1867 г. вернулся по амнистии на родину.

Сиртори, Джузеппе (1813–1874) — итальянский патриот, генерал, участник многолетней борьбы за создание единой независимой Италии; был одним из активных организаторов похода «Тысячи»; после роспуска волонтёров Гарибальди вступил в ряды итальянской королевской армии; много раз был членом Палаты депутатов Итальянского королевства.

Козенц, Энрико (1812–1898) — итальянский революционер, капитан артиллерии неаполитанской армии; участник революции 1848–1849 гг. в Италии; в 1860 г. командир одной из гарибальдийских частей во время похода в Южную Италию; после взятия Неаполя — военный министр; с 1861 г. — генерал итальянской армии, командовал дивизией, в 1881–1893 гг. — начальник генерального штаба; был депутатом и сенатором Итальянского королевства.

CXXIX

… Брут умирает, говоря: «Добродетель, ты всего лишь слово!» — Потерпев поражение в войне против сторонников Цезаря, Брут (см. примеч. к гл. XI) покончил жизнь самоубийством. Согласно преданию, перед смертью он процитировал стихи из трагедии Еврипида «Медея»: «О добродетель! Ты всего лишь пустое имя, презренная рабыня судьбы!» Эти слова содержатся во французском переводе трагедии, но отсутствуют в известном (и, видимо, единственном) русском переводе И. Анненского.

Еврипид (ок. 480/484–406 до н. э.) — древнегреческий поэт, автор трагедий на мифологические сюжеты.

Медея — в древнегреческой мифологии и античных трагедиях злая волшебница, совершившая при помощи колдовства множество преступлений.

… Папа Григорий VII велит высечь на своей гробнице: «Я любил справедливость и ненавидел неправедность. Вот почему я умираю в изгнании». — Эти слова, согласно преданию, произнесенные Григорием VII (см. примеч. к гл. LXXI) в час его кончины, отсутствуют, однако, на его могиле в соборе святого Матвея в Салерно.

… Костюшко, падая, шепчет: «Finis Poloniae!» — Костюшко, Тадеуш (1746–1817) — польский дворянин, убежденный республиканец; участник Войны за независимость североамериканских колоний Англии; один из вождей польского национального восстания 1792–1794 гг., которое значительно затруднило действия Австрии, Пруссии и России против революционной Франции; в октябре 1794 г. был взят в плен русскими и ненадолго заключен в Петропавловскую крепость; после освобождения жил в США, Франции и Швейцарии.

Цитированные в романе слова Костюшко произнес 10 октября 1794 г. в сражении под Мацеёвицами, в котором его отряд был разбит русскими войсками, а сам он ранен и взят в плен.

… о третьей реставрации не могло быть и речи… — Имеются в виду два восстановления Бурбонов на неаполитанском троне: после разгрома революции 1799 г. и после изгнания наполеоновского ставленника Мюрата в 1815 г.

… лес Риторто Гранде возле Тарсиа… — Тарсиа — населенный пункт в Апулии, к югу от Кастровиллари, на берегу реки Крати.

… остальных приговорили к пожизненному заключению в подземельях Мареттимо. — Остров Мареттимо — второй по размерам среди Эгадских островов; лежит западнее острова Фавиньяна (см. примеч. к гл. CLXXVII).

… остановилась во владениях герцога де Кассано… — Владения герцогов Кассано находились на северо-востоке Калабрии.

… больше двух ладоней в высоту… — Ладонь — старинная мера длины: 7,4 см.

… растянувшись на огромное пространство, она походила на авангард Ксеркса. — Возглавляя в 480 г. до н. э. вторжение в Грецию, Ксеркс (см. примеч. к гл. LIV) собрал огромную армию до 150 тысяч человек пехоты и несколько десятков тысяч кавалерии. По сообщениям античных писателей, его армия достигала 800 тысяч человек. В действительности армии Востока даже в новое время в значительной степени представляли собой кочевые конгломераты, включавшие в себя семьи воинов, стада, рабов, лагерную прислугу и т. д. Все это занимало большое пространство, и такие армии, естественно, казались европейцам, чрезвычайно преувеличивавшим их численность, огромными.

… На биваке останавливались обычно подле какого-нибудь из прекрасных источников, столь часто встречающихся в Калабрии; один из них, Бандузия, был воспет Горацием. — Гораций (см. примеч. к гл. XVII) родился в Базиликате (провинция Лукания) близ города Ванузии (соврем. Веноза), то есть в районе описываемых Дюма военных действий. Недалеко оттуда находился источник, хранительницей которого была нимфа Бандузия. Получив в 31 г. до н. э. от своего покровителя Мецената (см. примеч. к гл. V) имение в Лации, северо-восточнее Рима, Гораций в память о родных местах назвал местный источник именем Бандузии. Бандузийскому ключу посвящено одно из самых известных стихотворений Горация:

Ключ, звенящий хрусталь, мой Бандузийский ключ…

(«Оды», III, 13, 1; пер. Н. Шатерникова.)

… обычно они называют себя Zampognari и приходят в Неаполь для участия в девятидневных празднествах Immacolata и Natale. — Zampognari («волынщики», от ит. zampogna — «волынка») — абруццские пастухи, приходившие на праздничные дни играть в города, особенно во время церковного праздника Непорочного зачатия Пресвятой Девы, который католики отмечают в течение восьми дней, начиная с 8 декабря. 25 декабря по католическому календарю следует праздник Рождества Христова.

… достигли Матеры, главного города Базиликаты… — Матера — город в области Базиликата (см. примеч. к гл. XVI), центром которой является Потенца.

… сопровождаемый кулевриной тридцать третьего калибра… — Под калибром здесь понимается отношение длины ствола артиллерийского ствола к диаметру его канала.

Кулеврина — длинноствольная пушка (с калибром от 18 до 50), применявшаяся в европейских армиях и на флотах в XV–XVII вв.

Мортира — короткоствольное орудие (с минимальным калибром), преимущественно осадной артиллерии, для навесной стрельбы по закрытым целям.

Зарядный картуз — мешок из плотной ткани, в который для удобства и быстроты стрельбы заранее отмеривался порох артиллерийского заряда (применялся с XVII в.).

… гордившемся своим грузом, так же как лафонтеновский знаменитый «Осел, везущий мощи». — «Герой» басни Лафонтена «Осел, везущий мощи» заважничал, получая наравне со своей ношей воскурения фимиамом и поющиеся в ее честь церковные гимны.

Лафонтен, Жан де (1621–1695) — французский поэт, автор басен и шуточных фривольных сказок.

… при высадке войск, которую производил в Барлетте. — Барлетта — небольшой портовый город в Апулии, на побережье Адриатического моря, в 10 км западнее Трани.

… Название его … происходит от его высоких стен. — Название Альтамура (см. примеч. к гл. CXIX) образовано от лат. altus — «высокий» и murus — «стена».

… правительство отправило туда два кавалерийских эскадрона под командованием генерала Мастранджело из Монтальбано… — Мастранджело, Феличе (1773–1799) — неаполитанский генерал, сторонник революции; был послан в Альтамуру для организации обороны.

Монтальбано (Монтальбано Ионико) — небольшой город на юге Италии, недалеко от залива Таранто Ионического моря, известный с римских времен; родина генерал Мастранджело.

… послав ему в помощники как комиссара Республики священника по имени Никола Паломбо из Авильяно… — Паломбо, Никола (1746–1799) — священник родом из Авильяно; по поручению временного правительства Республики выполнял обязанности его уполномоченного представителя; казнен в Неаполе 14 октября 1799 года.

Авильяно — город в Базиликате, в провинции Потенца.

… стреляет из ружья в лаццарони на Пиньясекка… — Площадь Пиньясекка («Сухой шишки») и одноименная улица находятся восточнее улицы Толедо и несколько южнее Меркателло.

… обвиняя в лихоимстве одного из своих коллег — Массимо Ротондо. — Ротондо, Просдочимо (1757–1799) — неаполитанский адвокат, участник патриотического движения; вынужденный в 1798 г. покинуть столицу, он вернулся туда в начале следующего года и был назначен одним из членов временного правительства; в марте возглавил комитет по делам финансов; беспощадная борьба, развернувшаяся в Неаполе между различными политическими течениями, привела к его устранению; 23 марта делегация, выступавшая от имени 800 граждан, обвинила его и еще нескольких деятелей в растрате казенных средств и потребовала от правительства их отставки.

… они захватили двух военных инженеров — Винчи и Оливьери… — Винчи, Джузеппе (ум. в 1799 г.) — инженер в армии роялистов; был взят республиканцами в плен в Альтамуре и через три дня расстрелян.

Оливьери, Джузеппе (ум. в 1799 г.) — инженер в армии Руффо; был взят в плен вместе с Винчи и расстрелян.

… получил от кардинала приказ немедленно перебросить всю свою кавалерию на территорию Латерцы… — Латерца — город в Базили-кате, к востоку от Матеры.

… передал командование людьми своему лейтенанту Винченцо Дуранте… — Дуранте, Винченцо — лейтенант в армии Руффо, адъютант Де Чезари; написал сочинение о действиях его отряда в 1799 г.

CXXX

… отец магистр Ломастро, бывший провинциал доминиканцев… — Магистр — высокое звание в иерархии католических монашеских орденов; один из руководителей ордена.

Провинциал — в католических монашеских орденах глава монастырей и других орденских учреждений, расположенных в определенном округе — провинции.

Доминиканцы — см. примеч. к гл. XCVIII.

… в поисках сравнений им следует обратиться к временам Сагунта и Карфагена. — Сагунт — древний город неподалеку от средиземноморского побережья Испании на месте современного Сагунто близ Валенсии, крупный торговый порт; в 219 г. до н. э. был взят и разрушен карфагенянами, что привело к войне Карфагена (см. примеч. к гл. IV) с Римом; в 219 г. до н. э. завоеван римлянами и стал одним из их опорных пунктов на Пиренейском полуострове.

Мария Клементина — см. примеч. к гл. I.

Леопольда Бурбон — см. примеч. к гл. XLVII.

Мария Кристина — см. примеч. к гл. LXXV; впоследствии жена герцога Карла Феликса Женевского (1765–1830) из Савойской династии, короля Пьемонта с 1821 г.

Мария Амелия — см. примеч. к гл. XVII.

Мария Антония — см. примеч. к гл. LXXV.

… крест со священным девизом лабарума императора Константина… — См. примеч. к гл. CVIII.

CXXXI

… эти важные события совершались в Терра ди Бари… — Терра ди Бари — область города Бари (см. примеч. к гл. XVII).

… Суворов, еще воодушевленный своими победами над турками… — Имеются в виду победы Суворова (см. примеч. к гл. XLIII) в период Русско-турецкой войны 1787–1791 гг.

… пересек Германию и, пройдя ущельями гор Тироля, вошел в Верону, принял командование над объединенными армиями … и овладел Брешией. — А. В. Суворов принял командование русско-австрийскими войсками 15 апреля 1799 г.

Верона — сильная крепость в Северной Италии, одна из вершин т. н. Итальянского четырехугольника (вместе с Пескьерой, Мантуей и Леньяго), важнейшей стратегической позиции в этом регионе; была занята австрийской армией еще до начала военных действий — 27 марта 1799 г.

Брешия — главный город одноименной провинции в Ломбардии (Северная Италия); в апреле 1799 г. находилась на пути наступления армии Суворова; 20 апреля была взята австрийским авангардом генерала Края (см. примеч. к гл. CXXIV).

… Французские войска … были разбиты при Штоккахе в Германии и при Маньяно в Италии. — Штокках — город в Южной Германии, около которого французские войска 25 марта 1799 г. потерпели серьезное поражение от австрийцев; результатом этой битвы был срыв общего наступления французской армии и ее отход за Рейн.

Маньяно — деревня неподалеку от Вероны; здесь французские войска 5 апреля 1799 г. потерпели поражение от австрийцев.

… Макдональд … занял пост Шампионне. — Приказ об отзыве Шампионне в Париж и о замещении его Макдональдом был датирован 13 февраля 1799 г.

Чиленто — провинция на юге Кампании.

… протягивая через Ионическое море руку русским и туркам и через Тирренское — англичанам. — Ионическое море, часть Средиземного, расположено между южным побережьем Италии и западным берегом Греции; в начале 1799 г. там находилась соединенная русско-турецкая эскадра, оперирующая против французских войск у Ионических островов.

В Тирренском море, прилегающем к западному берегу Италии, находилась эскадра Нельсона, содействовавшая армии Руффо и охранявшая Сицилию.

… уступить Неаполю гражданина Абриаля… — Абриаль, Андре Жозеф (1756–1828) — французский политический деятель, по профессии адвокат, участник Французской революции; комиссар Республики при кассационном суде; в 1799 г. был послан в Партенопейскую республику для организации гражданского управления; затем был министром юстиции (1799–1802) и служил Наполеону.

… о том, что случилось в Кастелламмаре, узнали крестьяне Леттере и Граньяно… — Леттере — селение в Кампании, в 4 км к востоку от Кастелламмаре (см. примеч. к гл. XCVIII).

Граньяно — деревня в 3 км восточнее Кастелламмаре.

… жители окрестных гор, недалеко ушедшие от пастухов времен древних самнитов… — См. примеч. к гл. XXVII.

… если вы неаполитанец, то я ирландец… — Макдональд принадлежал к семье выходцев из Шотландии, а не Ирландии.

… если бы оказался в Дублине… — Дублин — столица и главный порт Ирландии; расположен на ее восточном побережье; известен с III в.; в сер. XII в. был захвачен англичанами и стал центром английской колониальной администрации; в XVIII в. — центр ирландского национально-освободительного движения.

… я придерживаюсь мнения Сен-Жюста, который сказал: «Тот, кто не роет глубоко, роет себе могилу». — См. примеч. к гл. CXXIII.

CXXXII

… В «Памятных записках для изучения истории последних революций в Неаполе» говорится так… — Речь идет о книге Нардини (см. примеч. к гл. LXXX).

… в Неаполе возобновились безумства 1792–1793 годов… — Так Дюма называет события времен Великой французской революции.

… подобно древнему Скамандру, брал слово, чтобы стать на сторону народа… — В древнегреческой мифологии и «Илиаде» Скамандр (другое его имя — Ксанф) — бог одноименной реки, протекающей под Троей; родственник троянских царей, который в их войне с греками помогает троянцам.

Здесь имеется в виду эпизод из «Илиады»: Скамандр, русло которого было заполнено трупами троянцев, обращается к их убийце Ахиллесу с просьбой выгнать из речного потока оставшихся в живых и истреблять их на равнине (XXI, 209–221). Получив отказ, Скамандр бросил на Ахиллеса свои волны и чуть не утопил его, но был укрощен огнем, посланным на него сторонником греков богом-кузнецом Гефестом (рим. Вулканом).

… «Восстань, Лазарь, и изыди из гроба твоего». — Имеется в виду евангельский эпизод воскрешения Христом его знакомого Лазаря. Иисус велел отвалить камни, которыми была завалена могильная пещера, и воззвал к покойнику (в православной традиции: «Лазарь! иди вон»), после чего тот воскрес (Иоанн, 11: 43).

… посреди Королевской площади … как раз там, где Фердинанд, устрашенный бурей, поклялся возвести храм святому Франциску Паоланскому… — Речь идет о Дворцовой площади, где впоследствии был воздвигнут храм Франциску Паоланскому (см. примеч. к гл. XLVII).

… догмат триединства, совершенно неизвестный в ту эпоху и едва различимый сегодня: «Свобода, равенство и братство». — Знаменитая триединая формула: «Свобода, равенство, братство» содержалась в «Декларации прав человека и гражданина», принятой французским Национальным собранием 26 августа 1789 г.

«Декларация» провозглашала неотъемлемыми правами человека свободу личности, свободу слова, равенство граждан государства перед законом, право на сопротивление угнетению; священным и неприкосновенным было объявлено право частной собственности.

Лозунг «Свобода, равенство и братство» оказал влияние на всю Европу.

… шли только те трагедии или драмы, в которых героями были Брут, Тимолеон, Гармодий, Кассий или Катон. — Здесь имеются в виду две «трагедии свободы» Альфиери (см. примеч. к гл. CIX) «Брут I» и «Брут II», посвященные героям древнеримской истории Луцию Юнию Бруту (см. примеч. к гл. XI) и Марку Юнию Бруту (см. там же).

Тимолеон (Тимолеонт; ок. 411–336/337 до н. э.) — древнегреческий полководец и политический деятель из Коринфа, сторонник рабовладельческой демократии; в 364 г. участвовал в убийстве своего брата, установившего в городе тиранию; в 344 г. до н. э. был послан с небольшим войском в Сиракузы, сицилийскую колонию Коринфа, на помощь местным демократам; восстановил там и в ряде других сицилийских греческих городов демократический образ правления, отстоял их от покушений Карфагена. Ему посвящена одна из «трагедий свободы» Альфиери.

Гармодий — см. примеч. к гл. XXXVI.

Кассий — см. примеч. к гл. XI.

Катон — см. там же. Здесь речь может идти о мелодраме «Катон в Утике» (1728) Метастазио (см. примеч. к гл. XXV), музыка Леонардо Винчи.

… «Гимн свободе» Винченцо Монти… — См. примеч. к гл. CIX.

… первый поручил калабрийцу Спано… — Спано, Агамемноне (ум. в 1799 г.) — участник Неаполитанской революции, республиканский генерал; летом 1799 г. командовал отрядом национальной гвардии, посланным преградить наступление роялистов на Неаполь; был взят в плен, приговорен к смерти и 19 июля казнен.

… командование другим — генералу Вирцу… — Вирц, Джузеппе (ум. в 1799 г.) — швейцарский офицер на службе Фердинанда IV; примкнул к республике и получил чин генерала; убит при взятии Неаполя роялистами.

… Он предоставил законодательную власть двадцати пяти гражданам, исполнительную — пяти и составил министерство из четырех человек. — Согласно установлениям Партенопейской республики, законодательную власть представляла специальная комиссия, а исполнительную осуществляли пять директоров, в подчинении которых были министры, руководившие своими ведомствами.

CXXXIII

… тот назвал ему советника Спецьяле как человека, на которого можно положиться. — Спецьяле — см. примеч. к гл. XLVI.

… не знаю, то же ли самое происходит во Франции и был ли Верже перед казнью лишен сана… — Верже, Жан — французский священник, которому было запрещено служить; 3 января 1857 г. во время религиозной церемонии убил в церкви ударом ножа архиепископа Парижского Сибура (1792–1857); был казнен.

… оказались в какой-нибудь маленькой бухте Новой Каледонии и присутствуем на совете антропофагов… — Новая Каледония — группа островов в юго-западной части Тихого океана; с 1853 г. колония Франции; во второй пол. XIX в. — место ссылки политических и уголовных преступников.

Антропофаги (от гр. anthropos — «человек» и phagein — «пожирать») — людоеды.

… содрали клещами кожу с тонзуры… — Тонзура — выбритое или выстриженное место на макушке у католических монахов и священников; символизирует отречение духовного лица от мира (обычай распространен с V в.).

… Точно так же при папе Пие IX был искалечен легатом Феллетти капеллан Гарибальди Уго Басси… — Пий IX (1792–1878) — в миру граф Джованни Мария Мастаи Феретти, римский папа с 1846 г.; один из вдохновителей европейской реакции и противников объединения Италии; стремился к упрочению идейных и политических позиций католической церкви, выступая против прогрессивных учений своего времени; после присоединения Папской области к Итальянскому королевству (1870) отказался признать этот акт, заперся в Ватикане и объявил себя «моральным узником». Дюма в своей газете «Независимый» вел кампанию против претензий Пия IX на сохранение своей светской власти.

Басси, Уго (в крещении Джузеппе, новое имя принял в 1835 г.; 1801–1849) — итальянский священник, получил философское и богословское образование, преподавал (1824–1828) в религиозном учебном заведении в Неаполе; затем объехал всю Италию, пропагандируя во время проповедей в церквах либеральные идеи; участник итальянской революции 1848–1849 гг.; в одном из ее эпизодов — войне Австрии и Пьемонта — служил священником в пьемонтской армии; в марте 1849 г. присоединился к Гарибальди и стал его адъютантом и капелланом, участвовал в борьбе Римской республики против французской интервенции, а после поражения республиканцев — в походе Гарибальди на помощь осажденной австрийцами Венеции; в августе 1849 г. был взят австрийцами в плен и через три дня расстрелян.

… адмирал граф Сент-Винцент, крейсировавший в Гибралтарском проливе… — Сент-Винцент — см. примеч. к гл. LXI.

… французскую эскадру, которая ловко ускользнула от лорда Кейта. — Кейт, Джордж Эльфинстон, виконт (1746–1823) — английский адмирал (1794), участник войны против американских колоний и войн республиканской и наполеоновской Франции; в 1799 г. сменил Джервиса на посту командующего средиземноморским флотом; в 1801 г. прикрывал высадку английских войск в Египте, за что из пэров Ирландии был переведен в английские пэры и стал таким образом членом палаты лордов; в 1815 г. руководил отправкой Наполеона в ссылку на остров Святой Елены.

… сопровождал суда из Ньюфаундленда, груженные солью, из Лиссабона и Сетубала на Понантские острова… — Ньюфаундленд — большой остров у атлантического побережья Северной Америки, колония Англии.

Лиссабон — город и порт на атлантическом побережье Пиренейского полуострова, столица Португалии.

Сетубал (Сетувал) — крупный торговый порт в Португалии, в 30 км юго-восточнее Лиссабона; один из важных предметов его вывоза в XIX в. — соль, добываемая из солончаков на берегу океана.

Понантские острова — общее название островов, расположенных в Атлантическом океане к западу от Европы. Понант — на средиземноморском морском жаргоне еще со времен Древнего Рима название Атлантического океана и лежащих в нем земель.

… какой-то люгер … выстрелил по нему из пушки… — Люгер — легкое трехмачтовое парусное судно.

… он шел под водительством знаменитого Брюи, которого не следует путать с Брюэсом, разорванным надвое ядром при Абукире. — Брюи, Эсташ (1759–1805) — французский военный моряк, адмирал (1798), участник Войны за независимость американских колоний Англии и войн Французской республики и Наполеона; во время Революции был уволен с флота как дворянин, но вскоре возвращен на службу; с 1798 г. — морской министр; в 1799 г., оставаясь в этой должности, во главе большой эскадры прорвал блокаду Бреста, вошел в Средиземное море, снабдил припасами французские войска, осажденные в Генуе, соединился с союзным испанским флотом и благополучно вернулся в Брест; в 1803 г. был назначен командующим флотом, готовившимся для десанта в Англию, но вскоре сдал командование из-за болезни.

Франсуа Поль де Брюэс д’Эгайе (1753–1798) — французский адмирал (1796), начал службу на флоте добровольцем в 13 лет; участвовал в Войне за независимость американских колоний Англии и в войнах Французской революции; в 1798 г. — командующий эскадрой, конвоировавшей Египетскую экспедицию Бонапарта; убит в сражении при Абукире.

