Кузнецова Алла Андреевна

Живучее эхо Эллады

Алла Андреевна Кузнецова

Живучее эхо Эллады

К читателю

Традиция популярного изложения греческих мифов имеет в российской литературе давние глубокие корни. Достаточно вспомнить знаменитые «Легенды и мифы Древней Греции» Н. А. Куна, чье первое издание состоялось еще до революции. Традиция эта не прерывалась и в советское время. Классическими образцами увлекательного, доступного и вместе с тем научного рассказа о греческой мифологии и истории стали «Мифы Древней Эллады» А. И. Немировского и «Занимательная Греция» M.Л. Гаспарова. Все эти работы помимо общности предмета исследования и несомненной художественной ценности объединяет еще одна важная особенность: все они написаны прозой.

Попыток пересказать греческие мифы силаботоническим стихом не было до сих пор. И это тем более странно, ибо основными источниками греческой мифологии являются стихотворные произведения – поэмы Гомера [1] , Гесиода [2] , Аполлона Родосского [3] .

Книга Аллы Кузнецовой, которую читатель держит в руках, восполняет собой этот досадный пробел. И обращена она прежде всего к тем, кто только начинает знакомиться с наследием античных времен, не теряющим своей актуальности даже в новом тысячелетии, ибо античная культура, культура Древней Греции и Древнего Рима, стала фундаментом современной европейской, а значит и нашей российской цивилизации.

Поэтическое мироощущение Аллы Кузнецовой, с которым читателю довелось познакомиться в ранее изданных ею сборниках стихов («Вдохновение», М., 2003 г., «Вкус полыни, СПб., 2004 г., «Роса на осколках» СПб, 2004 г., «Запах солнца», СПб., 2005 г.), необыкновенно трогательно касается всех струн человеческой души. Талантливый мастер в своем новом поэтическом сборнике еще раз доказывает всем нам бесценность опыта предшествующих поколений.

Перевернув эту страницу, Вы, читатель, окажетесь в мире мифов и легенд, которые объяснят, почему бесплодный и бесконечный труд называют сизифовым , а суровые испытания – танталовыми муками; из-за чего причины для споров и распрей именуют яблоком раздора ; сколько подвигов совершил величайший из греческих героев Геракл, ставший впоследствии одним из олимпийских богов, и какую огромную опасность таил в себе знаменитый троянский конь, именем которого ныне назван один из самых зловредных компьютерных вирусов. Зачем же медлить? В добрый путь!

Анатолий Булкин,

доктор исторических наук, профессор,

почетный работник высшего

профессионального образования России.

От автора

«Любезнейший Сергей Семёнович… посылаю вам «Одиссею», прося вас быть ходатаем за неё перед ценсурою… По моему мнению, нет книги, которая была бы столь прилична первому светлому периоду жизни, как «Одиссея»… Надобно только дать в руки молодёжи не одну сухую выписку в прозе, а самого живого рассказчика Гомера, который в одну раму заключил всю древнюю Грецию с чудесными её преданиями и нравами.

К «Одиссее » можно бы вместо пролога присоединить рассказ в прозе о первобытных временах Греции и особенно… о падении Трои (можно бы даже с прозою мешать стихи, т. е. переводить стихами лучшие места из «Илиады » и «Энеиды», но на это у меня едва ли достанет сил и времени); таким образом в одном тесном объёме могли бы соединиться и вся история древней Греции, и самые душистые цветы её поэзии… «Одиссея » могла бы сделаться самою привлекательною и в то же время самою образовательною детскою книгою… имея целию образование юношества (которому поэтическая сторона не должна быть пренебрегаема…).

… Муза Гомерова озолотила много часов моей устарелой жизни; но то, что меня самого так сладостно утешало, будет ли утехою для читателей?..»

(Из письма В.А. Жуковского к С.С. Уварову, 12

(24) сентября 1847 г.

Франкфурт-на-Майне)

О дорогой и незабвенный для России Василий Андреевич!.. Как жаль, что слова признания моего Вам за это письмо опоздали ровно на полтора века. Оно помогло мне устоять в своих сомнениях по поводу того, нужна ли людям эта книга, и, как пишете Вы, «будет ли утехою для читателей?»

К глубокомысленным строкам письма, написанного человеком, умудрённым опытом и возрастом и представлявшим собой цвет российского общества, друга и наставника самого А.С. Пушкина, ничего мне не понадобилось брать подспорьем, чтобы понять необоснованность моих сомнений. В душе осталось единственное желание – как можно лучше выполнить эту, скажем прямо, нелёгкую работу, стараясь не погрешить ни на йоту достоверностью текста, не засоряя его отсебятиной или надуманностью, придерживаясь от начала и до последней строки определенного стиля повествования, стараясь обходить, как маленький весенний ручей непосильные камни, привычные сегодняшнему дню слова, чтобы хоть как-то, хоть чем-то отдалить звучание строк от повседневной современности, хоть на самую малость приблизив его к былым временам…

Главная задача книги – доведение до наших детей и внуков знаний, веками хранимых человечеством, ибо в этом и заключается долг старшего поколения.

Книга может оказать помощь студентам, предоставив им возможность для совершенствования языковых знаний; они найдут исчерпывающие ответы на вопрос – «почему мы так говорим?» С прицелом именно на это сделана подборка излагаемого материала, который шаг за шагом объясняет суть фразеологических сочетаний, заимствованных из античной мифологии. Это – Геракловы столбы, Авгиевы конюшни, Танталовы муки, Ахиллесова пята, Сизифов труд… Произносим их часто, а как объяснить – знаем не всегда.

Школьникам книга послужит хрестоматийным материалом, дополняющим знания по истории Древнего Мира, шире узнают из неё о Троянской войне, о самом почитаемом в Греции герое Геракле, о Тесее и хитроумном Одиссее…

Взрослый читатель заполнит свободные минуты, постигая Гомера, Овидия, Софокла, Еврипида, которых стоит читать и перечитывать до тех пор, пока не станет понятным, почему наш Пушкин любил «печать недвижных дум» на лицах царскосельских мраморных богов и «слёзы вдохновения при виде их рождались на глазах!».
А тем, кто ещё не знаком с основными сюжетами древнегреческих мифов и поверий, хочется сказать: открывайте для себя этот замечательный мир, эти достижения того маленького народа, универсальная одарённость и деятельность которого обеспечила ему в истории развития человечества достойное место.
А. Кузнецова, С – Петербург.

Сизиф

Благодарю тебя,

велик в былом Сизиф,

Что служишь хоть плохим,

Но, всё-таки, примером.

Ещё благодарю

Овидия с Гомером,

Что сохранили мне

и миру древний миф.

1

Герой поверий и крылатых слов,

Порою снизошедший к произволу,

Был сыном повелителя ветров —

Весёлого и умного Эола.

Происхожденью от богов и нимф

Обязан был победами и лирой.

Известен тем, что основал Коринф,

Первоначально названный Эфирой.

Блистал Коринф! И, глядя на него,

Возликовал Сизиф, не зная рока,

А слава о сокровищах его

Распространялась живо и далёко.

И к нам явилась мифом древних лет,

Смолчать при этом не имея права,

Что кроме доброй славы по земле

Шла за Сизифом и дурная слава,

Вся суть которой заключалась в том,

Что в Греции времён героя мифа,

Мы ни за что на свете не найдём

Хитрее и коварнее Сизифа.

Владея изворотливым умом,

Подпитывая гордостью злорадство,

Он силы находил в себе самом

Тащить в Коринф несметные богатства.

Когда пришёл Сизифов чёрный день,

Явился бог Танат, что мрачен с виду,

Исторгнув души, нёс он смертных тень

В печальные владения Аида,

Родного брата Зевса, под землёй

На троне создававшего запреты,

Где душ умерших бестелесный рой

Забвением одаривала Лета.

Но обманул посланника Сизиф,

Остаться пожелав на светлой тверди,

Он в жажде жизни хитростью сразил

И заковал в оковы бога Смерти.

2

В Сизифовом дворце кифары голосят,

Шумит весёлый пир, округу пеньем будит…

В Сизифовом плену безмолвствует Танат,

И, значит, на Земле не умирают люди.

А если нет смертей – не будет похорон.

Не будет похорон – не будет криков грифа…

И, как тут ни крути, не так со всех сторон,

И не закрыть глаза на выходку Сизифа.

Сам громовержец Зевс, что не прощал вины

И чтил любой закон и бережно, и свято,

Во гневе приказал Аресу: «Бог войны!

Ступай скорей в Коринф, освободи Таната!..»

Арес. Римская копия с греческого оригинала. V в. до н. э.

Короткий лязг цепей победу предрешал —

И ринулся Танат к душе, его отвергшей!..

Один короткий миг – и лживая душа

Познала вечный мрак среди теней умерших.

Но это не конец! Живучий древний миф

Поведать бы хотел последнюю страницу —

Не тут-то было! Нет, он не таков, Сизиф,

Чтоб пакостной душой своей угомониться.

Притихла, затаясь, душа в немом краю,

Но знала, как всегда, чего она хотела,

Успел шепнуть Сизиф, почуяв смерть свою,

Чтобы его жена не погребала тела:

– Ни пышных похорон, ни похоронных жертв

Богам (ни на земле, ни там, где мёртвых души)!..

Разумная жена одну из лучших черт

Лелеяла в себе – молчать да мужа слушать.

3

Привык во мраке царствовать Аид,

Да не привык к попранию закона!..

«Богат Коринф, а с жертвой не спешит!» —

Сказала как-то мужу Персефона.

И этот ловко брошенный упрёк

Сизифа тень, что выплыла из мрака,

Поймала! И шепнула: «О мой Бог!

Не машут кулаками после драки!

Ты время золотое упустил,

О царь Аид, властитель душ умерших!

Прошу тебя, на землю отпусти:

Найду тебя в неверие повергших!

Я их заставлю поднести, как дар,

Те жертвы, что ценой невероятны!

Всё сам перетрясу, а уж тогда

Я, как на крыльях, прилечу обратно.

Быть должником?! Нет, не хочу, хоть режь!

Пусть всё свершится в самом лучшем виде!..»

Сказал слова – и ложь пробила брешь

В спокойном, рассудительном Аиде.

4

Но был Сизиф таким, каков он есть —

Сбежал! Концы, как говорится, в воду!

Коварство, криводушие и лесть

Сработали хозяину в угоду.

Живёт, как бог Коринфский, во дворце,

За пиром пир с размахом небывалым.

Он жив!.. Пригож!.. Улыбка на лице!..

Он снова, как когда-то, правит балом!

– Я – первый! Я – единственный земной,

Из царства мёртвых вырвавшийся тенью!

Да сам великий Зевс передо мной,

Взирая, должен преклонить колени!..

Вдруг замолчал, как будто выпил яд,

И меркнет взгляд, лик застывает в муке —

Он видит, как насупленный Танат

К душе его протягивает руки.

Исторг опять… И возвратил, где ждут

И где никто не плачет, не смеётся,

Вменив ему, как наказанье, труд,

Что до сих пор Сизифовым зовётся.

5

Огромен камень!.. Высока гора!..

И нет минуты, чтоб дохнуть свободней.

И труд нелеп! Сегодня – как вчера,

И завтра будет то же, что сегодня.

О!.. Нелегко Сизифу, нелегко…

Он вымотан, как старая пружина:

Горы подножье слишком далеко

От им недосягаемой вершины.

Сизиф, вкатывающий камень на гору (Альбом «LE PRADO» – MADRID)

Ах, если бы его былая прыть,

Катил бы тяжесть сильными руками!..

И хочется Сизифу с горя выть,

Зубами грызть немой, огромный камень.

Незавершённость, тешь себя, не тешь!..

Бессмысленность!.. Нелепость!.. Безысходность!..

И нет ни просветлений, ни надежд,

И не помогут хитрость, ложь и подлость…

В плену своих немыслимых хлопот

Толкает камень, все надежды руша,

Не просыхающий теперь солёный пот

Совсем слепит и разъедает душу.

Ни слёз, ни слов отчаянья… И вдруг!.. —

Вершина, где конец нелепой были!..

Выскальзывает камень из-под рук

И катится к подножью в тучах пыли…

И снова те же камень и гора,

И ни минуты, чтоб дохнуть свободней.

И нет конца! Сегодня – как вчера,

И завтра будет то же, что сегодня.

6

Не всё, лишаясь жизни торжества,

Коснётся берегов реки забвенья —

Хранит эфир крылатые слова

Сменяющим друг друга поколеньям.

Мы помним древнегреческих богов

И чтим героев, их победам веря,

Хоть отделяет множество веков

Античные легенды и поверья.

Меня дивит подобие людей

От тех, что жили в мире изначальном,

И до живущих в мире наших дней,

Порою светлом, а порой печальном.

Такая же сегодня, как тогда,

Безумная усталость в смертных ликах,

Такая же бессмысленность труда

Дающих обещания великих.

И результат, что скромного скромней,

Стал призраком обещанных идиллий,

О!.. Сколько мы Сизифовых камней

В своё тысячелетие вкатили!

И тот же непростой Сизифов труд,

Что карою прослыл за прегрешенья,

Такой испепеляющий, как трут,

Лишающий надежды на свершенье.

И сами – приземлённый иль кумир,

Из нищих родом или из великих —

До срока познаём Аидов мир,

Друг друга истязая в распрях диких.

Тантал [4]

1

Пришло поверье из седых веков —

Поэмою Гомера заблистало!..

В ней правил царь – любимец всех богов,

Сын Зевса, им же названный Танталом,

Легко познавший пальмовую ветвь,

Отца любовь, что всем глаза слепила,

И никого не видел белый свет

Счастливее правителя Сипила.

Но не по мановению руки —

Великий Зевс продумал всё до нитки:

Тантала золотые рудники

Преображались в золотые слитки,

Дышали плодородием тогда

Поля, сады и винограда лозы,

На травах круторогие стада

И табуны коней сбивали росы.

Избыточность во всём ласкала глаз

(Такого мир не ведает и ныне),

Но вот беда – натура поддалась

Преступность порождающей гордыне.

Тантал судил и оскорблял богов,

Он клялся перед ними клятвой лживой,

Украсив злодеяния веков

Душой своей холодной и фальшивой.

И ни богов, ни смертных не щадя,

Свой гордый взгляд бросал, как подаянье,

Он даже не щадил своё дитя,

Накручивая тяжесть наказанья.

И если в жизни той, что удалась,

Гордыни смерч потащит вас «на круги»,

Неплохо будет вспомнить (и не раз!)

Танталовы немыслимые муки.

2

Путь истины, не терпящей бравад,

Всегда нетороплив и осторожен.

«Каким он был?» – вопрос замысловат,

А значит и ответ не односложен…

Итак, Тантал.

На жизненной тропе

Богам великим осчастливил лица,

И будто бы на равного себе

Глядел Олимп на своего любимца.

Во времени прекрасной той поры

С горы не раз к нему спускались боги,

Являясь на весёлые пиры

В сияющие золотом чертоги.

Жил умный сын, и вовсе не гордец,

В отцовском сердце, чувствами ведомом,

В любви безудержной позволил бог – отец

Танталу на Олимпе быть, как дома.

Где не ступала смертного нога,

Гулял земной, забыв про все границы,

Один лишь этот факт, наверняка,

Давал Танталу повод возгордиться.

Когда гора была ему рабой,

А сам он – сыт отцовским попеченьем,

Тогда он возгордился сам собой,

Переполняясь собственным значеньем.

Потом пришла к Танталу зрелость лет

(Где Зевс – отец не был уже кумиром),

Он сам являлся на святой совет

И поучал богов, как править миром.

Пил на пирах амброзию, нектар,

Что пищею богов от веку были,

На землю нёс простым и смертным в дар

И осуждал Олимп в своей Сипиле:

Что замышляют боги для людей,

Кто верит Зевсу, кто совсем без веры,

Что бог Арес – жестокий, как злодей,

А Гера в ревности совсем не знает меры…

Пора бы положить всему конец —

Встряхнуть Тантала, чтоб покашлял кровью!..

Молчит боговеликий Зевс – отец,

Не видит сына за своей любовью.

3

И вот однажды на большом пиру

Промолвил Зевс, на сына глядя нежно:

– Я для тебя, что хочешь, сотворю,

Любовь к тебе, как океан, безбрежна. —

Десницею провёл по волосам,

Признательность высматривая в лике,

– Проси меня – и убедишься сам

В правдивости и честности великих!

Во взгляде из-под ломаных бровей

Насмешка: – Велика твоя награда!..

Я не нуждаюсь в милости твоей

И ничего мне от тебя не надо!

Удачами – обласканный вполне!

Собой доволен, видя вас, инертных!

А жребий тот, который выпал мне,

Прекрасней жребия богов твоих бессмертных!

И замолчавший громовержец Зевс,

Не возразив, нахмурил грозно брови,

Лишь мысль сверлила, в голове засев,

Что это – сын, родной ему по крови,

Вот так способен ранить без ножа,

Не брезгая словесной подтасовкой,

И чья высокомерная душа

Не признавала нежности отцовской.

Всё понял сын, но не сказал «прости»,

Он пировал, не подавая вида!..

А Зевс позволит дважды нанести

Богам Олимпа страшные обиды.

4

Когда-то Зевса не было на свете,

А миром правил Кронос (или Крон),

Он не любил детей, он знал, что дети

Взобраться могут на отцовский трон.

Он сам так поступил с отцом Ураном,

Взял хитростью, низверг и отнял власть.

Ах, эти дети!.. Поздно или рано,

Но не дадут навластвоваться всласть!

И повелел жене, могучей Рее,

К нему носить рождавшихся детей:

Посмотрит мельком – и, от счастья млея,

Безжалостно проглотит, лиходей.

Кронос пожирает своих детей (Дж. Флаксмен)

Пять раз переживая этот ужас,

Восстала материнская душа,

И Рея – мать перехитрила мужа,

Когда ждала шестого малыша.

Она умчалась, не теряя веру,

На остров Крит (родительский совет)

И, отыскав глубокую пещеру,

В ней породила мальчика на свет!

Выходит, горе отвела руками

(О! Крон бы ей такого не простил!..),

В пелёнки завернула длинный камень —

И муж его, не глядя, проглотил.

Хитрость Реи. С античного барельефа.

Рим, Капитолийский музей.

Так в мир вошёл сын Кроноса и Реи,

Великий Зевс, с их лаской не знаком.

Две нимфы, Адрастея да Идея,

Его вскормили козьим молоком

Нимфа Адрастея кормит маленького Зевса из рога.

(Барельеф II век до н. э.)

От Амалфеи с умными очами.

Когда же раздавался детский плач,

Куреты [5] громыхали в щит мечами,

Чтоб не услышал сына бог – палач.

Зевс и куреты. С античного барельефа. Рим, Капитолийский музей.

Хранимою была святых святая,

Пещера, где возрос великий бог:

Их стерегла собака золотая,

Чтобы никто бесчинствовать не смог.

В однообразье замкнутого круга,

Без материнской ласки и тепла,

Была собака сторожем и другом,

И настоящей радостью была.

Когда же вырос Зевс и миром правил,

Не оставляя Крону ничего,

Любимицу на острове оставил,

Велел стеречь святилище его…

Зачем при боге сильном и возрослом

Ушедшую в века взираем даль?

С разбуженною памятью о прошлом

Понятней будет Зевсова печаль.

5

Царь, правящий Эфесом, Пандарей,

Прельщённый силой золотой собаки,

Что внешностью невиданной своей

Вселяла умиление и страхи,

Таясь от всех, направился на Крит

И миссией своей неблагородною

Утешил зависть, что давно не спит —

Украл-таки чудесное животное.

«Но как и где от всех её укрыть?.. —

С тяжёлой думой плыл назад по морю.

Сник Пандарей, и поугасла прыть. —

Отдам Танталу, чтоб избегнуть горя!»

Во гневе Зевс!.. Он обо всём узнал.

Теперь покажет сыну власть крутую!..

– Несись, Гермес, в Сипилу, пусть Тантал

Вернёт мою собаку золотую!

Опять глумился сын, как напоказ,

Он не признал любви его и нимба!..

В мгновенье ока выполнил наказ

Гермес, посланник светлого Олимпа.

Гермес. Бронзовая статуя Джованни да Болонья. Флоренция.

– Все знают, – молвил бог, – что Пандарей

На Крите выкрал Зевсову собаку,

Не огорчай отца, верни скорей!

Не лезь, Тантал, в невиданную драку!

Не скроют смертные деянья от богов.

Отец щадит тебя по воле сердца,

А ты живёшь… прощением грехов,

Остерегайся гнева громовержца!

Тантал ответил вестнику:

– Постой!

Напрасно мне грозишь отцовским гневом!

Не видел я собаки золотой,

И ни при чём здесь родственное древо!

Собаки нет, и я её не брал!

А боги ошибаются, повесы!

И клялся страшной клятвою Тантал,

Как будто правду говорил Гермесу.

Обидой бурной речь свою венчал,

Так, вроде бы душа его невинна.

И громовержец снова промолчал,

Последний в жизни раз прощая сына.

6

Но был Тантал натурою таков,

Что выпросил у Зевса наказанье

И новым оскорблением богов,

И страшным, необычным злодеяньем.

Он наважденье низменных страстей

Гордыней и жестокостью утроил:

Чтоб испытать всевиденье гостей,

Им трапезу ужасную подстроил,

Убив Пелопса, сына своего

(Такого мир не видывал веками!),

Прекрасным блюдом преподнёс его,

Потешиться желая над богами.

Злой умысел разгадан был тотчас,

Пронёсся ропот, будто шелест ветра,

И лишь кусочек нежного плеча

Бедою ослеплённая Деметра

Деметра. С античной камеи.

Жевала вяло, думая своё,

По дочери страдая, Персефоне,

Похищенной недавно у неё

Аидом, восседающим на троне

В подземном царстве.

Всё, но без плеча,

В котёл большой сложили молча боги,

И слышно было, как огонь трещал,

Бросая отблески на золото чертога.

Таились осуждение и гнев,

И кары тень в молчанье этом жёстком,

И лишь кивком велел Гермесу Зевс

Заняться воскрешением подростка.

Смешал доброжелательный Гермес

Всю силу чар своих с любовью нежной,

Творил упрямо – и Пелопс воскрес

В здоровой силе юности прелестной,

Прекраснее того, что раньше был,

Жаль, не было плеча. И сникла гостья…

Но бог-кузнец Гефест явил свой пыл,

Плечо ваяя из слоновой кости.

Старательностью чудо сотворил,

Что даже для богов казалось дивом,

Навечно всех потомков наделив

Пятном белёсым на плече красивом.

7

Как говорится, каждому своё —

И получил «своё» (куда ж тут деться?)

Тантал, что переполнил до краёв

Терпенья чашу бога-громовержца.

Низверг Тантала любящий отец,

Определяя кару не для вида.

Был слишком терпелив. И, наконец,

Отправлен сын в печальный мир Аида.

Стоит в воде без права утолить

Горенье жажды человеко-трупа,

В пустой надежде тихо просят пить

Коростою покрывшиеся губы.

«Один… Совсем один в своей беде,

Покаранный и Зевсом, и богами…»

В отчаянье склоняется к воде —

И лишь земля чернеет под ногами…

Но вот сменился жажды суховей

Тягучей болью голода – и тут же

Над дугами Танталовых бровей

В листве зелёной зависают груши,

Оливы, сливы (он их и не ждал),

И яблоки, и гроздья винограда…

Рукою слабой тянется Тантал…

Но где же?.. Где желанная услада?..

Спешит ладонью защитить глаза:

Лихие, необузданные ветры

Внезапно налетают, сад разя,

Со свистом унося плоды и ветви.

Не только злая жажда тяжела,

Не только голод не даёт покоя,

Ещё страшит нависшая скала,

Что прямо у него над головою.

И накаляет душу добела

Животный страх (в нем разуменья мало!):

Вот-вот сорвётся шаткая скала —

Раздавит страшной тяжестью Тантала!

В страданиях, где кары торжество,

Былую жизнь взирает, как на блюдце,

И муки бесконечные его

Танталовыми муками зовутся.

Тантал, обречённый на муки.

Геракл [6]

Зевс. С античной статуи.

1. Клятва

Однажды Зевс собрал своих богов

Велением не разума, а сердца —

Как по весне река из берегов,

Выплёскивались чувства громовержца —

Он ждал в пылу решающего дня

Тот миг, что для него немаловажен:

– Сегодня сын родится у меня!

И пусть со мной пребудут лики ваши!

Приму я от Алкмены этот дар,

Что преумножит радость мне и силы, —

(И дочка Геба розовый нектар

Гостям повеселевшим подносила).

– Пусть в здравии растёт и власть берёт

Над всей роднёй, добро и правду сея,

Веками уважаемый свой род

Продлит от сына моего Персея.

Геба (со статуи Торвальдсена).

Глядели (кто открыто, кто тайком)

На Геру, покровительницу браков,

Хоть не впервые ведал о таком

Могучий Зевс Олимпу, но однако!..

Увидели румянец на щеках

И блеск очей скрывавшей чувства Геры —

Давно уже не предвещали крах

Семье богов подобные примеры.

Она не раз была осквернена

Неверностью и грубыми словами,

Но гордость сохранившая жена

Гнала обиды, властвуя правами.

В обидах можно выплакаться всласть,

А время – лекарь чинит эти стыки.

Не ей ли подлежат любовь и страсть,

И взгляд, и плоть великого владыки?!

Пожар их ссор всегда преодолим,

И было так от века и поныне,

Пред нею преклоняется Олимп,

Злословят, но завидуют богини.

И здесь не станет Гера принимать

Пустые, мимолётные обиды,

Но бога сын, когда земная мать,

Не смеет править родом Персеидов!

И пусть ликует пиршественный зал,

Но не такая Гера уж простая:

– Мой дорогой! Неправду ты сказал,

Слова на ветер, как земной, бросая!

Кривил душой… Но ты же не таков!

Я понимаю… расшатались нервы…

Дай клятву нерушимую богов,

Что править будет, кто родится первым

В роду Персея. Он повелевать

По праву каждым родственником будет.

Свои ошибки надо изживать,

Иначе твой Олимп тебя осудит!

И царь богов, попридержав свой пыл,

(Тому виной была богиня Ата [7] ),

Дал клятву, потому что он забыл,

Что хитрость Геры бедами чревата.

2. Успеть!

И Гера, не теряя ни минуты,

Поняв, что «кашу» заварила круто,

Экспромтом планы строила свои:

«Успеть бы только! Благо, день в начале…

Улягутся заботы и печали,

Не в первый раз такие вот… бои!»

И в Аргос понеслась, да так, что спицы

Невидимыми стали в колеснице,

И храп её бессмертных лошадей,

Что был похожим на раскаты грома

На синей ленте взлёта и подъёма,

Блистая необычностью своей,

Будил полсвета, страхи нагоняя

На небеса и землю, и вменяя,

Коснувшись тверди, почести творить

Царице неба, глядя с восхищеньем,

И встречу с ней принять за приключенье,

Без чаянья умом переварить.

Вот Аргос и дворец царя Сфенела

С женою богоравной, что звенела

Невинным, полудетским голоском.

Богиня же в своём подходе тонком

Ускорила рождение ребёнка

В роду Персея, всё сминая в ком.

И появился в кружевах пелёнок

Больной и недоношенный ребёнок,

Которого назвали Эврисфей.

Богов царица, веря, что успела,

Неслась к Олимпу и от счастья пела

И восхищалась хитростью своей.

Гера с покрывалом. С античной монеты.

– О бог – отец! – блеснула Гера взглядом,

Садясь на трон с великим Зевсом рядом, —

Выходит, не сбылись твои мечты.

Что выбрала Тюхэ [8] – ох!.. – Эврисфея

Повелевать потомками Персея,

Никто не виноват – ни я, ни ты!

Никто, мой милый, с нами не рядился —

Сегодня у Сфенела сын родился

Продолжить Персеидов славный род.

Но понял Зевс коварство страшной Геры,

Что шкодила ему, не зная меры:

«Низвергнуть бы, да жалко… Пусть живёт!

А он-то сам каков?! Могучий… вечный —

Разулыбался, как юнец беспечный,

Позволив завладеть своим умом…

Кому?! Богине мерзкого обмана!

Не громовержец, а кусок самана!

Не на коне, а на осле хромом!..»

И Зевс во гневе поглядел на Геру:

– Беру, жена, слова твои на веру…

Насчёт ошибок… Я ль не грамотей?!

Схватив за волосы рукой богиню Ату,

Низвергнул: – Прочь с Олимпа! Виновата?

Отныне будешь жить среди людей!..

Ну, а тебе, жена, сказать посмею:

Не править вечно сыном Эврисфею,

Приняв твою нечистую игру!

Здесь не помогут слёзки, враки, крики!..

Свершит двенадцать подвигов великих —

К себе возьму, бессмертьем одарю!

Не вздумай договор держать в секрете!

В нём тайны нет, а весь Олимп – свидетель!

Всем насолила… А меня – поймут!

Сбежать бы Гере, запереться в спальне…

Сидит, как на горячей наковальне:

«Поймут, но не простят твой вечный блуд!»

В коварном плане просчиталась Гера,

Но не сдалась, а затаила веру,

Что навредит (и лучше бы скорей!)

Ребёнку, чтобы Зевсу не сгодился,

Хоть от Алкмены крепеньким родился

В тот день, когда рождён был Эврисфей.

И в этот самый день, к его исходу,

Перебирала Гера в мыслях годы,

Когда она была совсем другой:

Жила же, никогда не вспоминая,

Что и Персея родила Даная,

А не она, но славен был герой!

И хочет олимпийская царица

Простить грехи супругу и смириться,

Но не она ль хранительница уз

Желанных, брачных, где любовь и верность?..

А рядом – ненасытность и безмерность!

И это называется – союз???

Да и какой здесь прок без самосуда,

Когда хотелось мщения до зуда —

Сама в кулак сжимается рука!

И вновь простить предательство не смея,

Богиня в Фивы отправляет змея:

«Нет, лучше двух, чтоб всё – наверняка!

Пусть будет так, не будет перемены!»

И вот в покои дремлющей Алкмены

Вползают две гигантские змеи,

Зелёными струятся телесами,

Блестят во тьме стеклянными глазами —

Творят дела недобрые свои.

Приняв беду, как Герино злодейство,

Алкмена криком подняла семейство,

Меч обнажив, спешит Амфитрион,

Готов рубить, но руки ослабели:

И змеи, и ребёнок в колыбели!

Крик ужаса стоит со всех сторон —

Пугает отвратительная груда!..

Но сотворил невиданное чудо

Малыш, что первый день на свете жил,

Притихли издыхающие змеи:

Алкид поймал ручонками две шеи

И так сдавил, что жизни их лишил.

Маленький Геракл душит змей. (Статуя, III век до н. э.).

Алкмена сына назвала Алкидом,

Что значит – «сильный» – он таким и был! —

Напоминал ей Зевса крепким видом

И то, как хитрый бог её любил,

Сойдя с Олимпа, с золотого трона,

Под образом её Амфитриона

(Который был в то время на войне),

Всевышней волей погасил светило —

И трое суток солнце не всходило,

Одна любовь горела в тишине!..

Ошеломлённый силою Алкида,

Отец семейства, позабыв обиды,

Наутро прорицателя призвал,

Суть изложил старательно и тонко

И вопросил о будущем ребёнка.

Взглянув на лика маленький овал,

В маслинки глаз, потрогав ручки, ножки,

Почтенный старец помолчал немножко,

Но вот улыбка тронула уста,

И речь его была проникновенной:

– Герой великий порождён Алкменой!

Сильна его судьба, но не проста!

В ней восхождений горькие секреты

И гром побед (спасибо ей за это!)

В тех подвигах, которые свершит.

И, угасая в этой круговерти,

Герой достигнет вечного бессмертья,

Когда уже не правят Меч и Щит.

