Кравцова Марина Валерьевна

Княжна Тараканова: Жизнь за императрицу

Марина Валерьевна Кравцова

Княжна Тараканова: Жизнь за императрицу

Пролог

Государыня Елизавета Петровна, дочь первого императора российского, вновь подошла к зеркалу, долго смотрела на отражение… Лет двадцать назад даже зеркало, казалось, льстило величественной русской красавице, а теперь… Закат. Дни идут на убыль – ее дни. Все чаще хворобы, боли – да вот теперь еще и обмороки, будь все неладно. В горькую усмешку складываются губы царицы, глаза наполняются слезами. Елизавета отходит от зеркала, встает перед иконами…

– Владычица, – спрашивает земная властительница Царицу Небесную, – что с Россиюшкой-то будет? Петруша, племянник мой единственный, наследник, скорбен головкой…

И снова, как всегда, в ответ на сокрушение – утешительная мысль: «Зато Катя умна». Нет! Елизавета недоверчиво качает головой. Жену наследника, молодую великую княгиню Екатерину Алексеевну, она не любила. Когда женила племянника, расчет был простой: сосватала Петруше принцессу-нищенку из крошечного княжества германского – а та теперь всю жизнь не устанет в ножки кланяться. Не то вышло… Эх, да что об этом… «Без меня пусть отныне разбираются. Не дети, чай… Мне же о вечности подумать пора. Близка она, чувствую… Страшно, Господи…»

Устало опустилась в кресло – больные ноги с трудом держали грузное тело. Случай вдруг припомнился – удивительный случай. О нем долго перешептывались в столице после смерти императрицы Анны Иоанновны. Передавали друг другу с изумлением, будто умирающей царице привиделась самая опасная соперница ее за власть – Елизавета, привиделась величаво восседающей на престоле. Так и вышло: дочь Петрова вскоре силой взяла трон отцовский. Ах, тяжкий, страшный крест эта власть… Не знала она тогда… А сейчас вдруг Катя на троне представилась – монаршая корона на темных волосах, лицо строгое, но ласковы глаза – умеет Катерина приветить… Ох, да неужто…

И вновь упала перед образами Елизавета Петровна, и вновь раздались тихие слова молитвы, и молча внимала им Богородица…

…В комнате царицы уже стало чуть-чуть светлей, а над Украиной ночь еще властвовала. Теплый ветер принес в девичью светлицу запах цветения из белого сада, задул облетевшие лепестки через растворенное окно.

В майской ночи, так же на коленях перед образом Небесной Владычицы, молится девушка. Молится прочувствованно, жарко…

Ласково глядят святые с икон. Нет у них строгости для девицы. Она читает на память канон Богородице. Сосредоточено красивое круглое лицо, но пухлые губы нет-нет да дрогнут в тихой улыбке. Светлые волосы мягко стелятся из-под косынки на бархат платья. Большие серо-голубые глаза доверчиво смотрят на образ. А образ… Да что же это? Ведь иконный лик Царицы Небесной схож – как ни странно – удивительно схож с юным личиком молитвенницы!
Но если бы случайный человек умудрился заглянуть в девичью обитель, поразился бы еще более – не два, а три схожих лика увидел бы здесь. Недалеко от киота, на особой полочке, обитой малиновым бархатом, – портрет Ее Императорского Величества государыни Елизаветы Петровны. Это с нее, помазанницы Божией, легкомысленно писал дерзкий богомаз образ Пречистой. В дар царице писал по заказу большого вельможи, потому и польстил человекоугоднически земной владычице. Но девушка? В статном, чуточку полном стане, в волосах с рыжинкой, в личике прелестном – она, она, Елизавета… Государыня. Потому и доступ запрещен к красавице, потому лишь сад да светелка, иконы да книги – весь ее мир. Потому и зовут ее Августа – царственная…

Глава первая Семейная тайна

Сережу Ошерова в Черниговскую землю вез дядя.

– Серж, мон шер, – тянул Дмитрий Иванович дорогой, в то время как разморенный от долгого пути Сережа полудремал, полумечтал в духоте щегольской дядюшкиной кареты, – мальчик мой, явись перед тетушкой настоящим шевалье. Ты юноша тонкого ума и благородной души – утешь свою тетю дражайшую. Жаль ее, до сей поры тоскует по незабвенному нашему братцу, покойному твоему родителю. Pauvre Александр! Царствие ему Небесное! – прибавил дядюшка по привычке, забывая, что просвещенному человеку, недавно вернувшемуся из Парижа, поминать так серьезно имя Божие вроде бы мове тон.

– Ах, mon oncle, я приложу все старания, чтобы засвидетельствовать дорогой тетушке мое самое глубокое сердечное почтение, – отделался юноша длинной французской фразой, зная, что доставит этим добрейшему Дмитрию Ивановичу живейшее удовольствие. И чтобы укрепить его в сем приятном настроении, добавил по-немецки:

– Я скажу Елене Ивановне, что всю дорогу восхищался удивительными красотами украинской земли.

Дядя и впрямь остался доволен. Он постоянно над душой стоял у племянника, требуя от него совершенствования в иностранных языках, особенно во французском, любезном сердцу самого Дмитрия Ивановича. Ведь сама государыня Елизавета Петровна привила своим подданным увлечение Францией. После «неметчины» государя Петра это казалось таким прелестным, таким утонченным… Сергей же французский возненавидел. Так же, впрочем, как и немецкий, как и все остальное, что мешало бойкому недорослю распоряжаться, как сам того желает, привычной свободой. Вестимо: единственный в доме «муж», матушка и сестрица не надышатся, гуляй – не хочу, и быть бы по сему, кабы не дядюшка Дмитрий. Занесло же его из роскошной Франции в захолустное уральское именьице, где проживала семья покойного братца в строгой сиротской бережливости…

– Митенька, да что ты такое говоришь, – сокрушалась мать, слушая дядины речи, – где ж нам наукам-то учится? Я уж, прости Господи, не в ропоте сказано, скоро к холопам своим влезу в долги! С дьячком грамоте выучились, Псалтирь чтет святую, и слава Создателю! Нам ли о большем печься?

– И-и, сестрица, да разве ж я тебе не родня?

– Совестно у тебя брать!

– Чего ж совестно-то? У брата? Али мне Сережа чужой? Mon cher fils, вот кто он мне! Любезный мой сын, говорю. Братика моего покойного… Сашеньки… наследничек, – дядя вытер глаза надушенным платком. – Да чтоб племянник мой неучем остался в просвещенный осьмнадцатый век… Не бывать тому!

Дядя горячо хлопнул ладонью по столу. Сергей, подслушивающий у двери, тяжко вздохнул. Теперь все! Не отвертеться…

Выписал Дмитрий Иванович француза, началась каторга. Учиться Сережа все же время от времени старался, но лишь для того, чтоб никто не посмел сказать, что Сергей Александрович Ошеров – бестолочь беспросветная. Дядя уезжал, потом приезжал, сам экзаменовал. – Ведь светлая же голова. Ум! Но quelle legerete! Какое легкомыслие! – жаловался он «сестрице», французу, крошечной племяннице Анютке, горничной Клашке – всем подряд. – В столь светлой голове – и такой ветер гуляет. Ну что за чудо такое, что за наказание мне? Что мне делать с ним?

А Сережа тем временем, бросив книги, пропадал в кузне, смотрел, как творит чудеса кузнец Афанасий. Ух ты, страшно прямо, пламя, горн раскаленный, от кузнечного молота – искры летят… И, гляди-ка ты, вещь выходит. Какой там французский! Ну их всех… Достаточно того, что маменька Псалтирью измучила, несколько раз на дню твердить наизусть заставляет, и книгу велит целовать, а он уж видеть не может этой книги… Сбежать бы. А куда? Куда ж от матушки сбежишь, а пуще того – от дядюшки?..

Придумал! И как раньше не приходило в голову? Ворвался однажды к Дмитрию Ивановичу, бросился в ноги.

– Mon oncle! Заберите с собой в стольный град Петербург! В гвардию хочу!

– Ну-у! – растерялся Дмитрий Иванович. – Мал еще. Кто учиться-то будет?

– Сил моих нету, света белого не вижу. Скучно здесь, дядюшка, тесно…

– Ишь! Ты же в армию унтером записан, а? О молодежь, всем гвардию подавай! Ты думаешь, в стольном граде-то веселей будет голяком? Я ведь на пированья гвардейские ни копейки не дам!

– Не пропаду.

– О какой! А в армию не хочешь, значит?

– Нет-нет! Молю вас, дядюшка! В гвардию, в конный полк… Хоть бы и рядовым.

– Ну… потерпи. Ладно! Будет гвардия. Похлопочу. А по мне, так лучше бы и вовсе по штатской…

– Спишь, что ли, Серж? Приехали.

Сергей с трудом разлепил тяжелые веки. Ему казалось, что он уже настолько сроднился с состоянием бесконечной езды, что к оседлой жизни теперь придется заново привыкать. Просто это было первое в его жизни путешествие.

Тетушка разглядела их из окна, выбежала встречать.

– Митенька! Миленький мой! А это… ах, Сережа! – она приложила руку к сердцу. – Батюшка вылитый.

Елена Ивановна долго изучала тонкое личико племянника – похож, похож на Сашеньку! Удлиненный овал, подбородок острый, нос с горбинкой – и впрямь как у батюшки. А темные глаза – матушкины. Красивые, да в отличие от матушкиных – веселые, с лукавинкой.

– Волосики-то завиваешь? – тетушка ласково провела по крутым, щегольски длинным завиткам черных кудрей.

Сергей покачал головой. Губы у него слиплись, страшно хотелось пить, и растерялся он почему-то, совсем некстати. Все роскошные фразы покинули память.

– Сами вьются, – ответил за племянника Дмитрий Иванович, – он-то не станет кудри завивать, не девица, чай, – воин. В гвардию просится. А по мне бы уж лучше куда-нибудь в коллегию…

Тетушка, наконец, расплакалась, разахалась, стиснула в объятьях худенькую фигурку племянника. Покойный родитель Сережи был ее любимым, ненаглядным младшим братцем, с ним разлука, увы, непреодолима до перехода в иной мир. Но, слава Богу, хоть Сергея Александровича, то ли юношу, то ли отрока (возраст зыбкий, опасный и прелестный), сподобил Господь вновь увидеть после многих лет… У самой Елены Ивановны не было детей. Она соскучилась, писала брату Дмитрию, просила привезти Сереженьку… И вот они здесь. Муж Елены Ивановны с искренним радушием распахнул объятья. Сережа понравился ему с первого взгляда, разглядел пылкий пан Гориславский сродную натуру.

– Так вот каков племянник твой, Аленушка. Не смотрю, что худ, по духу чую – гвардеец будет, что надо!

Сергей был очень счастлив, что так его здесь сразу возлюбили, но единственное, о чем мечтал – отоспаться.

– Ты чего глаза закрыл? – вопросил дядюшка, внимательно разглядывая молодца. – Сморило? Сморило его, – объяснил сестре. – Непривычен к дороге.
Тетушка захлопотала…

* * *

Стояла бесподобная весна. Полнокровная весна. Цветущие груши, вишни, яблони превратили густые сады в душистое, белопенное чудо. Такого мягкого, ласкающего, животворного тепла не припоминал еще Сережа. Вот ведь рай земной!

Выбежал с черного хода на улицу, потянулся, улыбнулся задорно, представляя, как удивятся родичи, не найдя его к завтраку. Воля вольная! Ох, какое же счастье…

Гнедая кобыла была доверчивой и капризной. Она без страха подошла к незнакомцу, потыкалась доброй мордой в руки, сжимающие ломоть хлеба, полакомилась угощением. А потом гордо встряхнула головой со смешной челкой и отошла. Не желаем, мол, с вами знаться!

– Ах, так! – Сережа проворно схватил ее за гриву, и гнедая красавица понять ничего не успела, как уже была под седоком. – А ну вперед! – закричал Сережа, ударяя в бока каблуками.

– Панич! Що вы робите? – босоногий мальчишка, выведший кобылу из конюшни, ахнул и смешно бросился догонять Сергея. – Ох, Иван Савич…

– Передай Ивану Савичу, что милостиво прошу не сердиться! – крикнул Сережа. – Я совсем немножечко покатаюсь и вернусь!

Лошадка, похоже, прекрасно его поняла и легко полетела вперед, на простор. Всадник был хоть и юн, но опытен и прекрасно чувствовал себя без седла. Похоже, лошадь это уважала.

Белые, веселым солнцем высвеченные хаты, церковка на пригорке, и цветение, цветение кругом… Сережа летел вперед, и ему казалось, что так теперь будет всегда… Воля, простор, ветер, и он – сам себе господин. И ничего не надо, ни еды, ни питья, лишь это бесконечное движение, легкое и стремительное… и чтобы не кончалось оно никогда, и чтобы…

За поворотом открылось зеленеющее поле, за ним – соседское село. В стороне от села, почти скрываясь в дымке белого сада, возвышался над всем господский дом. Сергей живо поворотил к нему лошадь. Подъезжая, гадал, каковы хозяева и как им представляться. Ежели такие же радушные и добрые, как Гориславский, это одно. А ну как наподобие дядюшки, офранцузившиеся? Тогда живо, господин Ошеров, вспоминайте заморские словечки – не должно ударять в грязь лицом!

Подъехав к дому, Сережа огляделся – никого. Крепкий забор тянется вдоль сада. Объехал забор кругом – подивился. Наглухо заперты узенькие ворота. И не души. Как повымерли все. Что-то странное, что, пожалуй, ясно и высказать нельзя, ощущалось во всем. Может, здесь никто и не живет? Сергей подождал, ничего не дождался и вернулся к саду. Поразмыслил. Любопытство разгоралось. Старая, разросшаяся яблоня низехонько склоняла тяжелые, корявые, но крепкие ветви прямо за забор. Сережа подъехал вплотную, ухватился за перекладину, подтянулся на руках. Оседлав забор, вцепился в яблоневый сук. И вот он уже с душистого, сыплющего нежными лепестками дерева обозревает чужие владения. И было на что посмотреть!

На скамье под тенью вишни сидела с книгой в руках девушка, изящно выставив из-под складок белого платья узенькую ножку в красном башмаке. Услышав шум, она подняла голову… и вскочила с места. Сергей, себя не помня от отчаяния, спрыгнуд с дерева… Ошеломленный падением, неловко пытался подняться с земли, а барышня, вместо того чтобы убежать, увидев, что это мальчишка, бросилась ему помогать.

– Вы не сильно ударились? – насмешливо спросила по-украински. – Зачем полезли на дерево? Яблок ведь еще нет.

Ее глаза так и искрились от сдерживаемого смеха.

«Не трусиха! – Сергей не сводил с нее глаз. Яка гарна дивчина!» – восторженно подумал единственное, что знал по-украински, и наконец обретя дар речи, позволил ей политься потоком на чистейшем русском. Нет, нет, он не разбойник, пусть она даже не думает! Всего лишь родственник соседей, Гориславских, и желал завести приятное знакомство, но не понял, как войти. Почему тут все как-то странно? Он просто счастлив, что может представиться столь прелестной и великодушной панне, но в отчаянии от того, что знакомство произошло так необычно и несколько… э-э. Впрочем, неважно. Его зовут Сергей Александрович Ошеров, он – будущий конногвардеец, у него поместье на Урале и много душ (сколько, решил не уточнять, чтобы не врать лишний раз). Девушка внимательно смотрела на него светлыми глазами. Когда Сергей наконец-то замолчал, представилась:

– Княжна Тараканова.

И протянула руку для поцелуя.

Самый сладкий, самый теплый ветер, какой только может летать по свету, сотрясал тяжелые кроны, и они забрасывали сад цветочным снегопадом. Сережа не думал о том, что творится с ним, и почему так непривычно и глухо что-то побаливает в груди… Он любовался мягкими золотистыми локонами, выбивающимися из-под тонкой, дорогого материала косынки, взволнованно вслушивался в переливы чистого, сильного голоса. Княжна, светловолосая и светлоглазая, в белом атласном платье, была продолжением белой весны, ее неотъемлемой частью. А лучше – царицей! Да, именно так.

Она повела себя непонятно. Не распрощалась, но и не пригласила в дом. Села вновь на скамью, пригласила и Сергея садиться. Он присел в некотором отдалении, чувствуя непривычную робость. В девушке, такой юной, не старше, видимо, его самого, ощущалась спокойная, уверенная сила.

Княжна без устали расспрашивала обо всем, что могла, причем ее русская речь звучала без малейшего акцента. Сережа отвечал, все сильнее робея. Девушка наконец заметила это и чуть усмехнулась.

– Прошу простить, Сергей Александрович, ежели мое поведение кажется вам несколько… странным. Я уже не помню, когда в последний раз разговаривала с человеком… из того мира.

– Из какого мира? – пролепетал Сережа.

– Из того, который вряд ли будет моим, – загадочно ответила княжна. – Доводилось ли вам бывать в Петербурге, видеть государыню Елизавету?

– Нет… ваше сиятельство. Помилуйте! Я видел лишь на портрете облик государыни.

Сказал и поперхнулся. Как раз в этот миг девушка обратила к нему свое милое лицо. У Сережи была острая память, вдруг вспомнился ему царский портрет, рассматриваемый когда-то долго, с живейшим любопытством. Он обомлел: княжна показалась ему утонченным, приукрашенным списком с того портрета.

– Что с вами? – удивилась девушка. И вдруг что-то печальное и растерянное промелькнуло в неожиданно потемневшем взгляде… Она быстро отвернулась.

– Да полно на меня так смотреть, – сказала негромко, едва ли не с досадой.

– Вы… кто? – вырвалось у Сережи.

– Я? Княжна Августа Матвеевна Тараканова, приемная дочь нынешних помещиков, господ Дараганов, – спокойно ответила красавица, словно уже и не замечая волнения в его голосе.

– Августа Матвеевна… Какое странное имя!

– Странное?

– А эти господа… Дараганы, они тоже князья?

– Нет, они не князья, – глухо ответила Августа, не поднимая глаз. Ясно было, что ей хочется поскорее уклониться от подобного рода расспросов. Сергей понял.

– Что вы читаете? – спросил он, бросив взгляд на книгу.

– Флавия. Историю Иудейской войны.

– Вас, наверное, учитель заставляет? – посочувствовал Сережа.

– Учитель? Нет. У меня нет учителя.

– Сами охоту имеете? О! А для меня книги хуже чумы!

– Как жаль. А я люблю читать. Вся моя жизнь проходит в чтении. Но живые люди лучше книг… Сережа, простите великодушно, но пора.

– Прогоняете меня?!

– Нет, – мягко проговорила Августа, – просто… пора вам домой. Мы довольно с вами разговаривали.

– Как же выйти отсюда? – приуныл Сергей.

– Так же, как и вошли, – поддразнила княжна.

Но видя, что юноша сейчас и впрямь полезет на яблоню, остановила его жестом.

– Идите за мной, Сережа.

Августа пошла в глубь сада. Ошеров – за ней. В густой тени деревьев пряталась запертая на засов калиточка, которую Сережа снаружи и не приметил.

– Извольте, – сказала княжна Тараканова, отворяя калитку. – Как видите, вы не стали моим пленником.

– Как бы я хотел этого, княжна! – воскликнул Сережа и неожиданно, впервые в жизни, опустился на колени перед девушкой.

– Я перед вами такое ничтожество, Августа Матвеевна! Но не лишайте меня счастья… лицезреть вас снова… и…

– А романы куртуазные вы все же читаете! – смеялась Августа. – Только не уверяйте меня, что полюбили с первого взгляда. Нет, нам нельзя больше видеться.

– Но почему? Я клянусь вам, что никогда…

– Да не в вас дело! Но идите же, идите… Сергей Александрович! Я была рада знакомству с вами.

Сергей почувствовал, как гордость взыграла, душу переполнила обида. Он поклонился – как можно изящней – и с глубоким чувством собственного достоинства вымолвил:

– Прошу прощения, сиятельнейшая княжна!

– Да уходите же, – прошептала Августа, отворачиваясь с досадой.
И с вздохом облегчения заперла калитку за гордо удалившимся Сергеем.

* * *

– А-а-а, явился, шевалье! – Дмитрий Иванович был вне себя. – Что? Напомнить, как мать посекуции делала в младенчестве? Мон Дье!.. Ну что мне с ним делать? – ища сочувствия, обратился к сестре. – Леночка, да ведь мне же за него ответ давать!.. Ну что улыбаешься, охальник?! Думаешь, батюшка не видит с небес, как ты…

– Да ведь вы, дядюшка, в Бога не веруете! – дерзко перебил Сергей.

– Что… как… – смутился Дмитрий Иванович, – что ты врешь?.. Как не верую?

– Да, вы сами утверждать изволили, читая некую книгу о том, что…

– Как, Митенька, – всплеснула руками Елена Ивановна, – ты безбожные книги читаешь?

Дядюшка побагровел.

– Ну, Сергей Александрович! Иссякло мое ангельское терпение…

– Брат, не гневайся! – заступился Гориславский, подмигивая раскрасневшемуся Сергею. – Не хотел он злить тебя…

– Тетушка, – ободренный Сережа быстро перевел разговор в иное русло, – а кто такие ваши соседи ближайшие?

– О! – уважительно протянула тетка. – Важные господа! Дараганы – родня самого Разумовского.

– Как? Самого Алексей Григорьича? – встрепенулся Дмитрий Иванович.

– Дараганы! – возмутился, напротив, муж Елены Ивановны. – Скажите, какие вельможи! Родня пастушка Розума. Есть чем хвалиться!

– Иван Савич! – всплеснула руками Елена Дмитриевна. – Да что ж ты такое говоришь?

Будто не ведаешь, что… – она понизила голос до шепота: – Да ведь он же супруг ее венчанный! И не Розум он уж никакой, а сиятельнейший граф Разумовский. Да словно и не знаешь, что за особа у сих Дараганов обретается…

– Дараганы добрые люди, пожалуй. Но все ж таки Розум…

– Милость Ее Величества и пастуха может в графы вознести, – сухо произнесла, перебив, Елена Дмитриевна. – И не нашего ума это дело. А ты, муженек, доболтаешься до того, что и природного дворянства лишат! А Дараганы в самом царском дворце живали, и сыночек их там воспитывался, пред государыниными очами…

– Да. Сыну их повезло, ничего не скажешь: в столице живет, науки познает – а то, глядишь, тоже бы коров пас или… Да что там, сыну хорошо, а вот дочка приемная…

– Замолчи, – зашипела Елена Ивановна, искоса бросая испуганный взгляд на притихшего Сережу. Разошедшийся Иван Савич, видимо, что-то осмыслив, умолк. Но Сереже больше ничего и не надо было. Он давно все понял.

На следующее утро, в тот же ранний час, юный Ошеров вновь был у дома Дараганов и тем же манером, что и в прошлый раз, очутился в саду. Он чувствовал, он был уверен, что найдет красавицу все на той же скамье под вишней, погруженную в чтение… И не ошибся.

Увидев его, княжна торопливо поднялась.

– Ваша дерзость, сударь… – возмущенно начала она, но Сережа торопливо перебил:

– Я так хотел увидеть вас еще раз, Ваше Высочество!

– Ваше Высочество?!

– Я знаю, – прошептал Сергей, – знаю, что вы дочь ныне царствующей государыни Елизаветы Петровны от венчанного брака с графом Алексеем Григорьевичем Разумовским.

– Кто вам сказал?! – Августа побледнела. Сережа молчал.

– Впрочем, понимаю, – девушка усмехнулась, не замечая, что растерянно наматывает на палец светлую прядь своих густых ненапудренных волос, – как бы ни хранили тайну, она все равно выйдет наружу. Что-то подслушают слуги, расскажут по тайности своим товарищам из соседних домов, те – своим господам… А потом… Я ведь похожа на государыню?

– Удивительно похожи, принцесса! Только вы еще красивее.

– Красота моей матери славится по Европе. Да и отец мой дивно хорош собой, иначе не полюбила бы царская дочь простого украинского хлопца. Но разве в красоте счастье?

– В чем же оно для вас, принцесса?

– Не знаю. Вы зачем пришли?

– Хотел видеть вас.

– Зачем? Я же сказала, что нам нельзя встречаться.

– Почему же нельзя, Августа Матвеевна? Разве вы не верите, что я сохраню к вам почтение, подобающее вашему происхождению? Я гляжу на вас как на икону!

– Не кощунствуйте! Да как же вы не поняли до сих пор, что меня держат здесь в строжайшей тайне? Узнай кто, что я беседую по утрам, пока тетушка Дараганиха сладко почивает, с будущими конногвардейцами… Вам же хуже будет, Сережа!

Сергей упал ей в ноги.

– Да пусть хоть казнят! Если что, всю вину приму на себя. Мне не жить без вас, принцесса!

– Вот до чего договорились! Но… я ведь, если правду сказать, сама рада вас видеть. А то все одна да одна… Никуда не выезжаю, ко мне никто не приходит. В церковь и то не хожу – домовый храм для меня освятили. Раньше поменьше была, учителя были, училась всякой всячине. Теперь нет. Как дальше жить буду? Ну, встаньте, зачем же в ногах валяться? Вы мне не холоп. Присядем да поговорим… коли уж пришли.

Лицо Сережи пылало.

– Только прикажите, Ваше Высочество, я все для вас…

– Да чем же вы можете мне помочь, глупенький? Нет, такова судьба. И перестаньте звать меня Высочеством. Я не цесаревна.

Они помолчали.

– Княжна, – робко спросил наконец Сережа, – а родители ваши навещают вас?

Княжна не возмутилась его дерзким любопытством.

– Матушку я помню очень смутно. Видела ее в детстве. Редко, очень редко пишет она сюда письма. А батюшка приезжал. Правда, ни слова меж нами говорено не было, что мы дочь и отец. Обожаю его! Добрейший он, великодушнейший человек на всем белом свете.

– А фамилия ваша?..

– Тараканова? Я ведь воспитывалась с сыном Дараганов, он сейчас в военном корпусе. Государыня, обвенчавшись с Алексеем Григорьевичем, приласкала всю его родню, – Августа тихо улыбнулась. – Тетушка любит рассказывать забавный случай с моей бабушкой, Натальей Дементьевной Разумовской. Государыня вызвала мать своего возлюбленного ко двору прямо из скромной хаты в Лемешах. Вестимо, бабушка была потрясена. Ее обрядили как вельможную пани, привезли во дворец. А там она впервые в жизни увидела огромное зеркало и в страхе бросилась перед ним на колени. Она приняла свое отражение за императрицу!

Сережа улыбнулся.

– Так вот, – продолжала Августа, – государыня пригласила ко двору и родичей Разумовского, среди них был и казак Дараган. По-русски его стали называть Дараганов. Ну а попробуйте постоянно повторять «Дараганов», и скоро у вас получится – «Тараканов». Поэтому, когда Дараган меня удочерил, мне дали фамилию Тараканова. А государыня пожаловала княжеский титул. Какое-то время мы жили в Петербурге, потом отец мой, Алексей Григорьевич приобрел для нас именье под Черниговом. С тех пор я здесь. Марья Дмитриевна Дараган – я зову ее тетушкой – любит меня как родную. Ей всегда хотелось дочь, а меня она воспитывала с младенчества. Я тоже ее люблю. Но… признаюсь, мне уже в тягость затворническая жизнь.

– Если бы я был равен вам по положению! – пылко воскликнул Сергей. – Я бы предложил вам бежать со мной. Мы бы обвенчались, и я всю жизнь был бы вашим безгласным рабом, а вы бы пользовались безграничной свободой!

Августа подавила смех.

– Вы очень великодушны! – сказала она. – Но я не принимаю вашего самоотверженного предложения. И потом, мне пора идти в дом, тетушка уже, должно быть, проснулась. Прощайте! Я вас провожу.

– А завтра? – прошептал Сережа.

Августа задумалась на мгновенье.
– Я вам верю, Сережа. Хорошо! Приходите. Я отопру калитку.
Густая бархатная ночь, звезды на бархатном небе, бархатный ветерок, напоенный запахом цветения… Сережа сидел на подоконнике растворенного окна и, высунувшись наружу, вглядывался в золото звезд, в яркий, леденистый, весь из света полумесяц… Ему казалось, что душа его серебряно звенит тугой певучей струной. Сердце то сдавленно замирало, то часто-часто колотилось… Волшебная ночь манила обещанием, предчувствием чуда. Никогда, никогда не было с ним ничего подобного!

Длинные ресницы намокли от восторженных слез, едва юноша вспомнил тонкий профиль Августы, которую почему-то сравнивал сейчас с сияющим полумесяцем… Деловито и звучно прокричала ночная птица. Ночная бабочка чуть коснулась виска… Грусть и восторг, восхищение. Первая любовь… И невозможность ее… И надежда… Все слилось в одно, что называют – счастьем.

Завтра он увидит ее снова. Утренние встречи под вишнями стали почти ежедневными…

Сергей почувствовал, что задыхается. Теперь ему уже и комнаты с растворенным окном было мало. Изловчившись, он лихо спрыгнул с подоконника в сад… И сильно вздрогнул, завидев – почти рядом – крупную мужскую фигуру.

– Ты чего не спишь, Сергей Александрович? – тут же раздался знакомый голос. У Сережи отлегло от сердца.

– А вы что не спите, дядя Иван?
– Не знаю… Весна, тепло… Лето красное уже на носу. Жарко в комнате, не могу уснуть. Все молодость свою вспоминаю. Такая же, как сегодня, ночь была, когда увез я Аленушку из дома тетки ее, где жила она тогда. Да. Что удивляешься? В Москве я в те дни гостил у родича. Долго гостил. И вот, все бывало, в церковь как приду – а она там. Грешным делом уж на нее смотрю, не на образа. Потом способ изыскал к знакомству. Трудное дело оказалось. Она просватана уж была. Но жених ей пришелся не по нраву. Меня же она полюбила… Ну так и что – выбрали ночку, и… умчал я ее далеко от Москвы да от теток. Ничего, потом примирились с родней ее. Разве ж плохо со мной живется Елене Дмитриевне? Ну а ты чего? – пан слегка взъерошил и без того растрепанные волосы Сережи. – Небось, уж присмотрел себе панночку? Что молчишь? Ничего. Ты красавчик, бойкий, веселый, тебе любая будет рада… А ночь-то, а! Светлая… молодая. Весна!
Вишни, яблони, груши быстро отцвели. И очень печалились из-за этого Сережа Ошеров и Августа Тараканова. Белое великолепие сада придавало особое очарование их тайным встречам. Оба легко привыкли друг к другу, не могли наговориться досыта. Впервые в жизни пожалел Сергей, что учителя не слушался и книг не читал. Августа все время ссылалась то на древних греков, то на современных французов, то на русские летописи. Без труда сыпала иностранными словечками, а Сергей пристыженно помалкивал и слушал. Зато когда речь заходила о простом, житейском, тогда уж принцесса слушала во все уши: об уральских заводах, о смешной сестренке Анютке, о работе кузнеца… даже о лошадях. Но только о чувствах оба – ни полслова. Сергей боялся княжну оскорбить, понимая, что разговор о сем невозможен. Но хорошо им было вдвоем….

Однажды Дмитрий Иванович сказал Сереже:

– Что ж, друг мой, погостили, пора и честь знать. Матушка, поди, стосковалась.

– Нет, дядюшка, нет! – у Сережи даже слезы выступили на глазах.
– Как это нет? – слегка удивился дядюшка. – Ты, мон анж, причуды свои брось. На следующей неделе уезжаем. Тоже мне, глупости. Les betises!
Августа Тараканова сидела, уронив голову в скрещенные на столе руки. Так и застала ее Дараганиха. – Дитятко! Что с тобою?

Августа подняла на нее сверкающие глаза. – Вы, тетушка, меня в монастырь готовите?

– Господь с тобою! О чем говоришь, моя красавица?

– Для чего ж затворницей держите? Молельня да книги, да прогулки в саду. За ворота – не смей! А я мир хочу видеть. Я учиться хочу!

– Чему же учиться, горлица?

– Всему! В четырех стенах сидючи, науки не освоишь.

– Ишь ты! Науки! – бормотала Марья Дмитриевна. – Да женское ли дело? Оно и то, что ты панночка не простая. В деда своего пошла, видать, в Великого Петра…

Гордость, воодушевление, даже восторг некий – все поднялось в душе при мысли о том, чья она дочь, чья внучка…

– Дед мой Петр юношей у моря стоял Белого, студеного, – горячо заговорила Августа, – и мечтал о море Балтийском! И всегда душа его рвалась из душных палат на вольные просторы. Так же и моя! Отпишите государыне. Воли не дадите – убегу!

– Что ж ты такое говоришь, красуня? – Дараганиха чуть не плакала.

– Не бойтесь, дадите волю – жить буду тихо, скромно, как привыкла. Но знать я должна, что сама себе госпожа!
– Ох, горе какое! Ох, Пресвятая Богородица! – Марья Дмитриевна сокрушенно покачала головой. С кем посоветоваться? Как на грех, и мужа нет. Уехал погостить к сроднику, Кирилле Григорьевичу – самому гетману, брату всесильного графа Разумовского.
Грустным было свидание Августы с Сергеем.

– Я уезжаю, – твердил одно Ошеров, – я не увижу вас больше. Как же жить-то так?
– Вот и сама думаю: как жить? – княжна была бледной, заплаканной. – Грожусь, что убегу, а сама про себя же смеюсь над своими угрозами. Куда мне бежать-то?

– Бежим вместе, Августа Матвеевна! – воодушевился Сергей.

– Что вы опять такое говорите, Сережа? Нет. Я настою на том, чтобы написали государыне Елизавете. Как она решит, так и быть по сему. А вас я всегда буду помнить. Скучать буду…

Сергей горячо припал к ее руке. Августа вдруг вздрогнула, и тут же рядом раздался громкий бас:

– Що це таке?

Перед ними, сдвинув брови, явился вдруг усатый богатырь, верный слуга Дараганов.

– Василь… ты не смеешь… – взволнованная принцесса пыталась придать строгость своему голосу, унимая дрожь. – Ступай прочь!

– Э, так нельзя, панночка! – отвечал Василь. – Откуда гость незваный? Треба, чтоб про него Марья Дмитриевна знала. Ступайте за мною, панич!

– Сергей, не ходите! – приказала княжна.

А железная рука Василя меж тем впилась Сереже в плечо.

– Прочь руки! – закричал Ошеров. – Я и так пойду с тобой, мне таиться нечего – я дворянин и человек честный.

Марья Дмитриевна Дараган так и присела на оказавшийся рядом стул, когда Василь предъявил ей Сергея, быстренько доложив о том, как, забредя в сад, услышал голоса и вскоре наткнулся на парочку.

– Добре, ступай! – кивнула головой Дараганиха.

Едва слуга ушел, строго сдвинула соболиные брови:

– Вы кто, сударь, будете? – сурово вопросила. Сергей всем видом своим старался выказать с одной стороны глубокую почтительность, с другой же – полную независимость. Но рта открыть не успел – за него ответила оказавшаяся тут же княжна.

– Это друг мой, тетушка. Он уезжает и пришел проститься.

– Твой… друг? Да ты что, мать моя?! – Марья Дмитриевна была вне себя. – Да ты думаешь ли… Ты понимаешь – кто ты и каково твое положение?! Ты где его разыскала? Как посмела тайком от меня…

– Я говорила, тетушка, – прошептала, бледнея от гнева, княжна, – что ежели вы не предоставите мне право распоряжаться собственной особой, как мне угодно будет…

– Помолчите, ясновельможная панна! – прикрикнула потерявшая терпение Марья Дмитриевна. – Я, конечно, простая казачка, даром что родня Разумовского, и вам, вестимо, не чета, но и повыше вас есть, коим вы послушанием обязаны.

– Я о том и молю – отписать государыне…

– Ну, полно! – испуганно прервала Марья Дмитриевна, сообразив, что негоже при чужом человеке касаться столь важной тайны, а потому обратилась к Сергею:

– Так как прозываться изволите?

– Я племянник Елены Ивановны Гориславской, Ошеров Сергей Александрович.

– Гориславские… люди-то добрые. Но как посмели вы…

– У меня и в мыслях не было чем-либо – самым малейшим – оскорбить ее сиятельство! Но это я настоял на свидании с ней, потому что ни красота, ни ум княжны не в силах оставить кого-либо равнодушным. Княжна скучала, она была грустна, мне хотелось лишь немного поразвлечь ее беседами. В чем же здесь крамола?

– Да где же ты с ней познакомиться-то умудрился?

– Не отвечайте, Сергей Александрович! – вмешалась Августа. – Тетушка, Сергей уезжает к себе на Урал. Мы больше никогда не увидимся. Вы можете быть спокойны. Позвольте ему идти, потому что стыдно задерживать благородного дворянина, словно вора, по такому ничтожному поводу… Я обещаю вам, что больше никогда не нарушу ваш душевный покой.

Было что-то в Августе, что всегда подчиняло Марью Дмитриевну. Вот и сейчас Дараганиха, хоть и убежденная в своей правоте, не смогла возразить принцессе.

– Идите, сударь, – пробурчала она. – Нет, постойте! Кому вы о княжне из своих рассказывали?

– Да никому, вот вам крест! – вскрикнул Сергей.

– Поклянитесь, что и не расскажете – княжна на особом положении.

– Клянусь, – пожал плечами Сергей.

– Хорошо, ступайте с Богом!

Сергей почтительно поклонился, бросил последний, полный грусти взгляд на девушку и вышел.

Дараганиха была рассержена и растеряна одновременно.

– Все отпишу государыне, все ей матушке, расскажу, – бурчала она. – А ты, красуня, из светлицы своей не выйдешь, пока ответ от Ее Величества не придет. А парубка я зря отпустила! Надо было велеть Васильку выдрать его – ничего, не помер бы. Знал бы, как к дивчинам в тайности хаживать!

Княжна облегченно вздохнула. Марья Дмитриевна и не догадывается, что Сережа посвящен в ее тайну, а не то бы…

– Идите к себе, ваше сиятельство, – сурово приказала тетушка. – И ни шагу за порог, пока не позову!

– Слушаю, тетушка, – Августа сделала книксен. – А в Петербург будете писать, попросите для меня новых книг.

– Да ступай же, – отмахнулась Марья Дмитриевна.

Курьер из Петербурга примчался скорехонько, летел как на крыльях, неся собственноручный ответ Ее Императорского Величества на слезные жалобы Дараганихи.

Марья Дмитриевна с нетерпением, но все же благоговейно сломала царскую печать, быстро пробежала глазами послание и позвала княжну Тараканову.

– Что ж, мать моя, поздравляю, – объявила она Августе. – Государыня велит везти тебя за границу! Там и учиться сможешь.

Августа обомлела – не ожидала. Не понимала – радоваться ей теперь или плакать. А Марья Дмитриевна загрустила: царица повелела ей сопровождать приемную дочь в страны заморские. А каковы они, эти страны? Разве могут они быть прекрасней Украины?

Горько, так горько оставлять свое село, родной дом. Да что поделать? Опять же, так лучше будет царскому дитятке. Мудра государыня, ничего не скажешь.

Дараганиха отерла слезы…

– Поди, Августа Матвеевна, помолись, да собирайся с Богом. Государыня медлить не велела.
Августа ушла со смутным чувством. Ей и радостно было от предвкушения новой вольной жизни в интересных, неведомых странах, но и мучила мысль, неясная тревожная: не изгнанница ли она теперь – навеки?..

Глава вторая Орлы Екатерины

Сережа Ошеров был прав: чего же лучше придумать мог уральский дворянин, едва вышедший из недорослей, чем служить в гвардии, в столице – молодом еще пока Санкт-Петербурге?

Дядя Дмитрий Иванович, выгодно женившийся в самых ранних летах и через три года овдовевший, благодаря состоянию и связям супруги сумел добиться значительного положения в столице. Выхлопотать племяннику назначение в конный полк, о котором тот мечтал, труда не составило, но слову своему Дмитрий Иванович остался верен: ни копейки не дал, кроме как на первое необходимое обустройство. «Все равно прокутишь», – махнул рукой.

Служба вовсе не явилась обременительной для юного конногвардейца. Он быстро освоился с новым положением, завел в Петербурге интересные знакомства. Особенно близко сошелся с однополчанином – молодым вахмистром, сыном смоленского шляхтича Гришей Потемкиным. Чем доказал, что несхожесть натур часто способствует дружбе. Общее у них было, пожалуй, одно – безденежье. И как следствие – дружное пренебрежение веселыми гулянками и попойками, обычным для молодых гвардейцев времяпрепровождением.

Правда, то и дело Ошеров, в котором кипели молодые силы, пытался подбить Потемкина на какое-нибудь приключение. Тот спокойно отказывался.

– Ты, Гриша, словно графская дочь, – подосадовал однажды Сережа. – Стихи, клавесин да беседы… Да чтобы вина поменее. Вот и недоумеваю я – с чего это ты из университета вдруг в гвардию метнулся?

– Так выгнали меня из университета, – Потемкин беззлобно усмехнулся. – За леность и нерадение.

– Тебя – за нерадение?!

– Да. Знаешь ли, Сереженька, как-то в миг один все мне тогда… опротивело, что ли. Горько стало… Устал я от человеческой глупости и изворотливости. В монастырь потянуло. А потом… Архиереем стать захотел.

– Этого ты мне не рассказывал. Удивительно! А правду ли говорят, что ты служебники наизусть знаешь?

– Правду, – просто ответил Потемкин.

Ошеров внимательно посмотрел на Гришу, словно впервые его видел, потом пожал плечами. Монах, архиерей… вот чудак человек.

Потемкин внешностью не блистал, но было в лице его нечто, что женщины ценят больше красоты. Умные голубые глаза его слегка косили, но это лишь придавало некоторую притягательную загадочность его рассеянному взгляду. Он вообще часто углублялся в себя – даже после того, как в приступе вдруг пробудившейся резвости с удивительным талантом копировал своих приятелей. Бывший блестящий студент Московского университета и впрямь предпочитал в свободные часы вместо вина утопать в книгах. Сережа же по-прежнему не мог заставить себя книгу в руки взять, но всегда жадно слушал Григория, любившего просвещать младшего приятеля. Рассказчиком он был чудесным, этот странный философ. Сережа и сам не заметил, как попал под его обаяние.

Гриша тоже частенько наведывался на квартиру немца Фросса, которую снимал Ошеров. Сергей, как более богатый и менее в облаках витающий тут же посылал единственного слугу за бутылкой шампанского. Дело Сережи было наливать и слушать. Пригубив бокал, Потемкин очень быстро от столичных новостей переходил к вечным истинам, цитировал наизусть целые куски из книг – память у него была потрясающая, а потом начинал импровизировать. Рождались стихи, легкие и светлые… Стихи на один день, на один миг. Они растворялись в воздухе, навсегда оставались в стенах маленькой комнатки – Грише и в голову не приходило записывать, запоминать. Сергей сидел завороженный: недоступно ему было все это. Недоступно, но как же душа жаждала… Чего? Он мучился и томился. Он почти завидовал Потемкину. Осознавал, что Григорий знает что-то такое, что он, Сергей, понять не в состоянии, не потому что Гриша старше, умнее, несравнимо образованнее, – потому что ему открыто нечто… Сергей мог бы сказать «свыше», но он не мыслил такими понятиями…

Иной раз Потемкин, настроение которого менялось под стать погоде в капризный апрельский день, появлялся беззаботный и игривый. Тогда он, очень схоже подражая голосу, позе, походке, изображал перед Сергеем общих знакомцев, разыгрывал целый спектакль в лицах. Сергей давился от хохота. Гриша, плюхаясь на диван, и сам заливался звонким смехом.

В один замечательный вечер молодой вахмистр явился в «апартаменты» друга радостный и возбужденный. Присел на диван в такой позе, словно намеревался умчаться через минуту. Принялся болтать о каких-то пустяках. И вдруг неожиданно спросил:

– Сережа, а хочешь ли настоящего дела?

И пристально посмотрел на друга добрыми голубыми, чуть косящими глазами. У Сергея дух захватило. «Вот оно, – торжествующе подумал он, – начинается!»

– Дело зело секретное и небезопасное, – серьезно предупредил Гриша.

– Тем лучше!

– Тогда пошли! – отрезал Потемкин.
Но, прежде чем выйти, вахмистр долго крестился на единственную икону в углу, пристально глядел на нее, словно советовался… Сережа устало вздохнул. Друг его был чересчур богомолен, хотя и раздумал стать архиереем, остановился в мечтах на карьере министра. Сергей же к вере был холоден, а икона в углу – матушкино благословение – единственная память о родном доме. Но ради угождения Грише сейчас он все-таки один раз на образ перекрестился…

* * *

На столе горели свечи и стояли бутылки. Потемкин ввел Сережу прямехонько в шум, говор и смех развеселой гвардейской компании. Будь у Сережи побольше опыта в таких делах, он понял бы, что сегодняшняя попойка все же достаточно сдержанная, не достигает разгула. Вошедших друзей братия встретила громкими приветствиями. Григорий представил Ошерова.

– Прошу любить и жаловать.

Юноша окинул собрание почти испуганным взглядом: все здесь были гуляки бывалые, вояки смелые, люди, в среде гвардейской известные. Все были старше Сережи. Только лишь один высокий миловидный кадет более-менее уподоблялся ему по возрасту.

Среди собратьев выделялся высоченный, ладно скроенный офицер – выделялся красотой необычайной. Простодушно и смело взирали на всех бархатистые карие глаза, здоровый румянец цвел на белом лице с тонкими, антично правильными чертами. Внешность офицера точь-в-точь отражала его возраст, а было красавцу двадцать восемь лет. Это был хозяин квартиры, куда привел Сережу Потемкин. Он сидел в кресле в углу, небрежно закинув ногу на ногу, но когда появился Гриша, живо вскочил, подошел к Потемкину и троекратно расцеловался с ним по-русски.

Еще один богатырь (все здесь были как на подбор) разливал шампанское в бокалы. Он искоса взглянул на Ошерова.

– Гриш, ты кого к нам привел?

– Да уж доложено было, – усмехнулся Потемкин. – Не бойся, Алехан. Это друг мой.

– Тут за себя-то отвечать не возьмешься, а уж за друзей-то… – ворчал тот, кого звали Алеханом. – Детей к нам тащить! Ты на мордаху-то его посмотри…

Сергей вспыхнул, все внутри загорелось от возмущения. Пылая праведным гневом, подошел, высоко неся голову, к обидчику.

– Я вашего имени-отчества знать не имею чести! – его голос дрожал и обрывался. – Но… Вы говорить со мной так не смеете! Я требую…

– Алексей Орлов. Познакомимся. Ты, братец, не горячись. Мы здесь не только пить собрались. Дело такое, что… Тебя же мы знать не знаем.

– Алеш, не цепляйся! – бросил со своего кресла красавец. – Его ж Потемкин привел. Я Грише верю.

Но Сергей не мог потерпеть, чтобы за него заступались, как за ребенка, не умеющего за себя постоять.

– Вы меня оскорбили, – вновь затрепетал его голос. – Я требую, чтобы вы ответили…

Алексей расхохотался громким беззлобным смехом.

– Вы дуэль что ли затеваете? Извольте, я готов. Здесь и сейчас.

– Алехан! – уже гневно прикрикнул на него красавец офицер.

– Гришенька, не бойся, – отозвался Орлов. – Насмерть не заколю, он мне нравиться начал. Ну что, сокол? Становись в позицию!

Алехан обнажил шпагу.

Потемкин пристроился в углу рядом с хозяином дома, шепнул ему, кивая на Алехана:

– Пьян уже?

– Есть маленько. Я, похоже, брат, сегодня тоже наклюкаюсь. На душе тошно…

Потемкин меж тем с тревогой наблюдал за начавшимся поединком. Впрочем, тот оказался очень коротким. Шпага была выбита из рук Ошерова мощным ударом, и кончик острия оружия Алехана слегка вдавился в шею Сережи. Ошеров дерзко глядел на победителя.

Орлов улыбнулся и отправил шпагу в ножны, потом загреб противника в медвежью охапку и обнял по-богатырски.

– Молодец! Не трус. Наш человек. Берем! Гриша! – крикнул Потемкину. – Наливай ему. И себе наливай.

– Это тот самый Орлов лихой, что шестерик, ухватясь за колесо каретное, останавливает? – шепнул Сережа Потемкину, когда они уже стояли у стола с бокалами в руках.

– Он самый.

– А?.. – Ошеров повел глазами в сторону своего заступника, который, лениво потянувшись, поднялся с кресла и словно нехотя подошел к столу.

– Да это ж старший брат его, Орлов Григорий. Если про Алехана наслышан, так про него и подавно должен…

– Слыхал, конечно! Видеть до сей поры не доводилось.

– Да. Душа гвардии! Ребята его обожают. Он друг мой хороший. А их всего пятеро братьев. Вон Федя Орлов, вон, – кивнул в сторону миловидного кадета, – Володенька…

– О чем шушукаетесь, словно красны девицы? – прервал их Алехан. – У нас не должно быть друг от друга тайн. Лучше пейте, братцы!

– Друзья! – громкий голос старшего Орлова покрыл шум, и тут же водворилась тишина. Прекрасные глаза Григория взволнованно заблестели.

– Господа! Ее Императорское Величество государыня Екатерина Алексеевна велела передать своим верным слугам, что у нее не осталось надежды более ни на что, кроме как на Божию помощь и преданность друзей. Не далее как вчера супруг грозил ей заточением в монастырь, а то и в крепость, – Григорий нервно кашлянул в кулак и добавил с ненавистью: – Он желает, видите ли, братцы, женится на Лизке Воронцовой!

Раздались возгласы возмущения. На толстой мужикоподобной Воронцовой? Екатерину – в монастырь?! Орлов, меж тем, продолжал:

– Друзья, нельзя медлить долее! Отечество зовет нас на служение. Единственная возможность спасти Россию-матушку, не дать ее на попрание голштинскому выродку… Сами знаете, братцы. Государыня повелела мне передать вам, что верит в нас и благословляет на решительные действия.

Громоподобное «ура!» было ответом на речь Орлова. Потемкин обернулся к Ошерову, смотрел на него сияющими глазами: понял, мол? Еще бы не понять! То, о чем вещал сейчас красавец Григорий, давно уже на все лады перепевалось гвардейцами. Говаривали о том и Потемкин с Ошеровым.

Сын герцога Голштинского, племянник по матери ныне покойной государыни Елизаветы, заняв по завещанию тетки российский престол, собрался сделать из России прусское подобие. А ведь только-только завершилась Русско-прусская война. Поживи еще немножко государыня Елизавета… Но Господь распорядился иначе. И вот уже дарятся королю прусскому, перед которым молодой царь Петр Федорович преклонялся, яко пред идолом, плоды такой победы! И вот в русскую армию вводятся ненавистные немецкие порядки. Военные, столь недавно не щадившие живота на полях сражений, поносят на чем свет стоит «голштинского выродка». И впрямь ведь – погубит Россию. Распродаст всю со временем заморским королям. И не со зла ведь! Ну как ему из Голштинии своей было Россию узнать? Как полюбить? Уже большим молодцем вызвала его к русскому двору тетушка Елизавета Петровна. И вот… уже собирается на Данию войной! Русские войска встанут под знамена прусского Фридриха, которого русский царь открыто называет «своим господином». Можно ли придумать большее кощунство?! Так что, Ваше Величество, если уж чего понять невмоготу, уступи место умным. Уступи супруге своей, Екатерине Алексеевне, что тоже в неметчине выросла, но воле Божией покорясь, новую Родину любить научилась и защищать готова вековые ее устои.

Потому – «ура!» на речь Орлова. Потому так блестят глаза гвардейцев, разгораются румянцем щеки. Все решает сила военная. Как один готовы все сейчас и в огонь, и на плаху за свою государыню – единственную надежду России.

Кипит молодая кровь. Звенят бокалы.

– Виват Екатерина Алексеевна – самодержавная императрица всероссийская! – восклицает Григорий Орлов.

– Виват! Виват! Виват!

Алехан с горделивым удовольствием перехватил восхищенный взгляд Сережи, устремленный на его любимого брата.

– Наш братец молодец, – подмигнул Ошерову. – Одним словом – орел! Герой. Чай, слышал про Цорндорф? Когда наш отряд под огнем с двух сторон оказался? Гриша впереди до конца стоял.

– Помню, слышал! Хотя ранен он был не раз и истекал кровью…

– Да, а потом взял в плен адъютанта самого Фридриха Прусского.

– Полно, Алех! – прервал старший Орлов, не любивший восхвалений в свой адрес и незло усмехнулся: – Ты зато из нас, пятерых Орловых, самых умный.

– Да-a, братцы, – вмешался в разговор погрустневший поручик Семеновского полка, – за что кровь проливали? За что ты, Гриша, не жалел себя под Цорндорфом? Чтоб потом Петрушка Голштинский надругался над нашей воинской честью? Под знамена врага погнал?

– Э-э, брат, – весело потянул Григорий, – не по-нашему мыслишь. Не по-русски. Мы знали, за что живота не жалели. За Россию-матушку. За честь Отечества. За сию-то честь да за правду Божию. А что? Погонит нас Петр в Данию, ведь и под знаменами Фридриха будем кровь проливать без страха, дабы не посрамить русского оружия.

– Не дойдет до Дании! – усмехнулся Алексей. – Недолго голштинцу над нами измываться. Выпьем за Россию, ребята!

– Виват Россия!!!

Пили сегодня немного – без вина были пьяны. Молодые, дерзкие… Григорий Орлов, кажется, забыл, что хотел напиться от душевной тяготы, потому что беда грозила любимой женщине – ей, Екатерине… Вдруг крепко с чего-то поверил, как в судьбу, что все хорошее свершится и засияет его яркая звезда…

– Я, братцы, – вымолвил, от избытка чувств едва не задыхаясь, – не то что жизнь отдам за государыню – на муки пойду, на дыбу пойду, на кусочки себя разрезать дам!

– Не будет сего! – отрубил Алехан. – Наша возьмет.

– Бог – за нас, – сказал Потемкин. – Государь Петр Федорович искоренить надумал святую православную веру на Руси. Открыто презрение выражает.

– Уж все возмущаются! – поддакнули на разные голоса гвардейцы.

– Да, – продолжал вахмистр, живо интересовавшийся всем, что касалось церковных дел, – уже с пасторами советуется о распространении в России лютеранства…

– Верно, – кивнул Григорий Орлов, тоже знавший немало. – Во дворце кирху построил. Задумал иконы святые вынести из храмов наших да попов обрядить в немецкое куцее платье.

– Так ведь… братцы, – испуганно протянул Володенька Орлов, растерянно обводя собрание жарким взглядом, – так ведь… чернь же подымется. Бунт же неизбежен, братцы!

– Ага! – поддакнул Григорий. – Верно говоришь, братик. Русский мужик все стерпит, если нужно, и нужду стерпит, и плети, и издевательства любые, а поругания веры нашей святой, православной, не снесет!

– Так о том и речь, – вновь вмешался Алехан, – что медлить далее нельзя. Все, кончай пить, господа. Пора бы уж и о деле потолковать.

Дело было одно – как бы так все совершить, чтобы и самим сохраниться целехонькими и «вражьей» крови не пролить. Особенно юный Потемкин налегал на то, что все должно быть «по-христиански, по-Божески». Никто и не спорил. Начали уже в который раз разрабатывать план – как всегда, не сошлись в деталях. Особенно фантазировал один из главных заговорщиков – капитан Преображенского полка Пассек. Одно было ясно без обсуждений – продолжать надо то, что делали прежде. Уже давно братья Орловы и преданные их сторонники, в том числе и Гриша Потемкин, много сил полагали на добычу денег для агитации, вдохновенно склоняли солдат на сторону императрицы Екатерины, и немало в этом преуспели. Слухи дошли и до императора Петра III. Медлить стало опасно…

* * *

Сережа Ошеров не любил охотиться. Ему нравилось просто мчаться куда глаза глядят, на горячей лошади, ни о чем не думая, про все позабыв. Но сегодня ему было просто хорошо. Чистый воздух, гостеприимный лес… И веселая компания двух братьев Орловых – Григория и Алексея. После удачной охоты братья развеселились как мальчишки, перекидывались шуточками, а то и язвинками, словно обменивались зарядами картечи, и хохотали, хохотали до упаду. Сереже казалось, что лес шумит, отвечая на звонко-серебристый смех Григория и громовые раскаты Алексея.

Ночевали в охотничьем домике. После того как крепко закусили, утомившийся Алексей сразу же заснул богатырским сном. Ни Григорию, ни Сергею спать не хотелось. Ночь была ясная, с россыпью звезд. Они вышли на крыльцо.

– Давай костер разведем, – предложил Орлов. – Алешка-то наш храпит, стены трясутся. Ты-то, весь день с нами по лесу протаскавшись, не устал ли? Понял я, ты охоту не жалуешь?

– Не слишком-то, Григорий Григорьевич.

– Да? А чего любишь?

– Не знаю. Лошадей люблю.

– Это ты как наш Алешенька, – улыбнулся Григорий. – Ему они тоже в страсть. А чего еще?

Большой костер трещал, задорно разбрасывая искры. Ярко-рыжее пламя бросало отблеск на молодые лица.

– А вот… ночь такую люблю, – мечтательно проговорил Ошеров, протягивая руки к костру. – Чтоб звезд поболее! И месяц тоненький, да яркий. Мне всегда такая ж ночь в Малороссии на память приходит. Там я, недоросль беззаботный, был счастлив когда-то.

– А сейчас ты счастлив?

– Не знаю.

– Ничего-то ты не знаешь! Я вот тоже ничего не знаю. Ничегошеньки! На людях-то… когда хвалить начнут меня приятели, так и возгордишься порой, и почувствуешь себя чем-то. А потом в поле выйдешь… Или в лес, как сегодня… Боже, Творче и Создателю! Что за мир Ты создал, какую красоту! И я-то, песчинка ничтожная, червь, перед Твоим неизреченным светом. А когда ночью у костра сидишь… Сам послушай: деревья шепчутся чуть слышно, пташка прокричала – ей тоже не спится, как нам с тобой… Ах, Сереженька! Такое найдет – жизни мало, воздуху мало, надышаться не могу! Кажется, отпустите меня на все четыре стороны – весь мир пешком обойду. И такая силища пробуждается – горы сверну, реки выпью! Вот так упадешь в траву, руки раскинешь, лежишь и слушаешь, как цветы да травинки растут. И на сердце тихо-тихо вдруг становится, мирно-мирно, словно в храме Божьем побывал.

Ошеров изумленно глянул на Григория. «Так вот ты какой!» – говорил этот взгляд. Но Орлов не заметил.

– А после вернешься к товарищам своим, – продолжал он, – и пошло-поехало. Вино, драчки, грации… Ну, как привык, так и живешь. А ты, братишка, не привыкай. Я это тебе как старший говорю, уж поболее твоего в жизни повидал. Не нужно.

Они помолчали. Потрескивал костер в тишине, искры взвивались и затухали.

– Глянь-ка, звезда упала! – негромко воскликнул Григорий. – Да! Вот и я так когда-нибудь сорвусь и полечу. Вниз, вниз…

– Что это вы, Григорий Григорьевич? Не надо так говорить!

– А как же? Высоко взлетел… да в любую минуту крылья могут орлу подрезать. Нет, сейчас я, конечно, падать не желаю. Молодость свою чувствую и силу! Риск велик, а страха нет… Поживем еще, даст Бог, порадуемся. Жизнь-то хороша, братец мой!

– Верно, хороша!

– А ты на Украине что делал? Сам вроде с Урала, мне Алехан сказывал?

– Да. У меня тетка живет под Черниговом, замужем она за шляхтичем.

– Наверное, там счастливее люди живут, чем у нас, – задумчиво проговорил Орлов. – Но и в Петербурге можно счастливым стать. Мыто сами, Орловы, новгородские. Господин Великий Новгород вольнолюбивый… Не бывал? Отец наш, Царствие ему Небесное, в нем губернаторствовал. Славный город. Серебряный весь, храмы белые, строгие, величавые, главы – словно в инее. София великая… Красота святая! А вот привела дорога в Петербург… и куда завела-то, Господи! Не знаешь своей судьбы, и не сам ты себе судьбу выбираешь. Идешь по дороге, не ведая, куда приведет, а дорогу волей своей в другую сторону не повернешь. Я, друг мой, сам не знаю, чего я хочу. Жить хочу – это так, до жадности, всем сердцем и брюхом, а зачем жить, чего желать, не ведаю…

Он вздохнул.

– Помолись за меня, грешного.

– Не умею я молиться, – прошептал Сергей.

– А это плохо. Настанет непременно в жизни миг, когда и захочешь взмолиться – да вдруг не сумеешь? Так что учись. Я-то, по правде, – усмехнулся невесело, – сам сию науку недостаточно ведаю. Вот у Потемкина, тезки моего, вера жаркая, крепкая! А я-то… Но придет час, припечет, поневоле к Богу возопишь. Как я тогда под Цорндорфом. Жутко – дым, ор, кровь… Ранило меня, потом еще, да еще. Боль такая, что помереть лучше! Ничего, выстоял с Божьей помощью. Так что, молиться – наука хорошая. Не слушай умников-то нынешних, – и вдруг рассмеялся: – Ох ты, матушки! Это я-то, Гришка Орлов, учу тебя благочестию!

– Не надо, не говорите так! – воскликнул Сережа.

– Верно, не будем об этом. Ночь-то какая! И чего Алехан дрыхнет? Разве можно спать в такую ночь? Чудеса ведь Божии. Ничего-то мы, люди, не ведаем…

Сережа ничего не ответил. Орлов смотрел на огонь, но видел уже иное: воспоминание о родном городе вызвало в памяти полузабытую картинку из детства.

Зима… Солнечный блеск… Широкий двор. Четверо мальчишек – крепких, красивых, румяных – возятся в снегу, катаются с высокой ледяной горки, пуляют друг в друга белыми комьями… Было бы их здесь и пятеро, кабы крошка Володенька умел уже на ноженьки вставать. А пока лежит младший отпрыск Григория Ивановича Орлова в колыбельке, сладко сопит во сне, не ведая, какая драма разворачивается во дворе.

Шустрый трехлетний Федя, двигаться желая и безобразить, ни с того ни с сего начал задираться, щипать и толкать брата Алешку. Терпел-терпел Алешка, но не выдержал – набил младшего по заду. Федя, не ожидавший отпора, рот в изумлении раскрыл и после краткого раздумья дал ревака. Тут вмешался первенец четы Орловых, Иванушка, чьей привилегией было следить за порядком. Толком не разобравшись, рьяно вступился за Федю. А Алешка и так уже был рассержен. Завязалась драка. Увидел это с высоты ледяной горки десятилетний Гриша, бесстрашно и красиво съехал вниз на ногах и прямо с лету, разгоряченный, ввязался в потасовку, одно лишь поняв: обижают лучшего друга – брата Алешку…

А после стояли братцы, выстроенные батюшкой, опустив головы, – отца все четверо страшились. Впрочем, здесь их сейчас было только трое. Григорий Иванович гневался:

– Куда Гришка запропастился, главный непоседа?

Но даже в сердитом ворчанье пробивались ласковые нотки: ближе всех был второй сын отцовскому сердцу. Да и всеобщим любимцем был он, Гриша, прехорошенький мальчик, самый добрый из братьев, самый доверчивый и ласковый. Горяч, вот, правда – честный бой страсть как любит.

Наконец вбежал круглолицый ясноглазый мальчишка. Густые темные волосы выбились из прически, закрывая лоб смешной челкой. И прямо – к отцу.

– Батюшка, звали? – и рот до ушей.

Потянулась было отцовская рука приласкать Гришу, да замерла на полпути.

– Ну-ка, становись, – с притворной суровостью приказал Орлов.

Гриша послушно занял свое место в ряду братьев, рядом с Алешкой. Тот украдкой ему руку пожал: держись, мол. А отец меж тем внушал:

– Стыдно мне, орлята мои, за ваше бесчинство! Или вы не мои сыновья? Или не вас я учил – послушание старшим да братская любовь да будут для вас превыше всего. И ты, Феденька, не вертись, прямо стой, хоть и мал, а слушай да вникай… Пятеро вас – опорой должны стать друг другу. А ну как умру? Что? Передеретесь без меня за наследство?

– Батюшка! – выкрикнул взволновавшийся Гриша. – Вы никогда не умрете, никогда!

А у Алешки рот закривился. Феденька испуганно смотрел на братьев, вновь готовый разреветься, и лишь Иванушка внимал отцу со строгим и внимательным выражением лица, как старшему и подобает.

Посек-таки Григорий Иванович сыновей…

Года два прошло – не стало отца. Но его завет помнили «орлята» – всегда горой стояли друг за друга, младшие старших слушались, а старшие о младших заботились…

Детство вернулось на миг, воспоминания о нем все затмили: годы учебы в сухопутном шляхетском корпусе, жизнь гвардейскую, войну и Цорндорф, что сделал из Григория Орлова героя. Все забылось… кроме одного.

– Десять лет… – сказал он неожиданно.

– Вы о чем? – не понял Ошеров.

– Так… детство вспомнилось. Десять лет мне было тогда… а ей – пятнадцать. И кто знает… Может быть, как раз в тот миг, когда я Ваньку мутузил, она и въезжала в Россию. Сама мне рассказывала – зима была, снегу намело.

–  Екатерина…

Это имя, вполголоса произнесенное Сергеем, искрой сверкнуло и исчезло, оставив после себя многозначительную тишину. Нарушил молчание Орлов.

– Алехан как узнал, в кого я влюблен, аж взъерепенился! – Григорий заметно повеселел и улыбнулся. – Думал даже, что побьет, хотя и младший брат.

– Понимаю его. Ведь она же… высота-то какая! Ох, Григорий Григорьевич, а ну как… головы лишитесь?

– За нее – не страшусь, – твердо отвечал Орлов. – Да и жизнь на что, если смерти боишься? Все одно ведь придет, раньше ли, позже… Не позволю голштинскому выродку над ней измываться! Этот дурачок и мизинца ее не стоит. Посмотрим, чья возьмет.

– Лишь бы крови не допустить, – повторил Сережа слова Потемкина.
– Конечно, только так. Да дело и без крови легко выгорит. Уже никому невмочь его терпеть. Готовься, дружище. Чувствую – скоро уже…

* * *

Гвардейцы-заговорщики, называя Петра Третьего «выродком» и «дурачком», были к молодому государю несправедливы. Странная судьба выпала на его долю.

Матери юный герцог не помнил, отец его тоже рано скончался. И виноват ли был высокородный сирота в том, что воспитатели его озаботились разрешением одного лишь вопроса: шведским или российским государем станет герцог голштинский, волею причудливой судьбы, а вернее, по вине династических хитросплетений – внук непримиримых при жизни врагов, шведского короля Карла Двенадцатого и российского императора Петра Первого. Воспитание мальчик получил уродливое, жестокий наставник избивал его и морил голодом, все хорошие задатки были погублены на корню. А пресловутый вопрос разрешила русская царица Елизавета, пожелавшая видеть наследником российского престола родного племянника. Петр, России не знавший и не любивший, а потому и не понимавший – да что ж ему с этой махиной делать? – был достоин немалого сострадания. Но сострадания не знает политика, а именно политикой занимались составлявшие заговор гвардейцы. Не желали они лить слезы по поводу исковерканной судьбы бедного Петра, раз чуждость его и даже враждебность к непонятной стране, которой довелось управлять, грозили этой стране будущими бедствиями…

Император давал праздничный обед. За столом – голштинская родня Петра, его сановники, иностранные послы. Среди веселых разодетых немецких принцев и принцесс одна фигура выделяется строгим черным одеянием…

Эта женщина не была красавицей, но лицо ее привораживало. Под черными полумесяцеми бровей – чудесные темно-голубые, почти синие глаза. Сейчас они полуопущены, взгляд скрывают длинные ресницы. Но когда она устремляет на кого-то ясный, вдумчивый и ласковый одновременно взор, когда умные, глубокие глаза ее, с задорными искорками, смотрят, кажется, в самую душу – не может устоять человек перед силой этого обаяния. Вытянутый овал лица, удлиненный изящный нос, высокий лоб очаровательно гармонируют с крошечным детски-пухлым ротиком. Сейчас лицо женщины странно меняется, нежные губы то невольно собираются в жесткую усмешку, то вдруг кажется, что она расплачется вот-вот. Но она сдерживается и тут же проваливается в глубокую задумчивость, мыслями – уже не здесь…

Петр Третий терпел ее присутствие, скрепя сердце. Но иначе нельзя. Эту женщину он поначалу не понимал, потом чуждался, потом стал побаиваться и, наконец, возненавидел. Кого ему выбрала в супруги тетка Эльза, кого? Здесь, среди веселого пиршества, она была для него как соринка в глазу – мучает, проклятая, а вытащить все никак. Зачем в черное вырядилась? Вот ведь дура! Все траур по покойной императрице не снимает, скорбит, видите ли. Все делает, чтобы только позлить его, супруга своего. Ну, ничего, скоро загрустишь недаром. В монастыре начнешь замаливать грехи, раз уж так по-русски набожна стала. Она ведь еще и постится!

Дядя, принц Георг Голштинский, что-то шепнул на ухо императору. Петр не расслышал.

– Что вы сказали, дядя?

Принц повторил свой довольно пустячный вопрос. Петр отвлекся от лицезрения столь ненавистного предмета – собственной жены, завел с родней веселый разговор. Наконец поднялся с бокалом в руке, обводя благородную компанию уже довольно бессмысленным взглядом.

– За императорскую фамилию! – громогласно провозгласил Петр и плюхнулся на место.

Все встали, кроме вышеупомянутой императорской фамилии. Осталась сидеть и женщина в черном. Петр вытаращил на нее глаза.

– Почему вы сидите, когда мы пьем за моих родных? – спросил он по-немецки.

– Ваше Величество забыли, – хладнокровно отчеканила императрица Екатерина на чистейшем русском, – что я, Ваша законная супруга, тоже имею честь принадлежать к императорской фамилии! – и для верности повторила то же по-немецки.

– Дура! – заорал по-русски Петр Федорович через весь стол.

Повисла тяжелая тишина. Кто-то опустил глаза, кто-то, напротив, многозначительно переглядывался. Екатерина вздрогнула, словно ее ударили, закусила пухлую губку, закрыла глаза, боясь, что к довершению ее посрамления хлынут неудержимые слезы обиды…

Она умела терпеть. Сколько помнила себя, жизнь постоянно давала ей уроки терпения. И когда унижала мать-герцогиня. И когда ей внушали, что она безнадежно некрасива (что может быть хуже для взрослеющей девушки!). Юная принцесса решила тогда недостатки внешности восполнить развитием других достоинств, задатки которых явно ощущала в себе. А со временем, не став блестящей красавицей, превратилась в девушку обворожительную, необыкновенно притягательную. Но плакать пришлось Екатерине и здесь, в России, из-за немилости царицы Елизаветы. Государыня поначалу восхищалась невестой своего племянника, до слез умилялась над искренним ее интересом к России, а потом невзлюбила. Неудивительно, слишком мало общего было между царицей, патриархальной московской боярыней, и утонченной немецкой принцессой. Умерла Елизавета – стало еще хуже. Монастырь – не пустые угрозы ненавистного супруга. Сейчас никто не помешает ему избавиться от нее… Никто не помешает?
Она быстро вызвала в памяти прекрасное, безумно любимое лицо. И только мысли о любящем, преданном Орлове помогли ей стерпеть и на этот раз… «Гришенька!» – повторяла про себя Екатерина. Вот кто ее спасет! Ее верный, ненаглядный рыцарь…
Произошло это года три назад. Несчастная великая княгиня, не имевшая права ни на дружбу, ни на любовь, ни на материнство, в одиночестве промокала упрямые слезы надушенным платком. Только бы царица не узнала, что она опять плакала…

Слезы! Сколько можно их выплакать за тринадцать лет? Сколько можно вытерпеть насмешек, издевательств и подозрений? Сколько притворных улыбок надо было натянуть на тщательно припудренное лицо, чтобы скрыть свою тоску от посторонних? За что все это? За то, что не похожа на других? За то, что не глупа и нравится людям? Сына, Павлушу, отобрали, даже видеть не позволяют… Елизавета, государыня, решила, что никто, кроме нее, не воспитает наследника престола как подобает. Растят из крохи несчастное болезненное существо… Сначала Екатерина страдала, а потом материнское чувство притупилось. Она приказала себе позабыть о маленьком Павле. И ей это удалось.

А затем… затем появился юный поляк – Станислав Понятовский. Сколько красивых жестов, сколько головокружительных слов! Екатерина была малоопытна в любви. Она наивно поверила всему. И вот однажды супруг будит ее ночью и поспешно вытягивает из дворца. «Нам тебя-то и не хватает!» Екатерина готова кротко снести очередную блажь больного мужа. И что же она видит? Блеск, загадочный свет, очарование летней ночи в царском парке… Фонтан шумно извергает хрустальные брызги. А у фонтана – нетрезвые друзья будущего императора и среди них… Стась Понятовский. Натужно улыбающийся, неестественно смеющийся Стась, к которому толкает Екатерину ее благоверный.

– Я спрашиваю его – влюблен ли ты в мою жену? А он жмется, нет, бормочет, побледнел аж. А чего бояться-то, ха-ха-ха! Она мне что, нужна, что ли? Да вовсе не нужна! Забирай ее себе, пан Станислав!

Горящими от гнева глазами смотрела Великая Княгиня Екатерина в ясные глаза возлюбленного – «рыцаря», клявшегося умереть за нее, но… Стась отводит взгляд и смеется, смеется… Екатерина вновь стерпела унижение. Она вдруг рассмеялась сама – сквозь слезы – громко, заразительно. И пошло молодое веселье. Но с этой минуты поляк был навсегда вычеркнут из ее сердца.

Понятовский, даже став впоследствии королем польским, не забудет Екатерину – никогда. Будет бесплодно ждать и тосковать о ней, так и не поняв, что предал ее. Но великая княгиня в эту феерически-безумную ночь убедилась: она одна, одна на свете… Что может быть мучительней для женщины, чем разочарование в любимом? Что больнее?..

Так бы и жить Екатерине с этой горечью. Но однажды…

– Представляете, Ваше Высочество, – рассказывали Екатерине фрейлины-сплетницы, – князь сказал, что закует его в кандалы, если он не откажется от нее!

– Так что же?

– Предпочел кандалы. Сказал, что подчинен князю во всем, кроме дел сердечных. И что из двух мужчин выбирает женщина. Хотя всем на свете ясно, что Орлов ее не любит. Но не захотел отступиться, когда разразилась гроза, не по совести, мол.

– Так его заковали?

– Конечно, Ваше Высочество. Начальствующий же творит все, что пожелает. Как только посмел?! Орлов – герой Цорндорфа! А эта госпожа…

– Пусть его пригласят ко мне, – последовало приказание.

Нет, Екатерине ничего не нужно было от «красавца Орлова», как называли его фрейлины. Она хотела лишь как на экспонат Кунсткамеры подивиться на мужчину, готового на жертву ради женщины, да к тому же нелюбимой. Но когда появился перед ней двадцатипятилетний офицер редкой красоты, когда он смело взглянул ей прямо в лицо большими добрыми глазами… Существует-таки любовь с первого взгляда! И они приняли ее. И поняли, что для обоих эта любовь – первая настоящая…

Об этом и вспоминала сейчас Екатерина за праздничным столом, в минуту нового горестного унижения.
Будь ты тысячу раз царицей, умницей-разумницей, сколь угодно гордой, но если Господь сотворил тебя женщиной и ты отчего-то страдаешь, то рано или поздно захочется прижаться к сильному мужскому плечу и выплакать свое горе. Этого мучительно захотелось сейчас и Екатерине. Да, перед ним она поплачет. Но только перед ним! И Екатерина обвела собрание уже вполне спокойным взглядом, в котором затаилась острая насмешка, замеченная лишь немногими…
Заговор готовился тщательно. К рискованному делу офицеры подходили расчетливо и с осторожностью. Но настал момент, когда сама жизнь доказала: какими бы хорошими ни были заранее разработанные планы – лучше всего удается то, что делается стихийно и вдохновенно.

Петр Третий не был злым. Он был легкомысленным. Вместо того чтобы давным-давно арестовать Григория Орлова, о «кознях» которого ему уже уши прожужжали, он приказал адъютанту Перфильеву втереться к Григорию в дружбу, поглядеть, что да как…

Орлов был в затруднении. Перфильев у него дневал и ночевал и уходить явно не собирался. А меж тем сегодня Григорию сообщили, что по доносу одного из преображенцев арестован капитан Пассек. Начиналось! Но этот соглядатай…

Орлов его сразу раскусил. Что с ним делать? Необходимость действовать без промедления была ясна как день. Только куда девать Перфильева? Выручил дипломат Алехан:

– Ты, Григорий, ему до времени пудри мозги, в картишки с ним режься да вина наливай поболе. Я все на себя беру!

Все головы заговора были предупреждены в кратчайший срок. Орловы, кроме Григория, сражавшегося за карточным столом с царским адъютантом, обходили полки…

Этой же ночью Потемкин разбудил Ошерова и очень рассердил немца Фросса, испуганного его внезапным ночным вторжением.

– Вставай, милый, начинается!

Ошеров даже спросонья понял, что начинается. Вскочил, наспех одеваясь, спросил Гришу:

– Скажи-ка, ведь ты давно обо всем знал! Почему не сказал мне раньше? Не доверял?

– Жалел тебя. Слишком молод ты. Но потом понял – когда дело свершиться, не простишь ты мне, ежели в неведении тебя оставлю.

Ждать Сережу долго не пришлось – вскоре друзья уже спешили к своим конногвардейцам. Предстояла важная задача: подготовить солдат, дабы поутру все единодушно и безоговорочно присягнули новой самодержавной императрице – Екатерине.

Тем временем Алексей Орлов был на дороге к Петергофу, где проводила эту ночь государыня, меж тем как ничего не подозревающий император, по-видимому, преспокойно ночевал в Ораниенбауме.

Ранним утром Алексей уже ломился в двери Монплезира. Отворили ему верный слуга государыни Шкурин, из-за плеча его испуганно выглядывала наспех одетая камер-фрау Шаргородская. Не успела женщина открыть рот, как Алехан мягко, но решительно отстранил ее, а Шкурин сам без слов пропустил Орлова – понял верный служитель и поверенный всех тайн Екатерины, зачем примчался сюда ни свет ни заря запыхавшийся от волнения преображенец.

Орлов, ощущая, что сердце бешено колотится, забарабанил в двери спальни Екатерины. На его удивление они растворились тут же, и на пороге явилась сама императрица, полностью одетая, бледная, с темными кругами вокруг прекрасных глаз. «Не спала всю ночь», – понял Алексей.

– Государыня… все готово…
Она смогла лишь кивнуть головой. Но тут же оправилась, с царским достоинством проследовала к ожидавшей ее карете. Она понимала: начинается ее путь – великой и самодержавной…
У Григория Орлова, привыкшего к бессонным ночам, на этот раз к утру от жуткого душевного напряжения разболелась голова. Перфильев, обыгравший Григория в пух и прах и перепившийся его вином, то и дело начинал клевать носом. Орлов был совершенно трезв, хотя и показывал всю ночь вид пьющего.

– Ты не шали, – бормотал Перфильев, спьяну грозя Орлову пальцем, – нам с государем про тебя все ведомо!

– Что же ведомо? – пожимал плечами Григорий.

– Ты, брат, не думай… нас вокруг пальца не обведешь…

Неожиданно появился князь Барятинский.

– Пора, Гриша!

– Я готов, – спокойно ответил Орлов и встал из-за стола. В этот миг Перфильев повалился со стула на пол и тут же, на полу, захрапел.

…Верстах в пяти от столицы встретились кареты Алексея Орлова и князя Барятинского. Лошади, мчавшие царицу к Петербургу, были все в мыле, Алехан гнал их, не жалея. Казалось, вот-вот падут… Из кареты Барятинского выскочил Григорий Орлов, а навстречу ему уже выходила государыня. Григорий бросился к ней. Екатерина протянула ему обе руки – Орлов сжал их сильно, даже грубовато. В полных обожания глазах Екатерины – царицы не только России, но и души его! – он прочел: «Теперь вместе. Навсегда!» Григорий припал горячей головой к нежным, холеным рукам и готов был оставаться так вечно…

– Поспешайте, – тихо сказал Алехан.

Лошади Барятинского резво понесли Екатерину к Петербургу…

…Конный полк подошел к Казанскому собору, перед которым – море народа!

– Виват Катерина! – гудело пространство.

– Виват наша матка! – кричали солдаты, давно к этому готовые. Недовольство немногочисленных противников Екатерины было сломлено под давлением воодушевленного народа.

Сережа Ошеров смотрел на выходящую из кареты императрицу горящими глазами, восторженно улыбался, сердце пело и замирало. Сейчас он присягнет новой государыне, и, быть может, для него начнется уже совсем иная жизнь…

Государыня вошла в собор. Здесь, счастливая, взволнованная, но сумевшая принять на себя вид спокойного царственного величия, уверенная в себе и в преданных своих помощниках, новая властительница России принимала присягу. Мрачный взгляд кидал на нее исподлобья Никита Иванович Панин, воспитатель юного цесаревича Павла…

В столице словно наступил великий праздник! Люди высыпали на улицу – мещане, и дворяне, и важные бары, все, чинов не различая, едва заговорив, в уста друг друга целовали, поздравляли с переменой. Петр всем уж глаза намозолил. Шибко пили на радостях. Особенно гвардейцы старались – их день, их заслуга, их праздник!

Напился и Сережа Ошеров. Как же по душе ему пришлась радостная суматоха!

– Ну, брат, теперь заживем! – подмигнул ему Алехан Орлов и, притянув за шею, крепко расцеловал.
А надо всем этим кутежом, над счастливой суетой стояло нечто, словно свежий молодой ветер заполонил знойное пространство, позволив дышать, – высокое предчувствие нового, великого…

* * *

Потекли первые дни славного царствования Екатерины. Впрочем, это потом назовут его славным, а сейчас после схлынувшей волны безумной радости кое-кто уже почесывал в затылке: а что, собственно, теперь будет? Сынку-то, царевичу, Катерина власти не дает… Самодержавнейшая! Мучилась про себя, явно никому не выказывая робости, и сама Екатерина. Да, глубоко верила, что дал ей державную власть Сам Господь по Своему изволению. Ему же и ответ давать. А какой ответ? Вникнув в государственные дела, молодая царица схватилась за голову – тяжкое наследство ей оставили! Не хватает средств, не хватает людей. Мрет русский народ как мухи! А кто же строиться, работать, детей рождать будет, создавать богатство и силу Российского государства? И финансы в беспорядке! А флот, армия? Везде, везде нужна рука хозяина…

Екатерина загоняла сенат. Заседали, готовили для императрицы новые подсчеты, новые документы, указы – все-все пересматривали. Поневоле вспомнили про покойного Петра Алексеевича – тот, говорят, тоже своим соратникам спать по ночам не давал, делами забрасывал. А Екатерина держала на рабочем столе табакерку с его изображением…

Иноземных послов государственный переворот в России привел в великую растерянность. Ведь еще совсем недавно Петр Федорович подавал огромные надежды, что позволит европейским державам диктовать России свои условия. И вот, пожалуйста… Екатерина работала: бумага за бумагой прочитывалась, подписывалась или не подписывалась, доклады сосредоточенно выслушивались, мнение составлялось непременно свое, хотя Екатерина всегда внимательна была к суждениям своих соратников – для того и избирала. А затем послы выходили от нее с головной болью, пытаясь осознать, сами ли где дали маху или же новая царица преспокойно обвела вокруг пальца? При европейских дворах, в дипломатических, как и в самых высших кругах щедро поливали грязью «ангальтинку». Екатерине дела не было до оскорбительных прозваний, коими ее щедро награждали. Потому что поняла: боятся! Ее, «ангальтинку» забоялись. А раз боятся – жди теперь всяческих каверз.

Время летело очень быстро….

Но в первые недельки после переворота сильнее всего болела голова у воспитателя сына Екатерины, Никиты Ивановича Панина.

Тонкий политик, опытный дипломат чувствовал себя жестоко обманутым. Больше – обворованным.

«Кто же это первый тогда крикнул: «Виват Екатерина, царица самодержавная?» – терзался Никита Иванович. – Уж не Орловы ли? Да, наверное, эти буяны! Впрочем, не все ли равно теперь?»

Все планы рухнули, планы, которые считал почти исполнившимися.

В своих комнатах, в одиночестве, сказавшись больным, Панин предавался тягостному настроению, говорил сам с собой за мрачным нежеланием иметь в эти минуты собеседника. И как же он не угадал простейшей по сути игры этой хитрой и впрямь необыкновенной женщины?

– О, она достойная противница, – пробормотал Никита Иванович, нервно потирая пухлую щеку. – Но я вижу, что мы с ней еще, пожалуй, и сработаемся…

Да, надо отдать ей должное – не могла не понимать, что, соглашаясь участвовать в заговоре, он, Панин, отводит главной заговорщице скромное место при своем воспитаннике царевиче Павле. Не могла не догадываться (а если не догадывалась, то уж, конечно, нашептали), что и себе он в будущем отводит то же самое место, уже придумывая, как потеснит Екатерину с регентского кресла. Его любимейший проект ограничения самодержавной власти по шведскому образцу был ей известен, и все-таки Екатерина, не сомневаясь, заручилась поддержкой Панина. Что ни говори, она его ценит. А он проворонил! Но кто бы мог помыслить, что она дерзнет на такое! Самодержица… Недооценил. Недооценил и братьев Орловых. Думал, как и все: да что это такое, трактирные завсегдатаи, офицерье… Только что у Гришки мордочка смазливая. И внутренне содрогнулся, увидев в действии Алексея Орлова. В Алехане, привезшем царицу из Петергофа к месту действия и вскоре занявшем тот же Петергоф с конным отрядом, в Алехане, охранявшим новую хозяйку земли Русской во время «действа», почуял умный Никита Иванович фигуру мощную, государственную, еще нераскрытую, неоцененную. Кроме мощи – уверенная, мертвая хватка, разумение на продуманные четкие действия. Да и старший брат не промах. Не только мордашка… Панин понял: теперь они всегда будут при «ней»! Будут охранять ее саму и ее самодержавие. И много на них уйдет его крови. Но ничего… еще потягаемся! Павел взрослеет. Уже и сейчас у цесаревича много сторонников. Из них начала формироваться при дворе группировка, сплотившаяся возле Никиты Ивановича. Много «панинцев» и среди гвардейцев. Судьба помогает – у царицы давно охладело материнское чувство к сыну, выросшему от нее в изоляции. Едва родившегося, забрала его государыня Елизавета от матери, и не видела Екатерина, как он рос.