… Ниже стояли подписи Трейяра, Ларевельер-Лепо и Барраса. — См. примеч. к гл. CXXIV и XI.

CXXXIV

… вышел из Неаполя под прикрытием батарей, расположенных в фортах Байи и Милисколы… — Байя — см. примеч. к гл. I.

Милискола — южный берег полуострова к западу от Неаполя, оконечности береговой дуги, образующей Неаполитанский залив.

… заперся в Пескаре, где его осадила армия Пронио. — Пескара — см. примеч. к гл. LXVII.

… Бывший бурбонский офицер Бассетти, назначенный командиром бригады… — Франческо Бассетти — офицер армии Фердинанда IV, примкнувший к Республике; после отъезда Макдональда был назначен главнокомандующим и сдал командование, по-видимому, после ранения; затем принимал участие в обороне Неаполя.

… подвергся нападению жителей Кавы, Кастелламмаре и соседних селений… — Кава де Тиррени — город в Кампании, неподалеку от побережья Салернского залива Тирренского моря.

CXXXV

… он двинулся дальше, прошел через Гравину, Поджорсини, Спинаццолу, миновал Венозу, родину Горация, затем Мельфи, Асколи и Бовино. — Гравина — город в Апулии (провинция Бари), в 12 км к западу от Альтамуры; известен своим средневековым собором и феодальным замком неподалеку.

Поджорсини — населенный пункт в Апулии, на полпути от Гравины к Спинаццоле.

Спинаццола — небольшой город в Апулии, в 30 км к северо-западу от Гравины.

Веноза (см. примеч. к гл. CXXIX) находится в 25 км к западу от Спинаццолы.

Мельфи — старинный город в Апулии, в 20 км к западу от Венозы; некогда был главным городом этой области.

Асколи (Асколи Сатриано) — город в Апулии, в 25 км севернее Мельфи.

Бовино (см. примеч. к гл. CXXVII) находится в 20 км к западу от Асколи.

Армия Руффо действовала на границе областей Апулия и Базилиата, продвигаясь на север и стремясь обойти Неаполь с востока.

… получил письмо, помеченное городом Бриндизи, от ученого Доломьё. — Доломьё, Деодат Ги Сильвен (1750–1801) — известный французский геолог и минералог; его именем назван один из видов минералов — доломит; в 1798 г. участвовал в экспедиции Бонапарта в Египет и вернулся во Францию только в 1801 г.: два года он провел в тюрьме Мессины, где оказался в качестве военнопленного и активного сторонника французского революционного правительства.

… Ученый находился под арестом в крепости этого города вместе с двумя генералами: Манкуром и Александром Дюма, моим отцом. — Генерал Александр Дюма — см. примеч. к предисловию.

… Пристали к островку, приблизительно в одном льё от Таранто… — Видимо, это был остров Сан Пьетро ла Форча.

… То был «Сельский лекарь» Тиссо. — Тиссо, Симон Андре (1728–1799) — известный французский врач; учился в Швейцарии (Женева) и Франции (Монпелье), где в 1749 г. получил диплом; вел энергичную пропаганду в пользу проведения прививок, предупреждающих распространение оспы; этой теме было посвящено его сочинение «Доказательство полезности прививки» («L’inoculation justifiée», Losanna, 1756); начав врачебную практику, очень быстро приобрел обширную клиентуру и получил должность профессора Лозаннского медицинского коллежа; в 1780 г. был приглашен в медицинскую клинику города Павии, где также читал курс лекций; через три года вернулся в Лозанну и провел там последние годы жизни; был одним из самых известных медиков своего времени, внес значительный вклад в развитие терапии.

Здесь под названием «Сельский лекарь» подразумевается, вероятно, популярная книга Тиссо «Советы народу о здоровье, или Трактат о наиболее часто встречающихся болезнях» («Avis au peuple sur la santé, ou Traité des maladies les plus fréquentes»), выдержавшая несколько изданий в 60-е гг. XVIII в.

… В своих «Мемуарах» мы уже опубликовали рассказ о пленении генерала Дюма… — См. главу XIV «Мемуаров». Огромные по размерам «Мемуары» («Mes memoires»), охватывающие годы с 1802 по 1833, были опубликованы в 1852–1855 гг.

… четыреста пятьдесят русских солдат под командованием капитана Белли высадились в Манфредонии. — Белли, Генрих Генрихович (Григорий Григорьевич; ум. в 1826 г.) — контр-адмирал (1816) российского флота; в 1783 г. Белли переехал из Англии в Россию и был назначен мичманом на один из кораблей Донской флотилии; участвовал в Русско-турецкой войне 1787–1791 гг. В 1798 г. фрегат «Счастливый», которым командовал Белли в чине капитана 2-го ранга, действовал в операциях по освобождению Ионических островов от власти французов, а затем отправился к берегам Южной Италии. Отряд Белли, высадившийся у Манфредонии и вскоре выступивший по направлению к столице, состоял из 450 солдат, матросов и канониров, к которым присоединились представители дворянского ополчения Манфредонии. Захватив в мае 1799 г. Фоджу, Белли соединился с армией Руффо и получил небольшое подкрепление (120 чел.). 15 июня Руффо и Белли подошли к Неаполю и отряд Белли вступил в бой с главными силами республиканцев, сосредоточенными у моста Святой Магдалины. Это сражение было выиграно, что позволило войскам Руффо войти в Неаполь. 23 июня не без колебаний Белли подписал окончательный вариант акта о капитуляции неаполитанских замков. В ответ на заявление Нельсона о том, что достигнутое соглашение не может вступить в силу без одобрения короля, Мишеру, Белли и Ахмет по настоянию Руффо направили английскому адмиралу протест, однако Нельсон остался непреклонен. После 28 июня, когда было объявлено, что отправка судов в Тулон откладывается до прибытия Фердинанда IV, русские войска вынуждены были, по словам историка, «оставаться безмолвными свидетелями кровавых событий, последовавших за отменой капитуляции». За участие в неаполитанской операции Белли был пожалован Павлом I генеральской наградой — орденом Святой Анны 1-ой степени. От имени неаполитанского короля ему был вручен орден Святого Фердинанда (см. примеч. к гл. IV) и назначена большая пенсия.

… был принят с почестями, приличествующими солдатам великого императора. — Имеется в виду Павел I Петрович (1754–1801) — российский император с 1796 г., сын Екатерины II; в 1798–1799 гг. принял участие во второй антифранцузской коалиции, но в 1800 г. заключил союз с Бонапартом; был убит офицерами-заговорщиками, так как его внутренняя политика, самодурство, насаждение в армии прусских порядков и внешнеполитический курс (примирение с Францией и конфронтация с Англией) вызвали недовольство российского дворянства.

… в Мельфи неожиданно явился капитан Ахмет. — Ахмет — турецкий офицер, командир десантного отряда, посланного с турецких кораблей на помощь Руффо; от имени Турции подписал акт о капитуляции Неаполя.

… С острова Корфу его прислал Кади-бей… — Корфу — см. примеч. к гл. XLVIII.

Кади-бей (точнее: Кадыр-бей) — турецкий адмирал, начальник отряда кораблей, посланного на помощь эскадре Ушакова (см. примеч. к гл. II) для действий против французских сил на Ионических островах и в Южной Италии.

… великий визир отдал приказ… — Визир — в мусульманских странах титул министра; великий визир — первый министр султанской Турции.

… оказывать помощь королю Обеих Сицилий, союзнику Блистательной Порты. — Блистательная Порта (также Высокая, или Оттоманская) — общеупотребительное в Европе в XVIII–XIX вв. официальное наименование турецкого правительства, которое произведено от фр. porte («дверь», «ворота»), что является точным переводом турецкого и арабского названий канцелярии первого министра султана, соответственно: «паша капысы» (букв. «дверь паши») и «баб-и-али» (букв. «высокая дверь»).

… он не без некоторых колебаний решился отправить в общий поход крест Иисуса Христа и полумесяц Магомета, не считая английских еретиков и русских схизматиков. — Полумесяц как символ ислама появился значительно позже возникновения самой этой религии, основанной Магометом (см. примеч. к гл. IV). Первоначально полумесяц вместе с планетой Юпитер входил в гороскоп Османа I Гази (ок. 1259–1324/1326), основателя династии турецких султанов (1281), а затем стал символом Оттоманской империи и всего ислама.

Еретики — см. примеч. к гл. IV.

Схизматики (от гр. schisma — букв. «расщепление») — раскольники (название, которое взаимно дают друг другу православные и католики); появилось после разделения единой христианской церкви на православную (восточную) и католическую (западную) в 1054 г. Хотя причинами этого раскола выдвигались различия в догматике и обрядности, отмечаемые с VII в., он в действительности был вызван борьбой между римскими папами и константинопольскими патриархами, называвшими себя вселенскими, за верховенство над мировым христианством.

… Такого не бывало со времен короля Манфреда, а ведь известно, что у Манфреда дело обернулось довольно скверно. — См. примеч. к гл. XXIX.

… сотрапезники могли пить во здравие … султана Селима… — См. примеч. к гл. II.

… перешла через Офанто… — Офанто — река в Южной Италии, протекающая через области Кампания и Апулия, между Мельфи и Асколи, и впадающая в Адриатическое море.

… Для надзора за доставкой провианта был назначен особый комиссар по имени Апа… — Апа, Франческо — священник неаполитанской церкви Сайта Северина; в 1800 г. издал сочинение, содержавшее описание событий, участником и свидетелем которых он был в 1799 г.: «Краткие подробности некоторых необычайных событий, случившихся в ходе экспедиции его преосвященства дона Фабрицио Руффо, кардинала Святой Римской Церкви, выполнявшего по воле Его Величества обязанности главного наместника Неаполитанского королевства, неподдельно правдиво изложенные доном Франческо Апа, благочинным столичной церкви Санта Северина, очевидцем событий, произошедших за все время с 17 марта по 13 июня 1799 года» («Brieve dettaglio di alcuni particolari avvenimenti accaduti nel corso della campagna nella spedizione dell’eminentissimo D. Fabrizio Ruffo Cardinale di Santa Romana Chiesa qual Vicario Generale per Sua Maesta nel Regno di Napoli esposti nella sua genuina verita dal revesendo sacerdote D. Francesco Ара Arciprete della Metropolitana Chiesa di Santa Severina qual testimone di veduta, e di fatti dal 17 marzo a tutto il 13 giugno dell’anno 1799». Napoli, 1800).

… главари, действовавшие в Абруцци, в провинциях Кьети и Терамо… — Кьети (см. примеч. к гл. LXIX), как и Терамо — провинция в Средней Италии в области Абруцци, с центром в одноименном городе, — лежат довольно далеко на север от мест, где действовал Руффо.

CXXXVI

… вбил себе в голову, будто Директория задумала экспедицию в Ирландию… — 90-е гг. XVIII в. были отмечены подъемом национально-освободительного движения в Ирландии, которое часто переходило в вооруженное сопротивление английским колонизаторам. В мае-июне 1798 г. в стране началось антианглийское восстание. Посланная ему на помощь французская морская экспедиция (август 1798 г.) была неудачной (так же как экспедиции 1796 и 1797 гг.). Однако предположение о возможности новой экспедиции в 1799 г. (тем более в благоприятное для мореплавания весеннее время) было вполне обоснованным.

… Гибралтарский пролив, охраняемый адмиралами Бридпортом и Джервисом… — Александр Худ, виконт Бридпорт (1727–1814) — английский адмирал; поступил на морскую службу в 14 лет; участник нескольких морских войн XVIII в. с Францией; в 1799–1800 гг. командовал эскадрой, блокировавшей атлантическое побережье Франции.

Джервис — см. примеч. к гл. LXI.

… флот, что стоит в Кадисе и после снятия блокады получит свободу передвижения… — Испанские военные корабли из Кадиса весной 1799 г. присоединились к эскадре Брюи (см. примеч. к гл. CXXXIII) и направились в Брест.

… французская армия была почти наголову разбита при Лоди, где произошло весьма кровавое сражение, вследствие чего имперские войска беспрепятственно вошли в Милан… — 26–28 апреля французские войска были разбиты русско-австрийской армией А. В. Суворова в сражении на реке Адда в Северной Италии. Это сражение распадалось на несколько эпизодов, в которых союзники в нескольких местах с боями переходили через Адду. Город Лоди, расположенный на берегу этой реки, находился в центре французских войск, развернутых на значительном протяжении по ее западному берегу. Однако 16 апреля французские войска покинули город и передвинулись севернее, к Кассано, где развернулись главные бои за овладение позицией. Победа на Адде и отступление французов открыли союзникам путь на Милан — главный город Ломбардии. 28 апреля он был занят казачьим полком. 29 апреля в Милан торжественно вступил Суворов и русские войска отпраздновали Пасху на главной площади.

… союзники заняли также Феррару и Болонью… — Ко дню написания цитируемого письма (17 мая) Болонья находилась еще в руках французов — там стоял авангард армии Макдональда, отходившей от Неаполя на соединение с главными силами в Северной Италии. Феррарой (в 50 км севернее) австрийцы овладели 11–12 мая.

… русские перебили всех, кто после отступления оскорблял ни в чем не повинного великого герцога и членов его семьи. — На самом деле отношение войск Суворова к итальянскому населению было гуманным; сведения о массовых расправах в Северной Италии, подобных неаполитанской, в исторической литературе не встречаются.

Здесь речь, видимо, идет о великом тершие Тосканском (см. примеч. ниже).

… в самый день отплытия фрегата … имперская армия должна была войти во Флоренцию и восстановить на престоле великого герцога. — Согласно договору, заключенному правительством великого герцогства Тосканского с Бонапартом в январе 1797 г., это государство (столицей его была Флоренция) должно было впредь в военных действиях в Италии оставаться нейтральным, но содержать на своей территории французский оккупационный корпус. Однако этот нейтралитет постоянно нарушался, и в начале 1799 г. французские войска заняли территорию герцогства, а 27 марта великий герцог Фердинанд III (1769–1824) бежал в Вену.

В тот день, когда было написано это письмо, Флоренция и Тоскана были еще заняты Макдональдом, который двинулся дальше на север 29 мая.

Освобождение от французов Северной Италии вызвало в Тоскане восстание, и к июню 1799 г. она также была освобождена. За этим последовали репрессии против сторонников Франции: по политическим процессам было осуждено до 32 тысяч человек. Фердинанд III в свою столицу не вернулся. В 1800 г. Тоскану снова заняли французы, и в 1801 г. по Люневильскому миру с Австрией герцогство стало вассальным к Франции королевством Этрурия, а Фердинанд получил территориальную компенсацию в Германии.

… одна австрийская колонна двинулась на Геную, а другая — на Пьемонт. — Суворов действительно собирался в мае-июне 1799 г. двинуться на Геную, но был отвлечен подходом сильной армии Макдональда из Южной Италии, которую и разбил 17–19 июня на реке Треббия.

Наступление русско-австрийских войск на Турин, столицу Пьемонта, началось под личным командованием Суворова в мае 1799 г.; город был занят союзниками 26 мая.

… осталось еще сорок тысяч свежих войск под командованием генерала Страссольдо… — Общая численность союзных войск в Северной Италии в это время достигала 100 тысяч человек, но они были рассредоточены на довольно значительной территории.

… всех этих людей следует покарать смертью, в особенности же Молитерно, Роккаромана, Караччоло, Фредеричи и им подобных. — Фредеричи, Франческо, маркиз де Пьетрасторнина (1735–1799) — кавалерийский генерал неаполитанской армии; в 1799 г. присоединился к Республике, неудачно сражался против сторонников Бурбонов в Апулии; был казнен в августе 1799 г. после возвращения Бурбонов.

… между островами и Капри они встретили два судна… — По-видимому, речь идет о Липарских островах, вблизи которых лежит путь от Палермо к Капри и Неаполю.

… Что касается депутатов и выборных лиц … право их назначения будет принадлежать только королю, а седили будут упразднены… — См. примеч. к гл. LXXIX.

… письмо от 6-го, писанное в Ариано… — Ариано Ирпино — город на востоке Кампании, в 40 км к юго-западу от Бовино.

… проскрипционный список, достойный Сумы, Октавиана или Тиберия… — Проскрипции (лат. proscriptio) — в политической борьбе I в. до н. э. в Древнем Риме списки подозрительных, объявленных вне закона; лицо, занесенное в проскрипционный список, могло быть безнаказанно убито, а его имущество подлежало конфискации; в переносном смысле — политические преследования.

Сулла — см. примеч. к гл. XXXIX.

Октавиан, Тиберий — см. примеч. к гл. IV.

CXXXVII

… в стране, где нет слова, соответствующего нашему слову «любовница», — здесь оно звучит просто как «подруга». — В итальянском языке есть слово «любовница» (amante, amorosa), но есть и слово amica имеющее два значения: «подруга» и «любовница».

… серебряной монетой, похожей на пиастр, но поменьше. — Пиастр — см. примеч. к гл. XXI.

… На лицевой стороне красовалось изображение женщины в профиль, с высокомерным лицом, почти открытой грудью и маленькой короной на голове… — Это было изображение императрицы Екатерины II Алексеевны (см. примеч. к гл. XVI), матери Павла I.

… с обратной стороны изображен был двуглавый орел, держащий в одной лапе земной шар, в другой скипетр. — На монете был изображен российский государственный герб, двуглавый орел, увенчанный короной и держащий в левой лапе шар с горизонтальной перевязью и крестом наверху — державу, а в правой — скипетр.

… подобно античной Ифигении, она жертва в руках Рока… — Ифигения — в древнегреческой мифологии и античных трагедиях дочь царя Агамемнона, предводителя греческого войска в Троянской войне; она была принесена в жертву богине-охотнице, покровительнице живой природы Артемиде (рим. Диане), чтобы та послала грекам попутный ветер. Согласно некоторым преданиям, Ифигения была обещана отцом в жертву Артемиде еще до своего рождения.

CXXXVIII

… совершил свое знаменитое путешествие Гораций вместе с Меценатом. — См. примеч. к гл. XXXII.

… на эту дорогу можно попасть только через длинную узкую Бовинскую долину, своего рода калабрийские Фермопилы. — Фермопилы — см. примеч. к гл. XLIX.

… По дну ущелья бешено несется поток Черваро… — Черваро — река в Кампании; стекает с восточных склонов Неаполитанских Апеннин и впадает в залив Манфредония Адриатического моря.

… провел их через ряды московитов… — Московитами в средние века в Европе называли русских (вернее, всех подданных русского царя без различия национальности) по имени столицы их государства — Москвы.

… Посланные, хоть и не столь неверующие, как святой Фома, могли поступить так же, как и он: увидеть и притронуться. — Апостол Фома не хотел верить в воскресение Христа, говоря: «Если не увижу на руках его ран от гвоздей и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра его, не поверю». Через восемь дней Иисус явился ученикам и сказал Фоме: «Подай перст твой сюда и посмотри руки мои, подай руку твою и вложи в ребра мои; и не будь неверующим, но верующим» (Иоанн, 20: 25–27).

… не выдержал атаки на берегах Сарно… — Сарно — река в Кампании; впадает в Неаполитанский залив между Торре Аннунциата и Кастелламмаре, протекая мимо развалин Помпей.

… укрепился в малом форте Гранателло. — Гранателло — форт в районе Портичи.

… будет ждать тебя возле гробницы Сципиона… — Сципион (см. примеч. к гл. II) умер и был похоронен вблизи города Кумы в своем поместье, куда он удалился из Рима.

… доплыть вдоль побережья от Террачины до Остии. — Террачина (см. примеч. к гл. XXXVI) находится северо-западнее Неаполя, приблизительно на полпути оттуда в Рим.

Остия (ныне Остия Антика) — древний город в устье реки Тибр, в 20 км к юго-западу от Рима; в древности была крупнейшим римским портом, непосредственно обслуживавшим столицу Империи; с сер. XIX в. — место археологических раскопок.

CXXXIX

… Члены Директории были в сборе… — Речь идет о пяти членах Исполнительной комиссии: д’Аньезе, Кьяйа, Логотета, Альбанезе и Аббамонти.

… Шьярпа в Ночере… — Ночера — город в Кампании, в 12 км к северо-западу от Салерно.

… Фра Дьяволо в Сессе и в Теано… — Сесса — см. примеч. к гл. XXII.

Теано — город в Кампании, на западных склонах Неаполитанских Апеннин, в 60 км севернее Неаполя.

… падем со славой, с блеском, как Брут и Кассий в сражении при Филиппах… — Брут (см. примеч. к гл. XI) и Кассий (см. примеч. к гл. XXXVI) после убийства Цезаря получили в управление провинции Македонию и Азию; они покончили с собой в 42 г. до н. э., проиграв сражение при Филиппах (Македония) во время т. н. Филиппской войны, которую начал против них Октавиан Август — наследник Цезаря.

… говоря себе: «Доблесть — это пустой звук!» — Древнеримский историк II в. Луций Анней (в некоторых источниках — Юлий) Флор в компилятивном сочинении «Две книги римских войн» (II, гл. «Война Кассия и Брута») передает предсмертный возглас Брута (см. примеч. к гл. CXXIX) так: «Доблесть существует только на словах, а не на деле!» Однако, по мнению некоторых исследователей, Флор неправильно здесь растолковал латинское слово «virtus», придав ему смысл военной доблести, а не моральной добродетели, которую имел в виду Брут.

… произнес ужасные слова, справедливость которых доказана тремя разделами: «Finis Poloniae!» — Внутренний политический кризис, национальные противоречия и политика соседних держав привели во второй пол. XVIII в. к падению польского государства — Речи Посполитой — в результате разделов территории Польши в 1772, 1793 и 1795 гг. между Австрией, Пруссией и Россией.

… привыкших к победам солдат, таких солдат, как у принца Евгения или Суворова… — Принц Евгений — см. примеч. к гл. XLVIII.

… каре — это крепость, которую не может повредить ни артиллерия, ни кавалерия… — Тактика борьбы с каре (см. примеч. к гл. LIV) как раз и состояла в разрыве их атаками кавалерии, иногда подготовленными артиллерийским огнем, что не раз происходило в войнах Революции и Империи.

CXL

… Давали оперу «Горации и Куриации», один из ста шедевров Чимарозы. — Опера «Горации и Куриации» (1794) написана на сюжет из истории Древнего Рима — сражение трех молодых римлян, братьев из рода Горациев, с тремя братьями Куриациями из соседнего города.

… никто бы не подумал, что Ганнибал стоит у ворот Рима. — Весной 211 г. до н. э. Ганнибал подошел со своей армией к Риму, надеясь отвлечь римлян от осады союзного ему города Капуи. Хотя карфагенский полководец, по-видимому, не собирался брать Город, появление там его войск вызвало панику. В оригинале романа приведена в переводе на французский язык латинская поговорка «Hannibal ad portas» («Ганнибал у ворот»), означающая близкую и грозную опасность. Эта поговорка относится именно к этому историческому событию, но возникла гораздо позже. Ее впервые употребил в I в. до н. э. Цицерон (см. примеч. к гл. XI) в одной из своих речей против Марка Антония (см. примеч. к гл. XXXII), сравнивая его угрозу Риму с наступлением Ганнибала.