Внимая слову вещего провидца,

Помочь великим подвигам свершиться

Решил силён умом Амфитрион

И одарил дитя, как щедрой данью,

Всем тем, что шло во благо воспитанью,

Заботой окружив со всех сторон.

Ребёнок рос в своей здоровой силе,

Его всему старательно учили,

Чтоб он не смог к наукам охладеть,

Но самой замечательной наукой

Избрал Алкид борьбу, стрельбу из лука,

Умение оружием владеть.

И как тут Лин, Орфея брат, ни бился,

Но музыке малец не обучился,

А песни и кифару невзлюбил.

Однажды Лин задал ленивцу жару —

Тогда Алкид поднял свою кифару,

Учителя ударил и… убил.

Призвали в суд Алкида за убийство.

Он, выслушав судейских слов витийство,

Неспешных и тягучих, как нектар,

Ответил:

– Справедливейший из судей

Позволил не касаться дела сути,

Ударом отвечая на удар.

– И кто же он?

– Он – Радамант!

Не ждали

Такой осведомлённости и дали

Защите волю. Но Амфитрион,

Боясь, что это может повториться,

Отправил сам невольного убийцу

Пасти стада в лесистый Киферон.

3. Возвращение в Фивы

Возрос в лесах Алкид на вольной воле

Природы неотъемлемой частицей,

Могучим и выносливым, как дуб,

Ни страха не изведавший, ни боли,

Широк в плечах, умеющий сразиться,

И ко всему – прекрасен и не глуп.

Он выделялся ростом непомерным,

На голову, не менее, всех выше,

А силы, что невиданной была,

Десятерым хватило бы, наверно,

Чтобы пройти сражение и выжить,

Она бы и тогда не подвела.

В себя впитав бойцовскую науку,

Он жил борьбой, противников сминая,

Дивя того, кто это созерцал.

Искусно овладев копьём и луком,

Ходил на зверя, промахов не зная,

И Зевс, на землю глядя, восклицал:

– Вот это сын!.. Взгляни-ка, дочь, на братца!

(Афина, улыбаясь, вниз глядела)

Он победит тебя наверняка!..

– А мне давно с ним хочется подраться,

Да жаль, хотенье не дойдёт до дела,

Ведь он земной…

– Так это же – пока!

Люби его и помогай, как можешь,

Ему судьба нелёгкая досталась,

(Я знаю, за тобой, как за горой!),

Но и не балуй, чтобы чуял вожжи!..

Пусть вызывает гордость, а не жалость,

Мой сын, мой состоявшийся герой.

Таким Алкид и возвратился в Фивы,

В неугомонный семивратный город,

Что не похож на киферонский лес.

Он будто нёс себя неторопливо,

Как напоказ, как утоляя голод

Всех жаждущих невиданных чудес.

Дивило одеяние Алкида —

Подобие плаща из шкуры львицы,

Которую он выследил в горах.

Одних пугала рыжая хламида,

Другим давала повод поглумиться,

Забыв про уважение и страх.

Геракл её набрасывал на плечи,

А шкуру с бывшей головы звериной

Натягивал на голову, как шлем.

Четыре лапы, вытертых до плешин,

Завязками служили исполину,

Чтоб в зимний холод не было проблем.

Он палицу носил везде с собою,

Что ясенем звалась в немейской роще,

И, как железо, твёрдою была,

Чтоб с нею быть всегда готовым к бою:

Поднял – и бей врага, чего уж проще,

Вот только бы рука не подвела.

Но был и меч, подаренный Гермесом,

Ниспосланные щедрым Аполлоном

Серебряные стрелы, лук тугой,

Блестящий панцирь, кованный Гефестом,

Уют одежд, Афиной сотворённый,

Одел – и не захочется другой.

Но только лишь тогда свершилось диво,

В историю вошедшее преданьем,

Когда, хвалы не требуя взамен,

Освободил Алкид свой город Фивы

От непомерной ежегодной дани

Царю Эргину в город Охромен.

Когда Эргин метался, холодея,

Желая всё оставить неизменным,

Воителей проклятьем наградив,

Алкид ворвался в логово злодея,

Вменяя дань такую Охромену,

Что вдвое больше бывшей дани Фив.

Креонт, царь Фив, устроил пир горою,

Избавившись от мерзкого соседа,

Которого не смог он превозмочь,

Довольно щедро одарил героя

В честь этой замечательной победы

И отдал в жёны собственную дочь.

4. Месть

Казалось, Тюхэ, забывая обиды,

Лицом повернулась к герою Алкиду:

С любимой женою, прекрасной Мегарой,

Прослыли они замечательной парой,

В стараньях святых поднимавшей на ноги

Троих сыновей, что послали им боги.

А Гера молчала со взглядом потухшим —

Удачи героя травили ей душу,

И Фив ликованья хватило ей, чтобы

Опять воспылать ощущением злобы.

Зачем ей победа, лишившая веры?!

Чем лучше Алкиду, тем хуже для Геры.

Щемящую ненависть прячет царица,

В ней снова проснулось желанье сразиться,

Убить громовержца возросшего сына

(Желаемой смерти найдётся причина!),

А если опять не осилить ей это, —

Пусть изгнанным будет, пусть бродит по свету!

Не истинной силой, а силой коварства

Богиня нашла от печали лекарство,

Наслав на Алкида ужасные боли,

Лишившие разума, памяти, воли,

В припадке безумства он зло совершает —

Сынов и племянников жизни лишает.

Когда же прошло помраченье рассудка

И плакали люди надсадно и жутко,

Глубокая скорбь овладела Алкидом,

Он сам зарыдал по невольно убитым,

Несчастный, от скверны очистившись вскоре,

В священные Дельфы унёс своё горе,

Туда, где святилище сына Латоны,

Оракул, где можно взывать к Аполлону:

– Не волей своей заслужил порицанья!..

Пошли мне, как милость, твоё прорицанье!..

Наставь!.. Надоумь!.. Накажи меня строго,

Но только к добру укажи мне дорогу!

В одушевлённом таинствами храме

Алкид услышал, пифии устами

Вещает златокудрый Аполлон:

«Ступай в Тиринф к могилам спящих предков,

Двенадцать лет служи в старанье редком,

Являясь Эврисфею на поклон.

И не ищи подспорья в светлых ликах,

Свершишь двенадцать подвигов великих —

Бессмертным вознесёшься на Олимп!

С неоспоримой точностью провидца

Скажу, что в каждом подвиге таится

Удар судьбы, но он преодолим.

Ещё запомни, – пифия твердила, —

Твоё рожденье Гера не простила

Ни Зевсу, ни Алкмене, ни тебе.

Отныне ты – Геракл («гонимый Герой

И подвиги свершающий»), уверуй!

Забудь Алкида! Покорись судьбе!

Я всё сказал тебе, мой брат, что знаю,

Прости за то, что быстро умолкаю —

Минута предсказаний коротка!..»

Бог замолчал, и пифия иссякла,

А подвиги великого Геракла

Бессмертными пройдут через века.

Геракл. Римская копия с греческого оригинала II века до н. э.

5. Подвиги Геракла

Геракл поселился в Тиринфе, покоя

Не ведая в нём ни зимою, ни летом.

Он стал Эврисфею рабом и слугою,

Казалось, ничуть не жалея об этом.

А царь Эврисфей, восседавший в Микенах,

Был слаб и труслив, но лисицы хитрее:

Общался с героем, взобравшись на стену,

По делу в Тиринф отправляя Копрея.

Немейский лев (1-ый подвиг Геракла)

Геракл, желаньем подвигов горя,

Пред памятью родных благоговея,

Не долго ждал посланника царя,

Разумного и честного Копрея.

Тот оробел, но тут же, осмелев,

Поведал с простотою очевидной:

– Причиною всему – немейский лев,

Что порождён Пифоном и Ехидной.

Как будто бы всё вымерло окрест

Спокойнейшего города Немеи:

Бежало всё живое с этих мест,

Спасения от зверя не имея.

Его простым и смертным не свалить,

А ты бы смог, я сердцем это чую —

Прядёт Клото [9] на совесть жизни нить,

Вплетая щедро силу неземную.

Мойры – богини судьбы. Группа Дебе.

Убей злодея! Он живому враг,

Он смерть творит (а может смерти ищет),

Пусть пастухи стада пасут в горах

И люди возвращаются в жилища!

Оставив дом с предутренней зарёю,

Геракл спешил, как в марше боевом.

Быки в крови мерещились герою

И люди, пожираемые львом.

Он гнал себя: «Скорей!.. Скорей в Немею!..»,

Пот вытирая на большом челе.

Нет-нет! Не ради службы Эврисфею,

Покоя ради на святой земле.

И вот Немея!

– Где дорога в горы?

– За тем холмом, но лучше не ходи!..

А он шагает широко и споро —

И будто сердце рвётся из груди:

«Ус-петь! Ус-петь! Ско-рей! Ско-рей! – торопит, —

Не-то бе-ду соч-тёшь сво-ей ви-ной!»

И вот предгорья топтаные тропы

Остались у Геракла за спиной.

Он в полдень пожевал кусочек хлеба,

Вверх поглядел сквозь кружевной шатёр,

Где Гелиос почти что в центре неба

Лучи-мечи втыкает в шапки гор.

И снова в путь зовёт его силища,

Пещеры предстают его очам…

Ему найти бы только логовище,

Где льву-убийце спится по ночам.

Когда же солнце, как напившись зелья,

Клониться стало головой к земле,

Геракл набрёл на мрачное ущелье,

Что в ясный день покоилось во мгле.

Спустился вниз, не тратя ни минуты,

Нашёл дыры зияющий оскал —

И без причины понял почему-то,

Что, наконец, увидел, что искал.

Два выхода нашёл он в той пещере.

«Здесь будет нелегко осилить льва!..

Попробую сейчас захлопнуть «двери»,

Есть руки и, к тому же, голова!».

Спокоен был Геракл на удивленье…

И вот за камнем тянется рука…

«Как ты людей спасаешь от старенья,

Так я тебя спасу от сквозняка!»

Он завалил дыру в конце пещеры

Обломками обветренной скалы

И вверх взобрался, не теряя веры,

Что дело – на конце его стрелы.

Почти что смерклось. Птицы гнёзда ищут

(О мысль о доме, душу не трави!),

Страшилище явилось к логовищу,

Измазанное в глине и в крови.

Матёрый лев, немыслимо огромен,

Взлохмаченная грива до земли…

«Я знал, злодей, что ты не слишком скромен!..

И как… такое… выдумать смогли?!

Пришла, «собачка», к собственной берлоге?..

Набегалась, расплёвывая зло?..

Жаль, что сквозь темень не увидят боги,

Кому из нас сегодня повезло!»

Запела тетива струной упругой,

Волной качнуло тонкие стволы,

И унеслись к пещере друг за другом

Три Аполлоном дареных стрелы.

Геракл возликовал и крикнул звучно,

Он жаждал дыр в чудовищной спине,

Да только стрелы, хоть ложились кучно,

Скользнули, как по каменной стене.

Лев зарычал неистово и замер,

Хвостищем колотя свои бока,

Налившимися яростью глазами

Искал на ближнем взгорье смельчака.

Геракла заприметил и мгновенно

Присел на лапах, туго сжавшись в ком,

Оскалив пасть в потёках серой пены,

Взлетел к нему единственным прыжком.

Но бой с врагом Гераклу тешит душу,

Успей ударить – только и всего!

Льву палицу на голову обрушил

В секунду приземления его.

Упал злодей на неостывший камень.

И, не жалея мускулов и жил,

Герой Геракл могучими руками

Прижал его к земле – и задушил.

И снова в путь с убитым львом, в Микены,

Где, не желая в страхе помереть,

Царь Эврисфей, дрожа, залез на стену

И повелел ворота запереть.

Лернейская гидра (2-ой подвиг)

Итак, Геракл и цел, и жив

(Хвала и честь его удаче!),

Свой первый подвиг совершив,

Был тут же снова озадачен.

Как злой, горячий суховей,

Дохнуло горе, кровью рея,

И вновь отправил Эврисфей

К герою вестника Копрея.

Донёс Копрей, душой скорбя:

– Царь опечален! Да и сам я…

Есть снова дело для тебя.

– Что?.. Из огня, да сразу в пламя?!

Передохнуть бы пару дней,

Не то рука не будет верной!

– Не согласится Эврисфей.

Опять беда… Теперь под Лерной.

Там, сохраняя свой живот

В болотах, щелях и колодцах,

Презлое чудище живёт,

Лернейской гидрою зовётся.

В слепящем блеске чешуи

Всё издыхает: люди, кони…

Во всём – подобие змеи,

А сверху – головы драконьи.

Из девяти голов одна

Является неистребимой.

Та гидра злом наделена

Отцом и мамушкой любимой.

Её для горя (как и льва)

Пифон с Ехидной породили.

– А что ещё гласит молва?

– Что нам теперь не до идиллий:

На Аргос как затеет кросс

По дну пещер сырых и склизких,

Так у царя не хватит слёз

Родных оплакивать и близких.

– Ну, что ж, Копрей, пусть будет так!

Мы все на близких уповаем…

И в путь направился Геракл

С Ификла сыном – Иолаем.

Где колесницей, где пешком,

Шагая рядом с колесницей…

У Иолая в горле ком,

Но парню хочется сразиться.

– Гляди… Вода!..

– Окрестные болота…

Похоже, не найти во мраке брода.

– Гляди туда, и там блестит вода!..

Так скоро Лерна?

– Думаю, что да.

Прячь колесницу в близлежащей роще.

Сумеешь без меня?..

– Чего уж проще!

Найти скорей чудовище желая,

Геракл оставил тут же Иолая

И заспешил, не ведая преград.

Он брёл болотной жижей наугад,

Где дремлют склоны, зубы – скалы щеря,

Где может гидра прятаться в пещере.

Когда восток зарницей заалел

И он желанный сон преодолел,

На камне сидя вымокшим, усталым,

Услышал, что вблизи заклокотало,

Забулькало, забилось в темноте,

Как будто палкой били по воде.

Он лёг на стылый камень, мокрый, липкий,

Подумал о себе: «Герой великий!..

От жабы мерзкой спрятался в кусты,

Спасаясь под покровом темноты.

Иди и бей могучим кулаком

Кишащий злыми головами ком!

Чего лежишь, собою камень грея?!»

Но кто-то молвил голосом Копрея:

– Ты душу сам себе не береди,

Пока не светит солнце – уходи!

А заблестит под солнцем чешуя,

В тлен превращая льва и соловья,

Так гидра (злому миру на потеху)

Оставит от тебя одни доспехи!

И на восток взглянув, Геракл могучий

Увидел, что спасительные тучи

Уже впитали первые лучи,

И стало так обидно, хоть кричи.

Но вдруг увидел, утверждаясь в вере,

Как плавно направляется к пещере

Неровное лохматое пятно

И в зев её вползает, как в окно.

Подумал, поднимая с камня тело:

«Ты спать на радость людям захотела,

Предоставляя право победить

Уставшему в бессоннице бродить».

Он сам вздремнул, собрал сушняк в лесу,

Сбивая телом стылую росу.

Под треск и гоготание костра

Пришла надежда, радости сестра.

Герой, каливший стрелы добела,

Махнул рукой – была иль не была!

Всю ненависть вложил в свои слова,

Пока стрелу тянула тетива:

– Проснись, поганка! Времени в обрез!

Прими на завтрак мой деликатес!

И эхо повторило много раз

Обрывки слов, звучавших, как приказ.

Проснулась гидра в силу громких слов,

И девять злых, пугающих голов,

Гераклу обещая кучу бед,

Под солнцем жмурясь, выползли на свет.

Когда же тетива струной запела,

Калёные выталкивая стрелы,

Летящие со свистом чередой,

И гидра в ранах скрылась под водой,

Геракл, глядевший на пещеры лаз,

Не отводя своих прекрасных глаз,

Поверил, наконец, вздохнув устало,

Что подвига свидетельства не стало,

И сказывай, не сказывай про то,

А подвиг без свидетельства – ничто!

Он прочь ушёл, с досады багровея,

Ругая и себя, и Эврисфея.

«Нет подвига… Но, вправду – был таков!..»

Геракл сделал несколько шагов

И тут же понял, что ушёл напрасно,

Увидев то, что было так ужасно!..

В сверкнувших молнией крутых изломах тела

Разгневанная гидра подлетела,

И, опершись на мускулистый хвост

(Ей неудобен был Гераклов рост),

Злодейка изготовилась к атаке,

Желая победить в кровавой драке.

Не различая в ней живот и спину,

Геракл ударил в тела середину,

И палица, нарушив тишину,

Скользнула, как по мокрому бревну.

Поняв, что гидру не проймёшь ударом,

Он, дабы время не потратить даром,

Подпрыгнул вверх, как птица на крыле,

Всем весом пригвоздив её к земле.

В бездействии глухом побыв немного,

Она хвостом ему стянула ноги

И, проявив немыслимую прыть,

Геракла норовила повалить:

Толкала, била, дёргала со зла,

Но он стоял надёжно, как скала!

И мерзкое свидетельство живое

Кусаться стало каждой головою

Из девяти целёхоньких голов.

Он палицей взмахнул без лишних слов —

Удар!.. И головы одной не стало,

Но две на том же месте отрастало!

В ответ на все Геракловы удары

Из рваных шей опять рождались пары

Огромных, злобой дышащих голов,

Герою руки искусавших в кровь.

Как силою его пренебрегли —

Он молотил их, а они росли!..

К тому же гидра кликнула подмогу —

Верзила-рак герою впился в ногу,

Клешнями непомерными сверля,

Как будто шевелиться не веля.

Устал Геракл! Но, победить желая,

Себе в подмогу кликнул Иолая.

Примчался Иолай:

– Вот это дра-а-ка!..

И камнем сбил с ноги героя рака,

Разгрёб костёр, калёной головешкой

Поджёг деревья, крикнул:

– Бей!.. Не мешкай!

И бил Геракл (куда усталость делась?),

Рука его, как мельница вертелась,

А Иолай, на выдумки хитёр,

Часть рощи ближней превратил в костёр

И жёг концом пылающих стволов

Те шеи, что остались без голов.

И вот одна осталась голова,

Но гидра, что была ещё жива,

В неистовстве вошла в такую ярость,

Что сам Геракл от смерти был на малость!

Ударил всё же силою инертной:

– Она была… последней… и бессмертной…

Бессмертной голове глаза закрыли,

На глубину немалую зарыли,

А чтоб она не выбралась на свет,

Не натворила много новых бед,

Герой её оставил на колу

И навалил громадную скалу.

Затем рассёк проклятой гидры тело

И в желчь, что с ядом, погружая стрелы,

Смерть приручил и уложил в колчан,

Забыв про боль неизлечимых ран,

Что человека делает несчастным,

Про то, что сам он может быть причастным

К подобному, хоть сам и сотворил

Деяние без прав и без мерил.

У сына Зевса сила не иссякла —

Всем ведомо о подвиге Геракла!

И только царь, тщедушный Эврисфей,

Боясь героя, не щадит, не славит,

А понукает, как конём, и правит

(Всё чаще – не туда!):

– Ступай, Копрей!..

Скажи Гераклу, нечего гордиться!..

Пусть чистит перья стимфалийской птице!

Стимфалийские птицы (Третий подвиг)

В Аркадию направился Геракл,

Как царь велел: под городом Стимфалом

Злодейки-птицы повалили валом

Неведомо с каких краёв, и так

Они всему живому досадили,

Когда почти в пустыню обратили

Цветущий край и мирный быт людей,

Пасущих там быков и лошадей.

У этих птиц, невиданных на свете,

В груди не песня – злоба клокотала.

Их клювы были кованы из меди

И когти из такого же металла.

Повадки птиц страшили всё живое,

Спасало только небо грозовое

Да ночи мрак (до утренних зарниц),

Что укрощали стимфалийских птиц.

Но самым страшным были перья птицы

Из твёрдой бронзы – тяжелы и крепки —

Когда роняли их на стимфалийцев,

Леса и рощи превращались в щепки.

Тогда кричали птицы оголтело

И перья-стрелы прошивали тело

Несчастных жертв, что падали, и тут же

В Аида царство уносились души.

Когда Геракл, глазам своим не веря,

Глядел вокруг, от злости багровея,

Не обнаружив ни людей, ни зверя,

Он тут же с грустью вспомнил Эврисфея:

«Прости мне, царь, столь быстрое решенье,

Но в этот раз я обойду сраженье.

Нет, я не трус!.. И сила не иссякла —

Здесь быть не может подвига Геракла!»

И в этот миг почувствовал герой,

Как будто кто-то дланью тронул спину,

И обомлел, увидев пред собой

Воительницу гордую, Афину.

– Богиня!..

– Не богиня, а сестра!

Не евши бродишь с самого утра!

От этого и мысли оскудели!

Раскис!.. А ты каков на самом деле???

Надёжен и умён!.. Силён, как бык!..

Сдаёшься, будто к славе не привык…

Афина брата с нежностью журила,

Как самая обычная сестра:

– Не паникуй! Чини свои ветрила —

И снова в путь! Немедленно, с утра!

И, если честно, есть на то причина…

Из глиняного древнего кувшина

Струился мятой пахнущий нектар.

Геракл подумал: «Вот он, божий дар…»

Афина и Геракл, Роспись донышка килика. Около 480 г. до н. э.

– Ты пей и слушай, всё запоминая:

Сражаться надо, а не падать ниц!

Да! Будет битва, но совсем иная,

И ты осилишь стимфалийских птиц!

Я принесла тимпаны от Гефеста

– Сам выковал– и укажу то место,

Где птицы эти ночью в гнёздах спят

(Ведь я тебе сестра, а ты мне брат!).

Гляди на холм, что вздыбился над лесом, —

Вот то и есть кровавой битвы поле! —

Геракл молчал и слушал с интересом,

Подпитывая мускулы и волю.

– Взойдёшь на холм с зарёю ранним – рано,

Ударишь в эти медные тимпаны,

Спугнёшь, как громом, злую птичью рать —

И сможешь, как цыплят, перестрелять.

Всё так и было. Встал Геракл чуть свет

Во весь свой рост на меченом холме,

Вскричав: «На кучу бед – один ответ!»,

В тимпаны бил, как не в своём уме,

А так как был он силою неплох,

Казалось, мир от грохота оглох,

Качнулись в небе гроздья блеклых звёзд,

И птицы в гневе выбрались из гнёзд.

Они кричали сонно и устало,

Выискивая в зарослях врагов,

Геракл глядел на отблески металла

И ненависть рекой из берегов

Вниз изливалась, погасив неверье,

Туда, где птицы сбрасывали перья

На собственных беспомощных птенцов,

Что в мир теней ушли, в конце концов.

Он тут же бросил в сторону тимпаны

И натянул тугую тетиву —

И стрелы рьяно наносили раны,

И птицы с криком падали в траву.

А те, что оставались в здравом теле,

На Понт Эвксинский [10] в страхе улетели,

Оставив Грецию в покое. А герой

Испил росы и двинулся домой.

Керинейская лань (Четвёртый подвиг)

Бесспорно, ведал Эврисфей,

Что лань, которой нет резвей,

Давно в Аркадии жила,

Творя недобрые дела,

Сады, поля опустошая,

Лишая землю урожая.

Он знал прекрасно и о том,

(Не мудрено – он был царём!),

Что эту лань при всём сознанье

Послала людям в наказанье

Особа, хрупкая на вид,

В которой власть и сила спит.

Богиня эта – дочь Латоны,

Сестра родная Аполлона,

Так своенравна и горда,

Что не прощает никогда,

Лицом не подавая виду,

Не то что явную обиду,

А тень намёка на неё.

И предвкушение своё

Великой стычки созерцанья,

Той, где оружия бряцанья

И быть не может, Эврисфей

Ускорил выдумкой своей.

«Задача будет непростая!..»

К герою ненависть питая,

Призвал посланника:

– Копрей!..

Ступай к Гераклу, да скорей!..

Пусть эту лань, что беды правит,

Ко мне целёхонькой доставит.

Артемида с ланью. С античной статуи. Париж, Лувр.

Геракл, надеждами согрет,

Выходит из дому чуть свет,

Спешит, усталости не зная,

Туда, где носится, сминая

Едва созревший урожай,

Лань нерадивая.

«Решай,

Геракл, прикрывшийся туманом,

Осилишь лаской иль обманом

Как вихрь несущуюся лань,

Но только стрелами не рань!..»

– Ах, друг Копрей, я помню это!..

Впервые ль царь даёт запреты?!

Уж как-нибудь подстерегу,

Глядишь, поймаю на бегу,

Потратив день иль пару дней…

А царь есть царь – ему видней!

И вот, когда устали ноги,

Геракл на камень при дороге

Сел поудобнее, зевнул,

Кулак под щёку – и уснул.

Тук – тук!.. Тук – тук!..

Герой проснулся —

Сидел, как пень, не шелохнулся!..

Он чётко видел под луной

Деянье лани озорной:

Воткнёт рога, хвостом помашет —

И будто плугом землю вспашет,

За бороздою борозда,

Прошлась – и вот она, беда!

Нет и следа от урожая.

«Да ты затейница большая!..»

Ах, эта каверзная лань!..

Как ни суди и как ни глянь —

Вся красоты необычайной.

Взглянул – и понял: не случайно

Она явилась – не сама! —

Пустыми делать закрома

Несчастным людям. Кто-то правит

Такой косулею!.. И давит

Тоска глядящего: вот-вот

Ей чей-то меч вскроит живот!..

Рога – из золота литого

(Отлил, приставил – и готово),

А ноги – медные! Тук-тук!.. —

Неповторимый мерный стук.

– Иди сюда!.. Ко мне, глупышка!..

Иди, не бойся! Ты уж слишком

Старалась полюшко зело

Всё за ночь выбрить наголо!

Оставь своё плохое дело!

Но лань стрелою улетела,

Сверкнули золото и медь,

Геракл – за ней: «Поймать!.. Успеть!..»

Немало выпало хлопот

Гераклу в суете житейской,

Не день, не два, а целый год

Он шёл за ланью керинейской.

Не выбирал прямых дорог,

Боялся упустить из виду.

Неумолимый грозный рок

Как будто вытравил обиду.

Герой, преследовавший лань,

Всё ловко повторял и споро:

Ломился с хрустом сквозь елань,

Перебирался через горы,

Равниной шёл, прибавив шаг,

Переплывал шальные реки

И даже пропасть, как овраг,

Никем не хоженый от веку,

Прыжком осиливал в ночи,

Сползал на каменные плиты!..

Но больно было, хоть кричи,

Когда терял её из виду.

Таким насытившийся всласть,

Он битву выбрал бы скорее!

А лань невидимая страсть

Несла в страну гипербореев [11] .

Она Геракла привела

Туда, где родина Латоны,

Где Зевсом зачата была

Жизнь Артемиды с Аполлоном.

Был шагом пройден полукруг

И обозначен миг покоя,

Но вот рывок, теперь – на юг!..

Геракл с протянутой рукою

Вперёд подался, обомлев,

Казалось, кровь застыла в жилах.

«Уж лучше бы немейский лев,

Так всё бы палица решила!!.»

И вновь погоня в дождь и в град,

Когда не всё бывает гладко,

Преодоление преград

В обратном бывшему порядке.

Вновь осыпь каменной плиты,

А дальше пропасть, реки, горы…

Елань, овраги и кусты…

Предгорья лес и берег моря…

Знакомый город под горой,

Поляна асфоделов [12] бледных…

Но лишь в Аркадии герой

Услышал стук копытец медных.

Смахнул устало пот с лица

И вывод сделал баспристрастный:

«Чем этот ужас без конца,

Не лучше ли конец ужасный?»

И был конец довольно прост:

Душа героя лань простила,

Но тетива стрелу за хвост

К себе настойчиво тащила.

И звонкой песнь её была,

Когда, карая недотрогу,

Взметнулась лёгкая стрела

И, медь пронзив, воткнулась в ногу.

– Не по душе мне самому,

Уж ты поверь, такие меры,

Да только я теперь не йму

К тебе ни жалости, ни веры.

Ты взглядом сердце мне не рань,

Лежи себе и слушай речи! —

Погладил нежно, поднял лань

И положил себе на плечи.

Он шёл извилистой тропой

Сквозь сонный лес, плющом обвитый,

Когда увидел пред собой

Разгневанную Артемиду.

– Зачем пришёл туда, где я,

Собой недоброе вещая?!

Ты что, не знал, что лань – моя?..

Что я обиды не прощаю?..

А может быть ты зря винил

И зря испортил лани ногу,

От громкой славы возомнив,

Что ты могущественней бога???

Смиренно голову склонив,

Геракл ответил мирным тоном:

– Прошу, поспешно не вини,

О дочь великая Латоны!

Глупа мирская суета,

Но чту покой любого края,

А небожителей всегда

С благоговением взираю.

И жертвы приношу богам

По воле разума и сердца,

Хотя ты знаешь, что и сам

Являюсь сыном громовержца.

А лань твою, быть может, зря

Выслеживал и ранил в ногу,

Но это был приказ царя —

Служить ему велели боги!

– Ты речь держал, как по весне

Зерном отборным поле сеял…

– Я виноват – простишь ли мне?..

– Прощу! Тебя!.. Не Эврисфея!

– —

Когда Геракл вошёл в Микены

Под ликование народа,

Царь Эврисфей взошёл на стену,

Но повелел открыть ворота.

Эриманфский кабан и битва с кентаврами (Пятый подвиг)

Не долго вспоминать пришлось герою

Бега за медноногою прыгуньей —

Опять Копрей явился с порученьем

Донесть, что вновь царём предрешена

Геракла схватка под седой горою:

Чтоб глас просящих не остался втуне,

Там, подтверждая царские реченья,

Силач убьёт злодея – кабана.

Кабан тот был чудовищно огромен

И силой наделён необычайной,

Жил на горе, где снег одел вершину,

Да что-то зачастил спускаться вниз.

И был прискорбен миг и час неровен

Для тех, кто с горем встретился случайно

В окрестностях, опустошённых свином,

И в городе с названием Псофис.

Свирепствуя, пролил немало крови

Страшенный вепрь, невиданный веками,

Живущий злодеяньем неприкрытым,

Не ведая и сам, за что карал.

Не разбираясь, люди иль коровы,

Всех убивал огромными клыками,

И, наступив литым своим копытом,

Рвал на куски и тут же пожирал.

Гора, где обитал кабан-убийца,

Издревле называлась Эриманфом.

«Не близок путь… Нелёгкая дорога…

Придётся отдохнуть на полпути.

И ничего со мною не случится!

А если доведётся быть приманкой,

Так пусть кабан потужит, что до срока

Дремавшего Таната разбудил».

Спешил Геракл своим широким шагом

Преодолеть глухое расстоянье —

Дорогой, что была пуста и гола,

Без спутника не весело идти!

Сбежал в низину и пошёл оврагом,

Где камни улеглись, как изваянья.

«Не навестить ли мне кентавра Фола,

Тем более, что это по пути!»

Кентавр с почётом принял сына Зевса:

– Входи, Геракл! Твой лик дарует радость!

Забыл меня!..

– Не может быть забытым,

Кто мудростью великой наделён!

– Я думал о тебе. Куда ты делся,

Как только зрелость вытеснила младость?

Кентавр от счастья волю дал копытам,

На гостя глядя с четырёх сторон.

– Мы в честь твою сегодня пир устроим

(Явился ты – и это ль не причина?),

Хорошей дружбе не помеха время,

Хоть в небе, хоть в пещере у меня!..

А коль уж пир, так быть ему горою

Главою с эриманфскую вершину!..

Венками из плюща украсив темя,

Расположились прямо у огня.

Хозяин притащил сосуд огромный,

Чтобы получше угостить героя,

И разнеслось по всем другим пещерам

Благоуханье дивного вина.

Кентавры злились (мол, не слишком скромный!),

Собрата своего за дерзость кроя,

Копытами стучали, зубы щеря,

Боясь, что Фол осушит всё до дна.

Вино являлось общим достояньем —

Принадлежало всем, не только Фолу.