– Бедный царевич Павел! – горестно вздохнул наставник. Никита Иванович искренне полагал, что любит воспитанника. И невдомек ему было, что, настраивая его против матери, ради своих целей играя на личной драме Екатерины, он поступает противно какой бы то ни было любви. Волновало его сейчас только одно: ведь и у Орловых складывается мощная партия. Жди теперь пуха и перьев!

Секретарь ворвался без доклада.

– Никита Иванович! Что за новость! Государь… бывший… Петр Федорович скончался ныне в Ропше.

Панин так и охнул. Вот и не появляйся при дворе, ссылаясь на болезнь! Скоро важнейшие государственные новости от лакеев своих узнавать будешь…

– От чего скончался? – шахматный ум политика уже заработал.

– Господь ведает. Я не знаю, Никита Иванович. Сторожили бывшего государя в Ропше Пассек, Барятинский, Алексей Орлов…

– Я понял. Благодарю.

Оставшись один, Никита Иванович принялся шагать по комнате, не в силах совладать с возбуждением, овладевшей его ленивой, обычно неповоротливой натурой. Судьба! Сама судьба решает… Вот так-то. Вот он, козырь! Никто не поверит в естественную смерть императора. Ни один человек! Ведь лучшего подарка для Екатерины и придумать нельзя. Сам он помер или… Или! Для всех будет только так. А убийца – Алексей Орлов. Вот уж в это все от мала до велика поверят безоговорочно. Как не умертвить законного супруга той, кого прочишь в жены своему брату? Для братца постарался… Дело ясное.
Никита Иванович довольно улыбнулся и, утомившись от непривычного нервного всплеска, тяжело опустился в глубокое кресло. А все-таки приятно иметь такого противника как Екатерина! Царица, несмотря ни на что, ему нравилась, вызывала искреннее уважение, да и против чисто женского ее обаяния устоять было невозможно. Но Орловых надо уничтожать без жалости. В Алехане, лихом преображенце, Панин уже видел главу враждебной «русской» партии, противящейся его замыслам ориентировать Российскую политику на прусское влияние, в чем Панин совершенное искренне видел благо для страны. Тонкий вопрос, тонкий… Что-то сделает Екатерина?

* * *

Мгновенно по Петербургу расползлись слухи об удушении Петра Федоровича якобы перепившимся Алексеем Орловым. Все в упоении шептались за спиной Алехана. Где бы Орлов ни появлялся, он ощущал на себе враждебные, наглолюбопытные или испуганные взгляды. Цареубийца! Никто не смел произнести это вслух при встрече с ним, но все думали именно так. Он молчал. Спокойствие и презрение было ответом. Но за презрением явно стояло что-то иное, мучительное и тягостное. Орлов понял: имя его навсегда втоптано в грязь…

Едва поползли слухи, Ошеров примчался к Потемкину.

– Гриш, ты ведь был там, в Ропше, ты ведь знаешь… Я не верю, что Орлов…

– Я стоял в карауле, – спокойно возразил Гриша, глядя на приятеля ясными голубыми глазами. – И ничего не видел. Но лицо Алехана после случившегося помню. Жуткое, отчаянное, но это – не лицо убийцы! Я чувствую, что Орлов невиновен. Но ничего более сказать не могу.

Это было не доказательство, но Сережа все же успокоился. Как бы он вынес развенчание нового кумира?

С первой встречи братья Орловы поразили воображение Сережи. Богатыри, добряки – душа нараспашку. Удаль, красота и сила. Вот кому надо подражать! У Сережи сердце трепетало от восторга и скрытой зависти, когда он слышал о новом «подвиге» братьев или же сподоблялся счастья видеть какую-нибудь из штучек Орловых. Алехан уже привычно и со скучающим видом разгибал подковы, разрывал в пальцах колоду карт, и это было не самое интересное. А вот когда появлялся в трактире, где веселились лихие братья, подобный им колосс Шванвич, тут начиналась потеха! Алехан, завидев дружка, тут же начинал потирать левую щеку, обезображенную глубоким шрамом – память о сабле, нежданно-негаданно опустившейся в ночной тьме на выходящего из кабака Алексея, с которым пьяный Шванвич только что повздорил. Тогда Орловы великодушно простили задиру. Но как-то так уж получалось, что мирно не жилось удальцам. Иногда драка, вспыхивающая из-за сущего пустяка – а на самом деле из-за вечного соперничества богатырей, становилась общей кипучей потасовкой. Сережа однажды и сам принимал участие в битве – конечно же, на стороне Орловых.

Их любили все. И все знали в столице. О красоте, отчаянной смелости и амурных подвигах Григория по Петербургу ходили легенды. Но рассказывали и о другом – о том, что злейшему врагу последнюю рубашку отдаст, коли тот в беду попадет, и никогда, при всей силе своей, мстить не станет ни за какую обиду. Все пятеро братьев-гвардейцев ладили между собой, но Григорий и Алексей сдружились особенно крепко, одного без другого и не видывали. Вместе кутили, вместе шутки выдумывали, от которых пыль шла коромыслом, вместе шиковали на наследство батюшки – новгородского губернатора – перед восхищенными собратьями. Вдвоем и заговорщиков к себе на дом привлекали, когда время подошло.

С Григорием Сережа Ошеров все-таки так и не сошелся близко и продолжал смотреть на этого петербургского идола издалека, как на солнце. Зато Алексей… Он сразу же взял юного Ошерова под свое покровительство. Добродушно забавлялся искренним восхищением мальчишки, называл его своим «орленком», «адъютантом», но часто Сережа замечал нешуточный интерес Алексея к своей особе. А вызван он был не иначе тем, что Ошеров, может быть, единственный из гвардейцев-соратников, не считая Потемкина, понял, отчего идут эти гремящие на весь Петербург разгулы и забавы. Понял и не скрывал этого от Орлова. Он разглядел в обоих братьях то же, что и в Потемкине, то, что вгоняло юного конногвардейца-философа в тяжелую меланхолию, а братцев Орловых, напротив, бросало в отчаянную гульбу: дано слишком много, а вложить – некуда. Даром уходят недюжинные силы: и ума, и души, и тела.

Но был еще человек, понимавший это лучше всех, пожалуй, – императрица Екатерина. И, сделав ставку на «орлов», она не ошиблась…

* * *

– О, племянничек! Сыночек, ангелок, здравствуй! – Дмитрий Иванович загреб Сережу в охапку.

Они впервые встретились после Екатерининской «революции».

– Поздравляю вас, дядюшка, с новой государыней! Все мы верим, что царствование ее будет Отечеству на пользу.

– Да. Говорят, просвещенная, великого ума монархиня. Ну да будущее покажет. Ты что же это? Писал, что в подпоручики произведен, так хоть бы навестил дядю-то, отпраздновали бы…

Сергей покраснел. С волнениями, со всеми радостными переменами ему было поначалу как-то не до дяди.

– Занят был, – начал оправдываться. – Обживаюсь. Домик купил на Фонтанке с садиком. Милости прошу, дорогой дядюшка, в гости!

– Уж и дом свой приобрел!

– Граф Орлов помог, выхлопотал мне у государыни вознаграждение за участие в событиях. Расписал, что я в своем полку едва ль не главным действующем лицом был. Ну, я, да… конечно, тоже… Подпоручика, думаю, так же он для меня просил.

– Граф Григорий?

– Нет, Алексей, его брат. Друг мой! – добавил не без гордости.

– Хорошая у тебя дружба. Нужная. Орловы-то, да… Теперь уже и графы. Высокого полета птицы, одним словом – орлы.

– Вы, mon oncle, не подумайте, – вновь покраснел Сережа, – я у Алексея Григорьевича ничего не просил. Он человек… такой человек! И дружба эта вовсе не «нужная», а от сердца.

– Так ведь, Сереженька, он же, говорят… Императора… того… – замялся Дмитрий Иванович.

– Ложь! – закричал Сергей. – Вот уж клевета поганая! Это, дядюшка, завистники выдумали. Вы не верьте.

– Вот и славно. Как я рад за тебя!

– Говорил же, что не пропаду, – похвастался Сережа.

– Только… это ж решиться надо было. А если бы раскрыли ваш заговор? Рисковал ведь.

– Не без этого, – потянул Сергей с самодовольством. – А впрочем… В заговорщиках-то, почитайте, весь Петербург ходил. У Петра Федоровича справиться бы со всеми силенок не хватило.

– Да уж, это судьба. Так чего мы все болтаем? Праздновать надо, праздновать!

Распорядившись насчет празднования, Дмитрий Иванович сказал:

– А я, mon cher, вновь за границу.

– Да что вы! Зачем же? Чего же вам, милый дядюшка, на Руси-то матушке не живется?

– Да живется, хорошо живется. Только, видишь ли… скучно как-то. Сколько на свете различных стран любопытных! Дела мои идут хорошо, имения доход приносят. Средства есть, отчего ж Божий свет не посмотреть. Опять же, я человек вдовый, ждать никто не будет. Вот закончу кое-какие делишки…

Сережа вдруг загрустил:

– А я скучать по вас буду! – выпалил неожиданно для дядюшки. – Ведь это вам я всем обязан…

– Слава Создателю! – Дмитрий Иванович, слывший вольнодумцем, искренно перекрестился, широко и размашисто. – Осознал, наконец! Голубь ты мой.

– Дядюшка, простите! – воскликнул Сергей. – Простите, что долго не навещал вас. Я…

И он бросился дяде на шею.

– Вот, еще чего, – бормотал растроганный Дмитрий Иванович, – твое дело молодое. Видишь, нам с Еленой Бог деток не дал, ты один Ошеровых отпрыск мужеска пола. Служи государыне. Не урони нашей родовой чести.

А с Потемкиным дружба разладилась. Нет, они не рассорились, продолжали в душе братски любить друг друга, но в последние дни заговорили словно на разных языках. Сергей дивился: Гриша государыней отмечен, пожалован, произведен в те же подпоручики, так с чего же он вдруг раскапризничался и на свет белый глядеть не желает? «В монахи пойду!» – одно твердит. Какая муха его укусила?

Потом еще сильнее недоумевал Сергей. Ведь явно оценила способности Гриши государыня! Потемкин уже съездил с поручением в Швецию, по прибытии был жалован придворным званием камер-юнкера, а потом… Потом царица долго решала, куда бы определить талантливого юношу, чтоб наибольшая польза была для дела. Странная во время моды на вольнодумство религиозность Потемкина, которую он не скрывал, которой не стыдился, его осведомленность в церковной истории, натолкнули государыню на мысль определить его на чиновничью должность в синод. «А там посмотрим», – решила она.

Но Потемкин не радовался! Если и был весел, то как-то уж чересчур («Словно помешанный», – думал Сергей), а чаще хандрил и от людей запирался.
Заскучал Сережа с таким товарищем и почти перестал посещать уютный домик Потемкина. И тот не приходил к нему на Фонтанку. Другое дело – Орловы! Правда, теперь сиятельным графам – каковыми стали все пятеро братьев, ближайшим друзьям императрицы, кабаки посещать не по чину. Но Ошеров стал и сам не промах. Он уже испытал то особое наслаждение, когда, не сдерживая себя, лихо кидаешь рублики направо и налево. Чувство сладчайшее, но опасное, а опасности-то Сережа и не видел. Ликовал оттого, что уравнялся с товарищами и может гулять наравне со всеми. Гулять было весело! И что с того, что деньги он имеет благодаря хлопотам Алехана, взявшегося отечески покровительствовать сироте? Ведь он же сам заслужил, он тоже царице престол добывал. Сергей был очень горд собой.

Глава третья Все только начинается

Потемкин замер в дворцовом коридоре. Понимал, что сошел с ума, но ноги приросли к полу. Сейчас здесь должна пойти Екатерина, направляясь в свой кабинет… «Я безумец, я дурак, я великий грешник, – ругал себя Гриша, – как я буду теперь жить?»

Наконец-то… шорох душистых тканей…

– Что вы делаете здесь, камер-юнкер? – удивилась Екатерина. Но ее голубые глаза смеялись. Что-то (или кто-то, не иначе – бес) подтолкнул Потемкина под колени, он грохнулся в ноги императрице. Екатерина в изумлении приоткрыла рот, глядела и ждала, что будет дальше.

– Матушка! – выдавил из себя Гриша. – Казнить прикажите!

– За что казнить тебя?

– За мысли преступные! Не стало мне покоя. И наяву, и во сне – все об одном… Сердце, любовью загораясь, не разбирает, государыня, величия предмета, избранного им для страсти!

– Ах! – царица рассмеялась звонко, но Гриша внимательным оком уловил в обожаемом лице тщательно скрываемое смущение. – Возможно ли говорить вам такое, а мне слушать? Мне льстит любовь чистого сердца. Смелость ваша удивления достойна, но ей найдется, полагаю, и более полезное применение.

Потемкин опустил голову.

– Хочу умереть за Вас! – прошептал он.

– Зачем же? Мне таковые нужны живехонькими. Милый Григорий Александрович! Чего же не хватает вам в жизни? Вон ведь как Господом одарены. Но может быть… Не подошла пора ли вам жениться? Сосватаем мы вас…

Она не договорила, встретившись взглядом с большими, чуть косящими глазами Потемкина – такими странными, отчаянными и глубокими, что поняла – веселость неуместна. Ведь и впрямь влюблен, чудной юноша, не на шутку!

«Господи, что же мне с ним, таким, делать?»

– Ну, встаньте, – попросила ласково. Он не повиновался, и царица добавила уже строго:

– Вы умны. Не позволяйте же впредь себе вещей, недостойных вашей сообразительности.

Ушла.

Потемкин, с колен не вставая, с мукой глядел ей вослед. «Она любит! – думал отчаянно. – Любит Григория Орлова…»

На следующий вечер во дворце был бал. Григорий Орлов, улучив мгновение, подошел к Потемкину, дружески взял его под руку и, стараясь не привлекать внимания, отвел в сторону.

– Не дело, тезка, – тихо проговорил, глядя куда-то поверх головы камер-юнкера. – У стен тоже уши есть.

Гриша не ответил. Сразу понял все. Лицо запылало от стыда и муки.

– Ты мне друг, и я тебя люблю не менее братьев родных, – продолжал Орлов. – Но свойство за собой знаю: в горячке могу таких дров наломать, что сам потом слезно каяться стану. Не дразни ты меня, Гриша! Я ревнив… Да и себя к чему томить без толку? Что тебе здесь светит?

Поздно вечером в маленький домик Потемкина заскочил Ошеров. Да, нечастыми стали их встречи. Но сегодня как-то потянуло Сережу к старому другу. Что-то странное нашло на него. Грусть, томление… И тяжко, и сладко, и петь, и плакать хочется… Душе захотелось тишины. Не до кабацкой развеселости… Потемкин встретил его обычной своей мягкой улыбкой.

– А я, брат, романс сочинил! Вот хоть один слушатель будет.

Запел. И стихи, и музыка были его собственные. Он аккомпанировал себе на клавесине, сильные пальцы уверенно касались клавиш. Сергей слушал, пропуская через сердце каждое слово, и когда музыка затихла, спросил:

– Кто она?

Потемкин не ожидал такого вопроса. Помолчал, угрюмо глядя перед собой, и спокойно ответил:

– Императрица всероссийская.

– О! – Сергей глядел на Потемкина во все глаза. – Не шутишь?..

– Не посмел бы так шутить.

– Тогда… что и сказать-то, не знаю. Несчастливый ты. Или же очень счастливый, что тебе так любить дано. Хороша песня-то твоя!

– Благодарю. Она не услышит…

А Сергей уже видел именье под Черниговом и легкую светловолосую девушку с притягательным ясным взором серо-голубых глаз. Чудесная девушка, которая – увы! – сама по себе – страшная государственная тайна. «Неужели я никогда ее больше не увижу?»

– А я… – прошептал он неожиданно вслух, – принцессу люблю.

Теперь удивился Потемкин:

– Какую принцессу?!

Сергей передернул плечами.

– Из сказки…

А вскоре с Гришей случилось несчастье. От чего-то вздумал он полечиться, но лекарей презирал, видя в них шарлатанов. Посоветовали знахаря Ерофеича. А знахарь так залечил, что молодой человек ослеп на один глаз. Это несказанно потрясло и так измученную переживаниями душу.

– Боже… – стонал Потемкин. – Господь наказал меня за грех. За дерзость мою окаянную! Не для меня мирское житье – понимаю, Господи, в монастырь уйду! Схиму приму.

Но в монастырь не ушел, затворился у себя дома – в печали и молитве. Нигде не показывался, никого к себе не допускал. Пришел пару раз Сережа Ошеров, постоял у двери в напрасном ожидании и больше уже не появлялся. Были братья Орловы – не впустил.
Проходили дни, недели, месяцы… О Потемкине все стали понемногу забывать. Все, кроме императрицы…

* * *

Екатерина писала за столом, проворно водя по бумаге притупившимся пером, Григорий Орлов полулежал на канапе с книгой в руке. Иногда он отрывался от чтения, окидывал любящим взглядом фигуру Екатерины, ее напудренные густые локоны, и тихо улыбался. Императрица наконец поставила точку и обернулась к нему.

– Что, Гри Гри! Орел мой… Не скучаешь?

– Какое там. Подле тебя и солнышка не нужно.

– Льстец!

– Сама знаешь, что не льстец, неправды не люблю.

– Посоветоваться хочу с тобой, голубчик…

– Коли о делах политических, зови Алехана, это он у нас дипломат. А меня сегодня Ломоносов ждет на ужин.

– Что читаешь-то?

– А его же, Ломоносова.

– Поэзия, чай?

– Нет, физика. Михайло Васильевич, матушка, прежде всего светоч наук, а не одописец придворный. А я сейчас, Катерина Алексеевна, в химию да физику по уши влюбился!

Екатерина подавила вздох. Какая физика, ежели война на носу? Ну да каждому свое. Жаль только, что не выйдет из «Гри Гри» министра. А ведь при его-то способностях…

Взяла чистый лист, снова заскрипело перо. Орлов меж тем книгу положил на колени и о чем-то глубоко задумался.

– Матушка, а что, ежели крестьянам собственность даровать? – спросил он императрицу, устремляя на нее задумчивый взгляд с дивана.

– То есть… как же? – не поняла Екатерина, мысли которой были заняты острым вопросом – Польшей.

– Да я вот и сам подумываю: как? Попробую. Рабом мужичку быть не годиться – все беды от злоупотребления властью помещика. А без земли как он проживет? Земли свои, стало быть, могу я ему как бы внаем давать, а там…

Григорий задумался. Потом бросил книгу.

– Матушка, – попросил, – сделай милость, подай бумагу да карандаш!

Екатерина изумилась: ее Гри Гри что-то писать собрался! Дело небывалое.

– Оду сочиняешь?

– Сроду стихами не баловался! С этим к Потемкину надо было. Так… мысли некие…

Это были черновые наброски, которые еще пригодятся Григорию Орлову, когда он станет президентом созданного им Вольного экономического общества – первого научного общества России. Экономика хозяйствования привлекала Григория так же, как и физика, теории он мог спокойно проверять на практике, и мысли о даровании крепостным крестьянам лучшей участи с пользой для общего дела возможно было осуществлять в собственных, огромных, по милости государыни, владениях. Мужички его обожали, граф это знал и, в свою очередь, умел видеть в человеке любого сословия и состояния прежде всего человека. Много десятилетий пройдет, а потомки мужичков орловских будут хранить благодарную память о братьях…

Екатерина продолжала писать. Мысли об ограничении крепостного права давно волновали и ее, но эта была больная тема, требующая особого раздумья. А сейчас Орлов ее мения так и не дождался.

Тонкая, едва зримая трещина взаимного непонимания уже пролегла в их союзе, казавшемся нерушимым…

* * *

…Пили много и весело. Песельники соловьями заливались. У Ошерова двоилось в глазах. Сладенько улыбаясь, наблюдал он, как к дочке хозяина заведения пристает молодой капитан. Девица смеялась, жеманилась, видно было, что понарошку. Перед Сергеем их было в данный момент две – белолицые, полногрудые красавицы-близняшки.

С шумом растворилась дверь, все глаза обратились на огромную фигуру вошедшего, даже будто попритихло все. Алехан Орлов уселся за столик, скинул шляпу, потребовал водки.

– Эх, хоть мы ныне и сиятельные, но тряхнем стариной!

Слуги кабацкие забегали – такая особа! Орлов заметил Ошерова, нахмурился и даже не кивнул ему. На днях он из собственных средств оплатил громадный карточный долг Сергея. Деньги юноши таяли, а жалованья на такой жизненный размах не хватало. Орлов помогал ему понемногу: во-первых, жалея – сирота, без отца вырос, во-вторых, чувствуя себя виновным – уж не на него ли во времена не столь давние наглядевшись, разошелся мальчишка? По-отечески уговаривал остепениться.

– Ведь юнец совсем, – поучал неугомонного друга, – зачем с ранних лет топить в вине дарования? Мы, Орловы, другое дело, нам положение нынешнее и во сне не снилось, вот и пили, потому что девать себя было некуда. А перед тобой такая дорога! Ну, хочешь, буду просить за тебя царицу? На каком поприще желаешь Отечеству служить, говори?

В ответ Сергей хмурил тонкие стрельчатые брови и молчал, закусив губу.

– Эх! – вздыхал Алехан с досадой. – Себя не любишь, так хоть мать и сестру пожалел бы!

Когда Сережа, разошедшись не в меру, проиграл такую сумму, что и продав уральское именье не сумел бы выплатить долг, Орлов, узнав о беде друга, без раздумий помог ему. Взял, однако, слово, что Ошеров все кутежи и игры бросит. Сережа обещал. И вот опять Алехан видит его в кабаке!

Самого-то графа привела сюда сокрушившая печаль сердечная, о которой, кроме него самого, ни единый человек не ведывал.

К Сергею подсел преображенец Мишка Стеблов.

– Чего сидишь одинешенек? Что-то и к Орлову не подойдешь, – добавил с явным злорадством. Тесной дружбе Ошерова с Алеханом завидовали многие.

– Отстань, – вяло пробормотал Сережа.

– Э, да ты совсем того! Куда взглядом столь сильно приковался? Эй! На кого-то глядишь-то, спрашиваю? На Аленку? Ну, баба что надо, знатная, слюнки текут. Слушай, – зашептал прямо в ухо, – хочешь, мы это дельце обделаем? Ты при деньгах, а? Ну, она согласится. Точно говорю.

– Отстань! – повторил Сережа.

– Что? Не хочешь Аленку? – удивился Стеблов. – Ну, а Глашку? Знаешь Глашку? Это, я тебе скажу, такая штучка, такой перл! Мочи нет глядеть на твое одиночество.

– Слушай, Стеблов, – заикаясь, возразил Ошеров, – иди-ка ты от меня. Не надо Глашки, – и тут же по-детски доверительно шепнул: – Я, Мишк, с женщинами-то еще того… не знался совсем.

– О! Ну, так и быть! Для сих целей уступаю Каролинку. Каролинка – это да! У нас с ней нежне-е-е-йшая дружба! Но для тебя, для друга своего…

– Да пошел ты! – вдруг вскрикнул Сергей. – Не нужны мне ваши дешевые грации!

– Э, брат! – вспыхнул Мишка. – Да ты, брат, загордился совсем, с Орловыми дружбу водя, – он спьяну забыл, что один из Орловых сидит у него за спиной. – Тебе что, как Гришке что ль, принцессу какую подавай?

– А хотя и принцессу!

– Ну так попроси же, попроси Гришку с тобой царициной любовью поделиться! – заводился пьяный Мишка. – Авось не откажет дружку, небось…

Сильно охмелевший преображенец не успел закончить речь. Мощный удар в лицо отшвырнул его к противоположной стене. Алехан презрительно плюнул сквозь зубы:

– Дурак!

И взяв Сергея за плечо, поднял его, круто разворачивая к двери.

– Пошли, красавец, потолкуем! По-нашему. По-орловски.

Притихшие кабацкие завсегдатаи провожали их испуганными взглядами.

Выведя Сережу на свежий воздух, Орлов принялся трясти его, словно яблоню.

– Ты это что, а?! Ты мне слово давал! Вот каково твое слово дворянское!

– Я, Алексей Григорьевич…

– Или мозги совсем куриные?! Ты с ума спятил? Ты о чем с этим дураком толковал?

– Я не думал… Этот Стеблов… Что он, сволочь, мне своих тварей подсовывает? Да меня принцесса любила!

– Ну, брат, допился!

– Не верите мне? Ну и не надо! Была принцесса…

– Была, так была, – отмахнулся Орлов.

– Ее звали Августа Тараканова.

– Не знаю никаких принцесс Таракановых.

– Она дочь самой государыни Елизаветы Петровны! – выпалил Сережа.

Неожиданный удар бросил его на грязную мостовую. Кровь хлынула из носа и разбитых губ. Пошатываясь, Сережа с трудом поднялся – почти протрезвевший, изумленный, смотрел на графа широко раскрытыми, полными слез глазами.

– За… за что? – только и смог, задыхаясь, вымолвить.

– Для науки, – Алехан спокойно вытирал с ладони Сережину кровь. – Чтоб на всю жизнь запомнил. Потому что в застенке, на дыбе, больнее будет.

– Вы о чем, граф? – пробормотал Сергей.

– Об очевидном. Еще парочка прилюдно высказанных бредней про тмутараканьскую княжну – дочь высокой особы, и твои сказочные любовные истории будут весьма внимательно выслушивать в тайной канцелярии. А палач поможет разговору. Ты понял, олух?!

– Как не понять? – Сережа попытался усмехнуться, но ухмылка вышла кривоватой. Разбитая губа болела невыносимо…

На следующий день, взглянув на себя в зеркало, Сергей ужаснулся. Глаза припухли от вчерашнего пьянства, распухло и все лицо, к которому приложился Алехан. Удар сделал то, чего нельзя было достичь уговорами: Сергей с отвращением вспоминал о кабацком веселье…

Несколько дней он не выходил из дома – с эдаким лицом сие было невозможно. А когда приобрел, наконец, приличный вид, уже никуда не тянуло. Сергей валялся на диване, не зная, куда себя девать, и в конце концов им овладела жестокая тоска. Поневоле вспомнил Потемкина…

Вскоре принесли записку от Алехана. Орлов просил прощение за горячность, хотя и добавлял: «Думаю, однако, что тебе сей урок впрок пойдет».

Сергей облегченно рассмеялся. Словно камень с души. Хоть и злился на Орлова, но уж очень горько было бы потерять его дружбу. Сережа несказанно обрадовался восстановленному миру.

* * *

Про охоту Орловы не забывали никогда. В лесу, на приволье, Григорий выглядел куда счастливее, чем в царском дворце. В этот раз братья пригласили с собой нескольких бывших приятелей. Получалось – большую оказали честь. Но в охотничьем азарте забывались чины, нынешнее различие в положении. Удача сопутствовала. Старший Орлов, разгоряченный, раззадоренный, был сейчас диво как хорош.

– Эх, порадуем матушку знатной добычей!

Прозвучал выстрел… сзади, из-за деревьев.

Григорий вскрикнул – скорее не от боли, а от изумления. Тут же окрасился кровью рукав дорогого камзола. Рядом уже был брат Алексей.

– Гришка, что с тобой? Скорее в карету!

– Ничего, – успокаивал Григорий, рассматривая кровь на пальцах, которые прижимал к раненой руке. – Зацепило только. Глупости.

– Нет, Гриша, это не глупости! – сурово проговорил Алехан.

На лица сопутствующих Орловым офицеров страшно было смотреть – так они побелели и исказились от страха.

«Кто из них? – думал Алексей. – Эге, а одного-то недостает!»

Недоставало самого молоденького – семнадцатилетнего поручика Преображенского полка. В голове младшего Орлова мгновенно вырисовалась картинка, как мчится, сломя голову, мальчишка через кусты, как скачет прочь на быстрой лошади… «Не уйдешь!» – подумал с гневом.

– Разыскать, догнать… – уже срывалось с губ Алехана. Но его прервал повелительный голос:

– Не сметь! Мстить за себя не буду никогда. Убить меня хотел – Господь ему судья.

– Что ты говоришь, Гриша?! – Алексей так и ахнул. – Да не в тебе в одном дело! Пойми, это преступление… государственное…

– Перестань, Алеша. Будет так, как я сказал. И государыня об этом узнать не должна. Обещайте мне все! Шальной выстрел, случайный…

Обещали. А младший Орлов, сам перевязывая в карете руку брата, еще долго ворчал:

– В государыню это был выстрел, пойми! Ее враги крамолу замышляют. Павла-царевича сторонники…

Григорий молчал, уйдя в себя. Он не слушал брата. Душевная рана ощущалась больнее телесной…

Ранение и впрямь оказалось, на счастье Григория, пустяковым, и вскоре рука уже не беспокоила его. Но последующие события явились ответом на тревогу Алехана: прошло не так уж много времени, как раскрыли заговор гвардейцев, замышлявших новое покушение на Орловых. «Не бывать Гришке царем, – донесли их пьяные слова. – Да и немка ангальтска нам ни к чему!»

Почти до крика спорил Григорий с Алексеем, требовавшим наказания заговорщиков.

– Я их прощаю! Слышишь, Алехан? Про-ща-ю!

– И я бы простил, кабы речь шла не о государственном спокойствии. Нет, довольно, брат, с тобой каши не сваришь! Я с самой государыней говорить стану!

Поговорить действительно пришлось. Но уже по другому поводу…

* * *

День шел за днем. Сережа бросил гвардейские увеселения, но пришла новая напасть. Каждую ночь снилась Августа. Он уже смутно представлял ее лицо, но в мечтах она являлась ему еще прекраснее, чем была. Он обретал ее во сне, и тут же терял, и плакал, и просыпался в настоящих слезах. Иногда ему казалось, что он сходит с ума. Ни на одну женщину глядеть не хотелось. После того ночного разговора с Григорием Орловым у костра, запавшего Сереже в сердце, юноша пытался молиться в тяжелые моменты жизни, но как-то не шла молитва. Что же это такое? Однажды он воскликнул в отчаянии, всю силу души вложив в восклицание: «Господи, помоги! Хочу ее увидеть!» И через минуту забыл о молитве. Потянуло выпить. Он махнул рукой на это желание, но оно становилось сильнее с каждой минутой. Вскоре бороться стало невозможно. «Ты ведь слово дал Алексею Григорьевичу!» – говорил он сам себе. «Последний раз, – возражал противненький, но сильный голос. – В самый-самый последний! Он и не узнает».

И Сергей сдался.

Сегодня в ближайшем питейном заведении было немноголюдно, хотя привычный шум, говор, смех подгулявших бар и вояк все так же заполнял небольшое пространство. Четыре офицера пили поодаль от шумной разномастной компании. Сережа расположился в стороне ото всех.

После второй он почувствовал некоторое облегчение, начал понемногу прислушиваться к громким разговорам за соседними столиками.

Грузный преображенец, один из компании сидящих отдельно офицеров, с усмешкой цедил:

– Глупостями дуралей Иримов забавляется! Где это видано, чтоб на Руси дворяне природные на девицах из подлого люда женились?

– Так она крестьянка не простая, – вставил маленький измайловец, поблескивая дерзкими выпуклыми глазками. – Большого вельможи незаконная дочь.

– Ну и что с того? Мать-то у ней крестьянка. Хорошо еще – вольная.

– Да зря ты так. На нашей Руси Святой каких только чудес не бывало, – лениво протянул красивый молодой человек, во внешности которого было что-то восточное. – Глянь, сама царица Лизавета венчалась с пастушком.

– Ну! – буркнул усатый преображенец. – Это верно. А того и гляди, и нынешняя государынька с Орловым-то…

– Вот судьба-злодейка! – воскликнул в сердцах измайловец и грохнул по столу кулаком. – Мы ж с Гришкой пили вместях! А теперь гляди, куды вознесся! Граф! А чем я вам, скажите, не граф? Я ж тоже Катерине тогда «виват» орал.

– И я, – хмуро вторил преображенец. – А толку? Орловых золотом осыпала, а нас…

– Глупость вы сотворили, господа мои, – протянул все также безразлично, словно нехотя, красавец, близоруко прищуривая татарские глаза. – Разорались! Чего ж про Павлушу царевича позабыли? Вот ему б и орали.

– И то, – согласился до того молчавший семеновец. – Оплошали, братцы. А все Орловы эти, прохвосты!

Раздались нестройные голоса.

– Да, нам-то ничего не перепало, все им…

– Точно, маху дали!

– Ну и баста! – взвился измайловец. – Переделаем! Поцарствовала немка, хватит! Мы ее возвеличили, мы же ее…

– Тише! – воскликнул семеновец, самый трезвый из всех.

Но оратор не слышал.

– А Гришку в Мойке утопим! А уж Алехана…

– Да его четвертовать мало! – забасил преображенец. – Цареубийца проклятый!

Все одновременно галдели, стучали по столу, так что нежно звякала посуда, и никто не замечал, как жадно прислушивается к их пьяному бреду хорошенький юноша за соседним столом.

– Все, решено! Катерину долой!

– И то, – подначивал красавец, – а то дружочек наш Гришенька, небось, себя царем уже видит.

– Не бывать Орлову! Долой немку!

Сильно громыхнула рядом с ними пустая бутылка, которую яростно швырнули на пол.

– Хватит! – услышали гуляки молодой сильный голос, заставивший их притихнуть и обернуться. А Сергей, запуливший в компанию бутылкой, уже сам шел на крамольников.

Кто-то присвистнул.

– Ба, братцы, это ж Ошеров! – воскликнул маленький измайловец. – Конный! Алеханушки нашего первый друг. Адъютант, так сказать.

– Орловец проклятый, – пробормотал преображенец. В первую минуту всем стало не по себе оттого, что подслушали их пьяные речи, хотя они и болтали, ни о чем не заботясь.

Сергей задыхался от возмущения и нужных слов не находил.

– Как вы посмели!.. Вы… Вашими погаными языками… Имя государыни!

Его кулак сжимался сам собой. Все молчали.

– Юноша, – наконец сладенько протянул невозмутимый восточный красавец, – идите-ка отсюда, пока целы! Не оскорбляйте господ офицеров.

– Если смолчу на ваши речи разбойничьи… буду вам же подобным подлецом!

– Ребята, он, кажись, драться хочет, – пробасил преображенец, с любопытством разглядывая юного подпоручика.

– Прихвостень орловский! – с ненавистью крикнул измайловец. Ошеров круто развернулся к нему.

– Алексей Григорьевич – мой друг! – проговорил четко, медленно, но в голосе звенел нарастающий гнев.

– Хорош друг! Цареубийца! – усмехнулся измайловец и тут же невольно вскрикнул от боли, схватываясь за щеку. У Сережи рука заныла, он потер ладонь, которую сейчас лихо приложил к лицу противника. Все повскакивали с мест.

– Ах ты! – загудел преображенец. – Вот как! Наших бить? Ну, получай, сволочь!

И трое вояк с криками «бей орловца!» накинулись на Сергея. Лишь красавец с татарскими глазами быстренько ретировался, да так, что приятели и не заметили.

– Виват Екатерина! – только и успел крикнуть Сережа.

Остальные присутствующие в кабаке господа, почуявшие, что не простая драчка началась – делом пахнет политическим, тоже постарались поскорее исчезнуть. Лишь один молодой поручик, вскочив с места, бросился к дерущимся.

– Ополоумели, господа! – закричал на весь кабак. – Трое на одного!!!

Но никто его не слышал. Шум, крики, тяжелый кабацкий воздух… Опомнились, впрочем, скоро, но лишь тогда, когда Сережа оказался без чувств лежащим на полу. Возле его головы медленно набухала лужица крови. Громко ахнул поручик, пытавшийся заступиться за Сергея, и бросился к поверженному:

– Сволочи! Никак, убили его! Постарались, палачи… Поздравляю!!

– Да ты… Митька, ты таво… – бормотал ошеломленный преображенец, тупо глядя на свою жертву.

– Чего «таво», скотина?! А ты чего вылупился? – закричал поручик на перепуганного хозяина заведения. – А ну помоги!

– Братцы, – едва не всхлипнул протрезвевший семеновец, – это ж друг Орловых! Что же теперь с нами будет?

– Может, еще живой? – измайловец весь затрясся. А потом заорал:

– Это все он, морда татарская, он все подбивал на крамольные против государыни речи, а сам сбежал, паскуда!

Преображенец уже тоже сбежал.

– Так, – решил семеновец, – если царица не повесит, так Алехан косточек не оставит! Айда!

Опомнившись, приятели выскочили из кабака.

Поручик Митя не обратил на них внимания, он возился с раненым. Митя же и раздумывал, куда отвезти Сергея, так и не приходившего в сознание – адреса его он не знал. Наконец придумал: «К Орлову, Алексею Григорьевичу!»

Алексей обомлел, когда в его апартаменты внесли обессилевшее тело младшего друга – тонкая рука висит плетью, в черных кудрях – запекшаяся кровь…

– Это… что? – только и вымолвил Орлов.

Митя оробел перед сиятельным графом – огромный, грозный Алехан в этом миг мог испугать кого угодно. Поручик растерялся, и Орлов не стал дожидаться ответа. Кликнул слуг, подхватил как пушинку Сергея на руки, сам отнес его в свои покои и не отходил, пока юношу не уложили в постель. Сергей дернулся, застонал, попытался что-то сказать.

– Тихо лежи, – почему-то прошептал Орлов. – За лекарем уже послали. Все хорошо будет! Я скоренько…

Оставив с Сережей верных и расторопных слуг, Алексей вернулся к ожидавшему его поручику.

– Теперь выкладывай.

Митя смущался, однако ничего не утаил. Он хорошо расслышал, как ссорился Ошеров с гвардейцами, запомнил все едва ли не дословно. Сейчас он, глядя, как завороженный, в лицо Алехана, даже если б и хотел, не смог бы ничего скрыть. Алексей все сильнее мрачнел, сросшиеся густые брови придавали красивому, обычно добродушному лицу богатыря суровое выражение.

– Так, – протянул он по окончании Митиной речи, – выходит, что в кабаке всего и народу-то было, что ты, Сережка, да эти ребята?

– Нет, что вы, были люди, ваше сиятельство!

– Так чего ж смотрели все, – яростно стукнул по столу Алехан, – как трое одного бьют?!

– Все очень быстро случилось, – тихо, краснея, возразил Митя. – Мы и ахнуть не успели, а он уж лежал.

– Ясно. Кроме тебя, однако ж, никто и не вмешался! А этот дурачок все-таки потащился в кабак… Ничем его не проймешь! Ну а ты этих красавцев знаешь?

– Да, ваше сиятельство.

– Назови!

Митя назвал имена.

– Так вот, ежели встретишь, может, ненароком, знакомцев своих, передай им от графа Алехана: пускай свечки в церквах ставят о здравии раба Божьего Сергия, а не то сродникам их придется за упокой молиться. Понятно? Ну, будь здоров, поручик. Сам за Сережку помолись, сделай милость.

Митя поднялся со стула, откланялся.

– Спасибо тебе! – лицо Орлова смягчилось. – Молодец, догадался его сюда привезти. Я государыне о тебе расскажу…

– Что вы, не надо Алексей Григорьевич! – чуть ли не испуганно перебил Митя. – Да и что я такого сделал?

– Хорошо, ступай. Понадобишься, разыщу.

Едва Митя ушел, Алексей поспешил к Ошерову. У того был уже лекарь.

– Что? – взволнованно бросил ему Орлов.

– Думаю, не опасно. Его ударили по голове чем-то тяжелым. Вообще, похоже, били куда придется. Но кроме этой раны ничего особо страшного. Да и от нее скоро оправится, даст Бог.

– Слава Создателю! Вы уж постарайтесь, чтоб в кратчайший срок… Я ведь не постою за наградой.

Лекарь учтиво поклонился.

– Думаю, более врачебного искусства вашему другу поможет его молодость и крепость…Однако несколько советов все-таки дал.

Орлов подошел к Сергею. Тот пристально посмотрел на него и вымученно улыбнулся.

– А ведь я опять… слово свое нарушил, – выдавил слабо, с трудом.

– Ну-ну, не надо об этом! Вообще, брат, пока лучше молчи. Скорее поправишься. Ничего, Бог милостив.

Сергей сдержал стон, мучила страшная головная боль, подступала тошнота. Алехан ласково, отечески как-то, провел своей огромной ладонью по его кудрям и с чувством повторил:
– Бог милостив!

* * *

На следующий день государыня Екатерина Алексеевна прочла краткое изложение сего дела в письме, которое прислал к ней Алексей. В конце письма Орлов даже не просил, а едва ли не требовал аудиенции. Государыня, дочитав, поморщилась: покоя ей если и ожидать, то по милости Божией лишь на том свете!..

– Так и будем, государыня, делать вид, что все прекрасно? – спросил Алексей после обычных вежливых приветствий и вступлений. Екатерина изумилась – она ожидала другого начала и даже заготовила ответ, но сейчас ей ничего не оставалось делать, как переспросить:

– Ты о чем?

– Об Ошерове, матушка. Только Господь спас ему жизнь. Все иначе обернуться могло бы, и мне сейчас приятеля пришлось бы отпевать. Имена виновных мне известны. А главный виновник известен и вам – Панин.

– Запомни, Алексей Григорьевич, крепко: для держав иностранных у нас всегда все прекрасно.

А у себя, внутри, по-хозяйски, мы всегда со всем разберемся, и беспорядков не допустим. Вот ответ на твой вопрос. Что же касается сего дела, то ясно как день: в кабаке совершившееся есть разбой, и виновные будут наказаны. Но причем, позволь спросить, здесь Панин? Разве Никита Иванович повелел сотворить сию каверзу?

Орлова не обманула наигранная наивность императрицы.

– Война у нас идет, – глухо проговорил он, глядя в пол. Потом поднял смелые глаза: – Так вы уж решите, государыня, за кого вы?

– За державу Российскую, – сухо ответила царица. И, ясно и спокойно глядя в пылкие глаза Орлова, прибавила: – Меня Господь избрал властвовать над народом русским. И потому судьба моя – каждому угодить пытаться, ибо все так по-разному мыслят, столь различны и по достоинствам, и по нраву, и по способностям. И Боже упаси меня склониться до пристрастия к какой-либо партии, Алексей Григорьевич, – тогда конец! Не будет единения, не будет дела – грызня начнется. А мне надо, чтобы работали! России пользу приносили, сил не жалели на благо ее. Потому как ответ-то перед Богом мне давать.

Орлов меж тем гнул свою линию.

– Всем не угодишь, государыня! Мыслить дерзаю, что зря даже стараться изволите. Что же до сути дела сего, так сами знаете, матушка, не в пьяной драке она. На нее вообще плевать бы можно было, кабы человек в беспамятстве не лежал. Дело совсем в другом…

Неожиданно речь его прервал резкий звук – то ли мощный выстрел, то ли малый взрыв… Алексей вскочил, нахмурив густые брови. Екатерина невольно побледнела. У обоих мелькнула одна и та же мысль: покушение! Слышно было, как засуетилась перепуганная челядь. Но тревогу поднять не успели, в комнату, где сидели императрица с Алеханом, уже входил крайне спокойный Григорий Орлов. Он был без парика, темные кудри растрепались, а прекрасные холеные руки были жутко перепачканы невесть чем.

– Друзья, не бойтесь, – поспешил объявить Григорий. – Это я опыт ставил химический. Не прошло!

От пережитого испуга Екатерина в гнев вошла:

– Теперь химия! То физика, то астрономия, то артиллерия! Займись чем-нибудь одним, но серьезно, а лучше всего – делами первой государственной важности!

– Сам я ведаю, чем мне заниматься, – огрызнулся Григорий. – А вся сила опытов научных – в терпеливом их повторении. Я еще попробую…

– Во дворце?! – возмутилась царица. – И не мысли! Поищи другое место.

– Что ж, поищу!

– Не ссорьтесь, – попросил Алехан. – Ты хоть цел?

– Видишь сам! Что мне сделается?

– Смотри, а то еще глаза лишишься, как друг твой Потемкин.

– Гришу-то не приплетай!

И Григорий, гордо подняв красивую голову, вышел, не откланявшись.

Императрица и брат молча проводили его взглядом.

– Переживает он, матушка, – сказал Алехан. – В глаза перед ним лесть бисером рассыпают, а за глаза – травят.

Екатерина промолчала. Она ощущала свою вину перед любимым «Гри Гри». Он рисковал ради нее жизнью, а теперь вынужден довольствоваться положением фаворита – позорным, что ни говори. Но в ушах ее ясно звучали слова Никиты Ивановича Панина: «Императрица всероссийская может делать, что хочет, но госпожа Орлова царствовать не будет!»

– Подожди!

Она на минуту исчезла из кабинета, но вскоре явилась с запиской в руках. Резко, немного наигранным жестом протянула ее Алехану. Лицо, пожелавшее остаться неизвестным, настоятельно рекомендовало царице убраться из России, уступив престол сыну Павлу. Пока Орлов, усмехаясь, читал эту записку, Екатерина, засучив рукава (признак гнева), в раздражении ходила по комнате.

– Чего они все хотят? Ведь еще недавно все желали видеть меня царицей, кричали «виват!», а теперь… Знаешь, сколько я получаю подобных записок без подписи? Думаешь, пьяный бред тех гвардейцев, свергать меня собравшихся, случай единственный? Но кому я сделала зло? Я прекрасно осведомлена о бедах Отечества. Но что я могу одна? Бегут с заводов крестьяне, где-то вспыхивают бунты – виновата императрица. Да что же я сделаю, голубчик Алексей Григорьевич? Поверь, крепостное право, позорящее нас перед всей Европой, и мне ненавистно. Но отмени я его, помещики уничтожат меня прежде, чем мужики примчатся спасать.

– Да с мужиком ласково надо, матушка! – нетерпеливо перебил Орлов. – Без кнута. Тогда и крепостное право отменять не придется. Я вот хвалиться не хочу, да к слову приходится. Спроси, что ли, хоть у Григория. Чтобы у нас, Орловых, когда холопа кнутом секли за малую провинность?! Меня слуги мои обожают. В огонь и в воду готовы. И за Григория его холопы так же. А что, мы какие особые люди? Нет, а просто жалеть надо мужичка. Божья ведь душа. И ты тогда сам хоть какой никчемный человек будешь, а коли до слуги своего ласков, то и не барин – солнышко красное.

– Ну, ну! – усмехнулась императрица. – И много вас таких Орловых бескнутобойных? Алексей, ты не дитя. Изучить человеческую натуру случаев имел предостаточно. Слаб человек, и немощен дух его. И коли под его власть подобные ему попадают – вот уж где возможно разыграться порокам. Я много думаю об этом сейчас. Постараюсь что-то сделать. Но, мыслю, мало людей в России даже подозревают, чтобы для слуг существовало другое состояние, кроме рабства. Вот беда наша! Вот подножка мне. Воспитать надо человека. Хоть не мешали бы! А тут… сам смотри – записочка-то у тебя в руках.

– Недостойно и низко! – Орлов бросил письмо на стол.

– До конца дочитал? А теперь представь же себе, друг мой, если б я венчалась с твоим братом, когда мы на бочке сидим пороховой… Да еще открыто, как он того жаждет. Не думаешь ли, что нашего дорогого Гри Гри, из-под венца вынув, повесили бы взбудораженные Паниным солдаты, да и тебя бы – рядышком! Что было бы со мной, думать не хочу, но что было бы с Россией?

– Государыня! Сама же против себя говоришь. Панина бранишь, а прогнать его не желаешь!

Да ведь он только и мечтает рядом с царевичем на троне присесть, сама видишь. Выдумал конституцию. Власть избранных малых заместо единой власти государевой. Голову государству срубить желает. Это в России-то матушке, коя царями только и сильна. Хоть историю почитал бы. Гришка, небось, сейчас к Ломоносову побежал, об опытах своих рассказывать, да вот и захватил бы листков летописных от сего ученого мужа разлюбезному Никите Ивановичу. Что было с Русью в межцарствие? А ранее, когда правители меж собой грызлись? Никита Иванович – хитрая лиса. Что у него на уме? Остерегайтесь, государыня! Наша партия сильна, но и Панин действует умело.

– Коли так, – возразила Екатерина, – назови мне имя! Имя человека более, нежели Панин, в делах внешнеполитических опытного, разумного, толк знающего в дипломатических тонкостях. Назови, и я с великой охотой последую твоему совету. Молчишь, Алексей Григорьевич? Молчишь, потому что умен, потому что чувствуешь правду в моих словах. Нельзя нам сейчас такими людьми, как Никита Иванович, бросаться – не время. От своих нет покоя, а тут еще добрые соседушки. О, представляю, какие красочные сны снятся сейчас нашим врагам – в Турции, Швеции, Польше! Франция сети плетет. А что Австрия, что Англия? Но я сама – хитрая немка и окрутить себя не дам. Мы еще дадим всем звону! Потерпеть только немного придется. Много врагов, а за нас – один Бог. Я, Алексей, житие князя Александра Невского часто перечитываю: вот муж был святой и великий, пример для государей! Что он говорил?

– Не в силе Бог, а в правде, – невесело усмехнулся чему-то Алехан.

– Так-то! Нужны вы мне. Все нужны. И вы, орлы. И Панин. Вместе все. Чтобы шло дело. А насчет прожектов его бредовых не волнуйся. Я никогда, – голос ее зазвучал чеканно и звонко, – не дам разорить самодержавие. Пока я жива! Всякое иное правление для России не только вредно, но и разорительно, сие ты верно подметил. Запомню это и запишу – пригодится. Огромны просторы России! Как управлять ими без самодержавия? Правительство, преобразившееся в республику, утрачивает силу, а мы, тем паче, не Европа – на нас до сих пор дикие крымцы набеги совершают! Ничего, Никите Ивановичу мы монархию не отдадим. Я готова прислушиваться к любому разумному мнению, но я также умею быть упрямой, когда того требуют государственные интересы. Ты и сам, друг мой, это знаешь, – добавила Екатерина с мягкой улыбкой. Алексей промолчал. А императрица задумалась об Ошерове.

Государыня приехала в Россию пятнадцатилетней девочкой. Взросление, становление ее натуры произошло здесь, в России. Далеко остался маленький Цербст, не любящая ее, вечно унижающая мать. Огромная, необыкновенная страна поразила пылкое воображение, дала пищу ее тонкому уму. Но, искренне полюбив Россию, восприняв в себя ее дух, Екатерина все же осталась во многом европейкой. Это очень отличало ее от предшественниц на русском троне. Вставать в пять утра – каждый день, без поблажек себе, после неизменной чашки кофе приниматься за дела, вникать во все подробности, во все политические хитросплетения, заканчивать ни минутой раньше установленного часа – такое не снилось ни Екатерине I, ни Анне Иоанновне, ни Елизавете Петровне. Но, подчинив себя строгой дисциплине, царица требовала того же и от других. Ей нужно было, чтобы все работали. А потому вопрос, заданный Алексею Григорьевичу, прозвучал для нее вполне естественно.

– А чем занимается твой Ошеров?

– Чем? – Алехан был озадачен. – Мудрено сказать, государыня. Жизнь проводит гвардейскую.

– Сиречь «с бахусом баталии»! – Екатерина вспомнила Петра Великого. – И сколь успешны сражения?

– Матушка, друг мой редко в сих баталиях одерживает виктории.

– Вот как! – Екатерина неожиданно помрачнела. – А потом драки безумные, распутство… Так и гибнут молодые силы, и таланты уходят в землю. Образумь его, Алексей Григорьевич!

– Пробовал, государыня.

– Юноша, по всему видать, дерзкий, смелый и преданный. Хорошо, сыщу ему поручение. Отправлю с секретной депешей во Францию к князю Голицыну. Каково его здоровье?

– Думаю, оправится скоро.

– Вот и хорошо. Подготовь его. А я пока не спеша все обдумаю. Да, Алексей, надо теперь ушки востро держать. Со стороны Порты Турецкой дымом тянет.

– Не миновать войны?

– Дело лишь времени. Но, думаю, с Божьей помощью несколько лет еще продержимся.

– Дозвольте сказать, государыня!

– Дозволяю, Алексей Григорьевич.

– Надо решать с Турецкой Портой! – горячо заговорил Алехан. – А в сем деле нам вернейшие помощники – братья наши православные. Надо Грецию порабощенную поднимать. Славян. Да и с Египтом начать тайные сношения не худо. Восстания вассалов ослабят Турцию. Свалить надо этого хищника! Начать до войны хитрую войну. Пришла пора, государыня-матушка, России в южные воды выходить, как о том мечтал Петр Великий, пора потеснить мусульман в морях Средиземном и Черном!

Екатерина удивленно повела тонкой бровью.

– Друг мой, и ты такое дело на закуску оставил? Разве так можно? О сем говорить надо обдуманно, не суетясь. Доклад подготовь. Я приму тебя, выслушаю. Обсудим. А пока благодарю за желание служить Отечеству.

Аудиенция была окончена. Алексей поднялся с места. Измученно взглянул на Екатерину, и она уловила в его пронзительном взгляде нечто новое и странное. Встала, тихим, плавным жестом протянула руку.

– Я благодарна Богу, что имею таких друзей, как вы, граф! – сердечно произнесла по-французски.

– Я счастлив служить Вашему Величеству! – по-французски же ответил Алехан, с благоговением припадая к руке императрицы.

Несколько секунд смотрели в глаза друг другу. Екатерине стало отчего-то неловко, она первая отвела взгляд.

– Ступай, – тихо сказала, вновь переходя на русский, – ступай к своему другу. Передай, что я ему благодарна и не забуду. С Богом!

Глава четвертая Встреча

Недавно младший Орлов сделал открытие, которое напрочь лишило его душевного покоя: в Екатерину невозможно было не влюбиться! Алексей очень скоро убедился в этом, очарованный ясным взглядом прекрасных умных глаз, неизменно приветливой улыбкой, переливами звучного голоса с легким немецким акцентом. Она покоряла и обвораживала. С ней можно было поговорить о любом предмете, интересы ее далеко выходили из привычного круга интересов дамы восемнадцатого столетия. И вот уже Алексей худо спал ночами, в тоске повторяя: «Что делать-то, Господи?!» Что было делать? Дерзкого красавца не остановило бы величие женщины, которую он полюбил до обожания. Но рядом с нею был его брат, самый близкий, самый любимый из четырех братьев. Становиться соперником Григорию? Дико! Иного решения быть не может: надо смириться. И Алехан поклялся себе, что ни «Она», ни Григорий никогда не узнают о его сердечных муках.

Поклясться-то поклялся, но сердцу не прикажешь. Он вернулся к себе после разговора с Екатериной в очаровании и упоении. Множество самых противоречивых пылких чувств переполняло душу – страдание и непонятное, мучительное счастье, зависть брату, стыд от этой зависти… Сегодня Екатерина на Григория сердилась, а им, Алексеем (он понимал), осталась довольна. Он в тайне этим наслаждался, превозносился перед Григорием, и тут же злился, ругал себя последними словами. Любовь к брату боролась со страстью к женщине…

Вернувшись домой, он первым делом осведомился о здоровье Ошерова.

– Полегчало им, а покамест почивать изволят! – было доложено.

– Хорошо! – кивнул Алексей и прошел к себе. Вслух обозвал себя «дураком». Хватит глупостей, о деле надо мыслить.

Брат был легок на помине. Впрочем, навестить Григорий пришел не Алексея, а Ошерова. Произнес несколько ласковых, ободряющих слов, поблагодарил за то, что вступился за честь государыни и за них, Орловых. Сережа был совершенно очарован графом. В его больной, пылающей огнем голове даже явилась странная мысль: «Был бы я похож на Орлова Григория, небось, принцесса Августа сама б ныне искала со мной встречи!» Дум о княжне Таракановой ничто не могло отогнать.

Орлов пробыл у Сергея недолго, боясь его утомить. А потом он сидел в гостиной с Алеханом, уже слегка навеселе, и горько, отчаянно повторял:

– Вот оно! Вот каково нас почитают!

– Терпи, брат, – сурово возразил Алексей, не глядя на Григория. – Я терплю, и ты терпи.

– Да мочи нет! – воскликнул старший Орлов, ударяя по столу кулаком. – Что она сделала со мной, Алехан?! Что она со мной сделала…

Большие темные глаза заблестели от непрошеных слез, он нервно стиснул эфес шпаги, так, что побелели пальцы. Алексей упорно молчал.

– Как же можно терпеть, – шепотом продолжил Григорий, – всякая сволочь меня за глаза поносит почем зря! В глаза – не пикнут… Ах, знать бы мне, чем любовь моя обернется! А ведь я, Алешенька, ее, по правде, и не стою…

– Да ладно, – поморщился Алексей, – не начинай.

– Верно говорю! Она-то ко мне и впрямь – как к мужу. Слушаться даже старается… А все одно – не угнаться мне за ней. Хоть и орел, а взяла меня к себе орлица под крылышко!

Алексею начинали уж надоедать эти причитания. Сердце у него горело – кинуться бы ей в ноги, возьми, мол, жизнь мою! А молчать надо, от себя самого скрывать, чтоб не дай Бог… Но брата и впрямь жаль.

– Да, – согласился он нехотя, – не тебе под бабьим началом быть, это точно. Не таков ты уродился. Но не гневайся. Она – государыня. Не сладко ей нынче!

– Да я что… Я за нее всю кровь до капельки. Только… больно, Алехан. Понимаешь ли?

– Как не понять.

Григорий несколько мгновений тупо смотрел перед собой, крепко стиснув тонкие, сильные пальцы.

– Знаешь, Алеша, – наконец, тихо заговорил, – я раньше думал, что ежели смерти не боюсь – ничего не боюсь. Ан нет! Страшнее смерти – зависть. Потому что клевету родит. А клевета, завистью порожденная, и после смерти казнит тебя.

– Мне ли не знать, – горько усмехнулся Алексей.

– И то, брат! Страшно, что на тебя всклепали! Тебе, верно, еще хуже, чем мне.

– Я терплю, и ты терпи, – упрямо повторил Алехан. – Такова уж судьба.

Но Григорий не мог успокоиться.

– И ведь не бывать бы ей без нас самодержавной! Ей ли не знать… Но, царством ныне управляя, она на меня теперь лишний раз не взглянет! А зачем – я ныне весь тут, никуда не денусь. Это раньше, бывало, когда тайно встречались… И ведь любит меня, знаю, вижу – любит! А жизни не дает. Живем невенчаные, добрым людям на соблазн, на позор родовому нашему имени. Как отрезала тогда: «Нет!», так и ныне ничего слышать не желает.

– Смирись.

– Знаешь… знаешь, Алехан… – зашептал Григорий, – находит на меня порой что-то. Не иначе нечистая сила забавляется! Люблю я ее, Катерину, больше жизни, а порой такой миг черный… Такая ненависть во мне к ней поднимается!.. Что это? Страшно, брат…

Алексей изумленно глядел, как сошлись соболиные брови на помрачневшем лице красавца, как нервные пальцы сжались в кулак… «Чего ж это он и впрямь?» – с тревогой подумал Алехан. Да, на Руси Святой испокон веков мужья жен колотили, от князя до холопа, за грех того не почитая. Но – здесь?! «А ведь с него станется! – решил Алехан. – Но она точно умнее его – стерпит». Тошно и горько стало на душе Алексея.

– Ты вот чего, – сказал он негромко, – ты этими мгновениями не пленяйся. Люби ее, береги ее! Пойми, не простую бабенку тебе Господь даровал – царицу.

Тут же вспомнилось старшему Орлову, как августейшая возлюбленная вопросила однажды с ласковой усмешкой: «Что, мой орел, нелегко царицу любить?»

Ох как нелегко!

Что же делать было? Успокоение Григорий пытался искать в молитве. Развлечение – в науке и охоте. Старый, больной уже Ломоносов искренно полюбил высокопоставленного молодого друга, ходатайствующего за него перед государыней. Благодарил:

– Подал ты руку помощи мне на старости лет, Григорий Григорьевич, пока жив – буду за тебя Бога молить. Да жить-то, видать, еще недолго… Не возражай, граф! Тебе бумаги свои оставлю. Талантлив ты, Творец тебе даровал рвение к наукам. Да только при дворе обитая, чай, не просто ученым соделаться?

Ломоносов с юности слыл человеком прямым, нелукавым. Это-то больше всего и нравилось Григорию в нем.

– Дело лишь в лености моей превеликой, – прямо ответил Орлов на его вопрос. – Государыня ругает меня: за что ни возьмусь, ничего, мол, до конца не довожу.

– Да полно, наговариваешь на себя, граф.

– Слишком лестного вы мнения обо мне, Михайло Васильевич. Вы – светило науки нашей, гордость русская… Я-то кто против вас?

– Ты… орел ты, Григорий Григорьевич!

«Любитель чистых муз, защитник их трудов,

О взором, бодростью и мужеством Орлов…»

– Михайло Васильевич! – растроганный Григорий обнял Ломоносова…

Григорий стряхнул воспоминания, тяжело вздохнул.

– Пойду я от тебя. Засиделся. Напиться бы как следует, да уж и пить скучно…

Что тут можно было ответить?

Когда брат ушел, Алексей подошел к окну, резко распахнул створки. Потянуло свежестью, чистотою… Орлов присел в кресло у камина, принялся обдумывать доклад, который велела ему подготовить императрица. Да, мечтать всегда очень легко! Что в амурных делах, что в политических. Обрезать Турции крылья – сладчайшее желание не только его, Алехана. Но чтобы выйти в южные моря, нужен, конечно же, флот. А его нет! Ибо то, что есть ныне, можно называть как угодно, только не флотом. Вместе с Петром умерло и стремление России к господству в морях, оживая лишь в сердцах немногих «чудаков». Алексей осведомлялся, изучал вопрос и понял: нынче Россия вместо флота имеет позорище! С Турцией воевать такими кораблями нельзя – развалятся после первого же залпа. А без кораблей мечты о покорении Порты надо оставить. И теперь кавалерист Алексей Орлов мучительно думал: как исправить положение, с чего начать, как к сему делу подступиться?

Дверь скрипнула, в комнату тихонечко заглянул Сережа Ошеров.

– Сережка, ты чего? – изумился, увидев его, Алехан. – Зачем поднялся?

Сергей вошел, аккуратно прикрывая за собой дверь. Он был полностью одет и ложиться, видимо, больше не собирался, хотя выглядел очень бледным и заметно ослабевшим.

– Сил нет лежать, Алексей Григорьевич! Я уж лучше похожу потихоньку.

– Садись, садись, – захлопотал Алексей, придвигая ему кресло, в которое Сергей тут же опустился. – Не дело на себя плевать, Сережка, ты теперь скорее оправиться должен. Государыня поручение тебе сыскала, отправляет во Францию курьером с секретной почтой для нашего посла.

– Граф! – Сережа, сидя в кресле, подался вперед, в глазах заиграли искорки, и даже легкий румянец проступил на бледных щеках. – Вот счастье-то!

– Начни только служить по-настоящему, а там столько случаев явиться поработать на пользу Отечества. Легче тебе?

– Полегче вроде бы. Голова только болит.

– Ладно. Это скоро пройдет. Ужинать будешь со мной?

– Да, Алексей Григорьевич.

– Значит, выздоравливаешь. А об обидчиках твоих государыне доложено. Думаю, повелит разжаловать, ежели не сошлет.

Сергей равнодушно махнул рукой. Он обиды ни на кого не держал, и желания отомстить у него не было.

Орлов вызвал слугу, распорядился принести ужин прямо в комнату.

– Ты, Сереженька, ручкой-то не маши, – сказал Алехан, отпустив лакея. – Здесь дело не кабацкое, а политическое. Ты словно Григорий мой – бывшие приятели зарезать его хотят, а ему и дела нет, всех готов простить и отпустить на все четыре стороны. А во всем мера нужна. Когда мне Шванвич рожу саблей раскроил – это одно. А когда имени Ее Величества смеют касаться… Всех бы я их, Сереж, куда Макар телят не гонял. Все зависть подлая человеческая. Гришеньку довели, боюсь, по тайности тебе скажу, сопьется – он, кажется, к сему склонен. Да что там…

Явился легкий ужин. Алексей принялся разливать по бокалам сладкое вино. Красная струя плеснула в тонкое стекло, в глубине прозрачно-темной жидкости что-то призрачно золотилось, и Сергей, подняв бокал, смотрел сквозь него на свет. Он мечтал о предстоящем путешествии…

Алехан задумался, тяжко вздохнул.

– Значит, так и сказал: «Цареубийца проклятый»? – пробормотал словно про себя.

Сергей кивнул.

– Плюйте вы на них, Алексей Григорьевич! Все они мизинца вашего не стоят.

Орлов залпом осушил бокал.

– Сережка, ты-то хоть не веришь, что я императора придушил?

Сергей едва не поперхнулся.

– Ну, граф! Такой вопрос…

– Прости, братец. Я-то понимаю, от кого это… А Никита Иванович, верно, думает, что он умнее всех.

Алексей плеснул себе еще вина, встал, подошел к окну. Сергей невольно залюбовался им. Пышная роскошь маленькой прелестной комнаты меркла перед живой красотой этого величавого, сильного молодого человека, даже его щегольской наряд с золотым шитьем и драгоценными камнями казался лишь достойным обрамлением этой красоты. Алексей не отличался утонченной «херувимской» прелестью своего старшего брата, лицо его было, пожалуй, и грубовато, но взгляд, поистине орлиный, а сейчас – затуманенный грустью, мужественность и открытость этого лица в сочетании с великолепной богатырской фигурой производили на всех, знавших Алексея Орлова, удивительное впечатление. Он был прост и радушен в общении, но многие видели в нем загадку, что-то оставалось в нем непременно сокрытым от посторонних глаз. В отличие от Григория Алехан умел таить в себе свои чувства.

«Был бы я похож на него, – подумал Ошеров, – быть может, принцесса Августа…»

И тут же едва не плюнул.

«Все, кончать пора с этим, не то и с ума так спятить можно! Словно опоили меня. Нет уж! Лучше я себе метресску заведу. Вот как вернусь из Франции… А то и в Париже кого-нибудь присмотрю».

Орлов думал о своем.

– Что же ты не спросишь ни разу, – тихо заговорил он, – что же произошло тогда там, в Ропше?

Сергей так и ахнул.

– Алексей Григорьевич, я не смел… – пролепетал он.

Алексей нахмурился.

– И правильно, – сказал, подумав. – Я никого называть не хочу, не мне обвинять других. Все это так случилось… дико… никто ничего не понял… Но я не повинен в этой крови! – он в сердцах стукнул кулаком по оконной раме. – На кресте клянусь! Вина моя в другом – не уследил, не успел… Не успел спасти его, а теперь ее пречистое имя пятнают грязью! Так пусть… Пусть уж лучше меня зовут цареубийцей, проклинают, пусть ненависть на меня отвлечется, презрение на мое имя ляжет. Пусть! Только бы ее не трогали…

Он отвернулся и резко провел рукой по глазам, стыдясь неожиданно затуманивших взгляд слез.

Сергей вдруг все понял. Он даже приподнялся с кресла.

– Алексей Григорьевич! – прошептал изумленно. – Так вы тоже… тоже… ее любите?!

– Да, – тихо ответил Алексей. – Потому что не полюбить ее мужчине невозможно! Но ни одна живая душа об этом, друже, кроме тебя не узнает. А она – тем паче. Я не приятель твой Потемкин, который о любви своей великой на весь Петербург растрезвонил.

– Он не трезвонил, – обиделся за друга Сережа.
– Однако ж и не скрывал. А я… – он сжал пальцы в кулак, – я свое сердце вот так возьму. Тебе проболтался, другим уж не стану. А тебе спасибо за праведную дружбу, брат. Теперь уж и не различить, кто нам, Орловым, истинный друг, а кто… Ну, полно. Иди ложись, Сережа. Лежи, спи до утра, сил набирайся. А завтра что будет, то и будет. Новый день завтра будет. Глядишь, и нам что-нибудь от судьбы перепадет…

* * *

…Карета с занавешенными окнами медленно совершала маленькое путешествие от Зимнего дворца к Васильевскому острову. В ней сидели рядышком императрица Екатерина в скромном сером платье и Григорий Орлов в своем старом гвардейском мундире. Всю дорогу они не сказали друг другу ни слова, но их руки были крепко сцеплены. Наконец кучер остановил лошадей…

Звонкий детский смех они услышали, едва переступив порог, и, когда прошли в комнаты, маленький пухлый мальчик, словно колобок, выкатился им навстречу. Григорий тут же подхватил его на руки. Екатерина горячо прижалась губами к тугой румяной щечке малыша, провела ладонью по кудряшкам, но Григорий, словно втайне ревнуя, поскорее уселся с ним на диван и, посадив ребенка на колено, принялся что-то ему весело нашептывать. Екатерина долго смотрела на них. Обычно она принимала участие в их забавных играх, и мальчонка, как и все маленькие дети, с которыми она обожала возиться, очень быстро приходил от нее в восторг. Но сейчас государыня вдруг почувствовала, как слезы сдавливают горло. Она встала, поспешно вышла в соседнюю комнату. До нее донеслись звуки веселой возни, смех маленького Алеши – тоненький, заливистый, и Григория – звонкий, счастливый… Нарыдавшись всласть, она отерла слезы, подождала немного, успокаиваясь, и решительно направилась обратно. Григорий, стоя посреди комнаты, легонько подбрасывал малыша в воздух и на лету ловил на свои могучие руки. Ребенок едва не задыхался от восторга, от счастливого смеха. Екатерина смотрела на них, стоя в дверях. Сзади подошел к ней верный Василий Шкурин, она обернулась на его шаги. Взгляды Императрицы и слуги встретились, и Екатерина прочла во взгляде Шкурина такое простое, человеческое сочувствие ей, женщине, что едва вновь не расплакалась…

– Григорий Григорьевич, – тихо сказала она наконец, – пора.

Орлов прижал сына к груди, поцеловал в голову и мрачно взглянул на Екатерину.

– Государыня… побудем еще немного, – прошептал он.

Царица отрицательно покачала головой.

– Нет. Меня могут хватиться, долгое отсутствие станет непонятным.

– Ты императрица, – вспыхнул Григорий, – вольна делать, что тебе угодно.

Екатерина вздохнула.

– Сколько раз повторять тебе, друг мой, что это далеко не так…

Шкурин проводил их до ворот, помог Екатерине сесть в карету. Граф уселся рядом. Карета тронулась.

Орлов, крепко сжав губы, побледневший и мрачный, глядел в одну точку перед собой. Екатерина украдкой поглядывала на его прекрасный точеный профиль и чувствовала, как горесть, любовь, жалость – и к нему, и к маленькому сыну – переполняют сердце, безжалостно давят, словно хотят разорвать его. Как она понимала сейчас своего Гри Гри! Она нащупала его руку, крепко сжала. Григорий ответил на пожатье и даже погладил ее руку свободной ладонью, но по-прежнему не смотрел на нее, и она чувствовала, что мысли его далеко. А он думал все об одном… Конечно же, Екатерина не могла признать открыто маленького Алешу своим сыном. Он родился как раз незадолго до ее «революции». Екатерина рассказывала Григорию, что когда у нее начались схватки, то верный Шкурин, знавший характер императора, дабы отвлечь его, запалил свой дом, и Петр Федорович помчался глазеть на пожар. А Екатерина в его отсутствие спокойно родила мальчика, будущего графа Бобринского. Потом государыня взяла в свои руки власть… Да, Григорий понимал, что в такое напряженное, неустойчивое время враги императрицы могли бы пытаться использовать ее незаконного сына в своих гнусных целях. Мальчик может оказаться жертвой политических передряг. Да и, в конце концов, просто приличия не позволяют – она же императрица! Все это Григорий Григорьевич понимал… и не понимал. Голос крови, отцовская любовь были сильнее всякого понимания. Он знал, что и она страшно мучается, поэтому ни разу ни в чем ее не упрекнул. Но легче от этого не было. «Да, – сказал Григорий сам себе, – нелегко царицу любить!»

Екатерина вдруг как-то по-детски прильнула щекой к его плечу. Его сердце растаяло как сахар в воде. Но… впереди ведь Зимний. И, едва переступив порог, возлюбленная вновь станет тем, кто она есть, кем сотворил ее Господь – императрицей…

Так и оказалось. Войдя в свой рабочий кабинет, Екатерина думала уже о Порте и Версале, о Фридрихе Прусском, Шуазеле и Понятовском… Оттянуть войну. Во что бы то ни стало… Она нахмурилась, стрелочка морщинки пролегла меж красивых темных бровей. Ничего не успеем! Флот новый мгновенно не построишь, казну по мановению волшебства не наполнишь, солдат для армии бабы русские в одночасье не нарожают… Больные мысли о крохе Алеше сами собой растворились в этих тревожных думах. Екатерина села за составление письма послу во Франции, которое должно содержать ее собственные секретные инструкции, как вести себя с версальским кабинетом. Их-то и должен был везти в Париж Ошеров.

Григорий уже знал, что в эти часы Екатерина для него потеряна, и, внутренне терзаясь, поплелся к своим колбам и ретортам…

* * *

…Сергей спешил, как и полагалось курьеру. Нигде не задерживался, останавливался в гостиницах лишь на краткие часы и ни с кем не заводил знакомств. А потом опять мчался, пока лошади не выбивались из сил. В Германии многие города, через которые приходились проезжать, останавливаться на ночлег, вызывали его мимолетное любопытство. Старинные обветшалые замки, все еще мощные, с множеством башен, порой угрюмо возвышались вдали от проезжих дорог. В самих городах строгие темные здания, стройные церкви средних веков невольно притягивали взгляд Сергея – впрочем, довольно рассеянный. Юноша, гордый поручением Ее Величества, горел одним желанием: поскорее это поручение исполнить и вернуться победителем. Да и чужеземная речь ему порядком надоела. Сергей неплохо изучил немецкий, но не имел сейчас никакого желания в нем практиковаться.

Вскоре он пересек границу Франции.

Франция не произвела на Сережу особого впечатления – страна как страна, села как села, гостиницы как гостиницы… А к особенностям европейской жизни он пригляделся уже в Германии. Впрочем, подъезжая к знаменитейшей из европейских столиц, Сергей предвкушал, что в самом Париже найдет дивные красоты, так пленившие когда-то его дядюшку Дмитрия.

За день Ошеров вымотался от быстрой скачки и, не успевая достигнуть Парижа к ночи, собрался заночевать в первой же встреченной гостинице.

Почти одновременно с ним во двор въехала карета, спешащая, напротив, из столицы. С запяток довольно лихо для своего возраста спрыгнул высокий усатый лакей, открыл дверцу, подал руку даме в черном. Сергей рассеянно вглядывался в фигуру слуги, что-то показалось ему в ней знакомым, будто он уже где-то видел его… Изящная дама в дорожном костюме, в шляпке, напоминающей по форме треуголку, из-под которой сыпались на черный дорожный плащ золотые локоны, медленно шествовала по двору, и слуга следовал за нею. На лицо ее падала тень от шляпы, но вот женщина подняла голову, окидывая все вокруг величественно-рассеянным взором и… Сергей едва не потерял сознание! Вскрикнув, он бросился к даме, упал перед ней на одно колено. Она вздрогнула, усатый молодец грозно нахмурился.

– Августа, глазам своим не могу поверить! Это невозможно… Вы не помните меня?

Красавица смотрела на него, не отрываясь, и лицо ее медленно заливала краска.

– Ошеров, – прошептала она. – Сергей Ошеров…

И протянула ему обе руки…

– Княжна! – бормотал Сергей, забывший, что сам вымаливал у Бога эту встречу. – Этого… нет… не может быть… это чудо! Я всегда говорил, что вы – моя принцесса из сказки.

– Сказка? Нет, – задумчиво улыбнулась княжна Тараканова. – Милый мой, это судьба. Судьба. Суд Божий…

Как она изменилась! Сергей глядел на нее, наглядеться не мог и изумляться не переставал. Совсем другая… Вытянулся овал похудевшего лица, и вся она стала тоньше, нежней, грациозней – и… стала меньше походить на покойную императрицу. Фея! Явилось в ней что-то и впрямь нереальное, словно ускользающее… Ни тени былой детской гордости – движения, слова, жесты, хоть и величавы, но одновременно мягки и осторожны, словно принцесса боится ступить лишний шаг, разбить что-то хрупкое. Красота и та стала какая-то странная, словно бесплотная, будто девушка едва оправилась от тяжкой болезни. Но светло-серые глаза с голубым отливом были прежние – ясные, ласковые, светящиеся.

Что-то забурчал важный старый слуга.

– Не узнаешь, Василь? – улыбалась Августа. – Впрочем, куда тебе его узнать! Вы изменились, Сергей Александрович…

– Вы тоже, княжна.

– Что же мы здесь стоим? Спросим отдельную комнату, посидим, поговорим… Вы мне все, все расскажете. Вы в Париж? Из России? Боже, как я соскучилась по России!

– Я уезжаю из Парижа, – объявила княжна Сергею, когда они вдвоем сели за стол.

Юноша молча глядел на нее с затаенной нежностью. Казалось, ему не надо слов, не надо никаких рассказов – достаточно нежданного счастья видеть ее. Но Августа чувствовала, что весь он полон ожиданий, вопросов, надежд и предчувствий.

Он вновь обратила к нему свое милое лицо, внимательно, смело взглянула прямо в глаза. Казалось удивительным и нереальным, что он все еще может любить ее, что его полудетские чувства обернулись чем-то настоящим и сильным.

– Вы путешествуете? – спросила девушка, лишь бы что-то сказать.
– По долгу службы, – ограничился Сергей кратким ответом. Даже своей фее он ни за что бы не открыл сущности своего секретного, хотя, в общем-то, бесхитростного поручения.

– Расскажите о России, – попросила княжна. – Я уехала с тетушкой за границу по высочайшему повелению почти сразу же после нашего расставания. И с тех пор ни разу не была на родной земле. Сейчас царствует государыня Екатерина. Здешние газеты противоречивы на ее счет, и порой меня мутит от бессовестной лжи. России завидуют, Сергей Александрович!

– Насколько мне известно, государыня Екатерина Алексеевна не раз говорила, что прозревает великое будущее нашего Отечества, – ответил Ошеров. – «Россия – это вселенная!» повторяла она в частных разговорах с моим другом графом Орловым.

Княжна бросила на него любопытный взгляд.

– Орлов – ваш друг?

– Алексей Григорьевич. Достойнейший человек.

– Расскажите мне все, – еще раз, почти по-детски умоляюще попросила Августа.

Сергей с удовольствием откликнулся на эту просьбу, воспоминания о перевороте, в котором он таким жаром принял участие, возбудили в нем вдохновение. Августа слушала, боясь проронить слово. Когда он окончил долгий рассказ и, застенчиво улыбнувшись ей, замолчал, девушка вздохнула.

– Я хотела бы вернуться, да видно, не судьба, – княжна заговорила тихо, заламывая тонкие бледные пальцы. – И Париж… Боже, сколь пережито, сколько слез выплакано, – вдруг вырвалось у нее с жаром. – Едва-едва успела попривыкнуть, освоиться… И вот опять…

– Что случилось? – робко спросил Сергей. Августа молчала. Смотрела на него с грустью, раздумывала. А когда, наконец, заговорила, он не узнал ее голоса. Заговорила она почему-то по-французски, как-то странно, причудливо, будто читала книгу. Отведя взгляд, вглядывалась в пространство пред собой, словно видя в нем что-то чуждое и неотступное.

– …Засыпал тихий сад моего поместья в окрестностях Парижа, – слушал Сережа, – и я выходила гулять под покровом сумрака. По ночам меня тяготило молчание моего огромного готического замка, становившегося черным внутри, а из сада, в свете звезд, он казался хрупким и всеми своими линиями устремлялся ввысь в едином порыве… Звезды над Парижем иные, чем над Черниговом, Сережа. Но те же звезды видят и Россию… Я часами могла ходить по лабиринту дорожек, вслушиваться в ночные звуки и тут же забывать о них, потому что сбивалась череда воспоминаний, в которых путались странные тяжелые мысли, наполняя душу – как ни старайся бороться! – живой, острой болью. Не знать, кто ты, зачем ты… Страшно. Сладким сном спала в эти часы Марья Дмитриевна, а Василь стоял на входе в сад, в воротах, оберегая меня. Только в эти часы я могла быть собой, могла, не стыдясь самой себя, плакать по Родине, по матери, которая умерла, которую я не знала и уже не узнаю, по отцу, которого, наверное, больше никогда не увижу… А днем… С утренним светом возвращалась ложь. Я вновь была высокородной русской княжной, богатой, свободной – ведь я сама выпросила для себя эту свободу у покойной государыни, заплатив за нее возможностью жить на Родине… Весь мир мог быть у моих ног! Я красива, у меня счета в итальянских банках, я знатна, хотя тайна моего рождения никому не известна… как мне казалось… В моем уединенном замке, приобретенном на деньги русской царицы, под взглядом с башен которого на далекие расстояния разбегаются зелено-голубые поля, деревенские домишки французских пейзанов – в этом замке, который я полюбила и возненавидела, меня каждый день посещали учителя, ведь я сама этого хотела. С одним из них, месье Мерье, сморщенным старичком с чисто французским обаянием, одиноким и несчастным философом, я сильно сдружилась, и мы спорили с ним до хрипоты… Вы знаете, что французам Россия интересна не менее, чем нам – Франция? Французский всегда был моим любимым языком, а здесь я изучила его едва ли не в совершенстве, так что сами парижане весьма удивлялись. О, я была очень популярна в высшем парижском свете! Мои редкие появления на вечерах, званых ужинах вызывали восторг. Я играла до самозабвения роль северной девы, недоступной никаким соблазнам.

А по ночам мой садик стали наполнять звуки музыки, доносившиеся снаружи. Сильный мужской голос чарующе пел романсы, и журчание французского сливалось со звучным аккомпанементом. Он не уставал, он пел часами, и я часами могла его слушать. Я не видела его. Мне казалось, что поет душистый воздух, пропитанный ночной свежестью, поют звезды, поет дивная грация стройных черт моего замка… Это был маркиз де Монтемар. Как он узнал, что я люблю гулять в саду по ночам? Для меня это до сих пор загадка. Я слушала его… А едва светало, он уже мчался на горячем коне по дороге к Парижу. Однажды пораньше поднявшись на башню замка, я увидела, как лихо он мчится прочь. Мне казалось – в отчаянии… Изредка встречаясь с ним в свете, я делала вид, что ничего не происходит. Он не ухаживал, не подходил, он лишь грустно и выразительно глядел на меня прекрасными черными глазами, и в его взгляде я читала благоговейную мольбу… И вновь играла роль…

– Вы полюбили его? – ревниво воскликнул Сергей.

– Наверное, – прошептала Августа.

– И… что же? – робко пробормотал Ошеров.

Она задумалась и замолчала надолго, но в потемневших глазах не было слез. Зато Сереже хотелось плакать. И вдруг лицо княжны стало строгим и будто недобрым.

– А потом появился он! – с ненавистью произнесла она.

– Кто? – выдохнул Сергей.

– Черный человек…

Августа встала и подошла к окну. Ее обед остыл, оставаясь нетронутым. Княжна смотрела во двор, напряженная и мрачная. Сергей боялся вымолвить слово…

– Сергей Александрович, – решительно заговорила Августа, – я никогда, никогда не открою вам эту тайну. Она не моя. Я доверяю вам, но подумайте… Я… – ее голос понизился до шепота, слова едва-едва можно было разобрать, – во мне – кровь Романовых. В ныне царствующей императрице – нет. Вы все поняли?

Сергей робко кивнул. У него во рту сразу пересохло, в сердце прокрался непонятный страх…

– И я бегу из Парижа, – закончила княжна. – Пока еще сама не знаю куда. Бегу от черного человека… Но от себя я уже не денусь никуда…

Она вспоминала… Вспоминала о том, о чем говорить не хотела, но что – растревоженное – само выходило из глубин памяти. К ней стали приходить странные письма. Они взбудоражили ее, но раздразнили любопытство. Некто настойчиво желал увидеться с нею, воспевал ей сладкие дифирамбы, но Августа могла поклясться, что это не письма влюбленного человека. Принцесса терялась в догадках. Наконец на вечере у некой графини к ней подошел внешне симпатичный человек в сутане, и княжна подивилась, что делает духовное лицо средь легкомыслия блестящего вечера. У духовного лица оказался весьма подвешен язычок, рассыпавшийся в комплиментах русской княжне, но после ужина священник исчез. Августа расспросила о нем у хозяйки вечера, своей хорошей знакомой.

– О, это младший отпрыск одного из знатнейших родов, – рассмеялась графиня, – хорошую карьеру он себе избрал! В юности, помнится, не давал прохода ни одной хорошенькой девушке, а потом вдруг уверовал до фанатизма, принял постриг и вступил в Общество Иисуса.

– Иезуит?