… выйдя на сцену в костюме гения Отечества… — Со времен Древнего Рима слово «гений» означало не только высоко одаренную личность, но и духа-покровителя, сопровождающего человека всю его жизнь и руководящего его действиями и помыслами. В древнеримской мифологии гений — бог силы мужчины, олицетворение его духа и способностей. Считалось, что своих гениев имеет не только каждый человек, но и город, отождествлявшийся тогда с народом.

… на груду цветов упала пальмовая ветвь. — Пальмовая ветвь была символом страданий христианских мучеников, погибавших за веру; обычно они изображались с нею на картинах религиозного содержания.

… развернула красное знамя и объявила отечество в опасности. — В XVIII в. красный флаг был знаком начала боевых действий; как революционный символ появился во Франции в 1832 г.

… полуслепой старик, знаменитый адвокат, в прошлом знаток древностей, служивший проводником императору Иосифу II во время его путешествия по Италии. — В гл. CXLVII названо имя этого старика: Луиджи Серио (см. примеч. к гл. CXLVII).

Иосиф II (см. тпримеч. к гл. XVIII) был одним из самых деятельных государей своего времени и совершил множество поездок по своим владениям и соседним странам с целью ознакомиться с положением дел в этих краях.

… благороднейшие граждане Неаполя — Пагано, Конфорти, Баффи… — Пагано, Конфорти — см. примеч. к гл. XVIII.

Конфорти, Франческо (1749–1799) — священник, теолог, юрист, автор многочисленных работ, посвященных проблемам церковного права, профессор истории Неаполитанского университета, знаток латинского, греческого и древнееврейского языков; после провозглашения Республики принимал участие в Законодательной комиссии и был министром внутренних дел.

Баффи — см. примеч. к гл. XXV.

… Главнокомандующим он назначил Бассетти… — Бассетти — см. примеч. к гл. CXXXIV.

… его помощником — Дженнаро Серра, брата герцога де Кассано… — Серра, Дженнаро (1772–1799) — неаполитанский аристократ из семьи герцогов Кассано, заместитель командующего национальной гвардией Неаполитанской республики; был казнен после восстановления власти Бурбонов.

… генерал-адъютантом — Франческо Гримальди. — Гримальди, Франческо (1743–1799) — итальянский дворянин родом из Калабрии, мальтийский рыцарь, генерал-адъютант национальной гвардии Неаполитанской республики.

… Комендантом города стал Фредеричи… — Фредеричи — см. примеч. к гл. XLVII.

… комендантом Кастель Нуово по-прежнему оставался кавалер Масса… — См. примеч. к гл. LXXXI.

… кардинал прибыл в Нолу… — Нола — см. примеч. к гл. XLVI.

CXLI

… по узкой полоске земли, не дававшей арагонским башням рухнуть в море. — См. примеч. к гл. LXX.

… Возглавлял его знаменитый адвокат по имени Винченцо Лупо. — Лупо, Винченцо (1755–1799) — неаполитанский адвокат, сторонник республики, комиссар при высшем военном суде; казнен в Неаполе 20 августа 1799 г.

… ссылался то на Филанджери, то на Беккариа, двух недавно угасших светочей мысли… — Филанджери — см. примеч. к гл. CIX.

Беккариа, Чезаре (1738–1794) — итальянский просветитель, автор нескольких сочинений, посвященных проблемам философии и экономики, и знаменитого труда, оказавшего большое влияние на развитие юридической науки: «О преступлениях и наказаниях» («Dei delitti e delle penne», 1764); книга содержала уничтожающую критику феодального правосудия; для автора являлась несомненной необходимость скорейшего провозглашения принципов свободы и равенства людей перед законом.

… Робеспьер … ученик женевского философа, требовал у Законодательного собрания отмены смертной казни. — Женевский философ — Жан Жак Руссо (см. примеч. к гл. XVIII).

В ходе подготовки Конституции 1791 года Робеспьер (см. примеч. к гл. XVIII) многократно выступал с различными предложениями, содержавшими программу демократических преобразований, в частности он считал необходимым отменить смертную казнь за общеуголовные преступления.

CXLII

… поворачивает с улицы Святого Варфоломея… — Улица Святого Варфоломея отходит под углом от улицы Медина и идет в юго-восточном направлении к порту; название получила от одноименной церкви, построенной на ней в сер. XV в.

… погляди, каков наш де́бет. — Де́бет (от лат. debet — «он должен») — в приходно-расходных бухгалтерских книгах: счет поступлений и долгов данному учреждению.

… принесу полбутылку императорского токая… — Полбутылка — французская мера жидкости, равная 0,37 л, и бутылка того же объема.

Токай — название группы высоклассных вин, производимых в местности Токай в Венгрии. Беккер называет это вино императорским, так как в XVIII в. местность, где оно производилось, входила во владения австрийского императора.

… Ведь услышал же Бог голос Авраама, молящего за Исаака… — Здесь имеется в виду известный библейский эпизод (Бытие, 22: 1–8):

Авраам, родоначальник древних евреев, по слову Бога безропотно готовился принести ему в жертву своего сына Исаака, однако в последнюю минуту ангел остановил руку Авраама, державшую жертвенный нож, и указал на запутавшегося в кустах ягненка. За это послушание Бог благословил Авраама и потомство его.

… Мы выяснили, каков наш кре́дит… — Кре́дит (от лат. credit — «он верит») — в приходно-расходных книгах: счет расходов и долгов данного учреждения.

… князь ди Тарсиа подвергся преследованиям со стороны фискального прокурора Ванни… — См. примеч. к гл. XLVI.

… хорошо было бы заготовить циркуляр… — Циркуляр (от лат. circularis — «круговой») — письмо, сообщение, уведомление, обращенное одновременно к нескольким адресатам.

… приюту для подкидышей, госпиталю для неизлечимо больных и приюту Неимущих. — Госпиталь для неизлечимо больных (Incurabili) помещался в центре восточной торговой части Неаполя неподалеку от Бурбонского музея и площади Пинье.

CXLIII

… приказал слуге-калабрийцу ждать его на площади Мола… — Площадь Мола — см. примеч. к гл. XXVII.

… полный костюм крестьянки из Маиды… — Маида — по-видимому, Маида Марина — селение в Калабрии на берегу залива Санта Эуфемия. Богато украшенный наряд местных крестьянок Дюма описал в книге «Капитан Арена» (глава «Маида. Беллини»).

CXLIV

… оставалось только сбегать поскорее на улицу Пие ди Гротта… — Улица Пие ди Гротта — продолжает набережную Кьяйа к западу, располагаясь чуть к северу от Мерджеллины.

… подобно древнеримским сенаторам, ожидать смерти, сидя в курульных креслах. — Согласно Титу Ливию, когда в 390 г до н. э. галлы захватили Рим, римские сенаторы-старцы не покинули город, а пожелали умереть, принеся себя в жертву за отечество. «Они воссели в своих домах на креслах из слоновой кости, облачившись в те священные одежды, в коих вели колесницы с изображениями богов или справляли триумфы» (V, 41). Вначале варвары с благоговением взирали на стариков, застывших на пороге своих домов, но, после того как один из сенаторов, Марк Папирий, ударил жезлом из слоновой кости галла, вздумавшего погладить его по бороде, они пришли в бешенство и убили всех.

Курульное кресло — см. примеч. к гл. LXXII.

… Когда подъезжали к дворцу Караманико… — См. примеч. к гл. XII.

… Первую остановку он сделал у форта Вильена. — Форт Вильена располагался между Неаполем и Портичи; был построен в XVIII в.; происхождение названия форта точно не установлено: по одной из версий, он был построен по приказу последнего испанского вице-короля Фернандеса Пачеко ди Акунья, маркиза ди Вильена (правил в 1702–1707 гг.): другая версия связывает название форта с именем герцога Акалона, маркиза ди Вильена (вторая пол. XVIII в.).

Форт Вильена был атакован тремя отрядами санфедистов-калабрийцев под командованием полковника Рапини и был взорван осажденными, что послужило началом кровавого сражения между санфедистами и республиканцами. По мнению нескольких авторов, в том числе и В. Куоко, решение взорвать форт принял Франческо Мартелли; П. Коллетта, служивший в это время в республиканских войсках, называет имя священника Тоскани из Козенцы.

… Форт Вильена обороняли сто пятьдесят калабрийцев под командованием священника по имени Тоскана. — Тоскано (Тоскани), Антонио (1779–1799) — священник из города Козенцы, присоединившийся к революции, так как еще до 1799 г. был связан с масонами и якобинцами; один из командиров республиканской армии.

… У Фердинанда имелся в Портичи дворец, где он проводил осень; герцог Калабрийский обычно почти все лето жил во дворце, расположенном по соседству с Фаворитой. — Упомянутый дворец в Портичи (см. примеч. к гл. I) был построен для короля Карла III (см. примеч. к предисловию) в 1738 г.; ныне в нем помещается сельскохозяйственный факультет Неаполитанского университета. Фаворита расположена на дороге между Резиной и Торре дель Греко.

CXLV

… получил от епископа Людовичи сообщение… — Людовичи, Людовико — кардинал, королевский инспектор в провинциях Лучера, Монтефуско и Трани; выступал против массовых репрессий после подавления революции.

… Панедиграно … ожидается в Боско… — Боско (Боскореале) — селение к востоку от Неаполя в окрестности Везувия, близ города Торре Аннунциата.

… В руке он держал послание от маркиза де Куртиса… — Куртис, Микеле де — маркиз, губернатор Казерты; в июле 1799 г. был назначен членом королевского совета.

… высадится в Сорренто… — Сорренто — небольшой курортный город и порт на южном берегу Неаполитанского залива.

… остановился на святом Антонии Падуанском. — Святой Антоний Падуанский (Фернандо ди Мартино; 1195–1231) — родился в Лиссабоне в знатной семье, находившейся, согласно легенде, в родственной связи с герцогами Бульонскими, потомками Готфрида Бульонского (см. примеч. к гл. XVIII); в возрасте 15 лет был включен в состав коллегии каноников-августинцев при лиссабонском монастыре святого Винсента, а через два года переехал в Коимбру, где в течение девяти лет делил свое время между службой в церкви и занятиями наукой. В этот период возникают его первые связи с монахами-францисканцами, которые приводят его к вступлению в орден. Он готовится стать проповедником, принимает имя Антоний и для выполнения своей миссии отправляется в Африку; однако в силу различных неблагоприятных обстоятельств вынужден вскоре переселиться в Сицилию; в 1221 г. после участия в собрании совета (капитула), созванного в Ассизи святым Франциском, отправляется в отшельнический приют в Монтепаоло в Романье; там он ведет смиренную жизнь, но постепенно в Италии все шире и шире распространяются вести о творимых им чудесах. Слава чудотворца продолжала сопровождать Антония и после смерти и способствовала его скорой канонизации (1232) — он был назван святым Антонием Падуанским, что связано с названием города Падуи, где он скончался и где покоятся его мощи; день его почитания — 13 июня.

… Почему не на святом Антонии Великом, который своей жизнью куда больше заслуживал этой чести, чем Антоний Падуанский? — Святой Антоний Великий — см. примеч. к гл. LXXI.

… легенда о его искушениях, ставшая известной всем благодаря гравюрам Калло… — Калло, Жак (1592/1593–1635) — французский художник, гравер и рисовальщик, один из основоположников реалистического направления во французской живописи; много рисовал на бытовые темы, хотя не чуждался фантастических, религиозных и аллегорических сюжетов; одна из наиболее известных его работ — серия рисунков «Искушения святого Антония».

… и его странный выбор товарища по отшельничеству… — По преданию, в своем уединении святой Антоний избрал себе в качестве компаньона свинью, которая у ряда восточных народов считалась животным нечистым.

… улицы Неаполя мгновенно опустели, словно улицы Фив, и онемели, будто улицы Помпей. — Фивы — древнегреческое название древнеегипетского города Уасет, расположенного на Ниле примерно в 675 км южнее Каира; в XXI и с XVI вв. до н. э. Фивы были столицей Египта и основным его религиозным центром; согласно рассказам античных авторов, были варварски разрушены в 525 г. до н. э. во время персидского завоевания. Однако город сохранил свое значение крупнейшего центра до IV–III вв. до н. э. и был окончательно уничтожен в 88 г. до н. э.

Помпеи — см. примеч. к гл. IX.

CXLVI

… кардинал прибыл в Сомму… — Сомма Везувиана — населенный пункт на северном склоне Везувия.

… мог бы сказать, как Данте: «Если я останусь, кто же пойдет? Если я пойду, кто останется?» — Так, согласно сочинению Д. Боккаччо «Жизнь Данте Алигьери» («Vita di Dante Alighieri», написана ок. 1360 г., издана в 1477 г.), ответил Данте (XXV, «Характер Данте») на приглашение партии флорентийских аристократов возглавить их посольство (1301) к папе Бонифацию VIII (1235–1303; правил с 1294 г.), поддержкой которого они хотели заручиться.

Боккаччо, Джованни (1313–1375) — итальянский писатель, один из первых гуманистов и родоначальников литературы Возрождения, друг Данте; автор книги новелл «Декамерон» (1350–1353).

… безобразное лицо, рыжее, как у Иуды, борода… — Здесь имеется в виду Иуда Искариот (Иш-Кериоф — «человек из города Кериофа», откуда он был родом), один из двенадцати апостолов Христа, предавший учителя иудейским первосвященникам за 30 сребреников, а потом удавившийся из-за угрызений совести. Его имя стало нарицательным в значении «предатель».

… мог бы бежать по улице Ортичелло, либо через Гротта делла Марра, либо по переулку Руффи… — Гротта делла Марра — переулок, который отходит от улицы Ортичелло (см. примеч. к гл. XCII) в южном направлении и ведет к кафедральному собору.

Переулок Руффи — см. примеч. к гл. XCII.

… удар с плеча, достойный Роланда. — См. примеч. к гл. CXXVIII.

… не отличалась закалкой Дюрандаля… — Дюрандаль — в средневековых сказаниях чудесный меч Роланда; в «Песни о Роланде» герой перед смертью тщетно пытается сломать его о камень.

CXLVII

… появился Луиджи Серио, поддерживаемый двумя своими племянниками… — Серио, Луиджи (1744–1799) — неаполитанский адвокат и литератор, придворный поэт, с 1777 г. профессор красноречия в университете; воодушевленный революционными идеями, присоединился к Республике и принимал участие в обороне Неаполя; в июне 1799 г. был убит в сражении.

… передал всех калабрийцев, сражавшихся на его стороне, в распоряжение полковника Рапини… — Рапини, Франческо — полковник, командовавший отрядами калабрийцев в армии Руффо.

… В единоборстве между чужаками случается, что противники остаются в живых, но Этеокл и Полиник погибли оба. — В греческой мифологии и античных трагедиях Полиник — сын фиванского царя Эдипа; он был изгнан из родного города своим братом Этеоклом, бежал в Аргос и оттуда повел войско против Фив. Жестокий поединок между Полиником и Этеоклом, разгоревшийся у фиванских стен, закончился смертью беспощадных друг к другу братьев.

… будто ковчег Завета, казалось, поражал смертью всякого, кто осмеливался прикоснуться к нему. — Ковчег Завета — главная святыня древних евреев: богато украшенный ящик из дерева, где хранились скрижали (каменные доски), на которых были записаны заповеди, данные Богом пророку Моисею. Ковчег был сделан по повелению и по описанию самого Бога (Исход: 25, 35–37). Здесь имеется в виду эпизод из Библии: когда повозка, в которой перевозили ковчег, накренилась, некий иудей Оза поддержал его; в наказание за дерзость (прикосновение к святыне) Бог поразил его смертью (2 Царств, 6: 6–8).

… Этого последнего из калабрийских спартанцев звали Фабиани. — Здесь проведена аналогия героической гибели этого отряда республиканцев со смертью трехсот спартанцев при Фермопилах (см. примеч. к гл. XLIX).

… У русских были пушки шестнадцатого калибра. — См. примеч. к гл. CXXIX.

… поспешил в сторону виа деи Соспири делл’Абиссо. — Имеется в виду переулок Меркато, который ведет к Рыночной площади от улицы Нуова Марина; до 1850 г. носил название Sospiri di impiccati (ит. «Вздохи повешенных»).

CXLVIII

… беседовали, сидя за столом, за фьяской вина со склонов Везувия… — Фьяска — фляга, большая оплетенная бутыль, пригодная для хранения вина и оливкового масла.

… Судя по ее имени, ей самим Богом назначено было выйти за рыбака. Ее звали Мариной. — Марина (Marina) — по-итальянски означает «Морская».

… маэстро Донато, неаполитанский палач. — См. примеч. к гл. XLVI.

… во Франции был один гражданин по имени Марат, так он в каждом выпуске своей газеты требовал триста тысяч голов! — См. примеч. к гл. LXXX.

… Так они пришли на улицу Лавинайо… — Улица Лавинайо расположена между Рыночной площадью и Ноланской улицей в восточной части Неаполя, в одном из самых густонаселенных районов города. Местность обязана своим именем стокам дождевой воды (ит. lavacchio — «грязная вода»), которые до расширения границ города, осуществленного по приказу арагонских королей в XV в., загрязняли улицы и вызывали различные болезни.

CXLIX

… дошли до улицы Санта Анна деи Ломбарди, оттуда по улицам Монтеоливето и Медина достигли, наконец, ворот Кастель Нуово. — Улица Санта Анна деи Ломбарди продолжает улицу Монтеоливето к северу; своим названием обязана церкви Санта Анна деи Ломбарди («святой Анны Ломбардской»), расположенной к востоку от улицы Толедо, на площади Монтеоливето (в средние века эта церковь принадлежала монастырю Монте Оливето Маджоре, находившемуся рядом; построенная в 1414 г., она хранит многочисленные образцы искусства эпохи Возрождения).

Улица Монтеоливето находится в центре Неаполя, восточнее Толедо; продолжает улицу Медина к северу и заканчивается площадью, на которой стоит церковь Монте Оливето и одноименный фонтан.

CL

… Место общего сбора — улица Пендино. — Улица Пендино находилась в восточной части Неаполя, вблизи кафедрального собора.

… мне снилось, будто я прекрасный пастух Парис и только что отдал яблоко, будто я пью нектар и вкушаю амброзию… — Парис — в древнегреческой мифологии и «Илиаде» сын троянского царя Приама, главный виновник Троянской войны.

Здесь имеется в виду знаменитый миф о «суде Париса». К Парису, пасшему стада, явились богини Гера, Афина и Афродита и потребовали, чтобы он назвал прекраснейшую из них и отдал победительнице приз — яблоко. За это Гера давала ему власть над Азией, Афина обещала сделать великим героем, Афродита сулила любовь прекраснейшей в мире женщины. Парис отдал яблоко Афродите и похитил с ее помощью прекрасную Елену, жену царя Спарты Менелая, что принесло гибель Трое.

Нектар — в древнегреческой мифологии напиток богов, поддерживающий их вечную молодость.

Амброзия — см. примеч, к гл. XLIV.

CLI

… не только на мосту Магдалины, но и на площади Понте… — Имеется в виду площадь Моста Магдалины (Ponte della Maddalena), расположенная на морском берегу, между предместьем Сан Лорето и мостом Магдалины.

… отряды растянулись до улицы Габелла. — Улица Габелла («Таможенной пошлины») находится близ церкви дель Кармине и примыкает к Маринелле у самого ее начала; на ее месте была таможенная застава, учрежденная здесь в 1484 г.

… побежали по улице Кончерия, кинулись кто в сторону набережной, кто в сторону улицу Сан Джованни… — Улица Кончерия (Кончерия аль Меркато — «Дубильная у Рынка») расположена в восточной части Неаполя в районе Рынка; название ее происходит от располагавшихся здесь когда-то многочисленных мастерских ремесленников-дубильщиков кожи (conciapelli); они работали в этом переулке до того, как по повелению Карла II Анжуйского переселились ближе к морю; приказ был вызван жалобами горожан, страдавших от удушливых испарений, которые возникали при вымачивании кож.

Улица Сан Джованни — имеется в виду улица Сан Джованни а Маре («Святого Иоанна у Моря»; см. примеч. к гл. XXVIII).

CLII

… плавал не хуже знаменитого Кола-рыбы, чей портрет украшает Рыбный рынок Неаполя… — Кола-рыба — получеловек-полурыба, герой легенды XIII в., распространенной в Южной Италии и особенно в Сицилии, но, возможно, имеющей истоки еще в античной мифологии. Согласно преданию, некий молодой человек из Мессины по имени Никола (уменьшительное — Кола) не хотел заниматься никаким делом, а все время проводил в море — в плавании, нырянии и добыче устриц. Тогда мать прокляла сына, и его тело обросло чешуей, а его руки и ноги превратились в плавники. Земляки прозвали его Кола-рыбой. Король Сицилии захотел взглянуть на него и велел ему достать со дна моря кольцо (по другим сведениям, кубок). Кола выполнил приказание, но, когда король послал его в море за чем-то вторично, больше на землю не вернулся.

Рыбный рынок находился в восточной части Неаполя у Ноланских ворот и являлся одним из центров народной жизни города.

… вместе с двумя другими патриотами, Спано и Батистессой, препровожден на Прочиду. — Спано — см. примеч. к гл. CXXXII.

Батистесса, Паскуале (ум. в 1799 г.) — неаполитанский республиканец, комиссар-распорядитель в провинции Чиленто; был повешен на острове Искья. Согласно сведениям, содержащимся в хронике событий того времени, после казни Батистесса все еще живым был брошен в одну из церквей и в продолжение целой ночи продолжал стонать и кричать; лишь утром палач исполнил приказание обезглавить его прямо в церкви.

… загробные сны, которых опасался Гамлет. — Намек на слова Гамлета из знаменитого монолога «Быть или не быть»: «Умереть, уснуть. — Уснуть! // И видеть сны, быть может? Вот в чем трудность; // Какие сны приснятся в смертном сне» (III, 1; пер. М. Лозинского).

… Это воскресший Лазарь, он обнимает Марфу… — Лазарь — см. примеч. к гл. CXXXII.

Марфа — см. примеч. к гл. XLIV.

… благодарит Магдалину… — См. примеч. к гл. XLIV.

CLIII

… как deus ex machina, явился к развязке. — Deus ex machina (лат. «бог из машины») — постановочный прием в античном театре: неожиданное спасительное вмешательство божества, которое появлялось на сцене при помощи сценического механизма и разрешало сложные взаимоотношения действующих лиц.

… бросился на Ломбардскую улицу, чтобы прорваться на улицу Толедо немного не доходя до Меркателло… — Вероятно, речь идет об улице Санта Анна деи Ломбарди (см. примеч. к гл. CXLIX).

… две-три сотни людей они оставили в Бурбонском музее… — Бурбонский музей — см. примеч. к гл. XXXIX.