И вот кентавры бросились к жилищу,

Мудрейшему расправою грозя.

Геракл, вскочивший с ложа возлежанья,

Не опустил от страха руки долу,

Он, головни хватая из кострища,

Бросал на них, пугая и разя.

А те, чтобы избегнуть наказанья,

Назад бежали, проклиная Фола,

И стрелы, что напитанные ядом

Лернейской гидры, настигали их.

И было страшным это истязанье,

Похожее на праздник произвола,

И Фол в молчанье провожал их взглядом,

Жалея соплеменников своих.

Герой преследовал кентавров до Малеи,

Недобрых, жадных, злобой обуянных.

Он мог давно махнуть на них рукою,

Но будет ли прощён бедняга Фол?..

За друга своего душой болея,

Под крышею небес обетованных

Геракл не сможет ощутить покоя,

В ход не пустив свой ясеневый ствол.

Но вот куда-то делись вражьи спины,

И топот ног уже не ловит ухо,

Хоть эти полулюди – полукони

Сквозь землю провалиться не могли!

И тут овраг, что вывел на долину,

Вернул Гераклу сразу бодрость духа —

Увидев скалы, вспомнил о Хироне:

«Так вот куда вы шкуры унесли!..»

Кентавр Хирон – умнейший из кентавров —

С героями был честен и с богами.

Геракл давно любил его как друга,

Да повидаться было недосуг…

И дверь пещеры, рухнув от ударов,

Как хворост захрустела под ногами,

И вот стрела уже сорвалась с лука —

И громко вскрикнул… Нет, не враг… а друг!..

Стреле, впитавшей яд проклятой гидры,

Что друг, что враг! Зачем ей знать об этом?..

Она творит расправу, как умеет,

Поверженным раздаривая смерть,

И быть не может умной или хитрой,

Ей просто дух щажения неведом,

Она на это права не имеет,

Да ей его и незачем иметь.

Великой скорбью был стрелок охвачен,

Как только усмотрел, кого он ранил,

Рванул стрелу, пронзившую колено,

Во всю длину вогнал её в песок.

В желании, что чаяния паче,

Спешит скорей омыть кентавру рану,

Хоть знает, что Хирон подвергнут тлену

И смерть к победе сделала бросок.

Всё понял и Хирон, прощая друга,

Он знал, какие стрелы у Геракла

(Об их разящей силе смертоносной

Заговорила Греция), и вот —

Воочию увидел!.. Боль разлуки

Затмила мир, как будто жизнь иссякла

(Впоследствии кентавр от боли грозной

По воле собственной к Аиду отойдёт).

Ушёл герой в невиданной печали

К манящему вершиной Эриманфу.

В густом лесу страшилище увидел

И зычным голосом погнал из чащи прочь.

Бежать за ним стволы и пни мешали,

И сучья рвали тело… Спозаранку

Всегда идут в зелёную обитель,

А он, виной гонимый, вышел в ночь.

И долгим было самоистязанье

В луны лучах подслеповато-скудных,

И непонятным – кто кого мордует,

К заснеженной вершине волоча?..

И горе, помутившее сознанье,

И бег минут удушливых и нудных,

И злоба ветра, что с вершины дует,

Велели не бояться секача.

Манили ввысь обветренные скалы,

Толкали вниз окатыши обломков,

Спасала осыпь на местах падений,

Где кабана преследовал Геракл,

И наконец-то утро воссияло.

– Передохни… А я сплету постромки

(Не похудеешь от моих радений),

Мне надо обуздать тебя. Но как?!

Он встал над бездной, на скалу похожий,

В бока упёр изодранные руки

И, поощряя собственные мысли,

Направил взор к нехоженым снегам:

– Не радость ли вещаешь, день погожий,

Венец удач опять вернув на круги?..

Слова в хрустальном воздухе повисли

И яркий луч упал к его ногам.

И мысли тут же выдали решенье:

«Гони его туда, где снег глубокий!

Ты рассмотри чудовище получше:

Огромен, как валун, о ноги – где???

Не убивай (не будет прегрешенья!),

Пускай ещё подышит толстобокий,

В снегах увязнет – так сожми покруче

И так свяжи, чтоб мордой не вертел

И не извёл труды твои, резвея —

Всё в мире этом знает жизни цену!

Всё холодеет, не желая краха,

До болей, что под ложечкой сосут!..»

…И всё свершилось. Было Эврисфею

Не до того, чтобы всходить на стену,

Он растерялся и, дрожа от страха,

Себя запрятал в бронзовый сосуд.

Геракл показывает Эврисфею эриманфского вепря.

С античной помпейской живописи.

Скотный двор царя Авгия (шестой подвиг)

Царь, не прощая вольности герою,

Что заявился с вепрем Эриманфским,

А не убил его ещё в горах,

Отмщенья жаждал: «Я тебе подстрою!..

Дай только осмотреться мало-мальски,

Заклятый мой, хранимый небом враг!»

Он, наконец, дошёл до изощренья,

Тупым и мерзким будучи по сути,

И в собственных глазах своих возрос:

– Неси, Копрей, Гераклу повеленье:

Чтоб дольше помнил, что с царём не шутят,

Велю таскать лопатою навоз!

И объясни: чтоб делать это дело,

Доспехов и оружия не надо

(Кабы не вонь – была бы благодать!),

Там скотный двор, где спросу нет на стрелы,

Не чтят героев, не суют награды…

А палица нужна – быков гонять!

Ушёл Геракл печальным в путь далёкий,

Молчит, как тень, не видит встречных лики:

«Такая блажь – да в голову царю?!.»

И будто слышит: «Сын мой ясноокий!

Свершишь двенадцать подвигов великих —

К себе возьму, бессмертьем одарю!»

И вот Элида. Царь-красавец Авгий,

Сын Гелиоса, лаской бога солнца

Избалован, богатством одарён.

Не любит спешки, не выносит давки,

Не хочет знать (ну, хоть умом ты тронься!),

Что в веденье его не только трон.

У Авгия в числе богатств несметных

Стада быков отменных, круторогих,

Породистых, которым нет цены:

В две сотни – стадо из пурпурноцветных,

В три сотни – стадо белоснежноногих,

А вот двенадцать – те посвящены

Отцу, что обитает в синь-лазури,

Которые и летом, и зимою

Белым-белы, как стая лебедей.

И бык один – единственный (не в шкуре —

В лучей сиянье) плыл звездой немою,

Ошеломляя поступью своей.

Стадам на травах Греция дивилась.

Кто шёл, кто ехал – не сводили очи

С быков, бродивших у отрогов гор.

И суть беды, что исподволь явилась,

Царь не учуял, властью озабочен —

И весь погряз в навозе скотный двор.

Заплакал Авгий от беды великой,

Когда тягучий рёв быков услышал,

Вернувшихся к зиме на скотный двор:

– О Гелиос, отец мой ясноликий!..

Бог солнца глянул – и поднялся выше,

И виден был в глазах его укор.

Но вот гремят сандалии Геракла.

– Я обошёл твой скотный двор, светлейший!

Позволь сказать мне без обиняков:

Мне надо день, чтоб эта грязь иссякла,

Но стоить будет труд мой нашумевший

Десятой доли всех твоих быков.

– Сам Зевс тебя послал, великий воин!

Меня не устрашит такая плата,

Но только ты спаси мой скотный двор,

Да будет труд твой чести удостоен!

Все знают, что быки – моя отрада,

Я принимаю этот уговор!

Ушёл Геракл, за дело взявшись тут же:

Он спешно проломал дыру большую

В стене, что окружала скотный двор,

И, обойдя строение снаружи,

Напротив сделал точно же такую —

И свежий ветер, налетевший с гор,

Сквозным порывом выдавил, как пробку,

Застойный смрад. «Ну вот!.. Дышать вольнее,

Считай, что я уже на полпути,

Осталось эту грязную коробку

Отмыть водой Алфея и Пенея,

А значит – реки надо подвести».

Всё сделал, как решил: потоком бурным

Вода двух русел ринулась к проёму

И тут же, всё смывая на пути,

Неслась, спешила с грохотом бравурным

К зияющему дальнему пролому,

Чтоб выход полноводию найти.

Герой смотрел и думал: «Вот силища!..

Не то, что я… Впитать бы эту волю

К победе, самовластию, борьбе!..

Спасение находит тот, кто ищет,

Рук не щадя, не замечая боли,

Упрямый и уверенный в себе».

Под вечер, заложив стены проломы,

Он к Авгию отправился за платой,

Но царь не дал десятой доли стад,

Хоть обещал. Он, жадностью ведомый,

Велел героя не пускать в палаты,

И тот ни с чем отправился назад,

Но знал, что не простит царю Элиды

Его беспрецедентного обмана,

Поступка, недостойного царя.

Спешил в Тиринф, и горечь злой обиды

Сжигала грудь, как будто ныла рана.

«Не взял с собой оружия… А зря!»

Эпилог

Элиды «кормчий» был, как прежде, жив,

Судил и правил, телом здоровея.

Геракл, двенадцать подвигов свершив,

Не слыл уже слугою Эврисфея.

С надёжным войском шёл теперь герой

Туда, где был униженным когда-то,

Убить врага отравленной стрелой,

Кривой душою одарив Таната.

Над Авгием зависла смерти тень —

На выручку спешили доброхоты,

И страшен был отмщенья жданный день,

Хоть боль обиды высушили годы.

Кровавой схваткой всё предрешено,

Где люди людям – просто вражья стая.

Стрела Геракла, ведомо давно,

Карает смертью, промахов не зная.

Элиду возложив к своим ногам,

Геракл увидел радость в смуглых ликах,

И жертвы, принесённые богам,

Невиданными были для великих.

Оливами равнину обсадив,

Назвал священной, посвятив Афине,

В честь бога Зевса игры [13] учредил —

Зовутся Олимпийскими и ныне.

Критский бык (седьмой подвиг)

Оставив дом ни свет и ни заря,

Багаж нехитрый водрузив на спину,

Герой – невольник Грецию покинул

По прихоти зловредного царя.

Из слухов, что ползли издалека,

Царь выбрал те, что для него бесценны:

«Теперь-то ты попляшешь, сын Алкмены,

Пока поймаешь критского быка!..»

На остров Крит отправил Посейдон

Царю быка для жертвоприношенья,

Царь Минос предпочёл своё решенье,

Жестокой ссоре задавая тон.

«С какой я стати буду приносить

Быка, что дарен мне, кому-то в жертву?!»

Он долго любовался мягкой шерстью,

Погладив холку, дал воды испить.

«Ты не погибнешь – будешь мне усладой!»

И, не нарушив жертвенный закон,

Царь подменил быка своим быком,

И сам отвёл подаренного в стадо.

Когда о смертных ведомо богам,

Их голосу не внять – себе дороже!

Они карают (и как можно строже),

Причислив тут же неслухов к врагам.

И с Миносом так сделал царь морской —

Он бешенство наслал на свой подарок.

Бык, почерневший, как свечной огарок,

По острову носился день-деньской.

Покой там людям только ночью снился:

Взбешённый бык всё рушил на пути.

– Владыка моря, – царь вскричал, – прости!..

А Посейдон смеялся и глумился.

Геракл поймал и укротил быка —

Сказать легко, да трудно было сделать!

Герой, не чуя собственного тела,

По острову носился, и рука

Сама не раз тянулась за стрелою,

Но будто останавливал – «Не смей!» —

Ехидный, надоевший Эврисфей,

Путь заслоняя царскою полою.

Геракл тут же приходил в себя,

Отдёргивая от колчана руку,

Летел вперёд по замкнутому кругу,

Забыв про смерть и сам, как бык, сопя.

Когда столкнулись два могучих тела,

Ослеплены невиданной борьбой,

Победу оставляя за собой,

Герой покончил с половиной дела.

Путь морем (с Крита на Пелопоннес)

Предстал другой нелёгкой половиной:

Управится ли с бешеной скотиной,

Что может придавить его, как пресс?

Но тело укрощённого быка

Качнулось у героя под ногами,

И он забыл, манимый берегами

Любимой Греции, недавнего врага.

Спокойно лёг спиной на бычью спину

И плыл, упрямо глядя в небеса,

Желая видеть добрые глаза

Воительницы и сестры Афины.

Благополучно завершив свой путь,

Геракл был счастлив, что избегнул горя,

Но сдрейфил царь:

– Скотинка – бога моря…

Пусть лучше убежит… куда-нибудь!

Бык вздрогнул и по-новому воскрес

Таким, как был – в разумной гордой силе,

Подняв рога, что облако пронзили,

Понёсся через весь Пелопоннес!..

Блистая красотой, учуяв волю,

Достиг он Аттики, где встреченный Тесей,

Герой Афин, собравшись силой всей,

Убил быка на Марафонском поле.

Кони Диомеда (восьмой подвиг)

Опять к Гераклу царь послал Копрея:

– Скажи, что рано праздновать победу,

Пусть времени не тратит, а скорее

Во Фракию несётся к Диомеду!

Там, говорят, невиданные кони,

Но к бистонам [14] нога моя не ступит,

И коль Геракл гривастых не угонит,

Не выпросит, так пусть за деньги купит!

Во Фракии и вправду были кони,

Что красоты невиданной и силы,

Прикованы к недвижимой препоне

Лишь потому, что путы разносили,

Копытами вытаптывали ямы,

Под утро в стойлах жадно пили воду,

И, лязгая железными цепями,

Со ржанием просились на свободу.

Царь Диомед, как туча грозовая,

Гремел на них своим могучим басом,

Коням на корм привычно отдавая

Живое человеческое мясо.

Всё делал просто, не болея сердцем,

Из истины не делая секрета,

И кони поедали чужеземцев,

Что попадали в город Диомеда.

Геракл, собравший спутников надёжных,

Конями завладев, повёл их к морю,

Услышал топот – меч оставил ножны

И в лук стрела отправилась, не споря.

Коней охрану поручив Абдеру,

Гермеса сыну, в бой вступил с врагами:

– Смелее, братцы! Не теряйте веру —

Победа будет всё равно за нами!

Был Диомед наказан полной мерой

За то, что смерти предавал собрата,

А кони, растерзавшие Абдера,

Глядели на Геракла виновато.

И в этот день корабль не вышел в море:

Не пряча слёз, оплакивали друга.

Такое неожиданное горе

Их пеленало болью слишком туго.

Деревья молча для костра валили,

В Аида царство провожая душу,

И вырос холм высокий на могиле,

Который с моря виден всем и с суши.

Был ночи мрак не раз рыданьем вспорот,

И вся земля от пепла стала серой,

С могилой рядом основали город,

Что в честь Абдера назван был Абдерой.

Коней же Диомеда к Эврисфею

Привёл Геракл, снедаемый печалью,

А тот велел их выпустить скорее,

Как будто ничего не замечая.

Герой молчал, ушам своим не веря,

Готов уже на всём поставить точку!..

А дикие прожорливые звери

В горах коней делили на кусочки.

Пояс Ипполиты (девятый подвиг)

1

Явился смурым вестник в дом Геракла.

– Прости, – сказал, – царя за сумасбродство,

Иначе прихоть эту не назвать,

А заодно – меня, что в роли тягла

Тащу к тебе души его уродство,

Уж лучше бы ходить на вражью рать!

Царь повелел идти на Фемискиру,

Могучую столицу амазонок,

И хоть добром, хоть всё спалив дотла,

Иль предпочтя сраженью пир да лиру,

Обезоружить этих ветрогонок,

Чтобы сама царица отдала

Тот пояс, что дарован ей Аресом.

Царице Ипполите бог сражений

Потворствовал, не пряча хищный взгляд.

Дар принимала не без интереса:

Не символом особых отношений,

А знаком власти, где Арес – как брат.

Тот пояс затянув на стане тонком,

Она блистала, как заправский воин,

Кровавой вишни на снегу видней.

И Фемискиры главной амазонкой

Её считали боги и герои,

А смертные завидовали ей!

И вместе с ними – юная Адмета,

Дочь Эврисфея. Хитростью и лаской

(Не зря у Геры жрицею была)

Отца одолевала: – Сделай это!..

Добудь мне Ипполиты опояску!..

Но царь был неприступен, как скала.

С восходом солнца к батюшке родному

Взывала дочь, отбросив покрывало:

– Хочу я этот пояс, хоть убей!..

Такое было, хоть беги из дому,

Когда жена Адмете подпевала!..

И вспомнил о Геракле Эврисфей.

2

Для сына Зевса не было преград,

А гром сражений был ему по нраву.

Собрав немногочисленный отряд,

Из воинов, давно познавших славу,

Повёл их морем, ублажив богов

Потоком слов и жертвоприношеньем,

Хоть ведал, что победа над врагом

Всегда бывает битвы отраженьем.

Пути такому не было предтечь.

Под звон металла, что остёр и тонок,

Весь Понт Эвксинский надо пересечь

И упереться в землю амазонок.

Но вот пристали к острову Парос,

Где Минос, критский царь, держал у власти

Своих сынов. Дворец, что в скалы врос,

Паросцам приносил одни несчастья.

Гераклу тоже здесь не повезло:

Отродья Миноса убили двух героев —

Желая отомстить за это зло,

Увяз в войне, далёкий путь расстроив.

Он множество паросцев перебил,

Других же осадил, загнав за стены,

Пока от них посол не возопил:

– Возьмите наших вместо убиенных!..

И тут же наступила тишина,

Хоть песнь мечей в ушах ещё звенела.

Геракл, не вопрошая имена,

Взял внуков Миноса (Алкея и Сфенела).

3

Приплыли в Мизию. К царю явились Лику

С богатыми дарами, как и встарь.

Гостей встречая в почестях великих,

Очаровал мужей радушный царь.

Но вот смешался пир от зычных криков,

Запели трубы, зазвенел металл —

Войною шёл на Лика царь бебриков!

Геракл, как будто он того и ждал,

Поднял отряд хозяину в защиту

И Лика заслонил своей спиной,

Всё царство не желая дать в обиду,

Бебрикам показал блестящий бой,

Разбив их начисто. И стал лицом светлее,

Преподнося их землю Лику в дар,

А Лик назвал подарок Гераклеей —

В честь воина, отведшего удар.

И снова в путь, не предаваясь пиру,

Туда, где волны лижут горизонт.

И наконец явились в Фемискиру,

Оставив за спиной Эвксинский Понт.

4

«Сойду на сушу – упаду на травы,

Взирая синь небес обетованных…»

Забыл Геракл, что взмахи крыльев славы

Проворней взмахов вёсел деревянных.

И потому лишился дара речи,

Когда увидел стан девичий тонкий —

Не ожидал, что удостоят встречей

Его отряд лихие амазонки.

Амазонки (с расписной вазы в Неаполитанском музее).

Так вот она, царица Ипполита

(Герой увидел пояс злополучный)

И вся её воинственная свита…

Колчаны, копья, шлемы, меч двуручный…

– О славный сын царя богов Олимпа,

Что обликом и сам похож на бога!

Ты скалы предпочёл своим оливам

По воле сердца иль по воле рока??

Что привело тебя в наш древний город?

И что принёс ты гордым амазонкам —

Войну, где добрый мир мечами вспорот,

Иль добрый мир, когда война в постромках?

Геракл ответил: – Не своею волей

Пришёл я с войском в город твой, царица,

На море вдоволь нахлебавшись соли,

С врагом случайным не боясь сразиться.

О голове моей не беспокоясь,

Послал меня сюда Микен властитель.

Царь Эврисфей велел добыть твой пояс,

Которым одарил тебя учитель,

Могучий бог войны. Давно Адмета,

Дочь Эврисфея, так отца изводит,

Заполучить желая пояс этот,

Что он уже, как тень, по свету ходит!

Глазами потеплела Ипполита:

Слова Геракла приняла на веру,

Отдать готова пояс. Но обида,

Живущая в душе богини Геры,

Зашевелилась: «Что-то я размякла!..»

И вид приняв такой же амазонки,

Желая тут же погубить Геракла,

Вскричала Гера: – Что же вы, девчонки?!

Не слушайте героя – лиходея!

Он заявился с умыслом коварным!

(Молчала Ипполита, холодея,

Окинув Геру взглядом благодарным).

– Замыслил он похитить Ипполиту

И увести её в свой дом рабыней

В далёкую чужую Арголиду,

Чтоб мы её не видели отныне!

«Подруге» не поверив, амазонки

Царицу потерять свою могли бы —

Калёные мечи запели тонко

Под окрики могучей Меланиппы.

Неслась, как ветер, буйная Аэлла,

В желании разить души не чая,

Но натиск отразил Геракл умело,

Воительницу в бегство обращая.

Настиг Аэллу меч, проткнув ей сердце,

И Мелониппа кликнула Протою,

Что семерых героев – ахинейцев

Сразить успела собственной рукою.

Пронзённая стрелою сына бога,

Она упала на горячий камень,

И жажда мести, значащая много,

Брала реванш над умными врагами.

Но семь подруг безжизненной Протои,

Блиставших силой истинной, не мнимой,

Метнули копья острые в героя,

Да только копья пролетели мимо.

Средь этого смертельного угара

Геракл не мог сдержать свою обиду,

И палицы увесистой удары

Всех семерых отправили к Аиду.

Возглавившую войско Меланиппу

Геракл пленил, а с нею – Антиопу,

Хоть амазонки воевать могли бы,

Подальше в скалы направляли стопы.

Лишившись главной боевой подруги,

Преследуемы сильными врагами,

Моля богов, заламывали руки,

Остаток жизни меряя шагами.

Царица Ипполита всё, что было,

Переживала, тщетно пряча всхлипы,

Затем ценою пояса купила

Свободу для могучей Меланиппы.

Р.S

Тела убитых к берегу стащили,

С печалью называя имена,

И тут же мир с Гераклом заключили,

Худой, но всё же лучше, чем война.

Геракл спасает Гесиону, дочь Лаомедонта

1

Здесь надо начинать издалека…

Во Фригии герои состязались,

Сын Троса Ил разил наверняка

Соперников могучих всем на зависть.

Он вышел победителем. И царь

Полсотни дев презентовал герою,

А к ним полсотни юношей – так встарь

Явился повод Илу строить Трою.

И к этой сотне юношей и дев

Прибавив Илу пёструю корову,

Царь молвил, гордо голову воздев:

– Не возвращайся, Ил, к былому крову!

Свой дар героя делом узаконь

(Таков, как ты, судьбу свою стреножит!),

Корова для тебя, как тот огонь,

Что зажигать дела большие может:

Погонишь, где веками целина,

И сам пойдёшь за нею без дороги,

А там, где остановится она,

Построишь город (да помогут боги!).

Ил от волненья ликом заалел,

Вкушая радость от задачи новой,

И сделав так, как царь ему велел,

Всё шёл и шёл за дареной коровой.

Она, остановившись на холме,

Стояла изваянием до ночи,

И храбрый Ил, как будто онемел,

Дивясь тому… Но вот он поднял очи:

– О Зевс, владыка неба и земли!

Будь милостив, воззри мои старанья

И знаменье желанное пошли,

Что ты благословляешь начинанье!

И в лёгкой дымке, розовой с утра,

Когда душа и мир в особом ладе,

Послала Олимпийская гора

Из дерева сработанный палладий.

Ил без труда узнал Афины стать —

Доспехи, меч… Вещала древесина,

Что новый город будет охранять

Воительница гордая – Афина.

И все сочли заслугой – не виной! —

Тот новый город в солнечном окладе,

Где только холм был окружён стеной,

Скрывающей бесценный тот палладий.

Когда же Ила сын Лаомедонт

Продолжил право царствовать и строить,

Воздвигли Аполлон и Посейдон

Стену, что защитила земли Трои.

По строгому велению богов

Они тогда служили сыну Ила,

А новый царь натурой был таков,

Что власть его отцовскую затмила.

Могущественным городом была

Со временем разросшаяся Троя,

Невиданную славу обрела,

Увековечив первого героя.

2

На обратном пути из страны амазонок

Все, кто выжил в сражении, прибыли к Трое.

Ночь укрыла воителей. Утром, спросонок,

Опечалились виденным эти герои:

Подмывая скалу, бурно пенилось море,

А у самой воды дочь царя, Гесиона,

Как в былом Андромеда, познавшая горе,

Тихо смерти ждала вместо царского трона.

Приковали к стене неповинную деву,

Беспокойству отца создавая причину,

Не уйти Гесионе ни вправо, ни влево,

В истязаньях чудовищем встретит кончину.

Скоро выйдет, коварное, с хлопьями пены

У ощеренной пасти и схватит за ноги…

Царь не будет платить за троянские стены,

Что на совесть воздвигли могучие боги!

Он не должен платить! По велению Зевса

Аполлон с Посейдоном свой труд исполняли!

Как-то мало-помалу их спор разгорелся,

Но словам убедительным боги не вняли.

Царь опять призывал их жестокие души,

Чтобы вспомнили стыд, обирая собрата,

И обрезать велел вымогателям уши,

Только хитрые боги ушли от расплаты.

Осерчав, Посейдон о чудовище вспомнил,

Что потом разорило несчастную Трою,

Ну, а бог Аполлон Посейдона дополнил —

Мор наслал на людей, смелых вывел из строя.

Возроптали в мучениях жертвы коварства,

Заспешили с надеждою к царскому трону!..

А провидцы твердили: – Спасёшь своё царство,

Если скормишь чудовищу дочь Гесиону!

Всё разведав, Геракл закричал возмущённо:

«Я верну тебе дочь и спасу твоё царство! —

И сегодня же будет вопрос разрешённым!

(Для Геракла борьба, что больному лекарство).

3

– Нету денег платить тебе, – молвил натужно

Царь, что в горестях выглядел тестом осевшим,

И ответил Геракл: – Денег нет – и не нужно!

Ты отдай мне коней, что подарены Зевсом!

Царь подумал в тот миг: «Что ты знаешь,

невежда?!

Кони – выкуп за сына, не дошедшего к дому [15] !..»

Но согласно кивнул, видно, мало надежды

Он оставил себе, дочь ссудив Посейдону.

И великий герой, не желая провала,

Вал насыпать велел невысокий и ровный,

И едва он укрылся за созданным валом,

Как явилось чудовище с пастью огромной.

Всё случилось мгновенно: узрев Гесиону,

Тело бросило чудище в сторону девы —

Зычно вскрикнул Геракл, меч вгоняя с разгона

В не желаемой гостьи ненасытное чрево!

Всё свершилось!.. Ликуют от счастья троянцы,

Веселясь, ничего не оставив от вала…

Царь велит им немедля прогнать чужестранца:

Жалко стало коней, коль беда миновала!..

Вышел в море Геракл без воды и без пищи,

В сердце гнев затаил в лютой жажде отмщенья:

«Всё равно отомщу! Тот находит, кто ищет…

Будет месть! А когда – не имеет значенья».

Коровы Гериона (десятый подвиг)

Знал Зевса сын, что, правду говоря,

Копрей его обрадовать не сможет,

Как знал и то, что прихоти царя

Не вытравить, хоть вылезь вон из кожи.

Любой из нас таким произрастал,

Каким его задумала природа,

И потому Геракл добра не ждал

От этого поспешного прихода.

Царь посылал героя не на рать,

Где жертвуют собой в угоду трону,

А на далёкий остров – отобрать

Коров у великана Гериона,

Затем пригнать в Микены, как всегда,

Не получив ни слова в одобренье

Такого чрезвычайного труда,

Что явно заслужил благодаренье.

Далёк тот путь на самый край земли,

Где Гелиос нисходит на закате,

Свершив дела небесные свои,

На лоно волн, что вечно камень гладят.

Геракл один отправился туда.

Шёл Африкой, в лучах сжигая тело,

По странам варваров… И вот вскричал: – Во-да-а!..

Я всё-таки достиг земли предела!

Где узок, но глубок морской пролив,

Поставил вехи, укротив гордыню,

Два каменных столпа [16] соорудив,

Что с двух сторон возносятся и ныне.

Ещё не мало прошагать пришлось

До берегов седого океана —

Пылил дорогой, как усталый лось,

И спать ложился посреди бурьяна.

Коснувшись долгожданных берегов,

В раздумье сел у вод, шумящих вечно:

«Где остров Эрифейя?.. И каков

Ближайший путь, чтобы идти беспечно?..»

В былое уходил за часом час,

А он сидел, беспомощный воитель,

Не достигая острова, где пас

Свои стада ужасный их властитель.

…День к вечеру клонился. Нисходил

Бог Гелиос на воды Океана,

Палящий зной Геракла охватил,

И ослепил!.. Он, гневом обуянный,

Вскочив, схватился за надёжный лук,

Но Гелиос, не гневаясь, уселся

И мило улыбнулся: – Я твой друг…

Ты смел, как подобает сыну Зевса!

Немилостив к тебе гнетущий рок,

А ты могуч и скоро будешь вольным…

– Но к острову по суше нет дорог,

А я не бог, чтобы ходить по волнам!

Нелеп конец у моего пути —

Свою печаль я никуда не дену!

– Там остров Эрифейя – погляди! —

Где бьёт баклан крылом густую пену.

Бери скорее золотой мой чёлн

(Я в нём вожу коней и колесницу —

Ночь на восток скольжу по лону волн,

Чтоб на рассвете в небе появиться),

Есть время всё успеть!

Геракл вскочил,

В порыве счастья ликом багровея,

И чёлн его, как пёрышко, тащил

На берега зелёной Эрифейи.

Гелиос – бог солнца – взлетает в небо на колеснице, запряженной крылатыми конями (рисунок на вазе).

Тот находит, говорят, кто ищет,

И Геракл искомое нашёл:

Застучали камешки о днище —

И уткнулся в берег лёгкий чёлн.

Наконец герой дождался дела,

О котором думал на бегу,

Заждались в его колчане стрелы,

Палица скучает по врагу.

И воитель, собранный и строгий,

Наторевший в истинах простых,

Зашагал нетоптаной дорогой,

Пробираясь в зарослях густых.

Подальше от воды

пониже были травы,

Мычание коров

послышалось вдали.

Геракл прибавил шаг,

но Орфо, пёс двуглавый,

Явился перед ним.

как вырос из земли.

Такого не проймёшь

ни ласкою, ни криком,

Лишь ловкостью своей

да силою руки.

Собака пастуха

рычала страшным рыком,

Готовясь разорвать

Геракла на куски.

Но не таких врагов

разил в единоборстве

Могучий Зевса сын,

похожий на отца,

Победу добывал

в неистовом упорстве

И битву доводил

до полного конца.

Не ведая в бою

ни жалости, ни страха,

Не потчуя других

потоком лишних слов,

Он палицу вознёс

и со всего размаха

Обрушил на врага,

лишая двух голов,

И дальше заспешил.

Но тут же объявился

Огромный великан —

пастух Эвритион —

Геракл и с пастухом

отчаянно сразился,

Затем погнал коров

на Гелиоса чёлн.

Хозяин Герион,

разбуженный мычаньем

Породистых коров,

ночующих в логу,

Найдя своих друзей,

почтив тела молчаньем,

Виновника настиг

на самом берегу.

Был грозный Герион

чудовищным и страшным:

Три мерзких головы

три торса вознесли,

Шесть мускулистых рук,

готовых драться с каждым,

И шесть толстенных ног,

что шерстью поросли.

Над каждой головой

белёсый пар вздымался,

Во вздутых жилах кровь

струилась, как змея.

Сражаясь, он тремя

щитами прикрывался

И сразу мог метнуть

три кованых копья.

Когда его с небес

увидела Афина,

Опасность поняла

без всяких лишних слов:

«Стыд потеряла мать,

во всём она повинна:

Дитю Алкмены мстит

за Зевсову любовь.

Придётся мне помочь,

чтоб не было урона…

Зеницу поразить

сумеет остриё…»

Пустил Геракл стрелу,

прицелясь в Гериона,

Афина прямо в глаз

направила её.

Две новые стрелы

отправил, целясь рьяно

(Победы над врагом

желал всегда и он!),

А палицей забил

до смерти великана —

И бездыханным пал

трёхтелый Герион.