– Да. Отец Бенедикт – влиятельный человек, у него прекрасные связи. Кстати, не принимайте близко к сердцу изысканные любезности, которыми он вас сейчас так щедро осыпал. Хотя вы, без сомнения, – красивейшая женщина России, но отца Бенедикта давно не трогает и такая красота, как ваша. Он действительно монах, но привычку к светской болтовне, похоже, ничто не смогло в нем истребить!

Графиня вновь рассмеялась и сменила тему.

* * *

Через два дня явилась записочка от Мерье. Бедный философ, бывший учитель Августы, был тяжело болен. Не в силах давать уроки, он пришел в крайне плачевное состояние и просил княжну о помощи. Принцесса разволновалась. Захватив с собой верного Василя, она поспешила в отдаленный уголок Парижа, и обитатели его с удивлением наблюдали невесть зачем оказавшийся на их грязных улицах роскошный экипаж.

Дверь открыла пожилая экономка в чепце, закутанная в толстую шаль, ее густые мужские брови недовольно сходились у переносицы, придавая круглой физиономии суровое выражение. Эту даму, кажется, ничуть не удивил и не взволновал приезд такой гостьи, как Августа, аристократизм которой проявлялся во всем, несмотря на нарочито скромное одеяние.

– Что с метром Мерье? – взволнованно осведомилась Августа с порога.

Экономка что-то пробурчала, и княжна была изумлена подобной нелюбезностью.

Философ жил в крохотной, хотя и чистенькой, опрятной квартирке. Экономка проводила Августу к комнате Мерье и быстренько удалилась. Княжна толкнула дверь.

В комнате было темно, окна занавешены, света не было. Августа растерянно огляделась.

– Вы ищите вашего друга учителя, ваше сиятельство? – четко раздался голос, в сладких нотках которого сквозила явная ирония. Августа вздрогнула. В глубоком кресле, не сразу замеченный ею, восседал отец Бенедикт. Вот он поднялся ей навстречу, изящно поклонился. Манеры священника оставались светскими, несмотря на черное монашеское одеяние.

– Я ни в коем случае не хотел испугать вас, княжна, – затараторил отец Бенедикт, – и глубоко сожалею, что ради удовольствия видеть вас мне пришлось прибегнуть к обману. Обман, впрочем, частичен, так как вы действительно находитесь в доме метра Мерье, у которого и впрямь сейчас неважно обстоят дела. Но необходимая помощь ему уже оказана, так что ваше сиятельство может не беспокоиться на сей счет. Надеюсь, что это приятное известие доставит вам удовольствие и расположит к дальнейшему разговору.

В этом он ошибся. Никакого расположения к дальнейшему разговору у Августы не было. Она, по-прежнему не говоря ни слова, развернулась и направилась к двери, но иезуит, словно предвидев это движение, тут же оказался у нее на пути, заграждая проход. Принцесса побледнела. Она оставила Василя в карете, и сейчас вся была во власти этого человека!

– Простите, Августа, – мягко продолжал отец Бенедикт, и княжну покоробило от такой нарочитой бесцеремонности.

– Как вы смеете?

Священник казался очень довольным тем, что услышал наконец ее голос.

– Ваше сиятельство, соблаговолите присесть и выслушать недостойного монаха. Вы поняли, несомненно, что прибегнуть к уловке меня заставила невозможность открытой встречи. Вы не отвечали на мои письма. Что оставалось делать? Пару дней назад я был представлен вам, и сделано это было для того, чтобы, увидев меня сегодня столь неожиданно, вы не слишком бы испугались. Ведь мы уже знакомы.

– Я ничего не понимаю и не желаю понимать, – приходя в себя, отвечала Августа. – Не думаю, чтобы это была нелепая шутка с вашей стороны. Использовать мою привязанность к Мерье, о которой вам стало известно, вероятно побудила вас серьезная причина. А это и заставляет меня заявить вам: я не желаю иметь с вами никаких дел, господин иезуит!

– Причина очень серьезная, княжна, – сказал отец Бенедикт, словно не расслышав ее последних слов. – Поэтому еще раз покорнейше прошу вас выслушать меня, Ваше Императорское Высочество!

После этих слов приглашение присесть не пришлось повторять. Августа так и рухнула в кресло, глядя на иезуита расширенными от ужаса глазами. Она изучала науки, но не жизнь, в ней еще многое оставалось от наивного ребенка, поэтому очевидный вывод – что странная встреча явилась следствием того, что иезуит знает о ее царском происхождении – до сих пор не приходил в голову девушке.

Отец Бенедикт, довольный произведенным эффектом, быстро опустился перед ней на колено, приложился к руке.

– Ваше Высочество! – французская речь вновь так и полилась пустозвучной скороговоркой. – Примите искренние уверения в глубочайшем почтении, ибо для меня великая честь беседовать с вами, поэтому еще раз прошу простить, так как лишь настоятельнейшая необходимость и важность предстоящего разговора…

– Нет никакой необходимости в нашей встрече, – отчеканила принцесса, не дослушав и отдергивая руку. Теперь, когда Августа поняла, отчего она здесь, в уме ее начала разворачиваться дальнейшая картина событий. – Кажется, догадываюсь, о чем вы столь горячо желали побеседовать со мной. Успокойтесь, святой отец. Я не стану вашим конфидентом.

Он поднялся с колен. Тон мгновенно изменился.

– Позволите присесть в вашем присутствии, принцесса?

Удобно уселся в кресло, развернув его таким образом, что теперь оно загораживало Августе проход к двери. Вообще монах вел себя так, словно княжна – его пленница.

«А ведь так оно и есть!» – подумала Августа.

– Все говорят о вашем патриотизме, принцесса, – теперь он не тараторил, в словах его звучала ленивая небрежность. – О том, как страстно защищаете вы честь России, когда этого касаются в разговорах. Однако… Вы умны, вы не можете не понимать – мы с вами к главному подходим сейчас, Ваше Высочество, что нынешнее правление не может обеспечить вашему народу процветание. Казна пуста, мятежи, брожение в умах, а главное – страна на грани войны. Императрица Екатерина, в которой нет ни капли российской крови – узурпаторша. Но законный наследник престола – Великий князь Павел – слишком мал, да и в дальнейшем коварная мать найдет способы совсем устранить его от власти.

– Вы забываетесь… – изумилась Августа. – Забываете, с кем говорите, господин иезуит…

Ее пылающий взгляд, неожиданно прорвавшийся гнев в голосе невольно заставил отца Бенедикта опустить глаза и принять в кресле более скромную позу.

– …и о ком говорите! Вы позволяете себе недопустимый тон и выражения по отношению к моей законной государыне…

Монах подавил и непривычное смущение, и сопровождающую его злость, взглянул на Августу сухими, суровыми глазами.

– Вы слишком молоды, Ваше Высочество. И видите мир в свете иллюзий. А вы должны – Бог и природа обязывает вас, если хотите, – взглянуть на дело через призму суровой реальности. Столь нежно любимой вами России угрожает катастрофа! Вы! Вот кто может еще спасти положение. Русский народ обожал вашу покойную мать, императрицу Елизавету. Царица хотела видеть на российском престоле мужчину, но желание ее, как мы видим, не сбылось. Племянник, из рода Романовых, свергнут с престола. На русском троне – женщина. Немка! Но разве это справедливо? Разве это отвечает чаяниям вашего народа? Если царствовать в России суждено женщине, то, безусловно, – вам!

Августа переменилась в лице – иезуит отметил это с удовлетворением.

– Вы – русская, – продолжал он, – дочь царицы Елизаветы, рожденная ею в законном браке. Кровь Романовых. Вы любите вашу Родину. Вы обладаете всеми качествами, способными сделать из человека достойного правителя. Вы, только вы способны исправить тяжкое положение, в котором оказалось ваше государство. Вы, только вы сумеете составить счастье вашего народа.

Решайтесь, Ваше Высочество! Вы ничем не рискуете, в случае неудачи будете так же без стеснения жить в любой стране, где только пожелаете, пользуясь покровительством всемогущего ордена. Но неудачи не будет! Мы все возьмем на себя. Решайтесь. Вы обязаны спасти Россию!

Августа уже спрашивала себя: а не спит ли она? Искушение, воплотившееся в красноречивого католического монаха, на миг обволокло ее сердце, наполнило его сладким предвкушением исполнения невозможного. Она вернется в Россию! И… кем?! Княжна мгновенно протрезвела. Теперь на ее губах блуждала странная улыбка, и огонек в больших серых глазах не предвещал для отца Бенедикта ничего хорошего.

– Почему же вы молчите о цене? Отчего вы сочли меня столь глупой? Какое вам дело до России, до счастья ее народа? Считайте, что на моем честолюбии сыграть не удалось! Что же вы еще предпримите?

– Цена? – спокойно переспросил отец Бенедикт.

– Цена – Россия как оплот для ордена, изгнанного из наших земель моим дедом, Петром Великим?

– Пусть так, – жестко, не моргнув, подтвердил иезуит. – Но орден наш продолжает существовать на ваших старинных территориях. Да, мы станем вашими друзьями и сделаем многое, если вы того потребуете от нас, принцесса. Мы сделаем многое на пользу вам и вашему правлению. Вы православная, ваш народ – православный, кому это помешает? Но, имея таких друзей, как мы, Ваше Высочество, вы будете иметь надежную защиту и оплот. С нашей помощью вы расширите вашу империю до беспредельных размеров и поставите на колени всю Европу.

– Я не верю не единому вашему слову! Даже если бы я и прислушалась к вашему предложению… Но вы, святой отец, за кого же вы меня принимаете?

– Принцесса!

– Да. На что вы рассчитывали, заманив меня сюда? Что я испугаюсь? Соблазнюсь вашими сладкими речами?

– На то, что пожелаете исправить несправедливость. Екатерина не имеет прав на российский трон.

– Не вам это решать! Екатерину избрал Господь и венчал на царство. Екатерина – помазанница Божия. Довольно.

Августа встала. Монах также поднялся.

– Дайте мне пройти, святой отец!

– Но мы не закончили.

– Мы закончили, отец Бенедикт.

– Вы… испугались, принцесса?

– Государственной изменницей не стану. Впрочем, оправдываться перед вами мне не к лицу. Запомните: для вас дочери императрицы Елизаветы, русской принцессы, не существует. Не существует! Забудьте о ней.

И, неожиданно резко оттолкнув его, Августа устремилась к выходу.

– Девчонка! – тихо прошипел ей вслед отец Бенедикт…

В карете Августа забилась в угол и только сейчас почувствовала, что ей нехорошо. Ее сотрясала ледяная дрожь. Такого ужаса она не переживала еще за всю свою, в общем-то недолгую еще, жизнь. В ушах звучали слова иезуита… «Соединение Церквей! – поняла Августа. – Вот конечная цель. Они видят меня на русском троне своей марионеткой!» И как будто черная пелена закрыла яркие краски жизни: Августе живо стало представляться, как агенты иезуитов за непослушание закалывают ее кинжалом или подсыпают в бокал отравленный порошок… То чудились страшные казематы Петропавловки или Шлиссельбурга, куда ее бросят за подозрение в государственной измене… Никогда доселе ей даже не приходила в голову мысль о ее, якобы, правах на российский престол. Когда-то, совсем еще юной девочкой, она узнала тайну своего происхождения и тут же восприняла как истину: она – не наследница. Но императрица Елизавета – мать – все-таки скрывала ее от людей… Почему?

Вернувшись, Августа заметалась по своему замку, бесцельно переходя из комнаты в комнату. «Уехать! – билось у нее висках больным пульсом. – Бежать из Франции! Немедленно».

Но бежать немедленно не получалось: тысячи мелочей еще привязывали ее к Парижу.

Августа взяла себя в руки и стала раздумывать. «Тетушку Дараган я вышлю из Франции завтра же с рассветом. Сама закончу все дела в кратчайший срок. Да, надо уезжать. Но они все равно найдут меня, если пожелают!.. А маркиз?»
Сердце отозвалось болью, но она тут же сказала себе, что с французом все равно будущее невозможно, что Париж будет ей теперь противен и ужасен, что уехать – лучший выход. Она безумно, безотчетно боялась отца Бенедикта, которого прозвала про себя «черным человеком»… Оставалось одно – молиться.
– Но от себя я уже не денусь никуда, – грустно сказала Августа Сергею.

Она долго молчала, и он, наконец, решился:

– Дело, призвавшее меня в Париж, неотложно… но потом… Дайте знать о себе, дайте весточку! Где бы вы ни были, я примчусь к вам немедля! Я буду служить вам верой и правдой.

– Служите верой и правдой государыне, – сухо ответила Августа, по-прежнему глядя в окно.

– Но… Августа Матвеевна! Я не могу без вас!

– Полно вам.

– Вы любите маркиза, – прошептал Сергей, опуская глаза.

– Мне нельзя никого любить. Зыбкость моего положения не позволяет мне связывать себя с кем-либо, если я не желаю навлечь несчастье на человека. Вы знаете, Сергей Александрович, что я, оказывается, очень опасная особа?

– Что вы такое говорите?! Августа Матвеевна!

– Говорю всего лишь о том, – тихо отвечала княжна, – что я – законная дочь покойной русской царицы. Вот и все. Я долго молилась и плакала. Набравшись, наконец, мужества, позавчера на вечере я отозвала в сторону маркиза и шепнула ему, что благодарна за любовь, но я православная и не могу связать жизнь с католиком. Это было правдой, но… не всей правдой. Мне кажется, ради меня он бы принял православие. Только, думаю, он понял, благодаря душевной чуткости своей, что отказ продиктован чем-то иным…

– Но я не могу без вас… – почти простонал Сергей. – Я буду вашим слугой… Неужели я так вам противен?

– Вы, верно, не расслышали того, что я говорю? Дорогой Сережа! Дело не в том, кто мне противен, а кто любезен. Не противны вы, нет… Я помню наши встречи под вишнями. Тогда мы были детьми… Сергей Александрович, я думала, что уже никогда больше не встречусь с вами.

– А вы… хотели?

– Да. Но это не имеет значения.

– Как не имеет значения?! – вскрикнул Сергей. – Да может быть, все проще гораздо, нежели вам кажется?

– Если было бы проще, я звалась бы сейчас не княжной Таракановой, но графиней Разумовской, Августой Алексеевной. Жила бы где-нибудь на Украине, ездила с визитами к дядюшке, гетману Кирилле Григорьевичу… Нет, нам надо сейчас расстаться. Вы отдыхайте, я еду дальше.

– Я не отпущу вас.

– С ума вы сошли, голубчик?

– Да, конечно же, кто я против вас, – тяжело вздохнул Сергей. – Смешно… Гвардейский подпоручик…

– Да замолчите же, наконец!

– Простите…

Сергей вдруг понял очень ясно, что ничего не сделаешь, что есть слово «судьба», что он обрел ее, свою любовь, чтобы тут же потерять, и ничем, ничем ее не удержишь… Он вдруг почувствовал, как рыдания подступают к горлу. Но Сергей пересилил себя.

– Простите, – повторил он.
– Мне нечего прощать. Простите вы…

* * *

…Парижа Сергей просто-напросто не видел – ему было все равно теперь, Париж это или какое-либо Коровино. Встретился с послом, передал пакет, получил почту для русского кабинета…

В России его уже ждал чин поручика и возможности для продолжения карьеры. А ему было все равно. «Почему все так, почему?» – по тысяче раз на дню повторял себе Сергей. А когда упорно пытаешься найти ответ на этот вопрос, то окончательно увязаешь в нем, как в болоте. Метрессу он так себе и не завел. К выпивке охладел. Алехан внимательно приглядывался к другу, но ни о чем не выспрашивал. Лишь однажды лихо хлопнул по плечу.

– Загрустил, гляжу, не на шутку, брат? Мой совет: что бы там у тебя ни было – перетерпи. Без глупостей. Время-то летит… Время все лечит.

И время летело…

Глава пятая Началось!

Началось все с Польши. Речь Посполитая – беспокойная соседка. Лукавая соседка. Состыкованная с Россией границами, она могла спокойно пропускать к могучей сопернице неприятельские войска и соединяться с ними по своему желанию. А православное население Польши, угнетаемое католиками, явно тянулось к «старшему брату» – народу русскому. Ныне враждебную России польскую партию поддерживал первый враг русской политики – Франция. Поэтому Екатерина, желавшая «приручить» опасную Польшу, приложила все усилия, чтобы на освободившийся трон Пястов воссел ее ставленик – давний друг Станислав Понятовский. Когда-то Стась, будучи послом в России, был любим великой княгиней Екатериной и до сих пор сохранял к ней самые романтические чувства. Но нынешнюю русскую императрицу мало трогала стойкая любовь поляка, ей важно было одно: Стась – ее сторонник. У него – своя партия. Прусский король Фридрих поддержал императрицу России. В результате Станислав Август Понятовский был избран королем польским, а Екатерина получила столь необходимое влияние на Речь Посполитую. Православные подданные Польши, осмелев, при поддержке русских войск добились на сейме равных прав с католиками. А враждебная польская партия кинулась за помощью к версальскому кабинету и Франция не пожалела средств на нужды новообразованной «в пику» Екатерине Барской конфедерации. Возрадовалась, видя надвигающуюся на Россию тучу, Австрия. Насторожилась «добрая соседка» Швеция. Внешние отношения нескольких государств завязывались в узел, который мирно развязать было невозможно. Напряженность эта уже пролилась малой кровью: Станислав Август призвал русские войска против мятежных барских конфедератов, собравшихся свергать его, а между делом чинивших жестокую расправу над православными украинцами. Польско-русские войска взяли Бар, вожди разбитых конфедератов бежали под крылышко Турции и принялись умолять Мустафу «взять Польшу под защиту», в безумной ослеплении не сознавая, что губят этим собственную страну. Австрия также оказывала давление на Порту.

Итак, Турция, которой тоже не нравилось усиление русского влияния в польских делах, по желанию друзей-европейцев должна была развязать войну, настоящую войну… Европейские резиденты при Мустафе III действовали весьма умело…

В сентябре 1768 года Турецкая Порта объявила войну Российской империи. Екатерина – напряженная, собранная, строгая – при этом известии набожно перекрестилась.

– Господь видит, – сказала она на совете, – мы не хотели этой войны! Но безумцы, разбудившие спящий вулкан, ошиблись. Не на позор сие будет России – на славу, а злопыхатели посрамленными окажутся. Я же уповаю на силу Божию и на верных сынов российских, живота для Отечества не жалеющих…

К уверенным словам государыни прислушивались с жадностью, потому что страшно было смотреть в будущее… Кто знает, кроме Всевышнего Владыки, что теперь ожидает землю Русскую?

* * *

…Тосковать было нельзя! Гриша Потемкин строго-настрого запретил себе это. Ну и что с того, что может не вернуться? Разве только он один? «Нет выше той любви, кто положит душу свою за други своя», – повторял, сочиняя прошение императрице о соизволении отправиться на театр военных действий. Да и что он оставляет здесь? ЕЕ? Она и так никогда не будет его. Память о перенесенных душевных муках? Нет, он не желал «славной воинской смертью прекратить страдания». Просто в то время, когда Родина нуждается в бойцах, стыдно прохлаждаться во дворце… Камергер! Военный чин, правда, невелик – всего лишь поручик.

…Как, кажется, давно это было, когда, нелепо потеряв глаз, он затворился у себя дома, твердо решив принять иноческий постриг! Но в те дни его мучили чувства отнюдь не христианские. Унынье сводило с ума и невозможность, немыслимость первой настоящей любви… Этой любви надлежало умереть. Но она… жила! Вопреки всему. Ее не угасил ни строжайший пост, самовольно наложенный на себя камер-юнкером, ни искренние молитвы, ни уверенность в том, что с этим миром теперь покончено навсегда. Ему оставалось только впасть в отчаяние…

В один прекрасный зимний день в дверь забарабанили.

– Господи, помилуй мя, грешного! – быстро, чуть ли не испуганно зашептал Гриша. Он не хотел никого видеть.

Не унимались!

– Отвори! – раздался наконец хорошо знакомый, сильный и чистый голос. – Отопри немедля, не дури, тезка. Я знаю, что ты дома!

Потемкин еще чаще стал отбивать поклоны, стараясь не слышать, как Григорий Орлов яростно взывает снаружи:

– Я ведь двери выломаю, ты меня знаешь!

Потемкин не двигался с места. Тогда Григорий прибегнул к крайнему средству:

– По велению императрицы!

Гриша вздрогнул. Строго взглянул на образ и, тяжело вздохнув, поплелся отворять.

Орлов ввалился в дом – сияющий, радостный, безумно красивый с мороза: щеки горели румянцем, карие глаза блестели звездами. В нетопленом жилище не за один миг растаяла серебристая насыпь крупных звездчатых снежинок на его роскошных мехах. Рванулся было дружески обнять Потемкина, но руки сами собой опустились – жуток был вид приятеля. Гриша был неодет, в белой крестьянской рубахе навыпуск, на грудь падала кучерявившаяся светлая борода. Но Орлова на мгновение испугал его остекленевший глаз с навек застывшим неживым взглядом, – потому что взгляда глаза здорового – взгляда мальчишески испуганного, почти умоляющего, чего-то жаждущего – он не видел.

– Эге, да ты и вправду…. – прошептал Григорий Орлов. – А трепали, что от службы отлыниваешь! Ну, ничего.

Орлов был не из тех, у кого растерянность длится долго. Обняв-таки Гришу, хотя и не почувствовав ответного объятия, он деловито, не спрашиваясь, прошел в его покои. И изумлялся все сильнее.

– Прям скит отшельнический устроил… Ох, а холод какой у тебя! И ставни средь бела дня закрыты!

На столе были разбросаны книги – философские и духовные. На обилие образов Орлов взглянул с благоговением, перекрестился. Потом обернулся к Потемкину.

– А ты и впрямь, тезка, в монахи возжелал?

– Тебе что до того?

Орлов не ответил. Скорыми шагами подошел к окну и резко распахнул ставни.

Едва-едва улеглась легкая метель, и тучи разошлись. Ослепительный январский свет, усиленный сверканьем бесчисленных лучистых снежинок торжествующе ворвался в мрачную комнату живым, неподдельным весельем. Орлов глянул на Гришу в восторге:

– Видал?! А ты…

Потемкин стиснул виски. Единственный глаз заломило от обилия непривычного света, сердце застучало от прилива быстрой горячей крови. Он не понимал, что делается с ним. А Григорий смотрел на Божью красоту и говорил:

– Эх ты! Да разве от себя затворишься?

– Гриша, зачем ты пришел? – Потемкин задыхался.

– За тобой. Ты нас бросил, а тебя не забыли. Государыня видеть желает.

– Государыня?! – лучик солнца из окна будто пробился в сердце, дыхание перехватило еще сильней. – Она… сама… пожелала… меня видеть?

– Сама, сама, – проворчал Орлов. – Ох, тезка, ведали мы, что ты с причудами, но чтоб с такими!.. Оно, конечно, страшно глаз потерять. Особенно в молодости… тебе сколько?

– Двадцать пять.

– Ну вот. Да только… Гриш, забудь про монастырь! Поверь, посильнее нас молитвенники найдутся на Святой Руси. А ты Отечеству послужить должен. Так мыслит государыня. Так и я думаю. Не знаешь ты себе цены…

Потемкин стоял посреди комнаты, опустив голову, растерянный, не зная, на что решиться. За окном белым-бело, снег все на свете окутал, пятнышка темного не земле не оставил… И вся эта белизна блистала под солнцем, и казалось, мир ласково пел не слышимую человеческим ухом песню…

– Баста! – решил Орлов. – Сейчас цирюльника к тебе пришлю. Камзол свой новый на выход, не надеванный ни разу, отдам. Тебе, богатырю, велик не будет. И тройка явится – не сбежишь. У меня совесть спокойна, я желание Ее Величества исполнил.

– Гриша! – Потемкин, почувствовав вдруг, как душа стала легкой-легкой, бросился Орлову на шею…

* * *

От бороды не осталось следа. Чисто выбритый, в белоснежном парике, в искрящемся бриллиантами камзоле от щедрот орловских предстал Потемкин пред государыней. Черная бархатная лента проходила через половину лица, скрывая ослепший глаз, но не только это было в нем непривычно.

Где восторженный, странный юноша, жаждущий, как чуда, ее любви? Его не находила Екатерина в этом исполненном достоинства молодом муже, глядящем на нее с прежним благоговением, но без прежней тоски. Лицо его исхудало, крупные мужественные черты стали четкими, почти чеканными, и еще яснее отобразилось во внешности Потемкина нечто – важнее красоты. За полтора года добровольного затвора о чем только ни мыслилось – за десять лет того не передумаешь! Тем паче, если ум к философии склонен. Не постарел Потемкин, но возмужал, укрепился духом, восчувствовал новую жизнь – и к испытаниям, и к счастью был готов.

Что-то дрогнуло в сердце Екатерины. Что-то ласково коснулось души. Чувства еще смутные, неразгаданные, глухо шевельнулись в сердце… Но рядом с подпоручиком Потемкиным стоял генерал-адъютант Орлов. Ведая о великой потемкинской любви, оставался вполне беззаботен – в последнее время очень уж нежна была к нему, ближайшему своему другу, Екатерина. Григорий Григорьевич знал, что он неотразим…

* * *

Потемкина произвели в поручики. Время шло. Но не было ни испытаний, ни счастья. Была обыденная, рутинная служба, ничего не дававшая ни уму, ни сердцу. Но он уже начал постигать великую науку смиряться и ждать. Ревностно изучал строевую службу, манежную езду. Был казначеем полка. Надзирал за шитьем мундиров. Пытливый ум жаждал хоть какой-то работы, поэтому даже мундиры становились пищей для размышления. Зачем, рассуждал Потемкин, в военной форме столько излишнего, неудобного. А если бы переделать? Но его мнением на сей счет никто не интересовался.

С Екатериной сложилась спокойная теплая дружба. Потемкин был частным гостем эрмитажных собраний, куда царица приглашала самых близких друзей. О любви не было и речи. Гриша как будто бы успокоился. Он не разлюбил, но привык к своей любви, как давно свыкся и с одноглазием, уже почти его не замечая.

Шло время…

И вот – война. Потемкина она застала в придворном звании камергера. Он был освобожден от воинских обязанностей, но заныла душа, запросилась в сражения. Хоть и страшно было… Не на прогулку же собрался. Григорий Орлов вызвался снабдить его рекомендательными письмами к командующему 1-й армией князю Голицыну. Дело оставалось за решением государыни.

Императрица позволила. Он и не знал, что, борясь с собой, позволила. Не хотела она его терять. Гриша долго колебался, попрощаться ли? Мужская гордость противилась. «Зачем ей это? А я – перетерплю…» Но не смог!

…Он склонился над ее рукой, со стыдом почувствовав, как одинокая слеза скатилась с ресниц по щеке. Екатерина, слава Богу, ничего не заметила. Грустно глядя на молодого человека, она говорила обычные в этих случаях слова напутствия, мысленно браня себя за то, что нужные, единственно верные слова не находятся.

Потемкин поднял голову.

– Матушка! Об одном молю… как о последней милости. Дозвольте писать вам… прямехонько вам. Единая для меня отрада будет.

Екатерина разрешила. Усталость была в ее душе – холодно, знобит, словно надышал студеный февральский ветер… А может быть, это обыкновенная лихорадка? Глядя в отчаянно-решительное лицо Потемкина, слушая его речь, полную любви, Екатерина думала почти с тоской: «Зачем все это?.. Господи, зачем?»…

* * *

На заседании государственного совета выступил Григорий Орлов:

– Нынешняя война являет собой прекрасный случай для осуществления давней мечты российской – выхода нашего флота в Черное море. Но покамест море Черное нам недоступно, предлагаю послать эскадру в Архипелаг, дабы из вод Средиземных, с тыла, дать жару Мустафе.

Екатерина слушала с удовольствием, хотя и знала, чья голова родила эту идею. Она уже решила дать Алексею Орлову секретную аудиенцию. Пока что Григория поддержала, хотя и слышались возражения – флот, мол, слаб и не готов.

– Ничто не мешает нам его усилить, – возразила Екатерина, и противоречащие голоса смолкли…

Алексея Орлова императрица приняла наедине, постаравшись, чтоб почти никто не знал об этой встрече. Поставила перед Алеханом блюдо с отборными фруктами, сама налила ликера.

Орлов молчал, ожидая, пока заговорит Екатерина. А она и не спешила, казалась спокойной и веселой, словно и не было военных проблем. Полюбовалась красивым цветом густого напитка сквозь драгоценное стекло, пригубила и только тогда промолвила:

– Спасибо тебе, Алексей Григорьевич, что хорошо подготовил брата к заседанию совета.

– Мы, матушка, это втроем обсуждали, – отозвался Алехан, – я, Григорий да брат наш Феденька.

– Ну, не скромничай. Я-то знаю, что в деле сем ты голова. О чем думаешь?

– Все о том же, государыня. Пребывание наше с эскадрой в Архипелаге может и греков против турок поднять, и нам позволит задать Мустафе трепку. Ведь с тыла-то, да еще из собственного моря они от нас ударов не ожидают.

– Препятствий, стало быть, не видишь? – усмехнулась Екатерина.

– А кто, матушка, все осторожничает да сам препятствия выискивает, тому и Господь не подает. По-моему, помолиться да за дело приниматься. Верное дело!

Екатерина налила ему еще ликера.

– Ну что ж, – сказала, – затея славная. Радуйся, Алексей, – осуществление сего подвига тебе поручаю. На тебя и ответственность ляжет. Сил уйдет немерено и средств. Ну, ты, верю, справишься. В командование эскадрой тебя определяю.

– А ведь я моря и не нюхал, – улыбнулся Алехан.

– Ну, вот и понюхаешь, привычка – дело наживное. Не бойся, опытные флотоводцы с тобой будут. Европа над нами станет поначалу издеваться, сие несомненно, думают, что мы с Балтики ни шагу. А мы им дадим звону! Так что не подкачай.

– Все сделаю, что смогу, государыня, сил не пожалею!

– А ведь я, Алексей Григорьевич, пригласила тебя, дабы справиться о драгоценном твоем здоровье, – беззаботно проворковала она. – Каково себя чувствуешь?

Алексей удивился, но понимал: если спрашивает, то не случайно. Сам он едва оправился от болезни, заставившей с месяц проваляться в постели. Несмотря на богатырское сложение и силу, здоровье его и впрямь оставляло желать лучшего.

– Да слаб еще, матушка. Ну, да война – болеть не время.

– Вот как? А по мне, так самое время полечиться… За границей.

Они глянули в глаза друг другу. Поняли друг друга без дальнейших слов. И вдруг расхохотались, как малые ребята. Орлов был в восторге.

– Ну, матушка, зададим, как говорить изволишь, звону осмалинам! Жарко им станет. Покажем всему свету белому, что есть Россия!

– Так и будет! Надеюсь на Бога и на тебя, Алексей Григорьевич. Счастлива я, таковых орлов имея…

* * *

«Полечиться» Алексею Екатерина советовала в Италии. Для секретной подготовки предприятия в Средиземном море, для оказания тайной помощи грекам и славянам, порабощенным мусульманами, и впрямь требовалось от Алексея если не «бычье» здоровье, то железная крепость нервов. Но Екатерина знала, кого избрать в резиденты. За Орловым увязался и брат Феденька, по-молодому жаждущий послужить Отечеству.

Проводив братьев, с которыми ему, может быть, и не предстояло уже свидеться, – на войне как на войне! – Гриша Орлов заскучал. В один прекрасный день государыня обнаружила его в пустой комнате Зимнего прижавшимся лбом к оконному стеклу.

– Что ты, голубчик?

– Катерина Алексеевна, отпусти меня на войну, – глухо прошептал Григорий.

– Вот как? – Екатерина нежно коснулась его плеча. – Бросить меня захотел… совсем одну?

– Нет! Но мало здесь от меня толку. Мне бы вновь на поля сражений… пользу бы мог Отечеству принесть… А здесь… прости меня, матушка!

– Не стоит говорить об этом.

– Не стоит…

– Что уныл ходишь… орел?

– Сил нет. Тошно все… Пойду я, государыня. Не обессудь.

Екатерина удержала вздох. Проводила его строгим взглядом. Куда пошел? Опыты с электричеством производить? Или пить горькую? В последнее время он стал тайком от всех частенько выпивать…

Трещина становилась все шире. С каждым месяцем, с каждым днем… Екатерина все еще любила, но с каким-то непонятным для нее самой томлением, с мукой душевной – и тут же с тайной отрадой читала и перечитывала письма кавалериста Потемкина, одно за другим прилетающие в стольный град с полей сражений.

Среди посланий строгих, официально-почтительных вдруг являлись иные, полные вдохновенных излияний души. Вдали от императрицы Потемкин, почуявший запах смерти, охотно предавал бумаге то, о чем давно молчал при личных встречах.

«Душа моя скорбит невыносимо! Ужасов военных не страшусь, но никогда еще как ныне под Богом не был. Посему дерзновение имею писать. Слов нет изобразить силу чувств души моей! Ни минуты не бываю покоен. Слышу: виват Катерина, и сердце уж с вами. Ангела в вас вижу, душу родную, сердце великое. Простите, что писать так осмеливаюсь. Помолитесь обо мне, государыня! Ежели смерть подойдет, последний вздох – Богу и вам…»

Екатерина читала и бросала в огонь. В ответ ему – ни строчки. Ах, если бы за последнее время Орлов хоть единый бы раз сказал ей такие же слова…

* * *

…Потемкин поначалу готов был стонать от непонимания: зачем люди выдумали войну? Ему мало было просто воевать, как всем, ему надо было все для себя уяснить и вникнуть: для чего? Честь России? Да. Защита ее от коршунов? Здесь, на Днестре, он стоит за Москву и Петербург, за родное свое, бедное Чижово. Что же еще? Правая брань благословлена Богом. Но не Бог ведь придумал войну!

Первое ошеломление боем. От книг, молитв, стихов и клавесина… От шитья мундиров, муштры, от собраний эрмитажных, где царила владычица души и всея России… Куда кинула его добрая воля? Можно было сойти с ума! До боя, впрочем, были омерзительные баталии совсем иного порядка. Его страшно оскорбили, собираясь всю войну продержать при штабе. Начальство пожимало плечами, а что, мол, с тобой делать? Камергер и… поручик. По «Табелю о рангах» вроде генерал-майор, коль камергер. Только какой из него, пороха не нюхавшего, к шутам, генерал!

Злой на весь свет Григорий Александрович живо настрочил послание Ее Величеству.

Он ничего не понимал. Он ненавидел этот земной ад… и рвался в этот ад.

Екатерина не замедлила с ответом. И вот он уже в корпусе генерала Прозоровского. Здесь неожиданно столкнулся нос к носу с Ошеровым.

– Сережка! Ты как здесь?

– Так же, как и ты! Сам просил о переводе меня из гвардии в действующую армию.

Они обнялись.

– Ты дрался уж с турками? – спросил Потемкин.

Сергей коротко кивнул.

– Доводилось.

Что-то изменилось в Сергее – Потемкин сразу же это подметил внимательным оком. Он стал довольно развязным и необычайно уверенным в себе. Таким может стать человек, понявший, что он занимается именно тем, чем призван заниматься, и замечательно себя от этого чувствующий. Лихой кавалерист Ошеров был прекрасным воином. Давно миновал тот день, когда Алексей Орлов едва ли ни с одного удара выбил у него шпагу из рук. Повинуясь оскорбленному самолюбию, Сергей принялся прилежно учиться фехтованию и немало преуспел во владении холодным оружием. Простое человеческое волнение в начале каждого боя давало нервный толчок всем его силам, а природная отчаянность вместо отступления бросала вперед. В бою он очень быстро овладевал собой, прекрасно все соображал и ориентировался в происходящем. Прозоровский очень скоро заметил его, дал ему взвод гусар и обожал высылать в партизанские вылазки.

А Потемкин вскоре принял боевое крещение.

Взгляд резанула непривычная пестрота одежд… оружие сверкало в нежных лучах весеннего солнца… «Алла!» смешалось с «Виват Катерина!»… И началось… Конница шла в атаку. В совершенном убеждении, что мир сошел с ума, Потемкин, выражавший желание жизни за Отечество не жалеть, ощущал сейчас лишь одно – бежать, бежать, бежать… вперед ли, назад – не важно, только не думать, только не останавливаться…

– Вперед! – орал Ошеров своему взводу. – Ребята, круши басурман!..

Рука Потемкина работала сама собой – помогла тщательная подготовка, а сердце сжималось. Солнце блеснуло нестерпимо, скользнув лучом по зеркальному лезвию – прямо над головой Гриши. Он, ахнув, ловко увернулся от удара и сам, не думая, рубанул со всей силы. Почему-то бросились в глаза крупные рубины из выскользнувшей у роскошного турка сабли, похожие на капельки крови, а настоящая кровища хлынула из разрубленной головы… Потемкин развернул лошадь…

Сильная рука схватила под уздцы его коня. Рядом, совсем рядом оказалось разгоряченное лицо Ошерова с бисеринками пота на лбу. Сквозь вопли и ржание, хриплые возгласы пробился взволнованный голос Сергея:

– Гришка, руби их, не жалей, за матушку Екатерину, государыню нашу! Вперед!!!

О, Сережа прекрасно понял, что совершается сейчас с его другом!

Все смешалось – наши, враги… Потемкин, оправившись, пришпорил коня и, забыв обо всем, что делалось в сердце, рубил и колол, забрызганный чужой кровью, и все это было совсем не то, что он представлял себе на учениях в Петербурге… Но странное, непонятное чувство, постепенно наполняющее душу, было совершенно непривычным – он почувствовал вкус боя. Он стал выше собственного трепещущего сердца и страха смерти, выше этой адской непонятности, выше омерзения и даже присущей ему жалости – это чувство питало и давало силы, он жил уже в другом измерении, кидаясь на врага, отбивая и увертываясь от оружия. Крики… Страшные глаза, раскрытый рот – Потемкин рубанул, не раздумывая… Рванул поводья – вперед! Справа с размаху падает с лошади русский офицер… Потемкин обрушил палаш – получай! Турка, свалившего русского, уже топчут копыта Потемкинского коня. Вот вновь вихрем проносится куда-то Ошеров. Он боковым зрением замечает Гришу и кричит во все горло именно для него:

– Виват Катерина!

И это имя – единственное, что остается с Григорием из того мира, до боя – вдыхает в него жизнь, и он вдохновенно, жарко отвечает, вкладывая всего себя в возглас:

– Виват Катерина! Виват Россия!!!

И словно в отклик ему раздается горячее «ура!»

Турки бежали, смятые кавалерией…

* * *

Русская армия разбила лагерь возле Хотина. Хотин надо было взять. Крепость обстреляли из пушек, осадили, а главнокомандующий Голицын приказал… отступить за Днестр.

– Мы должны воевать на нашей стороне Днестра! – горячился он, споря с генералами. – Надо притянуть сюда основную силу противника: сокрушим ее, тогда и Хотин возьмем.

И ничто не могло его убедить.

…Сергей Ошеров ворвался к Потемкину, растрепанный и злой. Едва войдя, плюнул с досады.

– Нет, дьявол знает, что это такое! Опять отступили, проклятье… Мы могли бы уж десять раз взять этот несчастный Хотин! Нет, к лешему такого главнокомандующего… О чем государыня думает?

Потемкин прервал его неудержимую речь.

– Тише, тише ты, горячка, под суд захотел?! И не чертыхайся через каждое слово, будь любезен.

– Да ладно, – Сергей, поостыв, махнул рукой. – Вон, вишь, вина раздобыл в деревне, молодое еще, но очень славное. Молдавия, брат! Наливай.

– Не хочу что-то.

– «Не хочу!» Пей, пока дают. Скоро станешь знатным генералом, вот так же по-простому, по-товарищески больше уж не посидим.

Это не было шуткой, оба понимали, что к тому дело и идет. Потемкин в душе так и не свыкся с войной, и хотя дрался великолепно во главе своих кирасир, но после каждого боя, когда отпускало чудовищное напряжение, ему становилось так тяжко, так гадко на душе, что он готов был рыдать. Но чувства его никого не интересовали: война… Зато ясным стало другое: тонкий ум Потемкина находил применение и в битве: Гриша быстро научился мгновенно оценивать любую ситуацию и находить наилучшее решение. Великолепная выучка плюс мастерское владение оружием и личная храбрость… И вот он уже генерал-майор – не только по «Табелю о рангах» – и начальство им не нахвалится.

Голицын, не кривя душой, отписывал императрице: «Непосредственно рекомендую Вашему Величеству мужество и искусство, которое оказал в сем деле генерал-майор Потемкин; ибо кавалерия наша до сего времени не действовала с такою стройностью и мужеством, как в сей раз под командованием вышеозначенного генерал-майора».

Екатерина была очень довольна успехами своего друга, но вот главнокомандующим Голицыным она довольна не была. Поняв в конце концов, что воинская доблесть заслуженного генерала еще не есть полководческая мудрость, Ее Величество приняла решение: Голицына из 1-й армии отозвать, назначить вместо него генерала Румянцева.

Тем временем главный визирь, ободренный бесконечными отступлениями русских от Хотина, переправил за Днестр огромную армию Молдаванджи-паши. В крупном сражении доблестная русская армия, вышедшая навстречу, разгромила турок, имеющих значительный перевес в силах. Хотин был взят. После этого прибыл Румянцев, почти сразу же взял Яссы. Кампания 1769 года завершилась.

Глава шестая Русское чудо

Легкий снежный пух заметал уже промерзшую землю. А потом грянула оттепель, и бурая грязь смешалась с подтаявшим, похожим на кисель снегом. Было сыро и скверно. Лошадиные копыта застревали в болотистой каше, и Ошеров запальчиво ругался. Наконец он с несколькими гусарами вышел на берег Рымны. С риском для жизни маленький отряд переправился на другой берег по тонкому льду, над которым стояло зеркальное озерцо талой воды.

– Нешто начнут кампанию нынче, пока снег не сошел? – шепотом общался с Сергеем гусар Семен Ведерников. – Рановато…

– Осмалины рвутся в бой, – пожал плечами Сергей. – Видимо, рассчитывают богато поживиться за наш счет.

– Не понимаю, – пожал плечами молоденький Миша Белоглазов, – неужели у этих людей все чувства ушли на то, чтобы грабить, убивать, наживаться на чужой крови?.. Сколько земель, сколько народов подмяли под себя, и все им мало… А что они сами сделали, что дали человечеству? И неужели чувство любви к Отечеству…

– Мишенька, голубчик, – прервал Ошеров, – не до философии ныне, прости. О другом я думаю сейчас. Закончим войну победоносно, тогда придешь ко мне на Фонтанку, пофилософствуем. И генерала Потемкина позовем, с ним вы быстро споетесь… А пока Бога благодари, что у нас-то все на любви к Отечеству да на «ура!»… Иначе с такими силами «несметными» немного бы навоевали.

Майор Зоран Милич, из сербов, лихо взлетев на взгорье, кликнул Ошерова. Сергей устремился к нему по скользкой круче.

Они стояли бок о бок, а перед ними на снежном полотне далеко, но видимо для глаза, шевелилась живая туча турецкой кавалерии…

– Вот тебе и рановато, – пробормотал Сергей. Пошел легкий снег, Ошеров, прикрывая от него ладонью глаза, напряженно всматривался вдаль. От вражеской лавины отделился отряд и, набирая скорость, двинулся к реке. Ошеров свистнул своих молодцов.

– Пора за дело, ребята!

Срезая угол, он повел свой маленький легкоконный отряд наперерез противнику. Турки увидели их издали, что-то закричали, грозя. Их «алла!» пронеслось над заснеженной равниной.

– Ура! – закричал Ведерников. – Их опять вдвое больше!

– Жалко, что не втрое, – посетовал Милич. – Нечем будет похвастать.

– А и втрое нечем хвастаться, – тихо засмеялся Миша Белоглазов. – Если бы вдесятеро!

Они сошлись, причем Ошеров, вырвавшись вперед, тут же оказался в кольце. Гусары устремились ему на помощь. Рядом Милич уже отбивался от троих теснивших его турок. Тяжкое дыханье, нервное ржанье разгоряченных лошадей, предсмертные крики… Ошеров ударил – наседавший на него огромный осмалин на вороном коне тяжким грузом грохнулся оземь с рассеченным черепом. Ошерова забрызгало кровью. Рывком дернул поводья, его красавица гнедая сделала скачек, и он оказался с противниками лицом к лицу. Рядом бились Сема Ведерников и юный Миша Бело глазов. Милич что-то тихо напевал на своем родном сербском, отправляя на тот свет еще одного турка. Завершилось дельце быстро, и гусары, оставив трупы врагов коченеть на снегу, поспешили в обратный путь.

У Рымны расположился кавалерийский отряд генерал-майора Подгоричани, под началом которого Сергей Ошеров командовал ныне эскадроном. Миновали пикеты, въехали в лагерь, и Сергей велел молодцам расходиться по палаткам, чтоб хоть вздохнуть пару раз, а сам отправился на поиски Подгоричани.

Граф Иван Григорьевич внимательно выслушал Сергея.

– Не иначе, собираются на Фокшаны, – сказал Ошеров.

– Сколько их?

– Трудно сказать точно, ваше превосходительство… думаю, конницы будет раза в три поболее нашей.

– Понятно! Ничего. Не впервой. Пошли кого-нибудь из своих соколов в Фокшаны к Потемкину, пусть приводит пехоту в боевую готовность. А нам очень скоро горячо будет…

Русские пикеты уже обсыпали картечью переправившихся через реку турок. Подгоричани бросил кавалерию в атаку. Сема Ведерников тем временем несся как на крыльях к генерал-майору Потемкину…

Стемнело. Турки давно уже были прогнаны за реку, иные провалились под коварно треснувший некрепкий лед.

Кони ступали тихо, всадники не издавали ни звука. Сменившийся за ночь ветер дул им стынью прямо в лица. Заметно примораживало. Сережа Ошеров невольно поежился.

Ветер усилился, нагнал густые облака, бледная луна скрылась, словно испугавшись этого яростного порыва. Всадники цепочкой подтянулись к лесному массиву, в почти непроницаемом для глаз мраке черневшему бесформенной тучей. Сергей ругался про себя: огня, если бы и был, зажечь было нельзя, а в этакой тьмище немудрено и совсем заплутать. Прошло еще некоторое время. Они кромкой леса продвигались к тылу вставшего лагерем войска осмалинов. Немного прояснело.

– Стойте! – вдруг пошептал Ошеров, замирая.

Но было уже поздно, послышались голоса. Неожиданно на них вылетела с трудом различимая во тьме пешая фигура. На нее наскочил Ведерников, поднимая саблю.

– Напоролись-таки! – воскликнул Сергей, с мучительными усилиями вглядываясь в сторону, откуда доносился шум. Милич предположил, что это отдельный от основных сил отряд.

– Подкрепление! – догадался Сергей. – Вперед, ребята, на прорыв!

Неожиданность и то, что противник не имел понятия, сколько их, было основным козырем гусар. Они молниеносно ворвались в гущу янычар, топча их и рубя, а турецкие пехотинцы шарахались от них, как от шайтана. Темнота теперь только помогала. Гусары умчались в сторону своего лагеря, но один из них, украинец Иван Нечитайло, выполнил главное, для чего и совершалась эта ночная прогулка – почти не глядя, заарканил одного из янычар и тащил его теперь за собою…

Только вновь оказавшись среди своих, перевели дух. Сережа с облегчением удостоверился, что никто из друзей даже не ранен. Нечитайло пытался поить пленного осмалина вином. Ошеров мягко отстранил его и сказал по-турецки: «Здравствуй!» На этом его познания языка почти кончались.

– Зоран! – позвал Сергей. – Допроси его.

Милич, превосходно знавший турецкий, встал перед сидящим янычаром, заложил руки за спину и задал вопрос. Пленник, красивый молодой турок, огрызнулся. Зоран, нахмурившись, что-то длинно и внушительно выговорил ему. Завязалась перебранка. Янычар, судя по всему, угрожал. Но в этих угрозах Милич, видимо, уловил что-то важное. Он поднажал, голос его зазвенел неподдельным гневом. Пленник ответствовал с большой неохотой. Наконец, Зоран кивнул, отошел от турка. Подозвав Сергея, принялся что-то тихо говорить ему на ухо. Сергей озабоченно хмурился. Ночь была уже на исходе…

В Фокшанах генерал-майоры Потемкин и Подгоричани пили кофе.

– Не понимаю я, Иван Григорьевич, – сокрушался Потемкин, – как возможно воевать такими силами и, тем паче, побеждать? Только милость Божия, русское чудо…

– Что делать, Григорий Александрович? По указу свыше народа не нарожаешь!

Потемкин поморщился.

– Пойдет второй рекрутский набор – такой визг по деревням встанет! Так хоть берегли бы солдатиков! Румянцев стонет: военная коллегия сладкие сны видит, обеспечение паршивое. Нет, не понимаю, о чем думают в Петербурге. Да еще, будто бараны, в старинушку уперлись, все как при Минихе. И что за наряд у солдат, а? Все эти косы, букли, пудра… Что за неметчина неизживаемая! Солдатское ли это дело – головы пудрить?

– Нас не спрашивают, Григорий Александрович, – улыбнулся Подгоричани.

– Да если бы меня спросили…

Разговор прервало появление запыхавшегося Ошерова.

– Господа генералы! За ночь турки получили подкрепление, теперь у них втрое больше, нежели у нас, пехоты, и в десять раз – кавалерии. Они наступают на Фокшаны.

Потемкин пожал плечами – что, мол, я говорил? Подгоричани нахмурился.

– Садись, Сергей, – пригласил он, – передохни.

Ошеров, мокрый от растаявшего снега, повалился на стул, вытирая пот с лица.

– Что будем делать? – спросил грек.

– Сражаться, – сказал Потемкин.

– Ясно, что не баклуши бить. Что предлагаешь?

Лицо Потемкина стало строгим и напряженным, он принялся по давней своей привычке грызть ногти.

– Командование беру на себя, – сказал он, наконец. – Думаю, нет смысла переходить Мильку и выходить неприятелю навстречу.

– Верно, – поддакнул Иван Григорьевич, – там равнина, там им легче будет с кавалерией.

– Соберем все силы, – Потемкин шагами мерил комнату и, сам не замечая, продолжал ожесточенно грызть ногти. – Допустим, они переправились. Румянцев говорит, лучшая оборона – наступление. Ударим! Пехоту – в три каре.

– Как в три каре? – не понял Подгоричани.

– Это то, о чем я сказывал тебе, Иван Григорьевич! Не пора ли по-новому воевать, сколько можно за дедовские предания держаться? Одно большое каре, скажешь? Нет, оно неповоротливо. Три! Большое и два малых. И еще: рогатки – к черту.

Ошеров, о котором они забыли, прислушивался с интересом.

– Как? – воскликнул Подгоричани. – Ты собираешься наступать. Но не правильнее ли будет держать оборону? А чем прикрываться, ежели бросим рогатки? Силы неравны, генерал!

Потемкин был сильно взволнован, он впервые взял на себя командование соединенными силами в будущем серьезном сражении.

– Вместо леса дедовских рогаток, генерал, не разумнее ли защищать себя артиллерией? – возразил он. – Слушай!

Он подсел к столу, взял лист бумаги, принялся набрасывать план, над которым с вниманием склонился Подгоричани.

– Большое каре с артиллерией – впереди, по обоим флангам – кавалерия. Построение – клином. На второй линии – два малых каре, меж ними – гусары. Ошеров, слышишь? Твой эскадрон в том числе.

– Допустим, – кивнул головой Подгоричани. – Турки поначалу всегда стремительны и злы – вот, они отвечают атакой на наше наступление, что дальше?

– Дальше артиллерия осыпает их огнем. Я буду командовать большим каре…

Он рисовал, объясняя, какие перестроения произведет по мере приближения противника. Сергей тоже внимательно прислушивался.

– Выходит, я с ребятами – в резерве? – воскликнул он.

– Да.

– Но…

– Не возражать, – спокойно прервал Потемкин и закончил свою мысль.

– Что же, Григорий Александрович, – тихо улыбнулся грек, – риск велик, а делать, кажется, нечего. Да и, опять же, не впервой.

– Хорошо, господа, – Потемкин поднялся, и по тону его Подгоричани и Ошеров поняли, что он хочет остаться один. Они распрощались ненадолго. Григорий Александрович затеплил свечу перед своим любимым походным образом Божьей Матери и опустился на колени…

* * *

Утром турки, перешедшие Мильку, открыли огонь из двух батарей. Потемкин, построив отряды, начал выдвижение в сторону могучей вражеской кавалерии, которая, прикрывая пехоту, вытянулась в линию. Враги атаковали.

Новички, поступившие в армию в перерыве между компаниями, ужасались, изумленные бешеным наскоком яростной силы, казалось, неустрашимой, жаждущей бездумно смести все на своем пути. Турки вопили и визжали, русские отвечали возгласами, вселяющими в них боевой дух, подбадривали новичков. Вражеская конница была встречена оглушительными залпами, в громе которых тонули призывы Аллаха. Турки понесли урон, но мощная конница их не дрогнула, ударила по левому флангу, прорвала линию русской кавалерии. Этого Потемкин не ожидал. Его каре встретило яростную атаку янычар, с тыла наседала конница.

Потемкин и сам бился, бился с остервенением, но душа его содрогалась при мысли, что от успеха его командования зависит теперь столько солдатских жизней. Он так и не привык к войне. Куда лучше мыслить за нарисованным планом или же сражаться, зная, что от тебя зависит только твоя собственная жизнь и ничья больше…

– Теперь дело за нами, ребята! – вскричал Сергей Ошеров, когда конные турки, прорвав полуэскадроны, навалились на пехоту. – Вперед, за Россию!

Он блистательно бросил свой эскадрон в контратаку. Ему было куда легче, чем Потемкину – привык рубить, крушить, колоть, не думая. Турки боялись его – дерзкого, ловкого. Он наступал, они шарахались, Сергей, вдохновленный, рубанул одного, снес, словно кукле, голову другому, заколол третьего… Друзья-гусары не отставали от него. С болью Ошеров увидел, как упал с коня Милич. Лошадь, взмыленная, разгоряченная, неслась вперед в порыве, а Зоран пытался подняться, но не мог. Сергей подозвал Белоглазова.

– Спасай Милича! Скорее!

Миша поспешил к сербу…

Вступивший в дело резерв во многом помог спасти положение. Ревущая артиллерия заставила атакующих противников отступить. Но лишь на время.

Сраженье вновь закипело, турки ярились в злобе, в отчаянье, что им не удалось так легко сломить небольшой отряд соединенных русских сил. Но и русские, ободренные успехом, вновь готовы были сражаться за десятерых. Потемкин думал, отдавал приказы, защищался, колол, показывая пример, бросался в самое пекло… Душа его уже ликовала, он почувствовал близкий перелом, почувствовал, что победа близка… Атака мощного противника была страшной по изматывающей продолжительности. Но наконец наступил момент…

– Пора, – сказал сам себе Григорий Александрович. И бросил весь соединенный отряд в контрнаступление…

Как одно из сладчайших мгновений своей жизни вспоминал потом Сергей Ошеров тот миг, когда русская кавалерия вырвалась наконец вперед и погнала противника! Да, вся эта вселявшая ужас вражеская мощь дрогнула под лавиной конницы, под натиском вдохновленных, страха не ведающих русских молодцев, рубящих один – десятерых.

«Вот так и воюем», – думал Потемкин, и гордость за свою землю, рождающую таких вот ребят, наполнила счастьем его ликующую душу.

Он тоже мчался, преследуя противника, и благодарил Бога, что Он не посрамил его усилий, что не стыдно теперь будет смотреть людям в глаза…

Ожесточенное трехчасовое сражение завершилось полной победой. Русские потеряли около ста сорока человек, турки – более тысячи. Было отбито пять пушек. Конница до ночи преследовала противника…

Когда наконец удалось с облегченьем вздохнуть, генерал Подгоричани, не отходивший от командующего во время боя, с восхищением обнял его и крепко поцеловал.

– Гриша! – воскликнул Ошеров по старинке и повис у генерала на шее. Григорий Александрович обнял его.

– Герой наш! – весело сказал Потемкин. – Что б мы без тебя делали?

– Да мы все герои, – просто отвечал Сергей, и хотя уже с трудом держался на ногах от усталости, поспешил навестить раненого Милича.

* * *

Петербург, напряженно следивший за ходом военных действий, скоро был осведомлен о победе генерал-майора Потемкина. Но никто не радовался его успехам так, как императрица Екатерина, хотя и держала это в тайне…

…Ничто – ни ужасы войны, ни радости побед – не могло изгнать из сердца Потемкина ее образ. Порой, когда можно было позволить себе на миг забыться, Григорий живо воскрешал в памяти ее лицо, глаза, статную фигуру в окружении склоняющихся перед ней сановников. И пытался представить выражение обожаемого лица в тот миг, когда она читает его письма… Неужели так и не будет ответа?

И вновь не имеющая выхода нежность пробивалась в легких грустных стихах, которые, как и раньше, Григорий и не думал запоминать…

Однажды он забылся в новых грезах, но с улицы вдруг раздался звучный голос Ошерова.

– Ура генералу Потемкину!

Григорий Александрович, улыбнувшись, вышел и увидел Сергея в компании молодых офицеров. Сережа, бывший уже слегка навеселе, во весь голос декламировал, держа в руках какой-то листок:

Он жил среди красот! И, аки Ахилесс,

На ратном поле вдруг он мужество изнес…

Впервый приял он гром, и гром ему послушен!

Впервые встретил смерть —

и встретил равнодушен!

– Генерал Потемкин, это про тебя! За Фокшаны! Вот как тебя возносят пииты столичные. Ты бы сам, уж конечно же, лучше сочинил, но все равно.

– Я знаю, это старый друг мой написал, Петров, – с улыбкой отвечал Григорий Александрович. – Спасибо ему.

– Да, ему спасибо! А тебе, Григорий Александрович, русский Ахилесс, виват!

– Виват! – отозвались офицеры.

Потемкин был растроган, но как горячо ни звали его друзья отведать с ними трофейного вина, не пошел. Трезвым ему всегда было лучше…

А потом… потом были в его жизни новые битвы и победы, были прогремевшие на весь мир виктории главнокомандующего 1-й армией Румянцева, под чьим началом сражался Потемкин, была блистательная Ларга и великий Кагул, где с семнадцатью тысячами Румянцев разбил сто пятидесятитысячную армию великого визиря, нанеся туркам сокрушительный удар. Пророчества Екатерины Великой сбывались…

* * *

Первая эскадра из Кронштадта под командованием адмирала Спиридова выступила к Алексею Орлову в июле 1769 года. Через несколько месяцев за ней следовала в Архипелаг (Эгейское море) эскадра контр-адмирала Эльфинстона. Турки и поддерживающие их европейцы только глазами хлопали: кто выпустил русских с Балтики? Ничего не оставалось, как язвить. А ведь русский флот и впрямь ничего из себя особенного не представлял…

Адмиралы ссорились. А ссориться было не с руки – под носом турецкая армада. Алексей, наделенный императрицей тайными полномочиями, собрав совет, стукнул по столу кулаком:

– Довольно уж ваши препирания слушать! Сыт по горло… Отныне командование флотом беру на себя!

Взвился кайзер-флаг на его корабле!

Был июнь 1770 года. Под попутным ветром эскадра Орлова двинулась на флот Гасан-паши, стоящий у бухты Чесма…

Граф, находящийся на фрегате «Три иерарха», сжав губы, смотрел на военно-морскую мощь неприятеля. Смотрел и чувствовал, что бледнеет. Ужас полонил душу богатыря.

– Что же это?.. – шептал он. – Силища… Неужто… конец?

Рядом застыл непонятно зачем находящийся при командующем молоденький гардемарин Владимир Белосельский с прехорошеньким, почти девичьим личиком. Был он славной фамилии, но из семьи обедневшей, и родичи все старания приложили, чтобы мальчик их оказался при Орлове – ради скорейшей карьеры. Орлов же был уверен, что нежный паренек – обуза.

– Ваше сиятельство, – гардемарин, взявший подзорную трубу из рук графа, побледнел сильнее Алехана и озвучил то, что билось неровным пульсом в висках самого Орлова, – неужели они нас… перебьют?

– Брось! – нарочито небрежно отозвался Алехан, успокаивая не Володьку, а себя. – Бог не выдаст…

А холод смерти уже касался сердца. Не только за себя Орлов боялся – за ребят своих, за команду. Сила неприятеля превосходила почти вдвое мощь русской эскадры. Знал он это заранее, но что такое сухие цифры пред живой, непризрачной силой всех этих четко обрисовавшихся в пространстве, становящихся все ближе и ближе фрегатов, бригантин, галиотов, галер, полугалер… Но адмиралы – морские волки – были спокойнехоньки.

Орлов перекрестился.

– С нами крестная сила! В руце Твои, Господи, предаю, дух мой… Ну, братья, виват Россия! Виват государыня!

Он подал сигнал к атаке. Было десять часов утра…

* * *

Алексей Григорьевич Орлов сидел в каюте «Трех иерархов», и, закрыв лицо руками, раскачивался из стороны в сторону, и непонятно было: то ли рыдает, то ли смеется. Один вопрос задавал он себе непрестанно: как свершилось такое чудо? Что же это произошло после того, как он, узрев турецкую силу, предал Господу свою жизнь и всю русскую эскадру?

Расспроси его сейчас, ничего бы не смог рассказать связно… Грохот пушек, треск мачт, дым, огонь – столпы, море огня! Боялся ли он? Себе мог признаться: да! Далеко ему было до хладнокровия Грейга, Спиридова – мореплавателей опытных. Все смешалось в памяти: свое пережитое, рассказы сподвижников…

Кровь Алексей Орлов, в отличие от брата Гришеньки, видел лишь в пьяных драках, а сражаться приходилось, в основном, с приятелем Шванвичем. И когда забили пушки с обеих сторон, зашипели ядра… Страх мертвым холодом заполз в сердце. Раскаленные ядра казались ему живыми, злыми, безумными, до жуткой твердости сжатыми комьями смерти. Весь мир окутался в дым… Где-то уже горело. Страшно трещали мачты и реи, лопались снасти, рвались со стоном паруса, их пылающие клочья ветер разносил вместе с дымом и гарью. Людские возгласы, приказы, крики тонули в диком шуме боя.

Алехан не понимал, нет, совсем не понимал, как можно было в этом аду совершать разумные, слаженные действия. Он стоял, сложив на груди руки, и его колоссальная фигура, сошедшиеся брови, крепко сжатые губы никак не выражали бившегося в душе испуга. Пылал корабль «Святой Евстафий», обстреливаемый тремя неприятельскими судами. Там под командованием распоряжавшегося ходом битвы Спиридова – Федор Орлов. Лихорадочно шепча молитву, щуря слезящиеся от едкого дыма глаза, темный от копоти, злой, он отчаянно палил из пистолета в турецкий флагман. Но Алексей будто забыл про младшего братишку…

Ядро пролетело над головой Алехана. Подскочил белый как платок гардемарин Белосельский, в ужасе крича:

– Ваше сиятельство! Ваше сиятельство!

Он, казалось, искал надежного спасения от ядер и пуль у человека, бывшего его кумиром, которому со слезами и благословениями вручили его родители.

– Тихо, Володька! – сорвался на него Алехан. – Чего орешь? Видишь, баталия…

Тогда гардемарин мелко дрожащей рукой выхватил пистолет, неловко бросился к борту, до крови закусывая губу, и отчаянно пальнул в корабль неприятеля, оказавшийся в этот миг на расстоянии пистолетного выстрела.

– Ваше сиятельство!! – завопил он так, что, казалось, перекрыл гром пушек. – Попал!

И вдруг, ослабев, уронил пистолет, отбежал от борта и беззвучно зарыдал, закрыв белое лицо тонкими пальцами. Над ним жутко затрещал раздираемый ядром парус…

Сколько это продолжалось? Для Орлова – вечность. Корабли становились на якоря – намертво! – били, били, били по вражеским судам… Вдруг горящий «Евстафий» снесло прямо на турецкий флагман…

У Федора Орлова взыграло сердце, когда раздалось зычное «на абордаж!»

– Виват Россия! Виват Катерина! – завопил он одним из первых и браво перескочил на борт «Реал Мустафы». Завязался бой. Русские забыли себя, словно были бестелесными, повергали турок в изумление отчаянным натиском, не давали опомниться ни на минуту, ни на секунду… Шпага Феди Орлова то и дело обагрялась свежей кровью. Глаза его пылали, будто отражали бушующий на кораблях огонь.

– Любо! – восклицал он как казак. – Любо!

А на «Трех иерархах» мучился за него наконец-то о нем вспомнивший Алексей. «Жив ли еще братишка? Пресвятая Богородица, сохрани, пронеси!» Вдруг… он не успел ничего понять. Васька Изотов бросился – к нему ли, на него ли – и тут же опустился на палубу обмякшей массой. Турецкая пуля застряла в теле. Раненого унесли, а Орлов, мгновенно все осознавший, крикнул вслед:

– Я никогда не забуду!

То, что люди ради него готовы жертвовать жизнью, несказанно вдохновило командующего эскадрой. Да и к кошмару он попривык. А в голове и в сердце сама собой бессчетное количество раз повторялась краткая молитва…

Пушечный дымок в очередной раз взвился на турецком судне неподалеку от «Иерархов» – упал на палубу гардемарин Белосельский. Орлов, невольно вскрикнув, закрыл лицо руками, и дрожь сотрясла все его тело: мальчишке оторвало голову! «Так я и знал!» – Алехан, очумевший, не мог понять, как же это так… этот страшный труп в крови… еще минуту назад – такой милый юноша, полный сил… Впервые за два часа битвы сердце Алексея резанула острая жалость. Быть может, потому, что с самого начала он не видел в утонченном Белосельском воина, и смерть гардемарина была, в сущности, такой нелепостью…

«Я виноват! Надо было под любым предлогом оставить его на берегу…»

Но сокрушался Алексей недолго. Грянул взрыв, такой оглушительный, что Орлову показалось – вот он, конец света… Ярчайший факел – до неба! – взвился, разбрасывая сонмы искр, словно желал испепелить и море, и облака. Это взлетел на воздух «Евстафий» вкупе с сцепленным с ним «Реал Мустафою».

– Федька! Брат!! – заорал во все горло Алехан. Пылало на воде адское пламя. Уцелевшие люди, попадавшие в воду, пытались спастись вплавь.

– Шлюпки на воду! – закричал Орлов. – Всех спасать! Всех, и наших, и турок…

Но душа его затвердела. Он отдал приказ, и «Три иерарха» ворвались на линию огня, в пекло боя. В окружении вражеских судов Орлов повелел встать на мертвый якорь и начать обстрел. Пушки на «Иерархах» забили – упорно, нещадно, беспрерывно. Орлов, едва ли не оглохший от грохота, темный от копоти, не ощущая боли от легких ожогов, словно прирос к палубе и заворожено смотрел, как приказы его облеклись в разрушающие действия, как творят они смерть…

– Огонь! Огонь! Огонь!

Вражеский корабль пылал.

Граф не успокоился, даже когда корабль был уничтожен, принялся за другой…

И когда ему сказали, он плохо понял… но ему кричали в самое ухо:

– Они отступают! Ваше сиятельство… Они бегут! Турки бегут от нашей эскадры!

И он осознал, и перекрестился враз ослабевшей рукой, и от сердца прошептал:

– Слава Те, Господи…

Но это было только начало!

Придя в себя, насколько было возможно, Орлов тут же созвал совет – времени упускать было нельзя. Если действовать, так сейчас, когда дрогнувшие под напором русской ярости и неустрашимости турки укрылись в бухте Чесма. План был разработан очень быстро. Ведь все понимали: если не сейчас – так никогда…

Орлов долго глядел в лица четырех офицеров-добровольцев. Ясные лица, спокойные… Неожиданно притянув к себе, прижал к груди двадцативосьмилетнего Митю Ильина. Перекрестил за всех.

– С Богом, ребятушки! Помните… весь ход войны… честь Отечества… – он запутался в словах и только махнул рукой. Все было ясно и так.
Полночь… Русские суда, приняв сигнал к атаке, принялись обстреливать запертых в бухте противников. Не сразу пошла потеха… И вот брошен первый брандскукель – зажигательный снаряд, вспыхнул сухой парус, запылал, словно соломенный сноп, турецкий корабль. С четырьмя набитыми горючим брандерами вышли под ночным покровом офицеры-добровольцы к неприятельскому флоту. Брандеры – дело опасное, и в первую очередь для тех, кто действует на них, ибо необходимо сцепиться с вражеским кораблем и поджечь сам брандер, чтобы уже через него запалить неприятеля. Что делалось с турками! Ужас, животный ужас овладел ими – не ожидали! Корабли уже горели. Но главное действо досталось на долю Мити Ильина. Действовал лейтенант умело – от его взорвавшегося с адским грохотом брандера, свалившегося с неприятелем, взвилось пламя, разорвало со страшной силой турецкий корабль. Ветер свирепствовал, словно сговорившись с огнем, – запылала вся великолепная армада! В ответ на оглушительный грохот взрывающихся турецких кораблей стояло русское «ура!», артиллерия довершала дело. Вдруг сменилось естественное освещение ночи – луна, ненужная и бледная, скрылась за завесой черного дыма, а бухту осияло пламенное зарево, фантастическое, кроваво-красное, жуткое… Турки вопили в безумии, кидались в воду от огня, захлебывались, погибали. Стройные красавцы корабли мгновенно корежило в гигантских огненных столпах… Митя Ильин, переводя дыханье в шлюпке, вытирал ладонями лицо, мокрое от морской воды, пота… может быть, слез… Он не понимал. На ладонях оставалась копоть… Обгорелые обломки турецких кораблей и трупы, трупы заполняли бухту. Конец!
И вот Алексей Орлов сидит в каюте, готовый рыдать от восторга: в одну ночь – весь флот султана… Весь! Гордость Порты Оттоманской и гроза Средиземного и Черного морей.

Кем уничтожен? Русской эскадрой. Тем самым «хиленьким» флотом, который про себя Алехан называл «позорищем российским». Уж сколько он помучился из-за него! Сколько сил положил, собирая экипажи, сколько нервов попортил в словесных баталиях с флотоводцами.

– Господи, не напрасны были мои старания, – шепчет граф, – не напрасно кровь русская пролилась… Свершилось… Свершилось, Господи!

Он резко сорвался с места, упал перед большим образом Богородицы, принялся истово отбивать земные поклоны.

Скрипнула дверь каюты. Без стука заглянул к брату Феденька Орлов, счастливо спасшийся после гибели «Евстафия» и «Реал Мустафы» на одной из шлюпок.

– Алехан! Молишься никак? Помешал?

– Заходи, браток.

– А я-то… того… Вина велел к тебе нести. А ты молишься вон.

– Вина – хорошо. Ныне праздник у всей России-матушки!

– Да в России-то еще о том не знают, – улыбнулся Федор.

– Отпишем матушке, Григорию… Не обманул я императрицу. Помог Господь! Дали-таки жару туркам!

– Да еще какого жару, брат! – в юном восторге воскликнул младший Орлов. – Ах, Лешенька, – страсть! – бухта вся в телах обгорелых. Как они, от ужаса ошалевши, в воду прыгать начали! Но ведь весь флот, Алехан!..

Вино скоро принесли. Федор деловито разливал по кубкам.

– А как горел наш «Евстафий»! Как он горел!

– Да, – Алексей перекрестился, – упокой, Господи, душеньки моряков наших, живот за Отечество положивших. Но ведь один «Евстафий» только и потеряли. А они – флот! Какая победа! Европа с ума сойдет. Почешет теперь Шуазель в затылке, и поляки побесятся. За победу, брат!

Выпили. Феденька прежде благоговейно перекрестился.

– А каков Ильин! А? – горячо продолжал он.

– Что говорить – герой. Ильину должно главную славу – по праву.

– А на «Реал Мустафе»-то… Когда абордажный бой завязался… Один из наших ринулся к знамени вражескому, а правой руки нет… Он – левой, ему левую – ятаганом! Тогда он зубами… Алехан! – зубами – рванул флаг турецкий…

Алехан об этом знал, но почему-то переспросил:

– Убили?

– Вестимо. А зубов он так и не разжал.

– Да, матушка Россия… Вот она – наша слава. Ну а ты, верно, тож не сплоховал, орел? Я-то, Феденька, признаться, думал, что уж тебя не увижу…

– И я, Алехан! А говорят, тебя кто-то из рядовых собой закрыл от пули турецкой?

– Было дело, – помрачнел Алексей.

– Любят тебя и матросики, и солдатики… Я, брат, второй кубок за тебя выпью. Вся слава – твоя.

– Да брось! Какой из меня морей покоритель? Да и струхнул я, как на духу признаюсь. Адмиралы наши…

– Адмиралы адмиралами, а ты – герой! Твой замысел был. Ты экспедицию подготовил. Кабы не ты, вышли б мы в Архипелаг? И не подумали б! Горжусь я таким братом!
– Спасибо, родной. Но пить все-таки не за меня будем. Поднимайся – стоя выпьем за матушку Екатерину и за русскую славу!

* * *

Словно от пушечного залпа вздрогнула Европа! На весь мир прогремела Чесма. Ликовала вся Россия, и ломали головы в кабинетах ее противники: что ж это за страна непонятная? Чем же взять-то ее? Ничем, выходит, не возьмешь…

И у всех на устах было имя Алексея Григорьевича Орлова.

… В Петропавловском соборе у гроба Петра Великого – основателя флота российского – совершалась панихида. Вытирали слезы родные, друзья чесменских героев, да и все, здесь находящиеся, оказались незримо связанными всеобщим чувством какой-то строгой торжественности, а печаль о погибших мягко превозмогалась благородной гордостью и светлой, святой радостью блистательной победы. Когда закончилась служба, государыня Екатерина возложила на гробницу императора Петра трофейный флаг турецкий. В эту минуту сердца многих присутствующих перехватило и слезы ярче заблестели в глазах, тихо скатывались по щекам. Не стесняясь, плакали Григорий Орлов, безумно гордый за любимого брата.

Вышел сказать слово митрополит Платон. Слушатели, любившие блестящие речи митрополита, замерли в ожидании. Владыка живо и четко, с присущим ему вдохновенным красноречием начал говорить и вдруг, не закончив, медленно и торжественно двинулся ко гробу Петра Великого. Все затаили дыхание. Тишина стала напряженной и, казалось, должна была взорваться чем-то необычайным. И вот вознесся под высокие своды собора сильный голос владыки.

– Восстань! – воскликнул он и протянул руки вперед, будто видел перед собой не тяжелую глыбу гробницы, а самого почившего императора. – Восстань и воззри на любезное изобретение твое! Восстань и насладися плодами трудов твоих! Флот, тобою устроенный, уже не в море Черном, не на океане Северном, но где?… Он на море Средиземном! В странах восточных, в Архипелаге, близ стен Константинопольских, в тех местах, куда ты нередко око свое обращал и гордую намеревал смирить Порту.

Митрополит на мгновенье замолчал, и все замерли, боясь вздохнуть. Всеми вдруг овладело жуткое и дивное чувство, будто Петр и впрямь услышал торжественный призыв и восстал, но лишь владыке ныне виден воочию… А владыка Платон, глядя прямо перед собой, вновь протянул руки и почти вскричал:

– Слыши! Слыши: мы тебе как живому вещаем, флот твой в Архипелаге близ берегов азиатских оттоманский флот до конца истребил!!!

Вот тут и прорвалось! Тут уж в голос разрыдались женщины, разрыдался, как дитя, и Григорий Орлов, люди принялись целоваться, словно в великий христианский праздник. А императрица Екатерина изо всех сил старалась, чтобы слезы, дрожащие в глазах, мешающие глядеть, не хлынули по щекам ручьями. Ей глубже всех проникли в сердце слова владыки, и она повторяла про себя сочинявшуюся тут же молитву: «Слава Тебе, Создателю Неба и земли, что не посрамил ожиданий наших, чудо сие сотворивши… Слава Тебе, Боже Всемилостивый!»

– Господи, – шептал Григорий Орлов, не вытирая слез, – будь милостив и дальше к России. Благослови войну завершить победой!

И не было человека, который бы сейчас об этом не молился…

* * *

За событиями текущей войны следил весь мир, с изумлением наблюдая, как встает во весь рост «варварская» Россия. Никто не ожидал, что на голову Турции обрушится столько неудач. Слава России – победы при Ларге, Кагуле, изумившая мир Чесма… Имена Румянцева, Орлова, Репнина были у всех на устах. Подняли мятеж против султана порабощенные греки и славяне, восстал египетский паша Алибей… Тонкий ум Екатерины уже вынашивал проекты мирного договора.

…А в солнечной Италии русская княжна Тараканова жадно набрасывалась на газеты, на рассказы о войне, часто в тревоге, закрываясь в крохотной молельне близ спальни, молилась о даровании победы русскому оружию…

Убежав из Парижа, Августа после некоторых раздумий поселилась в Милане. К древнему палаццо она привыкла скорее, чем к старому замку близ французской столицы: здесь все казалось ей проще и веселей. Но долго душа болела, не желая смириться ни с тем, что пришлось так нелепо расстаться с влюбленным маркизом, убив в себе едва родившееся чувство, ни с тем, что, послав на миг Сергея Ошерова, судьба отобрала его точно так же безжалостно. О человеке же в черном Августа предпочитала вообще не вспоминать. Но время понемногу брало свое. Забвению горестей немало помогала радость последнего увлечения: живя в Милане, где царствовали Гассе, Саммартини, Пиччинни, нельзя было не полюбить музыку. Впрочем, княжна и раньше ее любила. Любила, сидя у окошка своей светлицы в деревеньке под Черниговом, слушать украинские «думки». Может быть, рассуждала Августа, это от графа Разумовского? Ее отец был одаренным певцом. Именно благодаря великолепному басу судьба его устроилась так причудливо и блистательно. Отец…

Нахмурившись, покусывая губу, читала княжна в случайно попавшей к ней французской газете лживую статейку, нагло порочащую Россию. Дочитав, встала, распрямила плечи, царственным жестом кинула газету в камин, и огонь, не задумываясь, мгновенно пожрал тонкие листки.

Чтобы успокоиться, Августа села за клавесин. И тут явилось письмо из России, от кого-то из Дараганов, пришедшее на имя Марьи Дмитриевны…

Уронив голову на руки, беспомощно застывшие на инструменте, принцесса рыдала как дитя. Умер… Мирно скончался в Петербурге граф Алексей Григорьевич Разумовский.

…Один за другим ложились на сердце, придя из памяти, подробные, поэтически приукрашенные рассказы Марьи Дмитриевны Дараган.

…Идет обедня в дворцовой церкви. Мощно, согласно поет придворный хор – как же не стараться перед самой императрицей? Государыня Анна Иоанновна – дама превеликого роста, крестится и кланяется важно, медленно, строго. Придворные стараются усердно подражать царице. Бог знает, что сейчас в их душах, но, скорее всего, присутствие на длительном богослужении – лишь одно из проявлений верноподданических чувств придворной знати, и графы да бароны уже вздыхают про себя: «Когда же кончится?» И лишь одна молодая особа молится пылко, искренне, со слезами в больших, прекрасных голубых глазах. Ей есть о чем просить Бога: дочь императора Петра Первого принцесса Елизавета в немилости у своей двоюродной сестры – императрицы Анны. Царица не может не знать, что недовольные ее правлением только и мечтают увидеть на русском престоле «дщерь Великого Петра». Царевна – сирота. За нее некому затупиться. Она одинока. Анна Иоанновна лишила ее самой большой радости – разлучила с милым другом Алексеем Шубиным, отправила красавца в ссылку. Теперь она совсем, совсем одна. И не утешает горячая преданность друзей, готовых жизни не жалеть за нее, не утешает и любовь народная. Единственный заступник – Господь. Молится, плачет царевна. Но что-то странное происходит с ней. Что-то мешает, отвлекает от молитвы. Прислушалась к своим чувствам, поняла. Среди звучных голосов певчих выделяется один могучий бас, дивно красивый. От него тает сердце принцессы, и слезы сильнее подступают к глазам…

Когда служба кончилась, Елизавета Петровна не замедлила дознаться, кто так чудесно пел сегодня за обедней? Оказалось, простой парень с Украины, за свой великолепный голос привезенный в столицу неким вельможей. «Как бы мне хотелось, чтобы он спел для меня!» – подумала Елизавета.

И вот настал день, когда смущенный Алеша Розум предстал пред ясные очи цесаревны. Зная, что придется петь, принес с собой бандуру. Елизавета Петровна, всегда сердечно общающаяся с простым народом, была внимательна к молодому певчему и ласкова с ним. Порасспросила немного о родителях, о житье-бытье, предложила ему спеть какую-нибудь песню на выбор. Алеша призадумался на мгновение: чем бы порадовать добрую царевну? И не замечал, с каким восхищением рассматривает его Елизавета Петровна. Было чем залюбоваться: Розум явился, словно добрый молодец из сказки – свежая яркая красота, добродушие в прямом взгляде больших темных очей, ощутимая сила бесхитростной честной натуры… Затосковало сердце одинокой царевны. Вспомнился сгинувший где-то на Камчатке Шубин, тоже Алеша… И тут же забылся, потому что Розум вдруг запел… Грустная украинская песня наполнила своды Смольного дворца, словно хотела вырваться наружу, на волю, достичь каждого человеческого сердца. Чарующе звучал бархатистый сильный голос, доброе очарованье таилось и в простых стихах, в протяжной, чистой мелодии, журчащей, словно река. Алеша весь ушел в то, о чем пел, уже не голосом пел – сердцем. Одобрительно, восхищенно кивали головами приближенные цесаревны.

А у самой Елизаветы Петровны слезы стояли в глазах. Когда Розум замолчал, она некоторое время, переживая впечатление, не могла слова вымолвить. Потом встала и протянула парню руку для поцелуя.

– Я буду просить государыню Анну, – ласково сказала Алеше, – чтобы тебе перейти в мой хор. Я хочу почаще слушать твои думки.

Розум, на разгоряченном лице которого еще сохранялся свет пережитого вдохновения, очень довольный, что пение его понравилось царевне, тихо, немного неловко поцеловал ее руку.
Не ведал тогда беззаботный юноша, что пройдет время, и он станет блистательным графом Разумовским и – ни много ни мало! – пойдет под венец с самой Елизаветой Петровной, императрицей всероссийской…
Подойдя к зеркалу, Августа решительным жестом отерла слезы. Ей не хотелось, чтоб кто-то увидел, не хотелось никого впускать в душу. Даже преданный секретарь и, может быть, единственный друг, итальянец Марио, не получит в этот раз доступа к ее переживаниям… Вот и все. Плачь, не плачь. Если мать всегда была для княжны, прежде всего, императрицей, то тайная надежда на встречу с обожаемым, превозносимым ею сверх меры отцом, часто сладко тешила ее сердце и в тишине готического замка близ Парижа, и здесь, в роскошном миланском палаццо. Вот и все… И не увидеть уже никогда – никогда! – подернутых легкой грустью прекрасных глаз умудренного жизнью графа Алексея, не услышать его мягкого доброго голоса… Даже на могиле побывать не придется. Из-за закрытых дверей послышался шум. Августа прислушалась. Ясно! До нее доносились отзвуки пылкой перепалки: секретарь Марио Бельцони, поступивший к ней в услужение по рекомендации одного сановитого русского вельможи, ругался сейчас со старым слугой – Василем, или Василием Ивановичем, возведенным княжной в звание дворецкого. Василь совершенно не понимал «басурманский язык», Марио от княжны знал лишь несколько слов по-русски и украински, но это совершенно не мешало верным слугам «мадонны» увлеченно спорить и ругаться, все объясняя друг другу жестами и интонациями. Княжна вдруг грустно улыбнулась, несмотря на тяжкое горе. А ведь в жизни все по-прежнему… И кому есть дело до того, что где-то в далекой России скончался один из славнейших вельмож доброго царствования Елизаветы? «Я не могу даже поплакать на его могиле… А может быть, и хорошо, что я не видела его мертвым? И никогда не смогу представлять его мертвым. Батюшка! Вспоминали вы в последние минуты о дочери, или княжна Тараканова даже для самых близких людей бесследно и навсегда растворились где-то в причудливых «басурманских» странах?» Вскоре Марио Бельцони вышел победителем из «сражения» с упрямым стариком, желавшим завести в палаццо собственные порядки…

По данному ей Богом нраву княжна Тараканова была склонна к уединенной жизни, и с течением лет эта склонность становилась все сильнее. Но время от времени предпринимаемые маленькие путешествия по Италии доставляли ей живое удовольствие. Увлечение музыкой потребовало несколько таких поездок: чтобы послушать лучших музыкантов Италии и Европы, нужно было хоть иногда выбираться из старого палаццо. Во Флоренции она слушала «божественного чеха» Мысливичека…

Русская княжна, мало кому известная, все же была принята представителями знатных родов. В Милане Тараканова обустроила особняк на свой вкус, не пожалев средств, но когда ей приходилось выезжать в другие города, она старалась проживать там скромно и уединенно. Августа тяготилась обществом, делала лишь самые необходимые визиты, выезжала в закрытой карете, а когда выходила, лицо ее скрывала черная вуаль. Принцесса не могла не понимать, что такое поведение лишь подстегнет к ней интерес, но это избавляло от ненужных знакомств и визитов. Действительно, многие болтали о том, что молодая русская княжна весьма хороша собой, но никому и в голову не приходило за ней поволочиться.

Поэтому Августа очень удивилась, когда однажды вечером ей, все еще оплакивающей отца, Бельцони доложил о некоем пане Михаиле Доманском, почтительнейше просящем аудиенции. Имя это было княжне совсем незнакомо. Она перебрала в уме все свои поездки… Нет, не приходилось знакомиться с паном Доманским. Видеть никого не хотелось. Можно было бы, конечно, сослаться на нездоровье, но Августе претило лгать даже по мелочам, тем более она считала себя обязанной быть вежливой со всеми.