… дойдя до imbrecciata делла Санита… — Imbrecciata — ложе из гравия и гальки, которое служит основанием щебеночного покрытия дороги или мостовой. Виа делла Санита проходит в северной части Неаполя, несколько южнее дворца Каподимонте; своим названием она обязана церкви Санта Мария делла Санита («святой Марии Здоровья»), сооруженной в короткий срок между 1602 и 1613 гг. Согласно мнению исследователей, это название связано с тем, что здесь будто бы совершались чудеса исцеления больных. Внезапные выздоровления, по неколебимому убеждению верующих, были вызваны существованием под церковью склепов святых великомучеников.

… установили батарею вблизи улицы Калче. — Улица Калче проходит параллельно виа делла Санита, к югу от нее.

… на улице Святой Марии Константинопольской выставили пост в сто человек. — См. примеч. к гл. XCII.

CLIV

… по переулку Сан Сеполькро начал подниматься по крутому склону… — Переулок Сан Сеполькро («Священной гробницы») — одна из многочисленных улочек, уходящих от улицы Толедо к западу, в сторону замка Сант’Эльмо; получил это название в нач. XIX в. по имени находившейся здесь старинной маленькой церкви того же имени; до этого назывался переулком Сбиров, так как на нем помещался полицейский пост.

… громадное пространство от Байского залива до селения Маддалони. — Байский залив — бухта между приморскими городами Байя и Поццуоли, часть Неаполитанского залива.

Маддалони — см. примеч. к гл. LXXXIII.

… Сальваторе Роза, Аньелло Фальконе, Микко Спадаро (иными словами, самые выдающиеся таланты своего времени)… — Роза, Сальваторе (1615–1673) — известный итальянский художник и поэт; его кисти принадлежат выполненные с большим искусством пейзажи и батальные сцены; высоко ценятся также его офорты и рисунки пером. В истории итальянской литературы он остался как автор стихотворений и сатир, в которых находило выражение его недовольство современным искусством, оторванным от правды народной жизни. Свойственные Роза смелости, стремление к независимости и увлечение идеями утопического коммунизма Томмазо Кампанеллы (1568–1639) привели к появлению связанных с его именем различных мифов, нашедших отражение в литературе той эпохи.

Фальконе, Аньелло (1600–1665) — итальянский художник и гравер; прославился своими батальными картинами, сюжеты для которых он заимствовал из Священного писания, истории и поэзии; основал художественную школу, из которой вышло много выдающихся живописцев, в том числе и Сальваторе Роза; убийство испанцами одного из родственников Фальконе привело его к участию в восстании Мазаньелло, после подавления которого он на некоторое время эмигрировал во Францию; картины Фальконе ныне являются большой редкостью.

Микко, Спадаро (от ит. spada — «шпага»: отец художника был оружейником) — прозвище Доменико Гарджуло (1610 — ок. 1675), итальянского художника. Некоторое время он занимался ремеслом отца, затем стал посещать мастерские неаполитанских живописцев; приобретя самостоятельность, в течение нескольких лет создал ряд фресок в монастыре святого Мартина (1647–1659); в его творчестве особенно интересны работы, отражающие историю Неаполя и сцены современной художнику жизни королевства: «Торжественное шествие крови святого Януария во время извержения Везувия 1631 года», «Восстание Мазаньелло» и др.

… блистательная кисть Рубенса представила нам Искусства бегущими прочь от мрачного Гения войны… — Рубенс Питер Пауэл (Петер Пауль; 1577–1640) — фламандский художник, автор портретов и картин на религиозные, мифологические, аллегорические и жанровые сюжеты, отличающихся богатым колоритом, неотделимым от чувственной красоты образов.

Здесь имеется в виду картина Рубенса «Марс, отправляющийся на войну» (ок. 1637/1638), позже переименованная в «Последствия войны» и хранящаяся в галерее Питти во Флоренции. Картина изображает бесчинствующих воинов, похищающих женщин и детей, которых тщетно пытаются защитить божества любви.

… до улицы Франческа, где у них стояла батарея пушек крупного калибра, нацеленных на малый порт и торговый порт. — Улица Франческа находилась в восточной части Неаполя, рядом с Рынком и набережной.

… позиции растянулись по улице Сан Джованни а Карбонара, площади Трибунали и улице Сан Пьетро ад Арам до самого замка дель Кармине. — Площадь Трибунали (соврем. Энрико де Никола) находится в восточной части города, у южного фасада Кастель Капуано; от нее отходит одноименная улица.

Улица Святого Петра ад Арам получила название от находившейся на ней одноименной церкви; расположена северней Порта Нолана в восточной части старого Неаполя; своим названием церковь обязана народному преданию о прибытии в Неаполь первого римского епископа, апостола Петра; считается, что церковь, получившая его имя, была построена близ алтаря, у которого Петр отслужил первую мессу в Неаполе и благословил первого епископа города. На самом деле сохранившийся алтарь относится к средневековой эпохе и не существует никаких доказательств пребывания апостола Петра в Неаполе. В XII в. церковное здание было расширено, и тогда же был основан монастырь, посвященный святому Петру и святой Кандиде; в последующие столетия церковь не раз перестраивалась, а в XVII в. была полностью реконструирована и названа «ад Арам» («при Алтаре»); в 1799 г. монастырь был превращен в казарму, а церковь разграблена и осквернена.

… был отправлен нарочный к полковнику Жирардону, командующему гарнизоном Капуа. — Жирардон, Антуан (1758–1806) — французский генерал (1799), бывший солдат королевской армии; участник республиканских и наполеоновских войн, в том числе Неаполитанской кампании 1798–1799 гг.; после ухода французов из Неаполя командовал оставшимися там войсками, с которыми отступил в Капуа, где капитулировал в июне 1799 г.

… Умрем! — в один голос отозвались присутствующие, словно римский сенат при известии о приближении галлов или Ганнибала. — См. примеч. к гл. CXLIV и CXL.

… по Пиццофальконе, вниз по улице Кьятамоне к Витториа… — Пиццофальконе («Соколиная вершина») — район в центре Неаполя на берегу залива к юго-западу от королевского дворца. Холм, на котором он расположен, в античную эпоху носил название Экиа; именно здесь возникло поселение, послужившее основой колонии Партенопея, населенной выходцами из города Кумы. На вершине этого холма Лукулл (см. примеч. к гл. XX) построил огромную виллу; к окружавшим ее землям относился и остров Мегариде, который назывался Крепость Лукулла; на его месте возник затем Кастель делл’Ово.

В эпоху средневековья холм получил название Пиццофальконе (оно зафиксировано первый раз в документах XII–XIII вв.). Согласно весьма правдоподобной версии, название напоминало о соколиной охоте, которая в то время была распространенным увлечением знатных неаполитанцев. Исследователи предполагают также, что название напоминало о вершине холма, где укрывались хищные птицы, служившие желанной целью многочисленных охотников. В 1799 г. на горе находилось укрепление, сообщавшееся с другими укреплениями и возвышенностями поблизости.

… оттуда по улице Санта Катерина и через Giardini к монастырю святого Мартина. — Улица Санта Катерина продолжает улицу Кьяйа к юго-западу; получила свое название от находившейся здесь церкви святой Екатерины. Первое здание этой церкви восходит к 1582 г.; в XVII в. к ней был присоединен монастырь; в XVIII в. здание было снова расширено и украшено на средства, собранные населением Неаполя, а также предоставленные семейством Гонзаго.

Giardini (Джардини; ит. «Сады») — сады в районе замка Сант’Эльмо и монастыря святого Мартина.

… по улице Качьоттоли торопливо спускался нарочный… — Улица Качьоттоли — кривой спуск в северной окрестности замка Сант’Эльмо, ведущий в сторону улицы Толедо; получил свое название по фамилии семьи, владевшей расположенной здесь великолепной виллой.

… прошел по улицам Монтемилето и Инфраската… — Улица Монтемилето находится близ улицы Толедо, к востоку от нее; получила название от прекрасного палаццо, построенного в 1654 г. по желанию князей Монтемилето; дворец славился своими террасами и висячими садами, а также хранившейся в нем реликвией — мощами ступни Святой Анны (в настоящее время хранится в одной из часовен кафедрального собора).

CLV

… укреплением между улицей Нардонез и церковью святого Фердинанда… — Улица Нардонез находится в западном направлении от королевского дворца.

… добрались до улицы Кончеционе… — Улица Кончеционе («Непорочного Зачатия») расположена в центре Неаполя, неподалеку от улицы Толедо; свое название получила от существовавшего здесь старинного одноименного монастыря, разрушенного в 1819 г.

… Для начала толпа запрудила его церковь… — То есть часовню святого Януария в кафедральном соборе.

… водворил на каменную тумбу на углу улицы Сант’Элиджо. — Улица Сант’Элиджо — см. примеч. к гл. XXVIII.

… австрийцы были разбиты при Веллетри вследствие обета, данного Карлом III, пока он прятался в печи. — Веллетри — см. примеч. к гл. XLVII.

… В 1793 году Франция низложила самого Господа Бога… — Осенью 1793 г. по инициативе некоторых деятелей Французской революции началось т. н. дехристианизаторское движение, которое выражалось в провозглашении культов Разума и Верховного существа, закрытии многих церквей и монастырей.

… от имени короля наложил секвестр на его сокровища и все его имущество… — Секвестр — юридический термин: наложение ареста на имущество, запрещение, изъятие, насильственное похищение его.

… они появились на подъеме Сан Никола да Толентино. — Подъем Сан Никола да Толентино находится на западной окраине старого Неаполя; название получил от построенной здесь в XVII в. церкви во имя святого Николая; церковь входила в комплекс зданий, принадлежавших монахам-августинцам; в него входил также расположенный здесь великолепный старинный дворец, пожертвованный ордену в нач. XVII в. (там помещался новициат — училище для послушников).

Сан Никола да Толентино (Николай Толентинский; ум. в 1310 г.) — святой католической церкви из города Толентино (см. примеч. к гл. XXXVI).

… на улице Сан Карло алле Мортелле их встретил такой же огонь… — Улица Сан Карло алле Мортелле («Святого Карла среди Миртов») лежит северо-западнее улицы Сан Никола да Толентино, ближе к замку Сант’Эльмо; получила свое название от одноименной церкви, основанной в 1616 г. и названной так потому, что вся территория вокруг нее представляла собой лес, в котором преобладали миртовые деревья (mortelle — на неополитанском наречии «мирт»).

… дойти по улице Инфраската до улицы Святого Януария Антиньянского… — Улица Святого Януария Антиньянского находилась на западной окраине Неаполя близ замка Сант’Эльмо и холма Вомеро у пригородного селения Антиньяно. Одноименная с ней церковь, давшая название улице, — одна из семи церквей, посвященных святому покровителю Неаполя; согласно легенде, именно здесь во время перенесения останков святого Януария (после того как император Константин дал дозволение на каноническое захоронение великомученика) впервые произошло чудо с его кровью: когда похоронная процессия, шедшая к катакомбам, достигла этой улицы, некая женщина вручила священникам сосуд с кровью святого, собранной во время принятия им мученической смерти, и тут кровь вскипела. В 1707 г. в память от этом событии была построена маленькая часовня, затем снесенная; на ее месте был поставлен бюст святого Януария.

CLVI

… гражданин того, пока еще безвестного Града, который станет когда-нибудь столицей всего человечества. — Здесь имеется в виду эра всеобщего братства, равенства, свободы, которая, по представлению ее сторонников-современников, должна была наступить после Великой французской революции. Сам термин заимствован из сочинения святого Августина (см. примеч. к гл. LXXI) «О граде Божьем» («De civitate Dei»), под которым подразумевалась созданная верующими вечная мировая держава, воплощенная в церкви.

… стоит лишь явиться новому Иисусу Навину с полудюжиной труб — и рухнут стены Кастель делл’Ово. — См. примеч. к гл. XCI.

… пошел по переулку Страда Нуова, по улицам Монте ди Дио и Понте ди Кьяйа… — Переулок Страда Нуова («Новая дорога») находился в районе Сан Фердинандо в приходе церкви Сан Марко ди Палаццо, недалеко от королевского дворца.

Улица Монте ди Дио («Горы Всевышнего») начинается от спуска Экиа в районе Пиццафальконе и ведет на северо-запад, к монастырю святого Мартина; название, восходящее к позднему средневековью, заменило старое, относящееся к античной эпохе, — Монте Экиа, что было дано холму выходцами из города Кумы, основавшими здесь колонию. Местность, где расположена улица, издавна была известна среди неаполитанцев как Монте ди Дио, так как существовавшие здесь военные укрепления эпохи Арагонской династии были вытеснены многочисленными и разнообразными религиозными структурами. В 1561 г. маркиз ди Трекизо дон Ферранте Лофрезо передал часть земли вблизи своего дворца монахам-доминиканцам, которые возвели здесь монастырь Спирито Санто; здесь же возник коллеж, получивший название «Монте ди Дио»; таким образом было официально признано название, сохранившееся в народной традиции.

Улица Понте ди Кьяйа («Моста Кьяйа») проходила мимо королевского дворца и соединяла Дворцовую площадь с улицей Толедо; ныне поглощена площадью Тренте и Триесте; название получила от некогда находившегося здесь моста (см. примеч. к гл. LXV).

… по откосу Петрайо добрался до монастыря святого Мартина. — См. примеч. к гл. IX.

… батальон албанцев, неожиданно выскочив из переулка Васто, напал на малочисленный пост в Джардини… — Переулок Васто а Кьяйа расположен к северу от набережной Кьяйа.

… С последним ударом церковного колокола, отзвонившего «Ave Maria»… — Призыв к этой молитве (см. примеч. к гл. VIII) вызванивается в Италии в час исхода дня и наступления ночи.

… уже поворачивал за угол переулка Сан Томмазо… — Переулок Сан Томмазо располагался в северной части города, в квартале Сан Джузеппе.

CLVII

… «Каин, что ты сделал с братом своим?» — Точный библейский текст: «И сказал Господь [Бог] Каину: где Авель, брат твой?.. И сказал [Господь]: что ты сделал?» (Бытие, 4: 9, 10).

Каин, Авель — см. примеч. к гл. CXIV.

… ринулся вниз по улице Таверна Пента… — Улица Таверна Пента находится рядом с улицей Толедо, название ей дала таверна Пента («Раскрашенная») — знаменитый в Неаполе трактир, названный так за его живописный вид и яркое внутреннее убранство; был построен на улице Толедо в XVII в.; просуществовал до 1754 г., когда на его месте был построен дворец.

… и переулку Колонне Кариати на улицу Толедо. — Колонне Кариати — одна из многочисленных улочек, отходящих от улицы Толедо к западу, в сторону монастыря святого Мартина.

… санфедистский пост стоял у Санта Мария ин Портико… — Санта Мария ин Портико — район в западной части Неаполя между набережной Кьяйа и холмом Вомеро; название получил по одноименной церкви, украшением которой был образ Богоматери, перенесенный сюда из портика в римской церкви Санта Мария ин Кампителли.

… пушки заклепаны. — Один из способов выведения из строя старинных орудий: в запальное отверстие вгонялся металлический штырь, в результате чего стрелять становилось невозможным.

… двинулся по улице Сан Паскуале и улице Санта Тереза а Кьяйа… — Улица Сан Паскуале а Кьяйа находится на западной окраине Неаполя XVIII в. и отходит к северу перпендикулярно набережной Кьяйа.

Улица Санта Тереза а Кьяйа начинается от улицы Сан Паскуале и идет на запад от нее; название ее происходит от одноименной церкви, построенной там в 1625 г.

… остановился на улице Рочелла за дворцом Васто. — Улица Рочелла находилась рядом с набережной Кьяйа, близ площади дель Васто, где располагался дворец маркиза дель Васто.

… поднялся вверх по улице Санта Катерина… — Улица Санта Катерина — см. примеч. к гл. CLIV.

… из лабиринта улочек, спускающихся от переулка Аффлитто к переулку Карита, вырвалась человеческая лавина… — Переулок Аффлитто находился в неаполитанском районе Сан Фердинандо, недалеко от королевского дворца.

Переулок Карита находится в центре исторического Неаполя и примыкает к западной стороне улицы Толедо.

CLVIII

… выехал через ворота Святого Януария на улицу Фориа… — См. примеч. к гл. XCI.

… На площади Карита лошадь кардинала заупрямилась… — Площадь Карита находится в центре Неаполя, ее пересекает улица Толедо.

… вошел в монастырь Монте Оливето… — См. примеч. к гл. LVII.

… В числе заложников был кузен кавалера Мишеру… — Здесь речь идет о родственнике кавалера Мишеру, кавалерийском офицере.

… решили сделать то же, что делали обреченные на смерть древние римляне: устроить свободную трапезу. — Свободная трапеза — общая трапеза первых христиан перед началом их тайных богослужений, а также накануне их мученических казней.

… Не хватало лишь цезаря, к кому можно было бы обратить роковые слова: «Morituri te salutant!» — Полностью: «Ave, Caesar, morituri te salutant» — «Здравствуй, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя!» Согласно Светонию, эти слова произносили матросы-гладиаторы, направляясь мимо императора Клавдия на корабли перед зрелищем морского боя, который тот устроил на Фуцинском озере в Средней Италии («Божественный Клавдий», 21). Впоследствии это выражение стало крылатым.

… празднество наподобие последнего пиршества сенаторов Капуи… — Древний италийский город Капуя (его развалины находятся рядом с соврем. Капуа) во время Второй Пунической войны отложился от Рима и встал на сторону Ганнибала. В 216 г. до н. э. он был снова взят римлянами. Тит Ливии рассказывает (XXVI, 14), что после решения капитулировать 27 сенаторов во главе с Вибием Виррием, чтобы не видеть разгрома родного города, собрались на прощальный обед, во время которого они приняли яд. Большинство же сенаторов, надеявшихся на милость Рима, было взято под стражу и через несколько дней казнено.

… Епископ делла Торре, член Законодательной комиссии… — Делла Торре, Бернардо (1745–1816) — епископ Леттере и Граньяно, автор нескольких сочинений на религиозные темы; после реставрации Бурбонов преследовался королевской властью; был изгнан из Неаполя за то, что служил мессу в честь мучеников свободы и присоединился к Республике; вернулся в Неаполь в 1806 г. и до 1816 г. был там наместником римского папы.

CLIX

… Город потерян. Никакие усилия, никакой человек, будь то сам Курций, не могут его спасти. — См. примеч. к гл. XXV.

Фут, Эдвард Джеймс (1767–1833) — вице-адмирал английского флота; учился в морской академии в Портсмуте и в возрасте 23 лет начал службу на военном корабле; во время Неаполитанской кампании в чине капитана командовал отрядом английских кораблей; представляя адмирала Нельсона, по требованию неаполитанских республиканцев скрепил своей подписью условия их капитуляции, которые затем были нарушены; после окончания кампании намеревался потребовать суда, который рассмотрел бы его действия в Неаполе, но отказался от этой идеи, опасаясь нежелательных последствий.

… Руффо, осужденный в первой инстанции пристрастным и плохо осведомленным судьей — Историей, вернее, одним историком… — Вероятно, имеется в виду Куоко (см. примеч. к предисловию).

… В силу совещания, предпринятого 3 мессидора… — Мессидор («месяц жатвы») — десятый месяц французского республиканского календаря; соответствовал 19–20 июня — 18–19 июля.

… он сменил на посту командира этого корабля капитана Болла… — Болл — см. примеч. к гл. XLI.

CLX

… Та, кого Иисус Христос укрыл своим плащом, была достойна прощения не более, чем ты. — В евангелиях содержится несколько эпизодов прощения Иисусом грешниц, однако плащ там нигде не упоминается. Скорее всего здесь имеется в виду эпизод с женщиной, уличенной в прелюбодеянии (см. примеч. к гл. XV).

CLXI

… если бы я мог войти в Неаполь с двенадцатью тысячами обещанных мне русских солдат, которым этот разбойник Тугут, наш заклятый враг, помешал пройти в Италию! — Тугут, Иоганн Амедей Франц де Паула, барон (1734–1818) — австрийский государственный деятель и дипломат; министр иностранных дел (1794–1797; 1798–1801); один из основных организаторов второй коалиции европейских держав против Франции; в 1799 г. был председателем придворного военного совета («гофкригсрата») в Вене, пытался оттуда руководить операциями на театрах военных действий, стесняя инициативу командующих и мешая им.

… Одной из первых и самых необходимых мер должно быть заключение кардинала-архиепископа в монастырь Монтеверджине или какой-нибудь другой, лишь бы он находился за пределами своего диоцеза. — Монастырь Монтеверджине — аббатство в горах, в 20 км западнее города Авеллино, то есть в довольно глухом месте, годном для ссылки.

Диоцез — здесь: в католических и протестантских странах название епархиального (церковно-административного) округа, подчиненного епископу или архиепископу.

… совершать таинства, которыми он так злоупотребил. — Таинства — в христианском богослужении семь культовых обрядов: причащение, крещение, покаяние, миропомазание, елеосвящение, священство и брак; их могут совершать только священнослужители.

… Есть еще … Натале из Вико Эквензе… — Натале, Микеле (1751–1799) — епископ Вико Эквензе, присоединившийся к республиканцам; был казнен после возвращения Бурбонов.

Вико Эквензе — город на восточном берегу Неаполитанского залива, севернее Сорренто.

… отделился адмиральский ял. — Ял — военно-морская быстроходная шестивесельная шлюпка.

… мы могли бы представить автографии этих писем… — Автография — прием, который позволяет воспроизводить текст и рисунок, нанесенные специальными чернилами; так же называются и сами полученные таким путем оттиски.

… на борту «Громоносного»… — «Громоносный» («Foudroyant») — восьмидесятипушечный английский линейный корабль, один из самых маневренных, быстроходных и прочных судов флота кон. XVIII — нач. XIX в., флагман Нельсона в 1799–1800 гг.; спущен на воду в 1798 г.; был построен по образцу французского корабля, захваченного англичанами в 1758 г., и получил его имя; участвовал в войнах против Французской республики и Наполеона; с 1815 г. — учебно-артиллерийский корабль; находился в строю до 1892 г., затем был продан на слом в Германию, но выкуплен и отреставрирован в соответствии с первоначальным видом; в 1897 г. во время шторма получил тяжелые повреждения, после чего был сожжен.

CLXII

Лесбийская Немезида. — В названии главы намек на противоестественные любовные отношения между королевой Каролиной и Эммой Гамильтон. Это влечение женщины к женщине еще в древности получило название лесбийской любви по имени греческого острова Лесбос в Эгейском море (см. также примеч. к гл. I). Немезида — в греческой мифологии богиня возмездия; она наблюдает за деяниями людей и карает преступивших закон; относится к числу древнейших божеств, губительных для человека.

… «Sea-fforse» уже разрезал волны с отменной стремительностью, достойной мифического животного, чье имя он носил. — «Sea-Horse» (англ. букв. «Морской конь») — это гиппокамп из древнегреческой мифологии: морское животное, которое имеет вид коня с телом, оканчивающимся рыбьим хвостом; изображалось запряженным в колесницу морских богов или несущим их на своей спине.