И вот понёсся чёлн

резвее и резвее,

В сиянье золотом

бежал по лону волн.

И перевёз герой

добычу с Эрифейи,

Хозяину вернув

его бесценный чёлн.

Под крыльями удач

и мысли дерзновенны:

Звучанием побед

на свете стоит жить!..

Теперь бы поскорей

коров пригнать в Микены,

Душой возликовав,

свой подвиг завершить.

Желанием пустым

душа сыта не будет,

А пищу для души —

не хочешь, но добудь!

Не прогневишь богов,

и люди не осудят…

И двинулся Геракл

в обратный трудный путь.

Испанию прошёл

и горы Пиренеи,

И Галлию, и Альп

нелёгкий перевал,

Италия звала,

водой своей синея,

К босым его ногам

гнала за валом вал.

Почти её прошёл,

но возле Региума

Одна из всех коров

явила нрав и прыть:

В тот миг, когда Геракл

своим предался думам,

Смогла через пролив

в Сицилию уплыть.

Царь, Посейдона сын,

не слишком скромный Эрикс,

Корову увидав,

забрал в свои стада.

Сын Зевса, обойдя

глухой скалистый берег,

Расстроился, что вновь

пришла к нему беда.

– Услышь меня, Гефест!.. —

вскричал, взывая к богу. —

Приди, постереги

мной пригнанных коров!..

Немилостив мой рок —

беспутный и жестокий… —

И к морю побежал,

сбивая ноги в кровь.

В Сицилию придя,

нашёл-таки скотину,

Да Эрикс не желал

добром её отдать:

– Попробуй, низложи, —

сказал, – меня на спину —

Корова для тебя

наградой может стать!

Царь Эрикс возомнил,

что он сильней героя.

– Давай! – сказал Геракл, —

не надорвать бы жил…

Ты, видимо, силён,

но я сильней, не скрою.

Царя в объятьях сжал —

и тут же задушил.

А Гера, зная всё

(она ли не богиня?!),

Чертога своего

не покидая кров,

Решила навредить

Гераклу и скотине,

И в бешенство ввела

ухоженных коров.

Ужасной явь была,

а Гере – как награда,

Осилит ли беду —

Геракл уже не знал.

И, наконец, собрав

во Фракии всё стадо,

Измученных коров

в Микены отогнал.

А нерадивый царь

на них не глянул толком,

Героя не спросил

о каверзном пути,

Над участью коров

раздумывал недолго —

Велел скорей их в жертву

Гере принести.

Подвиги Геракла: немейский лев; Кербер; кони Диомеда.

Лернейская гидра; керинейская лань.

Стимфалийские птицы; критский бык; Авгиевы конюшни.

Тройственный Герион; дерево Гесперид; битва с кентаврами.

Кербер (одиннадцатый подвиг)

Не охладел в борьбе Гераклов пыл,

Что был кипучим, ярким, многолетним,

Одиннадцатым подвиг этот был,

Одиннадцатым – значит, предпоследним…

– —

Богов Олимпа возблагодарив,

Геракл в душе надеялся на отдых.

Едва вернулся в мирный свой Тиринф,

Как снова царь послал его на подвиг.

Испорченное властью существо

Страдало часто от больного тела,

Но разгулялись вымыслы его,

Не ведая разумного предела.

Пожалуй, зависть разум превзошла,

Царя лишая совести и такта,

Но главною причиною была

Уверенность в несбыточности факта:

Тут не поможет боевая рать!..

Тот не родился, кто, нутром черствея,

Сойдёт к Аиду – Кербера забрать,

Чтоб он стерёг покои Эврисфея.

Не забоялся ужасов герой —

В ответ на это новое коварство,

Придя к Тэнару [17] утренней порой,

Спустился в пропасть – вечной тени царство.

Он постоял – глаза привыкли к мгле.

У самых врат, не занятых толпою,

Вдруг увидал приросшими к скале

Друзей своих, Тесея с Пейрифоем.

Пленённые навечно без оков,

В беде своей не подавая вида,

Влачили наказание богов

За дерзость в отношении Аида,

Когда владыке не подав руки,

Не преклоняя головы у трона,

Явились в царство мёртвых смельчаки

Жену его похитить, Персефону.

– О Зевса сын!.. Я знаю, ты мне друг —

Не зря опять пересеклись дороги!.. —

Освободи меня от этих мук,

Вину мою давно простили боги!

Геракл Тесею руку протянул

И без труда освободил героя,

Но дрогнул камень, издавая гул,

Когда хотел спасти и Пейрифоя.

Ещё сильней сгустился липкий мрак,

Подчёркивая силу наважденья,

И понимал по знаменьям Геракл,

Что боги против этого прощенья.

И не зачислил в стан своих врагов

Тех сильных, кто Олимп ему пророчил,

Он, устранившись волею богов,

Искал свой путь во мраке вечной ночи.

И сам себе сказал: – Приободрись!

Нелёгок путь, во мраке шаг не спорый…

Толкнул врата – и тут же поддались

Его ручищам кованые створы.

Без солнца мир сгустился и зачах,

Бесплотных душ туманились одежды,

Лишь жизни свет в Геракловых очах

На стылом фоне теплился надеждой.

Теперь он оказался не один:

Гермес явился за труды наградой,

А спутницей с эгидой на груди

Была Афина, прозвана Палладой.

Умерших тени разлетелись прочь,

Напуганные обликом Геракла,

И лишь одна с тоской глядела в ночь,

Что оказалась тенью Мелеагра.

Увидев шедших, ринулась вперёд,

Прошелестела стылыми губами:

– Ты жив, Геракл?!. А я теперь, как крот,

Всё под землёй… чуть шевелю стопами…

И, глядя на героя снизу вверх,

Уставилась пустым и страшным взглядом.

– О, если бы не Калидонский вепрь,

И я бы ныне шёл с тобою рядом!

Привыкнуть к мраку не могу никак…

Всё помню – мне не помогает Лета!

Лишь об одном прошу тебя, Геракл,

И дружбой заклинаю: сделай это!..

Моя осиротевшая сестра,

Прекрасная, как утро, Деянира,

И весела, и на язык остра —

Женись на ней!.. Яви сердечность миру!

Будь мужем ей, люби и защити,

Она в беде моей не виновата.

А если ты не сможешь… Что ж, прости

И Деянире будь хорошим братом.

– О Мелеагр! Я дам тебе ответ:

Не знаю, быть ли свадебному пиру,

Но, если только выберусь на свет,

Я назову женою Деяниру!

Тень уплыла. Но в десяти шагах

Навстречу шедшим поднялась горгона.

Её привычка – всех повергнуть в страх —

Была и здесь неписаным законом.

Холодный блеск ужасных медных рук

И шелест крыльев щекотали нервы,

А голова с шипением гадюк

Будила мысль – скорей ударить первым!

И не желая этим пренебречь,

Бесстрашный воин грозно вскинул руку…

Гермес шепнул:

– Оставь, Геракл, свой меч!

Ведь это тень… Не обречёт на муку.

Пришлось всего немало претерпеть

В пути нелёгком, от людей сокрытом,

Что ужасами вспомнится и впредь…

Но вот герой предстал перед Аидом.

Аид. С античной статуи.

Восторгом оживив печальный взгляд,

Властитель царства тьмы поднялся с трона:

– Такому гостю я безмерно рад,

Как и моя супруга Персефона!

Мы с ней уже давно настороже —

Я знал, что ты придёшь сюда, не скрою.

Аиду было явно по душе

Спокойное величие героя.

Я слышал, что силён, что лик твой мил —

Таким и вижу громовержца сына!

И если ты спустился в мёртвых мир,

То, видимо, была на то причина.

Геракл одёрнул плащ из шкуры льва,

Поправил меч и палицу приставил

К ноге своей – и потекли слова

Спокойным руслом:

– Я не знаю, в праве ль

Был появиться, где меня не ждут,

Покой теней безжизненных нарушив,

Но не по воле собственной я тут

Признаньем этим очищаю душу.

Прости меня, могучий царь Аид!..

Не гневайся, с другими несравненный!

Царь Эврисфей настойчиво велит

Вести скорее Кербера в Микены.

Я понимаю, труден мой вопрос

(Увы, законы общества жестоки!),

А Эврисфей, что твой трёхглавый пёс,

Пасёт меня, как повелели боги.

Позволишь ли мне стража увести??? —

В его лице решительность сквозила, —

Отдашь – возьму! А не отдашь – прости,

Сойдёмся и померяемся силой.

– Не торопись мечом решать вопрос,

Реши добром! Зачем нам быть врагами?!

Давно мне опротивел этот пёс,

Бери! Но только голыми руками.

Я не хочу ломать покой теней,

Несчастных, мёртвых, всё отдавших Лете,

Что платят за ошибки прошлых дней,

Где не ценили жизнь на белом свете.

Яви судьбе упрямство, силу, прыть,

И те прозренья, что всегда мгновенны…

Как только пса сумеешь укротить,

Так сразу и веди его в Микены!

– Что ж, по рукам!

И поиск начался…

Он труден был и слишком долго длился —

А пёс и глаз Гераклу не казал,

Как будто в бездну Тартар провалился.

И хоть Геракл был вымотан и зол,

Всё шёл и шёл, не видя горизонта,

И наконец-то Кербера нашёл

На берегах немого Ахеронта.

Был пёс ужасен!.. Воин в первый раз

Услышал рык, что уподоблен грому.

Три пары жёлтых выпученных глаз

Пылали злобой лютою к живому.

На шее, что топорщилась, как жесть,

Живым воротником кишели змеи,

Пёс жался в ком, на холке вздыбив шерсть

(Геракл дивился, злить его не смея),

Вазописец Андокид. Церетанская гидрия с изображением Геракла и Цербера. 530–525 г.г. до н. э.

И вдруг – прыжок, превосходящий рост!

И в довершенье – перед незнакомым

Страж вверх поднял свой необычный хвост

С драконом на конце, и снова – комом!

– Ну, ты силён! Хоть я и сам Геракл,

А всё-таки завидую немного!

Но как-то ты ведёшь себя не так…

Как будто от меня уносишь ноги.

Из-за тебя не первый день без сна!..

Сбежал, как трус!.. Боишься стать мишенью?..

Три головы, а шея-то одна! —

Вскричал герой, сдавив собачью шею.

– Дай поглядеть, силён ты или слаб,

На что годится в драке хвост твой длинный…

Взбешён был Кербер! Из-под сильных лап

Со свистом полетели комья глины.

Раздался вой, потрясший мир теней,

И тишина привычная иссякла:

Страж силою и хитростью своей

Спешил сломать объятия Геракла.

– Тебе ли сына Зевса одолеть,

Живущего без страха и тревоги?!

И тут же хвост, висевший будто плеть,

Взлетел, обвив петлёй Гераклу ноги.

Ощерилась драконья голова,

Испробовав на вкус героя тело.

– По мне такие штучки – трын-трава!

У моего терпенья нет предела!

Он пса вознёс, встряхнул и опустил,

Почувствовав, что плоть врага обмякла.

Поднялся Кербер из последних сил

И сел у ног великого Геракла.

Где светом солнца обрывался мрак,

Затрясся Кербер, пот закапал градом!..

– К ноге!… За мной! – скомандовал Геракл,

И пёс засеменил с героем рядом.

И если им встречался кто-нибудь,

Путь уступал невиданному тяглу.

Нелёгок был для Кербера тот путь,

Который сердце радовал Гераклу.

Пёс разомлел, он жалобно скулил,

Под солнцепёком вылиняв мгновенно,

Три пасти распустили до земли

Густую слякоть ядовитой пены.

На всех тропинках, по которым шли,

С нетленного богов благословенья

Из капель, долетевших до земли,

Рождались ядовитые растенья.

Царь Эврисфей пришедшим не был рад —

Взлетел на стену, как другим не снилось!

– Геракл! – взмолился, – отведи назад,

Чтоб тень моя к Аиду не явилась!!!

– Не торопи, – услышал, – не горит…

Передохнёт – верну его на круги!..

…И созерцал растроганный Аид,

Как грозный страж лизал герою руки.

Яблоки Гесперид (двенадцатый подвиг)

Все подвиги, сулящие свободу,

Даваясь в руки, не были игрою,

Но именно двенадцатый по счёту

Был самым трудным подвигом героя…

– —

1

Царь Эврисфей, что прозревал порой,

Переживал не лучшие мгновенья:

Он не желал, чтобы такой герой

Ушёл из-под его повиновенья.

В конце концов, силач ему не враг

И никакой не делает потравы,

А подвиги, что совершал Геракл,

Коснулись и его дыханьем славы.

В печали царь не размыкал бровей,

Своё бессилье выставив наружу,

И тяжких дум горячий суховей

Одолевал его больную душу.

Но вот, расправив складки на челе,

Воспрянув духом, ликом стал добрее:

– Есть повеленье!.. Есть!.. Переболел!..

И в ночь к Гераклу отослал Копрея.

2

Воитель по веленью Эврисфея

Отправится к великому титану,

Которого все Атласом зовут

(Пред Атласом и Зевс благоговеет:

Он свод небесный держит неустанно

Из века в век – а это тяжкий труд).

Найдя титана, скажет: «О почтенный!

Прошу тебя, держатель семижильный,

Три золотые яблока послать,

Как дар твоих садов, царю в Микены!»

Нелёгкий подвиг, но вполне посильный,

Двенадцатый – не стоит забывать!

Не знал ли царь, заботливый для вида,

Иль просто промолчал, кривя душою,

Но почему-то так и не сказал,

Что дочери титана, Геспериды,

Хранят, как око, древо золотое,

(Зачем его отец им навязал?!).

Яблоки из сада Гесперид. С античной вазы.

Их тяготит ответственность за древо,

Которое божественная Гея

Растила втихомолку Гере в дар.

В день свадьбы с Зевсом получила дева,

Дивясь подарку и лицом светлея,

Ту яблоню, блестевшую, как жар.

Царь обошёл и то молчаньем вящим,

Что все сады титана охраняет

Невиданной жестокости дракон,

Которого никто не видел спящим

Лишь потому, что глаз он не смыкает,

В сон, как другие, не впадает он.

Да, путь опасен. Но не для героя,

Который жил, не зная опасенья.

Не сдастся!.. Пересилит как-нибудь

Любую силу – дело боевое!..

Тюхэ не обойдёт его везеньем,

Найти бы только к Гесперидам путь.

3

По Азии блуждал и по Европе,

Спокойно брал большие перегоны,

Опять прошёл изведанные тропы,

Что привели когда-то к Гериону.

И, наконец, пришёл на дальний север,

Где беспредельны воды Эридана.

Смывая глыбы с каменного зева,

Река о берег билась неустанно!..

К нему сбежались ласковые нимфы,

Прекрасные!.. Склонялись, почитая

Великого Геракла. Между ними

Рождалось пониманье. Точно стая

Свободных птиц, звенели голосами,

Передохнуть советуя с дороги,

И тут же, усадив на плоский камень,

Водой омыли сыну Зевса ноги.

Росой листвы с ладоней напоили,

Из трав съедобных испекли пампушки

И что-то говорили, говорили…

Совали в руки глиняную кружку

С питьём душистым, пахнущим малиной.

И только он умял их ужин славный,

Последовал совет не слишком длинный

По поводу того, что было главным:

Он должен был поймать морского старца

(Напасть врасплох на вещего Нерея)

И вытряхнуть из бога, как из ларца,

Ответ на свой вопрос, да поскорее:

Нерей своею волей не даётся,

Когда выходит из морской пучины,

И, что-то заподозрив, насмерть бьётся

Без всякой явно видимой причины.

И пусть Геракл душою не страдает,

Не думает, что он творит обиду:

Тот древний бог один на свете знает,

Как отыскать дорогу к Гесперидам,

Но никому об этом не поведал!

Как тот сундук, что должен быть закрытым!..

Под страхом смерти не даёт ответа,

Чтоб люди не явились к Гесперидам.

4

Ах, до чего ж хитёр был этот бог!..

Геракл носился, не жалея ног,

Изведал, нетерпением горя,

И близкие, и дальние моря,

Спешил с рассветом на сырые косы,

Седлал в ночи прибрежные утёсы,

Ощупывал сокрытый тенью грот,

В песок зарывшись, ждал у сонных вод…

Везения ему не обломилось,

Как будто бы Тюхэ над ним глумилась.

Хитёр и осторожен старец вещий,

Но, всё-таки, попал Гераклу в клещи!

Не разорвать железные объятья!..

– Оставь меня!.. Ведь мы с тобой, как братья! —

Вскричал Нерей. – Умру в твоих тисках!..

И вены вздулись на его висках.

– Не брат ты мне! – сказал воитель строго

И посильнее сжал морского бога.

Но вещий старец телом не был стар —

Силён, как бык, хоть с виду сухопар.

Он в образы входил – то зверь, то птица!.. —

С самим Гераклом не боясь сразиться.

Но до чего же сильным был герой!..

Он тешился борьбою, как игрой,

А чтобы бога одолеть скорее,

Стреножил утомлённого Нерея.

– Открой мне тайну – обретёшь свободу,

Иль век тебе теперь не видеть воду!

И обуял Нерея смертный страх:

– Хоть я не брат, но вовсе и не враг!..

Чего же ты мне голову морочишь,

Не проще ли сказать, чего ты хочешь?!

– Да ты ведь знаешь!..

– Может быть и знаю,

Но может быть, что цель твоя иная!

Зачем спешишь, как будто дом горит?..

Я расскажу тебе про Гесперид!

Всё расскажу, но только отвяжись!..

Всего дороже собственная жизнь…

И престарелый бог в согбенной стати

Поведал путь к садам, свободы ради.

А чтобы он не очень-то грустил,

Геракл тут же старца отпустил.

5

Передохнул – и снова в путь далёкий

При туго опоясанном ремне,

Туда, где небосвод золотоокий

Вздымает Атлас на своей спине.

Вот Ливии [18] бесплодную пустыню

Уже наполовину пересёк —

В карагачами скрытой котловине

Приметил еле видимый дымок.

Предстал очам великого ахея,

Когда туда явился весь в пыли,

Сын Посейдона и богини Геи,

Великомудрой матери – Земли.

Он с виду был уверенным и бравым,

А по натуре – истинный злодей,

Лукавый великан с дурною славой,

С коротким, звонким именем – Антей.

Звал путников передохнуть с дороги,

И, навязав борьбу, одолевал,

А побеждённых сын богов жестокий

Всегда немилосердно убивал.

К Гераклу подошёл с оскалом нервным:

– Поборемся?..

– А отчего бы нет?

И в тот же миг Антей ударил первым:

Пришельца не понравился ответ.

Удар тот был и вправду ощутимым,

Герой подумал: «Не собрать костей!..»

В единоборстве слыл непобедимым

Хранящий тайну опытный Антей.

Её он прятал вглубь души нескромной

(И боги догадаться не могли!):

Когда ослабевал борец огромный,

Касался телом матери – Земли.

И обновлялись силы в хищном сыне

От пяток и до самого чела,

Он черпал их у матери – богини,

Она его спасала, как могла.

Но вот Геракл, увиденному внемля,

Сообразил (хоть смейся тут, хоть плачь!):

Чем больше он швырял врага на землю,

Тем здоровее вскакивал силач.

От той догадки стал герой смелее,

Поднял Антея, волю дав рукам, —

Иссякли тут же силы сына Геи,

Геракл сдавил – и помер великан.

6

Что вынес воитель, осилит не каждый!

Испробовал вдоволь и зноя, и жажды,

Торопит вперёд непослушные ноги,

В зыбучих песках не находит дороги.

Солёная влага глаза ему щиплет…

Но вот, наконец, долгожданный Египет!

Геракл направляется к берегу Нила —

Волна утомлённое тело омыла.

Манит небольшая прибрежная роща,

Где ветер болтливые кроны полощет.

Он падает в травы, в душистую руту —

И всё забывается в ту же минуту.

И надо же было такому случиться!..

Египетский царь пожелал освежиться

(Он ехал куда-то со свитой своею),

Сманила прохлада тенистой аллеи.

Спускается Бусирис тропкой пологой

Туда, где Геракл, утомлённый дорогой,

Глубокого сна сновидения видел.

«Да он чужеземец!» – подумал властитель.

Смекалку свою проявил и сноровку:

– Эй, стража!.. Скорее тащите верёвку!

Свяжите-ка эту залётную птицу,

Такая добыча для дела сгодится!

Никто не таил за душою обиды —

Поступок царя был понятен для свиты:

Пленённых никто отпустить не попросит,

Коль Бусирис Зевсу их в жертву приносит.

Для жителей царства такое не диво.

Почти десять лет, как земля нерадива!

Давно урожаи в Египте забыты

И горя голодного чаша испита.

Явившийся с Кипра Фрасий – прорицатель

Царю предсказал (для себя же не кстати!),

Что Бусирис должен для пущего прока

Вести чужеземца на жертвенник бога

Один раз в году – и пойдут урожаи!

Тут царь закричал:

– Я глупцов обожаю!..

Хватайте его – на почин он годится! —

И в жертву принёс чужеземца – провидца.

Злой Бусирис, людям рождённый на гибель,

Губил чужеземцев, пришедших в Египет,

Лишая богами дарованной тверди.

Стоит и Геракл в ожидании смерти,

Смиренный во власти последней минуты.

Но вот он, как бык, разорвал свои путы —

И Бусирис тут же упал от удара:

Жестокому сердцу – жестокая кара!

7

О, сколько было познано героем

Опасностей, невиданных доселе?!

Они его одолевали роем,

«Одолевали», но не «одолели»!

Он всё-таки достиг земли предела

И, на титана глядя с изумленьем,

Как вкопанный стоял, а тот при деле,

Чуть-чуть согнув огромные колени,

Расставив ноги, что упёрлись в скалы,

Вперёд подавшись торсом широченным,

Держал небесный свод, а в нём блистала,

Как блюдо, располневшая Селена.

На лёгкой сини бархатного поля

В порядке, установленном веками,

Созвездия, учуяв ночи волю,

Мерцали золотыми огоньками.

Атлас держит небесный свод, изображённый в виде шара.

(Статуя I в. до н. э.)

– Всесильный и могущественный Атлас!

Приветствую тебя! Стоишь, не горбясь!..

Мне бог Нерей, что рассекретил адрес,

Доставил радость созерцать твой образ!

Я Зевса сын, Геракл… От Эврисфея,

Царя Микен. Прости меня, почтенный,

Царь повелел достать ему скорее

Три яблока – и принести в Микены.

Но не простых, а с золотого древа!

– О громовержца сын! Ты много просишь!

Как разболтают ветреные девы,

От гнева Геры головы не сносишь!

Царице в радость всё, что вне закона,

Но ты давно – герой небезызвестный…

Я сам схожу, чтоб ты не злил дракона,

Пока схожу, подержишь свод небесный!

Геракл снова Атласа восславил,

Взглянул на небо не без интереса,

Под свод одно плечо своё подставил,

Потом другое – и присел от веса!

Невероятной тяжестью давило,

Сгибало стан могучего Геракла!..

Афина, глядя вниз, проговорила:

– Отец, моё терпение иссякло!..

Он не удержит свод, предаст урону!..

Земля погибнет!!! Погляди получше!..

И Зевс, ударив кулаком по трону,

«Удержит!..» крикнул, хмурым став, как туча.

Вот вздулись мускулы героя, точно горы,

Пот заливал глаза от напряженья!..

А дочь на Зевса глянула с укором

И молча приняла своё решенье.

Геракл рывком на место свод поставил,

Старательно его уравновесив.

Он чувствовал, что телом кто-то правил,

Стараясь для его же интересов.

8

– Вот яблочки от родичей по крови!

Я сам снесу в Микены, если хочешь.

Взглянув на Атласа, герой насупил брови:

«Похоже, ты мне голову морочишь…»

Он в жизни не был слишком прост на вид

И с хитростью к нему не приставали,

Но тут же понял, что титан хитрит,

Лишь согласись – и поминай, как звали!

Да, Атлас явно перед ним юлит,

Дай волю – и титан унёс бы ноги…

Герой скрывал свой огорчённый вид,

Но так хотелось крикнуть:

– Что ж вы, боги?!.

Нельзя ли жить, чтобы не грызть удил,

Не разбазарить то, что мать хранила?

Титан не много воли ощутил,

Но тут же воля сердце полонила.

Геракл разгладил хмурь своих бровей

И тело повернул к нему внатужку:

– Я думаю, потерпит Эврисфей,

Пока найду плечам своим подушку!

– Считай, что сговорились! —

Атлас встал,

Взвалив на плечи снова тяжесть неба,

Он думал, что Геракла обуздал

(Свобода, видно, всем дороже хлеба!).

Геракл передаёт бремя небесного свода.

С этрусского зеркала.

Герой скорее подобрал свой лук,

Колчан со стрелами, и яблоки припрятал:

– Прощай, титан, спаситель мой и друг

(А может с этих пор и враг заклятый).

За эту хитрость я тебя прощу,

А от других пусть Зевс тебя отвадит.

Прости, я небо подержал чуть-чуть,

Держать же вечно – сил моих не хватит!

Назад в Микены шёл Геракл резвей,

К царю явился утренней порою —

Расчувствовался сонный Эврисфей

И подарил все яблоки герою.

Геракл, как тот корабль, что без ветрил,

Забыл за годы о жене и сыне,

И яблоки опять передарил

Богине и сестре своей Афине.

Афина, чтобы не было обиды,

Их приняла с улыбкой на устах,

Потом вернула сёстрам – Гесперидам,

Чтоб вечно оставались в их садах.

Геракл великий был таким счастливым!..

Двенадцатый свой подвиг совершив,

Им службу Эврисфею завершив,

Отправился в свои родные Фивы.

Но по ночам он слышал битвы звон

И гром победы, что не всем даётся,

Казалось, что судьба над ним смеётся,

Окутав тишиной со всех сторон.

Воистину силён, не покорим,

Душой своею не того желая,

Отдав жену Мегару Иолаю,

Вернулся в полюбившийся Тиринф.

Героя ждали не одни победы

(Хоть был силён, но не всегда везло),

Богиня Гера сотворяла зло —

И горечью одаривали беды.

Геракл и Эврит

На острове Эвбея царь Эврит

Ойхалией другим на зависть правил.

Поведали Софокл и Еврипид

О том, как он стрельбой себя восславил.

Любил забавы эти, как и трон,

Правитель и воитель наторелый,

Учитель – златокудрый Аполлон —

Дарил ему когда-то лук и стрелы.

Затем и царь с другими делал так,

И временем, пожалуй, не сокрыто,

Как юный и старательный Геракл

Ходил стрелять учиться у Эврита.

И вот опять он видит тот причал,

На этот раз причиной не наука:

Царь дочь Иолу в жёны обещал

Тому, кто победит в стрельбе из лука!

К нему герои Греции сошлись

В надежде сладкой победить Эврита,

Желанным был для всех царя каприз:

Иола хороша и домовита!

Геракл спокойно победил царя

И замер в ожидании Иолы,

Но вышло так, что тратил время зря,

Все чаянья его пусты и голы!

Хозяин в гневе начисто забыл

Священные слова гостеприимства —

И пересилил взбунтовавший пыл

Всю суть добрососедского единства:

– Ты заявился без поводыря?!

Годами жил, роняя лик свой долу!..

Презренный раб микенского царя,

Я не отдам тебе свою Иолу!!!

Не жди её!.. Не требуй!.. Не проси!..

Залей вином несбыточность надежды

И поскорее ноги уноси,

Я благовоньем смою след невежды!

Пир, на котором были все равны,

Развязывал язык и силы троил —

Царь и его надменные сыны

Прогнали охмелевшего героя.

Глубокой грусти полон брёл Геракл,

Дивясь в душе такому произволу:

«Я отомщу!.. Ещё не знаю как…

Я увезу прекрасную Иолу!»

И тут же (как от Зевса в наказанье

За обхожденье мерзкое с Гераклом!)

И к самому надменному Эвриту

Пришла-таки нежданная беда.

Лишь Хитрость, несгибаема сознаньем,

Творит беду напористо и нагло,

Одна она – умна и деловита —

Угнать сумела царские стада.

Всем ведомо, что самым хитрым греком

Был Автолик, смешливый сын Гермеса.

Его работа! Кто ж ещё сумеет

Перехитрить прислужников царя?!

Но сам Эврит не тем был человеком,

Кто ради своего же интереса,

Советами насытившись, умнеет,

Друзья, провидцы – все старались зря!

Эврит заладил: – Знаю, чья работа!

Не надо мне сочувствий и советов,

Я не желаю правды вашей голой,

Я царь, а не какой-нибудь простак!..

Геракл угнал стада! Его свобода

Не одного сживёт теперь со света!..

Он мстит за приключение с Иолой —

Я отомщу ему ещё не так!..

Тот олимпийский прихвостень попомнит

Царя Эвбеи!..

Старший сын Эврита,

Ифит – красавец, к разуму взывая

Взбешённого случившимся отца,

Так говорил: – Геракл в своей попоне

Из шкуры льва, хоть насмехалась свита,

Порядочнее всех, кого я знаю,

А по уму – достойней мудреца!

Не верю я твоим словам поспешным!

Не верю, что Геракл стада похитил!

И так хочу, чтобы и ты не верил,

Всё разумом спокойно перебрав.

Я сам найду стада! И ты, конечно,

Поймёшь, что невиновного обидел,

Пред истиною не захлопнешь двери,

А согласишься с тем, что я был прав!

Эврита сын как будто бы на ринг

Взошёл, надеждой взятый на поруки,

И в поисках быков пришёл в Тиринф —

Герой Геракл радушно принял друга:

И земли показал округи всей,

И крепость, что воткнула башни в тучи…

– Здесь долго правил пращур мой, Персей,

Оставив Аргос, что ничем не лучше!

Та крепость возвышалась на скале,

Подставив солнцу каменные стены.

– Никто не поднимался много лет,

Пойдём – и станут видимы Микены!

Ах, молодость!.. Их просто вознесло,

Казалось, воспарят, лишь вскинут руки!..

Да только Гера, что творила зло,

Опять Геракла обрекла на муки:

Она послала на героя гнев,

Припомнив оскорбленья и обиды,

И то, как он, Эврита одолев,

Осмеянным вернулся в Арголиду.

И тут же, над собой теряя власть,

Геракл Ифита сбросил вниз на камень!..

Такую необузданную страсть

Жена отца не видела веками.

Ифит разбился. И убийством этим,

Деянья Геры не преодолев,

Геракл попался в злой богини сети —

И Зевс на сына выплеснул свой гнев:

– Ты растоптал закон гостеприимства!..

Высот боишься – значит, вверх не лезь!

И в наказанье грозный царь Олимпа

Наслал на сына тяжкую болезнь.

Страдал Геракл, болезнью истомлённый,

Явился в Дельфы, в тот же храм вошёл

И замер, вопрошая Аполлона:

– Чем искупить, о боже, грех большой?

Но пифия ответа не давала —

Он повторил опять свои слова!

Тогда она Геракла прочь изгнала,

Уткнув в бока златые рукава

И в ход пуская слов своих витийство:

– Презренный!.. Как ты смеешь мне мешать?!

Не стану осквернённого убийством

Священными словами утешать!

Ещё сказала: – Выйди вон, острожник,

И не входи, покуда я жива!

И он ушёл, забрав её треножник

(С него вещала пифия слова).

Сам Аполлон вмешался в эту ссору:

– Верни треножник!..

Брат и не моргнул.

Могучий Зевс не выносил позора,

Он между братьев молнию метнул

С небес над Олимпийскою горою,

Разъединив схватившихся сынов.

И пифия дала ответ герою,

Что был страшнее всяких дерзких снов:

– Ты будешь продан в рабство на три года,

А плату пусть получит царь Эврит!

Все деньги передашь ему в угоду,

Как выкуп за Ифита, что убит.

Поторговался, погрустил маленько

Несостоявшийся царя Эврита зять…

Сам бог Гермес отнёс на остров деньги,

Да только царь не пожелал их взять.