– Проси, – устало выдохнула по-русски. Марио понял. Августа прошла в гостиную. Ею неожиданно овладели недобрые предчувствия…

Политическое напряжение между Россией и Польшей заставляло Августу, всерьез интересовавшуюся внешней политикой, с недоверием относиться к полякам. Пруссия и Австрия неотвратимо толкали русский кабинет на раздел соседки, умело играя при этом на тяготении украинского населения Польши к православной России. Польские дела уже использовали враги русской политики для разжигания нынешней войны. Таракановой все это было известно.

В дверях появился красивый молодец в роскошном жупане, поверх которого был надет светлый кунтуш, поклонился, приблизился, опустился на одно колено. Августа протянула руку для поцелуя. Пан поднес ее к губам с благоговейной почтительностью. Потом вскинул взгляд на принцессу и, казалось, был слегка удивлен, что видит ее в трауре. Непрошеный гость был при сабле, и Августа заметила, что его рука мелко дрожит и то и дело невольно прикасается к позолоченной, в мелких камнях рукояти. Это не понравилось княжне. Но она любезно предложила шляхтичу присесть.

После пустых и пышных фраз, продиктованных этикетом, Доманский пустился во французское красноречие. Нет, конечно, она его не помнит. Они встречались недавно в опере, и он, Доманский, ослепленный великолепием прекрасной русской княжны, дерзновенно пытался обратить на себя ее внимание, но его отчаянные попытки не увенчались успехом… В откровенной речи поляка было столько наивности (возможно, наигранной?), смешенной с самой обыкновенной же наглостью, что Августа даже растерялась: что делать с ним? Прогнать немедленно или потерпеть и подождать – все это, несомненно, было прелюдией к чему-то более важному, чем амуры, недаром же он так невероятно волнуется.

А пан и в самом деле находился в страшном напряжении, даже лоб покрылся испариной. Надо было, не затягивая, пока еще не наскучил княжне, переходить к основному предмету разговора, а он не решался. Он ругал себя на чем свет стоит, но ничего не мог придумать – язык не поворачивался! А Августа молчала, и на бесстрастном прекрасном лице не отображалось ни тени какого-либо чувства.

– Но сегодня я пришел говорить с вами об ином предмете, – наконец выпалил поляк и свободно откинулся на спинку кресла. Из внутренних покоев доносились звуки менуэта: отдыхал от забот Марио – великолепный музыкант. Пан несколько секунд прислушивался, потом утвердительно кивнул головой, словно музыка сказала ему что-то, с чем он согласился.

– Ваше Высочество, – решительно объявил он, – я приехал к вам по поручению ваших друзей.

Августа содрогнулась от «Высочества».

– Все мои друзья – в России, – сухо объявила она. Еще секунда, и она укажет ему на дверь… Пан понял и заторопился.

Он встал.

– С нижайшим поклоном и уверением в раболепной преданности обращается к вам, законной наследнице российского престола, князь Карл Радзивилл, воевода виленский…

И, прежде чем успела княжна что-либо ответить, Доманский вновь упал на колено и приложился к ее руке.

Не стоило бы пускаться в объяснения! Но Августа не вытерпела. Темной тучей надвинулось недавнее прошлое, вспомнилось, как мчалась она почти в ужасе из Парижа от человека в сутане…

– Князь Радзивилл! Понимаю… – ничего не осталось на бледном лице от бесстрастия. – Я так и думала, что вы из конфедератов! И вы осмелились явиться ко мне, дочери, как вам стало известно, русской императрицы, будучи приверженцем враждебной России партии, по милости которой и развязана нынешняя война? Министр Шуазель, мечтающий о том, чтоб мое Отечество жило под диктовку Франции, верно, очень ласково гладит всех вас по головке?

– Но, принцесса…

Августа сделала резкий, но исполненный достоинства жест точеной рукой.

– Вы можете не продолжать – я все поняла! Французские иезуиты не снабдили ли вас еще и золотом – вместе с сообщением о тайне моего происхождения? Карл Радзивилл, имеющий глупость выступать против императрицы Екатерины, видимо, возжелал через вас предложить мне русскую корону, помощь Барской конфедерации в обмен на… что?

– Княжна, – Доманский явно волновался, но заметно было, что его оскорбили слова Августы. Он высоко поднял свою красивую голову: – Вы не поняли меня…

Августа попыталась взять себя в руки. Как всегда в минуты волнения, она комкала в пальцах платок – первое, что попалось под руку, но лицо ее вновь приняло выражение спокойной уверенности.

– Продолжение разговора не имеет смысла, пан Михаил! – заявила она. – Интриги ваших единомышленников против короля Понятовского накликали беду не только на Россию. Вы разорили, залили кровью вашу несчастную страну, бросили ее в кошмар междоусобиц, подвели к разделу. Теперь вы надумали развязать с моей помощью смуту в России. Что ж, время очень удачное! Пока наш цвет гибнет на полях сражений… – в ее светлых глазах блеснул горделивый огонек. – Передайте князю Радзивиллу, что ежели еще хоть кто-нибудь осмелится подступать ко мне с подобными предложениями, то какого бы высокого ранга ни был посланник, я прикажу моему слуге Василю спустить его с лестницы! Вы можете идти, пан Михаил Доманский.

И, не удостоив уже совершенно растерявшегося поляка более ни одним взглядом, княжна Тараканова гордо, хотя и довольно поспешно, словно не ручаясь за свои дальнейшие слова и действия, вышла из гостиной. Доманский, пылая от стыда и ярости, до боли стиснул рукоять своей кривой сабли…
Последующую за этим ночь принцесса Августа не спала. Даже не ложилась. Она медленно, словно в сомнамбулическом сне, двигалась по спальне… Очнувшись, проходила в молельную и, падая перед иконами, подолгу своими словами разговаривала с Богом. Вставала, вновь шла в спальню, садилась на кровать, обхватив голову руками, сидела так без сна и четкой мысли… Ясно стало одно: до конца жизни она останется заложницей своего происхождения, и ее свободная человеческая воля здесь бессильна…

* * *

Вельможный пан, огромный, весьма добродушный на вид, лысоватый, в одеянии небрежный, растерянно кусал длинный ус.

– Что же, пане коханку, так-таки и отказалась? – спрашивал он молодого красавца, взиравшего на него почтительно, но без подобострастия.

– Отказалась, пане Кароль, – спокойно отвечал Доманский знаменитому литовскому магнату Карлу Радзивиллу, баснословному богачу, яростному ненавистнику польского «круля» Понятовского. – Отказалась и едва ли не с лестницы приказала спустить. Гордая панна!

– Испугалась, – проворчал Радзивилл.

– Она не из трусливых.

– М-да! – Радзивилл помрачнел. Поскреб в макушке и принялся сердито барабанить по столу толстыми крепкими пальцами.

– Ну да мы ничего с того не потеряем, – спокойно продолжил Михаил Доманский.

– Как не потеряем, пане коханку?

Хитрый шляхтич лукаво улыбнулся:

– Не пожелала настоящая принцесса с нами знаться, оно и к лучшему – хлопот меньше. Пустим самозванную! Каждое слово наше ловить станет за то, что царской дочерью ее сделаем! Есть у меня одна такая на примете…

Глава седьмая Беда не приходит одна

«Григорий! Разве не любила я тебя сильней, чем себя, разве не отдала тебе все, что могла?..» Тут впервые спросила себя Екатерина: а что же она, императрица всея Руси, могла дать своему возлюбленному, если даже радости отцовства его лишила?

Не было семьи… Она старалась стать женой – покорной, ласковой, терпеливой. Он ничего не оценил. Потому что подспудно мечтал о другом – о крепкой, ладной, веселой семье с кучей детей, где он был бы главой, жена б его слушалась, а он бы ее баловал… Ни с кем Григорий никогда не говорил об этом, только с Алексеем, но сейчас Екатерина догадалась. «Гриша, прости меня… Неужели я загубила твою жизнь?»

Кто из них был прав? Кто виноват? Орлов, которого словно в насмешку называли баловнем счастья, страдал сильнее, ибо не умел терпеть. Первым ударом стало то, что всеобщая любовь к нему товарищей с необыкновенным его возвышением большей частью превратилась в зависть, ненависть, подобострастие… А при дворе… Не умел он плести сети придворных интриг. Не умел и не хотел. Его обманывали постоянно, пользуясь его детской доверчивостью. Он видел дружбу там, где было лишь лицемерие, и, разочаровываясь, приходил в отчаянье. И вновь верил первому встречному, несмотря на все попреки и предостережения брата Алехана, которого провести было не так-то легко… Григорий был умен, талантлив, но и талант был дан опять же, как и любовь, будто бы «не так», не до конца… Все, за что бы он ни принимался, все выскальзывало из рук. Екатерина неотступно требовала от него строгого государственного подхода к делам. Он, повинуясь, старался помогать по мере сил. От него был прок, но Екатерине мало было таланта – она хотела гениальности. Требовала больше, чем он мог дать.

Она любила его. За все годы не изменила даже мысленно. И нарождающееся чувство к Потемкину заглушила очень быстро. А сейчас уже думала: стоило ли?

Но на долгие размышления времени не было. Царицу ждали государственные заботы. В кабинете оставались еще не просмотренные бумаги. Вздохнув, Екатерина поднялась с дивана, на котором сидела в задумчивости. Вдруг почувствовала легкую дурноту. Не обратила внимания – обычное дело. С начала войны здоровье ее расстроилось, нервы расшатались. А что делать? Другого в свой воз не впряжешь… Сделала несколько шагов, преодолевая головокружение, и вдруг рухнула на пол. Из носа, заливая белое лицо, хлынула кровь…

Очнулась у себя в спальне, в окружении лейб-медиков. Платье расстегнуто, рукав разрезан – пускали кровь. У кровати стоял на коленях граф Орлов и рыдал, как мальчишка. Когда он увидел, что Екатерина приходит в себя, глаза счастливо заблестели:

– Прости меня, матушка, прости, – всхлипнул он и прижался губами к ее бледной руке. Губы Екатерины дрогнули в слабой улыбке. Протянув руку, она ласково провела ладонью по его растрепанным кудрям.

– Гриша, что со мной? – спросила тихо.

– Матушка, – дрожащим голосом, захлебываясь слезами, заговорил Орлов, – с полчаса не могли мы тебя привести в чувство! Уж думали, грешным делом, что ты… Ах, государыня! Прости, прости меня за все!

Екатерина перевела взгляд на столпившихся возле нее лейб-медиков. В ответ на ее немой вопрос заговорил доктор Роджерсон:

– Ваше Величество! Случившееся с вами есть следствие сильного переутомления. Мы просим вас… Нет, – его голос обрел жесткость, – мы требуем, чтобы вы, наконец, начали заботиться о своем здоровье. Во-первых, необходимо немедленно прекратить подниматься в пять часов утра…

– Нет, – сказала императрица.

– Хотя бы в шесть… Ваше Величество…

– Я могу уже встать? – перебила Екатерина.

– Ни в коем случае! – воскликнул Роджерсон. – Опасности уже нет, но если обморок вдруг повторится, мы уже ни за что не отвечаем. До завтрашнего утра вы должны оставаться в постели.

– Идет война, а императрица будет валяться в постели! – возмутилась Екатерина. – Кроме того, в кабине меня ждут важные документы…

– Подождут до завтра! – сдерзил Роджерсон. – Думаю, вряд ли для государства будет польза, если в разгар войны что-то случится с государем. Простите, Ваше Величество, должность обязывает меня говорить правду.

Екатерина надулась, отвернулась, но спорить не стала. Медики ушли, царицу уложили в постель, а Григорию Орлову Роджерсон велел оставаться при царице и стеречь, чтобы она тайком от врачей не сбежала в свой кабинет…

* * *

Чума… Чума была на войне, чума пришла в Москву. Было у Екатерины чувство, что, как бабы говорят, «сделали», «накликали», хотя суевериями просвещенная императрица, конечно, не увлекалась. В самом деле… Не хватало только чумы. Война, прославившая Россию, давалась стране невозможными мучениями и тяготами. Если в Турцию бухали золото европейские державы, то Екатерине никто денег на военные расходы не предлагал, и необходимой мерой стало увеличение налогов: война сжирала бюджет. Народу, которому и без того было тяжко, стало еще тяжелее. Усиливалось недовольство. Екатерина, которой не хватило времени разобраться с «наследством» предшественниц, чувствовала себя на пороховой бочке. Вот-вот громыхнет…

Чума в Москве казалась предвестницей чего-то еще более громкого и страшного. Надо же было случиться такой напасти в столь тяжелое время, да еще где – в самой старинной столице-матушке! Это был ад, который Екатерина, находясь в столице на Неве, могла прочувствовать. Ей с детства был ведом почти животный страх перед оспой, а не так давно эта зараза свирепствовала и в России. В те дни Екатерина и Григорий Орлов первыми решились на прививку оспы – дело по тем временам неслыханное! Поэтому царица прекрасно понимала тех, кто в ужасе бежал из зачумленной Москвы. Не понимала она одного: как мог сбежать из города в такое время сам губернатор – знаменитый фельдмаршал Салтыков…

…Архиепископ Амвросий Зертис-Каменский был человек решительный, но сейчас раздумывал мучительно и долго: где есть предел разуму и начало чуда? Еще и потому раздумывал, что предчувствовал: добром не кончится. Но решился. У Варварских ворот – Заступница – Боголюбская. Обезумевший народ валом валил к святому образу, а архиепископ мучился: икона зацелованная, а в целованиях – чума! Ведомо ему было, что это место облюбовали и беспоповцы, открывающие в Москве свои «карантины», а потом в эти «карантины» ценности из вымерших домов стаскивающие. Приказал икону убрать. Сундук с пожертвованиями, на котором многие руки погрели – опечатать. Народ, боявшийся карантинов «немецких», больниц, и так уже негодовал, а беспоповцы суеверных православных умело распаляли. Раздавались крики:

– Колдун! Нечестивец! Лиходей!

Безумная толпа, предводительствуемая раскольниками, повалила к Чудову монастырю, искать владыку – на расправу! Архиепископ укрылся в Донском. Толпа «во славу Божию» чудовищно разбила, разграбила древний Чудов, уничтожила коллекцию картин архиепископа, библиотеку, его любимую икону…

Амвросия нашли в Донском, хотя он старался укрыться на хорах, но его заметил и выдал… ребенок. Началось беснование над архиепископом – убивали его в течение двух часов. Обитель, подобно Чудову, была осквернена, разорена, народ, «заступающийся» за Боголюбскую, уродовал и уничтожал святые иконы храмов Донского монастыря… Это было началом бунта.

…Екатерина приказала секретарю срочно разыскать Григория Орлова. Когда возлюбленный явился, обратилась к нему бледная, со сверкающими глазами:

– Гриша, решайся, собирайся! Спаси Москву!

Орлов был озадачен:

– Что случилось?

Екатерина коротко изложила перед ним картину страшных московских событий.

– Я с ума схожу, Григорий Григорьевич! Что за олухи, прости Господи, в два месяца ничего с чумным городом не могли поделать, довели народ до безумия! Фельдмаршал Салтыков бежал в свое Марфино… Гриша! Ты – единая надежда моя, последняя. Некого мне больше послать туда, некого! Только ты, богатырь, орел мой, только ты справишься…

– О чем долго речь вести? – Григорий усмехнулся. – У братушки Алеши была Чесма, у меня будет – чума.

Никого не было в кабинете, и Екатерина, приблизившись, крепко обняла Орлова. Она почти плакала.

– Прости меня, золотой мой. Вернись живым!

– Да не думай ты плохого, государыня… Вернусь с победой. Я им там всем устрою!

При дворе все единодушно решили, что царица отослала возлюбленного в чумной город, дабы навсегда избавится от него: надоел.

В Москве Григорий появился со свитой и гвардейцами. Обстоятельства дела требовал излагать незамедлительно, торопился. Когда ему пересказали подробности гибели Амвросия, богатыря едва не стошнило. Он украдкой смахнул с ресниц слезу сострадания, выражение лица его стало решительным и жестким.

– Я разберусь.

Первым делом останки архиепископа погребли – ведь то, что осталось от тела, до приезда Орлова не было предано земле. А потом закипела работа. Орлов на чуму плевал, появлялся то там, то здесь, в местах самых гиблых, отдавал короткие, четкие распоряжения. Больницы благоустраивали, Москву чистили, трупы убирали – порядки были введены наистрожайшие. Свой московский дворец Григорий отдал для размещения в нем больницы. Распорядился, чтобы добровольцев из крепостных, желающих ухаживать за больными, навеки освобождать от рабства. Охотники нашлись. А тут ударил славный русский мороз, уничтожая в воздухе заразу. Григорий набожно перекрестился:

– Слава Создателю! Сам Господь помогает, значит, угодны ему мои труды.

Вся Москва судила, рядила, как поступит Орлов с зачинщиками бунта. Несмотря на введенные строгости, Григорий во многом проявил себя как человек добрый и мягкосердечный.

– А чего гадать, – говорили иные, – выдерут как Сидорову козу – и в Сибирь-матушку… На веки вечные.

Но случилось иначе. Когда следствие было закончено и пожелали узнать мнение графа относительно наказания преступников, Григорий распорядился:

– Повесить.
И спокойно наблюдал казнь, совершенную во дворе Донского монастыря, на месте страшной гибели архиепископа Амвросия…

* * *

Ко дню тезоименитства Ее Величества Григорий отбыл в Петербург, оставляя очистившийся от заразы, успокоившийся град Москву.

В молодой столице его ждал триумф! Пылкая Екатерина никогда не знала меры, награждая близких ей людей. Вот и подвиг Орлова по замыслу Ее Величества должен был увековечен быть триумфальной аркой с надписью «Орловым от беды избавлена Москва» и медалью, где портретное изображение Григория соседствовало бы с фигурой героя Курция, а надпись бы гласила: «И Россия такого сына имеет».

– Нет уж, матушка, – возмутился Григорий. – Ни к чему это!

– Я так хочу, мой скромный друг, – улыбалась Екатерина. – И кто помешает императрице награждать верных слуг Отечества, как она того пожелает?

– Тогда пишите «таких сынов», – ворчал Орлов. – А то получается, что я один слуга Отечества во всей России и есть.

В этом государыня ему уступила.

* * *

Наступил 1772 год. Он был ознаменован разделом Польши, навязанным Екатерине Фридрихом Прусским и королевой Австрии Марией-Терезией. К этому времени в ходе военных действий русские войска заняли подвластную султану Молдавию и Валахию, что очень встревожило властителей, не желающих усиления России. От Австрии, заключившей союз с султаном, исходила угроза вооруженного конфликта, чего допустить было невозможно. Раздел Польши, по которому Россия получала северную и восточную часть Белоруссии, должен был снять политическое напряжение. Екатерина недолго колебалась.

В Фокшанах открывался мирный конгресс, и интересы русской стороны должен был представлять на нем граф Григорий Орлов. Никто не понимал, с какой стати? Не политик, не дипломат… Неужели спасение взбунтовавшейся Москвы – повод, чтобы доверить этому человеку дело тонкое, серьезное, дело первейшей важности? И никто не знал, что умник Никита Иванович Панин, глава внешней политики, нажал на некие пружины, в результате чего Григорий и оказался в роли посла. У Панина был свой расчет: как можно дальше услать Гришку. Уже всем стало ясно, что тринадцатилетний союз императрицы с «красивейшим мужчиной России» трещит по всем швам, и даже московский триумф Орлова не поправил дела. Тем более видел это находящийся при дворе и внимательно следящий за своим врагом Никита Иванович.

Екатерина страдала, тщательно скрывая от всех свои муки. Панин если не видел, то догадывался. Ненавязчиво, мягко, но настойчиво Никита Иванович похваливал перед Екатериной юного хорошенького корнета Васильчикова. Екатерина делала вид, что ничего не понимает, а может быть, мучаясь из-за Орлова, и действительно не понимала. Думая о Григории, она не хотела верить, что…

Но вот подошел день, когда Орлову предстояло отъехать в Фокшаны.

Прощались наедине. Царское Село было чарующе красиво, свежо по-летнему: блеск воды, роскошное многообразие оттенков зелени, стройность и прелесть великолепных построек… Государыня окинула эту красоту печальным взором из окна своего любимого дворца – творения великого мастера Растрелли. Григорий стоял у нее за спиной, и она чувствовала его хмурый, вопрошающий взгляд. Отпускала его с тяжелым чувством: почему-то ей казалось, что расставание это – навсегда.

Наконец обернулась – быстро, резковато. В который раз заговорила о том, что нужно делать на переговорах, как держать себя.

– Слава Богу, с тобой будут дипломаты опытнейшие, рассчитывай с ними каждый свой шаг, каждое слово. Большая политика не терпит суетливости и страстности… Да ты меня совсем не слушаешь!

Григорий покусал губу.

– Скажи только слово, – тихо произнес наконец, – и я никуда не поеду!

Екатерина изумилась. Нахмурилась.

– Да вы с ума сошли, граф! Не превращайте государственные дела в балаган! Вас уже ждут к отъезду.

– Мне все тошно и противно! – выкрикнул Григорий, не слушая ее. – Или оставь, или… отпусти навсегда.

– Что?! – Екатерина подошла почти вплотную. Глянула в жгучие любимые глаза.

– Ты разлюбил меня? – спросила прямо.

Орлов молчал.

– Ответь, Гриша!

Молчание. Григорий только хмурился и не переставал нервно покусывать губу. Чувствуя, как отчаяние накатывается на душу чем-то темным и безобразным, Екатерина закрыла глаза, чтобы сдержать внезапно подступившие горячие слезы. Молчать больше было нельзя, и Григорий заговорил, уже не сдерживаясь, страстно и горько:

– Сколько же можно, государыня? Хватит терпеть да притворяться. Сделай же что-нибудь, потому что невыносимо!

– Невыносимо… быть со мной?

– Да! – дерзко ответил Григорий.

Пощечина. Орлов стерпел, не смигнув.

– Ты обманывал меня все это время?!

– Да.

Снова пощечина. Григорий усмехнулся невесело.

– Бей, потому что я заслужил. Один Бог знает, как я любил тебя! Что с нами случилось, государыня, свет мой? Кто виноват?

Императрица, уже не сдерживаясь, беззвучно заплакала.

– Прости меня, – прошептал Орлов.

Он повернулся и пошел к двери. Екатерина торопливо отирала слезы.

Взяв себя в руки, она спустилась вниз, проводить его прилюдно. Ледяным, чужим каким-то голосом она произнесла:

– Я уверена, ваше сиятельство, что вы с блеском исполните возложенное на вас поручение и оправдаете наше доверие. Желаю вам удачи!

Карета укатила. И Екатерина, глядя вслед, понимала, что она увозит Орлова не только из Царского Села, но и из ее жизни. Навсегда. Тринадцать лет… Неужели все кончено?

Несколько дней она провела как во сне. Работала, принимала посетителей, писала пьесы, читала летописи, подписывала бумаги, и все ей удавалось, но императрица не могла избавиться от странного ощущения, что все это происходит не с ней. А у нее – тоска, беспросветная и страшная, потому что даже если Орлов одумается (а он обязательно одумается) и вернется к ней, то она уже не сможет верить ему, не сможет жить с человеком, который не любит ее больше. Но она-то любила! Может быть, не так горячо и страстно, как в первые годы – слишком много было боли и обид, но привыкла к нему так, что он стал неотъемлемой ее частью, кусочком ее жизни – может быть, самым важным.

Уже сейчас без него образовалась страшная пустота, и Екатерина приходила в ужас от мысли, что ничем уже эту пустоту не заполнить. Ей – сорок три. В век, когда девочек отдают замуж в четырнадцать, а мальчишка пятнадцати лет уже начинает карьеру, она – почти старуха. Кто полюбит ее так, как когда-то – ненаглядный «Гри Гри»? Опять страдать, и как страдать! Нет, это невыносимо…

Она ни разу не подумала о Потемкине…

* * *

Григорий с блеском провалил мирный конгресс! А это значит – новые сражения, новые жертвы… Положение было сложнейшее, так как Швеция решила вмешаться в игру и в Фокшанах необходима была дипломатическая тонкость и мудрость, опытность, которой Орлов, естественно, не имел. От стыда и отчаяния он словно сошел с ума. Бросив переговоры, помчался в Петербург и… был остановлен в Гатчине.

– По распоряжению Ее Императорского Величества вам, ваше сиятельство, надлежит выдержать карантин в гатчинском имении.

– Что?! Какой, к дьяволу, карантин, я, из Москвы чумной возвратившись, в карантине не сидел!

– Распоряжение Ее Императорского Величества…

– Ах, вот как! – Орлов поворотил коня, шагом направил его к своему Гатчинскому дворцу. В сердце клокотал вулкан. «Я покажу всем… я устрою…» Что устроит, что покажет? Он и сам не знал. Боль, ярость и… бессилие. Ничего он не может.

Он остался в Гатчине. В тоске наступившей осени, мрачной и склизкой, вспоминал пережитое, привыкал к новому положению, мучился от потери женщины, когда-то так нежно любимой, и страшно переживал из-за своего фокшанского позора. Частенько вспоминал братца Алексея, проводившего веселую жизнь в щедрой на солнце Италии, так как подчиненная ему эскадра стояла на рейде в Ливорно. Голубые волны солнечного края… Поговорить бы с ним, излить душу… Впрочем, ясно, что он сказал бы ему: «Эх, Григорий Григорьевич, не был ты мне старшим братом, дал бы по шее без жалости! Давно тебя не учил никто, с тех пор как батюшка помер». Ах, Алехан, Алехан…

Наступила зима. Григорий внимательно всматривался в великолепный льдистый узор на окнах и думал о давнем своем замысле: об использовании льда в северном климате под фундамент для строений. Решил провести ряд физических опытов, чем вскоре и занялся. Но образ Екатерины все чаще воскресал в памяти, сам собой… Он и не предполагал, что это будет так больно. И он все сильнее ощущал никчемность, бесполезность своей новой жизни, хотя всеми силами и отгонял эти мысли. Даже опыты эти его… кому они нужны? Но все-таки отчаянная вера в то, что будет и ему наконец счастье, боролась с унынием. Ну не может быть, чтобы человек никому не был нужен!

* * *

Екатерина резала свою душу решительно, резко, по живому, задыхаясь от боли и наплевав на эту боль. Орлова рядом больше не будет! Она так решила. После фиаско с переговорами он и права-то не имеет показываться при дворе. Она послала к нему Ивана Бецкого, потребовав вернуть свой портрет с бриллиантами, который граф носил на груди. Бецкий, вернувшись из Гатчины, смущенно высыпал в ладонь государыни горстку вытащенных Орловым из обрамления бриллиантов.

– А где же портрет?

– Граф сказал, что отдаст его только в руки той, что подарила.

Екатерине это понравилось. Но решения она не изменила. Написала письмо, ласково советуя Григорию отправляться на воды. Ответ был таков: я, мол, сам себе господин, что хочу, то и делаю, а на воды ехать незачем – здоровье отменное. Екатерина пожаловала бывшему возлюбленному княжеский титул, с явным намеком, что это – торжественное завершение карьеры. Григорий никак не откликнулся на этот жест.

Однажды императрица стояла у окна царскосельского дворца. Любимый парк заносило снегом, и строгие в своей античной красоте скульптуры становились смешны в пушистых снежных шапках. Пора в Петербург, в Зимний дворец… Вдруг ко дворцу лихо подкатила знакомая щегольская карета. Екатерина изменилась в лице. А из кареты весело выпрыгнул красавец Орлов и зашагал к подъезду.

– Кто пропустил его в Царское? – встревожилась Екатерина. – Что теперь будет?!

Скоро ей уже докладывали о прибытии его сиятельства. Делать нечего! Надо принять…

Орлов долго пытливо смотрел ей в глаза и, кажется, раздумывал, с чего начать. Вырвавшись к бывшей возлюбленной из Гатчины в первом порыве подступившей одинокой тоски и неодолимого желания все решить наконец раз и навсегда, Григорий и сам не понимал теперь толком, что ему нужно от императрицы. Он гнал сюда как безумный, и ничто не могло остановить его, но, увидев Екатерину, притих. На сердце заскребло. Тринадцать лет – не шутка.

– Вот приехал, думал, соскучилась ты уже по мне, государыня, – начал он почти весело, выжидательно глядя на царицу. Лицо его было ясным. Не первой молодости, он оставался по-молодому красив – хоть пиши с него херувима.

Екатерина не поддержала игру. Пожала плечами.

– Все уже было сказано в день твоего отъезда на конгресс. Я писала тебе… Зачем ворошить старое?

– Все сказано?! Ты заточила меня в Гатчине под нелепым предлогом карантина, как нашкодившего мальчишку! Да, Фокшаны – моя вина. Но не за это вы не желаете видеть меня, Ваше Величество!

– Я не люблю притворства, князь! И я не желала притворяться перед вами.

– За что так ненавидишь меня, Катерина Алексеевна?

Екатерина отошла к окну. Сделала отрицательный жест.

– Никогда у меня не было к тебе ненависти. И не будет. Просто я устала. Так же, как и ты.

Григорий помолчал. Спросил сдавленно:

– Ты довольна теперь?

Екатерина грустно покачала головой. Побарабанила пальцами по стеклу, глядя на легкий задорный перепляс крупных снежинок за окном. И вдруг разрыдалась.

– Я так несчастна, князь Григорий!

Орлов не выносил женских слез. Подошел, легонько, по старому, обнял за плечо.

– Не прогоняй. Может, еще сгожусь на что. Но ты права: к старому и впрямь возврата нет.

Как когда-то, Екатерина на миг спрятала мокрое лицо у него на груди.

– Спасибо, Гришенька. Будь по-твоему.

* * *

И Орлов вновь появился при дворе! Он был доволен, повеселел. Царица по-прежнему нуждалась в нем, и Григорий не отказывал ей в сочувствии и внимании, но «брак» был разорван навсегда. Придворные льстецы чесали в затылке: как вести себя с ним теперь: по-прежнему поклоняться иль пренебрегать? Кто знает, что там делается в сердце властительницы… Григорию было все равно, и друзьям он повторял то, что говорил уже не раз:

– Мне вся эта возня не по вкусу! Пусть себе грызутся за лакомые косточки при дворе. Я орел вольный!

И это было так: даже против своего злейшего врага, Никиты Панина, очень переживающего ныне, что Орлов не удален окончательно, Григорий никогда не интриговал, тем более – сейчас. Никита Иванович и не знал (а может, делал вид, что не знает), что его главный политический противник не раз вступался за него перед Екатериной, когда та была по каким-то причинам недовольна министром…

В один прекрасный день государыня вызвала к себе бывшего сердечного друга.

– Собирайся, князь, отбудешь в Ревель – командовать Эстляндской дивизией.

– Почетная ссылка? – усмехнулся Григорий.

– Ваше сиятельство, нам для безоблачного счастья не хватает лишь того, чтобы Швеция открыла военные действия на северном фронте! Полагаю, что в столь напряженное время умному и способному человеку, коим вас, без сомнения, почитаю, сидеть без дела – преступно!

– Вот как вы меня аттестуете! Фокшаны, стало быть, забыты?

Екатерина ответила не сразу. Из табакерки с изображением Петра Великого она белыми пухлыми пальцами захватила щепоть табаку. Чихнув, закрыла табакерку и зачем-то легонько постучала ногтем по портрету почитаемого предшественника.

– Я-то забыла, – вздохнула она. – История тебе этого, князь, не забудет!..

Швеция не решилась на военные действия, и Екатерина вздохнула с облегчением. Князь Орлов вернулся ко двору, восстановленный во всех прежних должностях, от чего Панин совсем приуныл. И никто при дворе не подозревал, что несет России нынешний, 1773 год…

* * *

…Юная Анечка Ошерова боком спустилась с крутой лестницы, поддерживая длинные юбки. Голуби уже слетелись к крыльцу, и девушка нежной скороговоркой позвала их:

– Гули-гули-гули…

Птицы деловито перепархивали к ней, суетно принимались за золотистые крошки, которые Анечка рассыпала им щедрой рукой.

– Анюта! – послышался голос матери. Девушка, улыбнувшись непонятно чему, мелкими шажками стала подниматься обратно в сени.

Оказалось, что матушка звала Анюту, чтобы вдвоем им почитать письмо от Сергея, письмо, так долго добиравшееся из Валахии на уральскую землю. Грамоты Ошерова почти не знала, и поэтому Анюта принялась озвучивать писаные Сергеем строки своим приятным чистым голоском. Конечно же, братец не писал об ужасах войны и расписывал лишь в ярких красках свои подвиги, но мать всегда мелко крестилась, а потом долго стояла перед иконой, взывая к Господу, чтобы сохранил сыночка. А сегодняшнее письмо донесло до них превосходное известие, что Сереженька отныне – георгиевский кавалер. Мать и Анюта опустилась на колени перед старым родовым образом Богородицы и стали молиться, благодарить – и вновь просить за сына и брата…

Старый сторож Трофим сидел у ворот барской усадьбы, плетя лапти, дабы праздным не быть, а рядышком пристроился кум Фома с бородой до пояса и жарко шептал в ухо Трофиму:

– Верно! Вот те истинный крест! Живехонек батюшка наш. Сказывают, слышь…

Он еще понизил шепот.

– Ась? – переспросил Трофим. – Туговат на ухо я, старой… Че ты, кум…

– Ты слышь, дело-то… Не умер он! В темнице его схоронили. Катеринка, царица-то, заместо государя нашего куклу приказала в гроб класть. Вот оно, дело-то какое! А он, батюшка наш, ушел из темницы, помогли добрые люди. И ныне близехонько совсем… Царь-то наш, Петр Федорович!

Трофим непонятливо крутил головой, а упоенный Фома вновь и вновь пересказывал сладкую весть о спасшемся «чудом Господним» царе, что скоро перестанет хорониться от лихих недругов и объявится, дабы дать волю вольную всему крещеному люду…

* * *

Письмо от одного из петербургских приятелей нашло Ошерова в лазарете. Зацепило его в последнем бою, да так крепко, что немало пришлось проваляться. Сейчас он почти оправился и хотя слабость еще ощущал, но рвался уже к боевым товарищам…

«Сил нет открыть тебе в первых строках причину сего послания, – читал Сергей, нахмурившись. – Чай, и вам там известно, что творит на Руси-матушке изверг Пугачев, покуда вы кровь за Отечество проливаете. Ох, братец мой, тошно! Приехал из вотчины ко мне сосед твой, Ишимов, чудом от злодеев спасшийся, поведал о страшном происшествии. Мужайся, брат, и крепись! Рука немеет, право. Ну, да ты воин, выдюжишь, все в руце Божией. Слушай, разорено именьице твое, и дом дотла сожжен злодеями, а в доме по ту пору оставались мать твоя да сестрица. Молись ко Господу, друг мой, отошли в Небеса их чистые души, задохнулись они, несчастные, от дыма, и спасти не успели…»

Письмо выпало из рук. Верить было дико! Но он поверил как-то сразу без сомнения. Круги пошли перед глазами. Тело стало ватным, и заживающая рана мучительно заныла. Сердце от насевшей на него тяжести вдруг резко сжалось. Сергей вскрикнул и свалился на пол без сознания…

Очнувшись, пожалел, что опамятовался. Лучше бы оставаться в небытии… Лежал навзничь, устремив взгляд без мысли к потолку, не мог ни плакать, ни стонать. Весть уже передавали друг другу, горячо сочувствовали Ошерову. Дошло и до Потемкина.

Григорий Александрович поспешил к другу тотчас же.

– Генерал Потемкин! – прошептал Сергей, бросив на него быстрый взгляд воспаленных глаз. – Пришел…

– Сережа, – Григорий Александрович чувствовал, будто груз пудовый повис на едва ворочающемся языке. – Брат… держись… не отчаивайся…

– У меня никого больше не осталось, Гриша, – с удивительным спокойствием отозвался Ошеров. – Об одном жалею, что не убили меня турки давеча, ранили только.

– Ну что ты такое говоришь! Хочешь домой поехать?

– Хочу.

– Обещаю отпуск бессрочный, все сделаю. Ты только держись!

Сергей спешил в разоренное имение. Несся, мчался, летел… На постоялых дворах его провожали ошеломленными взглядами: все люди добрые в иную сторону спешат, от Пугача спасаются, а этот – в самое гнездо осиное. С поручением каким, что ли, секретным?

Сергей об опасности не думал, ничего не боялся, потому что все мысли и чувства сжались до единого пульсирующего в висках вопроса: «Да как же это, как?!»

Деревня. Тишь. Барский дом стоит пустой, разоренный – господа давно уж бежали, а мужики, пьяный воздух вольности восчувствовав, именье пограбили. Сергей сбился с пути, но дом узнал – соседей, Ишимовых. Баба с младенцем на руках шла к деревне со стороны господского дома.

Сергей ее окликнул. Она приблизилась, и Ошеров увидел, что глаза бабенки набухли от слез.

– Скажи, господа Ишимовы где нынче?

– Хто ж их знае, барин, – женщина шмыгнула носом. – Должно быть в Питехсбурхе…

– А ты чего ревешь?

– Мужик мой ушел с Пугачом! – баба заревела в голос. – И ни слуху ни духу от него, соколика.

– Тьфу на вас! – разозлился Сергей. – Проклятые, с Пугачом вашим трижды проклятым!

Он повернул к лесу. Через лес, срезав расстояние, быстрее можно было добраться до проезжей дороги, ведущей в его имение.

– Эй, барин! – крикнула женщина вслед. – Вы лесом не ездите, там мужички васильевские пошаливают!

Сергей не слышал или не вник в предупреждение. Его лошадь мерно бежала по скользкой грязной тропе, припорошенной мокрым снегом. Он почувствовал, что дрожит мелкой, ледяной дрожью, холодный ветер бил в лицо, пробирал через мундир до костей. Сергей стосковался по родной земле за годы войны. Когда же еще служил в Петербурге, то редко, очень редко навещал мать и Анюту, и теперь не мог себе этого простить. Вот, наконец, он почти дома, даже воздух здесь какой-то другой, и осень совсем другая, да только кроме горечи и нестерпимой боли ничего теперь не дает ему все это…

Хрустнули ветви за спиной, откуда-то справа послышался шум, и вдруг… Резкий залихватский свист в глухом посвисте ветра резанул слух, приведя Сергея в состояние какого-то изумленного недоумения. «Нет-нет, этого не может быть!»

С полдюжины мужиков и парней верхом явились из ниоткуда, как в страшной сказке, и дикая, бессмысленная сила обрушилась на Сергея, желая раздавить, уничтожить его. Привычка сработала мгновенно. Он с лязгом выдернул саблю из ножен, обрушил удар на ближайшего противника. Но то, что он с легкостью проделывал с не меньшим количеством сарацин на поле боя или во время партизанских вылазок, здесь, в полутьме старого леса, словно заколдованного против него, оказалось невозможным. Гибель товарища разъярила лихих ребят, Сергей не успел и глазом моргнуть, как кто-то накрепко схватил его сзади за плечи, стягивая с седла, саблю выбили, а кисть правой руки вдруг зажглась страшной болью и окрасилась в тяжелый красный цвет… Мужики уже крутили ему руки назад, на что раненая кисть отзывалась волнами пульсирующей боли. Было страшно, но в страхе Сергей уже чувствовал тупое фаталистическое равнодушие: будь что будет. Душа, исстрадавшись, устала…

В барском доме хозяйничали бывшие холопы. Васильевский особняк не был покинут господами, как ишимовский: молодого барина повесили, старого – закололи вилами, и лишь жене молодого Васильева удалось сбежать в одежде своей дворовой и благополучно достигнуть городка. Ничего этого Сергей не знал, но дико ему было видеть знакомый дом, куда он не раз в юности наезжал с визитами, запустелым, разграбленным, перевернутым вверх дном, и это печальное зрелище еще усилило тяжкое ощущение нереальности всего, что происходит.

Его втолкнули в двери просторной светлой горницы, в которой он узнал комнату своего знакомца Васильева. Ныне здесь расположился атаман Ермил, Тимофеев сын, отставший со своим отрядом от войска Пугача и быстренько «наведший порядок» в имении своих господ Васильевых, а заодно и соседей-помещиков.

Был Ермил Тимофеевич худ, длинен как жердь, носил янычарскую бурку, неведомо где раздобытую, а рябое лицо украшали казацкие усы. Взгляд имел страшный, от которого трепетали его ребята, тоже нехилые молодцы. Сергей со связанными руками стоял перед сидящим хамом, и вот тут-то дворянская гордость, делая в сердце быстрые острые уколы, стала понемногу прояснять его чувства. Волна негодования поднялась в душе, и он едва не потерял сознания от резкого прилива крови к голове и вискам. Его замутило, и что-то больно сдавило горло. Глаза Ошерова встретились со злым взглядом Ермила.

– Кто таков будешь? – прикрикнул Тимофеевич.

Сережа усмехнулся и молчал, но так многозначительно, что Ермил, глядя в его лицо, почувствовал, что свирепеет.

– Чего молчишь, кому не отвечаешь? Ты знаешь, что я самого государя Петра Федоровича енерал?!

Сергей плюнул в его сторону.

Ермил поднялся, и Ошеров едва устоял на ногах от удара в лицо.
– Уведите его, робя, – приказал, – чтоб глаза мои его больше не видели! Да расспросите хорошенько, сдается мне, что его благородие неспроста сюда прибыл…

* * *

Большая гостиная, когда-то прелестная, светло-зеленая, вся в розах и амурчиках, вся в мелких безделушках в наивном подражании столичной моде, теперь казалась разбитой, словно хрупкая хрустальная ваза. Вечерело. Стемнело рано, по-осеннему, но новые хозяева не торопились зажигать огонь. В полумраке бородатые лица Ермиловых людей казались Ошерову страшнее, чем хари демонов на картине Страшного Суда в приходской церкви. Он сидел на стуле, откинувшись на обитую бархатом спинку, правая рука в запекшейся крови, кое-как замотанная грязной тряпицей, бессильно повисла. Рыжий парень чуть ли не силой совал ему в губы край стакана, наполненного вином.

– Пей, ваше благородие, а то ты, гляди, совсем сомлеешь, а нам енерал наш велел доподлинно разузнать, кто ты таков есть. Чего молчишь-то, как язык проглотил?

– Да что ты с ним возишься, недотепа! – взвился молоденький паренек. – Прочь поди от него, я сам с господином охфицером потолкую!

Он зажег свечу и поднес ее к самому лицу Ошерова. Сергей почувствовал жар пламени, поднял воспаленные глаза. Перед ним было совсем юное лицо, бледное, с маленькой аккуратной бородкой, искаженное глухой злобой. Веки парня с белесыми ресницами были красными, припухшими, словно от слез или долгого пьянства. Огонь свечи отражался в жгучих темно-серых глазах, в которых стояла такая боль, что Сергей подивился и даже нарушил свой «обет молчания», хотя и клялся себе, что никто из хамов его речи не услышит.

– Ты что это?! – воскликнул он.

Парень жестко усмехнулся.

– Даже похож! – прошептал удовлетворенно.

Сергей ничего не понимал, но ощутил вдруг, что вот она, настоящая опасность – смертельная. Ему захотелось жутко закричать и броситься бежать, куда глаза глядят. Он не боялся смерти – он боялся боли в мужицких глазах, боялся того, чего не понимал. Парень вдруг с размаха бросил свечу на землю. Огонь потух, все вокруг померкло, и резкий переход к темноте еще сильнее подействовал на расстроенные нервы Ошерова. Только последним усилием воли, благодаря природному упрямству, он заставил себя остаться на месте. А парень тем временем возвышался над ним, как судия, имеющий право карать и миловать.

– Что, ваше благородие, – насмешливо прозвучал его молодой чистый голос. – Потолкуем?

Сергей покачал головой.

– Не о чем нам толковать.

– Будто бы? А може, и так, и впрямь нечего. Кабы атаман наш не помыслил, что ты лазутчик из города посланный… Говори живо, не тяни, куда и зачем путь держал!

Сергея словно прорвало.

– Я вам, сволочам, ответ давать не намерен! Вы с царьком вашим самозванным, вором Емелькой, с женщинами да девочками воюете, никого не жалеете. И чего ради! Дабы всласть барским добром поживиться…

Он ждал нового удара в лицо, но парень странно молчал, глядел на Ошерова в упор, не отрываясь, и даже в темноте Сергей почувствовал, что взгляд его пронзителен и страшен.

– Тебе ли, барское отродье, – прошипел тот наконец, – нас поносить?! С девочками, говоришь, воюем? Так слушай: была у меня невеста, Аксютка, красоты писаной. Любили мы с ней друг дружку, уже и сладилась все, свадьбы ждали, когда мясоед подойдет. А тут, как пост был уж на исходе, заявился из стольного города, из полка, барин молодой, принесла его нечистая! Всем с тобой схож, тож охфицер, и в кудрях черных, и лицо сухое. Ну, и углядел мою Аксютку. Не знаю, как уж он там к ней подлаживался, только добром она к нему не пошла. Велел силой привести. Она вышла поутру за водой, скрутили ее у колодца, доставили… А потом… бабы видели, как выбежала, обезумевшая совсем, с лицом страшным… А вскоре нашли ее в сарае, из петли вынули… – он замолчал.

Сергей, содрогнувшись, понял, что это конец, что объяснять что-то, спорить с полубезумным мальчишкой смысла нет. И словно в подтверждение этого парень произнес, в ярости ударив кулаком по столу:

– Не добрался я до него тогда! Ну, ничего, теперь ты мне заместо него ответишь…

Из глубин памяти вдруг выплыли давние слова Григория Орлова: «Подойдет такая минутка, захочешь взмолиться, да вдруг не сумеешь…»

«Господи, помоги!!!»

Он попытался было обороняться здоровой левой рукой, но силы были на исходе, противник скоро перехватил его руку и заломил за спину.

– Так, ваше благородие, кто подослал тебя, говори!

Сергей не отвечал.

Мальчишка, сильный, ловкий, повалил его на стол лицом вниз и принялся выкручивать левую руку, Сергей молча кусал губы, но от дикой боли непрошеные слезы невольно струились из глаз.

– Мишка, дай-ка нагайку!

– Да ты, Ваньк, того… – начал было один из мужиков.

– Кто заступиться посмеет, – задыхаясь, выкрикнул Ванька, – прибью!

Ударив Сергея два раза по шее, он схватил его и бросил на пол. Ошеров вскинулся было, но эта попытка сопротивляться оказалась последней, и он вновь, опрокинутый, распростерся на полу. «Где мои силы? Кончено, все кончено», – думал Сергей, вздрагивая под жестокими ударами и кусая губы, чтобы не стонать. Он почти терял сознание.

Неожиданно мужичок, уже заступавшийся за Сергея, вырвал у Ваньки нагайку:

– Ты убьешь его, башка пустая, а разе енерал велел?

– Прочь ступай, я сам…

– Ну, поостынь, вишь, молчит, дела не говорит. Даром уложишь, не похвалит Ермил Тимофеевич. Глянь, он уж сомлел.

– Верно, – лениво подтвердил рыжий.

Остальным, давно уже пьяным, дела не было ни до чего.

Ванька, вдруг остывший, обмякший, в последний раз злобно пнул Сергея в бок носком сапога и отчаянно махнул рукой.

– Делай что хошь, Микола… Всех можно их, сволочей, перебить, а Аксютку уж не вернешь.

– В сарай снеси его, Микола, и там пущай полежит до завтрева, – сказал, зевнув, рыжий. – А там поглядим…

* * *

В глухой час поздней ночи дверь сарая, где был брошен Сергей, со скрипом растворилась. Ошеров лежал лицом вниз, лунный свет, прорвавшийся сквозь сеть облаков, пролившийся в приоткрытую дверь, высветил перед посетителем его неподвижную фигуру. Посетителем оказался маленький мужичок Микола. Аккуратно прикрыв за собой дверь, он принялся тихохонько тормошить Ошерова.

– Очнитесь, ваше высокоблагородие! Сергей Александрович, батюшка, живы ли вы?

Сергей со стоном приподнялся, тупо уставился на непонятную в сумраке фигуру.

– Не признали? Я холоп ваш, Микола, сын Андреев. Ну, вестимо, батюшка, где вам меня упомнить…

Сергей потер лоб. Каждое движенье причиняло ему боль.

– Ничего не понимаю… Ты – холоп мой?

– Так, батюшка.

Сергей вдруг схватил его за горло, но Микола быстро, хотя и аккуратно, отстранил от себя руки своего вконец обессилевшего господина.

– Чего ж это вы? – моргал он глазами. – Чего ж вы, барин?

Сергей вдруг тяжело расплакался.

– Что ж это вы сделали, звери, за что матушку мою с Анюточкой погубили? – простонал он. – Ничего от них, кроме добра, вы не видели!

– Грех большой, ваше высокоблагородие, только никто ж того не хотел. Мне и неведомо, как дом загорелся… Ох, одни головешки остались! Помню, пришли Ермиловы ребята, наши с ними столковались быстрехонько. Ермилко бумагу читал… Там все про государя Петра Федоровича было описано, и что он нам, мужикам, жалует волю вольную.

– Скоты, какой государь! У нас Екатерина царица.

– Катерина-то, оно так… да… Катерина… – Микола пожевал губами и произнес с какой-то особой даже нежностью. – А все одно он наш, государь-батюшка… Наш царь… Мужицкий.

Молчание.

– Пришел зачем? – наконец отрывисто бросил Сергей.

– Да как же, батюшка, не оставлять же мне вас, господина мово природного, Ермиловым ребятам на расправу?

– Пожалел! – усмехнулся Сергей. – Лучше б мать мою спас!

– Сергей Александрович, да кабы знал, кабы мог… А вам-то… Вам почто пропадать? Завтра ж с зорькой вновь за вас примутся, насмерть запытают! Верит Ермила Тимофеевич, что ты, батюшка, от врагов к нам прислан.

– Да плевал я на вас и Ермилу вашего окаянного! – закричал Ошеров.

– Так не говорите, ваше высокоблагородие. Я вот вам винца принес глотнуть, да хлебца в дорогу. Вот и конь за дверью ждет. Да города-то недалеко. Выдюжите?

Сергей помолчал.

– А хватятся меня поутру? – спросил. – Заподозрят тебя, ты уж при всех за меня заступался. Не подумал? Не боишься?

– Да чего там. Пронесет, авось. Вы уж поспешайте, барин! Все боюсь я, сможете ли дорогу одолеть?

– Смогу. Я все смогу. Помоги на ноги встать.

Микола поддержал его за локоть. Поднявшись, Сергей почувствовал сильное головокружение. Глотнул вина, немного оправился.

За дверью его действительно ждал конь. Микола подсадил барина в седло.

– С Богом, Сергей Александрович, держитесь!

– Спасибо тебе, – поблагодарил Сергей, поворачивая коня.

– С Богом, батюшка, – повторил Микола, – уж в другой раз себя берегите.

И перекрестил его издали…

…Возле ворот Сергея сняли с седла, полубесчувственного, стонущего от боли. Бросились доложить коменданту.

– Ах ты, опять, никак, эти тати окаянные бесчинствуют! – охнул комендант. – Что поделаешь! Дожили до «счастливых» деньков! Ох, пронеси, Богородица…

Сергей уже входил к нему, поддерживаемый молодым солдатом из гарнизона. Он с трудом поклонился коменданту, откинул черную прядь, упавшую на глаза.

– Ваше превосходительство! Разбойники гнездо свили в Васильевке. Пошлите людей, сударь, выбейте их…

– Ох, братец вы мой, – в отчаянии махнул рукой комендант. – Мне сие ведомо! Да делать нечего, мы и так словно на бочке пороховой сидим. Не приведи Господь к нам кто-нибудь из Пугачевых людишек, только-только и хватит сил, чтоб отбиться. Да и хватит ли? Нет, нельзя нам сейчас солдат из городка никуда высылать. С вами-то что они сделали? Присядьте, батюшка. Вот так. Ох, грехи наши тяжкие… Ничего, сударь, оправитесь, погостите у меня покуда… Вы кто будете-то?

В гостиную уже заглядывали любопытные женские личики.

– Проходите, душеньки мои! – сказал комендант. – Сударь, это супруга моя, Дарья Алексеевна и дочка Настюша…
В дверном проеме показалась еще женщина, в скромном темно-сером платье, в черной косынке на просто убранных волосах. Напряженно вглядываясь в Сергея, вдруг она всплеснула руками и бросилась к нему.

– Сергей Александрович! Не узнаете меня? Я Вера Васильева, соседка ваша!

– Верочка! Быть не может…

Он приподнялся, они обнялись, словно брат с сестрой. Сергей действительно с трудом узнал ее, так сильно исхудало и побледнело ее миловидное лицо.

– Господи, Сережа… Что такое с вами, голубчик? Вот уж не чаяла нынче свидеться, думала, вы турок бьете! А я-то… Я вдова теперь. Павлушу моего… злодеи повесили.

Сергей ахнул.

– Как, Павла?..

– Да. И свекра моего убили. Я вырвалась чудом из разбойничьих лап, бежала сюда, добрейший Антон Яковлевич дал мне пристанище. Что дальше-то со всеми нами будет, Сергей Александрович?!

Она разрыдалась.

– Матушка, да полно вам! – принялся утешать Антон Яковлевич. – Вера Николаевна, пройдет гроза, разобьют Пугача, все тяжкое забудется, и вновь мы заживем припеваючи. Верьте мне, голубушка! Замуж вас выдадим…

Вера замахала руками.

Вернулась отходившая куда-то Настюша, что-то шепнула отцу.

– Сергей Александрович, – сказал комендант, – вам надо лечь, на вас лица нет. Потом вы все нам расскажете. Настенька уже распорядилась, умница. Пойдемте, сударь мой.

Сергей, еле державшийся на ногах, последовал за комендантом. Едва присев на кровать, почувствовал, что голова кружится и наваливается тяжелый непреодолимый сон.

– Мне нужно лекаря, – прошептал Сергей. – Но… потом. А сейчас… спать…

Потянулись длинные, однообразные дни. Выздоравливал Ошеров быстро. Больше всего его беспокоила правая рука, он боялся, что уже не сможет, как прежде, владеть оружием, но, на его счастье, рана оказалась поверхностной. Зато с левой были какие-то нелады. Врач заверил, что и это скоро пройдет. Но с уменьшением страданий телесных все острее становились душевные муки. Сергей с каким-то упорным душевным самоистязанием сам постоянно вызывал в памяти образы дорогих людей, навсегда потерянных, и, как часто бывает в подобных случаях, все сильнее чувствовал себя перед ними виноватым. Терзаясь, он не замечал внимательных глаз Верочки, вызвавшейся за ним ухаживать, глаз, в которых рядом с печалью уживалась робкая надежда. Ему и невдомек было, что измучившаяся женщина, кажется, нашла в нем свое утешение…

Скоро он почувствовал себя настолько окрепшим, что мог уже, отблагодарив добрых людей, съехать от них. Но куда было деваться? Все стало безразлично, ничего не хотелось. О возвращении на войну Сергей и не подумал, словно все, что так волновало прежде, осталось в другой какой-то жизни, а сейчас надо начинать все сначала. Но ему не хотелось ничего начинать…

Наступила зима. Однажды он вышел на крыльцо в одном кафтане, без шубы и шапки, и сладко вдыхал воздух, свежий от мороза, в котором ощущалось что-то, будто бы смутная надежда на возрождение будущей жизни. К лицу то и дело прикасались ледяные звездочки-снежинки, замирали на воротнике…

– Сергей Александрович! – услышал чистый голос за спиной. Обернувшись, увидел Веру, которая смотрела на него с беспокойством.

– Сережа, что же это вы? Даже без шубы! Простынете.

Ошеров посмотрел на нее пристально, поймал красноречивый взгляд. Вот тут-то в один миг припомнилась вдруг тысяча мелочей, и Сергей догадался о том, что женщина и не пыталась особо скрывать…

– Пойдемте в дом, Вера, – пробормотал Ошеров, отводя глаза.

Они прошли в маленькую гостиную, сели рядом на диван. Пылал камин, за окном шел снег, в комнате было так уютно… Вера сидела, потупившись. Сергей, решив обязательно объясниться, мучительно раздумывал, с чего бы начать.

– Вера Николаевна… нам надо… пора… поговорить, – он сбился и замолчал, но сам голос его, глухой, взволнованный, видимо, сказал Вере о многом. Она затаила дыханье, ждала продолжения и, интуитивно догадываясь, каким оно будет, едва сдерживала слезы боли и стыда. – Я не имею слов благодарить вас… – вновь начал молодой человек, отводя взгляд.

– Не надо! – прервала его Вера. – Мы поняли друг друга, не правда ли?

– Верочка, простите! – вскрикнул Сергей. – Я не хотел…

– Это я во всем виновата. Господи! – она глухо, мучительно зарыдала. – Ведь несколько месяцев всего лишь… как Паша…

Сергей нежно поцеловал ее дрожащую руку.

– Простите меня. Умоляю, простите! Я хочу уехать, попрощаемся же сейчас, Вера Николаевна. Не сердитесь, не грустите, не поминайте лихом. К вам еще придет большое счастье…

Он не любил ее! Что тут можно было поделать?
На следующий день Сергей выехал в Петербург.

Глава восьмая Любовь и дела

Екатерина ничего не понимала. Не понимала, за что Господь так жестоко бьет Россию? В победоносном окончании войны с Турцией уже никто не сомневался, но внезапно разгоревшийся пожар крестьянской войны, затянувшейся, собравшей многие народные силы под знаменем «государя Петра Федоровича», потребовал открытия уже внутреннего фронта. Страна была совершенно обессилена. Пожелай сейчас та же Швеция развязать с Россией войну, и бери нас голыми руками. Екатерина на людях, как всегда, старалась держаться спокойно и уверенно, делая вид, что все трудности ничтожны и разрешимы, в письмах к Вольтеру насмешливо титуловала Пугачева «маркизом». А потом неожиданно теряла сознание. Роджерсон вновь ругал ее и велел поберечься, а Екатерина молча смотрела, как на белоснежном платке, который она прижимала к носу, расплывается огромное кровавое пятно…

В эту ночь Екатерина не спала. Словно прорвалось что-то в сердце, раскрылось неведомое. Воспоминания поднялись неудержимой волной, накатывались, накатывались на нее… День ее торжества – императрица всероссийская выступает впереди войск, а ошеломленный юный конногвардеец не сводит с нее удивительных светлых глаз… Вот он, уже камер-юнкер, отчаянно и дерзко признается ей в любви в переходах дворца… Он пришел к ней прощаться перед уходом на войну. Один глаз закрывает повязка, другой глядит на нее умоляюще и нежно. «Счастлив буду жизнь свою положить за Отечество на полях сражений… за имя Ваше». И вот уже прославленный доблестью воин вновь ненадолго в Петербурге. Уже не юноша – муж. Строже стал… и прекрасней. И глядит на нее с прежней мальчишеской робостью, но вновь пробудившееся страдание затемняет ясность глубокого взгляда… Да, двенадцать лет.

Он умен и не поддается на европейские обольщения. Он поможет ей в незримом противостоянии против хитрого Панина. Сейчас, когда Пугачев еще лютует и война не кончена, русской императрице необходим как воздух сильный, верный помощник, человек великих способностей. Он есть. Не для нее ли, Екатерины, и создал его Господь?

– Гришенька! – прошептала женщина и удивилась, как по-новому, свежо и прекрасно, прозвучало это давно привычное и любимое имя.
К утру она уже бредила Потемкиным…

* * *

«Господин генерал-поручик и кавалер, – читал Потемкин, застрявший под осаждаемой Силистрией. – Вы, я чаю, столь упражднены глазением на Силистрию, что вам некогда письма читать; и хотя я по сю пору не знаю, преуспела ли ваша бомбардирада, но тем не менее я уверена, что все то, что вы сами предприемлете, ничему иному предписать не должно, как горячему вашему усердию ко мне персонально и вообще к любезному Отечеству, которого службу вы любите. Но как с моей стороны я весьма желаю ревностных, храбрых, умных и искусных людей сохранить, то вас прошу по пустому не вдаваться в опасности. Вы, читав сие письмо, может статься сделаете вопрос: к чему оно написано? На сие вам имею ответствовать: к тому, чтобы вы имели подтверждение моего образа мыслей об вас. Ибо я всегда к вам весьма доброжелательна. Екатерина».

Потемкин, прочитав, поднес письмо к глазам, потом к губам. Неужели он действительно верно понял, «к чему сие письмо написано»? Неужели он… дождался?

– Ну, Григорий Александрович, – сказал, вызвав к себе, главнокомандующий Румянцев, – собирайся, батюшка, в Петербург. Государыня видеть тебя желает.

«Дождался!» – ликовало сердце Потемкина, и мир, наполненный злом, суетой и бессмыслицей, стал вдруг таким огромный и светлым, что Потемкин от души возлюбил всех вокруг в одночасье…

«По полудни в 6-м часу из первой армии прибыл ко двору Ея Императорского Величества в Село Царское генерал-поручик и кавалер Григорий Александрович Потемкин, который и проходил к Ея Императорскому Величеству во внутренние апартаменты». Запись в камер-фурьерском журнале…

К своим тридцати пяти годам Потемкин уже потерял часть юношеской легкости. Лицом же возмужал, похорошел. Он подошел к императрице тяжеловатой, но быстрой, деловитой походкой. В том, как поклонился, как поцеловал охотно протянутую руку, не было и тени придворного раболепства. А Екатерина затрепетала от неожиданной для нее самой, ошеломляющей радости. Нет, счастья. Счастья, что видит его. И уже – другими глазами…

– Не устали воевать, наш герой? – голос дрогнул, но она взяла себя в руки. – Слава Богу, немало у России славных сынов, украшенных воинской доблестью. Но мужей, умеющих мыслить государственно, увы, поменее.

– Осмелюсь возразить, государыня, что и таковыми Россия славится.

– Верно. Но сейчас я пребываю в тяжком положении и вынуждена вызвать с полей сражений славного генерала с тем, чтобы ум его в дело употребить, а рисковать умными людьми вовсе не след. Генерал, задачи наши таковы: победоносно войну завершить, сломить Пугачева, а затем плодами победы достойно воспользоваться. И из всех лиц, в сих делах задействованных, я вижу вас лицом главнейшим.

Потемкин молчал. Что-то необходимо было ответить, а он слова не смог произнести. Только смотрел на нее. Она мало изменилась, но следы перенесенного душевного страдания остались и в складке пухлых губ, и в трагической морщинке меж черных бровей, и, конечно же, во взгляде – усталом, грустном, и все-таки – светлом.

Екатерина не стала дожидаться ответа. Спросила:

– Как там граф Румянцев? Здоров ли?
Потом заговорила о войне, о положении действующей армии, спрашивала, в чем Потемкин видит трудности и есть ли какие несообразности, какие из Петербурга устранить можно…
Несколько дней провел Потемкин в невыносимом состоянии. Он не понимал, что с ним делается. Чего ждать, чего желать, чего опасаться? Теперь уже Екатерина забрасывала его письмами – вряд ли ради старой дружбы. В письмах было много нежности и ни слова – о любви. Но если все же любит? Что тогда? На место Гриши Орлова? Ни за что! Но если любит?! Какое мучение – сойти с привычной дороги, ждать решения судьбы… Да, это перелом. Жизнь изменится, сомнений нет. Но что же это будет? Совершится ли главная часть этой жизни, для чего Господь и на свет породил? Или – крах? Третьего уже не дано. Потемкин жаждал славной кипучей деятельности – на благо родной России. То вдруг хотелось до жадности почестей и наград, величия… И тут же грезился уединенный монастырь, где бы он мог упокоить мятущуюся душу, утолить тоску, смирить гордый дух, затвориться от мира, от его красот и соблазнов… А самый главный, самый прекрасный соблазн – она, Екатерина. И Григорий Александрович неожиданно честно признался себе, что на самом-то деле сейчас ему ничего не надо, кроме нее. Она, только она, отнимите весь мир… И вновь сомнения, терзания души. А вдруг не любит?! Вдруг он все придумал? Как же тогда дальше жить-то? Потому что теперь, именно теперь он уже больше не сможет жить без нее… …По ночам Потемкин зажигал свечи и лампады у всех образов. В темноте яркие огоньки казались одушевленными, трепетом и всполохами отзывались на его тревогу. Он становился на колени и принимался неустанно отбивать земные поклоны, моля Господа поскорее все решить… Но как? Чего просить? Не понимал…

* * *

Мысли о Потемкине были навязчивыми и прекрасными. Но при встречах умудренная житейским опытом женщина робела, как юная девица. В другое время она сама бы посмеялась над собой. Разве не забавно – словно девчонка, старается выглядеть веселой, скромничает, говорит о постороннем. Но терзало недоумение: он ведь все понял, не мог не понять! Почему, столь дерзко-словоохотливый в иное время, сейчас молчит и не сделает первый шаг? Ведь она – женщина! Постепенно сдавала позиции, становилась ласковей, стала позволять себе, едва ли не через силу, ясные намеки. Он молчал! Его хмурый, строгий взгляд заставлял еще сильнее робеть повелительницу России. Но догадывалась ли женщина о его терзаниях?

Всю ночь ей было не до сна. Она плакала, сидя у окна. Ночь, духота, тишина…

Прошедшее виделось словно воочию. Возвращавшаяся прелесть ушедших юных лет волновала и ранила воспоминаниями. Супруг… Горе ее и кошмар. Станислав Понятовский, нынешний король Польши… Наконец, он – великая любовь и мучительная страсть, незаживающая рана – Григорий Орлов. Ее невенчаный муж… «Боже, Ты видишь: я никогда не переменилась бы к нему! Он остался бы навеки – последним, если бы… Если бы сам захотел».

Смахнув упрямую слезу, государыня прошла к письменному столу. Сама зажгла свечу. В мягкой тишине сухо заскрипело почти затупившееся перо…

На следующий день при дворе в недоумении перешептывались о почти небывалом деле: императрица закрылась у себя и никого не принимала!

А Потемкину казалось, что он убил сам себя! Также не выходя никуда весь день, не вставая с постели, не причесываясь, не одеваясь, он читал и перечитывал полученную им сегодня утром исповедь Екатерины.

С изумительной искренностью писала царица о своей прежней жизни. О своем старом друге Орлове Потемкин прочел: «Сей бы век остался, есть ли б сам не скучал. Я сие узнала в самый день его отъезда на конгресс из Села Царского и просто сделала заключение, что, о том узнав, уже доверки иметь не могу, мысль, которая жестоко меня мучала…»

– Бедная моя! – вздохнул Потемкин. – Что же раньше обо мне не вспомнила?

«…так что я думаю, что от рождения своего я столько не плакала, как сии полтора года… Потом приехал некто богатырь, – читал о себе Потемкин. – Сей богатырь по заслугам своим и по всегдашней ласке прелестен был так, что, услыша о его приезде, уже говорить стали, что ему тут поселиться, а того не знали, что мы письмецом сюда призвали неприметно его, однако же с таким внутренним намерением, чтоб не вовсе слепо по приезде его поступать, но разобрать есть ли в нем склонность…»

– Ох, матушка! – вздохнул Потемкин. – Сколько лет я тебе о сей склонности твердил!

«Ну, господин богатырь, – переходила на шутливый тон Екатерина, природная веселость которой даже в горести брала свое, – после сей исповеди могу ли я надеяться получить отпущение грехов своих?.. Бог видит, что не от распутства, к которому никакой склонности не имею, а есть ли б я в участь получила смолоду мужа, которого бы любить могла, я бы вечно к нему не переменилась. Беда та, что сердце мое не хочет быть ни на час охотно без любви».

– А мне как быть без любви твоей, Екатерина? Что делать-то мне?

А вечером пришла еще записочка…

«Я, ласкаясь к тебе по сю пору много, тем ни на единую черту не преуспела ни в чем. Принуждать к ласке никого не можно, вынуждать непристойно, притворяться – подлых душ свойство.

Изволь вести себя таким образом, чтобы я была тобой довольна. Ты знаешь мой нрав и мое сердце, ведаешь хорошие и дурные свойства, ты умен, тебе самому представляю избрать приличное по тому поведение, напрасно мучишься, напрасно терзаешься. Един здравый рассудок тебя выведет из беспокойного сего положения».

Потемкин поцеловал записку…
Он пришел. Он не мог не прийти. Ибо иначе сошел бы с ума от отчаяния. Но «случаем» становиться не собирался…

* * *

О том, каким чудом для двоих обернулась вдруг эта тяжелая, безумная жизнь, знали лишь он, она да Господь. Екатерина и помыслить не могла, что на долю ее, стареющей женщины, выпадет такое счастье. Не было доныне никого, кто был бы ей так понятен, так близок, как Потемкин, понимающий ее с единого взгляда. Ни перед кем она так не преклонялась, никого так не боготворила, ни с кем так откровенна не была. Самые нежные, самые пылкие слова находил теперь Григорий Александрович в ее записках.

«Я тебя люблю более, нежели ты меня любишь, чего я доказать могу, как два и два четыре, – перечитывал Потемкин одно из ее бесконечных писем. – Не всякий так умен, так хорош, так приятен. Не удивляюсь, что весь город бессчетное число женщин на твой счет ставил. Мне кажется, во всем ты не рядовой, но весьма отличаешься от прочих. Только одного прошу не делать: не вредить и не стараться вредить князю Орлову в моих мыслях, ибо я сие почту за неблагодарность с твоей стороны. Нет человека, которого он более мне хвалил и, по-видимому мне, более любил и в прежнее время, и ныне, до самого приезда твоего, как тебя. А если он свои пороки имеет, то ни тебе, ни мне непригоже их расценивать и расславить. Он тебя любит, а мне оне друзья, и я с ними не расстанусь…»

До этого Екатерина жаловалась в письме на слабое здоровье, что всерьез обеспокоило Григория Александровича. Нездорова государыня… Что ж, такие дела, и все – на женщину. Давно пора бы все это хозяйство – в мужские руки. Счастливый, Потемкин помчался во дворец – генерал-адъютант! В кармане – доклад о военных делах.

Во дворце неожиданно столкнулся с Григорием Орловым, с которым императрица умоляла его не ссориться. Но Григорий Григорьевич сам не желал общаться со старым другом и ловко избегал с ним разговоров. Но сейчас они шли друг на друга: Орлов спускался по широкой парадной лестнице, Потемкин – поднимался.

Увидев Григория Александровича, бывший возлюбленный Екатерины гордо поднял голову и – как и прежде блистательный – пожелал пройти мимо, не здороваясь. Потемкин смутился и недоумевал, ведь у Григория с царицей и без него все было кончено, в чем он-то, Потемкин, провинился? Но Орлов был иного мнения: ревность живет дольше любви.

– Здравствуй, Григорий Григорьевич, – пробормотал Потемкин и добавил, чтоб хоть что-то сказать: – Чего нового?

Орлов свысока усмехнулся:

– Новость одна. Я – спускаюсь, ты – поднимаешься.

И спокойно прошествовал мимо.

– Гриша! – крикнул ему вслед Потемкин. Орлов обернулся.

– Это судьба, Гриша! Я не враг тебе. Прости.

Орлов помолчал.

– Да. Ты не враг мне. Знаю, что ты предо мной не виноват. Но видеть тебя тягостно. Прости и ты.

Разошлись в разные стороны. Потемкин, впрочем, скоро забыл об этом, погрузившись в тысячу и одно дело…

* * *

В Петербурге появился Ошеров. На себя не похожий, словно на несколько лет постаревший. Вновь обосновался в своем домике на Фонтанке. И сразу же потребовал у слуги купить водки – на месяц. Дворовый Семка – наглый, расторопный – ухмыльнулся:

– Пирушку устроить желаете?

– Не твоего ума дела! – заорал Сергей. – Живо у меня! Еще спрашивает…

Пить принялся сразу помногу, нарочно, с ожесточением, хотя и с отвращением. Но пусть пропадает к чертям ничтожная, бестолковая, никому не нужная жизнь…

«Упьюсь и в Мойку свалюсь! – мечтал Сережа, откупоривая очередную бутылку. – Так и надо!» Вот только кому «надо», сам не понимал…

Очень скоро он узнал о возвышении Потемкина и, будучи пьян, зашелся в истерическом хохоте, восклицая:

– Гришка-то, а! И ведь я ж его вином поил, благодетельствуя! Ах, судьба, вот уж злодейка… Наплевать. Ну, твое здоровье, генерал Потемкин!

Как-то раз валялся на диване, пока еще трезвый, слушал через раскрытое окно, как Семка спорит у крыльца с непрошеным посетителем.

– Нету барина дома!

– Думаю, брешешь, братец, – спокойно отозвался очень знакомый голос. – Глаза у тебя что-то слишком уж бегают.

– А вот и нет, ваш-ство, не брешу!

– Ну, полно. Мне надо видеть господина Ошерова.

– Нету дома…

– Ты мне это брось! – серьезно и уже строго перебил голос. – Кому другому ври, а не Потемкину!

Сергей представил себе лицо Семки и усмехнулся. Действительно, Потемкин мог видеть, как лакей побелел, потом покраснел, что-то залепетал, заикаясь, и, низко кланяясь, распахнул двери перед столь важным гостем.

Через минуту Семка влетел к барину, перепуганный:

– Барин, там…

– Что, Гриша Потемкин? Не суетись, ступай отсюда.

Потемкин уже входил.

– Здравствуй, голубчик.

– Здравствуйте, Ваше Высокопревосходительство.

В лице Потемкина что-то дрогнуло.

– Сергей! За что обижаешь меня? Разве я для тебя превосходительство? И обнять не хочешь старого друга!

Сергей обнял его и со стоном повались вновь на диван, лицом вниз.

– Прости, Гриша, но не вовремя ты! Никого мне видеть невмочь.

– Я уйду, уйду скоро. Случайно узнал, что ты приехал, от общего знакомца. Решил навестить. Мы с тобой тогда расстались…

– Не могу я, Гриша, так больше! Ты прости, я сегодня трезвый, а потому злой. Впрочем, и пьяный не добрее. Не поймешь ты меня! Жить не хочу…

– Отчего ж не пойму? – тихо вопросил Потемкин, присаживаясь рядом с ним.

– Не поймешь! Ведь все, что любил… Домик наш… Микола сказал – одни головешки. Мне и посмотреть не удалось… И хорошо! К сестренке Анечке жених сватался… А тут вместо венчания – «со святыми упокой». А матушка…

Он глухо разрыдался. Потемкин неловко, подавленно молчал. Потом тихо тронул друга за плечо. Сергей вскочил как от прикосновения каленого железа.

– Не понять тебе! Я помню, еще перед войной ты мне романс грустный пел, царице посвященный. Сколь безнадежной любовь твоя казалась! А теперь, небось, лишь веселые песни хочется петь?

Потемкин сознался: да.

– Ну, так сытый голодному не товарищ! Ты счастлив, я за тебя рад. А уйдешь ты – пить стану. Ты взгляни, сколько у меня бутылок припасено! Сопьюсь да помру где-нибудь под забором!

Тон, какими были произнесены эти слова, потряс Потемкина.

– Ты что?! – воскликнул он. – Ты кому сим образом мстить-то собрался?! Уж не Всевышнему ли?

– Может, и так, – криво усмехнулся Сергей и мотнул головой, встретившись с взглядом Потемкина.

– Не смотри на меня так! Не смей так смотреть! Да! И что? Эх, вольтерьянец, – горько усмехнулся Потемкин. – И что я скажу тебе в утешение? То, что матушка твоя и сестричка, мученицы невинные, у Господа на небесах? Но кто к небу не стремился, тот сего не поймет. Земной конец – всей жизни не конец.

– Ах, оставь, – вяло отмахнулся Ошеров. – Меня мужики пытали. Руки выкручивали. Левая недавно лишь болеть перестала. Что мне сейчас твои слова…

– Скажи, чем смогу помочь? Все сделаю…

– Господин генерал, не надо мне благодетельствовать! – вспыхнул Сергей.

Потемкин не обиделся. Вновь обнял, поцеловал в лоб. Сказал:

– Прощай. И все-таки – верь!

Уже в передней, когда Семка подобострастно набрасывал на него шубу, Потемкин понял, что надо делать. Был на свете лишь один человек, умеющий влиять на Ошерова – граф Алехан Орлов.

Тяжко было Потемкину писать Алексею Григорьевичу в Италию. Он чувствовал, что Алехан, несмотря на дружеские отношения, в душе его почему-то недолюбливал. А сейчас и подавно Алексей должен взъяриться на него – за брата. Но делать было нечего. Пересилив себя, Потемкин описал Орлову состояние их общего друга, горячо прося не оставить письмо без внимания.

Ответ пришел так скоро, как только было возможно. Алехан благодарил Потемкина и просил передать Сергею письмо. Григорий Александрович вновь отправился на Фонтанку.

Там мало что изменилось. Ошеров вновь валялся на диване, на котором так и засыпал, не раздеваясь, путая день с ночью. Но Григорий Александрович с облегчением заметил, что, кажется, желание «упиться до смерти» несколько поубавилось.

– Рад тебе, генерал, – спокойно сказал Сергей. – Вот о чем не попросил: если уж столь веруешь, закажи панихидку по матушке моей и сестричке. Кто его знает, как там, за гробом… Может, ты и прав… Но я не хочу.

– Сделаю. Тебе, друг мой, письмо. Из Пизы, от графа Алехана.

– От Орлова? – изумился Сергей. – Погоди. Ты не писал ли ему обо мне?

– Писал, – признался Потемкин.

– Эх, да разве я просил? Но… все ж рад. Давай письмо.

– Он и на словах просил передать, что зовет тебя к себе, в Италию. И денег выслал на дорогу. Поезжай, Сережа! Что тебе здесь, в четырех стенах, на кровати валяться да смерть призывать. А там, глядишь, и полегчает от перемены. Да и Орлов тебя как брата любит, совсем уж стосковаться не даст. К тому ж хоть на службе будешь. Алексей Григорьевич пишет: при нем штат огромный – и морских, и сухопутных…

– Только гусар не хватает! – усмехнулся Ошеров.

Потемкин тихо засмеялся.

– Так что ж? Алехан наш и сам адмирал от кавалерии!

Ошеров, не ответив ни слова, углубился в письмо. Лицо его вдруг смягчилось, печальная улыбка явилась на губах.

– Да! Граф Алехан… Кажется, век назад мы с ним и веселились вместе, и фехтовали, и на лошадях за городом наперегонки носились, и толковали о всякой всячине… Мальчишкой я был… Когда это было? И было ли?.. Я поеду в Италию, Гриша.

– И слава Богу! – даже перекрестился Потемкин. – Передавай от меня Алексею нижайший поклон. А впрочем… – он призадумался. – Нет, ничего не говори. Я лучше сам ему напишу…
Собирался Сергей недолго, а выездной паспорт, подорожную получил от самого Потемкина, без всяких проволочек. Вскоре он выехал за границу…

* * *

Потемкина государыня пожаловала званием подполковника лейб-гвардии Преображенского полка. Выше – невозможно. Полковник – сама императрица. А в середине весны Григорий Александрович основательно поселился в Зимнем. Через несколько дней, в честь дня рождения Ее Императорского Величества – орден Святого Андрея Первозванного. Григорий и сам слегка растерялся от потока милостей. Чем заслужил?

– А заслужишь! – сказала Екатерина. – Вот назначу тебя вице-президентом Военной коллегии – легко тебе, друг мой, не покажется.

Уже не казалось! Радужно-восторженное настроение Григория Александровича быстро испарилось, когда он понял, что на него возложили… Кошмар, в который вверг Емелька Пугачев народ, коснулся и Потемкина – пылкое воображение помогло ему увидеть, как пожары и убийства, творимые пугачевцами, так и виселицы, на которых болтались безжалостно казнимые повстанцы там, где наступала императорская армия. Он вновь ничего не понимал. На войне, по крайней мере, было все честно, а здесь… какое безумство развязало эту дикую бойню, беспощадную битву русских против русских же? И вот теперь с фронтов, где и так солдат не хватает, приходится и эти скудные силы частично оттягивать, отзывать боевых генералов. Потемкин был склонен предполагать: не замешаны ли здесь иностранные агенты? Императрица, поручая возлюбленному руководить из Петербурга борьбой с пугачевским движением, робко просила:

– Поменее бы крови…

Поменее! Хорошо ей, женщине говорить!

А вскоре они поссорились.

– Необходимо часть румянцевских войск перетянуть вглубь страны для скорейшего разгрома бунтовщиков! – настаивала Екатерина.

– Матушка, перекрестись! – возмутился Потемкин. – Это в нынешнее-то время армию на Дунае ослаблять! Нет, государыня, я прошу, напротив, новые подкрепления послать графу Румянцеву. Победа над турками – дело первейшее, она нам руки для прочего развяжет. И впредь уж Румянцева указаниями из Петербурга не стеснять! Сей славнейший полководец получше нас с тобой разберется, что ему делать надлежит.

Рассердилась. Ушла. Потом вновь появилась.

– Друг мой, поразмыслив здраво, я нашла, что ты прав…

Потемкин, развалившийся в вальяжной позе в широком кресле, играл с полосатым котеночком, целиком уместившимся на его огромной ладони. Почесывая пушистую головку одним пальцем, обаятельно улыбнулся на речь Екатерины.

– Ты, государыня, еще не раз в сем убедишься…

* * *

Белые ночи Санкт-Петербурга… Что может быть нежнее зыбкого прозрачного света над притягательными берегами красавицы Невы, над каналами с искрящейся мелкой рябью водой, над улицами, прямыми как стрела?

Пустынна Нева. Но вот плеснула волна, другая… идет по реке шлюпка в тихом свете белой ночи. Заходит в Малую Невку. В храме Самсония Странноприимца, укрывшегося в отдаленной части Петербурга, золотой свет свечей уже рассеивает сумрак. Ждет, явно волнуясь, в пустынном храме отец Иоанн. Наконец! В дверях появляются – он и она. Великолепный богатырь ведет под руку маленькую подругу, лицо которой скрыто вуалью. Единственное око богатыря горит огнем, на волевом чеканном лице – плохо скрываемое волнение. Несколько мужчин и женщин входят в церковь вслед за парой…

Когда запираются двери, императрица Екатерина откидывает вуаль и тихо произносит:

– Можно начинать.

Пара становится перед аналоем. Чин обручения, затем – венчание…

«Господи! – сердце Потемкина слишком сильно стучит, но он не может – да и не хочет! – унять его. – Какую ношу даешь Ты мне… Теперь уж не снять, не уйти… сама судьба! Воля Твоя вела меня к сему часу. Не царицу за себя ведь беру – всю Россию. За что крест такой, за что тяжесть непомерная? Ведь страшен суд будет Твой, Господи! Помилуй мя, раба Твоего, дал крест, дай и силы снести Его».

– Венчается раб Божий Григорий рабе Божией Екатерине…

«Спаси, Господи, и помилуй, не оставь нас милостью Твоею. Владыко, укрепи и направь!»

Венчание закончилось. Они стали мужем и женой.

Тайно от всех….

Глава девятая Елизавета Вторая

Граф Алексей Григорьевич встретил друга с распростертыми объятьями.

– Сколько лет, Сережка! Почитай, что с самого начала войны не виделись.

– Да, граф, наслышан, как и все, о славных подвигах ваших, а Чесма, русская гордость, имя ваше обессмертит.

– Да полно! Уж ты-то, приятель, сделай милость, о подвигах моих соловьем не заливайся. Мне порой уж тяжко становится. Все словно с ума посходили – здесь, в Италии, смотрят на меня, как на чудо какое. Все за мной носятся, все познакомиться жаждут. Слава, знаешь ли, дело опасное, непустяшное… Ну, пойдем, друг мой, угощу с дороги…

Жил граф Алехан в Пизе на широкую ногу и нисколько не лгал, рассказывая со смехом, что в Италии «на счет его все просто бесятся». Россия стала очень популярна благодаря необъяснимым победам в нынешней войне, а Алексей Григорьевич во всем отвечал представлениям о русском человеке. Он был доступен, радушен, весел и, кроме того, как когда-то в Петербурге приятелей-гвардейцев, потешал итальянцев демонстрацией недюжинной силы.

Русская эскадра стояла в Ливорно, готовая в любую минуту выйти в море, но пока этого не требовалось, а городу стоянка приносила большую прибыль. Это только усиливало восхищение итальянцев присутствием у них русского графа с его победоносной эскадрой.

Сергей просил Орлова рассказывать о Чесменской битве, а сам, словно прорвалось что-то внутри, в ответ говорил и говорил о войне, о сражениях, о своих гусарах и вдруг неожиданно беззвучно расплакался. Это были первые животворные, облегчающие душу слезы за долгое время. Орлов все понял, обнял друга, прижал к груди.

– Ничего, – говорил он, – все еще будет хорошо, Сережка. Бог не оставит.

* * *

Потемкин оказался прав. Сергей, поселившись в палаццо Орлова, начал понемногу успокаиваться. Он поступил под начало Алехана – и тут же забыл об этом, так как службы для него никакой не было, а Орлов обращался с ним вовсе не как с подчиненным. Время шло незаметно… Сергей и не заметил, как наступило лето.

Однажды, едва проснувшись, Ошеров увидел входящего к нему Алехана.

– А ты еще дрыхнешь! – возгласил Орлов. – Вставай!

– Что случилось? – Сергей даже испугался. Но Алексей весь светился и едва ли не хохотал.

– Мир, братец, мир! В деревне Кучук-Кайнарджи подписан мирный договор. Турки приняли все наши условия. Войне конец!