… Королева в это время пребывала на вилле Фаворита… — См. примеч. к гл. CV.

… города, который сам называл себя Счастливым. — См. примеч. к гл. XIV.

… восхитительную долину, тянущуюся вплоть до Кастелламмаре. — Вероятно, имеется в виду залив Кастелламмаре к западу от Палермо (см. примеч. к гл. CIII).

Караччоло, Серджиани — см. примеч. к гл. V.

CLXIII

… понимал речь матросов так же хорошо, как книжный язык Попа и Мильтона… — Поп, Александр (1688–1744) — один из лучших английских поэтов; автор нескольких поэм (философских, сатирических, ироикомических): «Опыты о морали», «Опыты о человеке», «Дунсиада», «Похищение локона» и др.; перевел на английский язык многие стихи Горация, «Илиаду» и «Одиссею» (в соавторстве); его творчеству были свойственны рационализм, склонность к иронии и искусное подражание античным образцам.

Мильтон, Джон (1608–1674) — знаменитый английский поэт, публицист, переводчик и историк; принимал участие в Английской революции, был сторонником республики; самое знаменитое его произведение — поэма «Потерянный рай».

… В воду папистского омара! — Имеются в виду красные шляпа, кафтан и мантия, составляющие облачение кардинала. Приведенная реплика отражает распространенную в средние века среди англичан-протестантов ненависть к католикам, называемых папистами по имени их главы.

Омар — см. примеч. к гл. CXII.

… лежала, опершись на локоть, словно копия Гермафродита Фарнезского. — Вероятно, речь здесь идет об античной статуе Гермафродита Боргезе, хранящейся ныне в музее Лувра. Свое название эта скульптура получила от первоначального ее местонахождения — художественного собрания на вилле знатного итальянского рода Боргезе в Риме.

Гермафродит — в древнегреческой мифологии прекрасный юноша, сын бога Гермеса (рим. Меркурия); по просьбе влюбленной в него нимфы боги объединили ее с юношей в одном двуполом существе.

CLXIV

… этого сфинкса, хранящего тайну королевы. — В литературе XIX в. сфинкс — символ загадочного, а также воплощение идеи о смежности страдания и наслаждения.

«Timeo Danaos et dona ferentes» — слова жреца Лаокоона, предостерегающего троянцев от введения в город деревянного коня, в котором спрятались греческие герои («Энеида», II, 49). Эти слова в поэме Вергилия повторяет Эней, рассказывая карфагенской царице Дидоне о гибели Трои. Фраза Лаокоона стала крылатым выражением, означающим: следует опасаться подарков врага.

Данайцы (данаи) — древнегреческие племена, населявшие Арголиду (см. примеч. к гл. CXIV); это название часто распространялось на всех греков; данайцы составляли дружины арголидских царей Агамемнона, Диомеда и др.

… Разве Рим не пустил в продажу и не продал на треть выше истинной цены поле, где расположился лагерем Ганнибал? — Здесь упоминается эпизод Второй Пунической войны, описанный Титом Ливием: поле у реки Анниен, всего в 4,5 км от Рима, где стояли войска Ганнибала, было назначено римским сенатом к продаже, чтобы продемонстрировать карфагенскому полководцу уверенность римлян в победе, и продано без всякой скидки (XXVI, 11).

… мы неаполитанцы эпохи короля Фердинанда, а не римляне времен Фабия. — Квинт Фабий Максим (ум. в 203 г. до н. э.) — римский полководец, диктатор, прозванный Кунктатором («Медлителем») за примененную им против Ганнибала тактику медленного изматывания врага.

CLXV

… если ничего не сможете придумать, сошлитесь на тростник царя Мидаса. — Согласно одному из античных мифов, царь Фригии (государства в Малой Азии) Мидас, нанесший обиду Аполлону, был награжден им ослиными ушами. Тайну Мидаса знал только его цирюльник, потому что царь прятал свои уши под фригийской шапкой. Мучимый тайной, которую он никому не мог рассказать, цирюльник вырыл ямку в земле и шепнул туда: «У царя Мидаса ослиные уши». На этом месте вырос тростник, из тростника сделали свирель, которая рассказала о тайне царя всему свету.

… Узнаю карфагенское вероломство… — «Карфагенское вероломство» — крылатое выражение древних римлян, которые считали карфагенян лживыми и вероломными; его употребляли Тит Ливии, Цицерон и др.

… Он стал апостолом деспотизма, сеидом королевской власти. — Сеид — персонаж трагедии Вольтера «Фанатизм, или Магомет-пророк» (1742), преданный раб Магомета. Здесь Дюма употребляет это слово как возникшее на основе пьесы прозвище приверженцев французской королевы Марии Антуанетты, известное накануне и во время Французской революции.

… посланницей королевской власти была та, кого Екклесиаст называет «Чужачкой»… — Здесь имеются в виду слова из библейской Книги премудрости Иисуса, сына Сирахова (9, 8): «Отвращай око твое от женщины благообразной и не засматривайся на чужую красоту». В латинском переводе эта книга называется «Екклесиастик», но это вовсе не библейская Книга Екклесиаста («Проповедника»). Слово «Екклесиастик» (здесь: «церковный») указывает на ее церковно-поучительный характер.

… эта Венера-Астарта, эта нечистая лесбиянка. — Венера-Астарта — см. примеч. к гл. III.

… почувствовал жалость к этому новому Адамастору, добровольно позволяющему женщине попирать стопою свою голову. — Адамастор — дух бури, герой эпической поэмы «Лузиады» португальского поэта Луиша ди Камоэнса (1524/1525–1580).

… все великие мужи обладают подобной слабостью, от Геркулеса до Самсона и от Самсона до Марка Антония. — Геркулес (см. примеч. к гл. VI) в наказание за убийство друга был продан на три года в рабство царице Лидии (в Малой Азии) Омфале, с которой вступил в связь. Омфала заставляла его надевать женское платье и прясть шерсть.

Самсон, богатырь древних евреев, судия народа израильского, был обольщен Далилой, женщиной из враждебного евреям племени филистимлян; она остригла волосы спящего богатыря, в которых заключалась его сила, и отдала героя в руки врагов.

Марк Антоний (см. примеч. к гл. XXXII) влюбился в египетскую царицу Клеопатру (см. примеч. к гл. I), славившуюся умом и красотой, и в значительной степени подчинил свою политику ее интересам.

… Мудрее не поступил бы и кардинал Ришелье, лучше не поступил бы и Баярд… — Ришелье — см. примеч. к гл. XL.

Баярд — см. примеч. к гл. LXXI.

… Я спрошу мою пифию Эмму и моего оракула Гамильтона. — Пифия — жрица-прорицательница в храме Аполлона в Дельфах.

Оракул — у народов Древнего Востока, греков и римлян жрец, отвечавший от имени богов на вопросы верующих, прорицавший будущее и возвещавший божественную волю.

… Через пять минут триумфеминавират уже заседал в каюте адмирала. — Триумфеминавират — союз трех женщин и мужчин (лат. trium — «три», femina — «женщина», vir — «мужчина»); слово образовано Дюма по аналогии с названием неофициальных союзов трех государственных деятелей Древнего Рима: триумвирата Цезаря, Помпея и Красса в 60–53 гг. до н. э. и триумвирата Октавиана, Антония и Лепида в 43–36 гг. до н. э.

CLXVI

… Дерево мерзости, высившееся перед королевским дворцом, повалено… — То есть повалено дерево Свободы (см. примеч. к гл. XI).

… с головы Джиганте сорван красный колпак. — Джиганте — см. примеч. к гл. XX.

Красный колпак — см. примеч. к гл. XII.

… англичане сначала овладели Кастель Нуово, внутренней гаванью и королевским дворцом… — Внутренняя гавань — то же, что и военная гавань (см. примеч. к гл. LXX).

… от имени короля Фердинанда — бригадный генерал Миникини. — См. примеч. к гл. LXXXI.

… председателя Исполнительной комиссии Эрколе д’Аньезе… — Д’Аньезе, Эрколе (1745–1799) — деятель Партенопейской республики, профессор литературы; казнен в Неаполе 1 октября 1799 г.

Пьятти — имеется в виду либо Антонио Пьятти (1771–1799), коммерсант, с апреля 1799 г. глава Национального казначейства, либо банкир Доменико Пьятти (1746–1799), казненный в один день с Антонио 20 августа 1799 г.

Альбанезе, Джузеппе Леонардо Мария (1759–1799) — юрист; член Законодательной комиссии, затем временного правительства Партенопейской республики; казнен после реставрации Бурбонов.

CLXVII

… Одна из этих ферм находилась в Кальвидзано, у подножия гор. — Кальвидзано — селение в 12 км северо-западнее Неаполя.

CLXVIII

… он послал вместо себя герцога делла Саландра. — Герцог делла Саландра — см. примеч. к гл. XXIV.

Пачифико, Никола (1734–1799) — неаполитанский священник и ученый, изучавший ботанику и археологию; представитель знатного рода; во время революции вступил в национальную гвардию; казнен после восстановления монархии.

… по этому поводу г-да Кларк и Мак-Артур в «Жизни Нельсона» говорят… — Имеется в виду книга «Жизнь адмирала лорда Нельсона, кавалера ордена Бани, написанная по рукописям его светлости. Составлена преподобным Дж. С. Кларком и Джоном Мак-Артуром, эксвайром» («The Life of Admiral Lord Nelson, K.B., from his Lordship’s manuscripts. By the Rev. J. S. Clarke and John Mc Arthur, Esq. 2 vol. London, 1809).

Эта книга представляет собой чрезвычайную редкость: она была издана всего в двух экземплярах, из которых сохранился лишь один; впоследствии была переиздана.

Кларк, Джеймс Стенир (ок. 1765–1834) — английский священник и ученый, автор ряда трудов, член Лондонского королевского общества; домашний капеллан и библиотекарь принца Уэльского, будущего короля Георга IV.

Мак-Артур, Джон (1755–1840) — чиновник английского флота, секретарь Нельсона в 1803 г., сотрудник Кларка.

… показался нам куда более волнующим, чем роман, сочиненный Куоко или выдуманный Коллеттой. — Куоко — см. примеч. к предисловию.

Коллетта — см. примеч. к гл. LXXX.

CLXXII

… вышли через небольшую потерну в сторону селения Антиньяно… — Антиньяно — см. примеч. к гл. CLV.

… боги-маны всегда охраняют клады… — Маны — в древнеримской мифологии добрые духи-покровители дома, души умерших предков. Культ манов, по преданию, был учрежден еще до основания Города Энеем и включал в себя скромные дары, которые бросали на дорогах, поминальные обеды в день праздника манов 21 февраля и жертвоприношения один раз в год. Эти жертвоприношения бросались в яму, где, согласно легенде, был вход в подземное царство — обиталище манов.

… Как говорят приверженцы Пророка… — То есть Магомета (см. примеч. к гл. IV).

… это было больше того, что Диоген требовал от Афин. — Имеется в виду рассказанный древнегреческим историком философии III в. до н. э. Диогеном Лаэртским эпизод из жизни философа Диогена Синопского (IV в. до н. э.). По преданию, Диоген зажег днем фонарь и ходил с ним, говоря: «Я ищу человека». Эти слова вошли в пословицу, обозначая способ искать истину, искать среди испорченного общества достойную личность.

CLXXIII

… кардинал Руффо и главнокомандующий русской армией предложили Вам сдаться. — Речь идет о командующем русским десантом капитане Белли (см. примеч. к гл. CXXXV).

Лорд Кейт — см. примеч. к гл. CXXXIII.

… продвинулась на сто восемьдесят ярдов через рвы… — Ярд — английская единица длины, равная 3 футам, или 91,44 см.

… Всю эту неделю кардинал, не шевельнув пальцем, просидел в своей палатке. — Намек на начало «Илиады»: Ахиллес, обиженный при разделе добычи, отказался сражаться и удалился в свой шатер.

… пришлите мне отчет о выполнении моих приказаний через Симонетти… — Симонетти — см. примеч. к гл. XXII.

… переправил их из архива Неаполя в архив Турина… — Турин (см. примеч. к гл. CXXIV) был в 1861–1864 гг. столицей объединенного Итальянского королевства.

Дамиани, Феличе — председатель Государственной джунты 1799 г.

Гвидобальди — см. примеч. к гл. XX.

Росса, Антонио делла — входил в Государственную джунту 1799 г., был одним из умеренных ее членов; после победы роялистов — глава полиции Неаполя.

Фьоре — См. примеч. к предисловию.

Самбуто, Гаэтано — представитель Сицилии в Государственной джунте; руководил в 1799–1800 гг. процессами, проходившими в Викариа и Гранили.

Спецьяле — см. примеч. к гл. XLVI.

Нава, Алессандро — см. примеч. к гл. CXXV.

Ванвителли, Гаспаре — адвокат, сын знаменитого архитектора Луиджи Ванвителли (см. примеч. к гл. XXXIX).

Молес, Джироламо — адвокат; как и Ванвителли, принадлежал к неаполитанскому судебному ведомству и, как и он, выполнял обязанности «назначенного защитника» обвиняемых Государственной джунтой.

… в самый разгар царствования Фердинанда II… — Фердинанд II — см. примеч. к гл. XXXIX.

… Подлый протоирей Ринальди хвалился… — Протоирей — первый в ряду священников при церкви.

CLXXIV

… Неаполь был античной Партенопеей, дочерью нежной Эвбеи… — Эвбея — гористый остров у восточного побережья Средней Греции, отделенный от нее узким проливом; отличается мягким средиземноморским климатом; в древности последовательно подчинялся Афинам, Македонии, Риму и Византии. Называя Неаполь дочерью Эвбеи, Дюма хочет сказать, что города этого острова были его метрополией, то есть Неаполь и Партенопея были основаны эвбейцами. В действительности их метрополией были Кумы, греческий город в италийской Кампании.

… а его залив — убежищем сирен. — Некоторые античные мифы называли обиталищем сирен (см. примеч. к гл. XII) остров Капрею (Капри) у входа в Неаполитанский залив. В глубине залива у города Сиррент (соврем. Сорренто) находился храм сирен и могила одной из них.

… сладострастным празднествам, какие устраивала Клеопатра для Антония на озере Мареотис… — Клеопатра — см. примеч. к гл. I.

Антоний — см. примеч. к гл. XXXII.

Мареотис (соврем. Марьют) — искусственное озеро в дельте Нила в ее западной части; образовано еще в древности из устья одного из рукавов этой реки рядом каналов; служило гаванью города Александрии, расположенного на его берегу.

… Комус, Вакх, Флора и Помона соединили на борту «Громоносного» свои лучшие дары. — Комус — вероятно, имеется в виду древнегреческий бог пиршеств.

Вакх (рим. Бахус) — одно из имен бога вина и виноделия Диониса в древнегреческой мифологии.

Флора — см. примеч. к гл. XXXIX.

Помона — в древнеримской мифологии богиня плодов, покровительница садов.

… Вина Франции, Венгрии, Португалии, Мадейры, Кейптауна, Коммандерии сверкали в графинах… — Мадейра — остров в Атлантическом океане, где производятся высококлассные столовые и десертные вина под общим названием «мадера».

Кейптаун (Капстад) — город и порт в Южно-Африканской республике близ мыса Доброй Надежды; основан голландцами в 1682 г., в 1806 г. захвачен англичанами и стал административным центром их Капской колонии, где с XVIII в. производилось крепкое сладкое десертное вино констанция, считавшееся соперником аналогичных португальских и венгерских вин.

Коммандерия как имя нарицательное — командорство, резиденция военно-монашеского ордена; здесь, вероятно, под Коммандерией понимается Кипр, который в 1191 г. был куплен орденом тамплиеров (храмовников) и стал его формальной резиденцией; многие прославленные вина Кипра до сих пор включают в свое название слово «Коммандерия».

… гигантские лангусты — прямые потомки тех, которых привозили Апицию со Стромболи… — Апиций — см. примеч. к гл. IV.

Стромболи — см. примеч. к гл. LXXI.

… Таких чудес и волшебства не знали дворцы Армиды, воспетые в поэме Тассо. — См. примеч. к гл. III.

CLXXV

… Праздник Нельсона окончился, как сон Гофолии, неожиданностью. — Гофолия (в католической Библии — Аталия), царица Иудеи (841–835 до н. э.), после смерти своего сына Охозии истребила весь царский род Давида, проложив тем самым себе путь к престолу. Однако первосвященник Иодай спас сына Охозии младенца Иоаса, скрывал его шесть лет и семилетнего короновал. Гофолия, услышав шум коронации, пошла в храм, но была там схвачена и впоследствии убита.

На этот сюжет Ж. Расином (см. примеч. к гл. XXII) была в 1691 г. написана трагедия «Гофолия» («Аталия»), эпизод из которой (II, 5) здесь упомянут.

… сбежались с юта на бак… — Бак — носовая часть верхней палубы, а ют — задняя.

… корабля, направляющегося в Бейрут или в Сен-Жан-д’Акр… — Бейрут (древн. Берит) — город на восточных берегах Средиземного моря, крупный порт; во время действия романа принадлежал Турции; ныне — столица Ливана.

Сен-Жан-д’Акр (Акр, Акка) — город в Палестине на берегу Средиземного моря; был основан в III–II вв. до н. э. египетскими царями из греческой династии Птолемеев (Лагидов) и поэтому получил название Птолемаида, являясь одним из центров их государства. Название Сен-Жан-д’Акр город получил в кон. XI в. после взятия его крестоносцами, в честь рыцарей военно-монашеского ордена святого Иоанна Иерусалимского (Сен-Жан — «святой Иоанн»; этот орден позднее назывался Мальтийским); в кон. XVIII в. принадлежал Турции. В марте — мае 1799 г. Бонапарт безуспешно осаждал Сен-Жан-д’Акр. Неудача осады заставила его прекратить дальнейшее продвижение на Восток и вернуться в Египет.

… пойдешь отсюда через Авеллино, Беневенто, Манфредонию… — Авеллино — город в Южной Италии к северо-востоку от Неаполя, по пути к Адриатическому морю.

Беневенто — см. примеч. гл. IX.

Манфредония — см. примеч. к гл. VIII.

… сядешь на судно и доплывешь до Скутари или Дельвины… — Скутари (соврем. Шкодер) — город неподалеку от восточного берега Адриатического моря на севере современной Албании; в описываемое в романе время входил в состав Турции.

Дельвина — небольшой город в Южной Албании; в описываемое в романе время принадлежал Турции.

… ты пройдешь через Пиерию и прибудешь в Салоники… — Пиерия — горный кряж в Северной Греции западнее Салоник.

Салоники — город и порт в Северной Греции на берегу Эгейского моря; в описываемое в романе время принадлежал Турции.

… в Салониках сядешь на корабль, который доставит тебя в Смирну, или на Кипр, или в Бейрут. — Смирна (соврем. Измир) — древнегреческий город в Измирском заливе Эгейского моря, крупный порт; принадлежит Турции.

Кипр — крупный остров у восточного берега Средиземного моря; в кон. XVIII в. принадлежал Турции.

… Там ты спустишься к францисканскому монастырю, поклонишься святому Гробу Господню… — Величайшая христианская святыня, Гроб Господень, находится в храме Святого Гроба Господня, в западной части старого Иерусалима.

… ехал по дороге на Нолу — то был первый этап на пути его в Иерусалим. — Нола — см. примеч. к гл. LVII.

CLXXVI

… одна из наших маркитанток. — Маркитанты (от ит. mercatante — «торговец») — мелкие торговцы продуктами питания и предметами солдатского обихода, находившиеся при войсках в лагерях и походе.

… Вставай римлянка!.. Вставай Аррия! — Аррия (Аррия Старшая) — жена римлянина Цецины Пета, участника заговора против императора Клавдия в 42 г. Желая спасти мужа от бесчестящей его казни и заметив, что его решение покончить с собой начинает колебаться, она первая пронзила себя кинжалом и, передавая его мужу, сказала: «Пет, не больно».

Ее дочь, Аррия Младшая, жена Тразеи Пета, также хотела умереть вместе со своим мужем, осужденным на смерть, но ее уговорили остаться жить ради дочери.

… походкой, которой наделяет Вергилий мать Энея и которая выдает богинь… — Мать Энея, главного героя «Энеиды», была богиня любви и красоты Венера (гр. Афродита). Здесь имеется в виду эпизод поэмы, когда Венера предстала перед Энеем и его спутниками в образе спартанской девы (I, 314–315), но «поступь выдала им богиню» (I, 405).

… спустились по дороге Петрайо до переулка Санта Мария Аппаренте. — Переулок Санта Мария Аппаренте («Явления Святой Марии») — ступенчатый переулок на склоне горы в западной части Неаполя, к югу от спуска Петрайо (см. примеч. к гл. XL); название произошло от искаженного имени церкви Санта Мария а Парете («Святой Марии на Стенке»), построенной там в 1581 г. Церковь получила такое название потому, что в ней на стене (ит. parete — «стена») находилось весьма почитаемое в Неаполе изображение Богоматери.

CLXXVII

… опьяненного властью не хуже какого-нибудь Калигулы или Нерона. — Калигула — см. примеч. к предисловию.

Нерон — см. примеч. к гл. V.

… хочется сказать словами Югурты: «Не очень-то тепло в римских банях». — Слова Югурты: «О Геракл, какая холодная у вас баня!» — приводит Плутарх («Гай Марий», 12). Югурта (160–104 до н. э., царствовал в 117–105 гг.) — царь Нумидии (государства в Северной Африке на территории соврем. Алжира в III–I вв. до н. э.); был взят в плен Корнелием Суллой (см. примеч. к гл. XXXIX), в то время помощником римского полководца Гая Мария (см. примеч. к гл. LXXVIII), проведен по Риму и брошен в глубокую, сырую и холодную яму, где он и умер после шести дней мучений.

… Здесь, по крайней мере, куда лучше общество, чем в Мамертинской тюрьме. — Мамертинская тюрьма — государственная темница в Риме, построенная еще в царский период его истории (VIII–VII вв. до н. э.); состояла из нескольких отделений и, как предполагают, находилась на склоне Капитолия. Согласно древним авторам, особенно страшным было ее подземное отделение — Туллианум. В Мамертинской тюрьме погиб Югурта.

… Такое же преимущество получили в свое время жирондисты… — Партия жирондистов (большинство ее руководителей происходило из департамента Жиронда в Южной Франции) представляла интересы промышленной, торговой и связанной с земледелием буржуазии, выигравшей в результате Французской революции и готовой защищать ее завоевания; до начала лета 1793 г. пользовалась наибольшим влиянием в Конвенте, но в результате народного восстания 31 мая — 2 июня 1793 г. в Париже жирондистские депутаты были изгнаны из Конвента, часть из них была арестована, часть бежала в провинцию, где некоторые из них погибли, а некоторые были задержаны. Лидеры жирондистов были судимы Революционным трибуналом на общем процессе 24–30 октября 1793 г. Последнюю ночь перед казнью приговоренные провели вместе и, согласно некоторым свидетельствам, за прощальным товарищеским ужином.