Опять Геракла боги наказали

(Он снова раб?.. Да это сущий бред!),

Продав героя в Лидию Омфале,

Царице, будто созданной для бед.

Геракл и Деянира

Когда Геракл был изгнан из Эвбеи,

Не получив желанную Иолу,

Перестрадав душою неудачу,

Он высмотрел успокоенье в том,

Что, наконец, отправится к Ойнею,

Владыке Калидонского престола,

Решит немаловажную задачу

И Деяниру уведёт в свой дом.

Не он ли успокоил Мелеагра

В печальном царстве мрачного Аида,

Пообещав назвать своей женою

Его осиротевшую сестру?!

Но, к разочарованию Геракла,

Весь двор Ойнея был битком набитый

Такими же, подобными герою,

Мужами, поспешившими к царю.

Здесь, в Калидоне, их пути-дороги

Сошлись в одну на зов царя Ойнея:

– О славные воители – ахейцы,

Вас почитаю всех за сыновей,

Но тот шагнёт через мои пороги,

Став мужем Деянире, кто сильнее,

Кем правит воля, мужество имеется,

Кто выстоит!..

И в этом весь Ойней.

Среди гостей похаживал, как дома,

И бог речной, могучий Ахелой —

Улыбка на устах, в глазах – истома —

Высматривал, вращая головой,

Как сокол жертву, смельчака для боя.

Такой, казалось, всех бы превозмог…

Залюбовался царь: «Хорош собою!..

И ко всему – бессмертен этот бог!»

Переминаясь на ногах, молчали,

Взгляд отводя от бога, женихи,

Лишаясь права, волю дав печали,

Коснуться Деянириной руки.

Царь выказать сумел пренебреженье,

К угрюмым трусам тут же став спиной,

Один Геракл был твёрд в своём решенье,

Не менее силён, чем бог речной.

Соперники, вперив свой взор друг в друга,

Безмолвствовали в поисках слабин.

Вот Ахелой простёр к герою руку:

– Зачем ты врёшь, что громовержцу – сын???

Тебе Олимп бессмертие пророчил?!

Тому не верят даже дураки!

И так Алкмену, мать его, порочил,

Что у Геракла сжались кулаки:

– Послушай, бог! – сказал герой сквозь зубы, —

Я лаяться, как баба, не привык!

Прости, что прямо говорю и грубо,

Мне лучше служат руки, чем язык.

Твой нездоровый дух в здоровом теле

Порой и телу может навредить!..

Ты побеждай в словах, а я на деле

Сейчас же постараюсь победить!

Они сменили гордую осанку

Жестокой схваткой в мёртвой тишине,

Точь-в-точь как глухари, что делят самку,

В боях судьбу решая по весне.

Уверенный в своей могучей силе,

Геракл сдавил врага, умерив прыть, —

Напрасны были все его усилья,

Не смог он Ахелоя повалить!

Опять тащил на землю Ахелоя,

Как злой водоворот, что тянет чёлн,

А тот стоял незыблемой скалою,

Не признающей силу страшных волн.

Геракл трижды шёл на Ахелоя,

Да силы у соперников равны.

Удачно осенила мысль героя:

«А не свалить ли бога со спины?

Не просто так, а Деяниры ради

И ради друга незабытых лет!»

Он бога, обхватив руками сзади,

Собою, как горой, давил к земле.

Тот засопел, краснея от натуги,

Всем показав своих коленей дрожь,

И еле – еле высвободил руки,

Испариной покрывшиеся сплошь.

Он тут же их пустил себе в подмогу

(А эти руки – каждая с весло),

Но вот у бога подломились ноги…

Упёрлось в землю белое чело…

Вскипела жажда быть непобеждённым —

И, к хитрости прибегнув, Ахелой

Стал тут же удлинившимся, зелёным,

Из рук Геракла выскользнув змеёй.

– Ты – змей?! А знаешь, что на самом деле —

Меняешь зря божественную стать?

Я, видишь ли, обучен с колыбели

Тебе подобных тварей побеждать!

Не стрелами разил их, не мечами,

А где-то, приблизительно, вот так! —

И тут же, как железными клещами,

Гадючью шею защемил Геракл.

Как силился уйти из рук героя

Спесивый и могучий бог речной!..

Всё тщетно!.. Вдруг, не стало Ахелоя,

Явился бык, взревевший за спиной.

Придумал образ бог ещё почище!..

Вскричал герой: – Беда невелика!

По темени ударил кулачищем —

И тут же за рога схватил быка.

В лице его могущество сквозило,

Он Ахелоя доконал, как мог,

На землю повалив с такою силой,

Что от удара обломился рог [19] .

– Что ж, быть, выходит, свадебному пиру!

Любому видно, кто из вас сильней, —

И сам подвёл к Гераклу Деяниру

Борьбою насладившийся Ойней:

– Не уезжай! – просил Ойней Геракла, —

Не покидай, живи в моём дворце,

Будь сыном вместо сына Мелеагра! —

И грусть застыла на его лице.

Герой, устав бродить по белу свету,

Ответил: – Не уеду никуда!

Да жаль, не долго длилось счастье это,

С ним приключилась новая беда.

Богине Гере будто бы в угоду,

Сын Архитела, шустрый паренёк,

Полил Гераклу на ладони воду,

Которая для омовенья ног.

Чтобы Эвнома проучить за это,

Геракл его немножко потрепал,

При всех учил, не делая секрета, —

И мальчик тут же замертво упал.

Всех охватило страшное смятенье,

Весёлый пир как будто онемел.

Взирали на героя с осужденьем,

С недоуменьем – «Как же ты посмел?..»

Его непреднамеренный проступок

Простил отец несчастного мальца:

– Мой маленький Эвном был слаб и хрупок…

Но на Геракле не было лица.

Он прочь ушёл, снедаемый печалью,

И слышен был души скорбящей стон.

Укроет Нюкта землю чёрной шалью —

И он покинет город Калидон…

… В ушах звенела свадебная лира,

Будили темень хороводы нимф —

Обнявшись шли Геракл и Деянира,

Они вдвоём отправились в Тиринф.

Был долог путь. Вот, наконец-то, Эвен —

Шумливая и бурная река,

Где Несс влачит свой труд, что повседневен,

Другим подставив спину и бока.

Тот Несс – кентавр, весёлый перевозчик,

Прекрасен ликом и широк в спине,

Перевозил за плату всех, кто хочет

Злой Эвен переплыть, как на челне.

Несс, указав хвостом на речки просинь,

Спросил: – Помочь избраннице твоей?

Сам, ношу через Эвен перебросив,

Переплывёшь. Решай, но поскорей!

Жену кентавру усадив на спину,

С размаха перебросив свой багаж,

Герой нырнул в кипящую пучину,

Доволен тем, что с Деянирой страж.

Он Эвен переплыл, на берег вышел,

Улавливая крик из-за реки:

Несс Деяниру (не с ума ли выжил?)

Тащил от речки прочь за две руки.

Кентавр, пленённый красотою, тут же

Похитить деву нежную решил.

Она давно звала на помощь мужа,

Но шум воды слова её глушил.

Деянира призывает Геракла на помощь (рисунок на вазе).

Боясь Геракла, Несс свернул с дороги

И Деяниру силой уводил.

– Куда бежишь?! Не помогают ноги,

Когда стрела торчит в твоей груди!

«Кричи, Геракл!.. А я под сенью леса

Девицу спрячу, как в стогу иглу!»

– Эй, полуконь!.. Изношенный повеса!..

Презренный вор!.. Лови мою стрелу!

Настигла Несса и вонзилась в спину

Героя смертоносная стрела,

И вышло острие наполовину,

Пройдя сквозь грудь, что кровью истекла.

Упал кентавр. Ручьём неукрощённым

Струилась кровь, как плата за вину.

Но как же умереть неотомщённым?!

Он кровь собрал и, деве протянув,

Промолвил посиневшими устами:

– О дочь Ойнея, твой Геракл могуч!

Возьми же кровь мою, храни годами,

Да так, чтоб не коснулся солнца луч!

Всю не собрать! Гляди, какая лужа…

Уж лучше бы ушёл с тобой ко дну!

Ты кровью натирай одежды мужа —

И будет он любить тебя одну!

Герой силён, но он тебя погубит.

Хочу заверить дюжиною слов:

Когда твой муж Геракл тебя разлюбит,

Лишь кровь моя вернёт его любовь!

Геракл у Омфалы

Итак, герой был продан в рабство

Царице Лидии – Омфале —

За буйство, посланное Герой,

Когда Геракл убил Ифита.

Познал невиданное хамство,

Три года проведя в опале,

Где жил надеждою и верой,

Глотая горькую обиду.

Царица, гордая по нраву,

Над сыном Зевса измывалась,

Выискивая униженья,

Невыносимые порою,

Считая, что имеет право,

Купив раба, забыть про жалость,

Испытывая наслажденье

От издевательств над героем.

Она огромного Геракла

Рядила в женские одежды

И заставляла прясть кудели

И ткать, служанок веселя.

Её фантазия не чахла —

Горела пламенем надежды,

Когда чуть свет в своей постели

Придумывала вензеля.

Геракл прядёт (с античной мозаики).

Там «Г» и «О» замысловато

Переплетались вязью тонкой,

И это было сердца тайной

Царицы, что на вид строга.

Но разве сердце виновато,

Что билось трепетно без толку

В прикосновениях случайных,

Где друга держат за врага.

В душе испытывая муку

(В любви и смерти все едины),

Царица мучила героя,

Спасаясь царственным щитом,

Как тот паук, что чует муху

В дрожанье тонкой паутины,

Спешит!.. Но тут же брюхо вскроет,

Желая крови хищным ртом!

Царица часто наряжалась

В героя звонкие доспехи,

Накинув плащ из львиной шкуры,

Что волочился по земле.

Забыв про совесть и про жалость,

Кривила рожицы для смеха

И в глупой роли балагура

Казалась бабочкой во мгле.

Два светлых лучика согрели

Гераклу сердце в рабства годы…

Когда позволила Омфала

Сходить к авлидскому царю,

Он шёл и слушал птичьи трели —

И ощущение свободы

Героя в небо поднимало,

Где Эос [20] красила зарю.

Его вторым лучом свободы

Был многодневный путь в Колхиду,

Когда в походе аргонавтов

Имел участие и он…

Нет, не такой Геракл породы,

Чтоб жить рабом, терпеть обиды!..

Но стерпит, если очень надо,

Хоть редкой силой наделён.

Геракл берёт Трою

В бесправии три года миновало,

Но не забыл Геракл о мести Трое:

Освободясь от рабства у Омфалы,

Собрал надёжных воинов-героев.

На кораблях (их было восемнадцать)

По гребням волн, трепавшим их жестоко,

Желая за обиду расквитаться,

Неслись ахейцы к северо-востоку.

Сбивали вёсла хлопья белой пены

(Толкли гребцы часами «воду в ступе»),

И, наконец-то, всплыли Трои стены,

Твердя собой, что город недоступен.

Геракл промолвил: – Нет для нас преграды!

Осадим город и прорвёмся брешью,

Вменив немноголюдному отряду

Охрану кораблей у побережья.

Сошли на берег, выставив охрану

(Мужей надёжных во главе с Аиклом),

И двинулись на город утром рано

По морю трав, что от шагов поникли,

Списав по простоте своей со счёта

Коварный нрав троянского владыки.

– Прислушайтесь, герои, – молвил кто-то, —

От наших кораблей несутся крики!..

Услышав голоса сквозь шум прибоя,

Геракл предположил царя крамолу:

– Скорей назад!.. Мы все готовы к бою! —

Меч оголив, понёсся первым к молу.

А следом Теламон, Гераклу вторя,

Взывал: – Живее!.. Нам ли их бояться?!

Не для того мы долго шли по морю,

Чтоб корабли пожертвовать троянцам!

О, как неслись воители на берег,

Желая на врага свой гнев обрушить,

Но поздно было… Не хотелось верить,

Что бог Танат исторг несчастных души.

Без мала весь отряд был перебитым,

Лаомедонт сбежал – и берег замер.

Оикл, упав на каменные плиты,

Глядел на небо мёртвыми глазами.

Взбесил Геракла вид кровавой сцены:

– Догнать!.. Поймать!.. Убить царя – урода!..

Лаомедонт успел вбежать за стены —

И тут же стража заперла ворота.

Не долго длилась города осада —

Взята была воинственная Троя!

Стрела Геракла – вот царю награда!

За жадность поплатился головою.

За жажду, голод по пути из Понта,

Коварство и жестокую обиду

Ответили сыны Лаомедонта,

Которые ушли за ним к Аиду.

Геракл щадил лишь юного Подарка,

Который не нанёс другим урона,

И Теламону сделает подарком

Спасённую когда-то Гесиону.

За храбрость наградить желая друга,

Геракл подвёл к воителю царевну:

Дарю тебе достойную подругу

И позволяю ей – обычай древний! —

На фоне всех проступков дерзновенных

Деянье сотворить богам в угоду:

Пусть выберет кого-нибудь из пленных

И здесь, при мне, отпустит на свободу!

– Спаситель мой!.. Мы не были врагами! —

Вскричала дева и зарделась ярко,

Прижав к себе поспешными руками

Худые плечи братика Подарка.

Геракл воскликнул: – Это невозможно!

Слова его отца пусты и голы!..

И быть рабом одним из первых должно

Наследнику троянского престола!

Жалеть врага??? Такое не годится!

Ты думаешь, душа моя размякла?!

Но задрожали губы у девицы

И тонкий плач разжалобил Геракла.

– Не ожидал такую… заковыку! —

Сказал герой. – Спешишь, не зная броду!..

Ну, разве что внесёшь за брата выкуп,

Тогда его отпустим на свободу.

И слёз горючих как и не бывало,

И снова щёки запылали жарко!

Сняла с себя девица покрывало

И отдала, как выкуп за Подарка.

– Приам!.. Приам!.. – кричали дружным строем

(Приам – что значит: купленный за что-то).

Отдал ему воитель власть над Троей —

И снова вёсла лихо били воду.

Когда Геракл назад по морю плыл,

Победу одержав над сильной Троей,

У Геры возгорелся мести пыл,

Желанье тут же погубить героя.

Шла неприязнь с души её глубин,

Которую вынашивала годы:

«О этот ненавистный Зевса сын,

Пора уже давно свести с ним счёты!

Теперь не вспомнить, сколько долгих лет

Желанье мести порождает муки.

И будет ли удачнее момент,

Чем тот, который сам идёт к ней в руки?

«О смертный, о пощаде не моли:

Души моей обида не иссякла!»

И бурю, что ломает корабли,

Направила на воинство Геракла.

А чтобы Зевс Гераклу не помог,

Гипноса лаской упросила Гера:

– Ты Зевса усыпи, могучий бог!

Надолго! Чтобы спал, не зная меры!

Я не хочу, чтоб он совал свой нос

В дела мои хотя бы этой ночью…

И понесло корабль на остров Кос [21]

С ветрилами, изорванными в клочья.

Разверзлась за кормой морская хлябь,

Но люди Коса, будто не видали:

– Да это же разбойничий корабль! —

И к берегу пристать ему не дали.

Швыряли вниз обломками скалы,

Гребцов чужих отпугивая рьяно,

Как хищные стервятники – орлы,

Стихии жертвам наносили раны.

Когда же наступил кромешный мрак,

Островитяне завершили дело.

Причалил тут же к острову Геракл

И сразу в ход пошли мечи и стрелы.

Воитель кровью остров окропил,

Убив царя, нисшедшего до свинства:

Сын Посейдона, глупый Эврипил,

Не чтил святой закон гостеприимства.

Мечом привычно опоясав стан,

Геракл принял верное решенье:

Он силой покорил островитян

И предал остров Кос опустошенью.

Когда же Зевс проснулся наконец,

В неистовство пришёл, виня себя же:

– Мой сын страдал – какой же я отец?..

Выходит, только Геру и уважил?!

Переживая страшную вину,

Он недоволен был своей семьёю,

И тут же заковал свою жену,

Подвесив между небом и землёю.

В оковы золотые обрядив,

Лишил богиню голоса и нимба,

И каждого, кто к Гере подходил,

Сам низвергал с высокого Олимпа.

Причислив Геру к истинным врагам,

И чтобы мстить другие не желали,

Зевс привязал к наказанной ногам

По наковальне из тяжёлой стали.

– Виси до лучшей для тебя поры

За беды, что Гераклу сотворила!

Зевс и Гипноса сбросил бы с горы,

Да жаль, богиня Ночь его укрыла!

Геракл сражается с гигантами

Послал великий Зевс на остров Кос

Воительницу – дочь свою Афину:

– Чтоб нам лишиться трона не пришлось,

Скорее призови на помощь сына!..

… Гигантов породила Гея – мать

Из капель крови звёздного Урана,

Низвергнутого Кроном. Что с них взять?

Чудовищами были великаны!

Пугающие ноги в виде змей,

Что ползали в бою довольно прытко…

Гиганты злы, они богов сильней!

Их волосы – стальные струны-нитки!

Вдоль тела ниспадая, не дают

Разить мечами хищников незваных.

Они богам нарушили уют —

Взалкали миром править великаны.

В боях, гордясь могуществом своим,

Как будто бы играли страшной силой!

Недоброе предчувствовал Олимп,

В богов обличьях ненависть сквозила.

Гигант. С античной камеи.

Зато была счастливой Гея-мать,

Снабдив гигантов снадобьем зелёным:

Сыны умели противостоять

Ударам копий и мечей калёных.

Их только смертный мог бы победить!

Страдала Гея, понимая это…

Всё громовержец смог предупредить,

Особой силой выведав секреты

Богини Геи. Значит, не бывать

Тому, чтобы она собрала травы,

Что защитят от смертных. «Ты бы, мать,

Сварила для сынов таких отраву!..»

Он приказал на землю не светить

Ни Гелиосу, ни Селене полной,

Ни лёгкой Эос! В темени пути

На ощупь шёл сквозь травяные волны.

Светили богу Зевсу светлячки,

Он, обойдя леса, поля, дубравы,

Сам выщипал и уложил в мешки

Необходимые богине Гее травы.

«Выходит, я для Геи – лютый враг!

Перетерплю атаку слов капризных,

Зато теперь мой смертный сын Геракл

Перетолчёт гигантов ненавистных!

Запомнят все Флегрейские поля

Халкиды – полуострова Паллены!» —

И сам себя надеждой веселя,

Поил бог Зевс коней из Гиппокрены.

Вражды жестокой был исход таков,

Когда глупцы желают доминанты.

И с криком «Нет нам смерти от богов!»

На олимпийцев ринулись гиганты.

Летели скалы и обломки гор,

Стволы деревьев, что вовсю пылали!..

И битвы гром, и стонов жуткий хор

Пугали мир, расшатывая дали.

С богинею Афиною Геракл

Включились в битву, заявившись вскоре, —

И поняли гиганты, кто их враг!..

Богиня Гея онемела в горе!

Вот зазвенела тонко тетива,

Метнув стрелу с лернейской гидры ядом,

И бросила похвальные слова

Афина, что стояла с Зевсом рядом.

Гигант Алкионей был ранен в грудь

(Среди собратьев слыл он самым крепким).

– О Гея-мать!.. В беде со мной пребудь!

И глянул на Геракла взглядом цепким.

На землю рухнул и вошёл на треть,

Но выбрался и снова стал могучим!

Не мог он на Паллене умереть,

Бессмертен был, хоть и угрюм, как туча.

Геракл взвалил на плечи и унёс

Гиганта прочь за дальние пределы.

Погиб Алкионей – решён вопрос

С гигантом первым – ни души, ни тела!

Гигант Порфирион, как ураган,

Мечом сорвал с Афины покрывало,

Хотел схватить… Но пал к её ногам

Под Зевса молнией.

– Теперь не будет мало! —

Вскричал Геракл, послав ему стрелу:

– Привет от гидры, что жила под Лерной!..

Бог Аполлон, вонзивший, как иглу,

Гиганту Эфиальту (выстрел верный!)

Зевс поражает гигантов молниеносными стрелами.

С античной камеи.

Стрелу златую точно в левый глаз,

Гераклу крикнул: – Доконай отравой!..

Получше целься!..

– Так не в первый раз!..

И тут же поразил гиганта в правый.

Огромного Эврита Дионис

Сразил не чем-нибудь, а просто тирсом,

Эврит обмяк и рухнул сверху вниз,

Геракл и здесь успел, не поленился.

Гиганта Клития зажарил бог Гефест

Под глыбой раскалённого железа,

Но Клитий и дымящийся воскрес.

Геракл метнул стрелу: – Держи для веса!..

Как ветром с поля боя унесло

Трусливого гиганта Энкелада,

Да только беглецу не повезло:

Сицилию подняв с воды, Паллада

С размаха навалила на него:

– О брат Геракл, яд гидры здесь не нужен!

Не обновится злое существо,

А захлебнётся в море, будто в луже!

Гигант же Полибот решить вопрос

Желал, как Энкелад, но только морем.

Бог Посейдон ударил остров Кос

Трезубцем – и, бегущему на горе,

Схватил кусок отбитый и швырнул,

Взревев, как море, прямо в Полибота!

Обломок этот не пошёл ко дну —

Лёг островом Нисиросом на воды.

Гиганта Ипполита с длинных ног

Свалил Гермес. Богиня Артемида

Гиганту Гратиону свой урок

Преподнесла, напомнив про обиды.

Богини Мойры гибкостью умов

Загнали в пропасть Агрия с Фооном.

Всех остальных бог Зевс без лишних слов

Убрал с пути, не поделившись троном.

Смеялись боги (это добрый знак!),

Сразив гигантов на полях Паллена,

Которых в смерть поверг один Геракл,

Сын громовержца и земной Алкмены.

Смерть Геракла и принятие его в сонм олимпийских богов

Три года и три месяца прошло

С тех пор, как был Геракл Омфале продан.

Всё чаще Деянире сердце жгло

Молчание его – как канул в воду!

Тиринф оставить довелось и ей,

Хоть ни она, ни дети не повинны

(Царь фессалийский дал своих коней

Семью Геракла привезти в Трахину).

Перестрадала тягостные дни,

Отмерявшие горечь их разлуки,

Но до сих пор не встретились они —

За что послали боги эти муки?!

И жив ли он? Пошёл четвёртый год…

Забыл ли?.. Но она же не забыла!

И если даже дел невпроворот,

Послал бы весть с послом, как раньше было!

И Деянира сына призвала

К себе в покои и сказала строго:

– О сын возлюбленный, плохи мои дела,

Коль муж Геракл забыл ко мне дорогу!

Но и твои не лучше! Кинь свой взор

Сам на себя: тебе весь мир – жилище.

Так вот что я хочу сказать: позор,

Что дни бегут, а ты отца не ищешь!

Ответил Гилл: – Ты строго судишь, мать!

Да, не ищу, о чём не сожалею…

Есть слухи (ты не можешь их не знать),

Что после рабства взял отец Эвбею.

Он войском шёл Эвриту отомстить

За то, что не отдал ему Иолу…

– Ты не дорос ещё отца судить!

– Но это всё подобно произволу!

– Молчи, я не хочу те слухи знать!..

На выдумки завистники горазды!

Ты не имеешь права не искать,

Ты сын – иди!.. Все разговоры – праздны!

Покорный воле матери своей,

Гилл поиски решил начать с Эвбеи.

И надо же!.. Спустя немного дней,

Посол Геракла, с устали слабея,

Но ликом выражая суть души,

Где пели струны сладкозвучной лиры,

Сказал: – Хвала богам, воитель жив!

И речь повёл на радость Деяниры:

– Властитель твой по-прежнему могуч,

Отпраздновать готовится победу!

Широк в плечах, прямой, как солнца луч,

Хоть пережил бесправие и беды.

Велел тебе пленённых привести,

Распоряжайся, как дарёной силой!

Устали все с далёкого пути…

И Деянира Лихаса спросила:

– Я вижу, как в печаль погружена

Та, что и в горе может быть прекрасной…

Не скажешь ли мне, Лихас, кто она?..

С какой семьи и кто отец несчастной?

– Не знаю я, царица, не спросил…

Но думаю, что не простого роду,

Печаль её других лишает сил:

С Эвбеи слёзы скорби льёт, как воду!

– Несчастная!.. Обид к тебе не йму

(Сама познала тягость испытаний).

Под этим кровом к горю твоему

Я не прибавлю никаких страданий!..

Веди же, Лихас, пленных во дворец,

А я пойду сейчас за вами следом!

Ушёл посол с пленёнными. – Наглец! —

Сказал слуга. – Отец ему неведом?!

Отец её – Эврит, и царь к тому ж,

Убитый ныне (боле не воззрится)…

Не как рабу Иолу взял твой муж,

А для того, чтобы на ней жениться!

… Печаль!.. Желанье лечь и умереть!..

Конец всему, что создавали годы!

Как жить теперь? К чему стремиться впредь?

Не проще ли – с крутой скалы да в воду?!

Что толку в этом – Лихаса корить?

Быть может, промолчал, её жалея…

Как мог Геракл такое сотворить?!

Ждала его годами, сердцем тлея,

А он?!.

И сквозь туман её беды,

Явился образ, временем сокрытый.

Кентавр??? О Несс!.. Глубокие следы

На берегу оставили копыта…

И в памяти следы! Так тяжелы,

Как тайна, что могла бы быть и лучше.

Её начало – на конце стрелы,

Пронзившей Несса. А не тот ли случай

Сегодня, чтобы тайне дать конец?

Не зря же кровь кентавра сохранила —

Во имя породнившихся сердец,

Боль усыпить, которая саднила.

Рассеялись сомненья без следа —

Пусть новая беда не давит плечи! —

Кентавра кровь, конечно, не вода…

Где плащ, который выткала для встречи?..

Заполонив покоев тишину,

Слова кентавра ей давили уши:

«Ты кровью натирай одежды мужа —

И будет он любить тебя одну!».

Проступок совершив невероятный,

Жена Геракла потеряла сон…

Заторопился Лихас в путь обратный —

Послу сидеть на месте не резон.

– Какое повеление, царица,

Есть для меня?.. Что мужу передать?

– Я думаю, Гераклу пригодится

Для празднества (прикрыть обновой стать)

Добротный плащ, который вечерами

В тоскливом одиночестве ткала.

А старый… тот, наверное, кострами

Давно прожжён – ни вида, ни тепла!

И подала послу дорожный ящик,

Закрытый наглухо: – Не открывай в пути:

Бог Гелиос – губитель настоящий

Для разноцветья пышного! Прости,

Но есть ещё одно предупрежденье,

Хотел бы он того иль не хотел,

Когда начнутся жертвоприношенья,

Чтобы Геракл немедля плащ одел!

Ещё скажи, что ни один из смертных

Не должен примерять подарок мой!

Всё остальное я сама, наверно,

Скажу ему, когда придёт домой.

Умчался Лихас, правя колесницей,

А Деянира, сдерживая плач,

Торопится взглянуть на половицы,

Где натирала кровью Несса плащ.

О, ужас!.. Шерсти ком, которым тёрла,

В лучах восхода начисто истлел —

И горе подступило комом к горлу:

– О мой Геракл!.. Зачем же Несс велел?..

Он лгал мне, глупой, отомстить желая,

За смерть свою – жестокости каприз!

Прости меня, прошу и заклинаю!

Несчастный мой, вернись ко мне!.. Вернись!..

Прошло немного дней – и Гилл вернулся.

Измучен, бледен – горести печать —

Увидев мать, увы – не улыбнулся,

Стал, ненависти полон, восклицать:

– О мать! Я не боюсь тебя обидеть —

Ты заслужила много страшных слов!

Одно из трёх желал бы я увидеть,

Не веря в материнскую любовь:

Чтоб не было тебя среди живущих,

Чтобы не мне ты матерью была,

Иль чтобы разум твой работал лучше,

Когда ты мужа смерти предала!

От ужаса вскричала Деянира:

– Что говоришь ты матери своей?!

Наслушался ли пьяного сатира

Иль подлых и бессовестных людей?

Кипели в зле вопросы и ответы,

Обидой переполнились сердца.

– Молчи! Не от людей я слышал это —

Глазами видел бедного отца!

Он признан был на острове Эвбея,

Могуч! Прекрасен! Счастлив! Полон сил!

Потом я видел, как отец слабеет…

Когда он жертву Зевсу приносил,

Одев свой плащ, что соткан «благоверной»,

С улыбкой доброй глянул на меня

И ликовал, воздев благоговейно

Ладони к небу в отблесках огня!

Как в жарком солнце, яд лернейской гидры

Весь вспенился – и к телу прикипел

Подарок твой! Видать, кентавр был хитрым:

Сам подыхал, а отомстить успел!

В затишье между приступами боли

Отец рукой посла к себе призвал:

– Скажи мне, Лихас, кто тебя неволил,

Чтоб я вдвоём со смертью пировал?

Посол назвал тебя!..

«Зачем вы, боги,

С проклятьем перепутали хвалу?» —

Вскричал отец. Схватив посла за ноги,

Ударил им о голую скалу!

О мой отец!.. Каким он был могучим —

Теперь его несут от корабля!..

Ты погубила лучшего из лучших,

Кого носила с радостью земля!

И Деянира, проклиная остров,

Ушла к себе от пыток отдохнуть,

И меч калёный обоюдоострый

Вонзила в изболевшуюся грудь.

Смерти просит Геракл,

да не слышит ответа.

– Отнесите, прошу,

на вершину Оэты [22] !..

На костёр погребальный

меня положите

И скорее… Скорее

его подожгите!..

Сколько можно страдать?

Нет терпенья от боли!..

Гилл, мой сын! Ты исполнишь

отцовскую волю?

– О мой добрый отец,

я не буду убийцей!

Разве любящий сын

на такое годится?!

– Для меня в этот час

смерть от жизни дороже!

Плащ срывает с кусками

расплавленной кожи:

– Ты не будешь убийцей,

принимая решенье,

Ты целителем будешь,

исцелив от мученья!..

Смерть – спасенье от мук

непомерных и страшных!..

Почему я не вижу

героев отважных?.

Почему меня боги

оставили в горе?

Я очистил от скверны

и землю, и море!..

И опять – забытьё.

Гилл промолвил: – Герои!

Прав, пожалуй, отец!..

И наутро горою

Шли в молчанье глубоком

к вершине Оэты

И взирали с надеждой

на царя Филоктета [23] …

… Филоктет поджигает

костёр в поднебесье —

Плачут люди и ветры

в пустом редколесье!

Ярко вспыхнуло пламя —

огонь разгорелся,

Только ярче костра

били молнии Зевса.

Прокатились громы,

воссияли зарницы —

И Афина с Гермесом [24]

в золотой колеснице

Совершили деянье

в молчании строгом —

Вознесли на Олимп

сына вечного бога.

Богиня победы возносит Геракла с костра на Олимп

(рисунок на вазе).

Стал бессмертным Геракл,

как обещано было.

Гера страшную ненависть

тут же забыла,

И наутро, созвав

обитателей неба,

В жёны дочь отдала,

вечно юную Гебу.

Лета прячет века, как подводные рифы,

Для земных оставляя поверья и мифы,

Ищем в толще страниц лик, свершавший возмездья,

И в мерцании звёзд, где Геракла созвездье.

Тесей [25]

1. Рождение и воспитание Тесея

Эгей, достойный отпрыск Пандиона,

Прогнав сородичей (семейство Метиона),

Что посягнули на Афинский трон,

Ни совести, ни права не имея,

Спокойно царствовал, всё зная, всё умея,

Да жаль, наследником он не был наделён.

На склоне лет и дни бегут по склону —

И царь заторопился к Аполлону

В святые Дельфы, чтобы вопросить:

Чем провинился? Где тому причина,

Что не дано ему дождаться сына?

За столько лет нельзя ль его простить?..

Ответ оракула – намёки, недомолвки —

Эгей не понял. «Жаль, но мало толку, —

Вздохнул несостоявшийся отец. —

Всё прорицанье – что горох о стену!..