Сергей вскрикнул и кинулся обнимать Орлова…

* * *

По условиям Кучук-Кайнарджийского мирного договора Россия приобретала часть азовских и причерноморских берегов и выходила в Средиземное море. Крымский полуостров получал независимость от Порты. Вместо того чтобы ослабить Россию, как о том мечтали ее недруги, война, тяжкая, но славная, послужила к возвышению великой империи, необычайно подняла ее мировой авторитет.

Потемкин писал о победоносном завершении войны: «Пусть зависть надувается, а мир полезный и славный». О фельдмаршале Румянцеве так отзывался: «Петр Александрович – честь века нашего, которого имя не загладится, пока Россия – Россия».

Но и тягостные предчувствия не обманули: Пугачев шел на Казань. Шел с могучей силой разношерстого люда, вновь собравшегося возле мужицкого царя – кто от горьких обид своих, кто из жажды нового, неведомого, что всегда лучше старого кажется, а кто-то просто разделял с Пугачевым девиз его: «День мой – век мой!»…

Екатерина не вошла, а ворвалась в кабинет Потемкина. Хлопнула бумагой по столу.

– Что значит сие?!

Супруг остался невозмутимым.

– Сама изволишь видеть – указ о назначении Петра Ивановича Панина главнокомандующим войсками, выступающими против мятежников. Вместо покойного Бибикова.

– Не слепая я, сударь! Почему со мной не посоветовался?

– Да мимо тебя не пройдет, государыня.

– Да! Вы порядка ради приносите мне указы на подпись, но мое к ним отношение очень мало беспокоит вас!

– Успокойся, Екатерина Алексеевна. Почему ты против Панина?

– Мудрено догадаться! – съязвила Екатерина. – Он враг мой, брат моего врага!

– А почему тогда, Ваше Величество, – вспыхнул наконец и Потемкин, – вы до сих пор держите Никиту Панина, врага вашего, во главе Коллегии иностранных дел? Не потому ли, что, несмотря на свои бредовые прожекты, он и пользу государству порой приносит? Генерал-аншеф Панин – герой Бендер. Способный и, по моему мнению, честный человек. Я решил, что ему вполне можно доверить разгром пугачевских отрядов.

– Ты решил! Ты, милый, забываешь, что царица в России пока еще я!

– А я – глава Военной коллегии.

– Так и думала, – с горечью произнесла императрица, – что ты даже вида не покажешь, что слушаешься, Григорий Александрович.

– Прости, матушка, но для чего тогда избирала? Чтобы в кратчайший срок дела делал поспешные или чтоб в послушании тебе тренировался?

Екатерина сжала виски пальцами.

– Ты дерзкий человек, Григорий. Хорошо. Ты прав: Панин – человек для сего дела подходящий. Будь по-твоему – изволь, подпишу указ. Но, Григорий Александрович! Хоть ты и супруг мой венчанный и по закону должна я тебе повиноваться, от чего и не отрекаюсь, все-таки хотя б иногда о том вспоминай, что меня на царство венчали, и я – помазанница Божия!

Потемкин поморщился. Лишние разговоры да советы – делу проволочка. Но жаль обижать ее!

– Прости меня, матушка. Ну а про Суворова что скажешь? Теперь, когда мир с турками заключен, можно силы немалые на Пугачева кинуть. Отозвать Суворова с Дуная?

– Отзывай! – без колебаний подтвердила Екатерина.

Страсти поутихли. Но горький осадок остался.

– Мы ссоримся из-за власти, а не из-за любви, – грустно вздохнула императрица. – Но довольно об этом. Хочу поговорить с тобой о Новой России…

Еще один день уходил медленно, каплей впадая в океан истории…

* * *

«Принцесса Елизавета Всероссийская желает знать: чью сторону примете вы, граф, при настоящих обстоятельствах? Духовное завещание блаженной памяти императрицы Елизаветы Петровны, составленное в пользу дочери ее, цело и находится в надежных руках. Князь Разумовский под именем Пугачева, находясь во главе нашей партии, благодаря всеобщей преданности русского народа к законным наследникам престола, имеет блистательные успехи. Ободряемые этим, мы решили предъявить права свои и выйти из печального положения, в какое поставлены».

Алексей Григорьевич Орлов, распечатав пришедший на его имя конверт без подписи и указания места отправления и пробежав лишь первые строки, пришел в великое изумление. Но тут же овладел им и гнев. Неведомо чьею рукой писаные строки возвещали о том, что некая принцесса, дочь якобы покойной государыни Елизаветы, находится ныне под покровительством турецкого султана. Под теплым сим крылышком она решается действовать, дабы вернуть себе «похищенную» корону. К письму прилагался манифест: «Мы, Елизавета Вторая, принцесса Всероссийская, объявляем всенародно, что русскому народу предстоит одно из двух: или стать за нее, или против нее…»

Алексей расхохотался при сведении о том, что ужасный мужик Пугачев, кровью заливший Урал и Сибирь, оказывается, не кто иной, как «князь Разумовский»! Но смех тут же сменился негодованием. Мало того, что наглость неслыханная, так еще и несусветная глупость! И все послание – дерзкое предложение ему, графу Орлову, победителю при Чесме, перейти на сторону какой-то самозванки!

Но больше всего возмутили Орлова призывы к его долгу, чести, славе (такими словами швыряется!) и уверение, что задуманная авантюра пойдет на благо «разоренного Отечества». Что продиктована она «стремлением чувствительного сердца». «Отечество» поминает, а султан турецкий – ее друг, а Пугачев – «партии» ее глава…

– Знать бы, кто такая… в бараний рог бы свернул!

Швырнул письмо на стол. Походив немного по комнате, поостыл и стал размышлять.

Это нелепое послание не было дурной и опасной шуткой. У сей «принцессы», видимо, неглупые союзники. Стала б она ему так прямо писать, если бы не знала, что положение Орловых при царском дворе пошатнулось? Кто-то осведомляет ее, кто-то, прекрасно знающий положение дел в России. Да, они могут рискнуть, полагая, что он, Алексей, разобиженный на царицу, так сразу и кинется на приманку, чтоб лишь отомстить Екатерине за «отставку» брата Григория. Иначе бы не обещала ему самозванка в конце письма свою защиту!

«Французы! – решил он. – Французы или поляки».

Видимо, прав он оказался, подозревая, что и в самой пугачевщине без сих врагов не обошлось. О том писал и Екатерине. А теперь вот, пожалуйста! Алексей Григорьевич почувствовал, как остывающий гнев сменяется глубокой тревогой. Он, столько сил положивший, проявивший много изобретательности недюжинного ума, чтобы внести свою лепту в нынешний славный мир, был уверен, что новая беда грозит не только престолу – всей империи! Потому что ослабла страна от войны, потому что шатание в ней великое. Нет, надо действовать скоро и решительно, не дожидаясь даже указаний из столицы.

«Пугачев, – вновь подумалось. – Пугачев…»

Алехан кликнул секретаря и приказал:

– Ошерова ко мне!

– Прости меня, голубчик, – начал граф, когда Сергей появился в его кабинете, – больно мне самому твою рану тревожить, но иначе не могу. Порасспросить мне тебя кой о чем надобно, дело великой важности.

– Всегда к услугам, Алексей Григорьевич.

– Присядь, потолкуем. Давно я не был в России, что там делается – своими глазами не видал. А тебе Господь испытание дал – ты в руках разбойников побывал и живым от них вышел. Не наблюдал ли среди них чего, что могло бы указывать на существование влияния иноземного, французского или польского?

– До того ли мне было, – вздохнул Сергей. – Нет, ваше сиятельство, ничего такого, одни мужики обезумевшие. Горе и кровь. Лютость. Ничего не помню больше.

– Взгляни-ка сюда! – Орлов показал другу начало письма «принцессы». – Что о сем думаешь?

Сергей сразу выхватил взглядом несколько строк, побледнел и ахнул:

– Это она!

– Что такое? – изумился Орлов.

Сергей молчал, уронив лицо в ладони.

– Что, Сережа, – взволновался граф. – Что? Говори!

– Княжна Тараканова… – выдавил Сергей.

– Тараканова? Постой… – цепкая память Орлова удерживала многие мелочи, каковые он и извлекал в нужные моменты. – Это княжна Тмутараканская что ли, о которой ты плел мне когда-то, помнится, в зело пьяном виде? Ну, выкладывай!

Сергей, совершенно убитый, нехотя, но довольно искренне поведал Алехану о принцессе Августе. Не утаил и о своей поэтической любви.

– Да, брат! – присвистнул Орлов. – Дела! Но что-то не клеится, голубчик. Никак не вяжется ангел твой с сей мошенницей. Ну а если это она, я тебе не завидую, потому как не намерен буду в сем случае щадить любовь твою. Опознаешь, коли увидишь?

– Опознаю, – прошептал Сергей, низко склонив голову.

– Да-а! – Орлов встал, нервно прошелся по комнате взад-вперед. – Мало нам одного Емельки-самозванца! Ну, ничего. Не на такого напала, глупая баба! Покровительствовать мне вздумала! Экая дрянь… Сережа, на тебе лица нет! Иди, выпей красного и спать ложись. Не кручинься, на Бога положись. Ступай, братишка, ступай…

Едва ушел Сергей, Орлов кинулся к письменному столу, схватился за перо.

«Желательно, всемилостивейшая государыня, чтоб искоренен был Пугачев, а лучше бы того, если бы пойман был живой, чтоб изыскать чрез него сущую правду, – принялся набело строчить Екатерине. – Я все еще в подозрении, не замешались ли тут французы, о чем я в бытность мою докладывал, а теперь меня еще более подтверждает полученное мною письмо от неизвестного лица…»

Негодование, переполнявшее его, излилось с кончика пера: «Есть ли этакая или нет, я не знаю, а буде есть и хочет не принадлежащего себе, то б я навязал камень ей на шею да в воду…»

Тут он остановился, бросил перо.

– Нет, – бормотал, – надо действовать, действовать самому, не ждать указаний из Петербурга! Так и время можно упустить…Что за птица? Кто за ней стоит? Пошлю верного человека на розыски!

И он приписал:

«И мое мнение, буде найдется такая сумасшедшая, тогда, заманя ее на корабли, отослать прямо в Кронштадт, и на оное буду ожидать повеления…»

* * *

…Пугачев был разбит! Теперь можно было спокойно пожинать плоды мира с Турцией.

Взятые русской кровью земли Новороссии получили рачительного хозяина. Григорий Александрович Потемкин, поэт и музыкант, обладал богатым воображением, причем в той счастливой мере, что позволяет политическому деятелю не увлекаться несбыточным, но и не сводить государственную работу лишь к сухим расчетам да умственным выкладкам над картой. Верный сподвижник Екатерины до кончиков ногтей был одним из тех, кого позднее назовут романтиками, а во все века отношения общества к романтикам было одинаково: в лучших случаях их не понимали, в худших – презирали. Но Потемкин уже видел на землях, добытых русским оружием, вознесенные в диких степях цветущие города, он видел, как наполняет соленый ветер тугие паруса молодого южного флота! Турция, оскорбленная, побежденная, униженная, бурлила негодованием. И Екатерина, и Потемкин понимали: зализав раны, сей пес вновь ринется на Россию с раскрытой пастью. Более всего терзала Порту независимость Крыма. Не допустить или оттянуть, сколь возможно, новую войну – вот еще важнейшая задача. И она во многом зависит от Потемкина. Да и мало ли еще забот…

Был воскресный день. В придворной церкви шла литургия. Григорий Александрович молился искренно, истово, призывая на свои дела благословение Господне, и в порыве благодарного чувства к Всевышнему встал на колени, не замечая, как вокруг стали насмешливо переглядываться, а то и похихикивать. В отдаленных рядах зашуршал шепоток.

– Вон как грехи-то замаливает! Циклоп одноглазый, – шепнула одна дама другой. Она простить не могла, что царицын любимец никак не откликнулся на ее вполне определенные намеки и желания. – Знать, есть что замаливать…

– Генерал-то наш, граф новоиспеченный, из грязи да в князи… – шептались в другом углу. – А я, Иван Иванович, помню, между прочим, как он, еще вахмистром будучи, из долгов не вылезал. Выскочка!

– Да уж, а теперь Новороссийского края наместник! Чем не царек?

– Позор, господа, – вмешался старческий голос, – позор, что до таких времен мы дожили, что чины да титулы кому попало раздают… Он ведь рода польского! А у меня родословная… аж до Рюрика. А все царь Петр со своими новшествами, не тем будь он помянут.

– Да ладно б за дело пожалован! – высокомерно процедил сладенький молодой голосок. – А то за…

И напомаженный красавчик что-то шепнул на ухо стоящему рядом щеголю, и оба сдавленно засмеялись.

– А как не за дело? – вмешался еще один господин. – Он героем себя мнит, Пугача разбил.

– Он что ли разбил, под крылышком государыни сидючи?

– Ну, руководил…

– Да полно вам! Все уж знают, что он претруслив и завистлив. Никиты Панина испугался, как бы тот его… как Орлова… ну и устроил его братцу презент. А тот случайно и разбил Пугачева…

– Да не Панин разбил, Михельсон, и совсем не случайно…

– Да, – процедил молодой щеголь, пошло улыбнувшись, – а на такие подвиги, как он, и я способен не хуже…

Вновь еле сдерживаемый смех.

– Одноглазый наш царь, – перемывали Потемкину косточки в другом углу, – огромные деньги, что дала ему государыня на устройство края Новороссийского, пустил себе на дворцы роскошные…

– Да где ж он их строит-то?

– А… где-нибудь. В Чижове, может, своем. Или… как его…

Наконец, что-то долетело из этих речей и до Потемкина. Он вскочил с колен. Единственный глаз затуманился слезой обиды. Он уже давно понял, что его травят – жестоко, неустанно, как никогда не травили даже страдавшего от сплетников Орлова. У Орлова была своя политическая группировка, а он, Потемкин, еще не успел… Не было друзей, кроме Екатерины. Одиночество – страшное дело. Рождались в чудовищном количестве нелепые слухи, доходили до Потемкина, и он ужасался, словно видел свое отражение в искаженном зеркале злого колдуна. Ставили палки в колеса. Против него сплачивались даже недавние враги, а он понять не мог – за что? Никита Панин сразу раскусил новую любовь государыни. Сильнее Орлова, крепкий орешек, опаснейший политический противник. Вполне может собрать вскоре новую «русскую партию» взамен орловской. Панин начал действовать хитро, тайно, успешно…

С ума сходили и европейские политики – страстный патриот Потемкин, несгибаемый и неподкупный, путал им все карты…

Еле отстоял Григорий Александрович литургию, моля Бога дать ему смирение. Но когда кончилась служба, высоко вскинул голову и гордо прошествовал к выходу. Перед ним лицемерно расступались. Бравый боевой генерал, умнейший государственный деятель в войне придворных интриг был сущим ребенком. Не было у него другого оружия, кроме откровенного презрения к высокородным и высокопоставленным сплетникам. А высокомерие еще сильнее злило вельмож. И не во власти Екатерины было защитить любимого человека от людской клеветы и злобы.

* * *

А с Екатериной, как ни странно, тоже все складывалось непросто. Царица сыскала еще одну горькую возможность убедиться, что не бывает на свете идеальных мужчин. Григорий Александрович не пил, любовниц не искал, но открылось у него в браке свойство, частенько заставлявшее Екатерину глотать слезы обиды – беспричинная, недостойная его самого ревность. Дорвавшись наконец до своего сокровища, Потемкин словно сошел с ума, то и дело обрушивая на возлюбленную шквал обвинений.

– О чем так долго говорила сегодня с князем Орловым?

– Но это невыносимо! – стонала Екатерина. – Почему я не могу побеседовать со старым другом, не давая тебе о сем ответа?

– С другом? Ах, матушка, сил моих нет! – слова лились потоком, которому не предвиделось конца. – Все мучаюсь, ночей не сплю спокойно: верна ли ты, любишь ли по-прежнему? Люди уж треплют всячески, что сердцем ты ко мне переменилась, измену готовишь. Нет ли уж в сей трепатне правды? Вдруг прискучу тебе я, одноглазый…

Екатерина заткнула уши.

– Мочи нет слушать! Кому ты веришь, Гришенька? Завистникам своим? Друг мой, душа моя, перестань же меня мучить! Знай, верь, тобой одним живу.

Потемкин все еще ворчал. Екатерина нежно обняла мужа, прижимаясь губами к его лбу.

– Глупенький, – тихо протянула, – хоть умный, а дурачок. Да можно ли после тебя кого любить? Нет тебе подобного! Не сердись, батенька. Не может твоя Катерина к тебе перемениться!

Мир восстанавливался, снова их поглощала круговерть дел, снова увлекала безудержная страсть, а потом все повторялось…

* * *

Наступил 1775 год. Екатерина и Потемкин с тревогой и надеждой встречали снежные, искрящиеся дни юного января: что принесет этот новый год России?

Начался он страшно: в Москве казнили Пугачева, и государыня с вернейшим помощником своим молили Бога, дабы весь год подобным не был. Несмотря на сильнейшее давление дворянства (особенно лютовала панинская партия), Екатерина добилась, что к смерти по делу самозванца было приговорено самое малое количество народа.

На лето было назначено торжественное празднование Кучук-Кайнарджийского мира, но уже в январе, после казни Пугачева, двор переехал в первопрестольную. Екатерина и ее супруг поселились в селе Коломенском, давно любимом русскими царями…

* * *

А для Алексея Орлова новый год начался весьма интересно.

Самозванка, за которой как за призраком гонялся по Италии посланный графа, неожиданно объявилась в Риме. Через сэра Джона Дика – английского консула в Ливорно, большого друга своего – Алехан был извещен, что «принцесса» живет на Марсовом поле, в одиночестве и без денег. К этому времени Орлову уже кое-что было известно об авантюристке.

– Ясно, – усмехался он, – Пугачев разбит, и пане-коханку Радзивилл пошел на попятную. Сообразил, медведь виленский, что Россию ныне лучше не злить. Бросили тебя друзья твои, голубушка, бросили! Потому и слезы лила перед Гамильтоном.

Вчера объявился верный Осип Рибас, доброволец на русской службе, еще осенью посланный на поиски «принцессы».

– Что? – накинулся на него Орлов. – Не нашел?

– Никак нет, ваше сиятельство…

– Более двух месяцев ни слуху ни духу! Я уж думал, помер что ли? Или арестован за что-нибудь…

– Сударь, прибыл я по вашему повелению в Рагузу, и верно: называющая себя принцессой, проживала там немалое время с князем Радзивиллом, но упорхнула с ним в Венецию. Я – за ними. В Венеции не медлил с розысками, а наткнулся все ж на одного пане-коханку. С трудом прознал, что умчалась красавица в Неаполь. Не желая больше томить вас неизвестностью, граф, прибыл и ожидаю дальнейших распоряжений.

Орлов помрачнел.

– Там посмотрим, что будет… Ты ступай. Отдыхай. Благодарю за службу. Утро вечера мудренее…

Он оказался прав! Уже на следующий день Орлов, покусывая губы, читал послание из Неаполя от английского министра сэра Гамильтона, переданное через сэра Джона Дика.

– Вот безумица! Вот сумасшедшая! – восклицал он, рассказывая Ошерову. – Выпросила паспорт у Гамильтона для переезда в Рим, а он-то, любезный, расстарался. Запомнила услугу, хитрая бабенка! Вот и помалкивала бы, нет… стала сэра своими баснями потчевать. Послушал Гамильтон ее бред и перепугался, как бы отношения с Россией не испортить. Молодец, министр! Ну, держись теперь, «Ваше Высочество»!

– А зачем ей Рим?

Алексей задумался.

– Верно, Сережка. А зачем? Не иначе, заигрывает с Ватиканом! И ведь, чего доброго, обещает нынче папистам, царицей русской сделавшись, на Святой Руси ввести католичество. Все они таковы, самозванцы… Тоже, Гришка Отрепьев в юбке выискался! Ну да ты, матушка, не Лжедмитрий – мозги куриные. Плохо только будет, если в тебя отцы иезуиты вцепятся… если уж не вцепились».

В груди больно закололо. Да и вообще Орлов ощущал в последнее время болезненную слабость, которую трудно было представить в этом молодом исполине – перегорел в последней войне. «В отставку что ли подать, – подумал устало, когда боль отступила. – Ну, не время! Надо ж сию «принцессу» изловить. Я не я буду, если этого не сделаю!»

И вскоре в Рим отправился грек Христенек – удостоверить «принцессу Елизавету», что граф Орлов отныне – ее верноподданный и русская эскадра – к услугам Ее Высочества…

* * *

Все время, пока Христенек путешествовал в Рим, Сергей Ошеров был сам не свой. «Она? Не она?» И, забыв, что «вольтерьянец», невольно молился: «Господи, только бы не она!» Граф Орлов не замечал его мучений, он торжествовал – «авантюрьера» сама написала ему! Она принимает его услуги. Теперь Алехан готовил к ее приезду роскошный особняк.

Наконец настал день, когда Сергей услышал от Орлова: «Приехала!»

Граф оделся важным сановником. Роскошный костюм горел бриллиантами, блистал золотым шитьем. Сергей глянул в строгое, словно чеканное лицо Орлова, в его красивые глаза без блеска, посмотрел на твердо сжатые губы и вновь взмолился: «Господи, только бы не она!» Ни одной мысли, ни одного чувства нельзя было прочесть в лице графа, подобном сейчас каменному изваянию. Куда делся добродушный, всегда ласковый ко всем Алексей Григорьевич?

– Ваше сиятельство, – прошептал Ошеров. Голос ему изменил.

– Что, голубчик?

– Возьмите меня с собой!

– Хочешь повидать Ее Высочество? – жестко усмехнулся Орлов. – Изволь, собирайся…

* * *

Великолепное палаццо. Карета останавливается у подъезда. Высокая мраморная лестница… С каждым шагом Сергею становится все тревожней. «Она или нет?»

Лакей почтительно распахивает тяжелые створки дверей перед русскими господами. Орлов и Ошеров входят в гостиную. Сергей так и впивается взглядом в лицо поднявшейся им навстречу молодой дамы…

Не она!

Это была очень красивая девушка лет двадцати или немногим более, тоненькая, изящная, легкая в движениях. Дорогая диадема блистала в густой копне причудливо уложенных черных волос. Красавица протянула Орлову руку для поцелуя, одновременно бросая любопытный взгляд на Ошерова. Сергей уловил веселый взор огромных, широко раскрытых черных глаз с заметной косиной, и что-то неприятное, чуждое почудилось ему в этом взгляде. Он тут же успокоился и даже устыдился: да как же мог он мысль допустить о том, что в «авантюрьере» скрывается его Августа?!

Алексей Григорьевич меж тем вдруг опустился перед ней на колено, очень бережно взял в свою огромную ладонь хрупкую ручку красавицы, почтительно прикоснулся к ней губами. Его голос прозвучал взволнованно и глухо:

– Я счастлив приветствовать Ваше Императорское Высочество!

Ошеров вздрогнул. Что это значит?

Конфиденты самозванки, паны Чарномский и Доманский, переглянулись. Сергей случайно перехватил полный недоверия насмешливый взгляд, который обменялись поляки. На душе стало тревожно. И лишь «принцесса» едва сдерживала торжествующую улыбку. Огромные, странные глаза пылко разгорелись.

…Она называла себя Али-Эмете, княжной Володимирской. В Пизу приехала как графиня Селинская. Как звали ее на самом деле? Это даже для близких ее друзей оставалось тайной. Она летала по Европе, соря деньгами направо и налево, а неизменно теряющие голову мужчины все клали и клали к ногам ее новые груды золота. Ходили слухи, что она колдунья, знающая тайну любовного напитка. Она обманывала всех – взыскательных кредиторов, обезумевших от страсти «женихов». Ей не было дела до чужого отчаянья, до горя покинутых возлюбленных, выжатых ею, как лимон. Она скрывалась, как звезда поутру, объявлялась уже где-то далеко, под именем очередной княжны, баронессы, графини… Она играла, превратив в увлекательную, опасную игру всю свою жизнь, и ей в голову не приходило, что кто-то может когда-то поиграть с ней самой, обратив против нее же ее собственное оружие… Игра в русскую принцессу, предложенная поляками, оказалась самой занимательной. Но для врагов России это не было игрой. Так же, как и для Алексея Орлова. Он тоже заметил недоверие в лицах хитрых панов. Он понимал, что противник – у него за спиной…

Ничего не понимал Сергей Ошеров.

Сегодня он шел не торопясь по улицам Пизы, опираясь на изящную трость, когда навстречу ему пронесся открытый экипаж. Не таясь, в нем сидели рядышком граф Орлов и графиня Селинская, крепко взявшись за руки. Сергей мог видеть лишь несколько секунд их лица, но этого оказалось достаточно. Лицо Орлова поразило его. Оно пылало словно в горячке или от опьянения, глаза горели угольями, губы касались ушка графини, скрытого черной пружинкой волос. Что он ей шептал? Сергей почти испугался. Он остановился и стоял посреди улицы, как болван. Орлов… предатель? Но это невозможно! Или же… Юная женщина так прекрасна! Эти яркие косящие глаза… Сергею вдруг вспомнились рассказы старушки-нянюшки. «У Нюрки-то стряпухи глаз косый, не иначе колдунья… Вон как зыркает! Я вот тебе, касатик, быль расскажу…»

Косоглазая… ведьма!

Сергей, не будучи слишком верующим, был, однако, подвержен суевериям. «Она колдунья, – думал теперь с ужасом. – Она… опоила графа!»

И неожиданно припомнилась еще одна нянина сказка, в которой злая девица занимает место доброй царевны, умертвив ту прежде своим колдовством. Сходство показалось Сергею таким поразительным, что он вдруг понял, что надо ему сейчас делать. И помчался к палаццо «графини».

Особняк заметно оживился, к Али-Эмете, или Алине, как она сама себя не раз называла, переехал прежний штат прислуги – около шестисот человек!

Сергея принял Доманский.

– Ее Высочества нет дома, – сказал по-французски. – Мне доложили, что вы желаете побеседовать со мной и весьма этому удивлен, хотя, конечно, я счастлив буду и прочее… Но ведь мы едва знакомы!

Такой «любезный» прием только раззадорил Сергея.

– Сударь, мне необходимо сказать вам несколько слов наедине.

– Слушаю вас, – процедил поляк.

– Не уверен, что с удовольствием. Но как бы то ни было, думаю, наш разговор должен состояться не здесь. Слишком людно.

– Я не понимаю!

– Спустимся в сад.

– Сударь, с вашей стороны крайне нелюбезно… – начал Доманский, но внимательно взглянув в лицо Ошерова, хмуро бросил:

– Что-то случилось?

– Это вы должны мне объяснить.
Пан пожал плечами. Он казался возмущенным, но любопытство было раздражено…
Они спустились в хорошенький садик, в котором воздух казался насквозь пропитанным сладким цветочным запахом.

– Что ж, я могу наконец вас спросить… Что вы сделали с княжной Августой Таракановой?

На лице поляка явилось неподдельное изумление.

– Вы бредите?

– Я достаточно ясно выразился, пане! Что вы сделали с настоящей принцессой, Августой Матвеевной Таракановой, именем которой дерзает называться ваша госпожа Алина?

– Что-что? – Доманский зло рассмеялся и насмешливо переспросил. – Та-ра-ка-но-ва? Никогда ее Высочество не носила столь странного имени! Что это взбрело вам в голову?

– Не смейтесь, пан Михаил, как бы не заплакать! Да, она не именует себя Таракановой, но она присвоила себе ее права, назвавшись дочерью русской царицы. Августа никогда не впала бы в такую безумную дерзость, но лишь одна она на свете имеет право называть себя дочерью Ее Императорского Величества государыни Елизаветы Петровны. И я повторяю: что вы сделали с этой женщиной?!

Теперь уже Доманский вспылил.

– Как вы осмеливаетесь Ее Высочество считать самозванкой?!

– Осмеливаюсь! Потому что мне известна настоящая принцесса. Я не граф Орлов, сударь, которого опоила ваша ведьма! Вы просто отравили Августу! Избавились от нее, чтобы спокойно вести вашу подлую игру…

Шпага поляка сверкнула на солнце.

– Я понял теперь, для чего вы звали меня в сад! Что ж, это было верно, пан Ошеров. Вы заслуживаете смерти! Вы оскорбили женщину, которую я люблю! Да, люблю. Как и не снилось вашему самонадеянному выскочке Орлову. И пусть моя любовь не разделена… Вы кровью смоете ваши слова!

– Посмотрим, – спокойно отозвался Сергей. – Я друг графа Орлова. И я люблю принцессу Августу.

Шпаги скрестились.

Спокойствие полностью вернулось к Сергею – он явно был сильнее поляка. Хотя и тот с первых секунд поединка показал себя достойным противником. Но пан Михаил кипел от гнева…

– За Речь Посполитую! – вскричал он, атакуя. Сергей отразил ловкий удар.

– За Русь-матушку!

Довольно быстро Доманский начал сдавать. Сергей теперь атаковал – атаковал яростно и умело, и натиска его поляк не выдерживал.

– За государыню Екатерину!

Клинок Доманского сломался, и он с изумленьем взглянул на обломок. Не теряя секунды, Сергей бросился на пана и сбил его с ног. Не успел тот моргнуть, как оказался придавленным к земле, и острие шпаги Ошерова вдавилось ему в горло.

– За Августу, – прошептал Сергей.

– Что вам нужно? – пан Михаил задыхался.

– Ответ на мой вопрос.

– Оставьте! Ну да… хорошо! Черт побери! Я знаком с Таракановой. Она жива-здорова… Была по крайней мере… года четыре назад. Тогда я навестил ее в Милане.

– Четыре года назад?!
– Я не видел ее после! – заорал пан Михаил. – Убивайте, если хотите. Я сказал правду. Она жила в Милане… я скажу адрес. Все вы русские слишком кичитесь своим патриотизмом! Она… прогнала меня. Дьявол! Убивайте или отпустите!

– Адрес!

Доманский назвал.

Сергей отпустил его. Убрал шпагу в ножны. Он не говорил ни слова, не смотрел на побежденного противника. Доманский оправился, побелевшее лицо его приняло насмешливое выражение. Тоненькая струйка крови стекала из маленькой ранки на шее на белоснежный воротник. Презрительно передернув плечами, пан подобрал обломки шпаги и, гордо вскинув голову, зашагал к дому.

Сергей же думал теперь лишь об одном: «Четыре года… В Милане ли она теперь?»

* * *

На следующий день Орлов потащил Сергея на ужин к Алине. Тот хотел было отказаться, но в последний момент неожиданно для себя согласился – посмотреть на развитие непонятной истории…

За столом сидел мрачный, все время молчал. Когда по окончании ужина гости завели оживленный разговор, Сергей незаметно выскользнул за дверь. Он ощущал, что ему просто тошно. Почти возненавидел Орлова за то, что тот на глазах у всех без стыда липнет к «принцессе».

Вошел в небольшую, обитую красным бархатом комнату, упал в кресло, закрыл глаза… Августа… Бледный образ далекой Августы… Впрочем, может быть, и не совсем далекой? Если верить Доманскому… Можно ли верить Доманскому?

Легкий шорох… Сергей открыл глаза. Перед ним – Алина, сияющая, дивная… Свежие губы улыбаются загадочно.

– Наконец-то нашла вас! Подумала, не плохо ли вам стало, что вы так поспешно нас покинули, – пропела самозванка по-французски.

Сергей неловко поднялся с кресла. «Зачем я понадобился тебе? Испугалась? Пан Михаил нажаловался?»

– Почему же вы так угрюмы? – продолжала щебетать красавица. – Нездоровы? Или вы не рады нашему с графом счастью?

– Какому счастью?

Она рассмеялась задорным серебристым смехом.

– Мы венчаемся с ним! О нет, не сейчас. Тогда… тогда, когда я… стану вашей государыней. Вы можете гордиться, сударь. Вы – друг будущего императора!

«Бредит? Или… правда?»

– Что же вы стоите? – вновь нежный смех. Алина протянула ему обе руки. – Целуйте же руку вашей законной императрицы!

– Моя законная императрица – Екатерина.

«Пусть Орлов делает, что хочет, я – верный слуга государыни и не буду притворяться ему в угоду!»

– Ах, так! – Алина живо уселась в кресло, с которого только что поднялся Сергей. – Странно, что вы не верите… Граф говорил, что вы его близкий друг. В каком вы чине? Секунд-майор? Я сделаю вас генералом! А теперь…

Она вспорхнула. Легкий запах цветов, исходящий от нее, кружил Сергею голову.

– Теперь подайте мне руку и ведите к гостям. Ах, да что же вы? Вы можете не верить, что я – ваша царица, но не будьте неучтивы к женщине.

Ничего не оставалось делать. Да, Сергей сознавал: красавица видит, что перед ней мужчина, стало быть все его подозрения, все недоверие следует развеять чарами своей прелести. Он вдруг понял всех ее несчастных покинутых воздыхателей, которые не жалели не только денег, но и самого дорогого – чести – ради нескольких ночей этой Сильфиды. Об этом рассказывал ему, помнится, граф Орлов, многое разведавший о самозванке. Но неужели Алехан и сам поддался?..

* * *

После дуэли с Ошеровым Доманский рассорился с графиней Селинской.

– Вы всегда были легкомысленны, – начал он резко, – но та неосторожность, с которой вы действуете сейчас, просто разумению недоступна!

– О чем вы, пане?

– О русском графе, Матка Воска! Не притворяйтесь, что не понимаете. Вы ходите по лезвию ножа, Алин! Этот русский офицер, что называет себя другом графа Орлова, ненавидит вас, принцесса Володимирская.

– Что же из того? – Алина капризно пожала красивыми плечами. – Какое мне дело, что думают обо мне свитские графа? Достаточно, что сам чесменский герой у моих ног!

– Я бы не был в этом так уверен.

Алина громко рассмеялась, и в смехе ее явно слышалась насмешка.

– Ах, Михаил, оставьте ваши ревнивые бредни. Красавец Орлов без ума от меня – своей законной императрицы.

– А вы охотно в очередной раз потеряли голову?

– Что же из того? Он прекрасен!

– Он опасен, Алин! Один Господь видит, как я люблю вас! Когда мы встретились впервые, когда мы вместе сочиняли план нашей борьбы с русской императрицей, я и представить себе не мог, что так полюблю. Теперь я готов с отчаянья дать отсечь себе обе руки за то, что сам втянул вас в опасную авантюру! Послушайте меня – бросайте все и бегите! Бегите на край света от красивых глаз чесменского героя!

– И от его эскадры? – Алина презрительно улыбнулась. – Вы хотите, пане, чтобы я отказалась от могущественной помощи, которую предлагает мне граф Орлов вместе со своей любовью? Отказалась от исполнения сладкой, сказочной мечты в угоду вашей несчастной любви? Вы слишком высокого мнения о себе, Доманский!

– Не забывайте, кто внушил вам эти «сладкие мечты»! Я начинаю думать, что Радзивилл оказался прав, оставив вас. Вы безумица, Алин!

– А вы – трус! – вспыхнув, бросила авантюристка. – Не смейте больше говорить со мной об этом! Убирайтесь, если желаете, к вашему «пане коханку»! И не указывайте моему Высочеству, что мне делать.

Разгневанная, ушла. Доманский в ярости выругался. Ведь он-то был прав!

* * *

Сергей несколько дней не разговаривал с Орловым, а Алехан, казалось, ничего и не замечал. Наконец однажды за обедом, пристально глядя на друга, вопросил:

– Чего губы надул, Сергей Александрович?

Тот что-то пробурчал в ответ и уткнулся в тарелку.

– Может, пожелаете, господин Ошеров, ответствовать, за что гневаться изволите?

Сергей уловил нотки гнева в тоне, каким был высказан этот насмешливый вопрос.

– Неужто непонятно, граф? – почти закричал в лицо Орлову. – С чего быть довольным, когда вы Бог весть, что творите?! Никогда я не думал, никогда помыслить не мог… Граф Орлов… верный слуга Ее Величества… Чесменский герой! Ради кого? Женщины… такого поведения, что…

– Да ты пьян что ли или не в своем уме?!

Сергей даже оробел – глаза Орлова только что не метали молнии.

– Неужели не шутя подумал, что я способен увлечься такой тварью до забвения долга? Надежду питал, что ты лучшего обо мне мнения, Сергей Александрович!

– Но, граф, – Ошеров растерялся, – я же видел… вы… она…

– Видел? И что же ты видел? Знаешь ли ты, голубчик, что за некоторые подобные толкования увиденного и на поединок вызывают?!

– Алексей Григорьевич… – Сергей потер лоб. – Я ничего не понимаю.

– Думаешь, окрутить мне ее удалось? Или ей – меня? Ошибся, друг. Ей-то эскадра моя люба. Нет, голубчик, я пока еще с ума с спятил. Я таковых никогда не привечал.

– Но, сударь…

– Зачем все это, да? Не понял? До сих пор не понял? А как иначе ее взять прикажите, ежели за ней иезуиты по пятам ходят, да поляки очумелые, вроде этого сумасшедшего Доманского… Нет уж, княжна Али-Эмете, принцесса Володимирская… Вы большую игру затеяли, да и я тоже поиграю! Вы мою игру на всю жизнь запомните!

Сергею стало не по себе. Теперь он все понял – пощады Алине не будет! Но… Как бы то ни было, но противник – женщина, пусть даже падшая в понимании графа ниже кабацкой девки, но все-таки…

– Не хотите ли вы сказать, граф, что ваша склонность… то есть… обманная склонность… есть средство, чтоб предать авантюрьеру в руки Ее Величества?

– А то как же, – спокойно отозвался Алексей.

– Так ведь, Алексей Григорьевич… – теперь Сергей уже готов был защищать ту, против кого искренне негодовал. – Увлечь женщину, обмануть ее?

– Ее? Увлечь? – Орлов расхохотался. – Сдается мне, брат, ты мальчишка совсем еще глупенький, хоть и вояка знатный. Рассказал бы я тебе, да зачем смущать понапрасну…

И вдруг посерьезнел.

– Говорю ж тебе, за дурачка меня держит! Сама ума невеликого, хотя хитра как дьявол. А ты, братец… – Орлов совсем помрачнел. – Скажи-ка мне по совести, давно ли панихиду заказывал по матери?

Сережа так и привстал.

– Граф, это… это…

– Что, больно? Безжалостно что ли? Пусть, безжалостно! А мне не больно? Молчи! Молчи и слушай! Ты знаешь, что Чесма, меня на весь белый свет прославившая, до сих пор мне как ужас снится? У меня на глазах корабль на воздух взлетел, а там брат мой был! А знаешь ли, что у меня вот здесь, – он показал на сердце, – боли все чаще, а ведь мне, Сережка, и сорока нет! Но я что? Я червь ничтожный… А ты подумай, что Россия пережила? Война, бунт, все соки вытянули… Государыня, мне брат писал, здоровьем совсем ослабела. Сейчас мир вроде, а дымом все ж тянет. Не сегодня-завтра вновь соседушки России в горло вцепиться надумают. Турция ярится, волком глядит… А мне ахать, мол, женщина слабая… Знаю я этаких слабых. Мы на вулкане сидим, а она, тварь, золото французское, польское, не стыдясь, гребет за подлую игру против Отечества твоего! Что скажешь, гусар? Ты вот до сей поры при имени Пугачева содрогаешься! А эта Пугача нам тяжче обернуться может… Проходимка бесстыжая!

– Граф, но ведь из-за глупости, ведь женщина…

Орлов и слушать не стал.

– Женщина? А коли баба, так бабьими делами занимайся, а влезла в мужскую игру, так изволь и отвечать по-мужски! Не хочу бред твой слушать и говорю с тобой лишь потому, что друг ты мне. Ты, дружок, припомни Димитрия-самозванца! Тоже ведь, поляки замешались. А потом что было? А? Новой самозванки хочешь? Новой смуты? Елизаветы Второй желать изволите?!

Сергей вскочил.

– Алексей Григорьевич, – закричал, побледнев, – я не изменник! И вы не смеете…

– Знаю, – чуть поостыл граф. – Прости. Ты меня вот попрекал, а я вижу, что и тебя обаяла сия красавица! Нет?

– А ваша честь, граф? – в отчаянье прошептал Ошеров.

– Честь? Слово хорошее. Честь моя в людских глазах вместе с Петром Третьим давно похоронена. Так вот знай, голубчик, ежели надо будет, я и чести не пожалею, и жизнь загублю, а своего добьюсь! Надо будет, женюсь на бродяжке! Что угодно… Лишь бы государыня…

Он задумался на миг.

– Ты вот что, Сережа… не гневайся, но мне придется… Заступился ты за авантюрьеру некстати, а нынче решается все… Так что ты, друг мой, посиди уж пока под замком.

– Что?! – взвился Ошеров.

– Ну, не сердись, прошу тебя. Неприятно мне, а что делать? Боюсь, а вдруг ты сам против чар ее не устоял, как упрекал меня давеча? Вдруг выдашь невольно? Предупредишь? Ну, побудешь в палаццо моем взаперти, недолго совсем, книжки почитаешь, музыкантов послушаешь. А мы с ней – в Ливорно. К эскадре. Я ее на «Три иерарха» приглашаю как самую почетную гостью. Понял?

Сергей слов не находил от возмущения. А граф вдруг тонко усмехнулся.

– Кстати, Серж, а не подумывал ли ты, как ныне поживает твоя дражайшая принцесса Августа, чьи права, пусть и призрачные, присвоила себе госпожа Али-Эмете? А? Я бы на твоем месте призадумался.

Сергей так и ахнул. Алексей Орлов умел резать без ножа.

Через некоторое время Сергея, и впрямь заключенного под домашний арест, именем графа освободили и передали повеление ехать в Ливорно. Там Алексей Григорьевич встретил друга. Но Сергей на Орлова и глядеть не хотел. Они завтракали, как прежде, вдвоем, однако безмолвно проходили эти трапезы, раньше сопровождавшиеся такими оживленными разговорами. Но вот однажды, уже уходя из-за стола, Сергей услышал, как граф Алехан дает распоряжение заложить карету – и вернулся.

– Вы куда, ваше сиятельство?

– По делам. Тебе что до того?

– Ну так я с вами. Только пистолеты пойду зарядить.

– Ты о чем? Какие пистолеты?

– А такие, граф! Дабы отстреливаться, когда на вас толпа кинется обезумевшая.

– Ах, вот оно что! – помрачнел Алексей.

– Не боитесь? Уже у ворот стоят, камни кидают… Смелость ваша, конечно, изумления достойна, господин граф, но неужто вы лучшего способа для самоубийства не могли сыскать? Голову проломят, славный конец для чесменского героя… Плевать, пусть и меня с вами разорвут. Вы, будете знать, по крайней мере…

– Да полно, – Алексей, кажется, был смущен.

Да, ливорнцы негодовали на него, он это знал. Все жалели красивую юную женщину, которую в обществе и впрямь считали принцессой. Орлов пригласил ее на корабль под предлогом праздника, и на «Иерархах» красавицу незамедлительно арестовали. Алексею рассказывали, что в эту отчаянную минуту Алина звала его, но ей отвечали, что Орлов как изменник тоже арестован. Не испытывая жалости к своей жертве, граф написал ей нежное послание, где подтверждал, что он якобы тоже пленник, умолял не отчаиваться. Он вдруг испугался, что Алина наложит на себя руки.

Теперь же он стыдился своего поступка. Жалости по-прежнему не было, но совесть вдруг заговорила, хотя голос этот Орлов слушать не желал. И назло всем собрался выехать, хотя толпа грозно гудела за воротами, да только насмешливый, но обеспокоенный тон Ошерова заставил прийти в себя и одуматься. Граф был смел, но не любил пустого риска. Сейчас же риск был просто глупостью. Орлов отменил распоряжение о поездке.

Несколько дней миновало.

Сергей смотрел на закат. Чужим он каким-то ему казался, да и само небо… Потянуло в Россию, домой. «Уехать, бросить все… А ведь она , быть может, где-то здесь, в Италии… Уеду и не увижу ее больше, никогда…»

Он резко обернулся на скрип двери.

– Я не стучу, прости уж, Сережа, – вздохнул Алексей Орлов. – Все дуешься на меня?

Ошеров пожал плечами.

– Я понимаю… ты на меня за арест все сердишься.

– Да нет, граф, я уж и забыл. Просто мерзкая история, скверная.

– Согласен, – Орлов снова вздохнул, еще тяжелее. – Знаешь, устал взаперти в собственном доме сидеть. Да и стыдно… Ладно, скоро пылкие итальянцы наши успокоятся, редеет с каждым днем толпа у ворот. А сейчас вечереет, все уж прочь разбрелись. Может, прогуляемся по саду, гусар?

Они вышли из дома черным ходом, спустились в сад, залитый золотым вечерним светом. Орлов был подавлен. Сергей видел это, но сердце у него кипело, и он не удержался, чтобы горячо не посетовать:

– Эх, граф, все думается мне: коли так уж сложилось, вы бы лучше сами на корабле ее арестовали! Честнее б это было…

– «Лучше». Для кого? – удивился Орлов. – Да она б тогда, горячка, за борт кинулась, и полк солдат не удержал! А так… Я ей отписал, мол, тоже арестован, страдаю, надейтесь – освобожусь, так помогу… Так-то надежды больше ее в Петербург без приключений доставить.

Этот бессердечный шахматный расчет поразил Ошерова.

– Ну, ваше сиятельство! – выдохнул он. – Не желал бы я быть вашим врагом!

– Эх! – с горечью отозвался Орлов. – Да ты, я вижу, уже и другом моим быть не желаешь.

Сказаны эти слова были с такой искренней грустью, что Сергей тут же смягчился.

– Нет, Алексей Григорьевич. У меня нет более близких друзей, нежели вы. Это правда, и если б я мог доказать…

Его рассеянный взгляд скользнул по ограждающей сад стене… Сергей вскрикнул, толкнул Орлова, закрывая его собой. Алехан от резкого толчка потерял равновесие, повалился на землю, увлекая за собой и Сергея, за которого невольно ухватился. Невидимый стрелок промазал. Орлов вскочил на ноги и поспешил к дому, таща за собой Ошерова…

Они перевели дух, лишь оказавшись в недосягаемости для наемного убийцы.

– Считай, что доказал! – к изумлению Сергея, глаза графа горели едва ли не торжеством. – Что я говорил, а? Любопытно, долго ли он меня выслеживал? Если бы не ты… Вот оно, Сережа. Голову даю на отсечение, что это иезуитские штучки! Эти господа не выносят поражений. Эх, бежали мы постыдно, дая за тебя испугался! Ты мне жизнь спас…

– Алексей Григорьевич, вам надо в Россию! – воскликнул взволнованный Сергей. – Как бы беды не приключилось…

– В Россию? А эскадра? Я же командующий!

– Сдайте командование другому, ущерба не будет, нынче мир. Жизнь спасайте! Кажется, и вправду не шуточки.

Орлов нахмурился.
– Подумаю. А ты прав – очень скверная история…
Вскоре эскадра снялась с якоря. Фрегат «Три иерарха» вез пленницу. Граф Орлов вместе со своими судами возвращался домой. К удивлению его, Сергей просил разрешения остаться за границей еще на некоторое время.

– У меня не закончены дела, – хмурился Ошеров, ничего не объясняя.

– Догадываюсь, кажется, – отвечал проницательный Орлов. – Ну, чего бы ты ни задумал, желаю удачи!
– Спасибо, граф. Не знаю, когда вернусь. А России от меня поклон.

Глава десятая Торжество мира

Россия… Москва… Коломенское… Счастливый, забывший все невзгоды, забывший даже об уколах совести граф Алексей Орлов вдыхал воздух горячо любимой Родины… Мир, слава Богу, уже почти год, как мир!

Увидев при дворе Екатерины богатырскую фигуру Потемкина, Алексей почувствовал вдруг, что нет у него сейчас злости к сопернику. Нет, потому что великое и светлое царило в душе – они победили! Оба они вложили свою долю в славную победу. И, заметив друг друга, оба поспешили крепко обняться, без слов поняв друг друга.

* * *

…Алина, называвшая себя «дочерью царицы Елизаветы», конечно, совсем не о таком знакомстве с Россией мечтала. Вместо царского дворца – Петропавловская крепость, вместо преклонения восторженного народа – конвой да тюремщик. Ужасно, ужасно, узнице казалось, что и несправедливо… Впрочем, поначалу положение ее было вполне сносным, ее содержали в сухом и светлом помещении, оставили ей служанку, приносили книги… Следователем по делу самозванной принцессы Екатерина назначила фельдмаршала Голицына, которого отозвала когда-то с поста командующего 1-й армией. Голицын был человеком добрым и мягкосердечным, он жалел молодую, красивую и, как оказалось, больную женщину (у Алины объявилась чахотка), но даже он был выведен из себя характером арестантки и отписывал Екатерине в Москву, что пленница нагла, лжива и зла.

Екатерина чувствовала к «бродяжке» какую-то инстинктивную неприязнь, едва ли не ненависть. Было ли это последней каплей, которая переполнила чашу терпения императрицы, измученной несчастьями, выпавшими на долю ее государству? Вскоре Голицыну поступило высочайшее распоряжение переменить условия заключения самозванки на более суровые. Но это не помогло – Алина не собиралась ни в чем раскаиваться. Молчали и захваченные с нею Доманский и Чарномский.

* * *

Императрица жаловалась Алексею Григорьевичу:

– Бродяжка ведет себя наглее некуда! Взгляни, что осмеливается мне писать.

Орлов пробежал глазами поданные листы, усмехнулся.

– О! Требования. «Можно было бы обращаться со мной помилосерднее!»

– И подписывается негодяйка: «Элизабет»!

– Так и не созналась?

– Нет. Она превысила меру моего терпения своей наглостью и ложью.

Орлов призадумался.

– В конце концов, наша красавица и впрямь может не знать, кто она. Мало ли их – родства не помнящих жертв преступной любви… А сказка-то хороша слишком, чтоб вот так просто от нее отступаться. Я навещу ее, государыня.

– Ты?

– Почему бы и нет? Хвалиться не желаю, но я пробудил в ней такой вулкан страстей…

Екатерина поморщилась.

– Только не надо откровений! Я не верю, что она тебе в чем-то признается. Но попытаться не худо.

– Я готов, матушка, хоть сейчас отбыть в Петербург.

Алексей сидел немного в стороне от Екатерины, и она не видела, что он пристально смотрит в ее лицо, которое сегодня от внезапного недомогания было осунувшимся и побледневшим, и причитает про себя: «Умаялась, сердешная, измучилась. Да, нелегок воз – держава Российская. И помочь я тебе не в силах, – сама же более не зовешь, другой у тебя теперь орел! Кто я тебе ныне – друг или враг? Не хочу видеть бродяжку, но ради тебя, государыня, ради тебя лишь готов с сей особой вновь встретиться. Вдруг сумею, помогу тебе, хоть одну заботу сниму с плеч твоих».

* * *

…Четкий стук собственных каблуков в тишине узкого полутемного коридора показался Алехану зловещим, и ему стало еще тягостней. Он не то чтобы оробел, но неприятно сжималось сердце в преддверии невозможной встречи.

– Сюда, ваше сиятельство! – тюремщик зазвенел ключами.

Сопровождавший графа Голицын устало вздохнул.

– Дай Бог, батюшка, чтобы у вас хоть что вышло! Замучила меня упрямица! Я уж к ней и так, и этак… Порой кажется, что и меня с ней вкупе в крепость упекли. Нет, граф, города штурмовать легче было, ей-Богу!

Дверь отворилась перед Алексеем, и ему пришлось низко наклониться, чтобы не удариться при входе головой.

На кровати полулежала женщина в грубой одежде, с заплетенными по-простому в косу длинными черными волосами. Блестящие глаза ее быстро обратились на вошедшего, и несколько секунд она пристально глядела на Орлова… Тюремщик тихохонько вышел, оставив графа наедине с пленницей.

Алексей не успел слова вымолвить, как Алина бросилась на него разъяренной кошкой. Он перехватил тонкие запястья, отвел руки, готовые до ран исцарапать его лицо, оттолкнул арестантку от себя. Она отлетела пушинкой в угол камеры, едва не упала. Взглянула на Орлова ненавидящим взглядом, а потом кинулась на кровать и глухо разрыдалась. Алексей ошеломленно смотрел на нее. Он не мог представить себе ее такой – измученной и исхудавшей, потерявшей немалую долю красоты, трогательно беспомощной и почти обезумевшей. Далеко остались Пиза и Ливорно, поляки и иезуиты, здесь была женщина, слабая, плачущая… Орлов шагнул к Алине. Она отпрянула.

– Не подходите! Ненавижу!

– Выслушайте меня… – начал Алексей по-немецки.

Она вновь вскочила и закричала, затопала ногами.

– Мне? Слушать вас?! Гнусный предатель! Пришли, граф, полюбоваться на дело ваших рук? Смотрите же – я умираю! Довольны теперь?

– Успокойтесь! – громкий голос Алехана покрыл ее истерические выкрики. – Поверьте, что ваши страдания вовсе не доставляют мне удовольствия. Я сожалею… Да, сожалею, что все так вышло. Осмелюсь лишь напомнить, что если я и стал причиной вашего несчастья… то не главной причиной. Вы сами ископали себя яму опасными и грязными интригами! Я или другой, но вы бы упали в эту яму рано или поздно. Непременно!

Алина смотрела на него с изумлением.

– Но вы… – пробормотала она, – вы… клялись мне в любви! Вы обещали… Я верила…

Ее плечи задрожали.

– Предатель!

– А скольким вы обещали, Алин? Как много мужчин верили вам? Скольких вы предали, унизили, втоптали в грязь? Вы и мне говорили о любви. Но сознайтесь хоть сейчас, что питали нежные чувства только лишь к моей эскадре! За эту эскадру вы продали мне себя. Вы никогда меня не любили, как ни клялись…

– Неправда! Я любила вас! – закричала Алина, и что-то трогательно-искреннее прозвучало вдруг в ее срывающемся голосе…

Орлов помолчал.

– Что ж, – продолжил после тягостной тишины, – пусть так. Я виноват перед вами во лжи. В чудовищной лжи, я понимаю это теперь. Но моя ложь – лишь продолжение вашей. Алин! Сколько же можно жить безумными мечтами? Вы молоды, перед вами могут открыться двери новой жизни, вы можете выйти отсюда. Доманский любит вас, он готов на что угодно, лишь бы вы стали его женой. Государыня согласна…

– Доманский – безмозглый идиот! – гневно прервала его Алина. – Да лучше я умру здесь, чем выйду за него замуж!

– Алин! Я пришел вас умолять, – ради вашего же блага! – покайтесь и откровенно ответьте на предлагаемые вам вопросы. Государыня милосердна, – она простит вас.

– Прощать меня? – возмутилась арестантка. – За что?

Орлов глядел на нее с горечью. Он все понял. Перед ним была женщина, которая как-то по-своему, совсем иначе, чем он или Екатерина, понимала, в какую авантюру ее впутали. Алексей почувствовал, что ненависть к этой женщине постепенно исчезает – остается лишь жалость. Щемящая и теперь уже совершенно бесполезная. Он упрямо повторил:

– Умоляю вас. Умоляю! Откройте ваше истинное происхождение. Расскажите откровенно, как вы решились ввязаться в такое невозможное дело.

– Не умоляйте меня! Я не желаю вас слушать! Я уже писала вашей царице и рассказала ей все, что могла.

«Безумная упрямица!» – подумал Орлов.

– Вы сами губите себя, – грустно произнес вслух.

Алина искоса глядела на него. Он стоял перед ней, мрачный и внешне бесстрастный, совершенно незнакомый Орлов, не тот, кем она увлеклась так пылко. И он не мог представить, что творится у нее в сердце. А в этом капризном непостоянном сердце ненависть разгоралась все сильнее, но… Странное дело, Алина чувствовала, как сквозь горячечный жар этой ненависти пробиваются прежние чувства. Ее вдруг безумно потянуло к нему. О, как не похож был сейчас граф Орлов на тех мужчин, что валялись у нее в ногах, целуя кончики туфель! Ему она сама готова была упасть в ноги и закричать: «Спаси меня, забери отсюда, тебе я готова быть даже рабой!»

Она всхлипнула. Подступил жестокий кашель. Алексей увидел, как с уголка побелевших губ стекает на точеный подбородок алая струйка. «Чахотка! – понял он. – Все, она погибла». Вытащив тонкий надушенный платок, Алексей бросился к Алине, но она вновь отпрянула:

– Не прикасайтесь ко мне!

И, обессилев, упала на кровать лицом вниз.

– О, – рыдала она, – как я ненавижу вас! И вы, мой палач, еще смеете читать мне нравоучения, словно занудный кюре!

– Да, – горько усмехнулся Орлов, – проповедник из меня плохой. Но я имею дерзость считать себя политиком. А политика, Алин, – не самое чистое дело. Вы ошиблись, ввязавшись в нее!..

До сих пор разговор шел на немецком языке, но после этих слов Алина длинно выругалась по-итальянски.

– И это говорите мне вы! Политика… Вы, которого я так любила! Чьего ребенка я ношу под сердцем!

– Что?! – Орлов побледнел. – Вы опять лжете?!

Алина приподнялась, подняла на него свои странные черные глаза и тихо, грустно усмехнулась…

Алексей молча развернулся и вышел.

* * *

– Она ничего мне не сказала, – докладывал возвратившийся в Москву Орлов Екатерине. – Она настолько привыкла менять имена и обличья, что, думаю, сама позабыла, как ее зовут, если только когда-нибудь знала.

– Что с тобой, Алексей Григорьевич? – вопросила вдруг императрица. – Побледнел, с лица спал. Будто что сделала с тобой эта тварь. Колдунья она и впрямь что ли?

– Ничего, – прошептал Алексей. – Гляжу я на тебя, государыня и думаю: все суета, все тлен… Что есть счастье? В чем оно? Были времена, не могла ты без нас, Орловых. Теперь, глянь, ни я не нужен, ни Гриша. Для чего все мы стараемся? Зачем мечемся? Хотел тебе послужить, Отечеству пользу принесть. Заманил в силки пташку и не жалел. А обернулось все…

– Ты в уме ли? – встревоженно разглядывала его Екатерина.

– Любила она меня часок, а я никогда не любил. Да и что есть любовь? Тот же тлен. Я, государыня-матушка, во всю свою жизнь одну любил, а она и не замечала.

– Замечала, – вдруг глухо отозвалась Екатерина.

Алехан вспыхнул, поднял голову. Но женщина перед ним была холодной и спокойной. Только красивые глаза взирали на Орлова сочувственно.

– Иди, друг мой, отдохни, – посоветовала она. – Устал ты. И богатыри устают. Забудь обо всем.

Алексей поднялся с места и раскланялся. Направился к двери. Царица провожала его взглядом.

В дверях Алексей обернулся, и жесткая усмешка вдруг скривила его красиво очерченные губы.

– А с бродяжкой вы уж помилосерднее, государыня! Она мне скоро дитя родит, неужто не ведаете? Себе возьму, сам воспитаю. Решение мое твердое!

И вышел.

* * *

К новому, 1776 году, двор вернулся в Петербург. Великолепный Зимний притягательно расцветился огнями изящных окон.

Екатерина вздохнула с облегчением – молодая столица была ей больше по сердцу. В Москве она скучала по отраде души – Эрмитажу. Теперь можно не скучать. А можно и прокатится по городу в санях. Зайти к благоговейно любимому Александру Невскому. Лавра… Лампадки над мощами святого, молитвенное пение… Помолилась, горячо, от души. Теперь – назад. Невская першпектива… Здесь, как всегда, многолюдно. «Мой народ, мои подданные…» Митрополит Платон, помнится, такую речь сказал: «Россия! Сколь миролюбивою государынею небо тебя благословило…» Сказано было как раз перед войной. А ведь он прав, не хочет она ни войны, ни крови. Да здравствует мир и красота! Давно уже обрусев, царица продолжала любить утонченность европейской классики – наследницы Эллады, и Питер был создан словно для нее. Во многом европейский, но – русский, русский… Да она и сама его создавала по вкусу своему, творила из города-загадки Северную Пальмиру. Глядя на дворцовую площадь, гадала: какой вид она примет, будучи украшенной памятником императору Петру, над которым трудится ныне гений из Франции – Фальконе. Несколько изумительных жемчужин уже являли облик великого града, и Екатерина созерцала его, юного, в будущем. В том будущем, когда каждая черта в печальном достоинстве его будет красноречиво свидетельствовать о русском величии – растерявшим это величие потомкам…

Зима. Замерли до весны воды Невы, окоченевшие, занесенные снегом. Грустен был город, наполненный, казалось, сдержанной какой-то, тихой нежностью… Сумрачен. Екатерина вдруг подумала о тяжело плещущей где-то совсем рядом холодной Балтике… Дерзновенный Петр основал град – новую столицу – на шведской земле. Веря в промысел Божий, в судьбу свою, основал. В победе не сомневался. И сломил-таки шведа! А юг не сумел покорить. За него ей, Екатерине, выпало сие на славу Отечества совершить…

Одиноко чернел петропавловский шпиль на сером небе. Царица долго глядела на этот шпиль.

Сердце наливалось тяжестью. Что же это? И вдруг поняла: да, совсем недавно, в начале декабря, умерла в этой крепости плененная Орловым самозванка… Так и не созналась ни в чем…

Екатерине стало холодно. Она закуталась в шубу. Заболела голова, и царица пожелала возвращаться во дворец.

Ах, Петербург, Петербург, вся красота твоя – трагедия…

Проснувшись рано поутру, государыня возжелала навестить супруга в его покоях. Но обнаружила с досадой, что Потемкин уже в кабинете – работает. Екатерина аккуратненько, стараясь не шуметь, приоткрыла к нему дверь, на цыпочках вошла в кабинет. Потемкин, увлеченный, ничего не расслышал. Он сидел за столом – наместник края Новороссийского, кавалер прусского ордена Черного Орла, светлейший князь Священной Римской Империи (Австрия, налаживающая с Россией отношения, расщедрилась на пышный титул) – и что-то писал. Перед ним – книги, ворох бумаг, какие-то выписки. Императрица подошла к нему сзади, положила руки на плечи, поцеловала в висок. Светлейший вздрогнул, обернулся.

– Это ты, душа моя! – воскликнул он.

– Испугала? Прости, батенька! Думала навестить тебя, чтоб сказать, что люблю тебя безмерно, и более чем ты меня любишь, но в покоях уж нет тебя в столь ранний час…

– Спать не время, сама знаешь, государыня. Проснемся, потягиваясь, а Крым уж вновь под турками. А через Крым и к нам подобраться сумеют – благо теперь наши границы прямехонько к нему подошли. Пока ничей сей дикий край, спать нам спокойно нет никакой возможности.

– Стало быть, ты уверен, что нашим он должен стать?

– Всенепременно!

– И я так же мыслю. Но не понимают тебя, светлейший. Говорят, сны за явь выдаешь. Поостерегись.
– А мне на дураков плевать! – жестко отозвался Потемкин. – И тебе чести не делает, государыня, дурацкие речи слушать. Меня лучше слушай, матушка. Вот посмотри-ка, – он указал кивком головы на гору бумаг на столе. – Крым… ненавижу это прозвание! Таврида, матушка, Таврида! Что история говорит? Испокон веков греки-христиане населяли благословенную Тавриду. В Херсонесе Таврическом мудрейший князь Владимир принял святую православную веру. Из Херсонеса истекло к нам благочестие. Но татары, Русь разорившие, захватили и Тавриду, сделали ее своим Кырымом. А что дальше было, до сей поры болью откликается. Ибо когда османы покорили крымское ханство, то уже с благословения султана турецкого стали разбойничать дикие татары. Подумай, Катерина, сколь слез, сколько крови, сколько горя… Сколько людей погубили, угнали в полон, распродали по базарам. Уже и при твоем благословенном царствовании набеги чинили. Да что там… Но когда беспокойный этот край станет русской землею, мы обид им не помянем. Устроим в Тавриде рай земной! Никого не обидим, ничьих обычаев и верований не нарушим, но и нас обижать уж будет не с руки! Уже и сейчас у нас в Крыму много сторонников, кому осмалины поперек горла. Ах, нельзя допустить, матушка, чтоб турки вновь Крым-Тавриду поглотили, никак нельзя.

– Не допустим! – твердо сказала Екатерина.

– А как богат славный край! Мы гнездо разбойничье в диво превратим: города отстроим, виноградники, сады разобьем, земли распашем. Будут церкви и дворцы, школы и университеты, заводы и верфи. И народ нас благословит! Сколько ж можно жить грабежами да разбоями? Опять же, неверные, видя красоту храмов и служб православных, в истинную веру с охотой обратятся. Таврида – вновь христианская. Ах, государыня!

– Заслушиваюсь я тебя, князь, – Екатерина вглядывалась в его вдохновенное, светящееся лицо. – Кабы по-твоему вышло! Будем стараться, друг мой. Но нынче главное – новую войну оттянуть. Ведь не завтра же к крымцам – с манифестом.

– Права ты, государыня. Сейчас – южные рубежи укрепить, флот, армию усилить… Города строить. Корабли на Черном море… А что до хищника турецкого, то я на сближение с Австрией надеюсь. Нам этот альянс необходим. Турция против двух сильных союзных держав не пойдет.

– А все сие и есть, Гришенька, путь к Тавриде твоей желанной, – сказала императрица, вновь обнимая его за плечи.

– Права ты, матушка. Только Швеции я опасаюсь, – давно на нас жадно поглядывает.

– Балтика, – прошептала Екатерина озабоченно. – Да, Балтика…

Она очень хорошо понимала своего мужа. Но мало еще кто, кроме нее, понимал его…

Глава одиннадцатая В белом палаццо

Б о время всего пути Сергей Ошеров с ума сходил от мысли, что поляк солгал или княжна Августа давно уже живет в другом городе, в другой стране… То вдруг сомнения оставляли его, сердце наполнялось ликованием – а вдруг?.. Вдруг свершится такое чудо, что он увидит ЕЕ? И сразу же душу охватывал страх: она ли встретит его – прекрасная принцесса юношеских грез? И как встретит?..

Старое палаццо с великолепным фасадом отражало солнце белизной стен, словно само собою светясь. Сергей долго стоял у ворот. Через минуту его мечта могла растаять, как розовый дым… И найдется ли тогда на свете человек несчастнее его?

Он услышал за воротами движенье. С внутреннего двора вышел маленький человек в скромном, но опрятном камзоле, с симпатичным, ни старым, ни молодым, выразительным лицом – явно итальянец. Сергей вдохнул поглубже, еще немного подождал и наконец обратился к человечку, окинувшему его пытливым взглядом блестящих черных глаз.

– Будьте любезны… э-э-э… не здесь ли проживает княжна Августа Тараканова? – спросил на плохом итальянском. И с восторгом услышал:

– Си, синьоре.

Сергей едва не подпрыгнул, как мальчишка, и, высыпая на изумленного человечка весь свой словарный запас итальянского, принялся пылко умолять сейчас же, без промедления проводить его к княжне.

– Я ее друг. Я русский!

– О, Россия! – это прозвучало вполне по-русски, но все же итальянец был явно озадачен.

– Вы друг? – переспросил он. – Я секретарь принцессы, меня зовут Марио Бельцони. Я должен представить вас.

– Ошеров. Сергей Ошеров! Уверяю вас, едва вы назовете княжне мое имя, она сразу же пожелает меня видеть.

«Сразу же?» – но сейчас он не мог и не хотел сомневаться…

Бельцони впустил гостя во двор.

– Вам придется немного подождать. Принцесса в саду.

Сергей остановился на дорожке, ведущей к подъезду палаццо. Оказавшись в залитом солнцем аккуратном дворике, почувствовал что-то сродни ощущению, испытанному однажды в детстве в мужском монастыре, куда возила его мать поклониться мощам святых угодников. Тишина и чувство вхождения в другой мир, а все привычное – за воротами… Но что такого особенного во дворе итальянского особняка? Сергею казалось, что он вот-вот уловит это «что-то», а оно не давалось, выскальзывало из рук вольнолюбивой птахой…

Когда напряжение ожидания достигло предела, на дорожке, ведущей из сада, показалась она…

Августа сама шла ему навстречу. Сергей замер, весь уйдя в зрение. Это было чудо. Чудо – что он нашел ее. Чудо – что лицо, которое он помнил словно в полусне, явилось перед ним живым, еще более прекрасным. Не девочка из украинской деревни, не юная тоненькая фея французской встречи – женщина, чья красота пышно раскрылась созревшим бутоном, а жизненный опыт, видимо – печальный, придал нежному лицу строгую одухотворенность.

Она была в черном платье с серебристыми кружевами, которое так странно сочеталось с молочным цветом кожи, с локонами, светлыми без пудры.

Опомнившись, Сергей бросился к ее ногам, осыпал поцелуями руки.

– Августа Алексеевна! – шептал он. – Ваше Высочество!

– Сергей! Сергей Ошеров! – как отрадно было вспомнить этот густой певучий голос. – Нашли меня, голубчик… Но опять вы, упрямец этакий, за свое. «Ваше Высочество…» Разве можно так говорить?

– Иначе не могу! Я так долго слушал, как царевной называли самозванку… После нее… Я увидел вас… словно глотнул чистой воды. Вы – как противоядие от безумия мира. Я постоянно помнил о вас, я так много думал о вас. Я люблю вас, Августа!

– Боже мой! – княжна смотрела на него с восторженным удивлением и тихо улыбалась. – Но как же вы нашли меня?

– Это судьба! Я приехал, чтобы сказать вам: я никуда больше не уйду, я останусь здесь, подле ваших ног, я буду самым преданным вашим слугою… Не прогоняйте меня! Мне нет без вас счастья! Чтобы жить, мне достаточно просто вас видеть, знать, что вы рядом… Вы – моя принцесса, моя госпожа…

– Сергей Александрович! Право же, я тронута, дорогой мой. Тронута и удивлена, что весьма давние редкие встречи пробудили в вас такие стойкие чувства… Я не заслуживаю этого. Но думаю, пора мне пригласить вас в дом. Вы устали, взволнованны. Успокойтесь, голубчик! И встаньте с колен, прошу вас…

В старом палаццо – высокие потолки с белой лепниной, большие окна, щедро пропускающие внутрь жаркое южное солнце. Все здесь светло и ярко – светлое дерево резных дверей и полотно тяжелых штор, отделка стен – белая, розовая, золотистая… Августа провела неожиданного гостя по уютным залам с множеством картин, большей частью старинных, мастерское исполнение которых говорило о тонком вкусе владелицы.

Наконец Сергей оказался в любимой комнате Августы, единственной слегка затемненной полуспущенной шторой, куда вошел как в святилище. На изящном столике лежали в некотором беспорядке разной толщины книги – среди них Сергей заметил Евангелие в дорогом переплете с позолотой. И здесь же – русская икона. Божия Матерь, лик Которой так странно походил на молодое лицо покойной императрицы Елизаветы Петровны… Княжна Тараканова села напротив Ошерова у камина и устремила проницательный взгляд прекрасных светло-серых глаз на его взволнованное лицо. Она явно ждала, что Сергей заговорит, но молодой человек лишь безмолвно любовался ею. Молчание нарушила сама княжна – нарушила, причем, довольно необычно.

– А вы похорошели, – заметила она, – у вас в лице появилась мужественность, черты которой раньше лишь угадывались. Это красит вас несказанно… Сережа, я ведь тоже часто вспоминала вас, когда думала о России. А о России я думаю почти всегда. Именно вы тогда во Франции явились для меня посланником родной земли. Я много встречаю русских, живя за границей. И общаясь с большинством из них, не замечаю, что говорю с соотечественниками. Какая глупая мода притворяться европейцами! Сережа. Я не знаю, почему так легко говорю с вами обо всем. Может быть, вы и правы – это судьба! Скажите, неужели вы действительно разыскали меня лишь для того, чтобы сказать о своей любви?

– Да!

– Но все же, кто сообщил вам, что я здесь?

– О! Это было удивительно! – засмеялся Сергей. – Гордый пан выболтал мне ваше местопребывание, когда шпага моя уже готова была вонзиться ему в горло.

– Пан? – Августа призадумалась. – Вы должны мне, Сергей Александрович, рассказать все об этой в высшей степени странной истории с самозванкой. Я знаю лишь то, что писали в газетах. А верить всему, что пишут в газетах… При встрече вы дали мне понять, что видели эту женщину. Кто она?

– Не знаю! Да и никто не знает. Называлась принцессой Володимирской, дочерью государыни Елизаветы Петровны и графа Разумовского. Сестрой «графа Пугачева» себя величала. Еще же носила имя Али Эмете, а граф Орлов называл ее Алиной.

– Граф Орлов? Чесменский герой? Который заманил самозванку на русский корабль и отправил в Петербург? Об этой истории газеты много шумели. Возмущались вероломством графа.

– Вероломством? Не знаю. Али Эмете…

– Игрушка в руках польских конфедератов и могла повредить России?

– Вы и это знаете?

– Однажды явился ко мне некий молодой поляк и предложил…

Августа запнулась.

– Что же?

– Российскую корону!

И снова – молчание. Августа встала и подошла к полузашторенному окну.

– Вечереет, – прошептала она. – Вы любите смотреть на закат?

Сергей молчал. Княжна усмехнулась.

– Вас так просто не собьешь! Но мне на самом деле говорить об этом не просто неприятно, а страшно. Хотя в этом доме все – преданные мне люди, да и русский язык понимает одна лишь Марья Дмитриевна. Помните Марью Дмитриевну Дараган? Я вас представлю… Она стала уже совсем немощной, моя милая старушка… Сережа, все же прошу: расскажите мне о самозванке.

Говорить об Алине Сергею было неприятно, потому что стыдно. Много нехорошего, темного было во всей этой истории. Но вскоре он увлекся пересказом интриги и живописал княжне все происшедшее с яркими подробностями. Августа не проронила ни слова, она все еще стояла у окна и смотрела на разгорающийся закат. Наконец Сергей закончил и внимательно, почти умоляюще, взглянул на княжну Тараканову.

Она вздохнула. Розовый закатный блеск бросал нежный отсвет на белое лицо, казавшееся выточенным из слоновой кости.

– Бедная женщина! – покачала головой княжна.

– Вам жаль ее, принцесса?!

– Конечно же. Вы замечали когда-нибудь, насколько сильным может оказаться соблазн? Не многие находят силы противостоять. Бедная Али Эмете… И бедный граф! Это дело навек пятном ляжет на его честь.

– Что же, по-вашему, он должен был делать, принцесса?

– Не знаю… Нельзя забывать Бога, Сережа… Если бы граф Орлов помолился горячо, Господь указал бы ему, как поступить, чтобы исполнить свой долг и не уронить чести. Впрочем, всегда легко судить со стороны… Тем паче – не мне судить. Довольно об этом. Расскажите же мне, что вы намерены теперь делать?

Ответ он обдумал, еще когда мчался к своей принцессе:

– Остаться навек у ваших ног!

Княжна чуть улыбнулась.

– Мечтатель…

– Августа Матвеевна!..

– Не стоит, друг мой, растравлять свое сердце. Не на благо вам эта страсть. Я никогда не выйду замуж, Сережа! Я говорила вам об этом еще тогда, близ Парижа…

– Но… неужели вы могли подумать, что я… что я имею дерзость…

– Я не знаю, в каком еще качестве можно держать мужчину у своих ног, кроме как – законного супруга. Но даже будь мое положение иным… Я люблю вас, Сережа, но иной любовью. Она не похожа на вашу. Я не смогла бы стать вашей женой.

– Никогда?

– Не знаю… Наверное, никогда. Хотя помнить вас я буду всегда.

– Вы прогоняете мне?

– Вы – мой гость. Но гостеприимство мое не может простереться на всю жизнь.

Сергей кусал губу. В груди что-то взволнованно поднялось и – сердце болезненно заныло. Опустив голову, он молча разглядывал теперь узор роскошного ковра. На лице княжны отразились чувства вины и сострадания. Она приблизилась к молодому человеку и легонько положила руку ему на плечо.

– Простите меня! Сережа… Не печальтесь так. Когда вы вернетесь в Россию…

– Мне некуда возвращаться, принцесса! – тихо возразил Сергей. – У меня не осталось никого и ничего. Мой дом сожжен пугачевцами, а мать и сестра погибли. Гостеприимством графа Орлова я тоже злоупотреблять не вправе. Вы – единственная, кто у меня есть. Только вы, Августа…
– Вы мой гость, – мягко повторила Тараканова. – Я не требую, чтобы вы ехали сейчас. Оставайтесь… на время. Будущее, верю, все прояснит.
Все прошло как в полусне: новое знакомство с «тетушкой» Августы – Марьей Дмитриевной Дараган, – которая от времени еще сильнее высохла, уменьшилась да и сморщилась. Легкий, изысканный ужин. За столом, кроме княжны и Марьи Дмитриевны, присутствовал еще итальянец Марио.

Принцесса развеселилась, так и сыпала россыпями итальянского, мгновенно переводила на русский и наоборот и со всеми была одинаково мила и сердечна. Сергей почти не поддерживал разговор. Он устал от сумасшедшего путешествия. Его охватила полудрема, но она была сладкой, похожей на розовый дым, через который ясно виделось лишь одно – точеный профиль Августы, нежный, но словно лихорадочный румянец на ее белом лице. Принцесса поняла его состояние. Когда встали из-за стола (причем княжна, как истинная русская барышня, несколько раз перекрестилась на восток), Сергей почувствовал, что все плывет у него перед глазами. Слишком сильным оказалось для него, и так уже утомленного последними событиями, впечатление сегодняшнего необычайного дня.
– Я велела Марио распорядиться приготовить вам комнату, – услышал он очень близко голос княжны. – Вам надо сейчас спать. Завтра у нас будет день, чтобы поговорить…
Утро выдалось великолепным – в солнце хотелось плескаться, как в море. Сережа не сразу понял, почему проснулся в этой богато обставленной комнате с большими окнами и мозаикой на стенах. А когда вспомнил, вскочил с кровати и вдруг упал на колени и, так как не было иконы, горячо прошептал, глядя на солнце:

– Господи, благодарю Тебя…

…Августа спускалась по лестнице ему навстречу. Едва увидел – душа счастливо затрепетала: она не забыла, как ему нравилось видеть ее в белом! Снежная ткань, спадавшая роскошными тяжелыми складками вокруг стройного стана, серебристо искрилась, а молочного цвета кружева тонкостью и изяществом рисунка напоминали причудливо переплетенные стрелки инея.

Точеную шею обвивала тонкая нить жемчуга – это было единственное украшение принцессы. Впрочем, лучшим ее украшением были счастливо блестевшие светлые глаза…

– Как вы хороши! – выдохнул Сергей, целуя тонкую руку. – Ваше Выс… Августа Матвеевна! Я все-таки скажу, – он вглядывался в круглый овал лица, в простую прическу из светлых локонов, – вы стали еще больше похожи на…

Княжна приложила палец к губам.

– Пойдемте завтракать, Сережа.

Завтракали они вдвоем. Сергей любовался строгой грацией Августы, благородной отточенностью всех ее движений – очень естественной. Она даже кусочек от золотистого хлебного ломтика отламывала так, как, по мнению Ошерова, это может делать лишь принцесса. И ему невольно вспомнилась Алина. Он понял вдруг, чего не хватало этой рискованной женщине, пластично-грациозной, как пантера, и так хорошо усвоившей приемы высшего света, что она могла без труда выдавать себя за аристократку. Но когда понадобилось сыграть роль принцессы, увлеченная высокомерная авантюристка стала явно фальшивить. Сергей тогда так и не смог понять, в чем же эта почти неуловимая фальшь? Теперь понял: Алина, видимо, представляла, что такое настоящие принцессы – беда ее в том, что она никогда ею не была…

В то же время он вспомнил, у кого еще с восторгом наблюдал эту царственную грацию, так притягательно сочетающуюся с простотой искренней вежливости. У императрицы Екатерины…

Княжна тем временем попросила:

– Расскажите же мне о себе. Все, что захотите… все, что сможете.

– Мне нелегко это будет, княжна. Что же рассказать? В России был бунт. Пугачев… Я ни разу не видел его, но он сломал мою жизнь! Мать и сестренка погибли, когда обезумевшая чернь жгла наш дом. Дом в руинах, и военная карьера моя кончена, потому что я, бросив все, умчался почти что с поля боя. Хоть и имел на то дозволение, но… Конечно, меня могли бы и убить в этой войне и… лучше бы убили!

Августа взволнованно, не замечая того, теребила белоснежные кружева на рукаве, ломая их накрахмаленные стрелки.

– Мальчик мой, если бы я могла взять на себя хоть каплю ваших терзаний… Простите, что так вас называю. Хотя мы и равных лет с вами (не удивительно ли, что мы родились в один год?), но все же женщина тридцати лет старше тридцатилетнего мужчины.

– Августа, вы – юная. Потому что… вы чисты… как снег нашей России. Я перед вами – ничтожество. И вы правы. Я должен уехать. Немедленно. Может быть, прямо сейчас.

Августа глотнула золотистого вина из хрустального, обрамленного в серебро бокала. Молчала. Долго, задумчиво молчала… А потом вдруг грустно усмехнулась:

– Боже мой, что есть человек! Уехать – это лучшее, что вы можете сделать, но… Я-то не готова сейчас вас отпустить! Господь простит меня. Я одна. Я не могу даже ни с кем поговорить о главном… самом главном на родном языке.

Сергей упал на колено.

– Что я могу сделать для вас?

– Ничего. Ничегошеньки, кроме одного: берегите себя. И постарайтесь, несмотря ни на что, быть счастливым.

– Без вас?

– Без меня.

Августа поднялась, а Сергей, не вставая с колен, целовал край ее платья.

– Встаньте, Сережа. Вот что я думаю. Мы отправимся кататься по городу. Я расскажу вам о Милане и вообще об Италии. Вы мой гость. Важный и дорогой. Это так. Поверьте.
– Я люблю вас, Августа…
Дни в белом палаццо, к счастью Сергея, протекали медленно, время словно перестало торопиться. Каждое утро Ошеров завтракал вдвоем с Августой, а потом княжна прятала лицо под дымку вуали, и они отправлялись на прогулку в коляске. Обедали непременно все вместе, как было заведено, вместе с Марио и госпожой Дараган. Сергей чувствовал, как в тихом свете бесконечного обаяния «белой принцессы» затягиваются его душевные раны. С княжной он больше не заговаривал о любви, хотя о другом, важнейшем, они говорили и не раз.

– «Человек – мера всех вещей», сказал Протагор из Абдер, но невозможно с ним согласиться в полной мере, – говорила Августа. – Мне более по сердцу слова блаженного Августина, коими он открыл свою «Исповедь»: «Ты нас создал для Себя, и наше сердце будет неспокойным, пока не упокоится в Тебе». Можно быть довольным жизнью, но счастливым можно быть только в Господе, Который воистину создал нас для Себя. Мы же считаем жизнь нашу своей только и делаем с ней, что пожелаем. Философия лукавого нашего века на том и возводится, что человек – мерило всего. И мы идем к гордыне, к безбожию в конце концов. Да, мы мало чем удалены от Ангелов, как сказал псалмопевец, но наше естество в том, что мы – образ Господень. Остальное – не главное. И получается, что мера всех вещей – Христос. И мы настолько люди, настолько подобны Христу.

Заметно было, что все передуманное за годы уединенной жизни Августа торопиться излить, наконец, перед человеком, который способен ее выслушать и понять. Но Сергей не спешил соглашаться с ней.

– Я далек от этого, княжна. Помню маленький наш храм, чтение дьячка нудное, из коего ничего разобрать невозможно, образ прокоптелый, почерневший – Спаса, о Коем говорить изволите… Вот и вся вера. Мужики в великие праздники, простите, ваше сиятельство, так надираются, что хоть святых выноси. Не по мне это. Ради веры подобной ни счастием своем, ни, тем паче, жизнью жертвовать не буду.

– Не понимаю, – Августа с недоумением посмотрела ему прямо в глаза. – Как же вы воевали-то? С чем в бой шли?

– Как с чем? – теперь Сергей удивился. – С именем России и матушки Екатерины. За Отечество и государыню жизни не жаль!

– А… Бог?

– Бог? Кто знает, что, какой Он? Ох, Августа Матвеевна, не думал я об этом.

– Неужели и не молились никогда, в душевной потребности?

– Я молитв не знаю. Матушка учила, да забыл.

– А… сердцем?

– Сердцем?

Тут Сергей задумался. Вспомнил свое «Господи, помилуй!» в самую страшную минуту своей жизни, когда ополоумевший мальчишка из Ермиловой команды хотел запытать его насмерть. Да ведь и не раз еще слова молитвы, хоть и краткие, самые простые, находились. Так вера… есть у него вера ?

Августа по-своему истолковала его молчание.

– Мы о разных вещах говорим, – с грустью вздохнула она. – И убедить мне вас невозможно. Про себя лишь скажу: кабы не Христос, не смогла бы я жить, как сейчас живу. Только Он мне силы дает, и веру, и надежду. Он и любовь моя. Простите, что так говорю, о сем молчать надобно. Но о подобных предметах, верно, каждый может только за себя говорить…

Поздним вечером Марио позвал за собой Сергея, и они по винтовой лестнице поднялись в чердачное помещение, где Бельцони показывал русскому дворянину звезды в телескоп и говорил о каждой звезде, словно о доброй знакомой. Оказалось, что итальянец прекрасно знает французский, поэтому с Сергеем они общались вполне свободно. (Ошеров в который раз благословил дядюшку Дмитрия за то, что тот едва ли не силой заставлял его учить языки).

– Я гадаю по звездам, – говорил Марио, – тайком от принцессы. Мадонна гневается на меня за гороскопы, называет это колдовством и нечестием. Но она не против науки, и потому, когда я перехожу в беседе с нею к своим научным наблюдениям, выслушивает меня со вниманием.

Марио действительно причудливо сочетал в себе астролога и астронома.