… В каждом из кругов этого ада, описать который было бы под силу только перу Данте… — В первой части «Божественной комедии» («Ад») Данте (см. примеч. к гл. LXXI) представляет преисподнюю разделенной на девять частей — кругов, в каждом из которых караются грешники, совершившие сходные преступления.

… Второй был полковник Гамбс, немец, служивший прежде под началом Макка… — Гамбс — см. примеч. к гл. XLVII.

… Монастырь этот был основан в 1411 году Кузелло д’Орильи, фаворитом короля Владислава… — Владислав (Ланчелот; 1374–1414) — сын неаполитанского короля Карла III; правил в Неаполе с 1386 г.; проводил завоевательную политику, неудачно пытался покорить с помощью римских пап всю Италию, Венгрию и даже завладеть императорским престолом; скоропостижная смерть во время оргии помешала осуществлению его планов.

… в нем нашел свое убежище Тассо, сделав в нем остановку между безумием и тюрьмой… — См. примеч. к гл. I.

… подземелье Фавиньяны — иначе говоря, могила особого рода. — Имеется в виду тюрьма на острове Фавиньяна (древн. Эгуза), самом крупном из группы Эгадских островов, лежащих у западного побережья Сицилии на широте города Трапани.

… видит вздымающуюся из моря между Марсалой и Трапами каменную глыбу, увенчанную фортом. — Марсала (древн. Лилибей) — город и порт на западной оконечности острова Сицилия в провинции Трапани, в 30 км к югу от провинциального центра; по его имени названо производимое в округе крепкое десертное вино, отличающееся оригинальным вкусом и пользующееся мировой известностью.

Трапани — город и порт на западной оконечности Сицилии; административный центр одноименной провинции.

… уходивших в бесконечную даль, словно аллея Сфинксов в Фивах… — См. примеч. к гл. XXII.

… замурлыкал себе под нос тарантеллу… — Тарантелла — см. примеч. к гл. XXIX.

Пульчинелла — см. примеч. к предисловию.

… В пору неаполитанской революции он играл ту же роль, что Консьержери во время французской… — Консьержери — часть Дворца правосудия в Париже, замок главного исполнительного чиновника Парижского парламента — консьержа (отсюда его название), затем тюрьма; в разгар Французской революции путь отсюда для заключенных лежал в основном на эшафот.

CLXXVIII

Перла, Доменико (1765–1799) — неаполитанский патриот, чиновник; был казнен после победы роялистов в июле 1799 г.

Трамалья, Антонио (1771–1799) — неаполитанский адвокат, сторонник революции; был казнен роялистами.

Котитта, Джузеппе (1761–1799) — сторонник Неаполитанской революции; по одним сведениям — хозяин гостиницы, по другим — служащий королевской библиотеки; был казнен роялистами.

Чикконе, Микеланджело — см. примеч. к гл. XXI.

Карломаньо, Никколо (1762–1799) — неаполитанский адвокат, при Республике чиновник комитета помощи местной муниципальной власти; был казнен роялистами.

Витальяни, Андреа — см. примеч. к гл. XXV.

Руссо, Гаэтано (1759–1799) — полковник королевской армии, сторонник Республики, офицер гарнизона Кастель дель Кармине; был казнен роялистами.

… не вписано в книгу Атто Вануччи «Мученики итальянской свободы». — Вануччи, Атто (1808–1883) — итальянский историк, литературовед и журналист, родом из Тосканы; участвовал в итальянской революций 1848–1849 гг. и вынужден был бежать; в 1856 г. вернулся во Флоренцию, где занимался научной работой и преподаванием латинской литературы; автор трудов по истории итальянской и древней литературы и освободительного движения XIX в.; после объединения Италии — сенатор. Его книга «Мученики итальянской свободы с 1794 по 1848 год» («I Martiri della Liberta italiana dal 1794 al 1848») вышла во Флоренции в 1848 г. и выдержала много, изданий.

… был бедным трактирщиком, чье заведение расположилось у театра Фьорентини. — Театр Фьорентини — один из самых старых в Неаполе; построен в 1618 г. на одноименной улице (см. примеч. к гл. XXXI).

… Вследствие переворота 28 прериаля… — См. примеч. к гл. CXXIV.

… Шампионне … вновь был поставлен во главе Альпийской армии и добился блестящих успехов. — Шампионне был назначен командующим армией Больших Альп 5 июля 1799 г.; 19 августа 1799 г. он был назначен командующим Итальянской армией. Его войска были расположены двумя группами в западной части Швейцарии и в районе Генуэзской Ривьеры в Северной Италии. С целью объединения разбросанных дивизий и отвоевания итальянских земель, откуда французы были вытеснены действиями Суворова, Шампионне в сентябре — ноябре предпринял два наступления на территорию Пьемонта: с севера с Альп и с юга из района Генуи. Обе операции закончились неудачей. В ноябре французские войска были разбиты в Северной Италии в сражении при Дженоле, после чего австрийцы начали действия против Генуи.

… брат его Жозеф письменно уведомлял его о положении французских армий в Италии… — Бонапарт, Жозеф — см. примеч. к гл. XXXVI.

… Письмо было передано Бонапарту во время осады Сен-Жан-д’Акра… — См. примеч. к гл. CLXXV.

… мы узнаем наконец великую тайну, о которой спорят от времен Сократа до наших дней: есть ли у человека душа. — Сократ — см. примеч. к гл. XXXII.

В современной философии душа — понятие, выражающее исторически изменяющиеся воззрения на психику и внутренний мир человека. В религии и идеалистической философии — нематериальная субстанция, независимая от тела. Уже в первобытном обществе возникло представление о душе как двойнике тела. В античной философии развернулась борьба по вопросу о душе между материалистическим и идеалистическим направлениями: первое видело в душе часть природы, второе (в том числе и Платон, ученик Сократа, изложивший в своих трудах его воззрения) развивало мысль о всеобщей одушевленности космоса и теле человека как темнице души. В философии Просвещения (XVII–XVIII вв.) под душой стал пониматься внутренний мир человека.

CLXXIX

… готов был, как Аякс, поднять этот камень. — Согласно греческим мифам и «Илиаде», Аякс, сын Теламона (или Большой Аякс), — один из главных греческих героев, участвовавших в осаде Трои. В поединке с предводителем троянцев Гектором Аякс нанес тому сокрушительный удар, метнув в его щит огромный камень («Илиада», VII, 68–272).

… сидевших полукругом, возможно в подражание афинскому ареопагу. — Ареопаг (гр. Areios pagos — «холм Арея») — совет старейшин в Древних Афинах, заседавший еще с мифологических времен на этом холме и получивший от него свое название. В свою очередь, холм был назван так потому, что, согласно легендам, на нем судили бога войны Арея за совершенное убийство. Вначале ареопаг имел широкую политическую, судебную и религиозную власть, сочетая функции государственного совета, суда по особо важным и религиозным делам и суда конституционного; с сер. V в. до н. э. по мере развития афинской демократии (ареопаг был оплотом родовой аристократии) за ним осталось лишь рассмотрение дел об убийствах и святотатстве.

… Меня зовут Элеонора Фонсека Пиментель, мне тридцать два года. — См. примеч. к гл. CIX.

… она так же чиста, как Мадонна Пие ди Гротта, ее соседка. — Мадонна Пие ди Гротта — см. примеч. к гл. V.

CLXXX

… Приговоренных повели по спуску Тринита Маджоре, по улице Тринита и переулку Сторто… — Спуск Тринита Маджоре («Главного храма Святой Троицы») находился близ северного фасада собора святой Клары (см. примеч. к гл. IV); он наискось отходил от улицы Монтеоливето к северо-востоку и вел к улице Тринита Маджоре, которая тянулась параллельно улице Трибунали, к югу от нее. Здесь же располагалась и площадь Тринита Маджоре, получившая название от стоявшей на ней церкви. Ныне улица и площадь Тринита Маджоре объединены и носят название Джезу Нуово («Новая церковь Христа»).

Переулок Сторто («Кривой») соединял улицы Тринита Маджоре и Трибунали.

… поспешили до первого перекрестка улицы Куерча, откуда ответвляется переулок того же названия. — Улица Куерча («Дубовая») — располагалась в центре Неаполя у северного фасада церкви святой Клары; название получила от росшего на ней старого дуба — местной достопримечательности.

… какой вы желаете дать совет, милый наш Гиппократ… — Гиппократ (ок. 460 — ок. 370 до н. э.) — древнегреческий врач, реформатор античной медицины.

… плясать на конце веревки нелепую жигу… — Жига — старинный струнный музыкальный инструмент, от которого произошло название исполнявшегося под его аккомпанемент живого и веселого танца (XVI–XVII вв.).

… В этом перстне, как в перстне Ганнибала, кроется смерть его владельца. — Последние годы своей жизни Ганнибал, удаленный из Карфагена по настоянию римской дипломатии, вынужден был жить в Вифинии (в III–I вв. до н. э. самостоятельное государство в Малой Азии) при дворе царя Прусия II (царствовал в 186–148 гг. до н. э.). Чтобы не попасть в руки римлян, потребовавших его выдачи, Ганнибал принял яд, который он хранил в своем перстне.

… когда Клеопатре принесли аспида в корзинке с фигами, царица погладила его… — Как сообщают некоторые источники, смерть Клеопатры (см. примеч. к гл. I) наступила от укуса змеи, принесенной ей в корзине с фруктами. Последнее предположение широко распространено и нашло отражение в художественной литературе.

Аспиды — семейство ядовитых змей, обитающих в жарком поясе Азии и в Африке.

Фиги (инжир) — сладкие плоды дерева инжир (оно же смоковница, фиговое дерево), произрастающего в Средиземноморье и в Азии.

CLXXXI

Церковь Сант’Агостино алла Цекка («Святого Августина на Монетном дворе») — находится в восточной части Неаполя к северо-западу от Рыночной площади; построена на месте одноименного старинного храма, известного с XI в.

… и одновременно сделал масонский знак. — См. примеч. к гл. V.

Монастырь Аннунциаты — вероятно, имеется в виду одноименная церковь на восточной окраине Неаполя XVIII в., близ улицы Эджициака а Форчелла.

… Прошли немного по улице Трибунали, потом свернули налево по переулку Дзите, пересекли улицу Форчелла и вступили в переулок Сант’Агостино делла Цекка. — Переулок Дзите — ведет от улицы Трибунали к югу, в сторону Рынка.

Форчелла — старинная улица в районе кафедрального собора и Ноланских ворот.

Переулок Сант’Агостино делла Цекка продолжает Дзите к югу.

… Немного не доходя улицы Пендино… — Улица Пендино — см. примеч. к гл. CL.

… Дверь открылась, как открывается английская лестница в хорошо поставленной феерии… — Английская лестница — потайной ход, прикрытый стальным листом, который сразу же после того, как по маскируемой им лестнице кто-нибудь проходит, возвращается на прежнее место.

CLXXXII

… увлек его к выходу на улицу Кьяветтьери аль Пендино. — Улица Кьяветтьери аль Пендино находилась в юго-восточной части Неаполя в районе Пендино (см. примеч. к гл. CL).

… устремился через площадь Эльмо, по переулку Гранде, по улице Эджициака а Форчелла. — Переулок Гранде («Большой») находился в восточной части Неаполя в районе Рынка, к северо-востоку от церкви Сант’Агостино алла Цекка.

Улица Эджициака а Форчелла — см. примеч. к гл. XXVIII.

… они выехали из Неаполя через Ноланские ворота… — Ноланские ворота находились в ту пору на восточной окраине Неаполя на одноименной площади к северу от Рынка и площади дель Кармине; были сооружены в XV в. и вначале носили название Форчелланские, так как располагались в районе Форчелла; во время перестройки городских стен, проходившей в период правления Арагонской династии, ворота были передвинуты: они открывали дорогу на Нолу, и это определило их новое название; состоят из арки и двух мощных башен, которые неаполитанцы называют «Надежда» и «Вера»; арка украшена великолепными рельефами, отражающими эпизоды жизни Фердинанда I (Ферранте; 1423–1494), короля Неаполя с 1458 г.

… понеслись по виа Сан Козмо… — Эта дорога ведет от Ноланской площади в восточном направлении.

… оказались на дороге на Казорию выше Каподикино, оставили справа Ачерру, слева Сант’Антимо… — Ачерра — селение неподалеку от Неаполя в северном направлении по дороге на Казерту, в 6 км к северо-востоку от Казории (см. примеч. к гл. III).

Сант’Антимо — селение в 15 км к северо-западу от Казории.

… ворвались на своих горячих конях в Кавдинское ущелье. — Кавдинское ущелье — см. примеч. к гл. XXXII.

Улица Франческа — см. примеч. к гл. CLIV.

… отвратим взор от этого поля мерзкой бойни… — На самом деле казни этих неаполитанских патриотов происходили в разное время: так, Карафа был казнен 4 сентября, а Чирилло 29 октября 1799 г.

CLXXXIII

… принять участие в конклаве, собранном для выборов преемника папы Пия VI. — Конклав (от лат. conclave — «запертая комната») — совет кардиналов, собирающийся для избрания римского папы после смерти его предшественника; по обычаю, конклав заседает в изолированном помещении и кардиналы не имеют права общаться с внешним миром, пока не завершат свою миссию.

Папа Пий VI (см. примеч. к гл. IV) умер в ссылке во Франции, в Валансе, 29 августа 1799 г. Его преемником был Пий VII (1742–1823), в миру граф Кьярамонти, избранный на конклаве кардиналов в Венеции в 1800 г. В обмен на незначительные уступки со стороны Наполеона он был вынужден подчиниться его влиянию, но все же в 1808 г. Папская область как самостоятельное государство была уничтожена, а сам Пий VII до 1814 г. находился в плену во Франции. По восстановлении своей власти в Риме он считался одной из опор европейской реакции.

… Сан Джордже ла Молара, родового владения князей де ла Ричча… — Сан Джорджо ла Молара — город в Южной Италии, в 25 км к северо-востоку от Беневенто.

… Франческо Руффо, в свое время назначенный братом на пост военного инспектора… — Военный инспектор — офицер штаба, исполняющий функции наблюдения и контроля за отправлением службы.

… награждены Константиновскими орденами Святого Георгия. — См. примеч. к гл. XXXVIII.

… учредили орден Святого Фердинанда «За заслуги»… — См. примеч. к гл. IV.

… как еретику, ему нельзя было пожаловать орден Святого Януария… — См. примеч. к гл. I.

… Он вызвал из Рима Канову и … заказал ему свою собственную статую в виде Минервы! — Канова, Антонио (1757–1822) — знаменитый итальянский скульптор и живописец эпохи классицизма.

Громадная (3,6 м) статуя Фердинанда в виде Минервы (см. примеч. к гл. XXX), выполненная в 1800–1820 гг., хранилась в Неаполе в Бурбонском музее.

… в бытность мою почетным директором изящных искусств… — Дюма был назначен смотрителем античных памятников Неаполя осенью 1860 г. после свержения неаполитанских Бурбонов и занятия города войсками Гарибальди (см. примеч. к гл. CXXVIII).

… он вызвал собственного своего хирурга Антонио Виллари… — Виллари, Антонио (род. в 1759 г.) — один из самых известных и уважаемых неаполитанских медиков своего времени; обладал широкими знаниями и богатым практическим опытом, кроме того, отличался храбростью и остроумием; личный врач советника Спецьяле, он выполнял обязанности члена комиссии экспертов, привлеченных к обследованию состояния здоровья Луизы Сан Феличе, и долгое время уклонялся от составления заключения, которое требовал от него Спецьяле. По утверждению автора одной из его биографий, после того как стало ясно, что надежды Сан Феличе на беременность оказались ложными, Спецьяле со злорадством сообщил об этом Виллари. Ответ был впечатляющим: «Послушайте, советник, если существует персона, достойная виселицы, то это вы; однако знайте, если вас приговорят к смерти и вы объявите себя беременным, я не стану этого отрицать».

Шхуна — парусное торговое или промысловое судно; в XVIII–XIX вв. имела две-три мачты, большей частью с косыми парусами.

… оно построено на континенте, открытом Христофором Колумбом… — Колумб, Христофор (1451–1506) — испанский мореплаватель, по рождению итальянец; пытался найти кратчайший путь в Индию, плывя в западном направлении; в 1492–1504 гг. совершил четыре путешествия, во время которых открыл Антильские острова и часть побережья Южной и Центральной Америки; в истории географических открытий считается первооткрывателем Америки, хотя он до смерти так и не узнал, что открыл Новый Свет, и был убежден, что достиг восточных берегов Азии.

… протянул требуемую бумагу; ее у него взяли щипцами… — В XVIII в., когда даже у медиков не имелось точных представлений о механизме передачи инфекций людям, при приеме и передаче вещей, прибывших из мест подозрительных в санитарном отношении (а тогда, особенно на юге, подобных территорий было очень много), использовались специальные меры безопасности. Различные предметы принимались щипцами, а затем, как и письма, окуривались ароматическим дымом, деньги опускались в уксус и т. д.

CLXXXIV

… благодарственных молебнов, обращенных к святой Розалии, кроткой деве… — См. примеч. к гл. XIV.

… лицо Минервы, вышедшей не из головы Юпитера, а из огромной глыбы каррарского мрамора… — Согласно одному из древнегреческих мифов, богиня Афина (рим. Минерва) родилась уже взрослой и в полном вооружении из головы верховного бога Зевса (Юпитера), когда бог-кузнец Гефест (Вулкан) расколол ему череп, чтобы избавить от головной боли.

Каррарский мрамор — высококачественный белый мрамор, употребляемый в ваянии; добывается в окрестностях города Каррара в Северо-Западной Италии.

… Массена разбил русских при Цюрихе… — В сражении при городе Цюрихе (Северная Швейцария) Массена (см. примеч. к гл. XXII) 25–27 сентября 1799 г. нанес поражение русским войскам генерала A. M. Римского-Корсакова (1753–1840) и австрийскому корпусу генерала барона Фридриха фон Хотце (1739–1799), погибшему в этом бою. Русские войска потеряли в общей сложности до 15 тысяч человек (по другим сведениям — 8 тысяч) и в результате поражения были вынуждены отступить из Швейцарии.

… Брюн разбил англичан при Алкмаре. — См. примеч. к гл. XXII.

… Суворов, оставив на поле сражения десять тысяч русских солдат, отступил, перейдя через пропасть, на дне которой бурлил Рейс, по мостику из двух сосен… — В данном случае действия А. В. Суворова (см. примеч. к гл. XLIII) в Швейцарии изображены Дюма неточно. Суворов и его войска в сражении при Цюрихе не участвовали и только 21 сентября начали наступление из Северной Италии через Южную Швейцарию к Цюриху на соединение с корпусом Римского-Корсакова. Здесь имеется в виду бой у Чертова моста через реку Рейс.25 сентября 1799 г. После взятия французской позиции и преодоления Рейса по восстановленному мосту Суворов 27 сентября вышел к Люцернскому озеру южнее Цюриха, где узнал о поражении и отступлении Римского-Корсакова. Оттуда русские войска начали с тяжелыми арьергардными боями отступление в восточном направлении через непроходимые горы и 8 октября вышли из окружения, а затем отступили в Австрию.

Общие потери русских в Швейцарском походе Суворова составили 5 тысяч человек (из 20 тысяч).

… Вследствие побед при Штоккахе в Германии, при Маньяно в Италии, у Треббии и при Нови австрийские войска стояли у подножия Альп… — Штокках, Маньяно — см. примеч. к гл. CXXXI.

Треббия — см. примеч. к гл. CXXXVI.

Нови — см. примеч. к гл. CXXIV.

… Вар, наша древняя граница, оказался под угрозой. — Вар — небольшая река в Юго-Восточной Франции; впадает в Средиземное море; прилегающие к реке земли образуют территорию одноименного французского департамента; по Вару еще во времена Древнего Рима проходила граница между провинциями Цизальпинская Галлия (Галлия, лежащая по эту сторону Альп, территория современной Северной Италии) и Трансальпийская Галлия (Галлия, лежащая по другую сторону Альп, историческая предшественница Франции). В XVIII в. (до 1792 г.) Вар служил границей между Францией и Савойей. Осенью 1799 г. после поражений в Северной Италии остатки французских войск сосредоточились восточнее Вара на Ривьере; им противостояли превосходящие силы австрийцев. Таким образом, старая граница и департамент Вар были под угрозой вторжения.

… Рим и Папская область снова оказались в руках Буркарда и Пронио… — Буркард (или Бурхард), Эммануэль (1744–1820) — швейцарский офицер-наемник во Франции; в 1787 г. был послан инструктором в Неаполь, где сделал блестящую карьеру: генерал-лейтенант в 1799 г., в 1801 г. военный губернатор Апулии, с 1802 г. вице-король Сицилии, а с 1815 г. генералиссимус (главнокомандующий) Королевства обеих Сицилий.

… прибыло с Мальты с попутным ветром, дующим от мыса Бон… — Мыс Бон (соврем. Эт-Тиб) — мыс на африканском берегу Средиземного моря в самой узкой его части на северо-востоке Туниса.

… имеет основание думать, что на одном из них находится генерал Бонапарт. — Бонапарт покинул Египет 23 августа 1799 г. и высадился в Южной Франции 9 октября.

… Между Сицилией и мысом Бон… оставив полевому борту Пантеллерию. — Пантеллерия — небольшой итальянский остров в Средиземном море, между Тунисом и Сицилией.

… Около тридцати семи градусов северной широты и девяти градусов и двадцати минут восточной долготы… — Эти координаты приходятся не на море, а на сушу (территория Туниса, близ города Матир).

… Сэр Сидней Смит блокирует порт Александрии… — Смит, сэр Уильям Сидней (1764–1840) — английский адмирал; в 1793 г. участвовал в операции против Тулона; в 1799 г. командовал морскими силами, действовавшими против французов во время Египетской экспедиции Бонапарта.

… к югу от мыса Пассеро меня внезапно настиг порыв северо-восточного ветра. — Пассеро — мыс на юго-восточной оконечности Сицилии.

… направил шхуну к острову Мареттимо… — См. примеч. к гл. CXXIX.

… один называется «Мюирон», другой «Каррер» … Это имена людей… — Мюирон, Жан Батист де (1774–1796) — французский офицер-дворянин, присоединившийся к Революции, сын генерала старого порядка; участник войны Республики с первой антифранцузской коалицией; был в Италии адъютантом Бонапарта и закрыл его своим телом в сражении при Арколе, где был убит.

«Каррер» — второй фрегат флотилии, доставившей Бонапарта во Францию (сам генерал находился на «Мюироне»); построен в Венеции, так же как и фрегат «Мюирон», имя которому дал Бонапарт.