Схожу-ка я к Питфею в Троисену,

Пусть растолкует, всё-таки – мудрец!»

Всё выслушал премудрый царь и понял:

Вопросу, что Эгею сердце донял,

Быть разрешённым – народится сын!

Он подвигами Грецию восславит

И там же, где Эгей сегодня правит,

Взойдёт на трон властителем Афин.

Но не сказал про то Питфей Эгею,

Соображал, душой благоговея

Пред замыслом, что шёл ему на ум:

«Отдам хоть завтра замуж дочь за друга,

Чтоб породили мне героя-внука

Без лишних хлопот и без лишних дум.

И будет знаменита и почтенна

Возглавленная мною Троисена,

Что родиной героя нарекут,

А где-то в пору старости предзимья

Восславят люди и Питфея имя,

Уверовав, что царь силён и крут.

А вслух сказал:

– Всё сам поймёшь наутро!

Эгей подумал: «Это – вправду мудро!»

И приложился к старому вину

И прочим яствам, взглядом соловея.

Всё Эфра подавала, дочь Питфея,

Она же отвела его ко сну.

«О бог Эрот!.. Пронзи его стрелою!..

Взмолился царь Питфей, уйдя в покои. —

О Афродита!.. Возвести любовь!..

От этого никто не пострадает —

Сердца у смертных от любви не тают,

А детский смех возвеселит мой кров!»

И бог Эрот пронзил-таки Эгея!..

Любовью чистой к Эфре пламенея,

Дождался сына! Мудрая жена

Молчит, не задавая ссоре тона,

Что мальчик не его, а Посейдона

(Упрям тот бог – при чём же здесь она?!

Есть муж, есть сын – да это ли не счастье?!).

Но вот Эгей, обременённый властью,

Засобирался в Аттику – пора!

Давно пора: пустует трон в Афинах!

Удачи суть не только в старых винах,

Удача – в силе царского двора!

Печаль объяла и жену, и мужа.

Не обходя расползшиеся лужи,

В безмолвии, сочтя судьбу виной,

Продрогшая в порывах злого ветра

С любимым шла заплаканная Эфра,

Оставив Троисену за спиной.

Где скалы начинались у дороги,

Собою представляя гор отроги,

Эгей, стащив сандалии и меч,

Оставил их под крайнею скалою,

Приподнимая глыбу над землёю

Усилием своих могучих плеч.

– Когда наш сын Тесей в младые лета

Накопит сил скалу подвинуть эту,

Чтоб меч мой и сандалии достать,

Тогда и присылай его в Афины!

Я по вещам своим узнаю сына,

А встречи миг годами буду ждать!

2. Подвиги Тесея по пути в Афины

Носила Эфра в сердце память эту.

Подрос Тесей (на радость ей и деду) —

Стал юношей шестнадцати годов.

Изящен, тонок, но силён, как буря,

А вот глаза… под цвет морской лазури.

Он просиял от материнских слов

И о скале, и о пути в Афины:

– В желанье встречи мы с отцом едины!

Когда же, мама, я пойду к скале?

Мать плакала ночами – жалко было,

Но ей Эгей, которого любила,

Прислать мальца в Афины повелел!

Исполнилось желанье сына вскоре,

Что обернулось радостью и горем

Для Эфры и Питфея: без труда

Толкнул Тесей скалу – и с места сдвинул!

Сандалии и меч отцовский вынул

И двинулся в далёкий путь, туда,

Где ждал отец. Скорее же, скорее!..

Не внял он просьбам Эфры и Питфея,

Избрав не безопасный путь морской,

А сухопутный, где кишат злодеи,

Чудовища!.. Но, силою владея,

Пошёл на Истм, [26] на всё махнув рукой.

Он думал: «Все пути обыкновенны!»

И сразу же на стыке Троисены

И Эпидавра [27] вынырнул на свет

Из мрака притаившейся пещеры,

Раскинув руки, рот кривой ощерив,

Хромой и необъятный Перифет.

Отвратен был верзилы жест широкий!

Все странники десятою дорогой

Те горы обходили: Перифет

В пещеру зазывал с улыбкой лестной

И палицей увесистой – железной! —

Убив, приплясывал от счастья:

– Был – и нет!..

Он тем и жил, что смерть и беды сеял

(Наслали боги на него Тесея!).

Герой свой первый подвиг совершил:

Убил в жестокой схватке Перифета

И палицу, свидетельство победы,

Унёс, ликуя: – Я силён, коль жив!..

На Истме, где упёрлись сосны в небо,

Синид-разбойник (глупый и свирепый

Сгибатель сосен) алчный, как шакал,

По две сосны, таким, как сам, на зависть,

Сгибал, чтобы верхушками касались,

И, привязав добычу, отпускал!

Со страшной силой выпрямлялись сосны

И разрывали жертву с гулом грозным!..

Тесей за всех Синиду отомстил:

Точь-в-точь как он, пригнул к земле деревья,

К макушке привязал «дурное семя»,

С досады плюнул в глаз – и отпустил.

Путь через Истм, казалось, был свободен,

Но он и дальше пролегал в заботе:

Под Кромионом [28] из округи всей

Сошлись страдальцы: – О воитель видный!..

Спаси от порождения Ехидны!

И вновь отцовский меч поднял Тесей!

Он шёл и шёл землёй опустошённой,

Но вот остановился, поражённый

Увиденным: огромная свинья,

Пожалуй, с лошадь, необычным рылом,

Как настоящим плугом, землю рыла!

– Пугаешь всех?.. Но только не меня!

И тут же зверь, развязывая драку,

Со страшным визгом бросился в атаку,

Клыки наставив. – Я-то тут при чём?! —

Вскричал Тесей. – Не ты ли провинилась?!

Гляди: земля коростою покрылась! —

Свалил ногой и поразил мечом.

И снова в путь, где новая опасность,

Крутые скалы и природы властность…

Там, где Мегара [29] с Аттикой сошлись,

На выступе скалы довольно тесном

Скирон-разбойник жил небезызвестным:

К убийствам жаден и хитёр, как лис!

Губитель жертву чувствовал незримо,

Подлавливая всех, идущих мимо,

Ему же ноги вымыть и обуть

Велел немедля. Путник делал это,

А злой Скирон сживал его со света,

Ногою грязной ударяя в грудь.

Несчастный падал в бурных волн кипенье

(Казалось долгим страшное мгновенье)

На камни, что торчали из воды.

Чудовищных размеров черепаха

Сжирала неостывшего беднягу,

А море преступления следы

Смывало тут же…

Вот Скирон Тесея

Вдали заметил и душою всею,

Дурной и мерзкой, к жертве прикипел:

«Красив, как бог!.. Идёт совсем без страха…

Каков на вкус – познает черепаха,

Но думаю, что нежен – телом бел!

Иди скорее, белая ворона!..»

Но был Тесей наслышан про Скирона

(О нём ему давно поведал дед),

Он не согнул перед злодеем спину,

А за ногу схватил и в море кинул

На камни!.. Черепахе на обед…

Совсем недалеко от Элевсина

Путь снова был опасен, как трясина,

Где схватка – то же самое, что гать.

«Здесь надо так распорядиться силой,

Чтобы Танат суровый и постылый

Не заявился душу исторгать!»

В желании понятном и законном

Герой Тесей сразился с Керкионом,

Сообразив мгновенно, чем и как:

Незаурядной силою владея,

Злой Керкион копирует Антея —

Вот и Тесей поступит, как Геракл!

Отбросив меч, сдавил герой руками

Злодея шею, будто бы тисками —

Напыжился упрямый Керкион

И головой о грудь Тесея бился,

Но в потугах напрасных становился

Не более опасен, чем смешон.

Отдал врага Танату юный воин,

Прошёл весь Элевсин, собой доволен,

И далее – долиною реки

По Аттике, что так была цветаста!..

Но вышел на разбойника Дамаста,

Что имени простому вопреки,

Там звался не иначе, как Прокрустом

(«Вытягиватель», значит). Страшным хрустом

Одаривал он по ночам гостей,

Которых сам укладывал на ложе,

Что было с плахою для смертной казни схоже

Подобным истязанием людей:

Коль мал росточком был ходок с дороги,

Прокруст его вытягивал – и ноги

Касались края ложа. Коль высок,

И ложе было коротко бедняге —

Тогда Прокруст, безумствуя в отваге,

Безжалостно рубил излишки ног!

«Такому отдавать себя негоже —

Сегодня ляжет сам на это ложе!

А я его попробую обречь

На те же муки!» Повалил на спину:

– А ложе-то тебе до половины!..

И тут же в ход пустил отцовский меч.

Он победил! А впереди – Афины!..

Но царь Эгей запятнанного сына

Не должен дланью гладить по лицу…

Очистили героя Фиталиды [30]

От скверны [31] крови, что была пролита —

И лишь теперь он мог идти к отцу.

Подвиги Тесея: Тесей и Скирон, Тесей убивает кромионскую свинью,

Тесей и Синид.(Рисунок на вазе).

3. Тесей в Афинах

В своих одеждах ионийских длинных,

С волос волною, что до самых плеч,

Вошёл Тесей в отцовские Афины,

Припрятав и сандалии, и меч.

Он тайну нёс, в надеждах планы строя,

Хоть полон сил, но тонок и пригож,

Не походил собою на героя —

Скорее был на девушку похож.

И вот услышал смех и глянул выше,

Туда, где над землёю храм возрос —

Мужи, что возводили в небо крышу,

Выкрикивали (каждый – свой вопрос):

– Куда же ты спешишь проулком голым?..

– Без провожатых?! Дева, где твой срам?

– Чем уличную пыль мести подолом,

Не лучше ли взобраться прямо к нам?

Тесей ожесточился: кроме прочих

Бед, что пришлось дорогой устранять,

Ещё и этот глупый смех рабочих

Он должен, защитив себя, унять!..

Схватил повозку, чтоб смести их с крыши,

Освободив от упряжи волов,

Швырнул!.. – повозка пролетела выше,

Не зацепив насмешникам голов.

И те мужи, что только что глумились,

Застыли в страхе: это же герой,

А не девица! И скорей укрылись

За каменной стеной, как за горой.

И вот он во дворце!.. Эгей сердито

Спросил, не поглядев: – Ты кто таков?

– Я чужеземец, ищущий защиты.

– Убил кого-то?

– Нет, украл быков!

– Коль не убил – и я тебе не нужен!

А тех быков отдай и не жалей.

Но вот Медея глянула на мужа —

И страх во взгляде уловил Эгей.

– А если хочешь погостить немного,

Денёк-другой в Афинах поживи,

Но если на быков нацелишь око…

– Скорей умру!..

– … так утоплю в крови.

Ушёл Тесей.

– Неуж-то дела мало?!

Всё едут… просят… – вот и все «дела».

Царь сына не признал, зато признала

Медея, что волшебницей была.

Она сама когда-то прибежала,

Коринф оставив. И совсем не зря:

Бессовестно лгала и обещала,

Что снова юным сделает царя.

Медея знала: поздно или рано

Царь свыкнется и будет ей сродни,

И доконала чарами обмана,

Во всём себе Эгея подчинив.

Она спокойно властвовала в доме,

Но сын Эгея им нанёс визит —

И что теперь?.. Всё будет по-другому???

Нет, ни за что! Он должен быть убит!

И выставив лазутчиком Тесея,

Который жаждал посягнуть на трон,

Уговорила хитрая Медея

Героя отравить, чтоб сгинул он.

Ошеломлённый царь, как изваянье,

Медею слушал, не сочтя за бред,

Молчаньем одобряя злодеянье:

«А что же делать, если силы нет?..»

Во время пира кубок для Тесея

Наполнен был отравленным вином,

Но поразил, как молния, Эгея

Знакомый меч. Луч солнца за окном

Вошёл тихонько в царские чертоги,

Чтоб поглядеть на пиршество семьи,

И ярко осветил героя ноги —

Узнал Эгей сандалии свои!

Старик-отец прижал к себе Тесея,

Смешались слёзы на родных щеках,

И тотчас царь велел изгнать Медею

С Медоном – сыном, позабыв про страх.

И воссиял Тесей прекрасным ликом,

И плакал царь, хвалу богам творя,

И жители Афин весёлым криком

Приветствовали юного царя!

_____________

– Плохая новость: у Эгея сын!.. —

Сказал Паллант, глотая боль обиды,

На фоне ликования Афин

Суровыми остались Паллантиды.

Тяжёлый непредвиденный урон

Давил, как глыба, тяжестью своею:

Надежды рухнули! Теперь Афинский трон

Достанется наследнику Тесею.

– Признаться честно, я не слишком рад

Всему тому, что царь наш сделал тайной.

Доныне почитаемый мной брат

Сюрприз нам преподнёс необычайный.

Выходит, за нос нас водил Эгей,

Недоучёл характер мой борцовский.

Насупились пятнадцать сыновей,

Локтями упираясь в стол отцовский. —

– Племянник мой прекрасен и умён,

И силой наделён невероятной —

Надолго оседлает царский трон!..

Что делать будем, думаю, понятно.

Я предлагаю тот нелёгкий путь,

Где звон мечей и смерти дурковатость,

И пусть война поможет нам вернуть

Былых надежд несбывшуюся радость!

И Паллантиды во главе с отцом

Начистили оружие и латы

И двинулись в поход! В конце концов,

Не в первый раз шёл брат войной на брата.

Прибегнув к хитрости, бывалый Паллантид

Воителей разбил на два отряда:

Один отряд имел открытый вид,

Другой ушёл невидимым в засаду.

Но их же вестник Леос-Паллантид

Раскрыл секрет, чтоб во дворце узнали —

И был отряд в засаде перебит,

Все остальные в панике бежали.

Победа!.. У Эгея светлый лик!..

Но для беды не писаны законы —

Отпущенный Гераклом критский бык

Опустошает земли Марафона.

Марафонский бык (рисунок на вазе).

– О мой отец! Уделом жизни всей

Сочту победоносные сраженья!..

И вскоре возвратившийся Тесей

Привёл быка для жертвоприношенья.

4. Путешествие Тесея на Крит

К Эгею морем прибыли послы

От Миноса (царя, что правил Критом).

О, эта дань!.. Как меч из-под полы,

Вменивший неизбежность быть убитым.

Вся Аттика теперь погружена

В глубокую печаль, что скорби равна,

Сутулилась властителя спина

От дани, что позорна и бесславна.

Раз в девять лет (и это – третий раз)

Царь Минос засылал послов к Эгею:

– Пусть помнят: зуб за зуб, а глаз за глаз…

Я не прощу им сына Андрогея!

Семь юношей и семь прекрасных дев

Собой являли дань царю чужому.

Несчастные, что, горе претерпев,

Заплаканными плыли прочь от дома,

На Крите отправлялись в Лабиринт —

Дворец громадный и необычайный,

Не что иное, как предсмертный ринг,

Где луч надежды в шаге изначальном.

А далее … Опомниться не дав,

Несясь навстречу ломаной кривою,

Их пожирал ужасный Минотавр —

Чудовище, что с бычьей головою.

– —

И вот корабль для дани снаряжён

Под парусами чёрными, как сажа…

Тесей, печалью общей удручён,

Махнул рукой: – Отец! И я туда же!..

– Вернись, Тесей!.. Вернись!.. – вскричал отец.

– Прости, есть дело для судьбы – хозяйки!..

Вернусь, поборам положив конец,

Под парусами белыми, как чайки!

В себе решенье выносил Тесей,

Не открывая никому секрета,

И Аполлона жертвою своей

Умилостивил, вопросив совета.

Ответил бог: – Забудь, Тесей, про страх,

Ты юн – и я не дам тебя в обиду!

Своим же покровителем в делах

Заполучи богиню Афродиту.

– —

Благополучно прибыли на Крит.

Вот вышел царь, на дань глядит сурово,

Дочь Ариадна вместе с ним стоит,

В безмолвии взметнув, как крылья, брови.

Богини Афродиты взгляд остёр —

За дело принялась душою всею:

В девичьем сердце запылал костёр

Всепоглощающей любви её к Тесею.

Ввысь Ариадну вознесла любовь,

Совсем не та, что возносила в храме,

Ей показалось, что вскипает кровь!..

Следила жадно за его устами:

«Хоть слово бы промолвил… только ей!

Ну, что же он стоит, подобно древу?!»

На Ариадну поглядел Тесей —

Как первый в жизни раз увидел деву!

Глядели, ничего не говоря,

В глаза друг другу, утопая в счастье…

«Всё сделает, любимый, дочь царя,

Чтоб Минотавр не рвал тебя на части!»

Ариадна. С античной статуи. Рим.

Царь Минос, гордо голову воздев,

Сказал: – Товар посредственен и жалок!

И оскорбил одну из юных дев.

Тесей вскричал: – Ты хаешь афинянок?!

Куда уж лучше?!

Возмутился царь

И тут же стал высмеивать Тесея:

– Молчи, презренный! За такое встарь

Снимали голову. Коль хочешь – то сумею!

Я – Зевса сын! Ты, видно, свинаря

Иль пастуха… А может быть, Скирона?..

– Я сын двоих: и бога, и царя!

Лицом – в Эгея, силой – в Посейдона!

Посейдон, шествующий по водам. С античной статуэтки. Рим, Ватикан.

– Тот Посейдон, что Зевсу брат родной,

Тебе отец?.. Я не поверю в это!

Пусть море поразит тебя волной

За ложь о Посейдоне!

– Правда это!

– А коли правда, значит, без труда

Её докажешь – и тогда поверю.

Сняв перстень золотой, швырнул туда,

Где море билось, злясь не хуже зверя.

– А вот теперь – ступай его найди!

Коль богу сын, для страха нет причины!

И мысленно призвав отца: «Веди!..»

Тесей без страха бросился в пучину.

Нашло оцепененье на людей,

Все замерли в тяжёлом ожиданье,

Лишь Минос был спокоен, как злодей,

Не ведающий боли состраданья.

Сомкнулись волны… Гаснет солнца свет…

Рыб табуны и водорослей кущи —

Предстала явь, похожая на бред,

Запутался Тесей в подводной гуще.

И тут же появился бог Тритон:

– Давай-ка руку!..

И в одно мгновенье

Домчал туда, где возвышался трон,

– Мой славный сын, я потерял терпенье,

А вот надежды – те всегда при мне!..

И Посейдон воткнул в песок трезубец.

– Ну, здравствуй!..

– Здравствуй!.. Это не во сне?..

– Нет, не во сне! Хоть Минос и безумец,

Без меры зол и мерзок на лицо,

Спасибо и ему за эту встречу!

Возьми – я подобрал его кольцо, —

И сына притянул к себе за плечи.

– С оказией явился к нам, сынок? —

Тесею улыбнулась Амфитрита

И возложила золотой венок

На голову ему: – Ты славен с виду!

Тритон опять Тесея подхватил,

Желая возвратить его обратно.

И вот герой, как прежде, полон сил,

Ликует снова сердце Ариадны!

Царь Минос был доволен сам собой:

Он, как-никак, задал юнцу работы!..

Тесею предстоял опасный бой

С таким непредсказуемым исходом!

Что Минотавра победишь не вдруг

И не случайно – знают даже дети.

Но у героя, кроме голых рук,

Нет ничего. Так с чем идти к победе?!

Любимая, что тайно пробралась

Туда, где содержали обречённых,

В смятении не поднимая глаз,

Тесею протянула меч точёный

И ниток туго смотанный клубок:

– Возьми, быть может, пригодится это…

Тесей возликовал! Ну, как он мог

Поставить под сомнение победу?!

Когда на растерзанье повели

Живую дань и Лабиринт открылся,

За ручку распахнувшейся двери

Тесей в мгновенье ока умудрился

Нить привязать – и был безмерно рад,

Что в путанице средь камней громадных

Пусть маловероятный путь назад

Надёжно мечен нитью Ариадны.

За переходом – новый переход,

Безликий мрак и гул шагов, что тут же,

Вздымаясь, в эхо множился. Но вот

Дорога смерти стала явно уже.

И вой натужным звуком полоснул

По тишине дворца и повторился,

Теперь уже взрывая тишину,

Сменяясь рыком!.. И опять реприза:

По тишине – размытый гул шагов…

И вновь заполонило переходы:

Казалось, необычной силы рёв

Ввысь поднимает каменные своды.

Теперь они увидели врага:

Шёл Минотавр, как вылитый из стали,

Громадные и острые рога

Мечами в стылом сумраке блистали —

Как напоказ их выставил вперёд,

Пониже наклонив тугую шею.

Тяжёлый, томный бычий взгляд… Но вот

Лягнул ногой и бросился к Тесею.

Взметнулись искры из-под рыжих век —

Те выходки, что не были игрою, —

Злой полубык и получеловек

Готов был тут же разорвать героя.

Да только Минотавр недоучёл,

Что чужеземец был куда сильнее,

Он отражал чудовище мечом —

Зарубки оставлял на бычьей шее!

Тесей убивает Минотавра (рисунок на вазе).

Был страшен бой!.. И, вымотав врага,

Тесей схватил усталыми руками

Полубыка за острые рога,

Усилием поверг его на камень!

И, довершив сражение мечом,

Повёл от перехода к переходу

Людей спасённых. Страхи – нипочём:

Любимой нить вещала им свободу!

Казалось, переходам нет конца

В пустующем вместилище громадном…

У выхода из страшного дворца

Их встретила улыбкой Ариадна.

О ликованье, смерти вопреки,

Свободы ощущенье в юной силе!..

Спасённые из роз плели венки,

С весёлым пеньем хоровод водили.

– Неровен час! – сказал друзьям Тесей, —

Отпразднуем на родине победу.

Царь Минос, что не счёл нас за людей,

Нам в жизни не простит веселье это!

Поспешно снарядили свой корабль,

У кораблей же кри тян, что на суше

Покоились, чтоб царский пыл ослаб,

Рубили дыры, днища им порушив.

О радость возвращения в края,

Где всё родное памятью хранимо…

Тесей промолвил: – Жди, любовь моя!

Но дочь царя умчалась вместе с ними.

– Я не вернусь к отцу: он так жесток!

А вот с тобой мне ничего не страшно…

Сошли на берег Наксоса. Песок

Ласкал теплом спокойным, беспристрастным.

Тесей, устав от битвы, ликом вниз

Упал – и тут же крепким сном забылся.

И бог вина весёлый Дионис

Незваным в сон героя заявился.

– Прости, силач, и выслушай меня:

Брось Ариадну – предписанья строги —

Живи, меня нисколько не виня,

Судьбу твою определили боги,

Мне предназначив тяжесть брачных уз.

Я весь в печали, но молчу, конечно,

Что мне дороже брачного союз

Менад, вина да спутников беспечных!

Ариадна, покинутая на острове Наксосе (с античной росписи, открытой в Помпее).

– И я богам перечить не могу!..

Уплыл Тесей путём своим обратным,

Оставив на пустынном берегу

Любовь свою большую – Ариадну.

Она, смирившись со своей бедой,

Женою стала Дионису – богу,

Поглубже спрятав первую любовь

(«Таких, как я, пожалуй, очень много»).

___________

Летит корабль на чёрных парусах

По светлой, солнцем залитой лазури,

Вот виден берег Аттики!.. В глазах

У всех плывущих – истинная буря!

В эмоциях крутых совмещены

Слеза и радость, грусть и гимн надежде…

Земля родная!.. Мы – твои сыны

И дочери твои, пусть всё, как прежде!..

Утратой опечаленный Тесей

(Любовь опала вишней недозрелой)

Совсем забыл, что ждал отец Эгей

Его корабль под парусиной белой.

О, как он ждал!.. С какой надеждой ждал!..

Как изваянье, чуть ссутулив спину,

Глаза прищурив, зрил морскую даль,

Богов молил сберечь героя – сына!

Облюбовав отвесную скалу,

Стоял на ней с утра до поздней ночи,

Взгляд устремив навстречу кораблю

Желанному, что радость напророчит.

Вот показалась точка и растёт,

Где небо льнёт к трепещущей лазури,

«Тесей, мой сын!.. Здесь твой отец! Он ждёт!..»

Но вот Эгей седые брови хмурит:

Нет, не блестят под солнцем паруса,

Они черны, что крылья у вороны!..

Погиб Тесей!.. И горькая слеза

Сползает по щеке, и рвутся стоны,

Собой являя горя торжество.

– Сынок!.. И я!..

Глаза решеньем полны…

И тело охладевшее его

Потом на берег выбросили волны.

5. Тесей и амазонки

Прослыл великомудрым царь Тесей,

Был уважаем Аттикою всей,

Но как-то не умел он жить спокойно:

Куда его и кто бы не позвал,

Туда и шёл – всё больше воевал,

Чем правил новоявленным законом.

Царь нраву своему не изменил,

Других героев Греции ценил

И выручал, скрепляя дружбы узы:

Звал Мелеагр – он мчался в Калидон,

В походе аргонавтов был и он,

С Гераклом в Фемискире не был трусом!

Сражающаяся амазонка. С античной статуи.

На равных с сыном Зевса в бой ходил,

И тот ему наградой угодил:

Увёз домой одну из амазонок.

О!.. Пышной свадьба с пленницей была,

Где Антиопа розою цвела…

По глупости воинственных девчонок,

Которые в Афины на мечах,

Сокрыть не в силе ненависть в очах,

Месть принесли, отбить её желая,

Жена его погибель обрела:

Вонзилась в грудь случайная стрела,

«Люблю тебя…» – шепнула, умирая.

Не отлюбили… Очень – очень жаль!..

И наступила долгая печаль

В Афинах и в далёкой Фемискире.

Тесей, что обречён был тосковать,

Не торопился снова воевать,

Замкнув себя в покоев тесном мире.

6. Тесей и Пейрифой

В Фессалии воинствовало племя

Лапифов. [32] Вождь их, Пейрифой могучий,

Наслышан был о храбрости Тесея

И силою помериться желал.

Вот, наконец, воитель выбрал время —

Начистил латы, шлем свой самый лучший

На голову напялил… И затея

Сама собою в мыслях ожила:

«Героя вызвать надобно на битву —

Для этого всегда нужна причина,

Она на тучных пастбищах пасётся,

Причина, что с рогами и хвостом!»

И Пейрифой, воздав богам молитву

Туда, где Олимпийская вершина,

Отправился один с восходом солнца

На Марафон, не думая о том,

Что этим совершает злодеянье

(Не в первый раз подобные забавы!),

И там похитил, спрятав понадёжней,

Породистых Тесеевых быков.

Герой, узнав, пришёл в негодованье

И бросился в погоню за лукавым:

– Ты думал, что спасут тебя подошвы?!

– Хотел отведать царских тумаков!

Ты, говорят, способен в этом деле…

Они стояли друг напротив друга,

Одетые в блестящие доспехи,

Богам подобны гордой красотой,

Прекрасны ликом, мускулисты в теле:

Величественно двинулись по кругу,

И каждый в ожидании успеха

Спокоен был…

И не совсем простой

Была в своём исходе эта встреча,

Дивя безмерно тех, кто это видел:

Вот увлажнили умиленья слёзы

Глаза несостоявшихся врагов,

Которые без всякой там предтечи,

Ни грубостью друг друга не обидев,

Ни действом, тотчас позабыв угрозы,

Нашли единомыслие в другом.

Противники, оружие отбросив,

Друг другу молча протянули руки —

И воссияла добрая улыбка,

Разглаживая каждому чело.

В удачном непредвиденном курьёзе

Глядели с обожаньем друг на друга,

В союзе дружбы правили ошибки,

Мечами обменявшись на добро.

Умчался новый друг в свои края,

Махнув Тесею издали рукою…

Но вскоре снова встретились друзья

На свадебном пиру у Пейрифоя.

Любовь, выходит, возымела власть

Над гордым нравом и мятежным духом,

И негде было яблоку упасть —

Все съехались повеселиться с другом!

Битком набитый пиршественный зал

Не мог вместить собравшихся героев,

Но был ещё и грот, что всех спасал

Прохладой и (спасибо Пейрифою)

Такими же столами и едой,

И винами, и музыкой прелестной…

И потому никто не счёл бедой

В нём веселиться: стало всем не тесно!

Невеста Гипподамия была

Так хороша – не передать словами.

Не шла в своих одеждах, а плыла

Звездой небесной, будто рядом с вами

Явилось неземное существо,

И Пейрифой ловил мгновенья эти,

Он верил, что избранница его

Прекрасней всех невест на белом свете.

Курились благовония кругом

И раздавались свадебные гимны,

Что славили невесту с женихом.

И в этом добродушии взаимном

Лилось рекой душистое вино,

Что, веселя, лишало всех покоя:

В сосуды было залито оно

Ещё отцом и дедом Пейрифоя.

Вину такому должное воздав,

Всё громче были свадебные клики.

Был славен пир!.. Но, вдруг, Эврит – кентавр,

Силён из сильных и из диких дикий

(Зачем их, диких, пригласил жених?!),

Вскочил, и от вина, что пил без меры,

К невесте Гипподамии приник

В желании похитить!.. О, примеры

Тем заразительней, чем более дурны:

Кентавры, что с Эвритом заявились,

Все бросились на женщин у стены!..

Тесей воскликнул: – Что?.. Давно не бились?!

И тут же пир сменил жестокий бой,

Где всё, что есть, оружием служило!

Без лишних слов Тесей и Пейрифой

К тяжёлым кубкам руки приложили —

И все, схватив сосуды для вина,

Треножники с остатком благовонья,

Ножи и блюда (в том не их вина!)

И вот уже кентавров диких гонят

Прочь со дворца… Из грота – тоже вон!..

И со двора!.. Распахнуты ворота…

Забыли, что кентавр силён, как слон,

Когда ему достанется свобода.

Те полулюди – полукони злей

И волею сильнее становились!..

Но под щитами Нестор и Пелей [33]

Несли мечи героям – и явились

Надежда и уверенность: в руках

Не кубок – меч, оружие героя!

Пусть стороной обходят смерть и страх,

Скорее в бой, мечами силы троя!

Кентавры, бестолковые спьяна,

Деревья у дороги, будто травы,

С корнями рвут (их ненависть сильна,

Ей всё равно, виновны или правы),

Ломают скалы, всё пуская в ход,

Они ещё надеются на лавры!..

Но вот кровавый холм их тел растёт,

И, наконец-то, дрогнули кентавры!

Лишает дюжих сил смертельный страх,

И в бегство обратились ветрогоны,

Решив укрыться в девственных лесах

Пугающего высью Пелиона.

7. Похищение Елены. Тесей и Пейрифой решают похитить Персефону

Не долго жила Пейрифоя супруга,

Любимая мужем: угасла подруга

В расцвете своей красоты.

Остался один Пейрифой овдовевший,

Несчастье своё от богов претерпевший,

Печаль исказила черты

Прекрасного лика, где хмурятся брови

И щёки бледны, как лишённые крови…

Опущены губ уголки…

Нет искры в очах и слова его строги:

– Скажите, зачем вы караете, боги?..

За что?.. За какие грехи?..

Оплакав голубку, что пала безвинно,

Отправился к другу – герою в Афины.

Радушием встретил Тесей,

Сводил на охоту, собрав свою свиту…

– Не надо, мой друг, торопиться к Аиду,

Всю горечь по ветру рассей!

О дружба мужская без тени коварства!..

Слова отпускаются вместо лекарства,

А сила – пожатьем руки.

В себя приходил Пейрифой понемногу,

Спешить не желая обратно в дорогу,

И не были мысли горьки.

Стал прежним по виду и ликом, и статью.

В чертогах ухоженных жили, как братья,

Недели прошли чередой.

Тесей не заметить не мог перемены:

Идеей хищения юной Елены

Задался теперь Пейрифой.

Вся Греция знала о дочери Леды!

Тесей с Пейрифоем, желая победы,

Исполнили всё, что могли:

В Лаконию прибыли – в празднестве зала

С подружками весело дева плясала —

Схватили, бегом понесли,

Где горы Аркадии высятся клином,

Затем – на Коринф, через Истм – и в Афины!