– Верно, ваши звезды не всегда говорят правду? – улыбнулся Сергей.

– Я мог бы продемонстрировать вам, – уклончиво отмечал Марио, – рассказав по звездам ваш грядущий жизненный путь.

– О нет, не надо! – запротестовал Сергей. – Я не хочу знать, что будет со мною… даже если и не вполне верю вашим звездам.

– А я и без звезд могу сказать вам, что линия жизни вашей пересекается с линией жизни принцессы. Не бросайте ее! Она одна, стойкая и прекрасная. И не смущайтесь тем, что она дочь императрицы.

– Верно, мадонна не похвалила бы вас за такие слова.
– Она за многое меня не хвалит. Но ни один человек в мире не желает ей счастья так, как я!
Иногда Августа садилась за клавесин. Она знала, что – увы! – слабый музыкант, и до Марио ей в этом искусстве далеко. Но слабость к музыке была сильнее этого понимания, и она частенько играла – для себя. А теперь и для Сергея, которому казалось прекрасным все, что бы ни делала княжна…

В беломраморную просторную гостиную со светлой, дорогого дерева мебелью, проникал лунный свет через занавешенные окна, наполняя пространство серебристой зыбкой тайной. Золотые свечи плакали и пылали, вплетая теплый свет в холодное лунное сияние. Звуки, золотистые, как свечи, перекатывались звонкими горошинами, вырываясь в воздух с клавиш… Сергей не замечал ошибок в игре Августы – ведь все, к чему бы она ни прикасалось, становилось для него неотразимым. Звуки, торжествующие и нежные, сливались в бравурную мелодию, в которой вдруг пробивались мгновения невыносимой печали. Как лунный свет и золото свечей…

– Чья это музыка? – спросил Сергей, когда клавесин замолчал, а Августа замерла неподвижно, и на слоновой кости клавиш недвижимо лежали тонкие пальцы, казалось, тоже выточенные из слоновой кости.

– Моцарта! – отвечала княжна с восторгом. – Юный музыкант из Австрии. Ему нет еще и двадцати. Года три… или четыре тому назад, я слушала его игру, здесь, в Милане. Помню, все газеты наперебой, с упоением принялись восхвалять приехавшего в страну музыки юного австрийца, несмотря на возраст – ему едва исполнилось четырнадцать! – изумлявшего старейших мастеров. Он пребывал в Милане с отцом, давая концерты, неизменно заканчивающиеся триумфом… На месте Ее Величества Екатерины я бы пригласила Моцарта в Россию.

– Граф Орлов говорил мне, что императрица Екатерина не любит музыки… Если бы вы были на ее месте… Простите! Я ничего не имел ввиду, поверьте, княжна! – Сергей отвернулся и провел рукой по лбу. – Просто, кажется, начинаю сходить с ума. Я столько лет люблю вас… Я сам смеялся над собой. Если бы не война… не знаю, что бы я сделал… Почему именно вы? Ваше Высочество… Я не вельможа, не князь, я небогатый дворянин, хозяин захудалого именья… Обыкновенный солдат…

– Мой отец в нежных летах коров пас. А бабка по матери – Екатерина Первая, так она… Дело совсем в другом. И вы знаете это. А что до «Высочества»… Я никогда не представляла себя на троне, Сережа. Однажды – это было после знакомства с паном Доманским – мне приснилось, что меня захватили и везут в Россию, но дорога почему-то черная, и в ушах у меня звенит: «Заговорщица!»… Я не живу… я жду. Жду чего-то. Не знаю. И это ожидание, пустое как сон, растянулось на много лет… Это не жизнь, нет. В такой жизни нет места никому. Даже вам.

– Но я…

– Молчите! Вы не поймете, потому что я сама едва понимаю. Я никогда не говорила никому, что боюсь неизвестно чего. Я молюсь Богу. Он – мое спасение, и у Него обо мне, как и о всех нас, Свое попечение… Наверное, я жду Его воли. Жду, когда смогу понять, чего же Он, а не люди, хочет от меня… Не будем больше об этом. Хотите, я вам спою?

Не дожидаясь ответа, запела без музыки, а пела Августа на самом деле чудесно. Голос у нее был бархатистый, чистый, потрясающей звучности и силы. Видимо, батюшкин талант передался по наследству. Не было больше Милана, итальянского палаццо. Была Украина. Шумящие от вольного ветра белые сады, хаты-мазанки, звуки бандуры, протяжные думки… Алмазы звезд на бархате неба… И юная девочка в белом платье… Благородная княжна. Принцесса!

Августа не видела, как странно заблестели глаза Сергея… Она замолчала. И вдруг Сергей услышал сдавленное рыданье…

Тараканова встала.

– Не уходите! – воскликнул молодой человек.

– Не могу остаться. Мальчик мой ясный! Не могу… да и ни к чему все это.

Ушла, и он не стал ни звать ее, ни удерживать, не рвался вслед за ней. Машинально вытянул почти догоревшую свечу из гнезда подсвечника, загасил ее в пальцах, и яростно мял горячий комок воска. И слезы, горькие, уже не сдерживаемые, беззвучно скатывались по щекам…

На следующий день Августа не вышла к завтраку, а потом и к обеду, к ужину… Перед сном Сергей нашел Марио.

– Прошу вас, друг мой, передайте ее сиятельству… что я все понимаю. Что я уезжаю завтра на рассвете…

Бельцони пристально взглянул ему в глаза.

– Вы что же, поссорились? Впрочем, зачем же я спрашиваю… Значит, покидаете нас? Извольте, я передам мадонне…

Сергей ответил полупоклоном.

…Но на следующее утро он стонал, почти рыдал.

– Нет, нет, нет! Я не могу уехать! Княжна… Не могу!
– Прости меня, – прошептала Августа.
Она не смотрела в окно, не видела, как он отъехал. Долго сидела в кресле, наматывая на палец легкую золотистую прядь. Наконец, позвала Марио.

– Голубчик, – сказала по-русски. – Сыграй мне что-нибудь… печальное.

– И вы будете слушать? – усомнился Бельцони.

– Вряд ли… Я так виновата перед ним, Марио! Зачем я пригласила его остаться… зачем вообще согласилась его видеть?

– Принцесса…

– Он уехал, он был не в себе. И впрямь меня любит… Как же он теперь? В России, совсем один… Как я буду вспоминать его глаза в момент расставания?

– Но, мадонна…

– Мне нельзя любить, мне нельзя дружить. Для меня любое чувство – слабость, преступление.

– Но разве у вас нет сердца? Или вы не из плоти и крови? Вы не устаете? И не нуждаетесь в сочувствии и понимании? Ах, принцесса! Вы не можете допустить слабости у себя. Вы горды…

– Наверное. Но я права. Я – несчастье его жизни. Я буду молиться, чтобы он поскорее забыл меня.

– Вы… любите его?

– В любом случае это не имело бы никакого значения. Ну, сыграй же что-нибудь! Марио, единственный мой друг. Ты не бросишь меня?

– Что за глупости, – проворчал итальянец, – простите, мадонна… Да благословит вас Господь. Так что же вам сыграть?
– Что хочешь… на свой вкус. Я хочу домой, Марио. Я хочу в Россию…

Глава двенадцатая В поисках счастья…

Возвратившись в Петербург, Ошеров ждал прибытия туда же из Москвы Алексея Орлова, но с изумлением узнал, что граф просил отставки у императрицы, причем сильно этим государыню прогневал. Но она, скрепя сердце, подписала его прошение. Орлов окончательно поселился в Москве.

Сергей Александрович вернулся из Италии печальный и мрачный. Он решил, что хватит с него любви к принцессам, несбыточных надежд и красивых сказок, пора устраивать жизнь, как все люди. Надо в уральском имении сменить управляющего, надо выстроить там новый дом взамен сожженного и наконец наладить хозяйство так, чтобы оно стало-таки приносить доход. Он начал даже подумывать о том, чтобы жениться, уехать из столицы и навсегда поселиться на Урале. Сергей не хотел признаваться себе, что отказ Августы от его любви что-то убил в нем, сломал нечто важное и хрупкое. Зараженный примером Орлова, Ошеров принялся хлопотать об отставке.

Планы были нарушены неожиданным известием: в Москве умерла престарелая тетка покойного батюшки Сергея, весьма почтенная старушка, о которой Ошеров, к стыду своему, совсем позабыл. Но она не забыла про него, завещав единственному оставшемуся в живых отпрыску Ошеровых перешедший к ней от мужа дом на Большой Ордынке и скромное денежное наследство. Это было очень кстати. Сергей поспешил в Москву на похороны почившей родственницы.

Деревянный домик, принадлежащий теперь ему, был невысоким, но просторным, богато и уютно обставленным. Он понравился Сергею. Здесь жила в девичестве его тетка Елена Ивановна, отсюда увез тайком юную Аленушку дерзкий и решительный пан Гориславский, совершив дело, для Елизаветинских времен небывалое. С тех давних пор дом не раз перестраивался и укреплялся.

На похоронах старушки Сергей оказался единственным из ее близких. Все ее дети умерли в младенчестве, прямых наследников не было, дядя Дмитрий колесил по Европе, тетка Елена на похороны не поспевала. Сергей повздыхал для вида – он почти не знал свою родственницу, да и дожила она до таких лет, что все вокруг только удивлялись ее долгожительству. Так что после похорон Ошеров, нимало не скорбя, первым делом поспешил в гости к графу Орлову.

– Его сиятельство не принимают! – как-то задушевно и почти испуганно прошептал старый дворецкий.

– Что-то случилось? – удивился Сергей.

Но откуда-то сверху, с лестницы, донесся грому подобный голос Алехана.

– Кто там? Нешто Ошеров? Впусти немедля!

«Что такое? Пьян, что ли его сиятельство?»

– Здравствуй, друг дорогой! Вернулся? Молодец! Выпить хочешь?

Сергей покачал головой, грустно приглядываясь к графу.

– И вам бы больше не след, Алексей Григорьевич.

– Ну это ты, братец, врешь. Я знаю, когда мне пить… и сколько… и с кем.

Он налил еще бокал, и, не спрашивая больше желания Сергея, наполнил и второй.

– Выпьем, голубчик, за человеческую подлость!

– Господи, граф! Что это вы… в таком настроении обретаетесь?

– Я подлец, Сережка. Любого спроси. Все забыто, друг мой, все… Треплется кто ни попадя: чесменский герой нынче с бабами воюет. Молчи! Знаю, ты меня предупреждал… Не напоминай.

– Алексей Григорьевич! Голубчик…

– То-то клеветникам теперь раздолье! Цареубийцей меня давно сделали, теперь кощунником выставляют. Мол, заманил авантюрьеру на корабль, да и обвенчан был с ней подставным лже-попом для надежности.

– Бред какой! – воскликнул Ошеров. – Нелепость, да какая подлая!

Орлов безнадежно махнул рукой.

– Да бросьте, не слушайте… – сказал Сергей. – Алексей Григорьевич, у таких, как вы, людей недостатка в завистниках никогда не было. А Москва вас любит! Для москвичей вы – кумир.

– Да… Москва. Осяду в ней совсем. Устал от столицы.

– Алексей Григорьевич, да зачем же вы…

– Все верно, друг мой. Царице больше не нужны Орловы. И каждый будет теперь перед Алеханом нос задирать – не привык я к этому! А дела государственные… Потемкин лучше справится. Пусть воз везет, коли впрягся. Друг юных лет… Дождался своего часа, богомол!

– Да нет же, граф! – настаивал Сергей. – Нельзя вам было в чистый абшид.

Орлов посмотрел на него мутным взором и неожиданно брякнул:

– Хочешь, покажу «государственную тайну»?

Сергей недоуменно пожал плечами, но Алексей уже встал и направился к двери.

Поднялись наверх. Орлов приостановился в нерешительности, для него весьма необычной, перед узкой массивной дверью. Наконец аккуратно потянул ее на себя…

Они оказались в небольшой светелке. У стены, закрытой гобеленом, стояла богато украшенная колыбель, в которой, крепко смежив крохотные веки, спал младенец. Девушка-немка в белоснежном чепце сидела возле и читала книгу. Завидев графа, она быстро поднялась, сделала книксен, а затем, повинуясь одному лишь взгляду Орлова, вышла из комнаты.

Алексей низко склонился над колыбелью.

– Подойди, Сережа, – прошептал он.

Ошеров, изумленный, приблизился.

– Ишь, спит как сладко, – бормотал Алексей. Дитя причмокивало во сне.

Орлов растаял, ослабел, хотел еще что-то сказать, но язык не повиновался.

– Кто это дитя? – Ошеров ничего не понимал.

– Александр Алексеевич Чесменский! – торжественно, слегка заикаясь, провозгласил Алехан и неловко поцеловал мальчика. Тот встревоженно пошевелился, но, засунув пальчик в рот, продолжал спокойно спать. Алексей выпрямился, тряхнул головой, вдруг нахмурился, потом чему-то усмехнулся.

– Пошли! – шепнул Ошерову.

Они вернулись в комнату Алехана. Орлов, не глядя на друга, принялся вновь наполнять бокал.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Сергей. – Это сын ваш? Когда же вы успели… Сколько ему? Ведь вы же были в Италии… Его оттуда привезли?

Алексей сдавленно, пьяно рассмеялся.

– Не… понимаешь? Тогда давай выпьем! За… за упокой души матушки его!

Сергей едва не вырвал у него бокал из рук.

– Вы что, граф! Кончайте пить, нельзя же так…

– Ну да, – бормотал Алексей, поняв по-своему восклицание Ошерова. – Грех, кощунство, за упокой души… Тогда за здравие сына моего!

Он залпом осушил кубок.

И вдруг разрыдался, уронив голову на руки.

– Этого еще не хватало! – воскликнул Сергей. – Алексей Григорьевич, возьмите себя в руки. Пойдемте. Вам надо лечь…

– Вырастет, – бормотал граф, – узнает, не дай Бог, что я мать его погубил… Проклянет!

– Ах, вот оно что! – понял Сергей. – О, граф! Неужели…

– Чахоточная… Она и так бы не зажилась, – продолжал, не слушая его, Алексей. – Да еще беременная. Да только я…

– Царствие ей Небесное! – с чувством сказал Сергей. – Жаль, конечно, но ее уже не вернешь. А вы не думайте больше. Успокойтесь. Жизнь она и есть жизнь, мало ли чего в ней приключается. Мальчик славный. Это хорошо, что у вас теперь сын есть. А у меня вот никого нет. Один я как перст. А вы – отец… Это хорошо.

Алексей уразумел, наконец, что он говорит, и вдруг улыбнулся.

– Один, говоришь? А мы тебя женим! Вот точно… так и сделаем.
– Хорошо, хорошо, граф. Завтра поговорим… А вам бы сейчас ложиться. Ну, пойдемте. Утро вечера мудренее…

* * *

Еще до войны с турками Алексей Григорьевич Орлов полонил сердца москвичей. Он словно создан был для древней столицы – патриархальной, бесхитростной, хлебосольной. Видный барин, блестящий кавалер, душа нараспашку, богач, сорящий деньгами, и тут же немалую часть денег этих в помощь просящим отдающий… Покорил граф Алехан Москву русской удалью, добротой и незаносчивостью, чудесно сочетающейся в нем с редким вельможным достоинством. С громкой же славой, приобретенной в битве при Чесме, Орлову стало невозможно выехать за ворота, чтобы тут же все, его завидевшие, не бросались за ним бежать, шапки сняв, приветствовать, честь отдавать… Народ собирался толпами и глазел, как лихо катит Алексей Григорьевич на великолепных своих лошадушках. А его роскошный особняк с садом, поражающем воображение причудливыми затеями, всегда был открыт для гостей, и граф Алексей задавал пиры на всю первопрестольную, подобно былинному князю Владимиру.

Ошеров загостился у старого друга. Он помнил, как Алексей Григорьевич помог ему ненавязчивым участием оправится от горя, и сам теперь хотел воздать добром за добро, ободряя затосковавшего графа. Между ними не было сказано ни слова на этот счет, но Орлов понял, оценил и был благодарен. Сам он запер свои чувства на замочек, больше уж не срывался и пьяных сцен не повторял. Впрочем, он действительно начал смиряться с происшедшим, много молился, заказывал службы, жертвовал на храмы, исповедывался. Стало восстанавливаться его подорванное было здоровье. И вот теперь-то и начал он, на радость москвичам, вести прежнюю жизнь хлебосольного русского боярина, прибавляя к этому собственной фантазии развлечения.

О самозванке Орлов с Ошеровым больше не говорили, лишь однажды, к слову, Алексей сказал о том, что Доманский и Чарномский после смерти Алины были отпущены на все четыре стороны и даже снабжены деньгами на обратную дорогу.

– Вот кого бы я попридержал! – возмущался Алексей Григорьевич. – Впрочем… впрочем, теперь вряд ли им в голову вступит подобными играми забавляться – научены.

И он спокойно принялся за обед, как будто на свете никогда и не бывало Али-Эмете, принцессы Володимирской. Сергей, помнивший его отчаянье, подивился выдержке графа… которую, в общем-то, вполне можно было принять и за бессердечье, чем всегда готовы были воспользоваться орловские недруги.

После обеда Алексей предложил другу прогулять по старинным улочкам Москвы.

Быстро запрягли молодую породистую лошадку. Сергей устраивался поудобнее в санях, тогда как Орлов давал распоряжения перехватившему его прямо у ворот дворецкому. Наконец и он уселся рядом с Ошеровым.

– Трогай! – приказал кучеру Сеньке.

Но не успели они отъехать от ворот, как перед ними возник согбенный старичок в зябком тулупчике. Дед, несмотря на мороз, стащил треух и принялся низко кланяться и едва ли не креститься на статную фигуру восседающего в санях Алехана. Сенька резко рванул поводья, лошадь стала, и кучер разразился бранью:

– Ты чо под копыта лезешь, жизнь надоела, старый хрыч? Али ослеп совсем?

– Я ж говорил, – зашамкал старик, затряс головой, – я им сказывал, охальникам, так не оставлю… До самого Орлова дойду!

Алехан кликнул дворецкого, с интересом наблюдавшего эту сцену, стоя в воротах, и приказал:

– Разберись-ка, что тут такое.

Старик упал в ноги Орлову.

– Батюшка, защити, от своих-то житья совсем не стало, – он расплакался.

– Ладно, старина, не плачь, не горюй, вставай со снегу, простынешь. Нечего передо мной валяться, я не икона. Сейчас тебя чайком напоят, али чем и погорячее, ежели пожелаешь. Вернусь, разберемся. Сенька, пошел!

Легконогая лошадка понесла сани по припорошенной утренним снежком дороге.

Москва пробуждалась рано, пестрела богатыми шубами и салопами, женскими платами, узорочьем саней. Торговые улицы шумели, далеко разносили аромат горячей выпечки. Четко очерченные на сероватом небе, спокойно взирали на суету людскую купола бессчетных церквей, слегка припорошенные рассыпчатым как пух снегом. Алехан всей грудью вдыхал сладкий морозный воздух.

– Серж, тут шинок близко купца Завьялова, там меды… – Алехан поцеловал кончики пальцев. – Не желаешь?

Сергей весело кивнул головой. Мимо них лихо промчался легко одетый молоденький барчук на вороном скакуне. Орлов так и ахнул.

– Ишь, бестия! – пробормотал, провожая взглядом коня. – Красота неописуемая…

– Красив, – согласился Ошеров – и у него, страстного любителя лошадей, глаза загорелись.

– Да, – продолжил Алексей, – ты на осанку – то посмотри, а бежит-то как… А беда наша, знаешь, друг ты мой, в чем? В том, что лошадушки у нас слабые. Шестерик несется, а что толку? Выдыхается только так. Примем за истину, гусар, – в России нет хороших лошадей! Мощных, выносливых – нет. Ездим лихо, кровь играет, а кобылки за нашим ухарством не поспевают. Вот так-то.

– Ну, это вы, граф, как-то уж… чересчур.

– Верно говорю! Это ж целая наука. А у нас все сквозь пальцы. Я-то давно решил, как в абшид уйду, займусь лошадьми. Не думал, правда, что так скоро это будет, да все равно. Наука, Сергей Александрович! Григорий, братец мой, электричество добывает да всякие жидкости смешивает в стекляшках и думает, что делом занят. А мое дело понадежней будет. Я собственными опытами займусь. Я, брат, хочу такую лошадь вывести, чтоб всем на диво: и сильна, и красива, как ты говоришь, – чтоб на месте все, и быстра – ветер не догонит. Здесь все просчитать нужно, породу, родословную… Я, признаюсь, уж и скакунов закупил на Востоке.

– Вот как! – подивился Сергей.

– Так, Серж! Ну вот мы и приехали. Вылезай.

У Завьялова графа встречали с благоговеньем и восторгом. А он, сияющий, румяный с мороза, всем открытый, перекидывался шутками со смельчаками из купчиков и мелкопоместных дворян.

– Ишь, каков человек! – шептались люди. – Вошел, словно солнышко красное пригрело…

После медов продолжили путь, отправились в Сокольники, туда, где чинно прогуливались под руки женатые пары, выводили мамушки юных девиц подышать здоровым воздухом морозной зимы, проносились легкие санки… У самой дороги стояла девушка, закутанная в лисью шубку, и во все глаза смотрела на Орлова. Алехан, кинув в ее сторону быстрый взор, тут же разглядел и русскую стать, и дерзкий взгляд, и рыжеватые кудряшки, выбившиеся на высокий белый лоб.

– Эге! – удивился он. – Сенька, стой!

Сани осели возле девицы. Она удивилась, потом тихо засмеялась и тут же по-простому поклонилась Алехану.

– Повидал я заморские страны, но нет в них столь прекрасных дев, как в нашей русской земле, – почти пропел Орлов. – Вы кто же будете, сударыня, позвольте дерзость полюбопытствовать? – он чуть нагнулся к незнакомке из саней.

Девушка, похоже, только обрадовалась такому любопытству.

– Лизавета Афанасьевна Михайлова, отставного капитана дочь, – раздался ее звонкий голос, словно капель запела средь зимы.

Алексей учтиво склонился в ее сторону.

– Лизонька! – вдруг раздался осиплый, будто простуженный голос. – Куда ж это ты запропала, сударушка?

– А вот и тетушка моя, – улыбнулась Лизавета, представляя Орлову ошеломленную тетку, которая, поняв, кто перед ней, вестимо, перепугалась.

– Вы, Лизавета Афанасьевна, – любезно осведомился граф, – с родителями проживать изволите?

– Так, ваше сиятельство, отец да мать, да семеро: три братца, три сестрицы, а я как раз посередочке, – смеялась девушка, разглядывая Алексея.

– А коли так, то берите, сударыня, матушку с батюшкой да всех братцев и сестриц, и милости прошу ко мне в воскресенье на пир – много гостей будет. И тетушку не забудьте. Знаете, где я живу?

– А кто же этого не знает, ваше сиятельство! – воскликнула Лиза, у которой, заметно было, едва голова не закружилась от восторга.

– Так не забудьте, ждать стану.

Сани вновь полетели по укатанной дороге. Лиза, пылающая от радости, и ее перепугавшаяся до одури тетка долго смотрели им вслед.

Сергей не мог надивиться на Алехана.

– Что это вы, граф, право?

– Мила девчонка, люблю таких – смелых, дерзких!

– И что же теперь?

– Да ничего. Пускай у меня в гостях с родичами побывает, все людям радость.

Сергей пожал плечами.

– Женились бы уж на ком, Алексей Григорьевич, такой богатырь да все один.

– Ты мне про это молчи, брат, – вдруг нахмурился Алексей. Образ императрицы Екатерины вновь восстал перед ним во всей своей притягательной прелести.

Возвратились домой веселые.

Орлов первым делом позвал дворецкого.

– Ну, что там этот дед? Разобрались? – полюбопытствовал.

– Купец, ваше сиятельство, торговал сукном. Потом в сыновние руки дело перешло, а сейчас уж и у тех дети выросли. Семья большая – сыны, жены сынов, внуки… Старик богатство с грошей наживал, нажил – наследникам отдал, а сам слаб стал, никому не нужен, притесняют, уголок дали, ни-ни за порог. Без тебя, мол, тесно.

– Неужели? – изумился Алехан. – На Руси всегда почитали стариков.

– Другое время, Алексей Григорьевич, – вздохнув, развел руками дворецкий. – У них уж барышни дворянками живут, расфуфыренные в колясках ездят, а старику лишний хлеба ломоть не кинут, ходит в обносках.

Орлов покачал головой, непонятно ему это было. У них в семье пятеро молодцев всегда чтили батюшку, а после его смерти младшие в рот смотрели старшему Ивану, а самые младшие – Григорию. И только Алексей позволял себе частенько покровительственный тон с Гришей, но потому лишь, что особо дружен с ним был.

Красивые глаза Орлова погрустнели.

– Что ж, совести людям не прибавишь! Скажи ему, пускай ко мне переселяется. Помещение хорошее сыскать и кормить с моего стола, пусть спокойно доживает дед свой век. И, чтоб не зазорно ему было, должность, что ли, какую приищи. Сторожа там или еще чего по силам…

– Слушаюсь, ваше сиятельство.

Вошел секретарь.

– Алексей Григорьевич, там вдова Перхушина просится.

– Какая еще Перхушина?

– У которой помещик Акимов незаконно именье отсудил. Помните?

– А! Да. Ну-ну?

– Плачет, ваше сиятельство. Гонят ее отовсюду, никто жалоб не слушать не желает.

– Ты разобрался?

– Да, граф. Шельмец, простите, ваше сиятельство, этот Акимов.

– А коли так, бери бумагу да чернила незамедлительно. Пиши просьбу от меня – кому там надо, сам знаешь, небось. Я подпишусь. И отдашь вдове это ходатайство, посмотрим, как Орлову откажут.

Едва разобрались с вдовой – нагрянул графский управляющий именья под названием Хреново… Так почти до самого вечера граф выслушивал доклады и выносил решения.

Вечером ужинали с Сергеем, потом граф поехал на сон грядущий прогуляться верхом, а Сергей завалился на диван с французским романом, прочтя полстраницы из которого, заскучал и стал думать о будущей своей жизни.
– Разве что и впрямь жениться, как сам Алексей Григорьичу советовал? Я ведь уж и думал об этом. А почему бы и нет?..

* * *

Наступило воскресенье. Залы с накрытыми столами наполнились народом – вместе со зваными гостями в дом Орлова свободно проходили и незваные, желающие задарма превосходно пообедать. Но не только за этим приходили. Все знали, что у радушного Алексея Григорьевича всегда хорошо, просто и весело.

Семья Михайловых, приодевшись ради выдающегося случая во все лучшее, робея, проходила мимо блистательных швейцаров. Три девочки, лет пятнадцати, тринадцати и восьми, едва не разевали рот и кидали направо и налево изумленные взгляды любопытных глазенок, жадно рассматривая и лепные потолки, и драгоценные ковры, и живую зелень, цветущую среди зимы, и коллекции картин, фарфора, оружия, и всю обстановку дома, несмотря на почти восточную роскошь, отображающую изящный вкус хозяина. Трое сыновей, старшему из которых было тридцать два, старались не выражать внешне своего восхищения, но и у них блестели глаза. Отставной капитан и отставная капитанша, а также тетушка, шедшая рядом с Лизой, были скорее напуганы и подавлены как богатством дома, так и величием его хозяина. И только Лизавета Афанасьевна, казалось, воспринимала все спокойно, хотя и стыдилась за родителей, что те имеют вид бедных родственников, нежданно-негаданно приглашенных в дом богатого дядюшки.

Граф Орлов сам вышел им навстречу, поздоровался просто, весело, перецеловал дамам руки, от чего те смутились, опять же, кроме Лизы, принявшей это как должное.

Вошли в залу. Сергей Александрович издали заметил знакомое личико и подошел поприветствовать девушку и ее родных. Без шубки Лиза произвела на него чудесное впечатление, так как открылась удивительная стройность ее высокой фигуры, плотно облегаемой серо-жемчужной тканью не самого богатого, но сшитого с отменным вкусом платья. Она была, по-видимому, физически сильна, в чем-то это неуловимо проявлялось. Светлые волосы с рыжеватым оттенком, слегка припудренные, не имели никаких украшений.

Девушка тоже узнала его.

– Мой близкий друг, Сергей Александрович Ошеров, секунд-майор, – представлял его Орлов.

Сергей все еще не снимал мундира, Лиза скользнула взглядом по Георгиевского кресту. Отставной капитан оживился.

– В последней войне изволили участвовать, батюшка? – тихим, радостным голоском осведомился он. – Да, мы при Минихе, фельдмаршале, помнится, тоже турок бивали!

Сергей что-то приветливо ему отвечал.

За столом Лиза оказалась напротив Ошерова, и Сергей мог сколько угодно любоваться ее, не сказать что красивым, но выразительным лицом, следить за движением хоть и великоватых, но прекрасной формы рук.

Общий разговор оживлялся с каждой минутой, заговорили о Петербурге, принялись сравнивать с Москвой и, конечно же, дружно разругали молодую столицу. Лиза возмущенно пожала плечами.

– Не понимаю, – сказала она словно себе самой, но Сергей через стол расслышал, – как можно сравнивать державный Петербург с нашей почтенной старушкой Москвой да еще и находить в последней какое-то превосходство?

Сергей был с ней, в общем-то, согласен. Не то чтобы его очень трогали новейшие архитектурные красоты столицы, но из Петербурга тянулись нити управления всей страной, там решались судьбы не только России, но уже и мира, там царствовала императрица, и одно это придавало величие юному городу, неизмеримо превознося его над всеми городами Руси. Сергей и высказался в этом роде. На него удивленно покосились, но не ответили. Однако это дало повод завести разговор о столичной жизни. Речь зашла о Потемкине. Один из гостей, родовитый московский чиновник, выразился о князе двусмысленно и неодобрительно, сочтя, очевидно, что в доме Орлова это не только возможно, но и приветствуется. Однако Алехан нахмурился, а Сергей, вспыхнув порохом, резко поставил чинушу на место, так что тот рот от изумления открыл – к подобному не привык. Алексей Григорьевич нахмурился еще сильнее – только ссор ему в его доме не хватало. Он, желая оправдать бестактность Ошерова, громко обратился к соседу за столом, так, чтобы все услышали:

– Сергею Александровичу доводилось воевать бок о бок с генералом Потемкиным в последней войне.

– Он мой друг, – мрачно подтвердил Сергей. Все так и ахнули. Лиза вскинула длинные ресницы, в ее зеленоватых глазах Сергей мог бы теперь прочесть заметный интерес к своей особе.

– Сам Потемкин? – ахнула капитанша, Лизина мать.

Это было самым неприятным. Для Сергея «сам Потемкин» оставался прежним добрым славным Гришей… и никакого «самого» он и знать не желал.

Батюшка Лизаветы Афанасьевны вновь подступил к Ошерову с расспросами о последней войне: как да что, как Ларгу брали, Кагул…

– А вот, помнится, мы при фельдмаршале Минихе, в благословенное царствование государыни Анны…

Отставной капитан разволновался, слегка постукивал ребром ладони о ладонь, а Сергею неловко становилось оттого, что пожилой человек, славный старый служака явно заискивает перед ним. А чего ради? Он охотно вступил в беседу с капитаном, не замечая, какое удовольствие доставляет их беседа Лизе, как разгораются ее большие внимательные глаза…

Кончилось тем, что Лизины родители пригласили Сергея Александровича в гости. Он согласился. Лиза потупила взгляд, не желая, чтобы посторонние прочли в нем то, чего до поры до времени открывать никому бы не следовало…

За первым посещением Ошеровым отставного капитана последовало и второе, и третье… Сергей не задумывался о том, что, собственно, его так влечет в скромный домик на Пресне: разговоры ли о войне со старым миниховским солдатом, патриархальный ли уклад большой семьи, или… или белокурая Лиза, веселая, яркая, единственная из семерых отпрысков совершенно выбивавшаяся из этого дедовского уклада. В третье посещение Сергею уже довелось остаться с ней наедине, также и в четвертое, а потом вся большая семья однозначно решила, что доблестный, видный собой, да и не бедный (а главное – с такими связями!) секунд-майор отныне – жених Лизоньки. Выбор оставался за Сергеем, было еще время отступиться, но он не хотел. Твердо созревшее решение жениться уживалось в нем с мальчишески легкомысленным «попробую, авось…». И он принялся страстно хаживать за Лизой, как в атаку бросаясь в игру в любовь. Все-таки капитанская дочь очень ему нравилась…

* * *

Прошел Великий пост, прошла Страстная седмица, и полился-поплыл звон-перезвон над Москвой, золотой, ликующий, ласковый звон, что бывает лишь раз в году – на Святую Пасху.

Граф Алексей Григорьевич Орлов устраивал по сему случаю пир на весь мир, а Сергей, слушая музыку колоколов, волновался в предвкушении новой жизни. Совсем скоро… На Красную горку они венчаются с Лизой.

– И слава Богу! – сказал граф Орлов. – Чего тебе бобылем весь век?

– Вас граф, когда женить будем?

– Я-то… Да что я… Я стареть начинаю, Сергей Александрович.

Сергей в ответ только усмехнулся. И вдруг, совсем некстати, явился из таких, казалось бы, сердечных глубин, что уже и не достигнешь, образ прекрасной принцессы…

«Ну уж нет, – почти с ожесточением подумал Сергей, – довольно…»

Колокола звонили в церкви, и Сергей знал, что звонят они в честь молодых. В его честь… и Лизы. «Все к лучшему… Нет обратной дороги…»

Он стоял с Лизой перед аналоем… Он был спокоен и доволен. Пока священник не обратился к нему с вопросом: не обещался ли другой?

«Обещался… – вдруг забилось сердце Сергея Александровича. – Обещался… Августе. ЕЕ люблю!»

– Не обещахся, честный отче, – прошептал он.

Лизонька не замечала ничего. Она вся просто сияла.

Когда они ехали в карете из церкви – бок о бок, когда Сергей крепко сжимал руку Лизы в своей ладони, он вдруг почувствовал, что все – неправда… Что все это свершилось и свершается не с ним…

«Глупости! – прикрикнул он сам на себя. – Все хорошо. Я ведь люблю ее…»

– Лизонька, – прошептал он.

– Что вы?.. – тихо отозвалась девушка.

Сергей, неожиданно для молодой жены, стиснул ее в объятьях и горячо приник к ее губам.

– Сергей Александрович! Сереженька… – Лиза, ответив на поцелуй, сочла за лучшее все-таки на время высвободиться из объятий мужа. – Погодите, милый… Что это вы, право…

«Она любит меня, – подумал Сергей. – И что я, в самом деле? Чего опасаюсь? Все будет хорошо…»
И он прижал к губам белую руку Лизы…

Глава тринадцатая Дела семейные

По мягкой пыли, прогретой последним осенним теплом, мчалась запряженная тройкой карета. Кучер, напевая под нос, весело похлестывал лошадей, до тех пор, пока из оконца не показалась взлохмаченная глава Григория Александровича Потемкина.

– Ну, куда гонишь? – раздраженно прикрикнул он. – Медленнее езжай! Некуда торопиться…

Кучер послушался. Карета потащилась медленно – «словно на похороны», как подумалось светлейшему.

А он и ехал себя хоронить! Все пропало, все прахом пошло. Все мечты, вся жизнь разбита… Его последняя ссора с Екатериной была из тех, что ставят крест на отношениях даже самых любящих людей. «Матушка, Катенька, за что же ты так?» – думал Григорий Александрович.

Тянулось за окном золотисто-рыжее поле, окруженное пестрой стеной густого леса, вобравшее в себя добрый прощальный свет и яркие краски молодой осени. Все было тихо, мягко, нежно… Если бы тоска так не грызла душу!

«Кто виноват, Катерина? Уж не нас ли сам Бог венчал? Для чего же… почему все так обернулось?»

Прозрачный воздух, легкий, освобожденный от гнета недавней летней жары, казалось, терпеливо ждал наполнения такими же прозрачными чистыми звуками. Песней, что ли?..

Поле проехали, замелькали за окном крестьянские избы. Сельская деревянная церквушка весело смотрелась под сентябрьской синевой, растворившей в себе солнце. И вдруг, возвещая об окончании службы, зазвонил колокол… Скромный сельский колокол с чистым серебряным голоском. Потянулись из храма мужики и бабы.

Потемкин оторвался от окна, откинулся на спинку сиденья. Сердце застучало часто-часто… Колокол звонил, звонил, звонил непрестанно. Он заполнил не только воздух, жаждущий, оказывается, именно этих звуков, он заполнил собой весь мир, он до отказа заполнил сердце светлейшего, Божиим гласом отозвался в мятущейся душе.

– Что же я делаю, Господи! – прошептал Потемкин. – Куда ж я бегу?

Впервые спросил себя, отринув обиду, а угодно ли то, что он делает, Богу? Вспомнилась церковь в злате свечей, Екатерина, стоящая с ним под венцом. Вспомнились думы и молитвы у аналоя… «Господи, – понял вдруг потрясенный Потемкин, – а ведь я крест Твой с себя сбросил!»

Приказав остановить карету, князь вышел, сделал несколько шагов по направлению к церковке и остановился. Вдохнул полной грудью сладость чистого воздуха. «Благ Ты есть, Господи… И свята воля Твоя. И велика премудрость Твоя… Вся премудростью сотворил еси…» Приодетые по своим возможностям ради воскресного дня крестьянки крепко держали за руки поуставших от долгой службы ребятишек в белоснежных рубашечках – сорванцов, жаждущих поразмяться, пуститься наперегонки. Но матери – строгие, не давали разрушить благочиние. Тихий отсвет литургии, простонародное умиление на загорелых лицах женщин было сильнее следов будничных тягот и вечных женских забот. Степенные мужики деловито беседовали меж собой.

– Горазд отец Власий слово сказать, – донеслось до Потемкина, – аж слезу прошиб!

Проходящие удивленно косились на одноглазого, взлохмаченного, но видного собой, величавого вельможу, застывшего со скрещенными на груди руками возле дороги, в глубокой задумчивости. Кланялись…

Потемкин провел рукой по глазам, словно очнулся, и решительно зашагал к храму.

Догорали свечи перед иконами, распространяя среди убогих деревянных стен вкусный запах воска. Выходящий из алтаря поп в скромном сером подряснике удивленно уставился на Потемкина. Князь устремился к нему, склонился под благословение. Батюшка перекрестил светлейшего, ласково возложил руку на его густые светлые кудри. Потемкин стянул с пальца рубиновый перстень, протянул священнику.

– На храм… Помолись за меня, отец!

Поп молчал, пытливо вглядываясь в странного барина. А Потемкин принялся снимать золотое кольцо с бриллиантом. Оно не подавалось, застревало на фаланге пальца, тогда светлейший лихорадочно рванул его, морщась от боли…

Священник уже понял, в каком состоянии духа пребывает сей незнакомый ему господин, взял оба кольца, низко, по-крестьянски поклонился.

– Помолимся, батюшка, – сказал Потемкину, – обязательно помолимся. Как ваше имя святое? За кого молиться?

– Григорий я!

– Спаси, Господи, и помилуй, раба Твоего Григория…

Потемкин вернулся к карете. Неспешно уселся в нее, устроился поудобней…

Любовь Екатерины? Да… Но что-то больно и сладко сжималось в груди, прорвалось на волю вечное чувство… Эти леса, деревеньки, этот храм… священник. И убогость, и скудость, и тут же – красота несказанная… И тишина золотых полей. И пронзительный голосок этого скромного сельского колокола… И народ, идущий из храма… Все, все, что называют Россией… Святой Русью. Любовь, глубокая и неостывающая, сильнейшая, чем любовь к женщине, потому что в кровь вошла с молоком матери, – любовь к родной земле могуче и властно поднялась в сердце Григория Александровича, почти до физической боли, до задержки дыхания…

– Господи, куда ж я бегу? – повторил он.

Куда бежать от себя, от своей судьбы, от своего предназначения? Он нужен Екатерине. Он нужен России. И не ему распоряжаться своей судьбой. Все – в Божьей воле.

Вспомнилось вдруг, как когда-то явился к нему, затворившемуся с отчаяния, Гриша Орлов, как решительно распахнул ставни, как брызнул в горький полусумрак утверждающий жизнь свет. И сейчас, как и тогда, вдруг стало так легко на сердце! Не уйти ему, не сбежать… Нет на то Господней воли.

Григорий Александрович вновь высунулся из окна, крикнул кучеру:
– Эй, разворачивай! Гони, мчи во весь опор! В столицу возвращаемся…

* * *

Словно гром, пронеслась в столице весть – светлейший вернулся! Торжествующий, сияющий – победитель! Самое трудное сражение он выиграл – с самим собой. Что ему теперь недруги… Растерялись придворные. Поджали хвост враги. Возрадовались немногочисленные друзья. И ликовала Екатерина!

Их первая встреча произошла на людях.

– Здравствуй, государыня, – просто сказал Потемкин, глядя на императрицу ясным, веселым оком. Екатерина едва сдержала чисто женское волнение. Торжествующе, властно, при всех протянула ему руку, лаская счастливым взором.

– Добро пожаловать, светлейший князь!

Это было началом новой жизни.

Вновь сошлись в сильных, умелых руках Григория Александровича нити государственного управления. И все знали теперь – не сердечный каприз женщины на троне, но могучая воля мудрой самодержавной властительницы даровала ему власть. Его возвращение, подобное триумфу, многих заставило призадуматься – а стоит ли с князем бороться? Стали появляться друзья. Совершилось главное: возле светлейшего сплотилась политическая группировка, пришедшая на смену «русской партии» Орловых. Это было то, чего не хватало Потемкину. Теперь князь мог спокойно работать, чувствуя силу и поддержку.

О личных отношениях супруги даже не заговаривали. Внутренне терзаясь, делали вид, что все прекрасно, но до конца жизни теперь суждено им было носить в сердцах вечно кровоточащую рану – одну на двоих.

До конца они так себя и не пересилят. Оба будут делать судорожные попытки поиска личного счастья – увы, уже не друг с другом. Все эти попытки закончатся крахом. Но их дружба окрепнет. Этот необыкновенный брак не прекратил свое существование. Они сплотились, ссоры утихли, и Екатерина ощущала, что Потемкин не просто правая рука ее, он не подменяет и не дополняет ее, но вместе они – одно целое. Уже через много лет Екатерина напишет, что с супругом они умели понимать друг друга, становясь выше тех, кто «смыслил меньше»…

* * *

…Юная Катенька Зиновьева, фрейлина Ее Величества, двоюродная сестрица господ Орловых, невыносимо страдала от неразделенной любви.

Горе заключалось в том, что предметом ее горячего чувства был родственник, которого по всем законам любить иначе, чем родню, не полагалось, – двоюродный братец Григорий Орлов.

В тринадцать лет влюбиться в человека, жить детскими мечтами о нем, находя особую радость в этих мечтах, а потом, в восемнадцать, вдруг ощутить уже настоящее чувство, молодое и жадное, и знать, что такой любви немыслимо осуществиться – это ли не пытка?!

Катя не могла равнодушно видеть Григория. Едва завидев в переходах дворца его высокую статную фигуру, она, разрываемая желаниями – броситься к нему или бежать прочь, часто делала второе, а потом, оставшись одна, горько плакала. И пока Григорий, терзаясь, упорно ожидал своего счастья, юное существо, незаметно расцветшее, только и мечтало ему это счастье подарить.

Однажды Григорий зашел по какому-то делу к императрице, у которой находилась в то время фрейлина Зиновьева. Тепло поздоровался с двоюродной сестрой, и у Катеньки перехватило дыханье. Вскоре доложили об обер-прокуроре Вяземском, и Орлов поспешил откланяться, чтобы не мешать царице заниматься делами. Катя успела шепнуть ему:

– Почему вы так долго не были у нас, Григорий Григорьевич? Навестите нас в воскресенье…

Ее голос дрогнул, и Орлов взглянул на девушку с удивлением.

Катя удалилась в смежную комнату, Григорий, чуть-чуть подумав, направился за ней.

– Как поживаешь, сестрица? – весело осведомился. – Прости, что долго не бывал. Братцу поклон. Заеду в воскресенье, непременно. Уж простите, не со зла.

– Дел у вас, видно, невпроворот, Григорий Григорьевич? – тихо спросила Катя.

Он махнул рукой.

– Да какие у меня дела. Кому я нынче нужен, Катерина Николаевна? – говорил, как всегда, весело, но в его горячем взгляде отразилась тоска. Катенька вспыхнула:

– Григорий Григорьевич, братец. Милый! Мне вы нужны! Я все для вас… Только прикажите!

– Катенька, да что ты такое?.. – Григорий приблизился, взял ее за руку. Девушка опустила глаза.

«Неужели… – промелькнуло в мыслях у Орлова. – Нет, невозможно».

Поднес маленькую руку к губам.

– Так до воскресенья!

…По дороге домой Орлов думал о юной Зиновьевой.

«Странная девушка. И хотя не Орлова она, но есть в ней что-то наше, орловское… Видать, что родня».

В воскресенье, выполняя обещанье, отправился к Зиновьевым. Катя к нему не вышла, просила передать, что нездорова.

– Странно, – удивился ее брат Василий. – Только за час до прихода твоего здорова была, весела… Что это с ней приключилось вдруг?

А Григорий внезапно смутился. Прежние подозрения превращались почти в уверенность. Он достаточно изучил дамский пол. «Но это дикость какая-то! Я – и она… невинный ребенок!»

Недолго пробыв у родни, Орлов вернулся домой недоумевающий и взволнованный.

С тех пор он стал наблюдать за Катей. И уверился по многим признакам – да, неравнодушна. Однажды нос к носу столкнулся с ней на дворцовой лестнице, когда сестрица шла на него, его не видя, задумчивая, низко опустив хорошенькую головку, целиком погруженная в свои переживания. Вдруг узрев предмет переживаний прямо перед собой, Катя, не успев взять себя в руки, одарила красавца таким красноречивым взглядом, что если у Орлова еще оставались сомнения – испарились. Во взгляде было все – и смятение, и тоска, и радость безмерная… «Возьми часть души моей!» – говорили эти большие, выразительные, блестящие глаза…

Григорий, отделавшись парой обязательных вежливых фраз, поспешил прочь. Она в отчаянье смотрела ему вслед.

«Но так невозможно! – думала Катя. – Я не выдержу больше. Я умру в тоске старой девой, потому что не смогу уж никого более любить, ибо во всем мире нет ему равных! Неужели огонь страсти так и затухнет в душе моей, оставляя после себя лишь мертвое пепелище в одиноком моем сердце?»
В душе она была поэтом.
Бал во дворце. Григорий не спускал взгляд с Катеньки – она очаровательна! Не красота идеальная – живая прелесть юности… Пригласил на кадриль. Тонкие пальчики вздрогнули в его руке. Светлое платье с золотистыми кружевами, живые, от женской хитрости какой-то неувядающие алые розы в высокой прическе… Что ему розы, что кружева, когда она так проникновенно смотрит на него чистыми глазами, и смущенно краснеет, а глаза начинают разгораться далеко не робким чувством…

На следующий день Орлов ходил сам не свой, пылкие глаза его то вспыхивали, то подергивались грустью. Она – его сестра… Что за проклятье!

«Надоело. Чем я хуже других-то? Почему опять жениться не могу на той, которую полюбил?»

– Хватит! – воскликнул князь вслух. – Хватит. Против всех и всего пойду, а своего добьюсь. Схвачу счастье за хвост – не уйдет!

Он кликнул камердинера. Самый роскошный камзол, ордена… Долго разглядывал себя в зеркало. Морщин нет, глаза молодые, складка губ только жестче, да усталость…

– Катенька, – прошептал, – чудо, счастье мое…

И стал снимать ордена.

– Нет, не то. Совсем не то!

Григорий был старше Катеньки на двадцать пять лет и, казалось бы, должен был думать за двоих, но в душе он оставался все тем же отчаянным мальчишкой, что когда-то, рискуя головой, добыл престол нынешней императрице Всероссийской.

Выехал задумчивый и чинный, одетый скромно, строго, что только подчеркивало его до сих пор яркую красоту.

Сестрица оказалась у себя дома одна. Ее слегка лихорадило, но не настолько тяжким было ее состояние, чтобы манкировать службой – однако во дворец она сегодня не поехала. Ходила мрачная из зала в зал, кутаясь в шаль, думая о том, что после вчерашнего бала ей два пути – или в омут, или в объятья Орлова. Поэтому оцепенела, когда доложили о визите его сиятельства, дражайшего ее братца.

Орлов казался растерянным и печальным, он поцеловал ей руку, потом пристально, с нежностью и беспокойством, взглянул в осунувшееся, бледное, мрачноватое личико Кати.

– Ты нездорова?

– Я… ничего.

Она дрожала, нервно кутая руки в дорогую шаль.

Григорий присел в кресло, Катя – поодаль от него. Разговор не клеился, оба мямлили что-то пустое и для обоих неинтересное, но молчать было еще хуже. Вдруг девушка встрепенулась.

– Вы… кофе… я сейчас распоряжусь.

– Ничего не надо. И не зови никого. Я… – Григорий наконец решился. – Я пришел к тебе не просто так. Поговорить с тобой хочу.

Катенька поежилась, опуская глаза.

– Слушаю вас… братец.

– Братец? – усмехнулся Орлов. Задумался. Взялся за шляпу. Поднялся с кресла.

– Вот что я хочу сказать тебе, девочка, – его тон был уже иным. – Ты о подвигах моих наслышана, конечно, так вот что… Не надо нам больше видеться, хоть мы и родня.

Длинные ресницы взлетели, и Григорию пришлось выдержать пылкий, негодующий взгляд. Щеки Кати болезненно зарделись. Она тоже встала.

– Не надо… видеться?!

Григорий, не в силах отвести от нее взгляд, молча кивнул. Катя отрицательно мотнула головой.

– Я не могу так больше! – воскликнула она. Сделала к нему несколько неровных шагов. Прижала руку к груди, словно хотела сжать в ладони гулкое сердце. Шаль упала на пол. – Не могу! – шепотом повторила девушка.

Григорий не уходил, но и не приближался. А Катя решилась! Подойдя к нему близко-близко, положила руки на плечи и поцеловала в губы – горячо, неумело. Григорий привычно обвил ее талию левой рукой, пальцы правой зарылись в густые локоны, нащупали шпильку… Выдернул одну, вторую… Шелковистые волны волос мягко рассыпались на его ладонь. Орлов ощутил ответное объятье. Он опомнился и прошептал:

– Что ж ты делаешь?

– Я люблю тебя! – отвечала Катя.

Григорий подхватил ее на руки. Жарко целуя, понес во внутренние покои. Створки дверей трещали под резкими ударами сапога.
– Я люблю тебя, – повторила Катя, забывая обо всем…
А потом она провожала его, и на пороге он стоял перед ней на коленях, хватал ее руки, неловко целовал. Катя плакала, повторяя:

– Я ни о чем, ни о чем не жалею…

– Будь моей женой, – прошептал Григорий.

– Уходи, Гриша.

– Катя, я не могу уйти! Ты должна знать… Ты – невеста моя, ты – все для меня. Все бери… жизнь… честь… все твое, ты всего дороже!

– Пора, уходи! Сейчас брат вернется. Уходи же наконец!

Она легонько оттолкнула его, потом вдруг обняла, поцеловала, вновь оттолкнула.

– Иди! Мы еще свидимся…
Григорий чувствовал себя ошеломленным. Новая победа тяжко легла ему на сердце горечью, но в горечи этой ощущал он давным-давно забытый привкус простого человеческого счастья…

* * *

Катя, протерзавшись несколько дней, не смогла в конце концов не открыться другу, любимому брату Василию. Не утаила ничего. Брат очумело уставился на нее, как на призрак.

– С ума сошла! – только и сумел выговорить.

– Да. Я люблю его.

– Ты… да как же это? Ты во всем виновата! – наконец вспылил братец. – Разве можно было… Это же Орлов!

– Да и что же, – она смеялась и плакала. – Мон шер, братец мой, фрерушка! Пожалей меня!

– Нечего тебя жалеть.

– Да что же теперь поделаешь?

– Что поделаешь! А сама и не винится ничуть, негодница. Что ты натворила? – в отчаянии восклицал Зиновьев, ходя взад-вперед. – Ведь он брат наш!

– Милый фрерушка! Он – любовь моя. Одна, навеки. Разлучат с ним – умру! Он руки моей просит.

– Сумасшедшие оба! Вот и спелись, два сапога пара. Нельзя же! Кровные вы! Вас не один поп не обвенчает.

– Да знаю, – вздохнула Катенька. – Сама все знаю. Да что делать-то, братушенька?

– Уйди, уйди! – отмахивался братец, когда Катя принялась целовать его в щеки. – Не хочу говорить с тобой… Э, да ты в лихорадке! – понял он, пристальней вглядевшись в сестру. – Ты же больна совсем. Сию минуту в кровать! А я поеду к Орлову.

– Нет! – вскрикнула Катя. – Не смей! Если ты только…

– Да успокойся, дурочка, ничего я ему не сделаю! Ложись спать.

– Знаю, ты добрый, братушенька!

– В кровать!

Уходя, брат только головой мотал и ладони прижимал к щекам, чтобы кровь в них поостыла.

– Орлов-то… – бормотал он. – Ах, Гришка! А ведь всегда он мне нравился… Братец!

* * *

Григорию не надо было объяснять, зачем к нему пожаловал Зиновьев.

– Григорий Григорьевич! – торжественно начал тот, едва переступив порог. – Мне все ведомо. Катенька…

Орлов вдруг упал на колени.

– Прошу руки сестры твоей!

Василий глядел на него, совершенно потерявшись.

– Да что же это, князь, – он едва не плакал. – Что же ты… Зачем Катю погубил?

– Я женюсь на ней!

– Оба не в уме! Оставь ее. Теперь ничего не поделаешь, но оставь… Совсем-то уж не губи! Нельзя вам венчаться, сестра она тебе, Григорий!

– Не сестра, нет, – упрямо повторял Григорий. – Мне без нее теперь… хоть вешайся. Помоги нам, брат!

– Да ведь погубите себя! Святое церковное постановление… Синод… – бормотал в отчаянии Зиновьев.

– Тогда убей! Я перед тобой, ты ей брат, я ее соблазнил. Возьми шпагу и убей. Благодеяние мне сотворишь, тебя похвалят, а меня никто жалеть не станет.

– Стоило бы! – махнул рукой Зиновьев. – Но этим я шпагу и ей в сердце всажу… Любит она тебя… безумица. Иди, сватайся. Господь тебе судья. Может, государыня и помилует по старой памяти. Ах, князь, князь, отравил ты мое сердце…

Обвенчались скромно, без шума, почти тайком. Шум случился позже. Когда общество узнало наконец об этом странном браке. Все вельможи, Сенат, Священный синод ополчились на бывшего возлюбленного императрицы. По сему случаю собрался Государственный совет. На заседании его брак между двоюродными братом и сестрой был признан недействительном, и выносилось решение: брак расторгнуть, молодых – по монастырям, на вечное покаяние.

Дело оставалось за подписью императрицы, но пока влюбленную пару все-таки разлучили, и Катя, как ни пыталась, не могла увидеться с мужем. Он получил записку: «Не кори, не вини себя ни в чем! Я ни о чем не жалею. За дни разлуки с тобой я убедилась, сколь сильно люблю тебя. И счастлива – теперь ты мой! Что б не говорили люди, что б не делали. Скучаешь по мне, душенька, светик, орел мой? Нет тебя лучше в целом свете! Сердцем я всегда с тобою. Мы еще будем вместе, верь. Жди, мое солнышко, счастье, жизнь моя! Твоя жена, навек тебя любящая!»
Григорий покрывал поцелуями записку, но ему, в отличие от Кати, будущее представлялось в черном свете. «Екатерина, государыня! – мысленно взывал он. – Что медлишь заступиться, владычица, или дела тебе до меня уж и вовсе не стало? Неужели и ты, как и все… предала меня?!»

* * *

Екатерина, прочитав записку Потемкина, сама вызвала к себе супруга.

– Скажи-ка, милый друг, для чего ты просишь за князя Орлова? – начала раздраженно. – Они не дети малые, знали, что делали, чем сей поступок обернется. Для чего же всех раздразнили? На что дерзость такая? Против Церкви идти! Как должна я поступать, по мнению вашей светлости? Ради былой привязанности выступить против Сената и Синода? Против мнения всего света?

– Или против тех подлецов и подхалимов, что князю при счастье его руки целовали да сапоги лизали по песьи, – резко отвечал ей Потемкин, – а ныне сожрать готовы за унижение прежнее. Аж слюна брызжет! Ликуют, клеветники, завистники… Ах, как я отраву эту знаю! Думаю, государыня, еще не раз мне хлебнуть сей отравы, не раз в меня вонзятся шипы их преострые. Но я в силе и чести, а князь Орлов… Нешто не понимаете, государыня, что кроме Вашего Величества нет у него сейчас иной защиты?

– Но церковное постановление… Это же кощунство, Григорий Александрович!

– «Мне отмщение, Аз воздам», сказано в Писании. Для чего посягаете на дела Боговы? Сама сказала ты, государыня – не дети они. Дадут ответ Богу. Сами того хотели, охотой грех на себя взяли. Но, подумай, Катерина Алексеевна, не большее ли кощунство – монастырь в тюрьму обращать? Из ангельского чина казнь делать? Такое кощунство, что и помыслить страшно! И ты, матушка, на сие кощунство и Сенат, и Синод толкаешь! Ну, какой из Гриши монах? Он же удавится или ума лишится! И девочку загубят. Две души на тебе – на тебе! – будут. Об этом подумала ли?

– Не подумала, – честно призналась императрица.

– А стоило! Ну да, прости меня, матушка, это ты все из ревности.

– Что такое! – Екатерина вскинула голову, ее глаза потемнели.

– Ревнуешь ты его, – спокойно повторил Потемкин.

Екатерина даже поднялась с места.

– Как ты смеешь… – она не договорила. Ее словно куда-то понесло, глаза наполнились слезами, и она почувствовала, что разрывает негласный запрет, касается больной до безумия раны, но могла остановиться.

– Ты… забылмою любовь?! Как ты мог подумать, что, полюбив тебя, я и его не забыла? Что с тобой будучи, можно думать о любви, давно прошедшей?

Потемкин отвернулся, и Екатерине показалось, что и в его живом глазе блеснула слеза. Но он быстро справился с собой.

– Знаю, – ответил негромко. – Знаю и верю, что меня крепче всех любила. Да только тебе ли не знать, что есть сердце человеческое? Сколько чувств различных, борений в ней уживается… Ведь не два года, как я, грешный, годков десять или более был он возле тебя, не так ли? Разве можно совсем забыть? Сознайся.

Екатерина молчала.

– Дело, кажется, ясное, – меняя тон, заговорил светлейший, откинувшись в кресле. – Молодых надо простить, а Зиновьеву, то бишь Орлову, присоветовал бы я вам, государыня, сделать статс-дамой, дабы заткнуть завистникам рты. И поверьте, не о чистоте и благочестии печется Сенат и Синод вкупе с ним. Князя раздавить хотят! Но я им Григория Григорьевича не отдам.

После этих слов сомнений быть не могло: Орлов выиграл! Но Екатерина для вида, дабы не уронить достоинства царского, еще поломалась.

– Я подумаю…

Орлов примчался к ней пьяный не от вина, а от счастья – благодарить. Встретила его государыня донельзя сухо.

– Благодарите не меня, а светлейшего! Он просил за вас и вашу супругу… Удивляюсь, до чего дерзость дойти способна!

– Грешен я, грешен, матушка, – весело отвечал Григорий, вовсе не чувствуя себя грешным.

Вскоре он уже летел к Потемкину.

Очень теплой была встреча старых друзей, делить им больше было нечего и все обиды, большей частью надуманные, остались позади.

Орлов был в восторге, от природы моложавый, он помолодел еще, казалось, лет на десять и в свои сорок три выглядел совсем мальчишкой.

А у Потемкина почему-то больно сжалось сердце от недоброго предчувствия, и поздравления замерли на языке. «С чем поздравлять? С браком преступным?» Он братски любил этого человека и не желал ему несчастья.

Орлов ничего не замечал.

– От Катеньки, звездочки моей, поклон нижайший. Ах, Гриша, какое ты нам добро сотворил! Матушка гневается, «дерзость», говорит.

– Еще бы не дерзость, – вздохнул Потемкин. – Дивлюсь я на тебя, Григорий Григорьевич, неужто, всю жизнь дамским полом окруженный, не мог ты себе жену иную сыскать, кроме как сестрицу двоюродную?

– Ни одна меня так не любила. Князь! Сам без греха что ли?

– Да кто без греха?

– Так-то, если два худа, меньшее выбирай. А Господь добрее людей. Он простит.

– Ну дай Бог, чтоб так и было, – вздохнул Потемкин, разливая вино. – За ваше здравие, молодые!

Осушили бокалы. У Орлова разгорелись щеки.

– Ты… ты прости меня, Гриш, – растроганно пробормотал он, – прости, что я против тебя враждовал.

– Это ты-то враждовал? – усмехнулся Потемкин. – Тем, что пару раз мимо прошел, не поклонившись? Эх, братец мой, нам ли с тобой не знать, что есть вражда!

– Тяжело тебе, светлейший?

– На своем я месте, Григорий Григорьевич. Нелегко, конечно. Но с государыней, видать, мы и на том свете не развяжемся.

Орлов усмехнулся.

– Венчалась с тобой… Со мной не захотела.

– Да ты что, князь? – удивился Потемкин. – За старое?!

– Сохрани Христос! К слову пришлось. Я так нынче счастлив! Влюблен я, Гришенька, по уши! С юных лет так не влюблялся. Весь мир расцелую!

Потемкин поморщился.

– Восторга много, Гриш. Не нравишься мне что-то. Словно в горячке ты…

Орлов только рукой махнул.

– Ладно, тезка… там видно будет. У тебя-то что? Говорят, Крым желаешь России преподнести?

– Не Крым, Григорий, Тавриду! – и едва произнеся «Таврида», Григорий Александрович просиял не меньше, чем Орлов, говорящий о любви к юной жене. – И быть по сему! И флоту черноморскому – быть! Верю, есть на то Божья воля.

– Ну, помогай тебе Богородица… ты, видать, повыше нас, орлов, полетом. А покамест прощай, светлейший. Сил нет, к ней спешу, звездочке моей. Навещай нас, князь, желаннейшем гостем будешь…

Распрощались, так же тепло, как и встретились. Но, распрощавшись, тут же и забыли друг о друге. Каждому – свое…
А вскоре счастливые супруги Орловы отправились в заграничное путешествие.

* * *

…Семейная жизнь Сергея Ошерова складывалась как будто вполне удачно. Лиза была весела, всем довольна – теперь она живет в столице, может выезжать в свет, у мужа неплохие связи, да и сама она, кажется, имеет успех в обществе…

Жена уговорила Сергея подождать с отставкой. В конце концов, служба совсем не обременяла, а ежели захочется, можно взять бессрочный отпуск, уехать в деревню, и хоть навсегда позабыть о мундире. Никаких строгостей на сей счет при Екатерине не водилось.

Может быть, все и дальше шло бы прекрасно, если бы однажды в хорошенькой белокурой головке Лизы не зародилась мысль, что дом на Фонтанке маловат, что неплохо бы его расширить… и вообще уже пора начинать жить на широкую ногу. К ее изумлению, муж оказался на сей счет совершенно иного мнения.

– Душа моя, мы не настолько богаты, чтобы тянуться за вельможами.

– Но, Сережа, я думала…

– Что я богач несметный? – усмехнулся Сергей. – Я никогда тебя не обнадеживал. Залезать в долги – хуже некуда. Мы же и так славно живем. Чего тебе не хватает, Лизонька?

– Славно живем? Но… – она бы не могла объяснить, чего ей не хватает. Просто хотелось жить еще лучше.

– Да и не стоит об этом заговаривать вовсе. Детей у нас пока нет, в доме нам вдвоем не тесно. А со временем… Там посмотрим, Лизонька.

И Сергей, улыбнувшись, ласково притянул к себе жену, обнимая ее стройную талию. Но сегодня его нежность не произвела на раздосадованную Лизу никакого впечатления. Она едва сдерживала слезы обиды.

– Лизочек, да что с тобой? – Сергей был озадачен, но пытался скрыть растерянность за улыбкой.

– Ничего! Оставьте меня! – Лиза решительно высвободилась из объятий мужа и поспешно вышла, боясь расплакаться у него на глазах.

Сергей присвистнул. Туман мгновенно развеялся. «Так она не любит меня?!. Да нет, просто осерчала непонятно на что, женщина, капризы там и всякое прочее…»

Но в это утро между ними впервые пробежала черная кошка…

* * *

Однажды в домике на Фонтанке появился старый приятель Ошерова, бывший поручик Митя, нынешний майор Дмитрий Семенович, когда-то оказавший помощь Сергею, избитому в кабаке «панинцами». Дмитрий Семенович выглядел смущенным, много раз принимался говорить о каких-то пустяках, сбивался, замолкал.

– Эге! – понял Ошеров. – Дмитрий Семенович, а ведь дела-то не говоришь, за какой такой надобой пожаловал. Что случилось-то?

– Ох, случилось, Сережа, – тяжело вздохнул приятель. – Письмо от сестры получил, у мужа ее давняя тяжба с тамошним знатным барином Бузиным. Начали за лес, было, судиться, а до того дошло, что Бузин вот-вот все поместье оттягает. Вестимо, глушь, царьком он там живет, всем крючкотворам рты позатыкал. Сестрица в отчаянии – дети мал мала меньше, пишет, зять мой обезумел, чуть ли не в петлю лезет. Правда-то на его стороне, ну да знаем мы эту правду-то, когда до Бога высоко, до царя далеко… Сергей Александрович, а ведь ты бы мог помочь…

– Я?! – удивился Ошеров. – Да как же это, скажи на милость?

– Ох, ты только не подумай чего… Как брату тебе кланяюсь! Ты ведь, Сережа, говорят, с Потемкиным до сих пор на ты. Ну и… попроси его, а? Что ему-то – пальцем шевельнуть. А тут большое семейство пропадает!

– По правде сказать, я Потемкина давно не видал, – отвечал Ошеров. – Но, думаю, не откажет он мне. Схожу к нему. Завтра же и попытаюсь.

Дмитрий едва сдержался, чтобы не броситься приятелю на шею…

Сергею неуютно было в приемной Потемкина. Генералы и вельможи, блестящие дамы, роскошные щеголи – недолюбливал он это общество. А более скромные посетители, с трепетом ожидавшие выхода светлейшего, почему-то раздражали Ошерова видимой своей робостью. Прошел час, пошел второй… Потемкин не выходил, и не ясно было, будет ли принимать, нет ли… Важные особы с трудом сдерживали недовольство, скромные еще сильнее заволновались и помрачнели. А Сергей начинал злиться. «Светлейший! Генерал-адъютант… Ах, Гриша, Гришенька!»

Припомнилось, как в стычке с турками и татарами его гусары и потемкинские кирасиры сражались бок о бок, как в том бою Гриша прикрыл его со спины, отразив удар кривой татарской сабли, спас тем самым ему, Сергею, жизнь…

«И я буду часами у него в приемной просиживать, дней по десять ходить туда-сюда, пока принять соизволит?!»

Сергей Александрович нарочито громко подозвал показавшегося из кабинета светлейшего адъютанта.

– Прошу передать его светлости, что секунд-майор Ошеров просит немедленной аудиенции.

Ежели князь не может принять сегодня, не угодно ли ему будет назначить подходящий день и час…

Приемная ахнула в единый голос. Сергей, хмурясь, глядел прямо перед собой, но знал, что в эту минуту все взгляды, изумленные и негодующие, обращены на него. Адъютант на минуту онемел.
– Но, ваше высокоблагородие… – наконец пробормотал он.

– Я прошу вас передать Григорию Александровичу мою просьбу, – мягко повторил Ошеров.

Адъютант прошел к князю и тут же вернулся.

– Его светлость ждет вас, ваше высокоблагородие!

Вновь «ах!» и красноречивый шепоток…

Сергей прошел в кабинет.

Потемкина он увидел точь-в-точь таким, как описывали его все, каким он его не знал и знать не хотел. Растрепанный, в халате, в туфлях на босу ногу, светлейший сидел за столом, с головой погруженный в бумаги. Золотистая прядь упала ему на лоб, он с раздражением откинул ее и поднял голову на вошедшего Сергея. Ошеров, застыв в дверях, молча смотрел на старого друга.

– А ты изменился, Григорий Александрович. Ваша светлость…

Потемкин встал, подошел к Сергею и обнял его.

– Рад тебя видеть, Сережа! Очень, очень рад! Садись, дружище. Голова кругом… Прости. Вот бумаги от государыни час назад прислали, срочные. Разбираю.

– Помешал? Прости, светлейший.

– Что ты, голубчик! Старые друзья помешать никак не могут, потому как их, старых да верных, по пальцам одной руки перечесть можно. Что не навестишь никогда?

– Да к тебе нынче разве пробьешься.

– Захотел, так вот пробился. Эти там, в приемной, верно, волками на тебя глянули? Так что за дело у тебя, Сереженька? Без дела к Потемкину нынче даже друзья не приходят, вот как сталось.

– Никак обижен на меня, Григорий Александрович? Не сердись. Я и впрямь к тебе с нижайшей просьбой.

– «С нижайшей»! – поморщился Потемкин. – Ты это брось. Не притворяйся, не твои словечки. Что стряслось?

Сергей коротко изложил суть дела. Потемкин позвал секретаря, все объяснил ему и повелел подготовить нужную бумагу.

– А я подпишу! Они там быстренько забегают… Думаю, не послать ли туда кого для проверки? Ну, Сережа, свет мой, кланяйся от меня своему приятелю, да передай, что все разрешиться по справедливости и в кратчайший срок. Я сам прослежу.

Отослав секретаря, Потемкин и не подумал вновь приниматься за бумаги.

– Расскажи, Сергей, как поживаешь? Слышал я, ты женился. Поздравляю, голубчик.

– Спасибо, Григорий Александрович, – вздохнул Ошеров. Потемкин с удивлением взглянул на него, но ни о чем не спросил.

– Да! – вспомнил он и позвал адъютанта.

– Объявите, что я не буду сегодня принимать. Пусть не ждут. Завтра, может быть… Недосуг, – сказал он уже Сергею, словно оправдываясь, и улыбнулся прежней своей обаятельной улыбкой. – Одному сегодня побыть надо, подумать. Очень хорошо подумать! Такие нас веселые дела ждут, что… Да. Многое мы с матушкой царицей задумали, хоть что-нибудь бы да исполнилось… Теперь болтать пойдут, мол, опять не в духе светлейший. Хандрит! Да ну их. Плевать.

Потемкин вновь улыбнулся.

– А что, не заржавела твоя лихая сабля, гусар? Гляди, дождемся часа, такие как ты, на вес золота будут.

– Неужто опять война? А я что… Один Бог знает, как оно там сложиться, Гриша. Чувствую, все у меня наперекосяк идет. Да ладно… Не хочу об этом.

Потемкин вновь помрачнел.

– И у меня не лучше. Знаешь, Сергей, не любитель я войны, а ведь на войне легче мне было. Там знал наверняка – раз уж свои ребята за спиной, сзади удара не жди. А теперь и не знаешь, с какой стороны чего ожидать. Ну… я тоже об этом не хочу.

– Вот и поговорили, – усмехнулся Ошеров. – Пойду я, пожалуй, Григорий Александрович. За помощь благодарствую, рад был повидать. Прости, если что не так.

– И ты меня прости, – вздохнул Потемкин. – Провожу тебя хоть до дверей.

Те, кто по каким-то причинам все еще оставались в приемной, могли видеть через раскрытую самим Потемкиным дверь, как он братски обнял секунд-майора, могли слышать слова князя:

– Рад буду услужить. Ежели еще какая надоба, всегда заходи, а лучше просто так, по-товарищески.

– Спасибо, Гриша.

Это было уже сверх всего! Какой-то офицеришка… За панибрата… с самим светлейшим! Вельмож едва удар не хватил от злости.

В этот же день имя Ошерова уже с завистью склонялось на все лады. Дошло, конечно же, и до Лизы.

Она, вернувшись из гостей, возбужденная, сразу же поспешила к мужу.

– Ты был у Потемкина! О чем вы разговаривали?

– Лизонька, ангел, это дело для тебя неинтересное.

В эту минуту, глядя в зеленые глаза жены, Сергей вдруг ясно осознал: если она поймет, что ездил он к светлейшему просить не за себя , ей станет дурно. Острой болью сердце отозвалось на это внезапное откровение, но Сергей сдержался, даже по-прежнему ласково улыбался Лизе.

– Но я надеюсь… ты рассказал ему о нашем бедственном положении?

– Голубка моя, ты, мне думается, не сознаешь, что такое – истинно бедственное положение. Нет. Князь Григорий Александрович – мой старый друг, товарищ по оружию. Ты, верно, и сего не представляешь. Я никогда не уроню нашу дружбу в грязь. То же и Орлова Алексей Григорьевича касаемо. У него я также никогда не попрошу о том, чего ты хочешь. Он и так… Я с ним и за несколько жизней бы не рассчитался.

Лиза побледнела, и Сергей не мог больше смотреть ей в глаза. Закусив губу, как от боли, он отвел взгляд.

– Ты меня совсем не любишь! – вскрикнула Лиза. В ее голосе послышались злые слезы. Сергей не выдержал.

– Нет! – закричал он в ответ. – Это ты, как оказалось, вышла за меня, лелея надежды на мою дружбу с сильными мира сего! Если… если я ошибаюсь…

Она глянула на него так, что сомнений не осталось – нет, не ошибается.

– Вы… вы просто… глупый себялюбец! – Лиза разрыдалась и выбежала из комнаты.

Сергей стиснул до боли пальцы, изо всех сил подавляя искушение броситься за ней и надавать оплеух.

«Но ведь это я виноват! – отрезвила его внезапная мысль. – Зачем было, не любя, жениться?»

– Семка! – заорал он во все горло. И когда лакей появился, гневно потребовал:
– Водки!

Глава четырнадцатая Дела семейные (продолжение)

Сильно любила Екатерина Вторая Григория Орлова, и именно ее любовь принесла ему дурную славу. Юная княгиня Катенька переживала за мужа во время заграничной свадебной поездки, решила всеми силами оберегать его, ограждать по возможности от всяческих неприятностей и по-женски смягчать удары, если до этого все-таки дойдет.

Какова же была ее радость, когда она заметила, что почти все, кому доводилось ближе познакомиться с Григорием, расставались с ним совершенно очарованные, покоренные его сердечной простотой, обаянием, чудесной внешностью и учтивым обхождением. Орлов встречался с химиком Бернулли, Катя, присутствующая при этом, пыталась внимательно слушать разговор мужчин, ничего в нем не понимая, так как оба пересыпали речь научными терминами. Но княгине не обязательно было знать химию, чтобы понять: ученому ее Григорий «до чрезвычайности понравился» – как вспоминал потом сам Бернулли. Он был очарован Орловым не меньше, чем в свое время великий Ломоносов.

Григорий сам рассказывал Кате, как в тишине своего Гатчинского дворца перебирал приобретенные у вдовы Ломоносова его бесценные книги и рукописи… Постепенно он пересказал жене всю свою жизнь, ничего не смягчая, ничего не утаивая, но ничто не могло поколебать ее все возрастающую любовь. Катя окружила супруга такой заботой, была так нежна, послушна, настолько растворилась в нем, что Григорий не мог поверить, что после стольких горьких, бестолковых лет ему даровано такое счастье…

Вскоре Орловы вернулись в Россию. При дворе их теперь можно было встретить очень редко. Они зажили жизнью, о которой Григорий всегда мечтал – тихой, скромной, уединенной. Ничто не нарушало их идиллии. Екатерина быстро смягчилась по отношению к бывшему возлюбленному. Спросила его как-то раз:

– Счастлив ли ты?

– Безмерно, государыня!

– Рада от сердца, – сказала Екатерина, но почему-то вздохнула при этом. – Ты уж, князь, зла на меня держи.

– О чем ты, матушка, – благоговею пред тобою. Это ты меня лихом не поминай.

После этого разговора оба почувствовали, что наконец-то полностью оборвали все еще связывавшие их, несмотря ни на что, тайные нити…

* * *

В отличие от супружества Орловых семейная жизнь Ошеровых разлаживалась с каждым днем. И сколько ни повторял себе Сергей Александрович, что надо было послушаться своего сердца, не спешить с женитьбой, это, конечно же, ничего изменить не могло. Лиза так же почитала себя жестоко обманутой. Впрочем, внешне они почти примирились, хотя и понимали оба, что внутренний разлад становится все сильнее и сильнее.

Сергей не готов был смиряться, он вообще делал это всю жизнь с большой тяготой и неохотой. Внутри у него все глухо роптало и возмущалось, и неизвестно, каким бы образом ропот этот излился наконец наружу, если бы не одно открывшееся обстоятельство.

Однажды лакей Семка, которого Сергей терпеть не мог за его наглость, однако продолжать держать при себе за сметливость и расторопность, вдруг как-то выдал ему:

– Вот она, барин, жисть-то!

– Пошел вон! – прикрикнул Ошеров. – Философствовать еще надумал, болван.

Но Семка не пошел вон. Он не разделял неприязненных чувств барина и был искренне привязан к нему. Поэтому он от души вздохнул:

– Да я, это… Сергей Александрович, уж не серчайте… про вашу жисть-то…

И прежде, чем поднятая для подзатыльника рука Сергея опустилась на него, выпалил на выдохе:

– Вы вот с барыней по-доброму живете, вы барыню холите, всячески ублажаете, а она вас обманывает без совести!

Сергей так и оцепенел. Даже подзатыльника не отвесил в первую минуту. Но только – в первую… Никогда Сергей не бил своих слуг, подзатыльники Семке в счет не шли, но сейчас он накинулся на лакея, как на злейшего врага, и Семке в первый раз довелось познать тяжесть барской руки. Закрывая глаза, увертываясь от ударов, слуга вопил с торжеством, как мученик за правду:

– Да уж весь дом знает… Сказать боятся! Зачем молоденький князь Голицын, как вы за порог, так он в дом… Зачем барыня без вас по гостям ездит? А вот давеча вы в Москву по делам отъехать изволили… Ай! Убьете ж, барин, миленький… ох, не берите греха на душу. Я правду говорю!!!

Сергей удержал занесенную для очередного удара руку. Он не мог перевести дыхания. На столе стоял хрустальный графин с водой – Сергей большими глотками долго пил из него. Семка не уходил. Наконец барин поставил графин на стол, провел рукою по взмокшему лбу, искоса глянул на лакея.

– Доказать сможешь? – прозвучало отчужденно и глухо.

– Докажу, барин.

– Ну, смотри, – Сергей взял его за плечи и легонько встряхнул. – Окажется, что солгал – запорю! Ты понял?

– Не запорите, – нагло отвечал Семка, – потому как сами убедиться изволите…

– Не думай, что я пугаю, – прошипел Сергей. – Пшел вон!

Едва лакей выскочил за дверь, Сергей Александрович рухнул на кровать и принялся в ярости грызть уголок подушки. А что особенного, собственно? В Петербурге все так живут, супружеская верность признана смешной, и женщина обществом почитается тем привлекательней, чем больше у нее любовников… «Проклятые нравы! – думал Сергей. – У нас в роду… никогда! Князь Голицын… Ну да, мальчишка с девичьим личиком, богач и щеголь. Мот! Картежник!»

Вспомнилось: бал, князек Иван Дмитриевич, смазливый, голубоглазый, танцует с Лизой… Уже тогда у Сергея при взгляде на них неприятно заныло в груди. И все-таки он не мог поверить до конца… Просто не хотел.

На следующий день он с утра пораньше вышел из дома, буркнув Лизе: «До вечера не жди». Она кисло улыбнулась…

К полудню к дому Ошерова подкатила карета без гербов. А еще через четверть часа Семка кинулся разыскивать барина по городу, что было делом очень нелегким…

Сергей меж тем, покончив с мелкими делами, заливал тоску в ближайшем кабаке. Семка предстал перед ним как лист перед травой.

– Ох, барин, вот радость-то, что вы здесь! Я о том, то бишь, что разыскал вас туточи. Ой, быстрее, Сергей Александрович, уйдет ведь, не поверите, скажете, что брешу я, опять с кулаками кинетесь…

Но Сергея не надо было долго уговаривать.

…Голицын уже собирался покидать госпожу Ошерову, и Сергей, рванув дверь в опочивальню, застал их за прощальным поцелуем. Лиза вскрикнула, князь, побледнев, выхватил шпагу. Ошеров выдернул свою из ножен… И неожиданно почувствовал, что не может, не хочет драться, до того ему стало вдруг гадко, что отвращение даже погасило ярость. Он смотрел на голубоглазого княжича и чувствовал, что ни за что не сможет сейчас поднять на него оружие… свое оружие, которое он с доблестью и честью направлял всегда против врагов Отечества… оружие, которое нынче нельзя пачкать кровью любовника жены. Голицын тоже драться не хотел. Он заметил, что Сергей уже не смотрит на него, что глаза его бессмысленны и холодны. Зажав шпагу подмышкой, княжич спокойно вышел в открытую дверь…

Лиза упала на кровать лицом вниз и разрыдалась. Звуки ее рыданий вывели Сергея из оцепенения. Ярость вновь вскипела в нем – с еще большей силой. Он бросился к жене, рывком поднял ее за волосы, и два раза ударил наотмашь. Она рванулась, вывернулась. Зеленые глаза дико блеснули… Лиза была довольно сильной. Схватив бронзовую статуэтку со столика, она кинулась на мужа. В последнюю секунду ему чудом удалось увернуться, но тяжелая статуэтка все же задела его висок, рассекла до крови.

– Так! – выдохнул он. – Ты убить меня хотела, лживая тварь!

Лиза глядела на него широко раскрытыми глазами – Сергей был страшен сейчас, в плену неудержимого гнева, с залитой кровью щекой…

– Не убивай меня! – завопила Лиза. – Пощади… я… жду ребенка. От тебя… Убьешь не одну…

Это было уж слишком! Сергей машинально вытирал кровь с лица, пачкаясь еще сильнее, пачкая руки… Он не глядел на жену.

– Вот оно что… Значит, уже и нагуляла…

– Это твой ребенок! – кричала Лиза.

– Хватит! – резко прервал Сергей жену. – Я оставляю тебе этот дом. Сегодня же уезжаю в Москву. Делай, что хочешь, гуляй, с кем хочешь, рожай, кого хочешь… Одно требую – никогда не являйся мне на глаза. Ты мне больше не жена!

Он хлопнул дверью, едва не сорвав ее с петель. Лиза вновь разрыдалась, но теперь уже от облегчения – счастливо отделалась!

Этим же вечером Сергей Александрович выехал из Петербурга…

Григорий не хотел верить…

– Нет! – кричал он, яростно вскинувшись на врача. – Вы ошиблись!

Врач нисколько не растерялся.

– К несчастью, нет, ваше сиятельство. Княгиня никогда не сможет иметь детей.

Забыв о существовании лекаря, Орлов поспешил в спальню жены.

Катенька сидела на кровати, бледная, подавленная… Увидев входящего мужа, отвернулась, виноватая, потерянная. Метнулся невесомый локон… Григорий Григорьевич кинулся к ней, обнял, прижался губами к пушистым волосам.

– Катенька, я не верю… Мы поедем вновь за границу, там лучшие врачи…

– Нам нельзя было венчаться, – прошептала Катя. – Они все оказались правы…

– Не говори так!

– Гришенька! – она обернула к нему заплаканное лицо. – Я люблю тебя сильнее, нежели можно выразить словами! Как же я смогла… загубить твою жизнь…

– Опомнись, ну что ты говоришь, – Григорий ласково вытирал стекающие по ее щекам слезы. – Ты спасла меня, а не загубила! Не будет тебя – не будет и меня. Это я верно тебе говорю. Ты – мое все. Поедем вновь за границу, ангел мой? Соглашайся, ласточка.

Наконец бледная улыбка смягчила мучительно напряженное выражение Катиного лица.

– Ты – мой супруг. Как повелишь, так и будет.

Григорий нежно прижал ее к груди.
Очень быстро собравшись, они выехали за границу, на воды. Царица Екатерина напутствовала их, наказывая вернуться не иначе, как с маленьким князем. Орлов ничего и не желал сильнее. Его единственный сын от императрицы, юный граф Бобринский, еще, по сути, отрок, обнаруживал неприятнейшие черты характера. Рано понявший, кто его родители, Алеша вырос весьма высокомерным, и Григорий Григорьевич, который терпеть не мог заносчивости, очень скорбел по этому поводу. «Вот если б я растил его с младых ногтей…» Как же он хотел теперь законного отпрыска, наследника или наследницу, которым можно передать титул, фамилию, состояние, а главное – отдать полную, нерастраченную в течение жизни отцовскую любовь… Катя чувствовала, что с ним происходит, хотя Григорий и молчал, и мучительно терзалась оттого, что стала невольной причиной несчастья обожаемого ею человека.

* * *

Когда одни супруги горячо желали ребенка и страдали оттого, что его нет, другие страдали оттого, что их ребенку, которого они оба не хотели, суждено было все-таки родиться.

В Москве Сергей Александрович жаловался навестившему его старому другу графу Алехану:

– Написал мне письмо Семка из Питера – он грамотен, шельмец, что родила моя красавица сынка здорового, окрестили Николаем. Думаю, не слишком-то Голицыну сие в радость.

– А почему ты уверен, что это не твой сын? Ты ж его даже не видел.

– И видеть не хочу! Что мне на этого княжонка глядеть?

– Эх, Сергей Александрович! – Орлов, тяжко вздохнув, долил себе вина. – Прости меня, друг, это я ее тогда у дороги высмотрел…

Ошеров махнул рукой.