CLXXXV

… кто освободится первый, подождет другого на площади Четырех углов. — Площадь Четырех углов — небольшая восьмиугольная площадь в центре Палермо, примыкающая к улице Толедо; имеет такое оригинальное название потому, что на нее с четырех сторон выходят здания, фасады которых украшены аллегорическими изображениями времен года и статуями испанских королей и святых — покровителей Палермо; спроектирована в 1609 г.

… стояла на коленях … с распущенными волосами, с протянутыми руками, похожая на «Магдалину» Кановы… — Имеется в виду небольшая мраморная скульптура «Кающаяся Мария Магдалина», созданная Кановой в 1794–1796 гг. Скульптор изобразил святую сидящей на коленях; руки у нее протянуты вдоль бедер, а волосы заплетены в косу. Статуя находится во дворце Бьянко в Генуе, а ее авторское повторение (1809) в Эрмитаже в Санкт-Петербурге.

… ждала в той позе, в какой женщина, взятая в прелюбодеянии, ожидала Иисуса Христа. — См. примеч. к гл. XV.

CLXXXVI

… симпатические флюиды молодости пересеклись с магнетическими токами влюбленных. — Симпатический (гр. sympathies) — чувствительный, восприимчивый к влиянию.

Флюид (лат. fluidus — «текучий») — по представлениям XVIII в., гипотетическая тончайшая жидкость, наличием которой объясняли явления тепла, магнетизма, электричества; здесь имеется в виду другое значение флюида — некого «психического тока», излучаемого человеком.

… вытащил лесу, на которой, по счастью, повис кальмар… — Кальмары — морские моллюски из класса головоногих; распространены преимущественно в тропиках; некоторые их виды съедобны.

CLXXXVII

… стрелял перепелов в садах Багерии… — Багерия — небольшой курортный город в 12 км восточнее Палермо на морском берегу; место, где расположены летние загородные виллы аристократии.

CLXXXVIII

… направился вместе с ним вдоль по набережной к Марине. — Марина (соврем. Форо Умберто I и Форо Италико) — набережная в Палермо, на косе, уходящей в море: популярное место прогулок, откуда открывается живописный вид на окрестности.

… один из матросов, провансалец родом, приготовил буйабес… — Буйабес — провансальское кушанье, острая и пряная рыбная похлебка, иногда приготовленная с вином.

CXCI

… погрузился в звуки «Matrimonimo segreto», шедевра бедняги Чимарозы, который только что умер в Венеции от страха, что его повесят в Неаполе. — Это анахронизм: Чимароза (см. примеч. к предисловию) умер позже, 11 января 1801 г.

… вернулись вовремя, чтобы услышать «Pria che spunti l’aurora». — «Pria che spunti l’aurora» — партия из оперы Д. Чимарозы «Тайный брак».

CXCII

… силы наши иссякают и нам придется, как Божественному учителю нашему, трижды упасть на дороге, изнемогая под тяжестью своей ноши. — Имеется в виду шествие Иисуса (в евангелиях он называется также и Учителем) к месту казни на Голгофу. В евангелиях не говорится, что Иисус трижды падал на этом пути, сказано только, что крест, на котором был распят Христос, нес за него некий Симон Киринеянин (Матфей, 27: 32; Марк, 15: 21; Лука, 23: 26). В евангелии от Иоанна (19: 17), однако, говорится, что Иисус нес свой крест сам.

Описание крестного пути Христа, основанное на апокрифах, Дюма дал в своем романе «Исаак Лакедем»; там рассказано, как Христос трижды падал под тяжестью своей ноши.

… Бог Страшного суда! Бог мститель! Бог Микеланджело! — Имеется в виду «Страшный суд» — одна из фресок Микеланджело (см. примеч. к гл. XXXIX), которыми расписаны в 1534–1541 гг. алтарная стена и плафон Сикстинской капеллы — домашней церкви Ватиканского дворца.

… заранее окутает ее смертной плащаницей. — То есть погребальным покровом. Собственно плащаницей в христианстве называется одна из величайших ее святынь, полотняная ткань, в которую святой Иосиф Аримафейский завернул снятое с креста тело Иисуса (Матфей, 27: 59; Марк, 15: 46; Лука, 23: 53; Иоанн, 19: 40) и на которой отпечаталось его лицо.

… напротив маленькой церкви Святого Креста… — См. примеч. к гл. L.

… где был некогда обезглавлен Конрадин. — См. примеч. к гл. XXVIII.

… Предаю себя в руки твои, Господи! — Этот возглас является воспроизведением предсмертной формулы христианина, которая восходит, согласно евангелию от Луки (23: 46), к предсмертному воплю Иисуса на кресте: «Отче! в руки твои предаю дух мой».

… Бонапарт … обманул бдительность Кейта и 8 октября высадился во Фрежюсе… — Фрежюс — небольшой город и порт на Средиземном море в Юго-Восточной Франции в департаменте Вар; около Фрежюса 8 октября 1799 г. высадился Наполеон, вернувшись из Египта.

… 9 ноября он произвел государственный переворот, известный под названием 18 брюмера. — 18–19 брюмера VIII года Республики (9–10 ноября 1799 г.) генерал Бонапарт совершил государственный переворот: фактически ниспровергнув республиканский строй, он установил режим личной власти, т. н. Консульство.

… 14 июня следующего года, выиграв битву при Маренго и подписав мир с Австрией и Обеими Сицилиями, он потребовал от Фердинанда прекратить казни… — На следующий день после сражения при Маренго (см. примеч. к гл. LXXXII) между австрийцами и французами было подписано перемирие на пять месяцев, и военные действия возобновились только в конце 1800 г. Вслед за новыми поражениями австрийцев между Францией и Австрией было заключено новое перемирие в Тревизо в Италии (15 января 1801 г.) и в Штейере в Германии (25 декабря 1800 г.). 9 февраля 1801 г. был подписан Люневильский мирный договор, согласно которому Австрия уступала Франции Бельгию и Люксембург, значительную часть своих итальянских владений, признавала вассальные по отношению к Франции республики в Голландии, Швейцарии и Италии и французскую границу в Германии по Рейну.

Военные действия между Францией и Королевством обеих Сицилии велись с конца 1800 г. в Тоскане, куда неаполитанская армия вступила, двигаясь в Северную Италию на помощь австрийцам. Потерпев поражение, войска Фердинанда отступили к своим границам. 6 февраля 1801 г. в Фолиньо было заключено перемирие, согласно которому Неаполитанское королевство закрывало свои порты для английских кораблей и передавало французам город и порт Таранто. Окончательный мирный договор был подписан 18 марта 1801 г. во Флоренции; он в основном подтверждал условия соглашения в Фолиньо. Монархия Бурбонов сохранялась, 10 тысяч французских солдат занимали города Отранто, Таранто и Бриндизи. В итоге Королевство обеих Сицилии целиком оказывалось под французским контролем.

… злодеяния отцов пали на голову сыновей до третьего и четвертого колена. — Эти положения высказал Бог израильский пророку Моисею. Они содержатся в книгах Исход (34: 7) и Второзаконие (5: 9).

Приложение

… сообщение об интересном обмене письмами, который состоялся недавно между ним и дочерью г-жи Сан Феличе. — Мария Эммануэла делли Монти Сан Феличе — дочь реальной Луизы Сан Феличе, супруга знаменитого итальянского врача Луиджи Петаньо.

… редактору газеты «L’Indipendente», которую г-н Александр Дюма издавал в Неаполе… — «L’Indipendente» («Независимый») — газета, издававшаяся Дюма на французском и итальянском языках во время его пребывания в Неаполе в 1860–1864 гг.; выходила с 11.09.1860, с перерывом между 18.05.1861 и 15.05.1863.

… заметка, подписанная А.Г. [Адольф Гужон]… — Гужон, Адольф — сотрудник Дюма по «Независимому»; уезжая из Неаполя, Дюма поручил ему руководство этой газетой.

… в доме, примыкающем к приходской церкви Санта Анна ди Палаццо… — Церковь Санта Анна ди Палаццо («Святой Анны у Дворца») — находится в центре Неаполя; была заложена в 1562 г. членами религиозной общины Святого Таинства; первоначально называлась Санта Анна Веккья («Старая церковь Святой Анны»).

… в приходе Сан Либорио… — Это приход церкви Сан Либорио (великомученика, умершего в 397 г.; день его памяти 13 февраля), построенной в 1694 г. жителями квартала Карита в центре Неаполя, близ улицы Толедо, в качестве своего приходского храма; алтарь был украшен великолепным изображением небесного патрона церкви Позже храм святого Либорио соединился с соседней церковью Санта Мария делла Карита (1597) и составил с ней целый комплекс, в который входили также приют и коллеж для монахинь.

… утверждать в «Истории неаполитанских Бурбонов»… — Многотомная историческая хроника Дюма «Неаполитанские Бурбоны» (I Borboni di Napoli) вышла в свет в 1862–1863 гг.

… Фердинандо Ферри, волонтёра смерти в 1799 году и министра короля Фердинанда в 1848 году… — Фердинандо Ферри (1767–1857) — чиновник судебного ведомства; в 1799 г. заявил о приверженности Республике, что вызвало сомнения у людей, знавших о его усердной службе королю; возможно, именно стремление очиститься от выдвигаемых против него обвинений заставило Ферри открыть тайну, доверенную ему Луизой Сан Феличе; после поражения революции восемь месяцев провел в тюрьме и около двух лет, до декабря 1801 г., находился в изгнании, а затем вернулся в Неаполь; во время второй французской оккупации Ферри сначала не участвовал в общественной жизни, но в 1806 г. принял предложенную ему должность заместителя интенданта одного из районов Неаполя и занимал ее более десяти лет; возвращение Бурбонов способствовало его новым служебным успехам: начав с должности советника Счетной палаты, через два десятилетия он стал ее президентом, а в 1841 г. получил пост министра финансов.

… Это святая Тереза и святой Августин… — См. примеч. к гл. XCVIII.

… пресловутый Ватия, чья башня вздымается у озера Фузаро, тот, о ком Сенека сказал: «О Vatia, solus scis vivere!» — Сенека, Луций Анней (ок. 4 до н. э. — ок. 65 н. э.) — римский философ и писатель. О Сервилии Ватии Сенека вспоминает в своих «Нравственных письмах к Луцилию». Сервилий Ватия избрал для себя жизнь спокойную и бездеятельную, вызывавшую зависть многих людей, говоривших: «О Ватия, ты один умеешь жить!» Сенека же считал такую жизнь бесцельной и постыдной: «Он умел не жить, а прятаться» (LV, 3).

Фузаро — озеро к западу от Байского залива.

… если человек не является Кальдероновым доном Гутьерре, он становится Мольеровым Жоржем Данденом. — Дон Гутьерре — персонаж драмы испанского драматурга Педро Кальдерона (1600–1681) «Врач своей чести»; ошибочно заподозрив свою жену в неверности, он тайно, с помощью лекаря, убивает ее.

Жорж Данден — действующее лицо комедии Мольера (см. примеч. к гл. XXXI) «Жорж Данден, или Одураченный муж».

… единственный Элизиум, где воскресают Дидона и Вергилий, Франческа и Данте, Эрминия и Данте… — Элизиум — Елисейские поля, в античной мифологии благодатное место, где блаженствуют после смерти избранники богов.

Дидона — см. примеч. к гл. III.

Франческа да Римини, жена Джованни Малатеста, стала возлюбленной его брата Паоло и была убита мужем. Франческа да Римини стала знаменита благодаря «Божественной комедии», в которой Данте («Ад», V) рассказал ее историю.

Эрминия — см. примеч. к гл. XVIII.

Сен-Гратьен — небольшой город во Франции вблизи Парижа в северном направлении; Дюма жил там на вилле «Катина» с мая по декабрь 1864 г.

Примечания

1

Бежим! Бежим! (ит.)

2

«Господи, я недостоин» (лат.).

3

«Морской конь» (англ.).

4

«Стремительный» (англ.).

5

А. Ламартин, «Нельсон», I, 11.

6

«Боже, храни короля!» (англ.)

7

«Тебе Бога [хвалим]» (лат.).

8

Пурпуроносец (ит.).

9

Перевод Ю. Денисова.

10

Белые (ит.).

11

Святая вера (ит.).

12

Любознательные (гр.).

13

Итальянское название гильотины. (Примеч. автора.)

14

Достославный синьор (ит.).

15

Автор был знаком с Николино Караччоло, о котором здесь идет речь. В 1860 году он жил все в том же доме, где и умер в 1863 году восьмидесяти трех лет от роду. (Примеч. автора.)

16

Кампиери (ит.).

17

«Аве, Мария!» (лат.)

18

Излишне напоминать, что Сан Феличе по-итальянски значит «святой счастливец». (Примеч. автора.)

19

Насчет изучения руки смотрите книгу моего превосходного друга Дебарроля. (Примеч. автора.)

20

«Смерть» (ит.).

21

Матушка (ит.).

22

Имя палача в Неаполе в ту пору. (Примеч. автора.)

23

«Из глубин» (лат.).

24

Излишне напоминать, что эта королева, несмотря на то же имя, не имеет ничего общего, кроме родства, с достойной всяческого уважения королевой Марией Амелией, вдовой короля Луи Филиппа. (Примеч. автора.)

25

Счастливый край (ит.).

26

Среднее сословие (ит.).

27

Тише! Тише! (ит.)

28

«Дорогой Николино» (ит.).

29

Мостовая (ит.).

30

Черт побери Мадонну! (ит.)

31

Мадонна Кармельская! (ит.)

32

В стороне (лат.).

33

Дурачок (ит.).

34

Наемная карета (ит.).

35

Хвала святому Януарию! (ит.)

36

В Неаполе называют «эспозито» («подкинутым») всякого ребенка, сданного родителями в приют Аннунциаты, куда поступают все неаполитанские найденыши. (Примеч. автора.)

37

Букв.: «в мире» (лат.).

38

Достояние (ит.).

39

Так неапольское простонародье называет ослов. Излишне пояснять, что дуракам предоставлена привилегия делить с ними это прозвище. (Примеч. автора.)

40

Переулок Вздохов-из-Бездны. (Примеч. автора.)

41

Так зовут в Неаполе агентов тайной полиции. (Примеч. автора.)

42

Ученые расходятся в мнении на этот счет: одни утверждают, что Исаак — сын Лодевейка, другие считают Исаака его племянником. (Примеч. автора.)

43

«Римская история Евтропия, в 10 кн.» (лат.).

44

«Французский кондитер» (фр.).

45

«Ни один без другого» (лат.).

46

«Не выходя из-под оливы» (лат.).

47

Хвала святому Франциску! (ит.)

48

Так в Неаполе называют мюскаденов, щёголей, денди и т. п. (Примеч. автора.)

49

Суждения (ит.).

50

Здесь нам Мурена свой дом предложил, Капитон — угощенье (лат.). — Гораций, «Сатиры», I, 5, 38. — Перевод М. Дмитриева.

51

Город Мамурры (лат.).

52

«Отдых Горация» (ит.).

53

Так называют в Южной Италии младших служителей церкви. (Примеч. автора.)

54

При поединках на ножах, столь обычных в Южной Италии, нередко заранее уславливаются, на сколько дюймов в глубину может вонзиться нож; в таком случае нужную длину лезвия определяют при помощи куска пробковой коры, который насаживают на нож каждого из противников. (Примеч. автора.)

55

Крестьяне (ит.).

56

Знаменитый артист (ит.).

57

Правители (ит.).

58

Хищноокий (ит.).

59

Нерушимая скала Капитолия (лат.). — Вергилий, «Энеида», IX, 448.

60

Римский гражданин (лат.).

61

Гораций, много в мире есть того,// Что вашей философии не снилось (англ.). — «Гамлет», I, 5. Перевод Б. Пастернака.

62

Перевод Ю. Денисова.

63

«Ромео и Джульетта», IV, 3. — Перевод Б. Пастернака.

64

Перевод Ю. Денисова.

65

На животном (лат.).

66

Кровопускатели (ит.).

67

Молчать! (ит.)

68

Мы не меняем в письме Нельсона ни единого слога, ибо оно представляет собою исторический документ первостепенной важности: именно это письмо побудило Фердинанда IV начать войну с Францией. (Примеч. автора.)

69

Неаполь и Рим (ит.).

70

Святая лестница (ит.).

71

Как днем (ит.).

72

Автор пишет эти строки, имея перед глазами гравюру того времени, изображающую въезд в Рим несчастных консулов. Излишне говорить, что в четырех-пяти последних главах мы ни разу не отклонились от фактов истории. (Примеч. автора.)

73

Грубые шутки (ит.).

74

Сторожевые лодки (ит.).

75

Слава Мадонне! (ит.)

76

Горе побежденным! (лат.)

77

Горе победителям! (лат.)

78

Французская ярость (ит.).

79

«Тайный брак» (ит.).

80

Черт побери святого Януария! (ит.)

81

Черт! (ит.)

82

Удираем! (ит.)

83

Черт возьми! (ит.)

84

Кабриолет (ит.).

85

Воочию (лат.).

86

Как на трупе (лат.).

87

Приведем точные слова Нельсона: «The Napolitan officers have not lost much honour, for God knows they had but little to lose; but they lost all they had»* («Письма и донесения Нельсона», т. III, с. 195). Впрочем, мы вскоре выскажем свое мнение о храбрости неаполитанцев в главе, где коснемся вопроса о храбрости коллективной и храбрости личной. (Примеч. автора.)

* «Неаполитанские офицеры много чести не потеряли, ибо Господу ведомо, что у них было мало чего терять; но потеряли они все, что имели» (англ.).

88

«Прежде чем займется заря» (ит.). — «Тайный брак», II, 4.

89

Расин, «Ифигения», IV, 6.

90

Жизнь правде посвящать (лат.).

91

Разрешите? (ит.)

92

Чепец молчания (ит.).

93

Штука (ит.).

94

Мы не меняем ни единого слова в этом воззвании, самом, пожалуй, бесстыдном историческом документе из всех существующих в мире. (Примеч. автора.)

95

Трепка (ит.).

96

Хлопушки (ит.).

97

Надеемся, будет сочтено правильным, что в исторической части нашего повествования мы позволили себе привести подлинные имена действующих лиц, как уже поступили в отношении полковника Гуделя, адъютанта Клэ и как поступаем сейчас в отношении капитана Тремо. Эти имена служат доказательством, что мы ничего не выдумываем и не сгущаем краски намеренно. (Примеч. автора.)

98

Сен-Жермен-ан-Ле: Sanctus Germanus in Ledia. (Примеч. автора.)

99

Кладбище (ит.).

100

Не стоит говорить, что автор располагает всеми этими записками. (Примеч. автора.)

101

«Дневник принцессы Марии Антонии». (Примеч. автора.)

102

Кресло (ит.).

103

Чтобы рассказывать, а не доказывать (лат.).

104

Мы можем смело сказать, что этим руководителем якобинцев был не Чирилло, не Скипани, не Мантонне, не Веласко и не Этторе Карафа, поскольку в 1803 году, когда Бартоломео N… писал свою книгу, четверо первых были повешены, а последний обезглавлен. (Примеч. автора.)

105

«Об обязанностях» (лат.).

106

«Королевский приют» (ит.).

107

В минуту кончины (лат.).

108

Среднее сословие (ит.).

109

Кладбище (ит.).

110

Мы приводим дословно выражение генерала Шампионне. (Примеч. автора.)

111

Кровь Христова! (ит.)

112

«День сей, день гнева» (лат.).

113

Дурачок (ит.).

114

Мучительная смерть (ит.).

115

«Корриколо», глава XX, «Святой Януарий и его свита».

116

«Я вас!» (лат.).

117

Непреложное (лат.).

118

Чудо свершилось! (ит.)

119

Мы приводим все эти документы в подлиннике; их нет ни в одном историческом труде, ибо они были извлечены из тайников, где оставались скрытыми в течение шестидесяти четырех лет. (Примеч. автора.)

120

Аминь! (лат.)

121

Я сам видел приписку короля на этом прошении об отставке. (Примеч. автора.)

122

Шестьдесят тысяч франков. (Примеч. автора.)

123

«Эротическая Библия» (гр.).

124

Вторым «я» (лат.).

125

«Сим победиши!» (лат.)

126

Регийский столп (лат.).

127

Зверинец бедных (ит.).

128

Соблюдение порядка (ит.).

129

У. Шекспир, «Юлий Цезарь», II, 2.

130

Парень (ит.).

131

Черт побери Мадонну! (ит.)

132

«Родные края покидаем» (лат.). — «Буколики», I, 3.

133

«Le Moniteur universel», № 174 от 14 марта 1799 г.

134

Читателю известно, что в исторической части нашего повествования мы сообщали одни точные факты; мы ничего не выдумываем и ни о чем не умалчиваем. (Примеч. автора.)

135

Пурпуроносец (ит.).

136

Репки (ит.).

137

«Морской конь» (англ.).

138

Излишне говорить, что мы не изменяем ни одной буквы в этой записке и ограничиваемся тем, что даем ее буквальный перевод. (Примеч. автора.)

139

Тем, кто сомневается в симпатии Фердинанда I к каторжникам, мы ответим выдержкой из одного письма кардинала Руффо: «В Чивитавеккья наши славные каторжники продолжают защищаться, и французы, объединившись с цизальпинцами и двинувшись на приступ, были храбро ими оттеснены. Один только святой император не двигается с места». P.S. от 10 мая 1799 г. (Примеч. автора.)

140

Об этом поступке, столь смелом и столь успешно закончившемся, мне рассказал генерал Эксельманс, который, будучи в то время адъютантом, принимал участие в подвиге сорока пловцов и вторым вошел в малый форт. (Примеч. автора.)

141

«Конец Польше!» (лат.)

142

Волынщики (ит.).

143

Непорочное зачатие (ит.).

144

Рождество (ит.).

145

Излишне говорить, что это послание скопировано с оригинала и, как все материалы, которые мы здесь приводим, переведено со строжайшей точностью. (Примеч. автора.)

146

Впоследствии французская королева. (Примеч. автора.)

147

Перед нами одно из таких прошений, подписанное человеком, который впоследствии стал министром Фердинанда II. (Примеч. автора.)

148

«Боже, спаси короля» (лат.).

149

«Боже, спаси республику» (лат.).

150

Читатель увидит, что эта формальность не остановила Нельсона, когда дело коснулось суда над Караччоло. (Примеч. автора.)

151

Будь я проклят! (англ.)

152

Точно так же при папе Пие IX был искалечен легатом Феллетти капеллан Гарибальди Уго Басси, перед тем как его расстреляли австрийцы. Он благословил своих убийц окровавленной рукой, и от сильного взмаха руки при благословении лица его палачей залил поток крови. (Примеч. автора.)

153

Дословно: ad una nazione cosi vile e egoista.* (Примеч. автора.)

* Нации столь низкой и себялюбивой (ит.).

154

Королева тогда еще не знала, что Роккаромана искупил измену, в которой она его обвиняла, другою изменою. (Примеч. автора.)

155

Мы опускаем строк пятнадцать, в которых королева настойчиво твердит, что необходимы жесткие кары. (Примеч. автора.)

156

Перевод Ю. Денисова.