Потерян спартанцами след.

– А чья же Елена?!

И бросили жребий —

Он выпал Тесею.

– О, случай нелепый!..

Мне счастья по-прежнему нет!..

Тесей успокоил: – Не надо печали!

Не мы ль обоюдную клятву давали,

Когда отдыхали в пути,

Что именно тот, кто получит Елену,

Обязанным будет помочь непременно

Жену для другого найти?

– Я помню. А в жёны бы взял… Персефону!

– С ума ли ты сходишь?!

– Ну, вот уже стоны!..

– Нет – нет! Я обязан помочь!

Ты друг мне, так слушай без глупой обиды!

Нельзя ль обойтись нам без царства Аида?

Там мёртвые тени и ночь!

В том царстве подземном другие законы!

Упрямец ответил: – Хочу Персефону!

– Ну, ежели так, то пойдём…

И спрятав Елену (казалось, надёжно),

В предчувствии горя немом и тревожном

Отправились тут же вдвоём

К расщелине мрачной. Селенье Колона

Прошли стороной.

– Никакого резона

В твоём пожелании нет!

Ну, что ты заладил – «хочу Персефону»?

– К Елене торопишься?

– К царству и трону!

Мне по сердцу солнечный свет.

В молчанье спустились в ужасное царство —

И тут же познали Аида коварство:

– Отдать вам жену – не урон!

И гнев свой сокрыв за улыбкой, властитель

Спокойно добавил: – Но вы подождите…

Есть в царстве ещё один трон.

Царство Аида. В центре Аид и Персефона

(рисунок на вазе).

Широк, на двоих, он у самого входа

Мной рублен в скале, а которого года

Теперь и не вспомнить!

И вот,

Ликуя, друзья поспешили на выход.

– Ты думаешь, царь не преследует выгод?

– Не знаю. Но странен исход…

В суждения глубже друзья не вдавались,

На трон опустились, да там и остались,

Спиной прирастая к скале.

А голос Аида рвал сердце на части:

– Теперь вам не хочется лёгкого счастья

В таком непривычном седле???

Я вынес глумленье от слов нечестивых

Великих героев, настолько счастливых,

Что с жиру сбеситься смогли!

И вновь тишина… Не стенали герои —

Рыдали душою: роднясь со скалою,

Хотелось коснуться земли.

8. Смерть Тесея

В царстве мёртвых теней,

обречённый на муку,

Истомился Тесей.

Протянул ему руку

Величайший герой,

дав несчастному отдых,

Совершая тогда

предпоследний свой подвиг.

– О, великий Геракл,

сын могучего Зевса!

По прекрасной земле

я душой изболелся.

– Изболелся – ступай

и люби свою землю,

Наслаждаясь и впредь

безрассудным не внемля!

Тесей опять в пыли печатал след

И видел солнца яркое свеченье!

Он не был здесь, пожалуй, много лет,

Так что ему сулило возвращенье?

Он ничего хорошего не ждал,

Умом раскинув, время соизмерив…

И он был прав! Кругом одна беда,

Не постучишься в собственные двери.

Он, всё предвидя, пожинал плоды

От семени, что сам когда-то сеял,

И кто-то с жалости подал испить воды,

Несчастье проповедуя Тесею:

– Елены нет… Мать в Спарте, в плен взята,

А сыновей искать, что суховея…

Разрушены Афины… Неспроста

Вся власть в руках шального Менесфея.

Покинул Аттику Тесей и кое-как,

Томимый голодом, добрался до Эвбеи:

Там есть его владенья! Словно рак,

Всё пятился, душою холодея,

Царь Ликомед: – Конечно, Скирос твой…

И я его верну. Когда – не знаю…

Спокойно поезжай к себе домой,

Так быстро острова не возвращают!

А хочешь поглядеть – пойдём туда,

Там есть скала, с неё рассмотрим остров!..

… И вспенилась кровавая вода

Вокруг камней безжалостных и острых.

Чужая алчность натворила бед,

Прошелестел Танат сухой осокой…

Прибрал к рукам чужое Ликомед,

Столкнув героя со скалы высокой.

И долго ветры выли, где Тесей

Глядел на Скирос, у обрыва стоя…

Святое слово – дружба! Но друзей

Надёжных выбрать – дело непростое.

Яблоко раздора [34]

1. Елена

Был беспощаден ненавистный Рок

И слеп, и преисполненный коварства,

Когда герою преподнёс урок,

Изгнав его из собственного царства.

Без царства царь – конечно, не орёл,

И Тиндарей во власти ожиданий

В далёкую Этолию забрёл

Нелёгкими дорогами скитаний.

Там, наконец-то, и нашёл приют,

Прижился и женился на чужбине:

Царь Фестий отдал в жёны дочь свою,

Прекрасную, как юная богиня.

Когда Геракл разбил его врагов,

Жизнь не была поставлена на карту,

Опять родных коснулся берегов,

С женою Ледой возвратившись в Спарту.

Они взрастили четверых детей

Своей большой любовью вдохновенны,

Но путал счастье мир чужих страстей

В судьбе любимой дочери Елены.

Леда с лебедем (скульптура работы Тимофея;

Рим, Капитолийский музей).

По Греции и по округе всей

Гуляла слава о спартанке юной.

Её похитил в Аттику Тесей,

Когда его любви взыграли струны.

Но братьям был герой не ко двору —

В его поступке усмотрели младость —

Освободив любимую сестру,

Вернули в отчий дом семье на радость.

Её одолевали женихи,

Достойные и видные герои,

Желавшие Елениной руки

И права называть её женою.

Отказывал достойным Тиндарей,

Боясь того, что зависть им подруга,

Отдал бы руку дочери своей,

Так перебьют тихонечко друг друга…

А вдруг опять заявится Тесей,

На этот раз управится скорее?..

Советом хитроумный Одиссей

Смог успокоить сердце Тиндарея.

Тот никогда со словом не спешит,

Молчаньем прикрываясь, как стеною.

«Пусть дочь твоя, – сказал, – сама решит,

Кого ей выбрать, став ему женою.

А вот когда объявится твой зять,

Чтоб ничего с избранником не сталось,

Поторопись до свадьбы слово взять

Со всех, кому Елена не досталась.

Пусть поклянутся клятвою друзей,

Что в дружбе их святой не будет сбоя!»

И улыбнулся Леде Одиссей,

На этот раз доволен сам собою.

Герои дали клятвенный обет,

Избранник Менелай скрывал волненье,

И не подозревая, сколько бед

Сулит ему женитьба на Елене.

2. Тайна

Великую тайну поведал

богам Прометей,

Что якобы вещие Мойры,

владычицы судеб,

Такой уготовили жребий

для девы морей,

Что горя Олимпу великому

мало не будет.

Тот жребий пророчил

Фетиде любовный союз,

Прекрасный и чистый

союз по велению сердца,

Но сын, что родится

под сенью семейных тех уз,

Низвергнет с престола

отца своего громовержца.

От правды такой

потемнел светозарный Олимп,

И боги притихли,

на Зевса взирая уныло,

Но искрами брызнул

над гордым правителем нимб,

Как будто владыку

желанье борьбы осенило.

Послышались вздохи

тяжёлые с разных сторон,

И знал громовержец,

на что в этот миг уповают!..

Ещё не забыто

его восхожденье на трон

И страшные жертвы,

которыми власть добывают.

Внимал Прометей

непростому смятенью богов

И дал им совет,

но не вечных, а смертных жалея,

И смысл его искренних

слов оказался таков,

Чтоб замуж Фетиду

отдать за героя Пелея.

Желанное счастье

другим достаётся порой —

В опознанной истине

нет никакого секрета,

Зато от Пелея

родится великий герой,

Которого греки

восславят «на многие лета».

Стал воздух синее

и рваные тучи белей,

Покой возвращался

привычного света потоком,

И боги, вздохнув

с облегченьем, – Пелей так Пелей! —

Над этим советом

решили подумать немного.

3. Пелей и Фетида

О!.. Боги – не люди,

свободны, как ветер полей,

Замыслят – и сделают

без суеты и притворства.

Не думая долго,

решили, что должен Пелей

Осилить Фетиду

минутами единоборства.

О воле богов

сообщает Пелею Гефест.

И мыслит герой,

чтобы не было сраму и горя,

Проверить весь берег

и тихие гроты окрест,

Где дремлет Фетида,

насытясь глубинами моря.

Нашёл-таки грот,

как судьбой ему посланный в дар,

С белёсыми стенами,

жёлтым песочком примятым,

И воздух Пелею

казался густым, как нектар,

С особенно тонким,

приятным ему ароматом.

Он спрятался в тень,

переполненный смешанных чувств,

Как юный охотник,

мечтавший о сказочной птице,

Но было досадно,

что хитрость борцовских искусств

Дано прилагать

не к собрату, а к юной девице.

Послышался всплеск

и негромкий весёлый напев —

Поднявшись из моря,

Фетида направилась к гроту,

Шагнула в него и,

опасность познать не успев,

С прекрасных волос

отжимала солёную воду.

Пелей борется с Фетидой. (Рисунок на вазе.)

В мгновение ока

рванулся к Фетиде Пелей,

И стан обхватили

могучие руки героя,

И тонкий, впитавшийся

запах глубоких морей

На миг одурманил

и сбил с боевого настроя.

Богиня рывком

отстранилась от сильной груди,

Он сжал её снова —

и в схватке приблизились лица,

Но где же Фетида,

которую мог обрести?!

В объятьях героя

была разъярённая львица!

Он сгрёб её гриву

и с силой низверг на песок,

Подумав, что боги

решили над ним поглумиться,

Но нет уже львицы,

лишь камень упёрся в висок

Да тело огромной

змеи, что шипит и струится.

Он скользкие кольца

коленями к камню прижал,

Руками нащупал

холодную шею гадюки,

Вновь вспомнил богов,

что-то крикнул, но голос дрожал

И камень-окатыш

сжимали усталые руки.

Фетида водою

по гроту себя разлила —

Попробуй, её удержи

на песке, как на сите!..

Но он удержал!

И увидел такой, как была,

Сдавалась богиня,

и, значит, Пелей – победитель!

4. Свадебный пир

В просторной пещере

кентавра Хирона

Ликующий свадебный пир:

Чарует кифара

в руках Аполлона,

Волнует звучание лир.

Горды и чванливы

бессмертные??? Бросьте!..

Явились на свадьбу

высокие гости —

Все боги с Олимпа сошли!

Пророчили счастье

Фетиде с Пелеем —

Разумные тосты

с уместным елеем

Надеждами радость зажгли.

С волнением музы

по долгу и праву

Поют молодым

про великую славу

Их сына (да будет герой!),

Дары преподносят

прекрасны и редки,

К ногам возлагают

душистые ветки!..

Был пир, что и вправду горой.

Одна лишь богиня

в печали – Эрида.

Бродила по склонам,

глотая обиду,

Снедаема болью в груди,

Винила в предательстве

всех без разбора:

«Негожа для свадьбы

богиня раздора?..

Что ж, радость моя впереди!»

Богиня раздора Эрида спускается на землю (Дж. Флаксмен).

В отмщении каверзном

мысли Эриды:

«Возьму-ка я плод,

что растят Геспериды —

Для дела не жалко потерь!»

И, яблоко взяв

золотое, кресалом

Одно только слово

на нём написала —

«Прекраснейшей».

«Вот мы и квиты теперь!»

Эрида невидимой

входит в пещеру,

Раздор изливая

на пышную Геру,

Румяную, как пастила,

Афину измерила

взглядом сердитым,

Дохнула на кудри

златой Афродиты

И, яблоко бросив, ушла.

Ушла потихоньку

небесной тропою,

Ушла – и покой

унесла за собою.

Она уже знала, что там,

В пещере Хирона

в зелёном ущелье,

Недолго продержится

это веселье,

Наступит такой тарарам!..

Она отомстила!

И должно так статься,

Что будет богам этим

часто икаться:

За выходки плата горька!

Богиня раздора

живёт не для виду,

Покой ваш,

попомнив обиду, Эрида

Сомнёт – и не дрогнет рука!

5. Раздор

Истекает в празднестве

ночи половина…

– Поглядите – яблоко!.. —

вскрикнула Афина.

На лицо богини

наползает спесь:

– Золотое диво,

ты откуда здесь??

Прочитала слово

в отблесках огня:

– Если ты «прекраснейшей»,

значит, для меня!

– Погоди! – другая

молвила сердито, —

Не меня ль златою

кличут Афродитой?!

Отдавай мне!.. Радость —

истинно моя:

Золотое яблоко —

золотая я!..

А тебя не видят,

только шлем да латы!..

Руку протянула

в сторону Паллады.

Сводит брови Гера: —

Это что за новость?..

Преступили меру!

Потеряли совесть!

Если б я прекраснейшей

не была средь вас,

Стал ли бы мне мужем

этот … ловелас?

Зевс, потупив очи,

тут же спохватился:

– Вот теперь, пожалуй,

вряд ли бы женился!

Молвила Афина,

глядя на отца:

– Сколько я вас помню,

ссорам нет конца!

Рассуди нас, отче,

всё-таки, родня!

– Нетушки, увольте!

Вы уж без меня!..

Будто ваши распри

по моей вине!

Эй, Гермес, голубчик,

подойди ко мне!

Думаю, что свадьбу

этим не расстрою…

Забирай-ка спорщиц

и лети на Трою:

Пусть скорей рассудит

глупый их каприз

Сын царя Приама —

молодой Парис.

Ишь ты, моду взяли —

спорить без разбора! —

И отдал Гермесу

яблоко раздора.

6. Парис

Увидела Гекуба страшный сон —

Пожар, грозящий уничтожить Трою.

– Не плачь, – сказал Приам [35] , – я всё устрою,

Я сохраню священный Илион!

Поведав прорицателю о сне,

Узнал, что у Гекубы сын родится,

Который в будущем на то лишь и сгодится,

Чтоб землю Трои утопить в огне.

Когда родился сын, Приам слуге

Велел нести дитя на гору Иду:

– Пусть звери уберут его из виду,

Чтоб волю не давать своей руке!

Но не погиб малыш, он жил на свете,

Медведицей вскормлённый. Видно, Рок

Для будущего мальчика берёг,

Свой замысел осуществляя этим.

Слуга же, Агелай, тайком от всех

Явившись через год на Иду-гору,

Прислушиваясь к совести укору,

Был потрясён, услышав детский смех.

Он взял дитя, хвалу воздав богам,

И полюбил всем сердцем, как родного,

Назвав Парисом, и в рожденье новом

Надёжно спрятал, вверив пастухам.

Возрос Парис, прекрасен стал собой,

Силён умом, познавший дружбы цену,

Стада стерёг, косил по склонам сено…

Вполне доволен был своей судьбой.

7. Суд Париса

Пастуший мир не ведает вестей,

Оторванный от них в своём далече.

При виде новоявленных гостей

Парис-пастух лишился дара речи.

Когда умом немыслимо решать,

Бросаются спасать свою утробу,

И мысль, сверкнув, как молния – бежать! —

Сорвала с места, унося в чащобу.

Да кто же от Гермеса убежит?

И пусть горы знакомые отроги,

И сам Парис давно не лыком шит,

Но от Гермеса не спасают ноги.

А мысль опережающий гонец,

На беглеца с улыбкой доброй глядя,

Сказал: – Ты что бежишь, как сорванец?!

Мы, боги, людям на земле, как братья!

Сам Зевс тебе доверил этот суд,

А это значит – дело не простое:

Желанье быть «прекраснейшей», как зуд,

Влечёт богинь, лишая их покоя.

Ты погляди на них, порассуждай,

Все, как одна, полны достоинств разных,

Потом вот это яблоко отдай

Прекраснейшей из истинно прекрасных.

Смутился, зарумянившись, Парис,

Молчит, речам посланника внимает,

Но вот глаза, опущенные вниз,

С понятным любопытством поднимает.

Ему бы проще оценить быков

Да те корма, что запасает в зиму…

«Судить богинь не просят дураков —

Чего ж бояться?.. Голову не снимут!

Богини хороши!.. Отдать любой?..

Неловко! Суд, так суд, куда ж тут деться?..»

Но вот они втроём, наперебой,

Решили умастить Парису сердце.

– Пастух! Ты хочешь Азией владеть? —

Спросила Гера, обжигая взглядом.

– А хочешь слышать, как ликует медь

На торжестве победного парада?

Желанье славы – это ль не мечта

Троянского возросшего мужчины???

«Дам яблоко вот этой!» Неспроста

Сулила обещания Афина.

Златая Афродита, как паук,

Вплетая нить любовной паутины,

С улыбкой нежной молвила: – Мой друг!

Любовь – что жизнь! Под нею – все едины!

Тот лжёт, кто не мечтает о любви,

Себе и людям! Прячется от счастья…

Люби! Люби! Сильнее всех – люби!

Не обходись без моего участья!

Ты – бесподобен! Хочешь полюбить —

Я буду опекать тебя отныне!

Отдам тебе Елену, так и быть,

Земная, но прекраснее богини!..

Об этом-то Парис давно мечтал —

Обмяк «судья», и голова – по кругу!..

Он Афродите яблоко отдал,

В избытке чувств целуя деве руку.

Суд Париса (Дж. Флаксмен)

8. Похищение Елены

Сбежали дни, сводившие с ума,

И обещанье предано забвенью.

«Лгала богиня!..» Но она сама

Напомнила Парису о Елене.

И он, своей любви творец и раб,

Под ласковой опекой Афродиты

Великолепный выстроил корабль

В мечтах о Спарте. Но Гелен [36] сердито

Предсказывал… Да что ему Гелен?!

Какая гибель?! Море в тихой сини!..

Париса поглотил любовный плен

С пророчествами преданной богини.

Он верит Афродите, как себе!

И на корабль взойдя, взмахнув рукою,

Отплыл. И в провожающих толпе

Кассандра [37] вещая вскричала:

– Горе Трое!.

Я вижу!.. Возвратите их назад!..

Священный Илион огнём пылает!..

Троянские мужи в крови лежат,

Поверженные местью Менелая!..

Мстит за Елену!.. Вижу наших дев,

Их гонят в рабство!.. Стены Трои рушат!..

Она кричала, голову воздев, —

Не веря ей, никто её не слушал.

И вот Парис, надеждами горя,

Творит беду в покоях Менелая:

Одаривает доброго царя,

Как будто ничего не замышляя.

Засобирался царь на остров Крит

(О, как ему не хочется, да надо!),

Своей жене Елене говорит:

– Не стоит тосковать, моя услада!

Я ненадолго! Скоро буду здесь…

Уплыл, прекрасным гостем очарован.

Парис же думал, в ожиданьях весь,

Что этот миг судьбой ему дарован.

Елена глаз не может оторвать

От гостя. Шепчет радостно:

– Мой милый!

Готова бросить мужа, дочь и мать:

Любовь к Парису разум ей затмила.

А он спешит, не тратя время зря,

В далёкий путь берёт с собой Елену

(И заодно – сокровища царя!),

Смеясь над предсказанием Гелена.

Отплытие Елены (с античного барельефа).

9. Эпилог

Но всё сбылось: тягучая война

На десять лет, паденье гордой Трои…

Остались от героев имена

Да греческие мифы про героев.

Горела Троя. Едкий чёрный дым

Поднялся к небу, спрятав солнца око,

Под заревом кровавым и густым

Раскаивались боги, что жестоки.

Одна Эрида пряталась, как вор,

Бедою ублажив своё коварство,

Богиню, что посеяла раздор,

Не трогало пылающее царство.

Наполненная счастьем до краёв,

Глядела на огонь с вершины Иды.

«Ну, вот вам, боги, яблочко моё —

Эридой не прощаются обиды!»

Ахиллесова пята [38]

1. Детство Ахилла

Фетида знала: рок неумолим,

Он не отступит, посулив несчастье.

И смертные, и весь святой Олимп

Живут в повиновенье этой власти.

Рок и её безжалостно казнил,

Веля растить для Греции героя,

Которого потом в расцвете сил,

Убив, сожгут у стен великой Трои.

«Чтоб сердца боль, когда ни лечь, ни встать,

Меня терзала, словно буря травы?!.

Чтоб вместо сына, любящего мать,

Курган поднялся, как свидетель славы?!.»

И не сдалась судьбе богиня-мать

В томлении бездействием инертным —

Она решила сына закалять,

Неуязвимым сделать и бессмертным.

«И пусть упрям судьбы гривастый конь,

Но из трудов моих хоть что-то будет!»

Натрёт амброзией младенца – и в огонь!

Подержит малость – и опять остудит.

Надеясь только на себя одну,

Неслась, где Стикс священная бежала,

И сына плоть, чтоб не ушёл ко дну,

За розовую пяточку держала,

Упрямой волей сердца и руки

Творя бессмертье там, где волны цугом —

Не зря же боги водами реки

Клялись в своём общении друг с другом!

Но был конец (не по её вине)

Стараниям, что в необычном виде:

Пелей дитя увидел на огне —

Меч выхватил и бросился к Фетиде,

Не допуская мысли (он не бог!),

Что власть жены немеряного веса,

Земной и смертный делал то, что мог,

Для маленького сына Ахиллеса.

Жена бежала в страхе из дворца

В морскую незабытую пучину,

Осталась жить у своего отца,

Тоскуя по Пелею и по сыну.

Ахилла-кроху любящий отец

Отнёс в пещеру верного Хирона:

– На вольной воле вырастет малец —

Помчится, как архар, по горным склонам!

Хирон ответил: – Будет сын здоров,

Хоть нелегко придётся мне порою:

Мозги медвежьи, печень грозных львов —

Вот это пища будущих героев,

А я – кентавр!.. Но, думаю, пока

Ещё способен на любое дело,

Коль носят ноги, слушает рука

И видит глаз, когда пускаю стрелы.

_____________

В шесть лет, как жёрнов, крепок был Ахилл,

Не ведал страха, детских слёз и лени.

Он кабанов и львов свирепых бил

И без собаки настигал оленей.

В умении оружием владеть

Уже тогда не находил он равных;

Учился у Хирона песни петь,

Любил кифару, радость игр забавных.

Ахиллес и кентавр Хирон.

На одной из фресок, открытых в Помпее.

И был он юн и лёгок, словно лань,

Силён, как бог, прекрасен сам собою,

Когда сзывал героев Менелай

Идти походом против сильной Трои.

Вскричала мать-богиня в страхе: «Нет!..»,

Припомнив тут же, что грозит Ахиллу,

И во дворце, где правил Ликомед,

Средь царских дочек юношу укрыла.

Он в женские одежды был одет,

Неведом и никем не узнаваем,

Не знал, что спрятан матерью от бед,

Но знал, что мать добра ему желает.

2. Поиск

Когда обида хлещет через край,

Желание расплаты силы троит —

И местью одержимый Менелай

Решил идти войною против Трои.

Позор для Менелая нестерпим:

Он – царь!.. Он должен возвратить из плена

Сокровища, накопленные им,

И главное сокровище – Елену!

Калхас [39] царю спартанскому предрёк

Победу в злом отмщении обиды,

Но чтобы в битвах, как желает рок,

Был юный сын Пелея и Фетиды.

Ахилла слава будет велика

И подвиги воистину бессмертны,

Но он падёт, пронзён стрелой врага

И не изведав почестей безмерных.

Всё выслушал царь Спарты – и велел

Найти скорее юного Ахилла,

Но не было Ахилла, будто стлел,

Или земля, разверзшись, проглотила.

И Менелай, уже в который раз,

Призвал провидца (да прибудет в силе!) —

И вновь пришёл на выручку Калхас,

Царю поведав правду об Ахилле.

– Лишилась, видно, сна Фетида-мать

И разума, расставив эти сети…

Такие козни трудно распознать,

На хитрость надо хитростью ответить.

Посланник наш найдёт в себе самом

Тот выход, что и мне ещё неведом…

И, всех героев перебрав умом,

Послали Одиссея с Диомедом.

– Я слышал, – улыбнулся Менелай, —

Что Одиссей по хитростям маститый,

Он выдумает, что ни пожелай,

Нисколечко не хуже, чем Фетида!

______________

– Купцы!.. Купцы!.. – ни свет и ни заря

Дворец разбужен, в окнах – настежь рамы.

– Какая прелесть!.. – дочери царя

Любуются парчой да янтарями,

Вдевают в ушки жемчуг, бирюзу,

Прикладывают к шейкам ожерелья,

Роскошные материи трясут

В порыве несказанного веселья.

– Какой товар!.. Видать, издалека.

Отец, купи мне это!.. И вот это!

У Ликомеда щедрая рука,

Для дочерей готов купить полсвета.

Смогла одна лишь дева пренебречь

Отцовской щедростью – она о ней забыла,

Увидев поножи, шлем с гребнем, щит и меч,

Что явно не для девичьего пыла.

Тянулась не рукой – собою всей

К оружию (как пробудилась сила!),

Что выставил лукавый Одиссей

Достойною приманкой для Ахилла.

Купец купцу: – Не он ли?..

– Как тут знать?..

– Гляди, сойдётся ль хоть одна примета…

– У девы явно не девичья стать!

– И рост!.. Пожалуй, выше Ликомеда.

И вдруг (всё, как задумал Одиссей)

Удар, удар металлом по металлу!..

Звучанье труб!.. Звон кованых мечей!..

Военный клич!.. И радости не стало.

На полуслове обрывалась речь —

Бежали девы, подобрав подолы,

И лишь одна схватила щит и меч,

Чтоб не лишился добрый царь престола.

Конец игре! Всю правду сообщил

Посланник Менелая, торг расстроив.

С великой радостью отправился Ахилл

Участвовать в походе против Трои.

3. Смерть Ахилла

Под Троей шёл десятый год войны.

Возрос в боях Ахилл и стал героем:

Рубил мечом, не чувствуя вины,

Разил копьём сынов могучей Трои,

Топтал конём, сжимал в кулак персты —

Бил, как кувалдой, в схватке злой с врагами!

Корёжил шлемы, копья и щиты!..

И содрогался берег под ногами.

Ахилл и бог реки Скамандр (Дж. Флаксмен)

Но вот судьбы последний поворот

(Грозящий смертью рок не поскупился!) —

До самых Скейских городских ворот

Теснил врагов Ахилл и храбро бился.

Он вынудил бы Трою на поклон,

Войдя без страха за глухие стены,

Да вот золотокудрый Аполлон

Встал между ним и городом священным.

– Уйди! – подняв копьё, вскричал Ахилл, —

За что ты мстишь??? Оставь меня в покое!

Рок неотступный разум помутил,

Подталкивая к пропасти героя.

– Да я тебя сомну и разотру! —

Гнев исказил обличье Аполлона.

Забыл он, как на свадебном пиру

В пещере добродушного Хирона

Пелею и Фетиде слово дал

Хранить Ахилла, будущего сына.

За десять лет войны и бог устал.

Война!.. Война!.. Во всём она повинна!

И Аполлон, укрыв сердитый лик

Под тёмным облаком, желая быть незримым,

Явил, что он всесилен и велик:

Стрелу Париса (не прошла бы мимо!)

Направил в Ахиллесову пяту,

Прекрасно зная, что за этим будет.

«Война несёт победу и беду…

К тому же – победителей не судят!»

Ахилл – герой, что знал судьбу свою

От матери, подумал: «Всё, как надо!

Так погибают воины в бою:

Не на коленях! Не прося пощады!

Пусть обжигает смерти суховей

Минуты славы, что не всем даются —

У Греции немало сыновей,

Чьи имена потомкам достаются!»

Стрелу из раны вырвал и в траву

Измятую упал… Танат окликнул…

Но вот, подобно раненому льву,

С трудом поднялся, распрямившись, крикнул:

– О, горе вам!.. Погибните вы все!..

И после смерти месть моя пребудет!

И был он вещим в злой своей красе —

Под страхом кары прочь бежали люди.

Фетида умоляет Зевса отомстить за сына (Дж. Флаксмен).

Я мысленно Аида царство зрю,

Стикс, что зовут священною рекою…

Сочувствую Фетиде, но корю,

Что сына пятка под её рукою

Волны веленью не могла внимать,

Лишённая воды прикосновенья.

О женщина, ты любящая мать,

Но на тебя нашло твоё затменье.

Бессмертия творила торжество,

Так что же ты, богиня, оплошала?!

Две пяточки у сына твоего,

А ты всегда за левую держала…

И смерть тогда явилась неспроста:

Рок – беспощаден, силы – на пределе…

Ах, эти уязвимые места,

Неважно, на душе или на теле!

Они живучи, их удел таков,

Чтоб жизнь не показалась нам простою,

Не зря же мы во множестве веков

Зовём их ахиллесовой пятою.

Но если ты способен дать им бой,

Раскрепостив судьбы своей страницы,

Живи на радость и гордись собой,

Другим такое даже не приснится.

Троянский конь [40]

1

Ещё не ясен был войны исход,

На убыль шёл её десятый год,

И были обоюдными потери,

Но греки находили место вере:

– Ещё чуть-чуть!.. Вот день – другой пройдёт —

И Троя неминуемо падёт.

Но город жил! Там люди ели, пили,

Росли, смеялись, плакали, любили…

Хоть падали в сражениях на землю,

И вороны долбили мёртвым темя…

Как ни старались Греции герои,

Ускорить не могли паденье Трои.

И снова хитроумный Одиссей

Дивит собратьев выдумкой своей.

Он предлагает за четыре дня

Соорудить огромного коня,

Чтоб конь тот был не из-под топора,

А как живой. Чтоб труд, а не игра…

Бюст Одиссея. Римская копия c оригинала Родосской школы.

Пусть всё при нём: и хвост, и глаз, и ухо!..

Пошире зад и поокруглей брюхо,

А с ними в соответствии – и спину,

По той причине, что в его средину

Должны вместиться лучшие герои,

Троянцы сами их затащат в Трою!

Все остальные тоже явят прыть

Взаправду лагерь сжечь и прочь уплыть,

Чтоб спрятаться за остров Тенедос,

Сидеть и не высовывать свой нос,

Но возвратиться по ночному мраку,

Чтоб ни одна не слышала собака.

Когда увидят с берега огонь,

Пусть мчатся прямо в Трою (там их конь!),

Орудуя мечом, чтоб грудь вздымалась,

Чтобы на камне камня не осталось!..

Промолвил виды видевший Калхас:

– Да… Ты умён!.. А выдумка – для нас!

То зна́менье, что Зевс послал мне ныне,

Где дым и пламя на небесной сини,

Не вопреки – вполне созвучно с ней.

– Тогда за дело! – крикнул Одиссей. —

Эпей! Ты где, художник знаменитый?..

Всё на тебе – и грива, и копыта!..

2

С высоких стен ещё могучей Трои

Глядели осаждённые на греков

И видели какое-то движенье

И клубы дыма, что сползали в море.

– Задумали ахейские герои

Коварство – не иначе, и вовеки

Не отгадать чужих умов броженье,

Что обернётся Трое новым горем!

И вдруг троянцы, к радости великой,

Увидели, глазам своим не веря,

Что их враги покинули Троаду

И на воде следы их волны смыли —

И тут же воссияли счастьем лики,

В жилищах открывали настежь двери,

Все к берегу бежали бычьим стадом,

В котором целый день воды не пили.

Был вражий стан действительно покинут,

Но кое-где шатры ещё дымились,

На радостях троянцы обнимались,

Бросая морю гневные слова:

– Пусть все враги в твоей пучине сгинут!

– Хотели проглотить, да подавились?!

– О Посейдон, пошевели их малость,

Чтоб заходила кругом голова!

Они, решив, что кончилась осада

И наконец-то отступили беды,

Сажали малышей себе на плечи,

Водили хоровод вокруг огня…

Конец войне! Всё будет так, как надо!

И в буйном ликовании победы,

Как по команде, оборвались речи,

Когда вдали увидели коня.

3

Томимы осадой, на новости падки,

Глядевшие начали строить догадки,

Зачем, почему, для чего и откуда

Явилось такое прекрасное чудо.