– Что ты такое говоришь, Алексей Григорьевич? Будто я дите малое! Кто меня под венец тянул? Я думал, все женятся, отчего бы мне не жениться? Опять же, всем жены изменяют, отчего бы и моей не загулять… Тошно!

Сергей залпом осушил бокал.

– Так вот, граф. Предал я Августу… Любил ее одну и до сих пор люблю. Надо было ей верность хранить… Ведь все равно один остался. От живой жены второй раз не повенчаешься, да если и можно – не хочу, к распутству же и в юности охоты не имел. Пусть так и будет… А то еще подумается порой, что лучше бы уж на Верочке Васильевой тогда женился. Хотя, наверное, и с ней бы что-то не заладилось. Не судьба, Алексей Григорьевич! На роду написано, нет мне счастья.

– Ну… может еще как-то сложится…

Сергей безнадежно махнул рукой…

Потянулись скучные недели, месяцы проходили, похожие один на другой, и в их сонном течении Сергей Александрович не находил ничего, что могло бы воскресить в нем надежду на что-то новое, лучшее. «Жизнь проходит, – думал Ошеров, – стареем потихоньку. Но… но ведь мне все-таки тридцать пять, не девяносто же!»

Чтобы хоть как-то развеяться, он стал подолгу вновь гостить у Алексея Орлова, с которым перешел, наконец, на «ты», не раз ездил с ним в огромное воронежское Хреново, куда Алехан недавно перевел свои великолепные конезаводы.

Лошади-красавицы не дичились незнакомца, доверчиво посматривали на него умными добрыми глазами, подходили, брали из рук угощение. Сергей ласкал их, трепал по холке, весело, как в детстве бывало, целовал в морду. Потом Орлов и Ошеров отправлялись на прогулку верхом. Они могли часами говорить об орловских конях.

Возвращались в Москву. Орловский дом вновь начинал кипеть и бурлить, а Сергей, раздосадованный, решал, что рано ему греться в свете чужого солнца, возвращался к себе на Ордынку, и по целым дням не выходил из дома, валяясь на диване.

Семка аккуратно извещал его о том, что делается в Петербурге, и, как казалось Сергею, явно намеревался заинтересовать барина маленьким сыном Лизы. Ошерова это только злило.

И вот получил от Семки известие, его поразившее, хотя, казалось, уже ничто, касающееся бывшей жены, не могло удивить. Лизонька, стосковавшись в одиночестве и, наверное, жившая без Сергея куда скромнее, чем ей хотелось бы, просто-напросто удрала со своим любовником, князем Голицыным, за границу, оставив ребенка на руках у няньки и бывшей кормилицы. Семка прямо-таки умолял Сергея приехать. «Жаль, пропадет мальчоночка совсем без отца, без матери… Хороший мальчоночка, и ликом во всем с Вами схож…»

– Ну это ты врешь, – нахмурился Сергей. В сердце однако что-то дрогнуло….

– Да поезжай, не терзайся, – советовал Алехан. – На месте яснее все станет. Опять же, в чем дитя виновато?
– Еду, – решил Сергей. – А там что будет… посмотрим.
На Фонтанке все очень обрадовались приезду Ошерова: слуги любили его. У Семки рот расплылся до ушей, и барин вдруг почувствовал, что ему даже приятно видеть вновь этого так всегда раздражавшего его лакея.

Сергей умылся с дороги, прошел в свою комнату. Здесь ничего не изменилось, словно никто и не входил сюда со дня его отъезда. Не снимая сапог, Ошеров растянулся на диване и с волнением прислушивался к своему сердцу, которое билось сильнее, чем ему полагалось. Сергей ждал. Ждал самого главного. Наконец за дверью тихонько попросили разрешения войти, и на пороге показалась молодая нянька Татьяна, держащая за руку малыша. Подтолкнув ребенка вперед, Таня выпустила его ручонку, сама отошла за порог. Сергей с изумлением, как завороженный, глядел на стоящего посреди комнаты кроху. Не отрываясь, разглядывал пусть и очень смягченные нежным детским возрастом, но все-таки его, Сергея, только его черты… Семка не солгал: маленький Николенка был портретом своего отца… Ошерова.

Сергей Александрович вскочил с дивана, опустился на колени, положил ладони на плечики ребенка, смотрел теперь прямо в его прелестное личико, в огромные карие – свои! – глаза. «А ведь потому и бросила его мать, что не любила: уж больно на меня похож!» – вдруг помыслилось Сергею. Только волосы у Николеньки были светлые, с рыжеватым оттенком – точь-в-точь как у Лизы. Мальчик, тихий, спокойный, тоже внимательно, с какими-то своими малышовыми думами разглядывал Сергея. И вдруг улыбнулся во весь ротик. Сергей выпрямился, подхватил сына на руки, поцеловал в тугие щечки.

– Ну, Николай Сергеевич! – возгласил он на весь дом. – Заживем мы теперь с тобой.
И крепко прижал ребенка к груди…

* * *

…Григорий Орлов отказывался принимать действительность. Он отказывался понимать, что слабое от природы здоровье жены совсем расстроилось. Ее не вылечили от бесплодия, но обнаружили неизлечимую болезнь, не дающую никаких шансов на выздоровление. Но Григорий упрямо повторял:

– Вылечат тебя! – и тащил от одной европейской знаменитости к другой.

Для Кати стали настоящей пыткой бесконечные врачебные осмотры. Она-то знала, что ни к чему они не приведут. Знаменитость вновь обречено разведет руками, а Григорий упорно будет спорить…

Но она не противилась, предоставив мужу делать, что хочет, возить ее из города в город, от врача к врачу. Она понимала, что это дает Григорию некоторое успокоение, а ради его спокойствия Катя готова была терпеть что угодно.

Ее пугало душевное состояние мужа. Она-то сама давно смирилась, поняв, что умирает, давно тайком от Григория выплакала все слезы. И как ни жаль ей было юной своей жизни, своей любви, счастья, другое мучило княгиню Орлову больше всего – вопрос: «Что будет с ним, когда меня не станет?» Собрав все силы, Катя глубоко запрятала свое горе, казалась веселой, жизнерадостной по-прежнему, так что порой и сама ощущала себя лучше. Но все-таки не обманывалась, а муж, ради которого она и играла, глубоко уверил себя в ее скором выздоровлении.

Они остановились в одном из курортных городков Швейцарии. Был чудный солнечный день, супруги прогуливались в великолепном тенистом саду, и это были для обоих тихие, отрадные минуты, когда Катя вновь ощутила себя по-настоящему счастливой, когда осознание скорой смерти перестало тяготить, растворившись в сладком ощущении полноты жизни. Так хорошо, светло и уютно… так бесподобно пахнет цветами, заливаются птицы, а рядом идет человек, в котором – все, и без него ни солнце, ни цветы, ни сама жизнь не имеют ни красок, ни звука, ни тепла…

Держа мужа под руку, Катя важно выговаривала:

– Мне не нравится, Григорий Григорьевич, как здесь, на водах, на вас посматривают дамы. Стоит нам показаться в обществе, как все женщины забывают своих спутников, начиная созерцать русского князя. Вчера французская графиня весь вечер не сводила с тебя глаз!

– Но я-то чем провинился, душенька? – улыбался Григорий. – Я-то на них не гляжу, для меня иных женщин, кроме тебя, не существует во всем свете.

– Да верить ли?

Григорий, рассмеявшись, поднес было ее тонкие пальцы к губам, как вдруг Катина рука выскользнула из его ладони, и юная княгиня, страшно побледневшая, упала в траву без сознания.

Как карточный домик в одно мгновенье разрушилось хрупкое призрачное счастье. Жизнь вновь показывала Орлову свое суровое, жестокое лицо.

Князь дико вскрикнул, схватил Катю на руки, бросился к дому. Промчался, перескакивая через три ступени, по высокой мраморной лестнице, пролетел по залам, наконец ворвался в спальню, уложил все еще бесчувственную жену на кровать, а сам рухнул возле нее на колени. Он смотрел на Катю расширенными от ужаса глазами и не двигался. Казалось, сейчас он тоже свалится без чувств…

К счастью, Катя уже приходила в себя. Дрогнули губы Григория, он, не выдержав, разрыдался.

– Вот видишь, – бормотал он, покрывая поцелуями ее руки, – ты пришла в себя! Все ничего… Ты обязательно выздоровеешь!

Катенька, уже не притворяясь, строго смотрела на мужа, и в ее больших глазах он мог бы прочитать сейчас все тот же мучительный вопрос: «Что станется с тобой, когда я умру?»

С этого дня здоровье ее резко ухудшилось, Катя большую часть времени проводила в постели. И очень скоро почувствовала, что конец близок. Как ни старалась она мужаться, но эта открывшаяся ей близость смерти – чего-то неведомого, самого важного, что может быть в жизни, и самого страшного – поразила ее и ужаснула. Только постоянное присутствие рядом Григория не позволяло Кате запаниковать открыто. А он не отходил от нее! Она не видела, как он ел, пил, когда спал…

– Гришенька, – умоляла Катя, – ну, ради меня, не мучай себя, пойди, любимый, отдохни! Сам ведь разболеешься!

Он упрямо качал головой.

Однажды сон незаметно для Григория сморил его, князь задремал в кресле возле Катиной постели. Вдруг он страшно вздрогнул во сне и пробудился. Катя лежала тихо и неподвижно, казалось, спала. Ее прозрачная рука покоилась на колене у Григория. Он машинально сжал эту руку, и глаза его наполнились ужасом. Он схватил жену в объятья, прижимал к груди, тормошил ее, целовал…

Его сознание сопротивлялось страшной правде. Но это не отменяло правды: Катя была мертва. Григорий, не отрываясь, глядел, глядел в ее неестественно белое, милое, обожаемое им до безумия лицо. Вдруг резко вскочил – он понял! Вскочил и тут же со стоном рухнул на ковер – без сознания.

Вбежавшие перепуганные слуги долго не могли привести его в чувство. Но когда Григорий очнулся, люди ужаснулись еще сильнее. Случилось то, что предчувствовала Катенька: князь, не выдержав последнего, самого страшного жизненного удара, лишился рассудка…

* * *

В Петербург прибыл гроб с телом юной княгини. Орлов в столицу не приехал, его привезли – он ничего не сознавал. Написали в Москву Алексею Григорьевичу. Тот, пробежав послание глазами, переменился в лице.

– Господи, Гришка! – он тяжело разрыдался…

Вскоре Алексей Григорьевич приехал в столицу, чтобы забрать к себе больного брата. Перевез Григория в Москву, поместил в своем подмосковном Нескучном и принялся заботливо ухаживать за ним.

Тяжело было Алехану, сердце его чувствовало веще, что внезапное сумасшествие Григория – не к выздоровлению. Это было первым большим горем графа Алексея, которое усугублялось еще непонятной обидой, неизвестно на кого: Алексею Григорьевичу горько было, что его богатырь-братец, которым все так восхищались, оказался на деле столь хрупким и ломким.

Впервые Алексей Григорьевич почувствовал себя осиротевшим. Опротивела ему в конце концов одинокая жизнь, и вскоре граф Орлов посватался к приглянувшейся ему молоденькой, скромной и тихой девице из рода Лопухиных, которой сам тоже очень нравился, несмотря на то, что ему было уже под пятьдесят.

Свадьбу справили громкую, веселую. Сергей Ошеров, вызванный графом Алеханом из Петербурга, присутствовал на венчании.

Глава пятнадцатая Великолепный князь Тавриды

Переливы негромкой, грустной музыки рождались под пальцами, уверенно и нежно касающимися клавиш. Государыня прислушивалась, склонив чуть набок голову, как пел клавесин. Григорий Александрович, сыграв что-то на память, начал импровизировать, и весь отдался чарующе сладкому музыкальному плену. Когда мелодия смолкла, Екатерина тихонечко подошла сзади к задумавшемуся Потемкину и, обняв его крепкие плечи, нежно дотронулась губами до великолепных кудрей. Григорий обернулся.

– Сочинял я, матушка, – первую юность свою вспомнил.

– Жаль, не могу оценить талант твой, – сказала Екатерина. – Такой уж уродилась, что для меня любая музыка – шум.

– Меня хвалили, бывало. Думаю, обернись иначе судьба, стал бы пиитом или музыкантом знаменитым.

– Ты стал… Потемкиным! Не грусти, Гришенька, милый супруг мой, нет времени для грусти. Ждут нас дела – трудные и великие. Не кончилось еще наше время!

* * *

Екатеринслав, Херсон… Иной мужчина с меньшим благоговеньем и нежностью произносит имя любимой женщины, чем произносил светлейший князь Потемкин имена городов, существованием своим обязанных его рачению.

Богатые причерноморские земли осваивали крестьяне, выкупленные у хозяев на государственные деньги, эмигранты, приехавшие искать в России лучшей доли, греки-патриоты, во время русско-турецкой войны сражавшиеся с осмалинами за свободу своей Отчизны, и ныне получившие политическое убежище в России… Ссылаемые в Сибирь крестьяне останавливались на полпути и указом сверху отправлялись на юг, где начинали новую жизнь уже вольными людьми. На землях, управляемых Потемкиным не было рабства! Крепостные бежали от лютости помещиков-самодуров в Новую Россию, где их принимали с распростертыми объятьями. Тяжело и там было, много приходилось трудиться, но там – все по-другому. Новая Россия – она и есть новая.

На стол Потемкина ложились слезные жалобы – верните мужичков! Его светлость хохотал.

– Ишь, чего захотели! У меня людей не хватает, а я их назад – в ярмо да под плети. Многого возжелали, голубчики!

– Самой государыне жалобы идут, – говорил секретарь.

– А я напишу государыне, что князь Потемкин де первый в России беглых холопов укрыватель, в чем и подпишусь!

Он смеялся, но смех давал лишь минутное расслабление, ибо напряжение всех его сил было немыслимым и почти постоянным. Новороссия, соседствующая с Крымом, казалась Потемкину всегда подверженной опасности. Он укреплял рубежи, держал наготове войска. Турция не исполняла условий Кучук-Кайнарджийского мира. Ее вторжение в Крым, а оттуда – уже в Российские земли, могло произойти в любую минуту. Потемкин метался меж Петербургом и югом, в сумасшедшем вихре мирового значения дел забывая о себе самом. Он уже почти бредил будущей прекрасной Тавридой. Время для осуществления замысла было удобное – в самом Крыму находилось много сторонников России. Трезво, обстоятельно Потемкин излагал государыне причины необходимости решительных действий. Императрица, всегда осторожная в государственных делах, заколебалась.

Потемкин писал ей, умоляя: «Крым положением своим разрывает наши границы. Нужна ли осторожность с турками по Бугу или со стороны Кубанской – во всех сих случаях и Крым на руках. Тут ясно видно, для чего хан нынешний туркам неприятен: для того, что он не допустит их через Крым входить к нам, так сказать, в сердце. Положите теперь, что Крым ваш и что нет уже сей бородавки на носу – вот положение границ прекрасное: по Бугу турки граничат с нами непосредственно, потому и дело должны иметь с нами прямо сами, а не под именем других. Всякий шаг их тут виден. Со стороны кубанской сверх частых крепостей, снабженных войсками, многочисленное войско донское всегда тут готово. Доверенность жителей в Новороссийской губернии будет тогда несумнительна, мореплавание по Черному морю свободное, а то извольте рассудить, что кораблям вашим и выходить трудно, а входить еще труднее. Еще вдобавок избавимся от трудного содержания крепостей, кои теперь в Крыму на отдельных пунктах. Всемилостивейшая государыня! Неограниченное мое усердие к вам заставляет меня говорить: презирайте зависть, которая вам препятствовать не в силах. Вы обязаны возвысить славу России!»

Екатерина вскоре сдалась на его доводы и мольбы. Понимала, что светлейший прав. Что ж, быть посему. Быть «Кырыму» Тавридой!

* * *

Светлейший, запершись в кабинете, перебирал бумаги. На лице отражалось глубокое раздумье. Он вытащил пальцы из волн стянутых в косицу густых кудрей и едва не принялся грызть ногти, но, опомнившись, потянулся к широкой вазе с горкой не яблок или винограда, а маленьких репок. Под веселый хруст репки Потемкину думалось легче. Он рядком разложил на столе листы с черновыми набросками, и, словно играя, принялся перекладывать их наподобие пасьянса. Прошло еще несколько времени. Князь схватил чистый лист бумаги, стал быстро и четко строчить беловик. Закончив, тут же сжег черновые рукописи на свечке. Составленные бумаги, после окончательного обсуждения с Екатериной, должны быть отправлены в Стамбул.

Это были секретные инструкции к Якову Булгакову, русскому послу у «порога счастья». Потемкин вздохнул – вздох сочувствия дипломату. Когда Турция узнает, что Крым – российский, Булгакову придется здорово попотеть. Порта, окончательно потерявшая этого вассала, разъяриться. Но войну необходимо предотвратить! Это и должно лечь на Булгакова, а инструкции Потемкина – его оружие в дипломатическом сражении. Григорий Александрович очень рассчитывал на союз России и Австрии. Альянс могущественных государств предполагает их совместные военные действия против Порты, если она решится объявить войну. Но Потемкин надеялся, что султан все-таки побоится…

Встав из-за стола, Потемкин потер руки. Взгляд его упал на горстку драгоценных камней, валявшихся на столе, словно кучка орехов. Князь взял камни в руки, принялся ссыпать их из ладони в ладонь, как всегда завороженный блеском, переливами идеальных граней. Он очень любил драгоценности, но не за то, за что их любят все, а потому что они красивы. Камни казались ему чем-то мистическим, хотя он и далек был от алхимии и прочих увлекательных лженаук. Но в камнях была какая-то связь с землей, что-то магнетическое, чарующее Потемкина. Играя драгоценностями, он почему-то всегда вспоминал о Творце Вселенной, создавшей эту красоту с каким-то определенным смыслом. Сейчас, любуясь крошечным камнепадом из бриллиантов, изумрудов и рубинов, Потемкин не переставал думать. Теперь предметом его размышления был вопрос, кого отправить в Стамбул курьером. Слишком важны были инструкции, а в любом путешествии с секретной почтой есть определенная доля риска, а тем более Турция – не Европа, там что угодно может случиться.

Князь вдруг вспомнил о своем друге Ошерове. Прекрасная память услужливо подсказала ему, что когда-то Сергей, на заре своей карьеры, уже отправлялся с подобным же поручением во Францию. Да! Лучше ничего не придумаешь.

Вызвав секретаря, Григорий Александрович распорядился послать за отставным секунд-майором Ошеровым…

* * *

– Так вот, Сергей Александрович, – говорил Потемкин. – Сильно я на тебя надеюсь. Верю, что и доставишь в срок без приключений, и булгаковскую почту скоро привезешь.

– Рад служить, ваша светлость.

– Когда возвратишься, я к тому сроку могу уже на юг отбыть. Почту – только в руки самой государыне, я бумагой тебя снабжу, незамедлительно пропустят прямо к Ее Величеству.

Сергей согласно кивал головой, но сам думал, что проще всего сказать «рад служить», а на деле… Получив, наконец, отставку, он полностью посвятил себя маленькому сыну, ставшему смыслом его жизни, сделался для мальчика не только отцом, но и матерью. А теперь не приведи Господь что-нибудь… Турция все-таки. С кем Николенька останется? Но Потемкину о своих сомнениях даже не заикнулся.

Получив из рук светлейшего запечатанный пакет, Сергей поспешно отправился в путь. Но перед этим зашел к старому приятелю Дмитрию Семеновичу.

– Дмитрий Семенович, ты вроде на днях в Москву собирался?

– Собирался.

– Окажи братскую услугу, век не забуду.

– Для тебя что хочешь, Сергей Александрович!

Дмитрий был в восторге оттого, что вмешательство всемогущего Потемкина в дело его сестры увенчалось полным успехом, и теперь считал себя обязанным Ошерову.

– Возьми с собой моего сына.

– Николеньку?

– Вестимо, у меня другого нет, – улыбнулся Сергей. – Да будь добр, отвези мальчика моего к графу Орлову и передай Алексею Григорьевичу вот это письмо.

Протянул Дмитрию конверт. Старый друг пристально взглянул на Сергея.

– Случилось что-то?

– Нет, ничего. Уезжаю я. Без промедления, а когда возвращусь, не знаю. А мальчик мой один остается. Так пускай у графа пока побудет, Алексей Григорьевич и позаботится о нем, если что…

– Что же, Сергей?

– Да это я на крайний случай… Ничего, – он вздохнул. – Понимаю, у Орлова своих забот полон рот, женился недавно, брат больной… А никого у меня, кроме него нет, кому сына мог бы доверить.

– Да он с радостью о сынишке твоем позаботится! Я Алексея Григорьевича успел неплохо узнать еще до войны – золотой человек. Не волнуйся, брат, все хорошо будет.

Сергей обнял его за плечо.

– Без денег проживешь, – сказал, улыбнувшись, – без друзей – никогда…

* * *

…Больной князь Орлов жил какой-то своей, лишь ему доступной жизнью. Он часами, а то и днями мог смотреть невидящем взглядом в одну точку – и кто знал, какие образы рождало его воображение, обрывки каких мыслей проносились в его голове? Иногда он повторял имя Кати, говорил с ней, как с живой. Но порой на него находило настоящее дикое безумие, приступы ярости, он кричал и стонал, он очень мучался, проклинал всех и вся, и Алехан, если находился в это время в Нескучном, испугано крестясь, бросался к брату, унимал его. Он боялся, что Григорий сломает двери или выпрыгнет в окно. Алексею приходилось просто биться с сумасшедшим, и сердце кровью обливалось…

Но однажды наступило прояснение… Алексей был в это время в комнате брата, и вдруг услышал, как Григорий тихо зовет его. Вздрогнул, обернулся. Григорий смотрел на него, грустно улыбаясь, и в его некогда прекрасном, а ныне осунувшемся, совершенно измученном лице, не было уже и тени безумия. И Алехан неожиданно, каким-то внутренним чутьем осознал – почему оно так. И похолодел. В подтверждение его внезапной догадки Григорий чуть слышно произнес:

– Священника! Брат, скорей… Я не хочу… не могу уйти… так.

Алексей Григорьевич поспешил исполнить его желание.

Пока ездили за священником, младший Орлов, вернувшись в комнату брата, сел подле него и принялся молча (слова сейчас не имели смысла), неотрывно на него глядеть, зная, что это последние часы, которые они проводят вместе на этой земле… Григорий, грустно улыбнувшись, также без слов, тихо взял его руку, крепко сжал… Так они и сидели, и молчали, и думали, и вспоминали, и взглядом прощались друг с другом. Пока не появился батюшка…

Алексей вышел за дверь, прошел в маленькую смежную комнату и, тяжело опершись локтями о подоконник, уронил лицо в ладони. И простоял так, не шелохнувшись, пока вновь не позвали к брату.

Священник исповедал и причастил умирающего. Теперь темные глаза Григория тихо сияли, и лицо просветлело, вновь стало красивым, но уже какой-то особенной красотой. Алексей Григорьевич бросился к нему, споткнулся о стоящее рядом кресло, упал на колени и, не вставая, прижал Григория к груди. Наступила удивительная тишина, в которой лишь негромко, плавно, словно уже из другого мира доносился голос батюшки, читавшего отходную…

Григорий пошевелился в объятьях Алексея, прошептал:

– Простите! Все простите меня.

Через несколько минут он скончался на руках своего любимого брата. Младший Орлов не сразу понял, что держит в объятьях уже остывающий труп. А когда понял, то сильно вздрогнул, и, припав головой к груди почившего, дал наконец волю рыданьям…

Через вымытые до хрустальной чистоты стекла апрельское солнце проливало в комнату потоки света, за окном, перекрикивая друг друга, чирикали от счастья воробьи, пела свою песенку капель, всегда одну и ту же, и вечно новую. Весна… Жизнь… Было 13 апреля 1783 года.

* * *

Когда весть о смерти Григория Григорьевича Орлова дошла до императрицы Екатерины, она остолбенела, а придя в себя, разрыдалась. Запершись в своих покоях, государыня предалась воспоминаниям, сопровождаемым горькими слезами. Все плохое ушло навсегда, она вспоминала счастье с человеком, некогда столь сильно любимым, с которым она пережила так много, тринадцать лет деля с ним горе и радость…

И еще долгое время при упоминании имени князя Григория Екатерина начинала задыхаться от слез. Она раньше и не представляла в полной мере, какие глубокие корни пустила в ее сердце старинная привязанность.

Почти одновременно с Орловым ушел на тот свет Никита Иванович Панин, уже отставленный Екатериной от дел, и государыня с грустью удивлялась такому совпадению – два непримиримых при жизни политических врага, обретут ли они наконец примирение за гробом?

Впрочем, долго грустить было некогда – все внимание, все заботы привлекал юг. Манифест о присоединении Крыма к России был подписан еще 8 апреля, а затем светлейший, уже давно посовещавшийся на сей предмет с императрицей, отправился к действующей армии на случай открытия Турцией военных действий. Гениальный Потемкин провел операцию безболезненно – крымцы присягнули на верность России.

Радость императрицы по этому случаю была, однако же, омрачена ужасным известием: заразившись в Крыму моровой язвой, Григорий Александрович находился при смерти. Он уже исповедался и причастился, царица уже послала курьера опечатать его документы, дабы содержащиеся в них государственные тайны не попали в руки посторонним. Екатерина горько плакала, оставаясь одна, она, теряя голову, умоляла Бога помиловать и ее, и Потемкина. Она до сих пор нежно любила этого человека, но в еще большее отчаянье ее приводила мысль, что она теряет незаменимого помощника, соправителя.

– Господи, спаси его! – молилась государыня. – Не то все – в прах! Все старанья, все жертвы… Без него… Не сейчас, Господи! Возьми у меня несколько лет жизни, а его – помилуй!

Бог услышал ее – князь поправился, хотя отныне здоровье его было подорвано навсегда. Едва смог вставать, вновь самозабвенно втянулся в дела. Екатерина не знала покоя, ругала его в письмах, что себя не бережет…

А в Стамбуле Булгаков, опираясь на полученные от светлейшего инструкции, блестяще выполнил свою миссию. Как и предсказывал князь, Ошеров доставил пакет без приключений.

Несколько лет мира… Что может быть важнее?
Все шло хорошо…
…Много лет управляя Россией, государыня Екатерина не уставала изучать ее, не уставала познавать и удивляться.

Кто он, русский человек? Чем отличен от тех, с кем довелось родиться и вырасти до пятнадцати лет? Почему эта огромная, до сих пор непонятая многими страна – Россия – особняком, под постоянным гнетом жестоких испытаний?

Любовь пришла быстро. Любовь ее к России была сродни любви множества переселенцев из других стран, что при Петре, при дочери его Елизавете, при ней, Екатерине, обрели здесь вторую родину. И Екатерина знала, что эти же люди, окажись они волей судеб эмигрантами в другой стране, не смогли бы эту страну любить так, как полюбили Россию. Почему?

Екатерине мало было просто любить. Ей этого не доставало, она обязана была осознать. И осознание приходило мучительно и долго, через увлечение лукавой философией просветителей, через ужасы пугачевского бунта, через боль разочарования и уныние, через восхищение – до потрясения! – доблестью русских воинов, солдат, офицеров, генералов, и удивительным терпением народа… И пришло наконец это главное осознание – через древние летописи – сокровища монастырей, через русскую историю – великую, страшную, прекрасную…

Своему постоянному корреспонденту Гримму государыня Екатерина писала: «Я люблю эту историю до безумия». По приказу императрицы ей представляли летописи, и ничто не приносило Екатерине такого наслаждения, как погружение в них с головой. Сотни старинных рукописей составляли ее библиотеку. Она приходила к ним, как к лучшим друзьям. Они начинали говорить, журчать славянской речью, они оживляли перед царицей – не кровной, но духовной наследницей Романовых – прошлое страны, отданной ей Господом, влекли в глубь веков пылкое воображение и глубокий ум. Они все знали, обо всем рассуждали, все объясняли… Объясняли Русь, Россию… Царица видела, как жили, творили эту Русь – воевали, благословляли, молились – радонежский игумен Сергий, святой князь Александр, прозванный народом Невским, великий митрополит Московский – чудотворец Алексий… И государыне жадно хотелось донести до всех святой рассказ древних страниц, о которых мало уже помнили и думали. В конце концов талантливая писательница, она сама засядет за русскую историю. И это будет итогом ее жизни и царствования…

Отрываясь от летописей, государыня, с непреходящим горестным изумлением вновь и вновь замечала, что никому из ее окружения дела нет до старины родной земли. От легкомыслия, неверия, непонятливости? Лишь одному человеку полностью были созвучны ее думы, ее волнение, ее любовь – Потемкину. Как ни обожала она его, как хорошо ни понимала, но во многом даже для нее, самого близкого князю человека, он оставался загадкой. Загадкой, которую разгадывать было счастьем… Светлейший князь, превознесенный ею превыше всех ее подданных вельможа, был русским не только по рождению, но и по духу. Политик, генерал, художник, наизусть знавший богослужебные тексты, изучивший до тонкостей богословие, философию, историю – русскую и всемирную, военное дело, то же летописное русское наследие, античную и современную европейскую литературу, знавший несколько языков, в том числе и древние, – этот человек имел право выбирать: дело, любовь, идею – и выбрал. Выбрал Православие и Россию.

Екатерина не задумывалась, не он ли помог и ей сделать такой же духовный выбор? Но когда его не станет, она особо трепетно возьмется за изучение старины, «до которой, – как напишет она Гримму, – никому нет дела». Потемкину – было. И он не только изучал историю России – он творил ее…

Татарский Крым стал русской Тавридой. Ее хозяин отныне – Потемкин. Великолепный князь Тавриды… В 1783 году сбывается его мечта – начинается строительство черноморского флота.
Изумленная в очередной раз Европа гадала: что дальше?

Глава шестнадцатая Принцесса

Княжна Тараканова, утомленная и обеспокоенная все возрастающим вниманием итальянцев к себе, новым местом проживания избрала Вену, город Гайдна и Моцарта. Она спокойно жила здесь уже несколько лет, восхищаясь пышной, величавой красотой великолепной австрийской столицы. Жила она тихо и уединенно, еще более уединенно, чем в Италии, и уже подводила некий итог своей, в общем-то, странной жизни, хотя ей еще не было и сорока. И выводы не радовали Августу. Она не совершила особых грехов, но и истинно доброго не сделала ничего, все года отцвели пустоцветом… Чего ей хотелось? Она не знала. Замуж? Любви? Отдать любовь? Принять любовь? Уже довольно неясный образ Ошерова время от времени возникал в душе, но волновал ее все меньше и меньше. Нет, это – не ее… Но чего же тогда хочет от нее Господь?

Верный Марио покинул ради нее дорогую его сердцу Италию, и Августа была ему очень благодарна. Он остался ее единственным другом – тетушка Марья Дмитриевна умерла от жестокой простуды в первые годы по переезде в Вену. Перед смертью она просила отправить ее тело на Украину, желая покоиться в родной земле, что Августа и исполнила.

Жизнь в Австрии была скорее печальной. Тоска по России, по Украине обострялась с каждым годом, превращаясь почти в пытку. Августа по-прежнему живо интересовалась всем, что делается в мире, а особенно – в Отечестве. Потемкин стал ее кумиром. А читая в европейских газетах изливаемую на русских брань как на оккупантов Крыма, княжна Тараканова бледнела от злости.

– Им очень нравилось, когда дикие хищники разоряли Россию! Это приводило их в восторг! – кипя негодованием, делилась она своими чувствами с Марио. – А теперь, когда князь Потемкин вознамерился очеловечить этот край на благо самих же крымцев и ради безопасности своей земли, они все исходят яростью, через которую явно проглядывает самая черная зависть. Ужасно, что пишут про князя в этих газетках! Когда же, Марио, когда Европа перестанет завидовать нам, когда она престанет нас травить?!

– Великому всегда завидуют, мадонна, – отвечал с невозмутимым спокойствием Марио.

…Однажды княжна Тараканова возвращалась из оперы, как всегда под сладким обаянием только что отзвучавшей музыки.

– Приехали, принцесса! – услышала вдруг незнакомый резкий голос. Августа в испуге перекрестилась. Кто-то распахнул дверь снаружи, чья-то рука уже вежливо тянулась к ней, предлагая поддержку… а она не могла шевельнуться. Впрочем, довольно быстро преодолев страх, Августа решила, что видимая опасность всегда лучше неизвестности и с отчаянной решимостью оперлась на предложенную руку. У дверцы кареты стоял закутанный в плащ мужчина. Он поклонился и указал Августе на двери незнакомого особняка, возле которого так неожиданно остановилась ее карета.

– Прошу вас, принцесса.

– Что это значит? – Августа не двинулась с места.

– Ничего страшного. Мелочь, сменили кучера по дороге. Иначе, боюсь, Ваше Высочество, вы могли бы и отказаться возобновить со мною знакомство.

– Я вас не знаю! – отрывисто бросила княжна.

Незнакомец вновь учтиво склонился передней.

– Прошу вас, принцесса, оказать мне честь вашим посещением.

Эта беглая французская речь, эта постоянная, вроде бы уже врожденная ленивая насмешка в голосе… Августе показалось, что она узнает этого человека.

Меж тем он продолжал:

– Вы не хотите отвечать, и боюсь, что мне придется настаивать на приглашении. Нам необходимо переговорить. Уверяю, принцесса, – вам не причинят никакого вреда. Но если вы сейчас откажетесь добровольно следовать за мной, опасаюсь, что придется прибегнуть к силе. После того, как мы дружески побеседуем, вас благополучно доставят домой.

Выбора не было.

В маленькой гостиной горели свечи. Человек снял плащ, шляпу, и принцесса поняла, что не ошиблась – это был ее старинный знакомец отец Бенедикт. Он похудел и полысел, высоко открылся большой лоб, жиденькие соломенного цвета пряди были стянуты в косицу на затылке. К изумлению Августы, иезуит был одет светским щеголем.

– Не удивляйтесь, – он перехватил ее взгляд. – Лучше, чтобы в Вене не знали, что я духовное лицо.

Я здесь под чужим именем. Не обижайтесь на столь необычное приглашение. На что не пойдешь, принцесса, ради удовольствия беседовать с вами!

– Я требую объяснений.

– Я представлю вам их и без требований. Правда, не ранее, чем вы согласитесь отужинать со мной. Или, по-вашему, уже время завтрака?

– Нет, это уже слишком!.. – Августа поднялась. – Я ухожу.

– Зачем же так, – протянул отец Бенедикт. – Ваше Высочество! Успокойтесь. Это мой дом, и вы не покинете его, пока мы не придем к тому или иному соглашению. И вы понимаете это не хуже меня. Неужели все мои старанья окажутся напрасными? А вот и ужин. Прошу вас, принцесса.

Августа взяла себя в руки. «В конце концов, – решила она, – если он намеревается зачем-то меня отравить, то хуже от этого не будет никому. Даже мне».

Взяв предложенный бокал вина, она отпила глоток, выжидательно, с наигранным спокойствием глядя на иезуита.

– Я пью за ваше здоровье, принцесса, – сказал отец Бенедикт. – Сколько лет мы не виделись, страшно подумать. Вы ничуть не постарели, в отличие от меня, такая же восхитительная красавица. Столь прекрасны, что я искренне восхищаюсь вашей силой воли, позволяющей вам с такой чудесной внешностью жить затворницей так много лет. Из вас вышла бы добрая католичка. Ну, а сердцем вы изменились?

Итак, он вел за ней тайное наблюдение все эти годы. Значит, игра не шуточная, и сейчас он сделает новую ставку.

– Вы сделали все, чтобы не уронить высоты вашего происхождения, – продолжал отец Бенедикт. – Так почему же, достойнейшая из принцесс, вы отказались от короны, принадлежащей вам по праву, когда доблестный пан Доманский предлагал вам помощь от имени князя Радзивилла? Ведь он за этим приезжал к вам в Милан, не так ли?

Августа вспыхнула.

– Вы… снова за свое? Я дала Даманскому тот же ответ, что, помнится, некогда и вам!

Монах заметно посуровел, и стальные нотки прорезались в его голосе.

– А вы думали, что орден так просто отступится от своих планов? Думали, мы позабыли о вас, как вы когда-то того высокомерно потребовали, гордая принцесса? О нет! Просто мы умеем ждать. Итак, вы отказались принять помощь Рад-зивилла. Но время было очень уж подходящее. Война, восстание внутри России… Поляки тоже поняли это и сыскали на ваше место самозванку – великолепную актрису. Мы ничего не имели против, мы очень быстро сумели привлечь на свою сторону эту мечтательную девицу, и с нашей помощью талантливая авантюристка имела шанс достичь успеха…. если бы сама не погубила себя с истинно женской глупостью. Момент был упущен. Но сейчас вновь назревает война. Русские коварно оккупировали Крым…

– Вот как?! – иронически прервала Августа, насмешливо приподняв бровь.

Бенедикт усмехнулся:

– Да, вы не изменились. И боюсь, что подобный образ мыслей делает невозможным наш добровольный союз.

– И не рассчитывайте на иное.

– Полно! Я сказал – добровольный.

Бенедикт задумчиво пригубил бокал.

– Какие странные создания – люди. На земле миллионы людей, что вцепились бы в наше предложение и руками, и зубами, но небеса посылают нам именно вас… И ведь, сознайтесь, на нашей стороне – справедливость. Вы – принцесса по крови, и по личным качествам вполне достойны трона.

– На вашей стороне нет Божьей правды, которая часто весьма отлична от понятия людской справедливости, – глухо возразила Августа, – хоть вы и прикрываете священным именем Иисуса ваши беззакония.

– Беззакония? – иезуит усмехнулся. – На чей вкус. Поговорим о деле. Сознаюсь, что пока российскую корону мы предложить вам не можем, время упущено. Однако…

– Да я скорее дам сжечь себя заживо, чем соглашусь помогать вашему ордену распространить на Россию свое влияние, – резко прервала его Августа. – Не играйте в наивность, святой отец! Разве я не достаточно ясно дала вам понять, что не желаю разговаривать с вами? Или вы считаете меня дурочкой, способной менять убеждения каждые четверть часа? Я не желаю иметь с вами ничего общего. Ни за что. Никогда.

– Но вам придется, – иезуит был словно удивлен. – Запомните, принцесса – орден не прощает оскорблений!

– Вы уже перешли к угрозам. Не вижу иного способа заставить меня сотрудничать с вами, кроме насилия.

– Да полно, принцесса! Вы о нас дурного мнения. Мы не так жестоки, а главное – не так глупы. Нет уж, у нас есть иные козыри, Ваше Высочество!

Он встал, подошел к камину, куда-то надавил, что-то щелкнуло. Святой отец вынул из тайника тоненькую стопку бумаг.

– Полюбопытствуйте, принцесса.

Взяв предлагаемые листы, Августа едва подавила возглас. У нее в руках были тщательные копии с письменных свидетельств о браке императрицы Елизаветы с графом Разумовским, несколько посланий из переписки Разумовского с семьей Дараган, касающихся ее, Августы. Несколько писем государыни Елизаветы… Все эти бумаги хранились у Августы в строжайшей тайне. Она подняла голову, взглянула прямо в лицо иезуиту.

– Полагаю, нет смысла рвать это сейчас в клочья? У вас наверняка есть еще копии.

– У нас есть подлинники. И вот они-то в ближайшем времени лягут на стол так пылко обожаемой вами русской императрицы. Сами по себе они ничем вас не компрометируют, но как приложение к подложному манифесту… Вроде того, что рассылала ваша заместительница…

– Какая грязь! – не выдержала Августа.

– Необходимость, принцесса, необходимость. Итак, вы предстанете пред Ее Величеством новой заговорщицей. Несомненно, утомленная обилием самозванцев, императрица Екатерина вряд ли благосклонно отнесется к настоящей принцессе. Как вы думаете? И то, что вы живете за пределами России, ничем вам не поможет. Они выкрали даже тщательно оберегаемую нами графиню Селинекую. Правда, она сама хотела этого. Но в вашем случае мы поможем русской императрице.

На губах Августы блуждала полуулыбка.

– Как вы узнали о моих бумагах? – полюбопытствовала она спокойно.

– Сначала просто предполагали. Кстати, один из ваших слуг, нанятых в Вене – наш агент. Он изучал русский язык. Сегодня вы уже не найдете его в своем доме и отомстить не сумеете. В Италии с вами было гораздо сложнее, вас окружали преданные люди. Да и сейчас… Если бы не горячая любовь к музыке, которая одна только и может вытащить вас из вашего затвора… Моцарт – изумительный композитор, в этом я с вами совершенно согласен. Мы долго ждали удобного случая, чтобы побеседовать с вами. Хм… Думаю, русской императрице не обязательно даже было бы видеть документы. Ей достаточно будет лишь взглянуть на вас…

Августа встала.

– Я возвращаюсь домой, – сказала она иезуиту. – Никуда не уеду и не буду ничего предпринимать. Я доверюсь Богу и разуму государыни Екатерины. Можете делать, что вам угодно, святой отец, об одном прошу – избавьте меня от очередной необходимости видеть вас или кого-либо из ваших сообщников!
Она направилась к двери. Бенедикт не стал ее удерживать, он смотрел ей вслед, и в его взгляде мелькнула некоторая растерянность. Да, они избрали ее, русскую принцессу, орудием мести Екатерине. Императрица неосторожно поддержала иезуитский орден в Белоруссии в пику Ватикану, который объявил роспуске «Общества Иисуса» – стало быть, в пику Католической Церкви. Царица рассчитывала использовать иезуитов в своих целях. Но когда они заговорили о соединении Православной Церкви с Католической, отношение ее к ордену резко изменилось. Тут-то отец Бенедикт, многие годы уже следивший, как развиваются дела иезуитов в России, вновь подумал о княжне Таракановой… Августа уходила, тогда как он явно рассчитывал на продолжение разговора. И неожиданно понял, что, пожалуй, и проиграл. Она живет какой-то иной жизнью, мыслит иначе, чем все люди. Не уронить достоинства… это дороже свободы для таких, как она. И ее не запугать. Не получилось. Оставалось одно – отомстить…

* * *

…Екатерина чувствовала напряжение каждой клеточкой. Новая война, как ни крути, неизбежна, Крыма России никто не простит. Светлейший подробно писал ей о состоянии дел на юге, он был преисполнен воодушевления, но Екатерина знала, что и он смотрит действительности в глаза. Сейчас ее уже привыкший к вечному напряжению ум просчитывал все ходы, соотнося силы, пытаясь постигнуть: сколько еще времени дано, что еще сделать возможно…

Утро. Екатерина сидела за столом в своем кабинете, поскрипывая пером. Но вот притупленное перо дрогнуло и остановилось. Императрица отложила его. Стиснула пальцы. Глубокий взгляд голубых очей невольно перешел с бумаг на образ Богородицы. «Владычица, помоги!»

Последняя война… Но ведь победа в ней – это же чудо, Божье чудо! Только Господь помог… Но что еще будет? Новые тяготы, опасности, потери…

«Владычица, помоги!»

Екатерина успокаивается. Есть на небе Бог, а на земле – князь Потемкин. И много, много сподвижников, соратников, просто русских людей, любящих свое Отечество.

В это-то время и явилась почта из Вены…

* * *

…Сергей Александрович навсегда поселился с сыном в Москве. Исполнив поручение Потемкина, встретившись в Петербурге, как и велел князь, с самой государыней, Ошеров наконец поспешил в Москву к крошке-сыну, по которому очень соскучился. Рад был увидеть и Орлова. Нашел он его постаревшим, сильно изменившимся после смерти Григория, но все еще молодчески бодрящемся, изливающим на окружающих потоки энергии.

Алексей Григорьевич вышел к Ошерову с Николенькой на руках. Светловолосый мальчонка, улыбаясь, довольно прижимался к графу Алехану, обвив ручонками его могучую шею. Но увидев отца, взвизгнул, рванулся к нему, тут же оказался в крепких объятьях Сергея. Молодая графиня Евдокия Николаевна, тихая и спокойная, во всем – противоположность мужу, чуть улыбалась, глядя на все это.

Сергея забросали вопросами. Он охотно, но как-то рассеянно отвечал.

– Стамбул? Да, конечно, не Европа. И не вспомнишь, что бывший Константинополь. Скучный довольно. Грязный. И путешествие скучное, торопливое, все скорей, скорей… А послу-то нашему ох как там нелегко!

Говоря, не сводил глаз с веселого Николеньки, вертевшегося у него на коленях.

Но когда настало время прощаться, маленький Ошеров вдруг кинулся к Алехану, вцепился в него, не желая никуда уходить.

– Ты что, сынок? – изумился Сергей.

Николенька что-то залепетал, от волнения заговорил часто-часто, так что понять его можно было с трудом, но Сергей все-таки понял, что сыночек предлагает ему навсегда поселиться вдвоем у Орловых.

– А в этом что-то есть, – сказал граф Алехан, внимательно слушая их серьезную беседу. – Чего ты в Питере позабыл? У тебя в Москве дом славный. Опять же рядом будем, ежели тебе отъехать куда, или еще что, я за твоим Николкой всегда присмотрю. Подружились мы с богатырем твоим, правда, Николай Сергеевич? Жду, что скоро и нас Господь чадом благословит, – граф бросил нежный взгляд на жену. – Вот и будет Николеньке друг или подружка. Расти будут вместе. А, Сергей?

– Подумаю, – отозвался Сергей Александрович.

– А по мне так и думать нечего. Я вот Москву никогда бы на Петербург не променял!

И Сергей остался. И не пожалел. Несколько раз он ездил на Урал, по делам именья, оставлял сына с Орловыми, чему те были только рады. И Николенька приходил в восторг. В доме Алексея Григорьевича скучать было невозможно.

Жизнь графа Алехана текла полнокровно. Помимо увеселений и забав, Орлов серьезно занимался выведением новых пород животных и птиц: орловские гуси, орловские канарейки, почтовые голуби, петухи бойцовские. И, конечно же, – рысаки. Мощные, выносливые, резвые красавцы, обеспечившие со временем графу прочную славу, а России – миллионы дохода. И в семейной жизни Орлов был счастлив – так что Ошеров порой невольно завидовал ему.

* * *

Однажды Алексей Григорьевич явился к Ошерову на Большую Ордынку пасмурный.

– Я еду в Петербург, сто лет бы там не бывать! – объявил он другу. – Для всех – по своим делам, тебе же скажу, что по секретному письмецу государыни. Темное дело, тайное, такое, что, пожалуй, и концы в воду. И для тебя небезразличное.

– Что такое? – перепугался Сергей Александрович – какое-то нехорошее предчувствие явилось.

– Принцессу свою помнишь?

– Августу?!

– Ее, ее. Боюсь, что с ней дело-то и связано.

– Что ты, Алексей Григорьевич! – воскликнул Ошеров.

– Ну, Ее Величество, вестимо, не пишет прямо. Так, догадываюсь. Намеки некие… Вспоминает старое дело с Алиной… Так кто все-таки она такая, принцесса твоя?

– Я рассказывал тебе… еще в Пизе.

– А ты не бледней. Неужели не отошло еще, а?

– Ничего я никому не скажу! – взорвался Ошеров. – Она – ангел, она – чудо, она – истинная царская дочь. Если против нее кто интригует – разорву! А если к допросу потянут, умру, а ничего не скажу!

– Ну-ну! Как ты скор. Может, и нет ничего. Успокойся. Жди, все узнаешь, как вернусь… ежели и впрямь дело сей особы касаемо.

– «Жди», – проворчал Сергей. – Да я глаз теперь не сомкну все ночи…

– Ишь, как тебя забрало, а ведь сколько лет, кажется…

– Есть чувства, времени неподвластные, – прошептал Ошеров.

– И то верно, – вздохнул Алехан. – Люблю я жену, а ведь тоже еду, думаю, как это мы с ней свидимся, какова стала… Ну, прости, Серж…

Вернулся Орлов в Москву очень скоро и, не заезжая даже домой, первым делом поспешил к Ошерову.

Увидев его сосредоточенно-серьезное лицо, Сергей побледнел.

– Говори же, что такое? – взволнованно бросил сразу после приветствия.

Алехан покачал головой.

– Ничего хорошего. Придется тебе в Вену ехать, Сережа.

– Мне? В Вену?!

– Да. Тебе. Что-то неладно там с твоей принцессой – она в Вене сейчас, знаешь ли? Государыня опасается, нет ли заговора. Бумаги получила из Австрии престранные… Словно новая претендентка на престол объявилась – и доказательства ее происхождения высокого. Кем послано – неведомо. Я-то, памятуя рассказы твои, возражал ей, но и сам раздумываю, нет ли тут чего… Хотя плетут вокруг нее, скорее. Екатерина Алексеевна повелела верного человека в Вену отправить, да передать княжне, что желает видеть ее в Петербурге и беседовать с ней, самолично. Один Бог знает, чем беседа сия закончится. Вот ты и поедешь. Привезешь ее… или не привезешь. Сам увидишь. Измены, верю, не сделаешь. Главное здесь – понять, кто опять воду мутит. Вот что знать надо государыне. Хотя… можешь ведь и отказаться. Что скажешь?

Ошеров был потрясен.

– Да о чем… о чем речь-то вести?! Граф! Я… сейчас же…

– Смотри, говорю – сын у тебя. А ежели что? Я ведь себе тогда вовек не прощу!

Сергей взял себя в руки.

– Алексей Григорьевич, я так тебе благодарен, что и слов нет, за то, что ты все мне открыл и доверяешь. Расскажи подробней о том, что знаешь. Прав ты – измены ждать от меня не приходится. Но и Августу в обиду не дам! Узнаю, кто оклеветать ее посмел… Еду, а там как Бог даст. За Николенькой…

– Да присмотрим с женою, у нас поживет, не впервой. Рады мы ему всегда. А ты послушай старого друга, да не упрямься, да не умничай, перед отъездом молебен отслужи с акафистом, и на храм пожертвуй и не жадничай. Верное дело, говорю тебе.
Сергей крепко обнял Алехана…

* * *

После разговора с иезуитом Августа ожидала чего угодно. День за днем, час за часом…Уже мечталось «скорее бы!». Одного не ждала она: появления в ее доме Сергея Ошерова. И как ни пыталась Августа собой владеть, но когда он без слов опустился к ее ногам, целуя руки, княжна, не выдержав, беззвучно разрыдалась.

– Откуда вы? Здесь… зачем?

– По повелению императрицы, – прошептал Сергей Александрович. Княжна долго молчала.

– Арест? – произнесла наконец.

– Нет, ни за что! – Сергей поднялся и глядел ей прямо в глаза, блестящие от слез. – Не сердце, но долг заставляют меня спросить. Скажите, ради всего святого, заговор – истина?

Августа отрицательно покачала головой.

– Нет, – печально произнесла она. – Интриги иезуитов.

– Я не сомневался. Тогда – бегите. Я помогу вам. Ее Величество желает вас видеть. Никто не знает, с какой целью… Я приехал, чтобы спасти мою принцессу! Клянусь честью, что я найду тех, кто против вас интриговал… я добьюсь правды любой ценой и докажу государыне вашу невиновность.

– Спасти? – Августа, казалось, была удивлена. – Но если Ее Величество желает видеть меня – как я могу ослушаться?

– Поверит ли она вам? Нет, мы скроемся, я буду сопровождать вас, а потом…

– Идите за мной, Сережа.

Августа прошла к себе в комнату, Сергей – за ней. Княжна достала из стола бумаги и портрет Елизаветы Петровны.

–  Они нашли не все письма. Смотрите, Сергей Александрович – вот доказательства моего царского происхождения.

Поцеловала портрет, на миг прижала его к груди. Подошла к камину. Взметнулось вверх пламя, охватившее бумаги – и тут же они стали чернеть и съеживаться. За письмами последовал и портрет. Ошеров наблюдал все это с тоской.

– А теперь… мы отправляемся в Петербург.

– Нет… ни за что.

– Всю жизнь, – сказала Августа, – я жила в ожидании неизвестного. И вот сейчас я ощущаю, что ожидание закончилось, что главное приближается. Не вам решать мою судьбу, Сергей Александрович! Я безмерно благодарна вам за решимость спасти меня… но вы и сами не знаете, отчего собрались меня спасать. Как не знаю этого и я.

Сергей поцеловал тонкую руку, лежащую у него на плече.

– Я люблю вас!

Принцесса грустно улыбнулась.

– Благодарю за то, что вы все еще любите меня. Как хорошо, что именно вы будете сопровождать меня в Петербург…

– Я и не переставал любить вас, княжна. Но я женат, к моему несчастью… или к счастью, потому что у меня есть теперь сын, чудесный мальчик. Поверьте, если бы…

Августа тихонько коснулась его губ.

– Ничего не говорите! Сейчас я так же сказала бы вам: нет. Сейчас – тем более. Мне пора собираться…

В дверь негромко, деликатно как-то постучались.

– Марио! Входи.

Итальянец вошел, и обомлел, увидев Сергея, которого сразу же его узнал. Княжна не дала секретарю слова сказать.

– Хорошо, Марио. Ты мне и нужен. Я уезжаю в Россию, и, думаю, навсегда.

Итальянец внимательно посмотрел на свою госпожу, перевел взгляд на Сергея Александровича. Потерянный вид Ошерова, отчаяние в его горящих глазах многое сказало ему.

– Что случилось, мадонна? – прошептал Бельцони.

– Нам надо расстаться, Марио, – мягко отвечала Августа. – Ты отправишься домой в Италию, я – домой… в Россию. Не думаю, чтобы нам пришлось еще встретиться.

Бельцони вновь пристально посмотрел на Сергея, взгляды их встретились…

– Нет! – твердо произнес итальянец. – Я не отпущу вас, принцесса. Что вы затеяли? Ведь вы спешите навстречу опасности!

– Он прав, – сказал Ошеров. – Вы не поедете в Россию.

Августа нахмурилась.

– Господа, не кажется ли вам, что берете на себя вам неподобающее? Я поеду. Это мое право. А вы, сударь, – обратилась она к Сергею, – не забывайте о своем долге. Вы получили приказ, так извольте исполнять.

С этими словами княжна Тараканова вышла из комнаты.

– Что это значит, сударь? – накинулся Марио на Сергея. – Принцессе грозит опасность?

– Она сделает, как решила, – сказал, скорее самому себе, Ошеров. – И ничто ее не остановит. И если бы у меня не было сына… я пустил бы себе пулю в лоб.

– Что вы такое говорите? – ахнул итальянец. – Даже думать так – грех!

– Грех, не грех… Никто не знает, о чем думает Ее Величество. Может и впрямь силой увести княжну куда-нибудь далеко-далеко? Эх… Почему же все так… бессмысленно?

И он покинул комнату вслед за княжной, оставив Бельцони в глубокой тревоге…

* * *

Прощаясь с княжной, Марио плакал. А его «мадонна» целовала верного друга в лоб и говорила:

– Я никогда не забуду твоей преданности. И ты не забывай меня, Марио, друг мой! Помолись обо мне.

– Я весь остаток жизни проведу теперь в молитве за вас, принцесса! – отвечал сквозь рыдания итальянец.

Княжна уселась в карету рядом с Сергеем. Он осторожно взял ее руку…

– Благодарю вас за все, – прошептала Августа. – Постарайтесь понять меня. Вы рыцарски хотели мне помочь. Но бежать – значит признать себя виновной. Бежать – идти против Божьей воли. В конце концов, бежать – значит отречься от своих родителей. А я никогда этого не сделаю! И если мне предстоит понести за это наказание… Что же, пусть. Но все же я верю императрице Екатерине.

– Я бы был безумцем, мечтая о браке с вами, – тихо отвечал Сергей. – Но, всю жизнь любя вас, до самой смерти не перестану. Скажите только слово…

– Давайте лучше помолчим…

* * *

В кабинет императрицы спокойно вошла прекрасная женщина средних лет и с искренней почтительностью склонилась перед Екатериной. Удивительное сходство ее с покойной государыней не ускользнуло от внимательного взора государыни царствующей. Всегда отменно владеющая собой в подобных случаях, сейчас Екатерина растерялась. Впрочем, ненадолго. Быстро овладела собой. Пригласила княжну присесть.

– Я рада, – спокойно позвучал ее густой выразительный голос, – что вы откликнулись на мое приглашение, Августа Матвеевна.

– Да, государыня, – просто отвечала Августа. – И счастлива, что могу, наконец-то, выразить искреннее восхищение вашим гением и чувство моей глубокой преданности вам.

Екатерина с интересом изучала возможную соперницу. С первого взгляда княжна понравилась ей, но царица не доверяла первым впечатлениям. «Играет? Боится?»

– Желаете кофе? – осведомилась тоном светской хозяйки. Августа, конечно же, не посмела отказаться.

Пока ждали кофе, две женщины внимательно разглядывали друг друга – Августа тихонько, из-под ресниц, Екатерина с вежливой улыбкой, но пристально, открыто. Княжна молчала и ждала, что скажет императрица. Вскоре явилось кофе. Екатерина взялась сама ухаживать за гостьей.

– Надеюсь, путешествие не было для вас утомительным?

Екатерина взглянула принцессе прямо в глаза. Ничего не значащий избитый вопрос ныне побуждал к откровенному ответу, Августа это поняла. От того, что она скажет сейчас, зависит, поверит Екатерина или нет.

– Я все это время чрезвычайно волновалась в ожидании нашей встречи, Ваше Императорское Величество, – тихо начала княжна, – потому что знала, чем вызвано высочайшее приглашение.

Царица удивленно приподняла черную бровь.

– Вот как?

– Да, государыня. Предполагаю, что не так давно вы получили некие бумаги, содержание которых мне известно.

Екатерина нахмурилась.

– Так вы признаетесь…

– Только в том, Ваше Величество, – дерзнула перебить ее Августа, – что понимаю, каким образом эти бумаги попали к вам. Если вы соблаговолите меня выслушать…

Екатерина отпила кофе.

– Я слушаю вас, княжна.

Августа, помолившись про себя, начала свой рассказ. Начала с детства… Рассказала, как росла у Дараганов. Постепенно перешла к Парижу, к первой встрече с иезуитом. Поведала и о визите Доманского. Передала в подробностях последний разговор с отцом Бенедиктом.

– Вы можете мне не верить, государыня. У меня нет доказательств, что я не замышляла против вас. Но я сказала вам правду! Я искренне преклоняюсь пред вами, и с покорностью приму любое ваше решение.

– Решение? – удивилась императрица. – Но разве мы на суде? Нет, дорогая. Решение принимать вам.

– Мне, Ваше Величество?

– Да. Вам.

Екатерина помолчала, раздумывая.

– Я верю вам, Августа Матвеевна, – мягко сказала она. – И мне очень жаль, что вас так долго пытались использовать как средство, чтобы вредить России. И бесконечно благодарна вам за то, что вы не поддались искушению. Я хорошо знала и очень уважала вашего отца, графа Разумовского. Это был один из лучших людей нашего времени. И хотя лицом вы более походите на мать, но чем-то очень напомнили мне покойного Алексея Григорьевича. Скажите… Из вашего рассказа я поняла, что вы никогда не были замужем?

– Нет, Ваше Величество.

– Сколько вам лет?

– Сорок, государыня.

– Сорок лет, – прошептала императрица. – В сорок пять я венчалась во второй раз… – этих слов Августа не расслышала, а Екатерина вновь обратилась к ней. – И вы желали бы выйти замуж?

– Нет, Ваше Величество.

– Нет? Но тогда что же привязывает вас к этому миру?

Произнеся эти слова, государыня пристально, многозначительно взглянула на княжну. Августа опустила ресницы. Она думала… Екатерина почти затаила дыханье. Но вот принцесса подняла на нее свои светлые, глубокие, ясные глаза.

– Я согласна, государыня.

– Что вы сказали? – взволнованно переспросила императрица.

– Я согласна принять постриг. Это решение вполне согласуется со стремлениями моего сердца. Я верую в Бога, государыня. И сейчас мне подумалось, что именно к этому решению Он и вел меня всю жизнь. Я хочу послужить Ему в монашеском чине.

Екатерина едва сдержала вздох облегчения. От волнения она даже привстала. Августа немедленно поднялась тоже.

– Да вы просто ангел! – сказала императрица и поцеловала княжну в лоб.

Августа чуть улыбнулась.

– Я просто подданная Царя Небесного и моей земной государыни.

– Вам придется немного пожить во дворце, Августа Матвеевна. А потом…

Екатерина замялась. Августа поклонилась.

– А потом, Ваше Величество, я приму иноческий чин в той обители, которую вы мне изволите назначить.

Глава семнадцатая Монахиня

Августе отвели две роскошные комнаты в царскосельском дворце. Здесь ее никто не посещал, а обед приносила сама Марья Саввишна Перекусихина, любимая камер-юнгефа и доверенное лицо императрицы. Августа смотрела из окон на парк, и думала… Ей нравилось, что ее оставили одну, хотя все это очень напоминало домашний арест. Августа действительно растрогала сердце Екатерины, но царица привыкла к тому, что иногда что-то приходится делать и против сердца. Она не могла допустить, чтобы слухи о дочери Елизаветы распространялись среди ее подданных.

Неожиданный поворот в судьбе сейчас вовсе не казался княжне неожиданным, и она была уверена, что не солгала Екатерине, сказав, что всю жизнь шла к этому решению. Но мучила тревога – справится ли она, сумеет ли стать хорошей монахиней? Уже заранее становилось жаль чего-то… «Искушение», – думала Августа.

Однажды она сидела на диване и перелистывала русские журналы, когда послышалось движение у двери. Августа подумала, что это Перекусихина и собралась было поприветствовать ее. И обомлела. В дверях стоял огромного роста мужчина в роскошном камзоле нежно-голубого цвета с золотой отделкой. Бриллианты горели в его орденах. Но ярче бриллиантов горел его единственный синий глаз, а второй скрывала черная тесьма, невольно подчеркивающая белизну холеного лица. Длинные, крупно вьющиеся светлые локоны небрежно рассыпались по спине, падали на могучие плечи. Августа, пораженная как неожиданным появлением богатыря, так и великолепным его видом, невольно поднялась с дивана и растерянно глядела на него.

– Сударь, вы… кто?

Он как будто даже удивился этому вопросу.

– Я? Я – Потемкин.

В глазах Августы засветился восторг.

– Потемкин?!

Она присела в глубоком реверансе.

– Удивительная красавица! – вполголоса сказал сам себе светлейший. Спокойно подойдя к княжне, склонился над ее рукой.

– Никогда не имел счастья встречать вас при дворе, сударыня. Мне странным показалось, что Марья Саввишна несколько дней подряд заходит в пустующие комнаты, не зная, что я заметил и с интересом за ней наблюдаю. Поэтому покорнейше прошу простить, что нарушил ваше уединение! Я и не ожидал такого чуда!

Ласковый голос светлейшего, внимательный, глубокий его взгляд отозвались в душе принцессы неожиданным странным волнением. Потемкин галантно осведомился в свою очередь, кто она такая.

– Княжна Августа Тараканова.

– Княжна Тараканова? Вы?! – невольно воскликнул князь. – В Петербурге? И государыня скрыла от меня?

Впрочем, он тут же опомнился.

– Простите! Я был осведомлен о вас самой государыней, посему удивлен, княжна, что от меня скрыли ваше пребывание здесь.

– Ваша светлость! – Августа опустила взгляд, в котором Потемкин мог бы прочесть и грусть, и обиду, и сильное волнение. – Мы имели с государыней тайную беседу… простите… Но думаю, Ее Величество поверила в то, что меня оклеветали перед нею.

Потемкин смотрел на нее долго-долго, пристально, изучающе, и вдруг светло, совсем по-мальчишески улыбнулся. И спросил неожиданно:

– Княжна, вы в шахматы играете?

– Да, – удивилась Августа.

– Чудесно. Надеюсь, вы не откажитесь сыграть со мной партию?

…Склонившись над доской, они забыли обо всем на свете. Августу охватил неожиданный азарт, сильнейшее желание непременно обыграть светлейшего. Легонько двинула коня. Блеснул алмаз в кольце Потемкина, холеные белые пальцы на миг замерли, сжимая фигуру. Но вот словно четко припечатал ее к черной клетке, и, улыбнувшись, провозгласил:

– Шах!

Августа удивленно взглянула на доску.

– О, ваша светлость!

Попыталась защитить короля.

– Мат, – сказал Потемкин. И, тихонько смеясь, щелкнул по королю. Фигурка упала.

Княжна закусила губу от досады.

– Нет, князь, извольте – я отыграюсь!

– Как вам будет угодно, – Григорий Александрович подавил улыбку и принялся заново устанавливать фигуры.

Конечно же, он понял по выражению лица Августы, как жаждет она выиграть. Пару раз поддался, на третий Августа строго посмотрела на него.

– Зачем же так? Переходите, князь!

Он послушался, и, зарыв по привычке пальцы в свою роскошную гриву, уже серьезно уткнулся в доску. Вновь выиграл. Августа была нахмурилась, но тут же тихо рассмеялась.

– Не судьба, ваша светлость! Вы сильнее меня.

– В шахматах – да, – серьезно ответил Потемкин. – А кто выиграл в вашей партии с императрицей?

– Но, князь, я не знаю… – княжна смешалась под его пристальным взглядом, – угодно ли было б государыне…

Светлейший смотрел на нее ласково, как на ребенка.

– Неужели вы не понимаете, Августа Матвеевна, что я хочу помочь вам?

– Я дала слово Ее Величеству, что приму постриг.

– Постриг?! – вскрикнул Потемкин. – Вы?

– Что же из того?

– Монастырь? Неужели императрица настояла… Но это же невозможно, княжна!

– Не понимаю, что вы сочли невозможным, – удивилась в свою очередь принцесса. – Думаю, что всегда имела склонность к монашеству. К тому же… я не хочу быть невольной причиной междоусобных распрей, смут и интриг. Не хочу, чтобы мое происхождение кто-то использовал как козырь в грязной игре. А монашество – кратчайший путь к спасению души.

Князь качнул головой – несмотря на некую привычную для него небрежность позы, чувствовалось, что он крайне напряжен. Он даже поднес руку к губам, дабы начать грызть ногти, но вовремя опомнился. Взял с доски белого коня с изумрудным глазком, принялся вертеть его в пальцах.

– А ведь я вам почти завидую.

– Как, князь? Теперь моя очередь удивляться…

– Да, завидую, – твердо повторил Потемкин. – Вы отдадитесь единственному, что имеет на самом деле смысл в этой жизни, – молитве. Если бы вы знали, принцесса, сколько раз я желал все бросить и постричься в монахи! Теперь уже поздно.

– Вы?!

– Да, я. И государыня знает.

Они помолчали. Августа слегка склонилась к нему над шахматной доской и тихо проговорила.

– Не завидуйте мне, ваша светлость! Я верю, что каждого Господь ведет своей дорогой. Вдали от Отечества я, как могла, следила за тем, что происходит здесь, и всегда имя Потемкина вызывало у меня благоговенье.

– За границей бранят меня, чай? – усмехнулся светлейший.

– И бранят тоже. И чем сильнее бранили, тем сильней я восхищалась вашими делами. Разве можно желать сбросить такой крест, князь? Такой… прекрасный и неповторимый.

Синий глаз Потемкина странно блеснул.

– Но это страшный крест, принцесса…

– Тогда кто же, кроме вас, понесет его?

Потемкин вновь погрузился в раздумье.

– Да, – произнес наконец. – Моя Таврида… Любовь моя, от которой не жду измены… Скажите, принцесса, а не случалось ли с вами подобного, что, поговорив несколько времени с человеком, вы открывали в нем некое сходство с собою? Сродство душ, что ли… Словно в краткое время перед вами раскрывалось сущность иного человеческого существа?

Августа ничего не ответила, но Григорий Александрович заметил ее взволнованно блестящий взгляд, который выразительно говорил: «Со мною это нынче свершается».

– Вы будете жить в монастыре, – тихо заговорил вновь Потемкин, – станете слушать русские молитвы, и русский Бог будет так близко к вам! Поверьте, стоило сего ради приезжать сюда из-за границы. Если не в святых обителях православных Россия – так где же она? Екатерина долго не понимала… Сейчас, кажется, и ей Господь открывает. И непонятный, высокомерный, капризный Потемкин много бы дал, чтобы иметь возможность и тишине и смирении отмолить свои безмерные грехи. Потому что порою, принцесса, жизнь моя становится такой, что я готов ее…

Он взял со столика фарфоровую чашку и грохнул об пол.

Августа вздрогнула.

– Что мне весь мир? – воскликнул светлейший князь. – Я имею, все, что ни пожелаю! Хочу денег – могу тратить без меры, нужен дом, – построю дворец, хочу играть – могу спускать состояния, хочу любви – стоит лишь выбрать, их толпы – прелестниц, ищущих моего внимания, словно мужчины – чинов. И кто сравнится со мною во власти? Сама государыня советуется со мной, тысячи подчиненных передо мной трепещут. Чего мне еще желать?!. Чего мне еще желать? – тихо повторил Потемкин после молчания. – Зачем мне все это? Августа Матвеевна…

– Но неужели вы и впрямь так несчастливы? – взволнованно отвечала принцесса. – А новороссийские земли, азовские, а Таврида? Когда вы видите, что жизнь там ключом бьет, когда работа на верфях кипит, когда флот на глазах ваших рождается? Когда люди вас благословляют?

Потемкин глянул на нее просветленным взором, и выражение лица его смягчилось.

– Да, – сказал он. – Да, и благослови вас Господь за эти слова!

Августа, почувствовав, что под нежным его взглядом не в силах владеть собой, отошла, опустилась на диванчик, на котором лежали журналы, что она читала до его прихода, взяла в руки один из них.

Потемкин, уходя, обернулся в дверях.

– Я еще приду. Проститься.

…Он пришел, как и обещал. И принес в подарок удивительной красоты четки из прозрачного медового цвета янтаря.

– Мы больше не увидимся, – грустно сказал князь. – Возьмите, принцесса, на молитвенную память обо мне.

Августа покачала головой.

– Неужели вы думаете, князь, что я могу принять от вас подарок – в монашескую келью?

– Но что же делать с ними? – четки лежали у светлейшего на ладони. – Я не смогу отдать их никому, кроме вас! И себе оставить… не смогу я по ним молиться.

– Отдать? – Августа задумалась. – Пожалуй, я приму, да только… Простите меня, Григорий Александрович! Не сердитесь. Подарите эти четки от меня вашему другу Сергею Ошерову. Так и скажите, мол, от княжны Таракановой…

– Ошерову? Вы знакомы с Сергеем?

– Я знаю его даже дольше, чем вы, князь, – тихо улыбнулась Августа.

– Вот как? Хорошо, я исполню ваше желание… Не хочу долго прощаться. Позвольте…

Он два раза поцеловал ей руку. И если первый поцелуй был исполнен почтительного благоговения, то второе прикосновение его губ к ее вдруг ослабевшей кисти было равносильно объяснению в любви.
– Прощайте, ваша светлость. Прощайте.

* * *

…Ивановский монастырь в Москве был назначен императрицей Елизаветой Петровной для призрения знатных вдов и сирот. Этим, возможно, и руководствовалась Екатерина Алексеевна, избирая Ивановскую обитель местом пожизненного пребывания для дочери почившей императрицы. За несколько дней у монастырской ограды рядом с покоями игуменьи выросла пристройка с отдельным входом, с окнами во двор – наглухо занавешенными.

Августа стояла у одного из этих окон под низкими сводами маленькой кельи, по обстановке напоминающей скорее скромную гостиную, чем обиталище монаха. Она переступила порог этой кельи несколько минут назад, и смятение сразу же заглушило, почти уничтожило все благие помыслы. «Я ведь никогда уже не выйду отсюда!» Телесная усталость от путешествия в Москву из столицы, которое она проделала в закрытой карете в сопровождении стражников, словно перетекла в душу, мешаясь с разочарованием и горечью. Августа почти возроптала на судьбу.

Подойдя к окну, она отогнула край плотной занавески. Пустынный двор. К окнам ее подойти никто не посмеет, а у крыльца, она знала, стоят часовые. «Не монахиня, арестантка. Впрочем, не все ли равно? Наверное, на месте императрицы и я бы так же распорядилась… Вот оно каким оказалось, мое возвращение».

Скрипнуло за спиной, Августа вздрогнула от неожиданности. Обернулась. Мать игуменья вплывала в низкую дверь. Августа неловко поклонилась. Матушка настоятельница мелкими шажками приблизилась к ней, припала к ее рукам.

– Что вы, матушка?

– Ваше Высочество… Прости меня, грешную, царевна!

– Матушка, да я… зачем? Я постриг принять желаю! Выделять меня среди всех других сестер не следует. Благословите меня.

Игуменья благословила.

– А вот сего, чтобы не выделять, никак нельзя! Ты, царевна, прочим сестрам не чета. Не обессудь! Распоряжение высочайшее – жить тебе отдельно от прочих. Келейницу тебе пришлю, Стефаниду, она девица добрая, скромная. Круглая сиротка, из дворянок. Прислуживать тебе будет.

Августа помолчала, стараясь привести в порядок обрывки мыслей и чувств.

– Матушка, а когда… когда же постриг?

– А завтра. Для чего же медлить-то?

«Действительно, для чего медлить?»

Игуменья ушла, но появилась келейница, действительно, очень скромная и застенчивая, молчаливая – как и положено монахине. Она с робостью и невольным восхищением взирала на Августу из-под длинных полуопущенных ресниц. После знакомства принцесса отослала ее, не сделав никаких распоряжений.

Осталась одна. «Я теперь все время буду одна…» Зазвонил монастырский колокол. Августа вновь подошла к окну, глянула в щель занавески. Сестры чинно шли на вечернее богослужение.

Августа в смятении опустилась на диван, стиснула пальцы. Звон лился и лился, через слух проникая в самую глубину, в недра ее существа, и не успокоение рождал в душе, но постепенно наполнял ее чем-то еще более напряженным, огромным, великим, перед чем меркла, ничтожной и ненужной казалась вся прошедшая жизнь. Уже ничего не имело значения перед тем, что нес сейчас ей негромкий звон монастырского колокола. В этом была какая-то тайна, и не уныние уже, но трепет и сомнение в своих силах вызывала у Августы мысль, что очень скоро она будет погружена в эту тайну. «Моих сил не хватит, – не подумалось, но пришло откуда-то извне, – но ведь Бог…»

Когда поздно вечером Стефанида произнесла перед закрытой дверью в келью Августы: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас…», то в ответ ничего не услышала. Робко толкнула дверь. Обнаружила принцессу откинувшейся на спинку дивана и крепко спящей. Постояла рядом, повздыхала. Будить не решалась. Но Августа, вдруг сильно вздрогнув, проснулась сама, и с удивлением глянула на келейницу. Тут взгляд ее затуманился, она вспомнила все…

Стефанида поклонилась.

– Матушка игуменья послала за вами.

Августа пристально смотрела на то, что держала в руках келейница. Это было иноческое одеяние.

…Все совершилось как-то суетливо, поспешно, так, что Августа не смогла ни осознать, не прочувствовать до конца важность таинственного удивительного действа, с ней совершенного. Теперь она – инокиня Досифея… Княжны Таракановой больше нет. Вот и все… Нет царской дочери, дочери Разумовского. Досифея… Христова невеста.

Перед глазами у Августы поплыли темные стены церкви, где свершился постриг. Она не слышала игуменьи, к ней обращавшейся, подспудно она отвергала свое новое, непривычное имя. Наконец, взяв себя в руки, поняла, что надо идти за Стефанидой, которая освещает ей дорогу, идти назад, в келью. Обратное путешествие по каким-то непонятным переходам… «Пленница, – билось в груди у Августы-Досифеи, – пленница…» – «Нет, – отвечало трепещущее пламя свечи в руках у Стефаниды, причудливо озаряющее черные стены, – монахиня…»

* * *

Утром инокиня Досифея вызвала келейницу.

– Сестра, научи меня утреннему монашескому правилу.

Стефанида достала из шкафчика огромную книгу, обтянутую кожей. Желтые страницы, испещренные рукописным полууставом, крошились на уголках. Досифея бережно взяла молитвослов из рук келейницы. «Эти слова, сложенные в молитвы… Теперь это единственная моя сила, мое спасение, моя жизнь… Господи, помоги!» Ей захотелось в голос застонать…

Через несколько часов Стефанида, принесшая обед, нашла новопостриженную монахиню углубленной в молитвослов. Досифея хмурилась, переносицу прорезала складочка напряжения. Глянув на блюда, которые келейница молча выставляла на стол, инокиня удивленно покачала головой.

– У вас и на общей трапезе то же самое подают?

Яства были хоть и постные, но изысканные – явно не для строгого монашеского стола. В ответ на ее вопрос Стефанида покачала головой:

– Нет, матушка, для вас мать настоятельница повелела отдельно готовить.

– Тогда передай, Стефанида, голубушка, матери настоятельнице, что ежели возможно, то я хочу питаться так же, как и остальные сестры.

– Я передам, – Стефанида робко улыбнулась. – А пока уж, матушка, покушайте.

На следующее утро в тревожный сон Досифеи влился хрустальной чистотой колокольный звон. Инокиня проснулась, позвала Стефаниду, жившую теперь в маленькой келье, смежной с ее комнатами.

– Что это, сестра? Служба началась? А почему мы в церковь не идем, сегодня же воскресенье?

– Матушка, вам нельзя, – тихо отозвалась келейница.

– Мне? Монахине? Монахине нельзя посещать церковные службы? А, понимаю, – Досифея грустно усмехнулась. – Нельзя, чтобы меня видели… А, Стефанида?

– Я матушке игуменье скажу…

Игуменья сама появилась после службы в келье Досифеи.

– Мать, не кручинься, как же тебя – да святой Божественной литургии лишить. Сейчас в надвратной церкви свечи зажгут, лампады затеплят, приготовят все к обедне, и пойдешь, с Богом, помолишься…

– Меня ради одной литургию служить? – изумилась Досифея.

– А то как же? – игуменья пригнулась к самому ее уху. – Ты, чай, монахиня-то непростая…

Прошли дни, недели, и Досифея почувствовала, что совершенно изнывает, что сердце ее рвется, душа томится, что она не понимает новой своей жизни, не хочет ее. Вдруг стала сильно скучать по музыке, к которой так привыкла. «А ведь светлейший князь предлагал мне свою помощь! Почему отказалась?» Светлейший князь припоминался ей всегда некстати, и всегда воспоминания о нем обостряли до предела ее и без того болезненное состояние. В эти минуты Досифея чувствовала, что задыхается от рыданий, которые ни за что не хотела пускать наружу. «Господи, для чего же все это?!»

Однажды игуменья передала ей крупную сумму денег, на которые Досифея уставилась, словно на ядовитых насекомых, со страхом и отвращением.

– Что это, матушка? Зачем же?

– Тебе, мать Досифея, а от кого, знать не надобно.

– Да что же мне делать-то с ними, матушка игуменья? – растерялась Досифея.

– Так, может, нужно чего-то, Стефаниду пошлем…

– Нет-нет! – инокиня Досифея решительно отстранила от себя странный подарок. – Возьмите… на монастырь, нищим раздайте. Мне не нужно.

– Но, мать… – игуменья развела руками.

– Я – монахиня, я обет нестяжания дала, – тихо сказала Августа-Досифея. – Возьмите, матушка. Я так хочу.

Но подобный случай повторялся еще не раз и неизменно заканчивался одним и тем же: Досифея жертвовала деньги на храмы и на нищих. А у самой в висках колотилось: «Государыня? Или… его светлость?»

Утешением были лишь церковные службы. Тогда Досифея жила совсем в другом мире… Стефанида провожала ее по крытым переходам в надвратный храм, где для нее одной священник служил Божественную литургию. Стоя в полумраке пустого храма, неотрывно глядя на алтарь, инокиня как-то по-особому воспринимала весь ход богослужения. Душа наполнялась словами молитв и песнопений, свободно разливающихся в пространстве храма, и тогда Досифея обретала и хотя бы на несколько часов удерживала непередаваемое состояние: все, что здесь – настоящее. Все осмысливалось, обретало истинную цену, в душе причудливо уживались и временное успокоение, и томление, жажда еще большей душевной наполненности, ожидание чего-то самого большого, самого главного, перед чем весь земной привычный мир – ничто. А потом она причащалась Святых Христовых Таин, с трепетом и осознанием: вот оно – главное…
Досифее грустно было покидать храм по окончании богослужений. Она знала, что, как ни старайся, ей не удастся надолго удержать приобретенное, и вскоре ее вновь начнет терзать уныние…
Однажды, вернувшись из храма, инокиня Досифея вошла в свою келью и вздрогнула от неожиданности. Ей навстречу поднимался владыка, дожидавшийся ее прихода из церкви. Она подошла под благословение. Поняла по одеянию, что перед ней архиерей, но не знала, кто таков, видела его в первый раз. Роста он был среднего, с круглым румяным лицом, хранившим следы красоты, а веселые голубые глаза, ласково и внимательно рассматривающие Досифею, были полны прямодушия и детского любопытства. Приветствовал он ее так, что инокиня Досифея сразу поняла: тайна ее происхождения ему известна. А когда узнала, что перед ней митрополит Платон, духовник цесаревича Павла, тот самый Платон, который и за границей был известен как пламенный проповедник, то совсем растерялась.

…Странное чувство возникло в душе Досифеи, ей вдруг на миг показалось, что это когда-то уже было, вот так сидели они с владыкой, смотрели друг на друга, больше говоря взглядами, чем словами… И почему-то почувствовалось, что – бесспорно – жизнь ее давно определена, но сама она, Досифея, колеблется и рвется, мешая этому высшему определению. Митрополит так и не сказал, зачем приехал, по чьему поручению посетил узницу-монахиню, доступа к которой не было никому.

Владыка улыбнулся почти виновато.

– Тоскуете, матушка?

Досифея опустила глаза.

– Может, и плачете потихоньку?

– И плачу, владыко.

– Да, нелегок иноческий крест, особливо когда с младенчества не предуготовляешь себя к нему, не испытываешь тяги, – вздохнул митрополит Платон. – Избранным дается крест сей. Иные по случаю попадают в обитель. Я-то вот тоже монах… да какой из меня монах, хотя и сам с юных лет возжелал я сего пути… А вы-то, матушка, да…

Говорил он быстро, живо, и глаза его тихонько поблескивали.

– Да только на вас, мать Досифея, взглянуть достаточно лишь разок, дабы понять, что вы – Божия избранница. Не для моря житейского, не для суетного мирского жития – для подвига вас Господь предназначил. Неужели же вы думаете, что Он вас сюда определил, дабы помучить или наказать за что сурово? Он, Человеколюбец, за нас распятый? Думаю, что и не мне проповедовать вам о путях широких и узких, вы сами, матушка, меня, грешного, еще поучить можете.

– Слишком лестного мнения вы обо мне, владыка, – пробормотала Досифея.

– И-и, матушка! Или скажете, что не страдали? И о чем думали, страдая?

– Что терпеть нужно.

– Терпение… Вот оно, главное слово. Не пустое терпение, а с упованием, и твердым знанием, для чего живем, чего чаем, для чего страдаем. А вам не просто терпеть, вам терпением душу взращивать, от вас Господь немалого плода ожидает. А нынешняя немощь ваша для того, чтобы в ней крепость Божия проявилась. Справитесь, мать Досифея, не оставит Бог, и еще здесь, в этой жизни, сладостный плод Духа Святого ощутите. Сейчас потому враг так отчаянием вашу душу и гложет, что видит в вас монахиню добрую, и унынием хочет погубить. А вы еще и особо от всех – получается, что в затворе. Не случайно же…

Говорили они долго, и вроде бы ничего не сказал митрополит Платон, чего не вычитала бы Досифея у святых отцов, но от общения с жизнерадостным, доброжелательным ко всему миру владыкой, вдруг легче стало на душе бывшей принцессы Августы. Удушающая пустота пока еще медленно заполнялась созревающей надеждой на обретение не только покоя, но и того главного стержня, той опоры, без которой любая жизнь – не жизнь, а лишь томление или самообман. Мать Досифея принялась ревностно бороться с собой за свою же душу. То изнемогала в этой борьбе, то вдруг получала укрепление и утешение. Митрополит Платон теперь часто навещал ее, говорил с ней с духовных вещах, ободрял и укреплял.

…Однажды Досифея проснулась среди ночи с отчаянным чувством: «Все! Не могу больше!» Внутри все разрывалось и болело. Тяжело, мучительно плача, она поднялась с кровати и упала перед большой иконой Богородицы. Впервые она ощутила, что у нее не осталось ни капли сил. Впервые почувствовала себя беспомощной и ни на что не годной, способной лишь на одно – с горьким плачем умолять Владычицу: «Помоги!»

– Не могу так больше, не могу! – она совсем распростерлась на полу и рыдала. – Это предел… Если не поможешь, не спасешь, то без Тебя – ничего…

…Облегчение приходило постепенно и незаметно. Уже светало, и с первыми лучами, глянувшими в щель штор, Досифея, не перестававшая молиться, вдруг ощутила удивительную легкость, мир и успокоение. Как до этого ей не приходилось переживать такого отчаяния, как сегодня, так и нынешней легкости, света и радости никогда не приходилось испытывать. Никогда! Ничего подобного! И это блаженное чувство все ширилось и росло и наконец стало таким лучезарным и безграничным, всеохватывающим, что Досифея, не в силах выдержать его, вновь зарыдала, но теперь уже слезами радости, слезами благодарности, для которой не было слов. Она постигла сейчас, что это значит – Божия любовь…
С этой ночи жизнь ее изменилась. Росла и укреплялась в душе та опора, о которой она постоянно молилась, и об этом помнила мать Досифея в минуты все еще не отступающих соблазнов и борений. Она становилась настоящей монахиней, постигая, что смысл иноческой жизни – невозможное в миру соединение с Господом. И все, что свершалось потом с душой ее и сердцем, было сокровенной тайной инокини Досифеи…

Глава восемнадцатая Новые напасти

«Вот и все», – говорил себе Сергей Ошеров, медленно перебирая горошины янтарных четок. Сколько раз он уже повторял это, сколько раз отказывался от своей любви, но теперь, действительно, – все….