157

Перевод Ю. Денисова.

158

Посыльный (ит.).

159

Улочки (ит.).

160

Чтобы читатель не подумал, что мы просто смакуем ужасы, процитируем различные источники, из которых почерпнуты эти подробности.

«Среди прочего, — говорит Бартоломео Нардини в «Памятных записках для изучения истории неаполитанских революций», представляющих собою свидетельство очевидца, — кардинал велел смастерить множество веревочных петель и подбросить их в дома, чтобы придать этой лжи видимость правдоподобия. Молодые горожане, которых принудили записаться в национальную гвардию, успели убежать, одни — перерядившись в женское платье, другие — в одежду лаццарони, и прятались в самых бедных домах, думая, что там им грозит наименьшая опасность. Но те, кому удалось неузнанными пробраться через толпу, не находили хозяев, согласных их принять. Люди слишком хорошо знали, что дома, где будут найдены беглецы, обречены на пожар и разграбление. Брат запирал дверь перед братом, жена — перед мужем, родители — перед детьми. Нашелся в Неаполе такой изверг-отец, который, чтобы доказать свою приверженность роялистской партии, собственноручно предал в руки черни сына, которого никто не преследовал, — иными словами, соорудил себе броню из крови своего чада. Несчастные беглецы, не найдя никого, кто согласился бы предоставить им убежище, прятались в городской клоаке, где встречали других несчастных, вынужденных скрываться там, как и они; по ночам голод выгонял их оттуда на поиски пищи. Лаццарони поджидали их в засаде, хватали и предавали мучительной смерти, а потом отрубали у искалеченных трупов головы и относили их к кардиналу Руффо».

А теперь послушайте еще:

«Во время осады замков и города, — рассказывает историк Куоко, тот самый, кого король в письме к кардиналу Руффо безоговорочно приговорил к смерти, — неаполитанский народ творил даже по отношению к женщинам такие варварства, которые приводят в содрогание и кажутся необъяснимыми. На городских площадях сложили костры, в них бросали живых или умирающих людей, а потом пожирали их поджаренную плоть».

Заметьте, что это рассказывает не кто иной, как Винченцо Куоко, автор «Исторического очерка революционных событий в Неаполе», — иными словами, один из самых выдающихся неаполитанских юристов. Несмотря на распоряжение Фердинанда, ему удалось избежать и зверств черни и последовавшей затем судебной расправы. Шесть лет он провел в изгнании, вернулся на родину вместе с королем Жозефом; в пору правления Мюрата был министром и впал в безумие от страха, когда после падения Мюрата принц Леопольдо потребовал, чтобы он представил свой «Исторический очерк»!

Другой автор, уже анонимный, озаглавивший свою книгу «Опасности, которые мне довелось пережить», рассказывает, как он, переодетый женщиной, укрылся в одном доме, где ему соблаговолили оказать гостеприимство, и там познакомился с кюре Ринальди, а тот, не умея писать, под пыткой заставил его сочинить памятку для короля Фердинанда, в которой испрашивал у его величества милости для себя — назначения управителем Капуа, причем в доказательство неоспоримых прав на этот пост перечислял свои заслуги: он, якобы, раз пять-шесть пожирал якобинцев, в частности однажды пожрал руку младенца, вырванного из чрева убитой матери.

Можно было бы составить особую книгу из простых рассказов о страданиях, которым подвергали патриотов, муках, делающих честь воображению неаполитанских лаццарони и не числящихся ни в арсенале инквизиции, ни в реестрах пыток, применяемых краснокожими индейцами. (Примеч. автора.)

161

«Палач! Палач!» (ит.)

162

Ручеек (ит.).

163

«Малага всегда Малага» (исп.).

164

Бог из машины (лат.).

165

Щебенка (ит.).

166

Сады (ит.).

167

«Идущие на смерть приветствуют тебя!» (лат.)

168

Поскольку все дальнейшее является серьезным обвинением и чернит память Нельсона, снова напоминаем, что все приведенные нами письма, вплоть до кратчайшей записки, представляют собою подлинные исторические документы. В случае необходимости мы могли бы представить автографии этих писем, находящиеся в нашем распоряжении. (Примеч. автора.)

169

Таково было название нового судна Нельсона, которое снискало печальную славу 29 июня 1799 года. (Примеч. автора.)

170

Караччоло Серджиани, любовник королевы Джованны, имел неосторожность во время ссоры со своей царственной любовницей дать ей пощечину; в отместку за такое оскорбление королевского величества ему ударом топора раскололи голову. (Примеч. автора.)

171

Вергилий, «Энеида», II, 49.

172

Безмерно блаженны — когда б они счастье свое сознавали! — жители сел (лат.). — Вергилий, «Георгики», II, 458–459.

173

«Мелкими и ничтожными интригами» Нельсон называет настояния кардинала соблюдать договор, а «глупыми жалобами» — требования патриотов! Это доказывает, какую цену придавал Нельсон обещаниям королей и человеческим жизням. (Примеч. автора.)

174

Два слова об этом юноше: он не играет никакой роли в нашем повествовании, но история его конца помогает вообразить меру падения некоторых душ в ту эпоху. Ему отрубили голову, хотя он едва достиг шестнадцати лет. Через неделю после казни его отец дал званый обед судьям сына! (Примеч. автора.)

175

«Боже, храни короля» (англ.).

176

Поскольку эту историю с уменьшением наградных палачу могут счесть нашим вымыслом, процитируем слова того же историка Куоко: «Первой заботой Гвидобальди было договориться с палачом. Ввиду внушительного количества тех, кого он собирался обезглавить, жалованье в десять дукатов за казнь, которое требовал палач в силу давно существовавшего соглашения, казалось ему чрезмерным. Он рассудил, что если предложить палачу помесячное жалованье вместо отдельных выплат, то это приведет к значительной экономии, ибо он подсчитал, что палачу придется работать каждый день в течение, по меньшей мере, десяти или двенадцати месяцев». (Примеч. автора.)

177

Может быть, будет нам впредь об этом сладостно вспоминать (лат.). — Вергилий, «Энеида», I, 203. Перевод С. Ошерова под редакцией Ф. Петровского.

178

«Вере и Добродетели» (лат.).

179

Вот черт! (ит.)

180

Вяленая треска (ит.).

181

«Тайный брак» (ит.).

182

«Одетый в сукно» («vestito di panno») — знак аристократизма, перед которым преклонялись неаполитанцы в прошлом столетии. (Примеч. автора.)

183

«Прежде чем взойдет заря» (ит.).

184

«Независимый» (ит.).

185

«По поводу романа „Сан Феличе“» (ит.).

186

«О Ватия, один ты умеешь жить!» (лат.) — «Письма к Луцилию», LV, 3.

Content

Александр Дюма
САН ФЕЛИЧЕ

Предисловие

I ФЛАГМАНСКАЯ ГАЛЕРА

II ГЕРОЙ НИЛА

III ПРОШЛОЕ ЛЕДИ ГАМИЛЬТОН

IV ПРАЗДНЕСТВО УЖАСА

V ДВОРЕЦ КОРОЛЕВЫ ДЖОВАННЫ

VI ПОСЛАНЕЦ РИМА

VII СЫН ПОКОЙНИЦЫ

VIII ПРАВО УБЕЖИЩА

IX КОЛДУНЬЯ

X ПРЕДСКАЗАНИЕ

XI ГЕНЕРАЛ ШАМПИОННЕ

XII ПОЦЕЛУЙ МУЖА

XIII КАВАЛЕР САН ФЕЛИЧЕ

XIV ЛУИЗА МОЛИНА

XV ОТЕЦ И ДОЧЬ

XVI ГОД ИСПЫТАНИЯ

XVII КОРОЛЬ

XVIII КОРОЛЕВА

XIX ОСВЕЩЕННАЯ КОМНАТА

XX ТЕМНАЯ КОМНАТА

XXI ВРАЧ И СВЯЩЕННИК

XXII ГОСУДАРСТВЕННЫЙ СОВЕТ

XXIII ГЕНЕРАЛ БАРОН КАРЛ МАКК

XXIV ОСТРОВ МАЛЬТА

XXV ДОМАШНИЙ УКЛАД УЧЕНОГО

XXVI ДВОЕ РАНЕНЫХ

XXVII ФРА ПАЧИФИКО

XXVIII СБОР ПОЖЕРТВОВАНИЙ

XXIX АССУНТА

XXX ДВА БРАТА

XXXI ГЛАВА, В КОТОРОЙ ПОЯВЛЯЕТСЯ ГАЭТАНО МАММОНЕ

XXXII КАРТИНА ЛЕОПОЛЬДА РОБЕРА

XXXIII ФРА МИКЕЛЕ

XXXIV ПУСТОМЕЛЯ И ТРЯПКА

XXXV ФРА ДЬЯВОЛО

XXXVI ДВОРЕЦ КОРСИНИ В РИМЕ

XXXVII ДЖОВАННИНА

XXXVIII АНДРЕА БЕККЕР

XXXIX КЕНГУРУ

XL ЧЕЛОВЕК ПРЕДПОЛАГАЕТ…

XLI АКРОСТИХ

XLII САПФИЧЕСКИЕ СТРОКИ

XLIII … А БОГ РАСПОЛАГАЕТ

XLIV РОЖДЕСТВЕНСКИЕ ЯСЛИ КОРОЛЯ ФЕРДИНАНДА

XLV ПОНТИЙ ПИЛАТ

XLVI ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ИНКВИЗИТОРЫ

XLVII ОТЪЕЗД

XLVIII НЕСКОЛЬКО СТРАНИЦ ИСТОРИИ

XLIX ДИПЛОМАТИЯ ГЕНЕРАЛА ШАМПИОННЕ

L ФЕРДИНАНД В РИМЕ

LI ФОРТ СВЯТОГО АНГЕЛА ЗАГОВОРИЛ

LII ВНОВЬ ПОЯВЛЯЕТСЯ НАННО

LIII АХИЛЛ У ДЕИДАМИИ

LIV СРАЖЕНИЕ

LV ПОБЕДА

LVI ВОЗВРАЩЕНИЕ

LVII ТРЕВОГИ НЕЛЬСОНА

LVIII ВСЕ ПОТЕРЯНО, ДАЖЕ ЧЕСТЬ

LIX ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО НАЧИНАЕТ С ТОГО, ЧТО НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕТ, А КОНЧАЕТ ТЕМ, ЧТО НИЧЕГО НЕ ПОНЯЛ

LX ВАННИ ДОСТИГАЕТ НАКОНЕЦ ЦЕЛИ, К КОТОРОЙ ОН ТАК ДОЛГО СТРЕМИЛСЯ

LXI УЛИСС И ЦИРЦЕЯ

LXII ДОПРОС НИКОЛИНО

LXIII АББАТ ПРОНИО

LXIV УЧЕНИК МАКИАВЕЛЛИ

LXV В ОЖИДАНИИ ЧИНА ПОЛКОВНИКА МИКЕЛЕ-ДУРАЧОК СТАНОВИТСЯ КАПИТАНОМ

LXVI ЛЮБОВНИЦА-СУПРУГА

LXVII ДВА АДМИРАЛА

LXVIII НЕКОТОРЫЕ СООБРАЖЕНИЯ О РАЗНИЦЕ МЕЖДУ НАРОДАМИ СВОБОДНЫМИ И НАРОДАМИ САМОСТОЯТЕЛЬНЫМИ

LXIX РАЗБОЙНИКИ

LXX ПОДЗЕМНЫЙ ХОД

LXXI ЛЕГЕНДА ГОРЫ КАССИНО

LXXII БРАТ ДЖУЗЕППЕ

LXXIII ОТЕЦ И СЫН

LXXIV ОТВЕТ ИМПЕРАТОРА

LXXV БЕГСТВО

LXXVI СЕРЬЕЗНАЯ ССОРА МЕЖДУ МИКЕЛЕ И БЕККАЙО

LXXVII РОК

LXXVIII СУД БОЖИЙ

LXXIX ПЕРЕМИРИЕ

LXXX ТРИ ПАРТИИ В НЕАПОЛЕ В НАЧАЛЕ 1799 ГОДА

LXXXI ГДЕ СЛУЧАЕТСЯ ТО, ЧТО ДОЛЖНО БЫЛО СЛУЧИТЬСЯ

LXXXII КНЯЗЬ МОЛИТЕРНО

LXXXIII НАРУШЕНИЕ ПЕРЕМИРИЯ

LXXXIV КОМЕНДАНТ ЗАМКА САНТ’ЭЛЬМО СТАНОВИТСЯ ГУМАННЫМ

LXXXV ДИПЛОМАТИЧЕСКОЕ ИСКУССТВО КОМЕНДАНТА ЗАМКА САНТ’ЭЛЬМО

LXXXVI ЗАПИСКА

LXXXVII КАК ФРАНЦУЗСКОЕ ЗНАМЯ ПОЯВИЛОСЬ НАД ЗАМКОМ САНТ’ЭЛЬМО

LXXXVIII КАВДИНСКОЕ УЩЕЛЬЕ

LXXXIX ПЕРВЫЙ ДЕНЬ

ХС НОЧЬ

XCI ВТОРОЙ ДЕНЬ

XCII ТРЕТИЙ ДЕНЬ

XCIII В ПРЕДДВЕРИИ ИСПЫТАНИЯ

XCIV ЧИТАТЕЛЬ ВОЗВРАЩАЕТСЯ В ДОМ-ПОД-ПАЛЬМОЙ

XCV ОБЕТ МИКЕЛЕ

XCVI СВЯТОЙ ЯНУАРИЙ, ПОКРОВИТЕЛЬ НЕАПОЛЯ И ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ НЕАПОЛИТАНСКИХ ВОЙСК

XCVII СВЯТОЙ ЯНУАРИЙ И ЕГО СВИТА. АВТОР ВЫНУЖДЕН ЗАИМСТВОВАТЬ ИЗ СВОЕЙ КНИГИ «КОРРИКОЛО» ГОТОВУЮ ГЛАВУ, НЕ НАДЕЯСЬ НАПИСАТЬ ЛУЧШЕ

XCVIII О ТОМ, КАК СВЯТОЙ ЯНУАРИЙ СОВЕРШИЛ СВОЕ ЧУДО И КАКОЕ УЧАСТИЕ ПРИНЯЛ В ЭТОМ ШАМПИОННЕ

XCIX ПАРТЕНОПЕЙСКАЯ РЕСПУБЛИКА

С БУРЯ

CI «АВАНГАРД» И «МИНЕРВА»

CII БУРЯ (Продолжение)

CIII О КАКОЙ МИЛОСТИ ПРОСИЛ ЛОЦМАН

CIV ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО В ПАЛЕРМО

CV НОВОСТИ

CVI КАК НАСЛЕДНЫЙ ПРИНЦ МОГ БЫТЬ В ОДНО И ТО ЖЕ ВРЕМЯ В СИЦИЛИИ И В КАЛАБРИИ

CVII ГРАМОТА КАРДИНАЛА РУФФО

CVIII ПЕРВЫЙ ШАГ К НЕАПОЛЮ

CIX ЭЛЕОНОРА ФОНСЕКА ПИМЕНТЕЛЬ

СХ АНДРЕА БЕККЕР

CXI ТАЙНА ЛУИЗЫ

CXII МИКЕЛЕ-ДУРАЧОК ЗАНИМАЕТСЯ ПРОПАГАНДОЙ

CXIII ВЕРНОСТЬ ЗА ВЕРНОСТЬ

CXIV МИКЕЛЕ-МУДРЕЦ

CXV СОМНЕНИЯ МИКЕЛЕ

CXVI АРЕСТ

CXVII АПОФЕОЗ

CXVIII НА СЦЕНУ ВОЗВРАЩАЕТСЯ ОДИН ИЗ НАШИХ СТАРЫХ ЗНАКОМЫХ

CXIX САНФЕДИСТЫ

CXX ГЛАВА, ГДЕ МНИМЫЙ ГЕРЦОГ КАЛАБРИЙСКИЙ ДЕЛАЕТ ТО, ЧТО ДОЛЖЕН БЫЛ СДЕЛАТЬ ГЕРЦОГ НАСТОЯЩИЙ

CXXI НИКОЛА АДДОНЕ

CXXII КОРШУН И ШАКАЛ

CXXIII ОРЕЛ И КОРШУН

CXXIV ОБВИНЯЕМЫЙ

CXXV АРМИЯ СВЯТОЙ ВЕРЫ

CXXVI НЕБОЛЬШИЕ ПОДАРКИ ПОДДЕРЖИВАЮТ ДРУЖБУ

CXXVII ЭТТОРЕ КАРАФА

CXXVIII СКИПАНИ

CXXIX САНФЕДИСТЫ ПЕРЕД АЛЬТАМУРОЙ

CXXX ЗНАМЯ КОРОЛЕВЫ

CXXXI НАЧАЛО КОНЦА

CXXXII ПРАЗДНИК БРАТСТВА

CXXXIII ФРАНЧЕСКО КАРАЧЧОЛО

CXXXIV МЯТЕЖНИК

CXXXV ИЗ КОГО СОСТОЯЛА КАТОЛИЧЕСКАЯ АРМИЯ СВЯТОЙ ВЕРЫ

CXXXVI ВЫСОЧАЙШАЯ ПЕРЕПИСКА

CXXXVII РУССКАЯ МОНЕТА

CXXXVIII ПОСЛЕДНИЕ ЧАСЫ

CXXXIX ГЛАВА, В КОТОРОЙ ЧЕСТНЫЙ ЧЕЛОВЕК ПРЕДЛАГАЕТ СОВЕРШИТЬ БЕСЧЕСТНЫЙ ПОСТУПОК, А ДРУГИЕ ЧЕСТНЫЕ ЛЮДИ ПО ГЛУПОСТИ ОТВЕРГАЮТ ЕГО

CXL НЕАПОЛИТАНСКАЯ МАРСЕЛЬЕЗА

CXLI СИМОНЕ БЕККЕР ПРОСИТ О МИЛОСТИ

CXLII ЛИКВИДАЦИЯ

CXLIII ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ

CXLIV АВАНПОСТЫ

CXLV ДЕНЬ 13 ИЮНЯ

CXLVI ДЕНЬ 13 ИЮНЯ (Продолжение)

CXLVII ДЕНЬ 13 ИЮНЯ (Окончание)

CXLVIII ЧТО СОБИРАЛСЯ ДЕЛАТЬ БЕККАЙО НА ВИА ДЕИ СОСПИРИ ДЕЛЛ’АБИССО

CXLIX НОЧЬ С 13 НА 14 ИЮНЯ

CL НОЧЬ С 13 НА 14 ИЮНЯ (Продолжение)

CLI НОЧЬ С 13 НА 14 ИЮНЯ (Окончание)

CLII ДЕНЬ 14 ИЮНЯ

XLIII ДЕНЬ 14 ИЮНЯ (Продолжение)

CLIV НОЧЬ С 14 НА 15 ИЮНЯ

CLV ПАДЕНИЕ СВЯТОГО ЯНУАРИЯ — ТОРЖЕСТВО СВЯТОГО АНТОНИЯ

CLVI ПОСЛАНЕЦ

CLVII ПОСЛЕДНЕЕ СРАЖЕНИЕ

CLVIII СВОБОДНАЯ ТРАПЕЗА

CLIX КАПИТУЛЯЦИЯ

CLX ИЗБРАННИКИ МЕСТИ

CLXI АНГЛИЙСКИЙ ФЛОТ

CLXII ЛЕСБИЙСКАЯ НЕМЕЗИДА

CLXIII КАРДИНАЛ И АДМИРАЛ

CLXIV ГЛАВА, В КОТОРОЙ КАРДИНАЛ ДЕЛАЕТ ВСЕ, ЧТО МОЖЕТ, ЧТОБЫ СПАСТИ ПАТРИОТОВ, А ПАТРИОТЫ ДЕЛАЮТ ВСЕ, ЧТО МОГУТ, ЧТОБЫ СЕБЯ ПОГУБИТЬ

CLXV РУФФО ИСПОЛНЯЕТ ДОЛГ ЧЕСТНОГО ЧЕЛОВЕКА, А СЭР УИЛЬЯМ ГАМИЛЬТОН ПОКАЗЫВАЕТ СВОЕ ДИПЛОМАТИЧЕСКОЕ МАСТЕРСТВО

CLXVI КАРФАГЕНСКОЕ ВЕРОЛОМСТВО

CLXVII ДВА ДОСТОЙНЫХ ПРИЯТЕЛЯ

CLXVIII ИМЕНЕМ ГОРАЦИО НЕЛЬСОНА

CLXIX КАЗНЬ

CLXX ГЛАВА, В КОТОРОЙ РОМАНИСТ ВЫПОЛНЯЕТ ДОЛГ ИСТОРИКА

CLXXI ЧТО ПОМЕШАЛО ПОЛКОВНИКУ МЕЖАНУ ВЫЙТИ ИЗ ФОРТА САНТ’ЭЛЬМО ВМЕСТЕ С САЛЬВАТО В НОЧЬ С 27 НА 28 ИЮНЯ

CLXXII ГЛАВА, В КОТОРОЙ ДОКАЗЫВАЕТСЯ, ЧТО БРАТ ДЖУЗЕППЕ ОБЕРЕГАЛ САЛЬВАТО

CLXXIII БЛАГОПОЛУЧНОЕ ПРИБЫТИЕ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА

CLXXIV ВИДЕНИЕ

CLXXV ОШИБКА, КОТОРУЮ СОВЕРШИЛ КАРДИНАЛ РУФФО

CLXXVI ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ДЕРЖИТ СВОЕ СЛОВО

CLXXVII КРОКОДИЛОВА ЯМА

CLXXVIII КАЗНИ

CLXXIX ТРИБУНАЛ В ОБИТЕЛИ МОНТЕ ОЛИВЕТО

CLXXX В ЧАСОВНЕ

CLXXXI ВОРОТА ЦЕРКВИ САНТ’АГОСТИНО АЛЛА ЦЕККА

CLXXXII КАК УМИРАЛИ В НЕАПОЛЕ В 1799 ГОДУ

CLXXXIII ЧТО ПРОИЗОШЛО В НЕАПОЛЕ ЧЕРЕЗ ТРИ МЕСЯЦА

CLXXXIV КАКИЕ НОВОСТИ ПРИВЕЗЛА ШХУНА «РАНЕР»

CLXXXV МУЖ И ЖЕНА

CLXXXVI МЕЛКИЕ ПРОИСШЕСТВИЯ ВОКРУГ ВЕЛИКИХ СОБЫТИЙ

CLXXXVII РОЖДЕНИЕ НАСЛЕДНОГО ПРИНЦА

CLXXXVIII ТОНИНО МОНТИ

CLXXXIX ГЛАВНЫЙ ТЮРЕМЩИК

CXC ПАТРУЛЬ

CXCI КОРОЛЕВСКОЕ ПОВЕЛЕНИЕ

CXCII МУЧЕНИЦА

ПРИЛОЖЕНИЕ

КОММЕНТАРИИ

Примечания