Князь Потемкин на следующий день после отъезда Августы из Царского Села встретился в Петербурге с Сергеем, передал ему четки с поклоном от княжны.

– Что с ней?! – вцепился Ошеров в светлейшего, и Потемкин, ничего не понимая, да и не желая понимать, кроме того, что дело, кажется, не шуточное, намекнул о скором постриге Таракановой. В каком монастыре это совершиться, не сказал, поскольку и сам не знал. Но, увидев, какое отчаяние отразилось в глазах Сергея Александровича, добавил:

– Она так решила. Не знаю, что у тебя там, но не ищи, не волнуй ее. Послушай меня – князь Потемкин дурного не посоветует.

Светлейший укатил на юг. Сергей Александрович отправился в Москву.

Все пошло своим чередом. Ошеров несколько раз уезжал на Урал, подолгу оставался там, остался бы и насовсем, если бы не Николенька – не хотелось увозить сына из Москвы. Вернувшись однажды из такого путешествия, Сергей Александрович нашел дом Орловых в трауре, а граф, вышедший ему навстречу, был мрачнее тучи.

– Алексей Григорьевич, что случилось? – испугался Ошеров.

– Да, брат… случилось, – Орлов строго посмотрел куда-то перед собой, перекрестился и горестно вздохнул. – Жену я на днях схоронил, Сереженька… Вот так-то…

* * *

…Европу ожидало новое потрясение – триумфальное путешествие русской императрицы Екатерины по Новороссии и Крыму, владениям светлейшего князя Потемкина. Где жалкий Кырым, где дикие степи? Не так-то легко и быстро сбывались мечты светлейшего, да он, умный человек, и не рассчитывал на скорые успехи. И все же успехи превзошли все ожидания. Города, богатые селения, сады и… флот черноморский! А путешествием своим государыня словно печатью закрепляла, что Крым стал воистину российским. Севастополь же с молодым флотом явился предметом особой зависти европейцев. «Здесь, где назад тому три года ничего не было, – писала государыня, – я нашла довольно красивый город и флотилию, довольно живую и бойкую на вид; якорная стоянка и пристань хороши от природы, и надо отдать справедливость князю Потемкину, что он во всем этом обнаружил величайшую деятельность и прозорливость».

Князю был пожалован титул Таврического. Злопыхатели, задохнувшись от зависти, ничего умнее не смогли сочинить, чем сказку о «потемкинских деревнях», суть которой заключалась в том, что все великолепие южных владений светлейшего было лишь игрушкой, причудливой мистификацией, дабы обмануть доверчивую императрицу. И именно глупая эта басня ничтожностью своей явила мощь светлейшего князя Таврического, – они больше ничего не смогли с ним сделать! Не было против него достойного оружия у недругов, ничего не нашлось…

Россия переживала триумф. Триумф, стерпеть который Турция уже не могла…

* * *

Узнав о начале новой войны, объявленной России Портой 13 августа 1787 года, Сергей Александрович Ошеров пришел в большое волнение. Прожитое всколыхнулось, потянуло снова в бой…

– А Кольку на кого оставлю, ежели что? – рассуждал сам с собой Ошеров.

Да, сына он оставить не мог и, хотя и нелегко это было, погасил свой порыв.

Где-то без него шла теперь война, Суворов защищал Кинбурн, старый друг, главнокомандующий Потемкин благословлял на решительные действия юный черноморский флот. Зоран Милич постоянно писал Ошерову и Сергей Александрович читал его письма вслух Николеньке, а потом, отложив письмо, начинал рассказывать о прошлой войне. Мальчишка слушал восторженно, засыпал отца вопросами. «Будет военным», – решил Сергей Александрович…

* * *

– Нет!! – вскрикнул Потемкин, схватившись за голову, и со стоном тяжко рухнул на стул. – За что же, Господи?!

– Ваша светлость! – секретарь Попов бросился к князю.

– Оставьте меня! – светлейшего затрясло, и он зарыдал, словно обезумевшая мать, потерявшая единственного сына. Сотрудники князя онемели. Непривычным и страшным явилось для них это зрелище: едва ли не выходящее за пределы разума отчаяние человека сильного, необыкновенного, показывавшего в иных случаях великолепную выдержку и умение владеть собой.

– За что, Боже? – повторял Потемкин, захлебываясь в непривычных для него рыданиях. – Это я… моя вина… Проклятье!

Он вспомнил свой приказ: «Хотя бы всем погибнуть, но должно показать свою неустрашимость к нападению и истреблению неприятеля. Сие объявить всем офицерам вашим. Где завидите флот турецкий, атакуйте его во что бы то ни стало, хотя бы всем пропасть».

Вот и пропали… Но в чем же его вина, если не турки, а жуткая буря разбила корабли? «Моя вина! Все гордыня моя… Думал, флот черноморский, детище мое, заслуга перед Россией… Так ведь не одного меня караешь, Господи!»

Перехватило дыхание, острая боль спрессовалась в груди. Он застонал, во рту сразу же стало сухо, и он ощутил вкус крови.

– Григорий Александрович, что с вами?! Сердце? – Попов вовремя поддержал его. Потемкин, почти теряющий сознание, сумел собрать последние силы. Он стиснул руками голову и несколько минут сидел, ничего не видя и не слыша.

– Ничего, – прошептал он наконец. – Дай бумагу, чернил…

– Лечь бы вам, ваша светлость, – робко предложил Попов, но под взглядом князя замолчал и поспешил подать чернильницу и бумагу.

«Матушка государыня, я стал несчастлив. Флот севастопольский разбит бурею, остаток его в Севастополе, все малые и ненадежные суда и, лучше сказать, не употребительные; корабли и большие фрегаты пропали. Бог бьет, а не турки…»

Рука не слушалась его, и Потемкин попытался собрать в пальцы оставшиеся силы.

«Ей, я почти мертв, я все милости и именье, которое получил от щедрот ваших, повергаю к стопам вашим и хочу в уединении и неизвестности кончить жизнь, которая, думаю, и не продлиться. Теперь пишу к графу Петру Александровичу, чтоб он вступил в начальство, но, не имея от вас повеления, не чаю, чтобы он принял, и так, Бог весть, что будет. Я все с себя слагаю и остаюсь простым человеком, но что я вам был предан, тому Бог свидетель».

…Он никак не мог заснуть. Разбитый и больной, Потемкин, тем не менее, уже больше часа лежал с открытыми глазами и глядел в одну точку. Мыслей почти не было, одно единственное переживание заполняло его всего, заползая в сердце и мозг давящей чернотой. И если бы Григорий Александрович пожелал бы выразить в словах это переживание, прозвучало бы очень просто: «Жизнь кончена». Потому что со сдачей верховного командования Румянцеву и удалением в деревню или даже в давно желанный монастырь кончится не только потрясающая карьера. Кончится служение. Значит, кончится все…

Что-то странное вдруг окутало сознание, словно в черноте отчаяния засеребрились, складываясь в невесомую паутинку тончайшие серебряные нити… В этом непривычном состоянии в душу вошло непонятное ожидание чего-то, сразу же достигшее предельного напряжения. Потемкин уже не видел ничего перед собой, он услышал – явственно и не в бреду, как некий голос обращается к нему: «Опять ты хочешь бежать!»

– «Да, в третий раз за всю жизнь… Но я уже ни к чему не способен!» – «Неси свой крест». – «Но у меня нет сил!» – «Никому не дается крест не по силам».

Григорий Александрович вздрогнул и проснулся. Перекрестившись, сел на кровати, сжал ладонями виски. Что это было? Он встряхнул спутанными кудрями, поднялся, сделал два шага к красному углу и рухнул ниц…

Наутро Потемкин появился в кабинете в халате, растрепанный, похожий на большую нахохлившуюся птицу. Бросил на Попова мрачный взор. Однако, едва взглянув на светлейшего, преданный секретарь сразу понял, что совершился перелом.

– Флот починим к будущей кампании, – словно в подтверждение этого буркнул светлейший. – Сейчас буду писать Мордвинову…

В скором времени пришло письмо – ответ от Екатерины: о сложении Потемкиным с себя звания верхового главнокомандующего не могло быть и речи…

* * *

Суворов выиграл сражение на Кинбурнской косе, Потемкин взял Очаков… Суворову, генералу-молитвенику, в этой войне была удача, и слава его ширилась на Руси. Ненавистники светлейшего князя быстренько распустили во все концы сплетни о враждебности Потемкина по отношению к Александру Васильевичу, хотя обоих генералов связывали обоюдное уважение и братская любовь. Потемкин молчал. Он уже привык к клевете в свой адрес настолько, насколько вообще можно к этому привыкнуть. Навсегда отравленный незаслуженной ненавистью, проистекающей из зависти, он уже перестал ощущать во всем постоянный привкус горечи. Но иногда и его прорывало на странные выходки, когда казалось – издевается сам над собой.

Так однажды адъютанту Бауеру князь при всех объявил приказ: немедленно отправляться в Париж за новомодными башмаками для супруги потемкинского двоюродного брата. С каким злорадным удовольствием был сей анекдот подхвачен и разнесен по всем закоулкам! Не знали только, что, бросив его «доброжелателям», словно кость голодным собакам, светлейший, оставшись наедине с Бауером, сунул ему за пазуху пакет с инструкциями для выполнения секретного поручения в Париже. Бауер, глянув в глаза светлейшему, все понял без слов…

Внешней политикой приходилось заниматься наряду с командованием армией. И Григорию Александровичу тонкая игра умов в дипломатии была более по вкусу, чем штурм крепостей. Тем паче, когда завершалась она победой русской стороны. Во многом благодаря ему, светлейшему князю Потемкину-Таврическому, удалось прекратить войну на два фронта, заключив мир со Швецией. Но европейские державы делали все возможное и невозможное, чтобы усложнить и без того нелегкое положение России. Склонить Порту к миру никак не удавалось. У Потемкина все чаще болело сердце.

В декабре девяностого года Суворов взял неприступный Измаил, и заключение мира виделось уже не за горами. Про Суворова слагали легенды и пели песни. Про Потемкина слагали сплетни, что он делает все возможное, чтобы из зависти унизить Суворова. Григорий Александрович, с каждым днем чувствовавший себя все хуже и хуже, понимал, что недолго он выдержит…

В середине девяносто первого года Потемкин, пробыв некоторое время в Петербурге, вновь отправлялся на юг. Пришел к Екатерине проститься. Она что-то говорила ему, он не слушал. Лишь смотрел на нее – неотрывно, жадно.

– Прощай, государыня, – сказал, наконец. – Прощай. Прости, коли что не так. Не поминай лихом.

– Что ты, светлейший? – императрицу поразило выражение его лица. – Что это ты какой-то…

– Все хорошо, матушка. Знаешь… Гляжу я на тебя сейчас и думаю: а ведь никто за всю жизнь твою не любил тебя сильнее, чем я.

– Друг мой, ну почему же ты так скорбно об этом говоришь? – прошептала Екатерина, испуганная выражением нестерпимой тоски, мелькнувшем в его ясном взгляде.

– Кто знает, как оно там будет… Быть может, я тебе это в последний раз говорю.

– Бог с тобой, князь! Вернешься, еще пировать станем, мир с турками праздновать. Как тогда, в Москве-то, помнишь?

– Как не помнить. Лучшее время! Золотое…

Царица покачала головой.

– Ох, не нравишься ты мне что-то, светлейший. Гони мысли черные!

– Все в воле Божией.

Потемкин поднял застланное слезой голубое око на икону Богородицы и с чувством произнес вполголоса:

– О милости молю Тебя, Небесная Владычица, худой раб Твой, да знаю, что милости Твоей недостоин, потому и томится дух мой.

– Князь! – воскликнула Екатерина. – Гришенька… Да что же ты?

Потемкин бухнулся ей в ноги.

– Спасибо за все тебе, Екатерина.

– Встань немедля! Что выдумал… А не хочешь, так сама тебе сейчас в ноги – спасибо, друг дорогой, за верность твою, за добрую службу России…

И царица действительно чуть не встала на колени перед мужем своим и соправителем. Потемкин вскочил, взял ее за руки. Екатерина нежно поцеловала его высокий чистый лоб.

– Езжай с Богом, князь, выкинь смутные мысли из головы. Я люблю тебя. Никого, как тебя не любила. Дай перекрещу.

Перекрестила. Потемкин поцеловал ее руку. Тихо сказал:

– Прощай, жена.

– Прощай, Гришенька.

Он ушел, оставив Екатерину мрачной, расстроенной. Сильно встревожило ее это прощанье…

* * *

«Удар свершился. Всемилостивейшая государыня! Светлейшего князя более нет на свете…» Строки, писанные Поповым, расплылись перед глазами Екатерины. Она почувствовала, что ноги ее не держат, судорожно ухватилась за край стола. Плакала, плакала… Она настолько сжилась с ним, так привыкла ощущать его частью себя!.. А теперь эту часть ее самой отрубили, и боль была страшной… «Как же так, Гришенька? Что же ты… Господи, что же мне теперь делать?»

Необычайный роман, длившийся семнадцать лет, завершился. Екатерина осталась совсем одна…Уже без светлейшего князя завершились начатые им переговоры с Турцией. 9 января 1792 в Яссах был подписан мирный договор, который подтверждал присоединение к России Крыма и Кубани и закреплял приобретение ею новых земель, устанавливая русско-турецкую границу по Днестру.

* * *

– Матушка, новость печальную слышали?

– Печальную? – инокиня Досифея тихонько покачала головой. – Я, владыка, ни печальных, ни радостных новостей не знаю, да и ни к чему бы это монахине. Только вот что вы мне расскажите.

– Помолитесь, матушка, об упокоении души новопреставленного Григория. Князь Потемкин-Таврический скончался.

Тихо дрогнули губы у инокини Досифеи, она опустила голову. Перекрестилась. И думала о своем, пока митрополит Платон сокрушался от всего сердца:

– Что за человек был, сколь великое древо пало! Что-то теперь будет? И не только оттого я его жалею, что дружны мы были, но благо от светлейшего князя было для всей России. Впрочем, Господь знает, что делает.

Досифея очнулась от своих дум, тихо спросила:

– Как он умер?

– Так же, как и жил. Достойно. Долго болел и, сказывают, когда совсем невмоготу стало, просил из Ясс везти себя в Николаев, а по дороге и опочил. В степи. Тихо-тихо ко Господу отошел, мирно, ни жалоб, ни вздохов. До последнего был в сознании.

– Вечная ему память! – Досифея вновь перекрестилась. То же самое сделал и владыка. Потом они долго молчали…

* * *

Екатерина писала своему постоянному корреспонденту барону Гримму: «…мой ученик, мой друг; можно сказать, мой идол, князь Потемкин-Таврический, умер в Молдавии от болезни, продолжавшейся целый месяц. Вы не можете себе представить, как я огорчена. Это был человек высокого ума, редкого разума и превосходного сердца; цели его всегда были направлены к великому… Им никто не управлял, но сам он удивительно умел управлять другими. Одним словом, он был государственным человеком: умел дать хороший совет, умел и выполнить… В нем были качества, встречающиеся крайне редко и отличавшие его между всеми другими: у него были смелый ум, смелая душа, смелое сердце. Благодаря этому мы всегда понимали друг друга и не обращали внимания на толки тех, кто меньше нас смыслил. По моему мнению, князь Потемкин был великий человек, который не выполнил и половины того, что был в состоянии сделать».

* * *

…Лето Николенька Ошеров, воспитанник сухопутного шляхетского корпуса (который когда-то закончили Григорий и Алексей Орловы), проводил у отца. А вернее сказать – у графа Орлова.

– Ну и вымахал ты, детина! – подивился при первом свидании Алексей Григорьевич, приглядевшись к юному Ошерову. – Давно ли пешком под стол ходил?

– Алексей Григорьевич, герой чесменский, кумир московский, мне в корпусе завидуют, что я с вами знаюсь, – объявил Николенька.

– Нашел чем хвалиться! Дружбой со стариком… Каковы успехи?

– Самые превосходные!

– А коли так, добро пожаловать ко мне завтра в Нескучное, умник ты наш!

– Как я счастлив, что вы меня хвалите, – беззаботно болтал Николенька. – Я вот что замыслил, Алексей Григорьевич: не пойду я в военные. Поеду к вам в Хреново, где вы школу для крестьянских ребят устроили, буду учить их математике.

Бывший тут же Сергей Александрович от возмущения едва не задохнулся:

– Николай, что за глупости мы слышим от тебя? – его ледяной тон не предвещал для отпрыска ничего хорошего.

Но Орлов рассмеялся.

– Оставь его, Серж!

Он отечески обнял и расцеловал мальчишку.

* * *

В маленькой рощице подмосковного Нескучного молодые люди, не оправдывая названия чудесного местечка, играли в довольно скучные, по мнению Николеньки, игры. Но летняя жара всех разморила, и не хотелось уже живости и подвижности. Саша Чесменский, то и дело сдерживая скучающий зевок, смотрел на всех чуть свысока прекрасными бездумными глазами, в которые взглядывала с робкой нежностью его молодая жена. Самая маленькая из всей компании, юная графинечка Анюта Орлова скромно поглядывала на Николеньку, а тот стрелял выразительным взглядом в молодую госпожу, заботливо поправлявшую украшения в прическе маленькой Анны. К даме этой он был явно неравнодушен, и она, в конце концов, засмущалась и одновременно разозлилась от столь пристального лицезрения ее прехорошенького круглого личика и больших, как вишни, карих глаз.

– Марья Семеновна, не находите ли, что Нескучное – это рай земной, преддверие рая небесного?

– Николай Сергеевич, не кощунствуйте! – Марья Семеновна нахмурилась и покачала головой.

– Я? Кощунствовать? Помилуйте! Но, господа, с вами от скуки умрешь, – Николенька легко поднялся с земли, закусывая травинку. – Я – верхом. Кто со мной? Александр Алексеевич?

Чесменский пожал плечами.

– Я с вами, – неожиданно сказала Марья Семеновна.

– О!

– Не мечтайте! Просто тоже захотелось размяться.

– Размяться? Очаровательно в ваших устах, Марья Семеновна! Амазонка! Ну, голубушка, душенька, не хмурьтесь, не сердитесь на дурака.

– Дурак и есть, – дама полоснула мальчишку самым язвительным взглядом, на какой была способна.

– Договорились, – пробормотал Саша.

– Скажу Сергею Александровичу, он вас выпорет, – это было кинуто очаровательной дамой уже с седла.

– Согласен, если обгоните! – расхохотался Николенька.

– Ну, погодите же, я вам покажу, – рассмеялась в ответ Марья Семеновна.

Умчались. Саша Чесменский задумчиво поглядел им вслед, безо всякого впрочем, интереса, при этом обнимая жену за плечи одной рукой. Его красивое утонченное лицо нисколько не походило на лицо отца, Алексея Григорьевича Орлова…

– Самая прекрасная амазонка на свете! – кричал Николенька вслед Марье Семеновне, тщетно пытаясь ее нагнать. – Это все орловские лошади…

– Это все то, что вы не в отца и ездить верхом вовсе не умеете! – парировала Марья Семеновна.

– Благодарю вас!

Теперь их лошади шли шагом бок о бок. Марья Семеновна провела рукой по разгоряченному лбу.

– Нет, я еще не видел зрелища прекраснее, чем госпожа Бахметева верхом!

Бахметева вновь нахмурила тонкие брови, но тут же расхохоталась.

– Выпороть вас, несомненно, выпороть! Николенька, вы с ума сошли, я же намного старше вас.

– Разве это может помешать обожать вас? Годы – помеха ли любви? Вот ведь и Алексей Григорьевич старше вас на тридцать лет.

Их взгляды пересеклись, и Николенька прикусил язычок, да поздно было. Марья Семеновна вспыхнула, напряглась, и юноше показалось, что сейчас она поднимет свой хлыстик и… Но Бахметева уже вновь неслась вскачь, потом круто развернула лошадь и помчалась по направлению к дому. Николенька, тихо ехавший вслед за ней, скоро потерял амазонку из виду. Его лицо пылало от стыда.

– Но ведь я не хотел ее обидеть, – шептал он, чуть не плача.

Молодая компания была уже дома. Алексей Григорьевич, увидев Марью, только руками развел.

– Душенька, где ж ты так растрепалась?

Он отер ее лоб, к которому прилипли черные колечки тонких кудрей. Она молчала. Вскоре явился Николенька.

– Батюшка, я не сын кавалериста, – траурно объявил он бывшему тут же Ошерову. – Марья Семеновна меня обскакала!

– Маша, ты скачки устраиваешь? – удивился Орлов.

– Мы, батенька, вели себя смирно, по деревьям не лазали, – Бахметева сделал гримаску. Орлов привлек ее к себе и поцеловал в лоб.

– Иди, умойся, запарилась. Жара-то какая. Нельзя уж так-то…

Он что-то шепнул ей на ухо, прижался губами к виску.

– Оставь, Алексей Григорьевич, – вскрикнула вдруг Марья, нервно одергивая белопенные манжеты. – Ухожу!

– Матушка моя, да что ты?!

Но Марья Семеновна, прошуршав пышными юбками, гордо подняв голову с высокой прической, скрылась за дверью.

– Сестрица! – тоненько позвала ее растерявшаяся Анюта. Ответа не было. Алехан помрачнел. Бахметева была самым непредсказуемой женщиной из всех, что он знал.

– Теперь, глядишь, и приступ меланхолии случится, – пробормотал Орлов. – А может, и блажить начнет, – это было сказано уже совсем под нос, так что никто и не расслышал.

Сергей Александрович решил, что самое лучшее откланяться…

Они ехали с Николенькой верхом.

– Что у тебя там с Бахметевой? – спрашивал Сергей Александрович сына. – Мне что-то Чесменский намекал…

– Ах, этот Саша! – с досадой воскликнул юный Ошеров. – Ровным счетом ничего, папа! Марья Семеновна…

– Ну, мы с Алексей Григорьевичем тоже не дураки, видим… С ума ты спятил, что ли? Выпороть?

– Батюшка!

– Что батюшка?

– Меня сегодня уж и Марья Семеновна стращала, что, мол, пожалуется, выпорют… Отец, а почему Алексей Григорьевич на ней не женится?

Ошеров приостановил лошадь, пристально глянул на сына.

– Папа, не сердитесь! – опередил Николенька. – Я ведь не ребенок, вижу все. Она живет у него, будто старшая дочь, и Анюта любит ее, зовет сестрицей. Но ведь…

Он смутился и замолчал. Сергей Александрович вздохнул.

– Да, Николай, жаль их обоих, – произнес он после некоторого раздумья. – Марья Семеновна – урожденная княжна Львова. И не ее вина, что муж ей достался негодяй. На много лет ее старше и, кажется, взрослого сына имеет от первого брака, а едва ли не на глазах у жены молодой такое устраивал… При тебе, мальчишке, и вымолвить стыдно. Алексей Григорьевич тоже старше ее на целых тридцать лет. Но это Орлов! Они полюбили друг друга, и в один прекрасный день бедная Марья Семеновна, не выдержав издевательств мужа, сбежала из дома. К Алексею Григорьевичу. Конечно, ей тяжко переносить свое положение, конечно, ее осуждают. И Орлову тяжело. Да и нрав у нее не сахарный…

Тут Сергей Александрович призадумался. «Вот ведь, судьба. Орловы, такие умники, красавцы, такая слава, а счастья семейного так и не вкусили всласть. Ни Григорий, ни Алексей, ни Федор. И сыновей законных не родили, наследников фамилии. Да, в сем мне больше их повезло. Хоть с женой и не заладилось, а вот он, отпрыск…»

Он ласково глянул на сына – свою утонченную, омоложенную копию. Но вслух сказал:

– Так что не лезь ты туда, Колька, с глупостями. Там и без тебя шума много.

– Пусть хоть кто-нибудь посмеет при мне обидеть Марью Семеновну, – с жаром воскликнул Николенька, – или дурно о ней отозваться!

Старший Ошеров покачал головой и вдруг улыбнулся.

– Значит, к самому графу Алехану в соперники? Силен! А знаешь что, Коленька? Все-таки я тебя выпорю…

* * *

…Екатерина Алексеевна прожила без Потемкина пять лет. Многие вспоминали после, что в эти года она ослабела, хоть и крепилась, силы ее стали иссякать, а рвение к государственным делам охладевать. Она и сама это замечала, и пыталась бороться со своими годами, с болезнями, с тоской, то и дело сдавливающей сердце при воспоминании о светлейшем. Иногда, занимаясь делами, государыня ловила себя на том, что думает невольно: «Посоветуюсь с Григорием Александровичем». И болью отзывалась горькая реальность – уже не посоветоваться. Отдохновение и утешение Екатерина находила теперь в любимом труде – в работе над русской историей. Но, отрываясь от прошлого, все еще пыталась заглядывать в будущее. Освобождение греков и славян от турок, полное покорение гордой Порты, святой крест в Стамбуле – Константинополе! – над Софией… «Свершится!» – уверяла она себя. А сердце ныло: «Нет Потемкина. Без него ничего не свершится…»

Утром 5 ноября 1796 года Марья Саввишна Перекусихина по обыкновению вошла в комнату императрицы, и Екатерина встретила ее кроткой улыбкой.

– Марья Саввишна, а ведь нынче я умру, – сказано было просто, спокойно, даже как-то по-будничному.

Перекусихина начала мелко креститься.

– Свят, свят… Что ты, государыня?!

– А что, Марья Саввишна, разве цари не смертны на земле? Видать, и мой час подошел. Гляди, – Екатерина указала на часы, – они сегодня впервые остановились.

– Э, – облегчено выдохнула камер-юнгефа, – что за беда? Эка невидаль, государыня-матушка, часовщика позовешь, вновь пойдут.

Но Екатерина, с прежней тихой улыбкой покачивала головой, словно говоря: не в часах дело…

Через несколько часов Перекусихина, у которой из головы не шли слова государыни, взволновались, почему Екатерина, всегда придерживающаяся заведенного ею самою распорядка дня, сегодня так долго задерживается в кабинете. Марья Саввишна испуганно перекрестилась. Наконец позвала Екатерину из-за двери. Молчание. Перекусихина повысила голос, но тут же всхлипнула и, охваченная ужасным предчувствием, толкнула дверь. Екатерина, неестественно белая, недвижимая, лежала на полу…

Много часов жизнь в ней боролась со смертью, хотя в сознание государыня так и не приходила. Роджерсон был в отчаянии, понимая, что помочь уже не в силах. Марья Саввишна не отходила от императрицы ни на шаг. Примчался из Гатчины наследник – грустный, встревоженный. Все встретили его уже как императора. Он долго смотрел в лицо матери, которая не видела его, и сердце Павла ныло, наполняясь жалостью и тягостным сожалением, что все в их мучительно-изломанных отношениях с матерью-государыней могло бы сложиться лучше, намного лучше, но теперь, увы, уже ничего не поправить…

Государыня Екатерина Алексеевна умерла 6 ноября 1796 года в 9 часов 55 минут. Петербуржцы ехали, шли ко дворцу и плакали. И, словно плача вместе с ними, моросил над столицей мелкий холодный дождь…

* * *

Император Павел стоял в соборе лавры и ждал. Ему было зябко, а на душе – жутко. Он заметил, что придворные избегают смотреть на него. Внешне – вылитый Петр Федорович, отец, чей прах, извлеченный по указу императора, лежит сейчас в новом золоченом гробу посреди церкви. Но Павел, в отличие от отца, не казался смешным. Единственное, что было красивым в его лице, – ясные голубые глаза вобрали в себя такой сгусток боли, а в застывшей фигуре ясно ощущалось такое напряжение, что каждый, кто невольно взглядывал на государя, тут же с трепетом опускал взгляд. Сегодня по желанию царственного сына останки императора Петра III должны быть перенесены с места первоначального захоронения в Зимний дворец, а затем – в Петропавловскую крепость для погребения в царской усыпальнице вместе с телом почившей императрицы Екатерины. Все готово для церемонии. Гвардия выстроена по обеим сторонам Невского – от лавры до Зимнего дворца. Мерзнут, наверное, мороз крепкий…

Павел ждал и гневался, и все знали – почему. Закусив губу, он, сам того не замечая, нервно постукивал ребром правой ладони по левой. Останки отца лежат в гробу – обожаемого, боготворимого (с легкой руки Никиты Панина), мученика, образца для подражания… Павел легко фантазировал и свято верил в идеалы. Его отца, государя, убили, и сколько лет он с этим жил, накапливая в душе ненависть и боль… Алексей Орлов здесь. Он должен нести в траурной процессии корону Петра Федоровича. Эта была месть… Но Орлов вдруг исчез, и его никак не найдут. «Где он? Ненавижу!» Выход процессии задерживается.

А Алексей Григорьевич меж тем, скрывшись в темном углу церкви от всех глаз, плакал так, как не плакал уже много лет. Он оплакивал Екатерину, он терзался оттого, что в эти страшные, скорбные для него дни, когда так бы хотелось побыть одному, чтобы молиться и вспоминать, вновь приходится переживать свой давний и неотступный позор. Процессия пойдет по Невскому проспекту, и все будут смотреть только на него, Орлова, все будут думать только одно – цареубийца!

Павел не мог отвести взгляда от золоченого гроба. Когда здесь, в лавре, перед его взором открывали мертвые кости отца… Это страшное ощущение… Что это было? Что это, вдруг вернувшееся сейчас? «Я не верю», – сказал сам себе император. Это чувство… Вспомнилась одинокая прогулка по городу, тень, странная и невозможная, приобретшая вдруг облик Великого Петра… Петр грустно взглянул на правнука и сказал: «Бедный Павел!»

«Я тоже скоро умру, – подумал Павел, неожиданно успокоившись, – да, отец, и я…»

И тут он увидел графа Орлова, которого все-таки разыскали. Спокойствия как не бывало, вновь бурей в душе – ненависть и муть.

– Подойдите, – сказал Павел, но получилось лишь движение губ. Однако Орлов понял.

– Граф, после похорон извольте отбыть за границу, – сказано было Алехану вполголоса, – и… не возвращаться до моего повеления.

Алексей Григорьевич поклонился…

* * *

…Сергей Александрович сложил письмо и вздохнул:

– Эх, Алексей Григорьевич, скучно мне, друг мой, без тебя.

Вошел Николенька.

– Алексей Григорьевич? Что он пишет, папа?

– Пишет, что иностранцы его на руках носят, с ума на его счет сходят. Да уж, сколько лет… А все звучит Чесма!

У Николеньки загорелись глаза. Сергей Александрович внимательно взглянул на сына. Откинув со лба пышную прядь светлых волос, юноша погрузился в чтение, и четкая складочка прорезала переносицу, придавая ему вид некоторой жесткой строгости, так не вязавшейся со всем его обликом. Отведя взгляд от лица сына, Сергей Александрович, нахмурившись, окинул взором его великолепный фрак, богатый жилет, башмаки с золотыми пряжками.

– Что это на тебе?

Николенька не сразу оторвался от письма.

– Что такое, папенька?

– Ты почему не в мундире?

– Так ведь отпуск, папа, и вообще…

– Ты что, не знаешь императорского указа? – вспыхнул старший Ошеров. – Ишь, вольнодумец какой выискался!

– Я не вольнодумец, батюшка! – Николенька даже покраснел. – Как вы не понимаете… Ну, не лежит у меня душа к военной службе. Что же делать-то?

– Как не лежит? – Сергей Александрович был изумлен.

– Ох… Что же поделать? Нет, я ничего. Я буду служить, конечно… Простите, отец. Извольте, одену мундир.

Он тихо вздохнул. Сергей Александрович только пожал плечами.

На следующий день за обедом сын вдруг поморщился, словно от боли, и его большие карие глаза затуманились.

– Что-то нехорошо, папа… – пробормотал он, откладывая вилку.

– Да ты с утра что-то невеселый и вялый, – встревожился Сергей Александрович.

– Да это ничего. Сейчас пройдет.

Но не прошло. Напротив. С каждым часом юноше становилось все хуже. К вечеру он уже весь пылал, не в силах был поднять руку, и вдруг начал бредить.

Сергей Александрович сходил с ума! Сын его рос здоровым мальчишкой, и в юности ничем особо не болел, и теперь отец просто не понимал, что же такое приключилось с его Николенькой. Не понимали и лекаря. Немец и француз поочередно разводили руками, выражая полное бессилие. Ошерову показалось, что он в состоянии убить обоих! Но он только рукой махнул и поспешил к сыну, опустился на колени возле его кровати.

– Мальчик мой, соколик, ты меня слышишь?

Его ладонь тревожно легла на жаркий лоб Николеньки. Молчание, потом тихие стоны в беспамятстве. К ночи стало совсем плохо…

На третий день Ошеров, пошатываясь, вышел из комнаты сына, который так и не приходил в сознание. Слипались красные от бессонных ночей глаза, в висках гудело. Сергей Александрович уже не думал ни о чем, ничего не понимал. «Конец?» – спросил он сам себя, и долго не мог осознать значения этого слова. А потом содрогнулся… Если Николенька… Не дай Бог! Тогда это конец и ему, Ошерову, тогда пуля в лоб или…

Он не замечая сам, куда идет, прошел на половину дворовых. Из-за приоткрытой дверцы слышался бабий гомон. Ошеров не прислушивался, пока не прозвучало имя – словно ударило.

– А, слышь, мать Досифея в Ивановском монастыре…

В девяносто первом году Сергей Александрович был в Петербурге, виделся последний раз с Потемкиным. Светлейший давно уже знал об Августе, и Ошерову удалось доподлинно выпытать у него, где и с каким именем она пострижена в монахини. Да и слухи по Москве давно распространялись, из-за которых Сергей Александрович не мог спокойно проезжать мимо Ивановского монастыря.

– …великая молитвенница! У Сашки муж был при смерти, так она до матери Досифеи дошла…

– Нешто пустили?

– Пробилась! Так матушка при ней прямо помолилась…

«Досифея? Августа?! – надежда, последняя, необъяснимая, прорвала черноту отчаяния, и Ошерова охватила лихорадочная дрожь нетерпения. – Да, если возможно для меня чудо на земле, то только через нее!»
Вскоре Сергей Александрович мчался верхом к Ивановскому монастырю…
Пропустили без колебаний. Ошеров удивился – неприступность таинственной затворницы вызывала в первопрестольной столько пересудов…

Игуменья, доживающая свой век, умудренная Господом, на пергаментное лицо которой время отложило сильный отпечаток, казалось вовсе не удивилась визиту взволнованного донельзя господина, желающего во что бы то ни стало видеть «странную» монахиню. С воцарением Павла Петровича надзор за Досифеей был ослаблен, ей было позволено принимать гостей, и если она крайне редко пользовалась этим дозволением, то потому лишь, что сама желала затвора.

Впрочем, иногда она принимала. Однажды в Ивановскую обитель пришел юный монах, опустился на колени возле порога и принялся отбивать поклоны на восток. Мать Досифея заметила сквозь щель занавесок, послала Стефаниду спросить, что бы это значило.

На вопрос келейницы монах ответил, что пришел за духовным советом к подвижнице, которая обитает в затворе в этих стенах. Люди рассказывают, что живет она скромно, благочестиво, проводя время в молитвах и духовном чтении, что она премудра и праведна.

– Откуда людям ведомо? – удивилась Стефанида.

– Не знаю, сестра, слухом земля полнится. Да ты же сама рукоделье ее продаешь, все знают, а выручку раздаешь нищим.

– Все так, брат.

– Вот и молю я Господа, дабы матушку увидеть…

Стефанида вернулась к Досифее, доложила, та удивилась и решила принять юного монаха.

Войдя, инок поклонился, чинно, тихо. Поднял глаза и тут же опустил. Необыкновенное лицо без возраста поразило его, прямой взгляд строгих светящихся глаз инокини проник в душу, и юному монаху показалось, что матушка видит его насквозь, видит, какая черная, смрадная у него душа…

Досифея мягко приветствовала юношу и от материнской ласковости ее голоса сама собой прошла его робость, хорошо стало, легко. Досифея поинтересовалась именем гостя.

– Брат Иоанн, на Иоанна Лествичника постриг принял, а миру тоже Иоанном звался, в честь Крестителя Господня.

– Так зачем тебе, брат Иоанн, старая монахиня понадобилась?

– Матушка Досифея… С младых лет был мне зов на иночество. С этим и рос, одним лишь и жил, ничего иного и не желал. Сбылось, наконец, постригли меня в Донской обители. Да с недавних пор ни с того ни с сего тоска нашла на сердце, грызет, мучит, окаянная, и такие мысли порой являются, что, Господи, помилуй!

Он перекрестился, и прошептал, доверительно потянувшись к самому уху Досифеи:

– В петлю бес толкает, вот что!

– На исповеди открывал?

– Открывал, не проходит.

– Почему ко мне пришел?

– Матушка, – юный инок с мольбой взглянул на нее тихими глазами. – Мыслить дерзаю, что и вы претерпели и привыкали тяжко, опыт борения имеете, потому как…

– Что же замолчал?

Вновь брат Иоанн потупил взор.

– Уж и сказать не смею, – после молчания глухо вымолвил он. – Ходят слухи, что не простая вы монахиня…

– О слухах ни к чему поминать, брат. О твоих делах, что ж, потолкуем, помолившись. – Досифея тихо улыбнулась. – А сначала, брат Иоанн, чаем тебя напоим, не откажешься?

– Ежели благословите, матушка.

– Как не благословить.

После двух часов беседы за чаем брат Иоанн ушел от инокини совершенно успокоенный, а потом наведывался еще не раз. Мать Досифея стала его духовной наставницей. Вскоре молодого монаха перевели в монастырь в другой город, и видеться они перестали, но и через много лет отец Иоанн, игумен, духовный наставник своей обители, горячо поминал в молитвах подвижницу, которая так помогла ему в тяжкую минуту…

Узнав, что таинственная затворница принимает, народ принялся толпиться у ее окон. Множество было и празднолюбопытствующих. Досифея же допускала к себе в келью лишь некоторых, и никто не мог бы сказать, на чем она основывает свой выбор. Потом уже становилось явным, что люди, которых она принимала, действительно нуждались в духовной помощи. Так она наставила на иноческий путь братьев Путилиных, будущих игумена саровского и оптинского инока, и они впоследствии вспоминали о ней, как о духовномудрой старице. Принимала инокиня Досифея и крестьян. Но иногда ее уединение нарушали иные особы…

К визитам самого владыки Платона уже привыкли. Навещала Досифею знать, сановитые вельможи, бывала двоюродная сестра Прасковья, дочь гетмана Кириллы Григорьевича Разумовского. А однажды появился юный офицер, белокурый, с очень красивым ангелоподобным лицом. Скромный серый мундир никак не вязался с его манерами. Этот непонятный красавиц чем-то до того поразил келейницу Стефаниду, что она даже решилась на осознанный грех. Проходя мимо кельи Досифеи в то время, когда та разговаривала с посетителем, Стефанида на миг прильнула к двери.

– …моей бабки Екатерины Великой, – донеслись до нее слова.

И ровный, спокойный голос матери Досифеи:

– Конечно же, Ваше Высочество. Господь благословит Вас. Только, Александр Павлович, остерегайтесь…

Стефанида как ошпаренная отскочила от двери, зажала в ужасе рот, бросилась в свою комнатушку. «Наследник! – стучало в ее голове. – Сам старший царевич! А матушка-то как с ним… Александр Павлович… О, Господи!»
Кроме нее об этом визите знала лишь игуменья…

* * *

…Сергей Александрович молча стоял перед инокиней Досифеей. Он не смог бы внятно объяснить, что чувствует сейчас. Августа… Неужели его Августа? Его поразило, что она как будто перестала стариться и в то же время так сильно изменилась. Лицо высохло, удлинилось, потеряло румянец, но сейчас это лицо, которое теперь можно было назвать ликом, поражало сильнее, чем когда-то, в пору расцвета женской красоты. На Ошерова смотрели ставшие огромными светлые, глубокие, внутрь себя обращенные очи. Но в себя смотрящие, они умели с одного взгляда выхватывать самую суть стоящего рядом. Ошеров оробел. Оробел так, что и слова не мог вымолвить. А у инокини Досифеи чуть дрогнули в улыбке губы.

– Постарел, Сергей Александрович, – голос остался прежним, и у Сергея заныло в груди. – Сколько лет… Что же, рада тебе, гостем будь.

Он рухнул ей в ноги.

– Матушка! Помоги! Говорят, твои молитвы слышит Господь. Помолись! Беда меня к тебе привела, сын мой… единственный… при смерти он. А в нем – вся моя жизнь, умрет – не дай Бог! – и я жить не стану. Ничего, никого, кроме него…

– Как никого? А Господь?

Сергей Александрович смущенно молчал.

– Сам-то ты молился о сыне?

– Молился, – пробормотал Ошеров.

Мать Досифея вздохнула.

– Как молился, Сережа? Бормотал про себя что-то невнятное? Ты же отец! Не слышал разве, что молитва родительская со дна моря достает? Не передо мной тебе на колени бухаться надо, Сергей Александрович… Ну, ты с колен не вставай, а только вот туда повернись, – Досифея указала на божницу. – Все Господь вершит. Я, Его грешная раба, служить Ему по мере сил стараюсь, да только угодны ли Ему потуги мои, вот что… Он – Отец наш. Вот и ты взывай, ты, отец, к чувству Его отцовскому. Ну, и я, грешница, с тобой помолюсь. Где двое во Христе, там и Он с детьми Своими.

Подняв взгляд на образ, Сергей Александрович увидел живые глаза Спасителя… Впервые в жизни. Он не стал раздумывать об этом, он начал, опять же впервые в жизни, молиться всем существом, со слезами, сердечно, непрерывно… Рядом возносила к Богу молитвы инокиня Досифея.

Сколько прошло времени, Сергей Александрович не мог бы сказать. Но он почувствовал вдруг явственно, что услышан, что просьба его принята, и тут силы оставили его. Он с трудом поднялся – ноги затекли и болели. Досифея взглянула ему в лицо, взгляды пересеклись, и Ошеров увидел, что чудесные глаза монахини блестят от слез. Сергей Александрович подошел к большому распятию в углу, приложился к нему, перекрестился. Он должен был, казалось, рваться домой, к сыну, но ему вдруг очень захотелось еще немного побыть здесь, где запах ладана и воска, где Господь глядит с иконы прямо в глаза живым, потрясающим душу взглядом…

– Совет дам, – прошептала Досифея. – Исполнишь?

Ошеров кивнул.

– На исповедь сходи. Давно не был?

Ответом было молчание.

– Вот-вот, и не медли. Подумай, не тебя ли ради болезнь сыну твоему послана… Сын в Бога верует?

– Николенька каждое воскресенье в церковь ходит, нянька приучила.

– Хорошая нянька. И ты с ним ходи почаще, Сережа. Благословение ему от меня передай.

Сергей опустил голову. Почувствовал, что пора уходить. И вновь смятение охватило его… Не хотелось вспоминать, да само все вспомнилось…

– Князь Потемкин передал мне ваши четки…

Мать Досифея вновь посмотрела ему в глаза и ответила без обиняков.

– Не сокрушайся, Сергей Александрович. На роду тебе написано не иметь счастья в любви. Да не главное это, поверь. Счастье-то… Оно каждому свое, а все одно и то же – волю Господню о себе исполнить. А другого-то и нет. И быть не может… Пойми.

Переступив порог комнаты сына, Сергей Александрович первым делом увидел радостно блестящие глаза Николеньки.

– Пришел в себя! Мальчик мой, слава Богу!

Николенька протянул отцу руку.

– Что со мной было? Я ничего не помню. Сейчас мне хорошо.

Ошеров сжал обеими руками тонкие пальцы сына, прижал к губам. Он с трудом сдерживал слезы облегчения.
Оба врача что-то наперебой лопотали, но ни отец, ни сын их не слушали. Николенька пытливо вглядывался во взволнованное лицо отца, ему очень хотелось о чем-то спросить, но он не решался…

Глава девятнадцатая Век старый, век молодой…

С выздоровлением Николеньки жизнь пошла своим чередом, только Сергей Александрович начал теперь время от времени посещать богослужения в ближайшем храме. А вскоре жизненная обыденность была взорвана потрясающим известием: император Павел был убит заговорщиками. Наследовал ему великий князь Александр, обожаемый внук Екатерины. Знать его воцарение приветствовала воодушевленно – Павла не любили. Простые же люди оплакивали убитого императора.

Алексей Григорьевич не замедлил возвратиться из-за границы, где все годы недолгого царствования Павла проживал с дочерью Анной и Марьей Бахметевой. Путешествие, хоть и вынужденное, пошло Орлову на пользу, оно укрепило его здоровье, развлекло, подняло дух.

– А дома лучше! – все-таки говорил он Ошеров ым.

Сергей Александрович был рад его возвращению несказанно. Теперь это был не просто близкий друг – граф Алехан стал для старшего Ошерова живым отголоском только что закончившегося века. Его века, ушедшего невозвратно, как молодость. Века, вместе с которым ушли Григорий Орлов и Григорий Потемкин, ушла государыня Екатерина, и даже жизнь сына ее, Павла, завершилась одновременно с веком. Это был медленный закат, хотя Сергей Александрович вовсе не ощущал себя стариком. Но при этом же он наблюдал, что все безвозвратно устаревает, что все теперь по-другому, что модник Николенька щеголяет в одеждах иного фасона, иной становится речь, и все будет иным – и мысли, и идеалы, и понятия. То же чувствовал и Орлов. В ушедшем веке он оставил братьев, жену, даже единственного сына…

Безвременная смерть Саши Чесменского потрясла Орлова, он сильно переживал, но не ощущалось в нем безмерного отцовского отчаяния. Никогда отец и сын не были близки, а в последние годы отчуждение стало особенно сильным.

И с дочерью Алексей Григорьевич не смог сойтись по душам. Анюта уезжала за границу еще девочкой, вернулась девушкой с вполне сложившимся характером. Скромная, тихая, религиозная, нелюдимая… Не чувствовалось в ней, с горечью замечал отец, орловской породы.

Однажды, будучи в гостях у Николеньки, Анюта тихонечко вышла незамеченной из залы и направилась в библиотеку, где вскоре обнаружил ее Сергей Александрович. Девушка внимательно просматривала немногочисленные духовные книги.

– Анюта, вы здесь? – удивился Ошеров.

– Ох, Сергей Александрович…

Она смущенно улыбнулась.

– Для чего же вы покинули общество, графинюшка?

Юная графиня не знала, что отвечать. Она неловко положила книгу на стол.

– Возьмите с собой, Анна Алексеевна, Николенька будет рад услужить вам.

– Это его книги?

– Да, его. Я никогда не был охотником до чтения.

– У Николая Сергеевича хороший вкус.

– Рад слышать, – улыбнулся Ошеров.

Они помолчали. Анюта вдруг покраснела, потупилась и тихо произнесла:

– Отец всегда хотел, чтобы мы с Николенькой поженились… Николенька очень хороший, но я никогда не выйду замуж.

– Почему же? В монахини желаете?

– Нет, для монастыря я слабая, – серьезно сказала Анюта. – Буду, как Господь даст. А замуж… призвания нет.

Он задумалась.

– Буду молиться, как умею. Мне хорошо одной. Я привыкла…

– В этом вы похожи на… одну чудесную женщину, – признался вдруг Сергей Александрович.

Анна подняла на него вдумчивый взор.

– Вы любили ее?

Сергей не смог сдержать улыбки.

– Анюточка, деточка, да разве об этом спрашивают? Да еще так… напрямую.

Она покраснела и совсем смутилась.

– Простите…

Сергей Александрович ласково глядел на девушку, он понимал ее и сознавал, как одиноко и грустно ей в доме отца, всегда шумном, кипящем, где все не по склонностям, все чуждо, и нет друзей, нет никого, кроме Марьи Бахметевой.

– Да, я любил ее, – ответил он на вопрос юной графини.

– А я никого не люблю и не любила… Я все думаю… вы знаете, как умер мой дядя Григорий?

– Да.

– Царствие ему Небесное. Мне рассказывали. Я верю, что Господь простил ему все прегрешения, потому что, говорят, он сильно мучался. Может быть, болезнь ему была в искупление. Я буду молиться за него.

Ошеров подошел и поцеловал девушку в лоб.

– Молитесь, ангел. Вас услышат с небес. И за меня, великого грешника, помолитесь…

* * *

По воцарении Александра Павловича Николенька смог, наконец, подать в отставку. Очень не понравилось это старшему Ошерову, но возражать он не стал, и сын с облегчением сменил мундир на фрак.

– Где же теперь служить-то будешь? – спрашивал его отец.

– Придумаю что-нибудь, – бездумно отвечал Николенька.

Но проходило время, а Николай, ничего не придумав, продолжал вести беззаботную светскую жизнь. Отец пытался ему выговаривать, Николенька смотрел на него и улыбался своей странной улыбкой – губы улыбались, а глаза словно стекленели, глядя в никуда, и у Сергея Александровича слова застревали в горле.

«Непростой мальчишка, ох непростой, – думалось ему в такие минуты. – Скрытен, себе на уме… а так, по виду, и не скажешь».

Взгляд этот отца тревожил. Не только упреки не достигали цели, казалось, возьми сейчас булавку и начни втыкать ему в ладонь, а он так и с места не тронется и будет улыбаться непонятной своей улыбкой…

В обществе Николенька имел большой успех. Он бы и в Петербурге блистал, а в Москве тем паче. Веселый, очаровательный, приветливый ко всем. Дамы в него влюблялись, в юношеской компании молодому Ошерову пытались во всем подражать, и молоденькие мальчишки невольно попадали под его влияние. А вскоре Николай Ошеров стал известен как ревностный патриот, и оттого сделался неприятен иным кругам. Тем, кто осмеливался при нем с новомодным презрением отзываться о собственном Отечестве, бойкий Николенька, невзирая на титулы и чины, затыкал рот остроумными колкостями и удачными цитатами из книг, и его тут же поддерживали его юные дерзкие «оруженосцы». Но больше всего забавляло молодого Ошерова, что патриоты его тоже недолюбливали. Не понимали, почему при подобном образе мыслей, он болтает в обществе только по-французски, почему щеголяет в нарядах, шитых у иностранцев по иностранной моде. «Нет, – сделали вывод патриоты, – не серьезно…» То же думал и старший Ошеров.

Сергею Александровичу ничего не оставалось, как наблюдать жизнь сына со стороны, и он был этим втайне обижен.

– Колька, – в конце концов не выдержал он, – ну сколько можно? Для того ли я тебя растил, определял в корпус, в полк устраивал, чтобы ты жил ныне мотыльком порхающим?

– Не сердитесь, папа. Ну что же делать, коли не по мне офицерское сообщество?

– В гостиных музицировать, да романсы распевать с молодой статской советницей лучше?

– Лучше, – Николенька улыбнулся, но не обычной своей, столь неприятной отцу улыбкой, а весело и лучезарно.

– Не сердитесь на меня, отец, – уже серьезно повторил он, глядя в расстроенное лицо Сергея Александровича. – Не так все просто… Я вообще не хочу оставаться в столице.

– Не понимаю тебя.

– Поеду в деревню.

– На коров любоваться? Или… а! Преподавать крестьянам математику.

– Напрасно вы смеетесь, – Карие глаза молодого человека погрустнели. – Когда я вернулся последний раз из деревни… много я передумал. Плохо, папенька…

– Что же плохо? Почему ты замолчал? Изволь объясниться!

– Отец, мы – дворяне. Нам Господь дал больше, с нас больше и спрос. Я тогда, на Урале, много расспрашивал о Пугачеве у местных… И понял, что суть жизни моей не в том, чтоб в полку годы тратить впустую. Нет, конечно, если война там или что, и я возьму в руки оружие. Но смысл моей жизни – это то… то, чтобы… Ну, если второй Емелька вдруг явиться и придет к мужикам моим, и скажет: «Айда со мной, ребята!», так чтобы никто, ни один, как тогда… Отец! Чтобы они все как один против Емельки вилы взяли, а нет, так мучениками пали за правду от смутьян. Не математику преподавать, нет… Евангелие, наверное. Да! Всем разъяснять, всем, каждому. Народ-то наш, отец… замечательный народ.

– Слушаю я тебя, – покачал головой Сергей Александрович, – и уже не знаю, что и делать… Библиотеку что ли запереть, а ключ выбросить? Да чего же ты все-таки хочешь-то? Ты дело говори!

– А дела я пока не разумею, вот беда. Поэтому, папенька, здесь пока, с вами. Думаю, наблюдаю, жизни учусь…

– В гостиных?

– Не только. Ну да пока о чем-то говорить. Папа, я пойду, ежели позволите, Марье Семеновне Бахметевой обещался быть к обеду. Вы знаете, у них с Алексей Григорьичем размолвка вышла, она от него съехала.

– Но-но! – встрепенулся Сергей Александрович. – Ты смотри, волочиться за ней не вздумай. Старше она тебя намного, да и вообще…

Николенька звонко рассмеялся.

– Ах, когда это было! Я очень, очень люблю Марью Семеновну, папа. Посему позвольте откланяться, спешу.

– Ты смотри у меня, – кликнул Ошеров вслед сыну. – Не погляжу на возраст, за кудри-то оттаскаю!

А про себя думал: «Что же мне делать-то с тобой, сын мой единственный?»

* * *

Что делать? А ничего не делать! Сергей Александрович злился на себя, на новое время, которое отнимало у него сына, на всю непонятность этой новизны…

Все было другим. Даже враги. Маленький капрал, которому путь к французскому трону вымостила не родовая кровь, а жестокие революционные потрясения, готов был поставить на колени весь мир.

Николенька до хрипоты спорил с приятелями, восхищавшимися гением Наполеона, а когда была создана коалиция, даже в запальчивости хотел записаться в добровольцы, чтобы сразиться с ненавистным ему Бонапартом. Отец еще раз пообещал его оттаскать за волосы.

– И не посмотрю ни на что! Если бы ты шел защищать свое Отечество… Вышел из полка, сиди теперь и пой романсы.

– Как вы не понимаете, отец! – отчаянно восклицал Николенька. – Если его не остановить сейчас, потом он ринется на Россию!

– На Россию? Ты с ума сошел. Я по два раза не повторяю. Выбрось из головы все эти бредни. Скажи еще, что ты один остановишь Бонапарта… Ты не пойдешь на войну!

Ослушаться отца было невозможно…

Незадолго после этого Николенька навестил старого графа Орлова. Алексей Григорьевич крепко обнял его, а молодой человек заметил, что в глазах графа стоят слезы.

– Что случилось? – воскликнул Николай.

– А ты еще не знаешь? Как же так? Наши войска разбиты под Аустерлицем!

И пожилой граф Орлов заплакал, как ребенок…

Время не ждало, дни летели… Сергей Александрович стал замечать за собой с тоской, что все сильнее уходит сердцем в прошлое, начинает жить в нем…

«Неужели я уже совсем старик? Но нет! А граф Орлов? Он же старше меня, а сегодняшним днем живет, словно ничего и нет за спиной!»

Однажды Николенька застал отца в глубокой задумчивости. Сергей Александрович, небрежно откинувшись в кресле, перебирал в пальцах янтарные четки, с которых не сводил глаз. Сын, не сдержав любопытства, тихо спросил:

– Что это?

Старший Ошеров вздрогнул.

– Уф, напугал! Ну можно ли так подкрадываться…

– Какие красивые!

– Да, красивые… – Сергей Александрович вздохнул. – Это было давно, мой мальчик.

Николенька уселся в противоположное кресло. Он явно ждал продолжения.

– Эти четки я получил от князя Потемкина, – сказал отец, впервые захотевший вдруг выговориться перед сыном. – А передала мне их в подарок одна женщина… которую я любил. Всю жизнь.

– А теперь?

– Теперь не могу любить ее. Она – монахиня.

– Это моя мать? – спросил вдруг сын очень спокойно, глядя отцу прямо в глаза.

Сергей Александрович проглотил комок.

– Нет, – пробормотал. – Нет, милый. Твоя мать… я и не знаю, что с ней нынче.

– Мне никто никогда не рассказывал о ней, как я ни просил, – также спокойно продолжал Николенька.

– Да нечего рассказывать. Была моей женой, изменила мне, бежала в Париж… Ты не похож на нее. Ни лицом, ни нравом. А та женщина… Она отмолила тебя тогда… Помнишь, когда с тобой приключилась вдруг непонятная болезнь, и врачи только руками разводили? Мы вместе вымаливали тебя. В Ивановском монастыре. Она – инокиня Досифея.

– Ка-а-к? – вырвалось у изумленного Николеньки. – Инокиня Досифея? Таинственная затворница? Легенда Москвы? Вы… любили ее? Но ведь говорят… говорят, что она… – Николенька запнулся.

– Правильно говорят. Дочь императрицы Елизаветы Петровны. Меня впервые свел с ней Господь, когда я был много моложе тебя. Мальчик мой! Как я любил ее… И, знаешь, ни о чем я не жалею. И на судьбу не ропщу.

– Инокиня Досифея, – повторил Николай, – подвижница, затворница… Вот кто мне нужен! Я поеду к ней.

– Но… зачем же, сынок?

– Отец, мне нужен совет! Да, да… Я поеду к ней.

На следующий же день младший Ошеров осуществил свое желание.
– Она приняла меня, – только и ответил рассеянно на все расспросы отца. Он был взволновал, весь ушел в себя, и лишь темные глаза его ярко блестели…

* * *

Сочельник… Как всегда тихий, хрупкий, немного сказочный, инеем посеребренный и пахнущий свежей хвоей… Для многих он – преддверие праздника – таким и был, да только не для обитателей дома Орлова. Всем было ясно, что разболевшийся недавно не на шутку Алексей Григорьевич доживает последние часы…

– Больно, – жаловался он сидящему возле него Сергею Александровичу, – очень больно…

Он замолчал, сильнее побледнев, а через минуту уже не мог сдержать стонов.

– Помочь чем? – вскочил Ошеров.

– Сиди! – Орлов уже превозмог себя. – Чем ты поможешь? Одно теперь от мук этих избавление, да я не страшусь. Впрочем… вру. Страшусь, брат, ох как страшусь! Ведь как оно там будет-то, а?

Он закрыл глаза, лицо его вновь исказилось, и когда он опять заговорил, голос зазвучал глуше, слабее.

– Грехов… много на моей совести, брат. Да я уж сегодня исповедался. Скажи мне, милостив Бог?

– Милостив! – уверенно ответил Сергей Александрович.

– А я знаю! Простит меня… а все ж страшно. Ты знай, Сережка, грехов много… а одного нет. Не убивал я Петра Федоровича, Царствие ему Небесное! Ошибся государь Павел, обманули.

– Да знаю, знаю я, Алексей Григорьевич! И те, кто любит тебя, все знают. Не мучайся, успокойся.

– Скоро совсем успокоюсь… если Господь помилует. Дочку мою, Аннушку, не умел я любить… А в ней-то теперь вся надежда моя! Умница, молитвенница. Отмолит грешного отца, ее Бог послушает. Не оставляй ее, Серж, и Машеньку тоже…

– Мог бы и не говорить об этом.

– Колька твой здесь?

– Пришел.

– С ним тоже хочу попрощаться. Люблю его, славный парень. Позови его.

– Да, сейчас.

– Подожди. Видишь, – Алехан достал из-под рубашки маленький портрет на тонкой цепочке, – не ты один любить умеешь годами…

С портрета глядела на Сергея Александровича молодая государыня Екатерина.

– Может, увижу ее скоро, а?.. Да ты плачешь, что ли, Серж?

У Ошерова крупные слезы блестели в глазах. Он наклонился и поцеловал Алехана в щеку.

– Спасибо за все тебе, Алексей, – прошептал сдавленным голосом.

– Тебе спасибо. Ну, слышу, бабы за дверью рев развели, и дочка, и Машенька. И Колька, говоришь, тут? Зови, всех зови. Эх, а праздник-то какой завтра! Рождество Христово. День великий… А я уж и не встречу.

– Да полно…

– Нет, не прекословь. Знаю. Чувствую. Последний день мой сегодня на этой земле. Последний.

Провожать почившего графа Алексея Григорьевича Орлова высыпала вся Москва. Тысячи людей, обнажив головы, шли и шли к его знаменитому на всю старую столицу особняку, дабы проводить своего кумира в последний путь…

Старый служака Василий Изотов, когда-то много-много лет назад спасший, рискуя собой, Алексея Григорьевича в знаменитой Чесменской битве, сидел один в затхлой горенке за стаканом дешевого вина. Он нарочно ушел от всех, не было у него сил видеть кого-то, словами какими-то перебрасываться. Изотов давно жил у Орлова – граф не мог забыть его самоотверженного поступка и предложил поселиться в своем доме. Старик был предан графу Алехану так, как только может быть предан слуга господину.

– Ну, что, батюшка Алексей Григорьевич, – бормотал старик, – Царствие тебе Небесное, вечный покой. – Он залпом осушил стакан и продолжал:

– А нас-то на кого оставил, а? Уж такого-то теперь и не сыщешь по всей земле Рассейской. И меня старика почто ж так разобидел? Почто раньше меня помер? Уж не мне б тебя хоронить, орел ты наш Алексей Григорьевич. Ну, ничего… Уж скоренько. Теперь-то мне жить как-то уж и неловко, без тебя-то, а? Эх, Алексей Григорьевич, Алексей Григорьевич, упокой Господь твою светлую душеньку…
В скором времени в горенку заглянули. Старик Изотов по-прежнему сидел за столом, уткнув лицо в скрещенные на столе руки, и, казалось, крепко спал. Но когда пригляделись да попытались разбудить, оказалось, что верный слуга Орлова нежданно-негаданно отошел в мир иной вслед за своим господином…

* * *

Николенька… Для всех уже Николай или Николай Сергеевич, но для отца навсегда – Николенька.

Николеньке уже пошло за тридцать, пора было, по мнению отца, подумать о женитьбе, но он ни разу не слышал от сына, чтобы тому кто-то приглянулся. И в обществе как внимательно ни следили за молодым Ошеровым, ничего за ним приметить не могли. Несколько раз Сергей Александрович пытался, было, заговорить с сыном о сем предмете, но, видя его нежелание, тут же сам сворачивал разговор – мгновенно припоминался брак с Лизой. «Не надо торопить, мешать, ежели сам не хочет, – думал Сергей Александрович. – Не дай Бог случиться, как со мною».

Николай Ошеров считался в Москве «женихом», маменьки имели на него виды, девушки сходили по нему с ума, а он, легонько флиртуя с теми дамами, которые уж наверняка не способны были им серьезно увлечься, неизменно выстаивал против атак слабого пола.

Лишь однажды отцу слегка приоткрылась тайна подобного странного для молодого человека поведения. В один поздний вечер Николенька зачем-то понадобился ему – Сергей Александрович, слегка постучавшись и не получив ответа, тихонько приоткрыл дверь в комнату сына. Николай сидел за столом и ничего не слышал, погруженный в чтение письма. Огонь свечи, полыхнув, бросил яркий блик на его сосредоточенное лицо, и Сергею Александровичу показалось, что по щеке у Николеньки ползет крупная слеза…

Увидев отца, Николай едва не вскрикнул и мгновенно отбросил стопку лежащих перед ним писем в ящик стола. Впрочем, тут же оправился, заговорил ровно, спокойно…

Сергей Александрович так же спокойно что-то отвечал ему, а сам был весь волнение… Он был уверен, что письма эти – от женщины…

Впрочем, сынок в последнее время преподносил ему немало неожиданностей.

Однажды, вернувшись домой от приятеля, Сергей Александрович сразу прошел к сыну, который, как ему доложили, был в библиотеке. Дверь в библиотеку оказалась приоткрыта, и из-за нее раздавался звучный голос Николеньки. Ошеров замер. Он никогда не слышал в голосе сына такой жесткости.

– Нет, – говорил Николенька. – Нет, никогда. И ты напрасно тратишь время в подобных увещеваниях и вводишь меня в грех.

– Ну, послушай, – Сергей Александрович сразу же узнал голос Павла Муранова, близкого приятеля Николая, – я уверен, что ты говоришь так потому, что еще не дал себе труда обдумать все как следует.

– Напротив, я слишком хорошо все обдумал.

– Да? Я предполагал, что для тебя мысли о благе народа…

– Благо народа, – перебил Николенька все так же резко и жестко, – лишь красивые слова, которыми иные прикрывают свое честолюбие, преследуя меж тем цели, совершенно противоположные красивым их обозначениям. Меня ты не переубедишь. Хорошо, в искренности твоей я уверен. Но ты сам заблуждаешься.

– Заблуждаешься ты! Положим, еще рано говорить о чем-то серьезно… Но через десять, через двадцать лет… Николай! Ты не простишь себе, когда поймешь, от какого благородного дела ты отказался!

– Благородное дело? Позвольте! Ваша цель? Конституция, республика?

– Свобода!

– Еще одно красивое слово! Неужели Франция, залитая кровью во имя этой самой свободы, не учит ничему?

– Николай, ты совершаешь преступление против самого себя. С твоими задатками… Юные мальчишки уже сейчас смотрят тебе в рот. А ведь это будущее России! За тобой пойдет народ. За тобой пойдут полки!

– Пусть идут, и я оберну их против вас, если вы переступите черту.

– Что?!

– Да, Паша. Если вы переступите черту, я буду не только не с вами, но и против вас. Я буду защищать самодержавие и правду Евангелия, которую вы хотите попрать.

– Евангелия? Но, мон шер, это просто… нелепо. Я так и не могу понять этих твоих… предрассудков.

– Нелепо? Безумцы, – искреннее сожаление слышалось теперь в голосе Николеньки. – Горстка безумцев. Но ваша горстка страшнее Пугачева. И сколько отравы вы можете посеять!

– Так ты пойдешь против нас… Может быть, сейчас? – Павел язвил. – Пойдешь…

– С доносом? – спокойно перебил Николенька. – Ты плохо знаешь Ошеровых. Нет, Паша. Я не стану на вас доносить. Да вы и сами выдадите себя, а если нет… Если же нет, если вдруг вы возьметесь за оружие, повторяю, за него возьмусь и я. А со мной – те мальчики, будущее России, которых мне удастся привлечь на сторону правды. И наше оружие будет подобно вашему, чем бы вы не действовали, саблями, так саблями, но поначалу, думаю, словом? Но мы противопоставим иные слова вашему безумию. Не свои слова, Паша, нет.

– Евангельские? – явная насмешка слышалась в голосе Муранова.

– Да, евангельские и молитвенные, и они – самое сильное оружие на земле, запомни это. Но если пуля, если сабля, то ради защиты Отечества…

– Но ты не понимаешь, – прошептал Павел, – что под подобные знамена не много соберешь ты соратников! Николенька… Рыцарь! Нас горстка, как изволил ты выразиться, но через десяток, пусть – десятки лет, нас будет много. Очень много! Ты останешься один воин в поле, ты восстанешь против такой силы!

– И вы растопчите меня?

– Да, если встанешь на пути великой святой идеи…

– Прямо-таки святой? Я никогда не буду один. Даже если не будет никого из людей (а в это я не верю!), то Бог будет со мной.

– Тогда молись получше, Николай Сергеевич!

Это была уже, судя по тону, прямая угроза.

У подслушивающего Сергея Александровича мороз пробежал по коже. Он ничего, ничего не понимал! Понимать, вроде бы, было и нечего, но он просто не хотел… «Будь оно проклято, это новое время!» – даже такое яростью восстало у него в сердце. И тут же: «Господи, сохрани моего сына!» Что готовит оно Николеньке, это новое время?

Старое время со смертью Алексея Григорьевича ушло безвозвратно, но единственное, что еще связывало старшего Ошерова с «его» веком – Августа. Инокиня Досифея…

* * *

Женщина пришла в Ивановский монастырь к матери Досифее в великом горе – схоронила мужа.

– Для чего ты нарушаешь мой затвор? – кротко спросила инокиня. – Я уже давно никого не принимаю.

Плачущая женщина бухнулась монахине в ноги.

– Одна я, матушка, совсем одна осталась! Помоги! Сказывали мне, что молитвы твои Господь приемлет. Мужа схоронила, а деток мы с ним так и не родили. Тоска меня гложет, несчастная я…

Досифея знала, что такое «одна». Она ласково погладила женщину по голове.

– Будут у тебя дети, не кручинься… Не останешься одна.

– Как же, матушка…

– Сирот воспитывать будешь, и возлюбишь их, как родных. Прости, мать, нет сейчас возможности долго говорить мне с тобой, а поговорить бы хотелось, совет дать, раз уж пришла. Приходи ко мне в воскресенье. Да смотри, не опоздай. Иначе так и не увидимся.

Уходя, женщина чувствовала, что скорбь ее утишилась, спокойно, тихо стало на душе.

«Не врут люди, подвижница великая! И меня Господь сподобил… Скорей бы уж воскресенье, повидать бы ее».

Подошло воскресенье, родственница попросила сопровождать в лавру, к Сергию преподобному. Очень хотелось вдове увидеться с матушкой, но родственница так сильно просила… «Ну, ничего… матушка любвеобильная, простит меня, грешную. А я как приеду, так сразу же к ней, в ноги бухнусь, прощения вымолю».

Действительно, как приехала, первым делом поспешила в Ивановский монастырь. И столкнулась со Стефанидой, пересекавшей монастырский двор. У Стефаниды глаза были мокрыми и воспаленными, а нос набух и покраснел. Вдова всплеснула руками.

– Сестра, или с матушкой какое несчастье?!

– Матушка наша на столе лежит, – прошептала Стефанида, всхлипнула, перекрестилась и продолжала свой путь.

Похороны были торжественными, с огромным стечением народа, с присутствием знатных особ. В монастыре все думали, что отпевать затворницу будет митрополит Платон, но владыка приболел, и отпевал инокиню Досифею викарий Августин. Принцесса Августа Тараканова, монахиня Досифея, была с почетом погребена в Новосспаском монастыре, в усыпальнице бояр Романовых… Шел 1810 год.

Когда Сергей Александрович узнал о смерти Августы-Досифеи, он не плакал. Медленно перекрестился и опустил лицо в ладони. – Божья воля, – глухо произнес и добавил: – Значит, и мне скоро…

* * *

– … Отец, я чувствовал еще тогда, как в воду глядел! – Николай дрожал от негодования и нервного возбуждения. – А все эти ослы в гостиных – прости Господи! – только и твердили до последнего: «Ах, войны никогда не будет…» Впрочем, при чем тут они?

Николай остановился посреди комнаты и скрестил руки на груди.

– Я вижу ваш взгляд, отец, – продолжил он после минутного молчания, – вы молчите, но ясно говорите глазами. Вернее, спрашиваете. Ну конечно же! Я, конечно же, запишусь в ополчение!

Тут старший Ошеров не выдержал, вскочил с дивана и кинулся Николеньке на грудь.

– Разве я ждал от тебя чего-то иного? Но… мне так больно… ты и представить себе не можешь, Николай! Неужели мы не одолеем… этого выскочку?

– Боже мой! Отец! У вас… и такие мысли.

Сергей Александрович мягко отстранил его.

– Прости. Я, верно, и впрямь совсем старею и схожу с ума. Но я не вижу… не вижу сейчас ничего, что было тогда у нас… в нас…

Николай глянул на отца с бесконечной любовью.

– Это просто ревность к молодым, папа, – он улыбнулся. – Вы преувеличиваете. Никогда на Руси не иссякнет любовь к родной земле. И Бонапарту мы укажем его место, в это я свято верю.

– Мне бы твои годы, – вздохнул Сергей Александрович. – Мой конь, моя сабля… Стар стал, сил нет. Молиться зато теперь могу, слава Создателю, вразумил. За тебя, мой сокол, за всех вас буду молиться.

Теперь Николенька обнял Сергея Александровича.

– А это, отец, сильнее сабли…

* * *

…За свою жизнь немало пережил Сергей Александрович тяжких, страшных минут, но когда стало явным, что Москва отдана врагу!.. Поначалу он просто не понял. Но ведь еще до рокового известия Москва начала пустеть, тягость невыносимого ожидания чего-то страшного нависала над ней. И вот оно…

– Барин, – плакал Семка, уже пожилой, толстый, важный лакей с густой сединой, но все-таки – Семка. – Барин, что медлите? Уж давно пора бы, не мешкая, в село, что граф Орлов Николаю Сергеевичу подарить изволили…

– Замолчи! – процедил Ошеров и глухо добавил. – Никуда я не уеду! Если уж Господь судил дожить до такого позора, так я бежать и прятаться не намерен, умереть – так умру. Никогда, никогда, – продолжал он в возбуждении, вскакивая и начиная нервно ходить по комнате, – не думал, что подобное возможно. Враг – в стенах первопрестольной! Боже! При матушке Екатерине такое бив жутком сне не привиделось. Всегда били неприятеля, да как били! С какими силами превосходящими справлялись.

А сейчас… И говорил я Николеньке… Где Румянцев, где Потемкин? Пропала Россия!

– Так ведь Бонапартий, говорят, так уж силен…

– Молчи! Не сильнее сильного. Просто нет в них, теперешних, того, что в нас было. Говорил я Кольке… Нет!

В этом никто не мог его разубедить. Сергей Александрович и впрямь остался в Москве, и когда в первопрестольную вошел Наполеон, то это было воспринято стариком Ошеровым как гибель России, гибель всего…

…Москва пылала. Сергей Александрович потерянно бродил по улицам – горе и стыд уже заполнили его душу до предела. С недоумением, с постоянным вопросом: «Не страшный ли сон я вижу?» он молча смотрел на кошмар, которым обернулись московские улицы. Странно, но его не мучили мысли о сыне, о котором он давно не получал известий – он словно забыл о Николеньке. Отчаяние достигло меры равнодушия. Что Николенька, если всем, всему скоро конец? Сергей Александрович был уверен, что когда погибнет Россия – наступит конец света. Гибель Москвы он наблюдал уже сейчас, грядет конец всей страны, а там… «Кабы сейчас матушку Екатерину вернуть, да Григория Александровича, да Алексея Григорьевича… О Боже, за что караешь нас?!»

Он проходил мимо обезумевших, рыдающих людей, которых огонь лишил всего, обездолил, у иных забрал родных… «О чем плачете, – жестко думал Ошеров, – плачьте о Руси-матушке, оплакивайте наш общий позор и нашу погибель!»

Он шел, куда глаза глядят, забрел в пустой переулок. Эту часть города еще не охватил пожар. Сзади раздался пронзительный женский вопль, заставивший Ошерова вздрогнуть. Он резко обернулся. Двое французов свернули в переулок, они тащили за руки бедно одетую, перепачканную золой и копотью, но довольно миловидную девушку. Сергей Александрович при виде пьяных французских солдат гадливо поморщился и спокойно вытащил пистолет. Грохнул выстрел. Один солдат упал, второй в страхе ринулся прочь. Ошеров спокойно переступил через убитого француза, взял дрожащую девушку за локоть, намереваясь проводить ее, куда она пожелает, но девушка разрыдалась, вырвалась от него и пустилась бежать со всех ног.

Невдалеке проезжала конная компания. Ошеров, выбравшись из лабиринта переулков, увидел, как приятель убитого им солдата держит под уздцы офицерскую лошадь и что-то быстробыстро пересказывает молоденькому капитану. Боковым зрением увидев Сергея Александровича, он торжественно указал на него пальцем. Капитан, поморщившись, бросил что-то сопровождающим его конным, и тут же Ошеров оказался окруженным ими.

– За что вы убили французского солдата? – резко вопросил капитан, и звук чужой речи резанул слух Ошерова. Он посмотрел прямо в глаза молодому офицеру.

– За дело! Вынимайте ваш пистолет, сударь, и стреляйте. Я старик. Я не буду сопротивляться. Вы – здесь хозяева. Но, кажется, вам не слишком-то сладко от нашего гостеприимства? – сказано все это было спокойно, хоть и с оттенком презрения, на хорошем французском.

Ошеров хладнокровно ожидал смерти. Но в покрасневших, воспаленных глазах молодого человека Сергей Александрович не видел ненависти к себе. Другое было в них – бесконечная усталость, полное, изнуряющее непонимание происходящего и равнодушие ко всему, что не касается собственной жизни… Капитан усмехнулся, и Ошеров понял эту усмешку. Француз махнул рукой.

– Пропустите его.

Сергей Александрович был свободен. Он вновь брел, не разбирая пути. Теперь он приближался к одному из очагов пожара. Он ощущал усиление жара, потянуло дымом и, казалось, уже навек забившем горло запахом гари. Но он не думал об опасности, он шел на шум огня. И когда приблизился, понял, что же это горит перед ним, что трещит и стонет от безжалостных пламенных языков… Пылал Ивановский монастырь. И на глазах Сергея Александровича огонь сжирал кельи, в которых подвизалась и опочила в Господе инокиня Досифея…

Семке все же удалось едва ли не силой вывести барина из старой столицы. Николенькино именье в тридцати верстах от первопрестольной казалось земным раем по сравнению с мученицей Москвой, но Сергею Александровичу было уже все равно. Он со спокойствием отчаяния ожидал конца…

Затворившись в маленькой горенке, Ошеров предался воспоминаниям. Бывший лихой гусар не понимал, что значит – поражение. Такое поражение! Да нет! Если бы Румянцева, да Потемкина, а под знамена к ним Сему Ведерникова, да Милича, да Ивана Нечитайло, да его, молодого, крепкого…

– Господи, – шептал он, и горькие слезы, от которых давно отвык, медленно текли по щекам. – Пощади Русь-матушку, пожалей нас, окаянных.

Мысль вдруг резанула сердце, словно вложил ее кто-то свыше. «А ведь раньше не призывал я тебя, Боже, и к вере святой порой враждебен бывал сердцем. А мало ли таких, как я? Из-за нас? Из-за меня?!»

Он похолодел, потрясенный этой мыслью. Вспомнился Николенька, однажды, еще в пору самой нежной своей юности, явившийся домой с разбитым лицом. «Папа! приятель мой, Петруша, открыто объявил сегодня… он похвалялся, что он якобинец и вольтерьянец, что наследство погубленной Французской революции…И кощунствовал. Отец, я виноват, не сдержался, я первый ударил его! Я не хочу, чтобы у нас на Руси были такие же ужасы, как во Франции».

«Вот из-за таких вот Петруш… Но я-то!..»

– Что же это такое? – раздался из-за двери веселый звучный голос, от которого Сергей Александрович затрепетал. – Папа, хоть мне, прошу, отоприте!

Ошеров бросился к двери и через мгновение уже изо всех сил прижимал к груди своего Николая.

– Колька, вернулся! Мальчик мой… Да что же это?

У Николеньки рука была на перевязи.

– Бородино, отец… Не бойтесь, не опасно, уже заживает.

– Не скрывай, – взволнованно произнес Сергей Александрович, – ты был опасно ранен! Я же вижу!

– Да, был, – с неохотой подтвердил Николай. – Но это все позади, сейчас я почти здоров. А вот вы… Что же с вами такое происходит, отец?

– Николенька… да как же? Мальчик мой, ведь мы говорили с тобой тогда, помнишь… Как же так? Москва погибла…

– Как погибла?! – Николай посмотрел на отца с нескрываемым изумлением. – Похоже, что вы ничего не знаете?

– Не знаю? Чего я не знаю? Да, я никого не вижу, никого к себе не пускаю. Семка мне ставит обед в коридоре на столик и уходит.

– Боже мой, папа! Французы оставили Москву! Уже несколько дней назад. Великая армия погибла без боя. Правда, подраться еще предстоит, но, отец, – это уже победа!

Сергей Александрович вскрикнул и рухнул в кресло. Несколько минут он сидел, закрыв лицо руками, а потом разрыдался.

Николай обнял отца за плечи. Тот несколько раз с чувством перекрестился.

– Боже, услышал Ты нас, помиловал… Коленька! Помиловал! Я-то ведь… какой безумец!

И он прошептал сквозь слезы:

– Вот теперь я и умирать могу спокойно…
И крепко обнял своего ненаглядного сына.
Волнения последней войны расстроили и без того ослабевшее с годами здоровье Сергея Александровича. А тут еще он схватил простуду, слег и всем как-то сразу стало ясно, что уже не встанет… Николай ходил мрачный и напряженный. Сергей Александрович и сам не обманывался. Лежа в постели, он постоянно читал Евангелие и молитвослов, до тех пор, пока не начинали болеть глаза, был со всеми ласков, выглядел даже радостным.

Однажды дверь его комнаты тихо растворилось, вошел Николай, но не один. На его спутницу взгляд Сергея Александровича обратился с удивлением и восхищением. Это была молодая женщина лет двадцати пяти, очень красивая – утонченной, благородной красотой. Ее большие темно-карие, почти черные глаза смотрели кротко и спокойно, тишина, спокойствие и кротость отображались во всем ее нежном точеном лице, и лишь в красиво очерченных губах проявлялось что-то сильное, волевое.

– Отец, – голос Николая перехватило от волнения. – Это Наталья Кирилловна Алексеева. Моя Натали… Невеста моя. Она только вчера вернулась из-за границы. Отец, мы любим друг друга уже восемь лет… – Отец Натали был против меня, он меня возненавидел…

– Николя, расскажи все, как есть, – раздался чистый голос Натали. Она обратила к старшему Ошерову свои чудесные ласковые глаза. – Mon papa был долгое время нездоров. Душевная болезнь… Врачи велели вести его за границу, но он не хотел. Но когда Господь послал мне вашего сына… – она вздохнула, видимо, воспоминания были слишком тяжелыми для нее. – Папа действительно возненавидел его – конечно же, это было следствием его болезни – и сам решил ехать за границу, лишь бы увезти меня подальше от Николая. Maman тоже была против. Она говорила, – Натали с любовью глянула на Николая и улыбнулась ему, – что месье Ошеров ведет себя совершенно неприлично в обществе, а все из-за того, что он повздорил с неким князем, дурно отзывавшемся о России. Я ничего не могла поделать. Мы уехали, но я дала Николя обещание, что буду ждать, что не выйду замуж ни за кого, кроме него.

– И я охотно принял его, – подхватил Николай, – но прошло время, и я заколебался. Натали писала мне, я понимал, что родители ее непреклонны, матушка занята поиском более выгодных, нежели я, женихов. Зачем, подумалось мне, я связал юную девушку обещанием? Это ничего не принесет ей, кроме страдания. Может быть, ей понравится еще кто-либо, может быть, она сумеет быть счастлива и без меня? И когда я услышал от вас, папа, об инокине Досифее… Как я мчался к ней! Мы долго, очень долго разговаривали наедине… и не только о моих сердечных делах. Матушка Досифея благословила меня ждать и не отчаиваться, хотя порой, сказала она, будет и невмоготу. Так все и получилось. И Натали оказалась более непреклонной, чем ее родители.

– И вот отец мой умирает, – продолжила Натали. – А матушка, так и не сумев добиться моего согласия на брак с кем-либо из выбранных ею женихов, испугалась, что я останусь старой девой. Ведь мне уже почти что двадцать шесть! И она дала, наконец, благословение на мой брак с Николя.

– Отец, – сказал Николай, – Натали готова уехать со мной в деревню, и помогать мне в любой моей деятельности. Теперь за вами последнее слово.

– Неужели ты сомневался во мне? – тихо спросил Сергей Александрович и улыбнулся Натали. – Я уже люблю вас как дочь…

Начиналась агония. Не хватало воздуха, но сознание работало еще ясно.

– Сын мой, – звал Сергей Александрович.

Николай подошел вплотную и крепко взял отца за руку. Рядом встала беззвучно плачущая Натали.

– Мальчик мой! Не ждите окончания траура. Вы и так ждали слишком долго. Венчайтесь сразу же после того, как меня…

– Отец!

– Не перебивай, сын. Ты – мой единственный, Божие благословение, и я рад, что… рад, что теперь у меня еще есть дочь. Слушай же…

Он жадно глотнул воздуха, который уже с трудом поступал в его легкие.

– Я не богат… никогда не был… Все мое – твое, а я завещаю тебе… Россию. Да! Я понял. И при Екатерине, и при Александре… Пока жив русский дух, жива Россия. А он жив! И его вам… вам, сыновьям, хранить…
Он уже не мог ничего говорить. Предсмертный туман застилал глаза. Он перекрестился в последний раз, и сухая рука бессильно упала. Сергей Александрович Ошеров не чувствовал, как его Николенька, упав на колени, жадно прижимается губами к этой руке, смачивая ее слезами. Он не слышал рыданий Натали… Тяжелый туман вдруг расплылся, и в невесть откуда явившемся тонком сиянии Сергей Александрович увидел, как приближается к нему дивный, не по земному светлый, кроткий лик Августы-Досифеи…

Content

Кравцова Марина Валерьевна Княжна Тараканова: Жизнь за императрицу

Марина Валерьевна Кравцова Княжна Тараканова: Жизнь за императрицу

Пролог

Глава первая Семейная тайна

Глава вторая Орлы Екатерины

Глава третья Все только начинается

Глава четвертая Встреча

Глава пятая Началось!

Глава шестая Русское чудо

Глава седьмая Беда не приходит одна

Глава восьмая Любовь и дела

Глава девятая Елизавета Вторая

Глава десятая Торжество мира

Глава одиннадцатая В белом палаццо

Глава двенадцатая В поисках счастья…

Глава тринадцатая Дела семейные

Глава четырнадцатая Дела семейные (продолжение)

Глава пятнадцатая Великолепный князь Тавриды

Глава шестнадцатая Принцесса

Глава семнадцатая Монахиня

Глава восемнадцатая Новые напасти

Глава девятнадцатая Век старый, век молодой…