Они зашумели в неистовом споре!..

Одни предлагали столкнуть его в море

(С какой это стати и в кои – то веки

Деяния добрые делали греки?!).

Другие твердили: – Коня у дороги

Оставили нам олимпийские боги,

Точь-в-точь как палладий! Неужто забыли?!

Дар явно с Олимпа – нет признаков пыли!

Но Лаокоон, мудрый жрец Аполлона,

Взобрался на камень, вещая: – Урона,

Я думаю, Трое прекрасной не будет,

И после никто никого не осудит

За то, что подарок врагов наших цепких

Огню предадим иль порубим на щепки.

Конь – греков! Мне ведома их деловитость!

Не дар от богов, а военная хитрость!

Небось, Одиссей, что на выдумку падкий,

Оставил на горе нам эту загадку!

Троянцы! Не надо нам подлого дара!

Он бросил копьё – и от злого удара

Весь конь содрогнулся и в брюхе дощатом

Металл зазвенел многозвучьем богатым.

Но этого звона не слышали люди —

Так сделали боги, всесильны по сути:

– Какие-то злые пошли человеки!..

Мне, честно сказать, что троянцы, что греки…

Но Зевсу в ответ промолчала Афина:

В коне Одиссей! А Лаэртова сына

Она почитала – он был ей по нраву…

«Всех судит отец не по должному праву!

С такого суда только больше разлада…»

И разум троянцам затмила Паллада.

Теперь не услышат оружия звона,

И будет надёжной такая препона:

Потешатся, радость вкусив, ротозеи

И в Трою потащат коня Одиссея!

4

Предали забвению Лаокоона,

Но вот пастухи подвели к ним Синона,

Хитрющего грека, что, сетуя громко,

Слова выговаривал голосом ломким,

Размазывал слёзы по жалкому лику

Ладонями грязными. В горе великом

Заламывал руки, кусал их до крови,

Свой взгляд нечестивый упрятав под брови.

И тронули эти Синона уловки

Толпу присмиревшую: очень уж ловко

Играл свою роль этот друг Одиссея,

Вздыхали троянцы, ахейца жалея.

– О люди!.. Зачем так безжалостны боги?!

Когда мы просили счастливой дороги

В далёкую Грецию, боги велели

Им жертву воздать в человеческом теле.

Костёр утолили сосновою жердью,

Провидец – Калхас, что высматривал жертву,

Ходил между нас, что глухой постоялец,

И вдруг – на меня указал его палец!

Связали меня и к огню потащили,

Я был им послушен, как в храме учили,

Когда же огнём полоснуло по телу,

Вся плоть моя юная жить захотела!

Переча богам, изорвав свои путы,

Я долго бежал тростниками, покуда

Свои корабли не увидел на море…

Теперь я скиталец!.. О горе мне!.. Горе!..

Троянцы поверили греку Синону,

И молвил Приам, верен людям и трону:

– Не плачь и надейся: мудры наши боги!

И то хорошо, что порядки их строги.

От строгости этой нам горя не станет!..

А конь для чего этот в греческом стане??

«Ну, вот он, вопрос!.. Наконец-то дождался!..

Не ради ль него я в Троаде остался?!»

5

Синон, что не успел ещё остыть

От роли жертвы, вновь явил старанье,

Призвав богов свидетелями быть

«Правдивости» его повествованья.

«Чтоб видеть утро завтрашнего дня

И Трою павшую, я словом горы сдвину!»

– Воители оставили коня

Умилостивить гордую Афину.

Чтоб не дошло до сотворенья зла,

Порадовать задумали герои

Богиню, что разгневанной была

Хищением палладия [41] из Трои.

Конь, что палладий, тот же самый щит

Для вашей Трои. Ко всему – прекрасен!

Его бы надо в город затащить

Сегодня же, акрополь им украсив.

Хоть город ваш прекрасен без прикрас,

Конь, ко всему, обезопасит Трою.

Поверив греку и на этот раз,

Приам кивнул в согласье головою.

Вероломный Синон и троянцы (из ватиканского «Вергилия»).

6

– Несите верёвки!.. Сплетайте в канаты!..

Взирая с небес, хохотала Паллада:

«Пригрели троянцы козла в огороде!..

Ах, этот Синон!.. Что он только городит?!

Придётся помочь, и как можно скорее!»

… К Троаде плывут два чудовищных змея.

Тела их огромны, а пасти – свирепы!

Кровавые гребни вздымаются к небу,

Глаза пламенеют пурпурным закатом!..

Они выползают на берег Троады

На камни, где жертвует жрец Аполлона

Дары Посейдону. На Лаокоона

И двух сыновей его кинулись гады,

Терзают зубами и травят их ядом,

В синеющих ликах страданья ужасны…

О горе!.. Никто не спасает несчастных!..

А змеи, на хвост опершись для бравады,

Втянулись под щит изваянья Паллады.

Лаокоон и его сыновья, обвитые змеями. (о. Родос, I в. до н. э.)

– Выходит, в защите нуждается Троя!

– Палладия нет – и не то, так другое

Куражиться будет не просто для вида,

А в жажде отправить троянцев к Аиду!

– Синона речистого каждое слово

Насыщено правдой!

И слышится снова:

– Несите верёвки!.. Свивайте в канаты!..

И вот уже двинулась к Трое громада,

К высокой стене, что зияла проломом:

Другие троянцы кувалдой да ломом

Успели проделать большую работу

(Малы для коня городские ворота!).

Четырежды конь ударялся о стену,

Пока сквозь пролом волокли. Дерзновенно

Гремело оружие в брюхе дощатом,

Но уши троянцам заткнула Паллада.

Побрякивал конь деревянной утробой,

Пока не украсил собою акрополь.

7

При виде коня закричала Кассандра:

– Одумайтесь, люди!.. Конь – Трои губитель!..

Но люди смеялись!

– Поплатитесь завтра,

Когда запылает родная обитель!..

Никто ей не верил. Бурливым весельем,

Пирами да песней, вином, что рекою,

Отметили день – потянулись к постелям,

К давно позабытому ими покою.

А греки сидели в глубоком молчанье

И чуткими были к малейшему звуку.

Безмолвствует Троя… Но вот подражанье

Бездомному псу – и поспешные руки

Открыли заслонку!.. Эпей с Одиссеем,

Что самыми первыми вышли на волю,

В объятьях сжимали Синона, довлея

Себе и ему за прекрасные роли.

– За ложь, что во благо, спасибо, дружище! —

Все воины вышли, горя нетерпеньем.

Синон прошептал: – Тот находит, кто ищет!

К тому же, нам боги послали везенье…

Костёр полыхнул за воротами Трои,

Сзывая воителей с моря и суши,

Проломом в стене пробирались герои,

Ни словом до срока покой не порушив.

Настала пора – и по улицам сонным

Рассыпались тени, предвестники драмы,

И грянула битва аккордом весомым

В кончине могучего царства Приама.

Орфей и Эвридика [42]

Часть I Орфей в подземном царстве

1

Во Фракии, далёкой от Афин,

Певец Орфей кифарой златострунной

И голосом, неслыханным доныне,

Фракийцам тешил гордые сердца.

Коснувшись их таинственных глубин,

Он подчинил звучанью мир подлунный,

И в горной, мятой пахнущей долине,

Где отголоскам не было конца,

В движенье приходили, точно люди,

Суровые обветренные скалы,

И звери, укрощённые тем пеньем,

Ложились, будто псы, у ног Орфея,

И эвкалипты, строгие, как судьи,

Подняв седины к солнцу, что ласкало,

Завидным переполнены терпеньем,

Молчали, пред певцом благоговея.

У сизых волн счастливою полоской

Земли предельно узкой, но бесценной,

Качались в такт мелодиям чинары

И хлопали ладонями листвы,

А иногда в картине этой броской

Сквозила грусть – и брызги серой пены

Срывались с волн на терпящий удары

Гранитный берег, что не знал травы.

Всё от того, каким рождалось пенье,

Слетая с уст певца, что был любимым,

Зависело, как от дождей природа,

Как от богов бессмертных род людской.

Но сладостными были те мгновенья

Сердцам открытым, как и нелюдимым

(Ах, эта соловьиная порода,

Которой мы вверяем свой покой!..).

Соткало время свой безмерный полог —

И сонм веков, и след тысячелетий

Укрыло им от нас, резон имея,

Не спутав то, что «было» и что «есть»,

И в этих днях, насыщенных иль полых,

Живёт, как жил, певец на белом свете,

И помнят люди древнего Орфея,

И сходства с ним хоть каплю чтут за честь.

2

Женой звонкоголосого Орфея

Была лесная нимфа Эвридика,

Которую любил он больше жизни

Любовью той, что властвует над нами,

Но вышло, что, от ужаса немея,

Хватил певец не радости, а лиха,

И грустно пел Орфей на ранней тризне,

Любимую оплакивая днями.

Беда явилась вскоре после свадьбы:

Прекрасная, как юность, Эвридика

С подругами своими собирала

Весенние цветы под солнцем щедрым,

Что сеяло чуть видимые крапы

На чистый мрамор девичьего лика,

И атлас лепестков на маке алом

Манил её к себе под тёплым ветром.

Средь сочных трав не торены дороги —

Носились нимфы тучной целиною,

И становились пышными букеты

В руках созданий хрупких и прекрасных,

Не глядя, ставит Эвридика ногу

На мягкий ком, который был змеёю,

Укус смертельный стал на то ответом

Законным, инстинктивным, но ужасным!

И ликом побледнела Эвридика,

И мир поплыл по замкнутому кругу,

И были крики девушки несчастной

Желаньем оставаться на земле

Такой родной, прекрасной, пёстроликой!..

Но пала дева на руки подругам:

Змеиный яд пресёк дыханье властно,

Испепеляя жизнь в расцвете лет.

И зарыдали нимфы жутким хором,

Оплакивая мёртвую подругу,

И этот плач донёсся до Орфея,

Который сердцем ощутил беду.

И страшный день томил его измором

И отбивал ему в несчастье руки,

Но древний мир, пред ним благоговея,

Природою заполнил пустоту.

И плакала с Орфеем вся природа

Под грустное звучание кифары.

Дрожанье струн и голоса стенанья

Росою плакать вынуждали взморье.

И в сумраке ночного небосвода

Рыдали звёзды. И волны удары

Вздымали брызги – слёзы состраданья,

И плакал ветер на высокогорье.

И возрешил певец, на это глядя:

В его беде природа неповинна!

Он положил ладонь свою на струны,

Тем прекратив оплакиванье девы.

Да будет тишина покоя ради!

Душа Орфея – не сырая глина,

Размякшая от влажности лагуны!..

Пусть отдыхают рощи каждым древом,

И горы в солнце камень осушают,

И волны упокоят брызги – слёзы…

Его беда – ему же с ней напару

Схватиться надо, не простив обиду.

Мужчины сами за себя решают

И не боятся никакой угрозы.

Он спустится пещерою Тэнара,

Чтобы исполнить песнь свою Аиду!..

3

… Он одолел холодный мрак извечный

(Наощупь шёл, к груди прижав кифару,

Чтоб не порушить о каменья струны,

Нелёгким шагом приближаясь к цели).

И вот пред ним желанный путь конечный —

Священный Стикс, где перевозчик старый

Харон, что плеском вёсел мрак безлунный

Веками будит. Тихо проскрипели

Уключины, ладья уткнулась в берег…

Умерших души тянутся к Харону,

Толпятся в ожиданье перевоза,

Их грустный стон похож на листьев шорох

По осени в лесу. Глазам не веря,

Удерживая собственные стоны,

Молчит Орфей, не задаёт вопроса

Харону бессловесному. Как сполох,

Мысль, осенив, застряла в горле комом —

И будто онемел язык Орфея,

Но даже не взглянул Харон суровый:

Он знал, зачем живой к нему явился.

«Перевези!..» Но словом «Нет!», как громом,

Харон отверг прошенье, багровея,

Опять сомкнул уста и сдвинул брови,

Лишь вещий Стикс [43] волной о берег бился.

Тогда поднял Орфей свою кифару —

И зарыдали струны золотые,

Примешивался к ним печальный голос

Певца, взывавший к милости собрата,

И этот гимн божественному дару,

И те слова, что как века седые,

И зрелость мыслей, как июльский колос,

В преддверье царства, что дышало хладом,

Разжалобили бедного Харона:

Был труд его похож на наказанье,

Ему уже претили мёртвых души,

Они не люди, а людей осколки!..

Не слышит даже звуков похоронных!..

Орфеевой кифары струн звучанье

Когда услышал – оценил их тут же,

Хоть шелест душ усопших слушал долго.

Он глянул с обожаньем на Орфея —

И понял тот, что грозный перевозчик

Чувствителен и хрупок в сердцевине,

Как сам Орфей, так значит – сговорится!

При мысли этой стал певец смелее,

И глянув, словно брат, в Харона очи,

Шагнул в ладью (он в горе неповинен!):

«Неси меня, священная водица…»

И оттолкнул усталый перевозчик

Ладью веслом спокойно и привычно,

И поплыла она, реку осилив,

Пересекая поперёк теченье,

И тени присмиревшие усопших,

Взволнованы звучаньем необычным,

Со всех сторон сходились. И застыли

Аид и Персефона в удивленье.

4

Певец великий, приближаясь к трону,

Склонился перед царствующей парой

И, выказав обоим почитанье,

Не попросил, чтоб что-то обещали,

А брал аккорды, что подобны стону,

И задушевно со своей кифарой

Повествовал похожей на рыданье

Прекрасной песней о своей печали.

Он пел о нежных чувств былом рожденье

К единственной своей и несравненной,

Любимой, самой лучшей Эвридике,

О том, каким он был счастливым с нею,

Назвав её женою в день весенний,

Когда сады кипели белопенно,

И ничего не предвещало лиха,

И было небо синего синее…

Но горе погасило эту радость —

Он потерял, как сердца половину,

Свою голубку. С половиной сердца

Как жить ему теперь на свете белом,

Когда любовь его уже не сладость,

А горечь!.. Жженье!.. Боль!.. Душа повинна:

Он не берёг, как нежного младенца,

Любимую!.. И в мире опустелом

Орфей поёт Аиду и Персефоне

Лишь ощущенье мук любви разбитой

Да слёзы по безвременно потухшей,

А новый день рождает боль и стоны…

… Внимало царство пению Орфея:

На грудь клонилась голова Аида;

Как приросла к плечу владыки-мужа

В рыданиях царица Персефона;

Тантал, перед певцом благоговея,

Забыл на миг терзающую жажду;

И сел Сизиф на непослушный камень,

Который был достойным наказаньем

За низменность земных его радений;

Трёхликая Геката ликом каждым,

Хоть укрывала их двумя руками,

Отображала боль и состраданье;

И горбились безмолвствующих тени.

Вот тише, тише песня зазвучала

И судорожно всхлипнула кифара,

Подобно вздоху от большой печали.

Сомкнул певец уста и вытер слёзы —

Молчанье наступило. Обещала

Минута тишины, что силой дара

И глубиною слов, что прозвучали,

Испепелит Аидовы угрозы.

И молвил царь, от мыслей пробуждаясь:

– Терять любимых – это очень больно!..

Я, вопреки нетленному закону,

Верну тебе под солнце Эвридику,

Нисколечко тебя не осуждая

За дерзость эту, что творил невольно…

Я тоже в прошлом… выкрал Персефону

(Сам Зевс позволил… Царь богов, поди-ка!).

Люби жену, как и любил до смерти —

Любовь такую умертвлять не буду!

Пусть служит как пример богам и людям,

Чтобы великий смысл уразумели.

Вы на земле там верьте иль не верьте,

Но вам дано единственное чудо —

Любовь! За ложь в любви у вас не судят!

А почему? Осмыслить не сумели!

Любовь!.. Она глубин души мерило,

Сердец, любить умеющих, заслуга,

Возвышенность и чистота живущих —

Воистину мирское достоянье!..

Нет силы, чтоб любить отговорила,

Чтоб оторвать любивших друг от друга,

И не закрыть любви глаза и уши,

Иначе это будет злодеяньем!

Ты уведёшь жену, но чётко помни,

Условие моё забыть не смея:

Свой шаг направишь за Гермесом – богом,

Оставив за спиною Эвридику,

И пусть тебе надежда сердце полнит —

Вам вместе быть! Но… если ты сумеешь

Не оглянуться на пути далёком

И не взглянуть в черты родного лика!

Певец ответил: – Это несомненно!..

Я всё запомню… Я на всё согласен!..

К нему Гермес подводит Эвридику.

– Гляди, – сказал Аид, – пока что можно!

И окрылённый радостью мгновенной,

Над собственными чувствами не властен,

Орфей роняет звук, подобный крику,

И тянет руки!.. – Это невозможно!.. —

Гермес певца предупредил, как друга:

Тень обнимать, – что толку в жесте этом?!

Пойдём скорее: путь далёк и труден!

Минута на прощание с Аидом,

И полминуты на его супругу.

Считай, Орфей, что одержал победу,

Но время мы терять с тобой не будем —

Отпразднуем в гнезде, тобою свитом!

Орфей, Эвридика, и Гермес (античный барельеф).

5

Шагает споро бог Гермес во мраке,

Он – проводник, и путь ему привычен.

Сновать меж двух миров – его работа,

Не в первый век усопших души водит!

За ним Орфей торопится. Однако,

Успеть за богом – сил его превыше:

Спешить придётся до седьмого пота,

Но радости печать с лица не сходит!

Аида царство позади оставив,

Выдерживая ту же очерёдность,

В ладью Харона молча погрузились.

Весло упёрлось в берег – и поплыли:

Орфей под пенье струн Аида славил,

Глаза Харона радостью сквозили.

А тень есть тень – молчание и кротость…

Стигийские собаки [44] страшно выли,

Учуяв преступление закона,

Гермес окликнул их – и замолчали.

Ладья уткнулась мягко носом в берег —

И все сошли (Орфей глядел под ноги).

И плеск воды из-под весла Харона

(Свидетельство об истинном начале

Их трудного пути, подспорье вере),

Не долго слышно было на дороге.

Вот, наконец, тропа для восхожденья

К привычному и ласковому солнцу,

Безжалостна своею крутизною,

Страшна остроконечными камнями,

Обломков не куски – нагроможденья!

Но где-то там, как узкое оконце,

Тэнара зев с красавицей весною

И тёплыми приветливыми днями.

Тёмно-лиловый сумрак подчернило

В своей утробе тесное пространство,

Из-за него здесь ничего не видно,

Наткнувшись, узнаёшь, где камня гребень.

А где-то Эвридика семенила,

О своды изорвав своё убранство…

И стало вдруг Орфею так обидно!..

И боль к душе прилипла, будто слепень.

Но вот Гермеса вёрткая фигура

Нечётко вырисовываться стала,

О!.. Было бы хоть чуточку светлее,

Чтоб видеть мог, куда поставить ногу…

Вновь посветлело, будто утро хмуро,

Или как будто поутру светало,

Иль будто что-то возгоралось, тлея…

Тэнара выход?!. Слава Зевсу – богу!!!

Манило впереди, светлея, око.

Какое счастье – путь на нет исходит!

Теперь увидеть можно тень любимой,

Достаточно всего лишь обернуться.

Что в том плохого, если он до срока

На несколько шагов свой путь воротит,

Шагнёт навстречу ей, незаменимой,

И радости слезами обольются…

«А вдруг она давным-давно отстала

(Путь слишком труден даже для мужчины),

На камне сидя, проливает слёзы

В таком невыносимо – липком мраке…»

Он вытер мокрый лоб рукой усталой.

«Не оглянусь – есть и на то причина! —

А если вдруг над ней у перевоза

Потешатся стигийские собаки?..»

От этих невесёлых рассуждений

Тревога сердце стиснула клещами.

Замедлил шаг, прислушался… Не слышно

Ни звука, ни ползвука за спиною.

«Устал я в гуще мыслей – наваждений!

Всё упиваюсь глупыми речами…

Вот повернусь к ней, что бы там ни вышло,

Мне с нею надо быть, а ей со мною!»

В тоске забывшись, он остановился

И обернулся. И с собою рядом

Увидел тень и протянул к ней руки —

Тень уплыла!.. Он закричал: – Не ве-е-рю!..

Клубился мрак и гуще становился,

А он глядел полубезумным взглядом

И всё стоял, окаменев от муки,

Переживая вновь её потерю.

Ускользающая тень Эвридики.

Казалось, жизнь покинула Орфея:

На мраморную статую похожий,

Стоял певец у выхода Тэнара.

Вот, наконец, опять зашевелился

И сделав шаг, другой, умом трезвея,

Оставив за спиною день погожий,

Не замечая боли от удара,

К Харону-перевозчику явился.

– Перевези!.. И я пойду к Аиду

Рыдать, молить, чтоб вновь уйти с женою,

Не оставлять на этом страшном лоне

Судьбу её такую непростую!..

Но тот молчаньем выказал обиду,

Насупив брови, стал к нему спиною,

С большой досады плюнул на ладони

И прочь погнал ладью свою пустую…

Семь дней и семь ночей, душой скорбея,

Сидел певец на берегу пустынном

Во мраке вечном, без воды и пищи,

По Эвридике проливая слёзы.

А на восьмой – покинула Орфея

Его надежда, и в ущелье стылом

Певец опять тропу упрямо ищет

Туда, где солнце, где дожди и росы.

Часть II Смерть Орфея

Прошло с тех грустных пор четыре года,

Но верен был по-прежнему любимой

Певец великий, не желая брака,

Не глядя на других красивых женщин.

Однажды в пробуждении природы

Весною ранней, ощущая зримо

Жену свою, Орфей беззвучно плакал,

И невысокий, вновь зазеленевший

Лесистый холм, что был зелёным домом

В счастливом прошлом, приютил, как прежде.

Подняв кифару, что у ног лежала,

Он тихо тронул золотые струны —

И таяла души его истома,

Когда повествовал природе вешней

Об Эвридике, повторив сначала

Историю любви созданий юных.

И песни той невиданная сила

Очаровала взоры дивным пеньем,

К певцу сзывая всех, кто это слышал.

Отозвалась причастностью природа:

Когорта птичья небеса затмила,

Сходились звери дикие в смиренье,

Заплакала синеющая крыша,

Река молчаньем укротила воды.

Деревья, вздрогнув, двинулись к Орфею —

Дубы, широколистые платаны,

Семейство седовласых эвкалиптов,

Малышки – ели и подростки – сосны

Столпились, от молчания немея,

Не шелохнувшись ни листвой, ни станом,

Лишь силуэты стареньких реликтов

Недвижимо оплакивали вёсны.

Но в чистый мир покоя и отрады,

Как чёрный вихрь, как в спину речки – камень,

Ворвался крик, не знающий печали,

Тимпанов звон и бестолковый хохот —

Киконские вакханки [45] , явно рады,

Что подловили голыми руками

Поющего красавца, верещали

От радости под свой ужасный грохот.

Вот первая пред ним остановилась

И замерла, с лица сметая радость:

– Да это же Орфей тот нерадивый,

Который ненавидит всё людское!

Уйди с дороги нашей, сделай милость!..

И отступила: – Фу, какая гадость

Здесь собралась!..

Подняв подол игриво,

Вернулась к вакханалии [46] . – Изгоя,

Который к девам ненависть питает,

Убить давно пора – ничуть не жалко!

Придурок!.. Недоумок!.. Что ж ты сохнешь?..

Поёшь годами лишь одной в угоду,

Себя похоронив!..

– Так он не знает,

Шарахаясь от женщин, как от палки,

Любви безумной, от которой сдохнешь

На миг, как муха, что объелась мёду!

Взмахнула тирсом [47] первая вакханка

И бросила, безумствуя, в Орфея,

Но плющ, обвивший тирс, служил защитой,

Он сохранил певца от покушенья.

Другая пышногрудая смуглянка

Схватила камень и собою всею

Швырнула с отвращеньем и обидой —

Он пал к ногам певца, как для прощенья.

Но подоспели и другие девы,

Как стая хищных птиц, учуяв жертву, —

И градом полетело всё, что было:

Каменья, тирсы, дерева обломки…

Не внемлют гласу разума от гнева,

Что послужил причиной их усердству.

Свирепствуя с неженским диким пылом,

Ругались мерзко и кричали громко.

Певец великий, обагрённый кровью,

Упал на землю, испуская душу,

Но мало было этого убийцам —

Кровавыми руками рвали тело:

– Так пропади ты со своей любовью!..

И голову в реку бросая, тут же

За ней кифару бросили: – Сгодится!..

И прочь ушли, закончив злое дело.

Волною Гебра понесло кифару,

Которая заплакала струною,

Испуганная страшным преступленьем,

И тут же стоном ей ответил берег.

А эхо гор, дань отдавая дару

Великого певца, крутой стеною

Взметнулось ввысь по каменным ступеням,

Вещая небу о большой потере.

Прочь уносило голову Орфея

С кифарой вместе в даль, где волны моря

Их приняли с тоской и почитаньем,

А остров Лесбос им подставил сушу.

И слышат люди, двинуться не смея,

Чтоб не спугнуть и не накликать горя,

Мелодии таинственной звучанье,

Которое подпитывает душу.

Нимфы, нашедшие голову и кифару Орфея.

Певец Орфей сошёл в Аида царство

Печальной, невесомой мёртвой тенью,

Блуждая, встретил тень своей любимой —

Как песнь допел, что стыла недопетой.

Вакханок глупых низкое коварство,

Земная жизнь, кифара, песнопенье —

Всё кануло судьбой необратимой

В реку забвенья, что зовётся Летой.

Мифология в искусстве

Зевс Олимпийский. Мрамор. Школа Фидия. V в. до н. э.

Гера – царица богов и людей, жена Зевса. (Бюст конца III в. до н. э.)

Мелеагр. С античной статуи, Рим.

Менелай. С античной статуи.

Артемида – богиня охоты.

Парис. С античной статуи.

Аполлон Бельведерский. С античной статуи.

Богиня Афина вступает в битву. (Копия, сделанная во II в. до н. э. в Риме с греческой статуи V в. до н. э.)

Бюст Ариадны. С античной статуи.

Геракл – величайший из героев. (Статуя II в. до н. э. работы скульптора Гликона из Афин.)

Ганимед. С античной статуи.

Арес и Афродита.

Афродита с дельфином, IV в. до н. э. (Римская копия).

Геба. Скульптура А. Кановы. 1801. Санкт-Петербург, Эрмитаж.

Гермес. Римская копия с греческого оригинала. V в. до н. э.

Омфала. С греческого оригинала III–II вв. до н. э.

Эрот, натягивающий лук. С оригинала Лисиппа.

Антонио Канова. Елена Прекрасная.

Харон – перевозчик душ умерших в царство мёртвых теней.

Алфавитный словарь имён мифологичесих героев

Абдер – сын Гермеса, один из спутников Геракла при совершении им восьмого подвига, которому поручили на время боя с фракийцами охрану корабля. Растерзан дикими конями Диомеда.

Авгий – царь племени эпеев в Элиде, сын Гелиоса, владевший бесчисленными породистыми стадами, подаренными отцом, но не убиравший годами скотный двор. Согласился на помощь Геракла за десятую долю быков, но слово не сдержал. Страшно отомстил Геракл царю Авгию.

Автоли́к – сын бога Гермеса, ловкий разбойник, «самый вороватый из людей», обитавший на Парнасе. Получил от отца дар плутовства, способность становиться невидимым или принимать любой образ. Имя Автолйк обозначает «сам волк».

Адрасте́я – (неизбежная, неотвратимая), нимфа, воспитавшая Зевса вместе с нимфой Идеей.

Аид– (невидный, ужасный), бог – владыка царства мёртвых, а также само царство. Аид – олимпийское божество, хотя находится постоянно в своих владениях. Сын Кроноса и Реи, брат Зевса и Посейдона, с которыми разделил наследие свергнутого отца.

Алкионе́й – один из гигантов, сын Геи и Урана. Мощь его была столь велика, что он сокрушал сразу 12 колесниц и дважды 12 воинов, но его одолел Г еракл в битве олимпийцев с гигантами на Флегрейских полях, унеся за пределы Палены.

Алкме́на – дочь Электриона, жена тиринфского царя Амфитриона. За нечаянное убийство отца Алкмены Амфитрион вместе с ней был изгнан из Микен и поселился в Фивах. Выполняя поручения фиванского царя, совершил много подвигов, сражаясь с племенами телебоев. В отсутствие его Зевс пленился красотой Алкмены. Так был рождён Алкид (Геракл).

Амалфе́я – коза, вскормившая своим молоком младенца Зевса на Крите, где его спрятала мать Рея, спасая от Кроноса. Шкура Амалфеи служила Зевсу щитом-эгидой в борьбе с титанами.

Амфитрион – сын тиринфского царя Алкея, внук Персея. Нечаянно убил тестя-царя, бросив дубинку в корову. Взяв жену и её младшего брата, бежал в Фивы. Узнав о невольной измене жены с Зевсом, смирился с этим, полюбив Алкида, и был его учителем в искусстве вождения колесницы. Вместе с возросшим Гераклом сражался с минийцами, победив Орхомен и освободив Фивы от дани. В этой войне Амфитрион погиб.

Амфитри́та – одна из нереид, богиня моря, дочь Нерея, супруга Посейдона, от любви которого она сначала скрылась у Атланта. Посейдон послал на розыски дельфина, который и доставил Амфитриту к нему, за что был помещён Посейдоном среди звёзд.

Андроге́й – один из сыновей критского царя Миноса. Прославился тем, что победил всех участников панафинейских игр в Афинах, чем навлёк на себя зависть афинского царя Эгея. Чтобы погубить Андрогея, Эгей отправил его на охоту за марафонским быком, где Андрогей погиб.

Андроме́да – дочь эфиопского царя Кефея и Кассиопеи. В виде искупительной жертвы была отдана на съедение чудовищу за то, что мать Андромеды похвалялась перед Посейдоном и нереидами своей красотой. Персей уничтожил чудовище и, полюбив Андромеду, женился на ней. Сюжет об Андромеде и Персее нашёл широкое воплощение в античном изобразительном искусстве.

Анте́й – сын Посейдона и богини Земли Г ей, великан. Славился неуязвимостью. Геракл одолел его, оторвав от матери-земли, и задушил в воздухе. Победа над Антеем была изображена на фронтоне храма Геракла в Фивах.

Аре́с – бог войны коварной, вероломной, войны ради войны; отождествляется с войной и смертоносным оружием. Древнейший миф об Аресе свидетельствует о его негреческом, фракийском происхождении. Имел черты необузданной дикости и жестокости. Зевс называл его самым ненавистным из богов, и, не будь Арес его сыном, отправил бы его в Тартар. У римлян – Марс.

Ариа́дна – дочь критского царя Миноса, внучка Гелиоса. Полюбив Тесея, спасает его и всех афинян, приплывших на Крит. Миф об Ариадне был чрезвычайно популярен в античном искусстве, о чём свидетельствуют многочисленные вазы, рельефы саркофагов, помпейские фрески.

Артеми́да – («медвежья богиня», «владычица»), в греческой мифологии – богиня охоты, дочь Зевса и Латоны, сестра-близнец Аполлона. Вооружена луком, в сопровождении своры собак. Обладает решительным и агрессивным нравом, часто пользуется стрелами как орудием наказания (у римлян – Диана).

А́та – божество и олицетворение заблуждения, помрачения ума; быстрая на ноги, могучая, приносящая вред людям. При рождении Геракла сыграла губительную роль, помрачив ум Зевса; свергнутая им с Олимпа, живёт на земле, причиняя бедствия людям.

А́тлас (Атла́нт) – древнее доолимпийское божество, отличающееся мощной силой. После поражения титанов в наказание поддерживал на крайнем западе небесный свод. Геспериды, стерегущие золотые яблоки, являются дочерьми Атланта.

Аполло́н – сын Зевса и Латоны, брат Артемиды, олимпийский бог с разнообразием функций – как губительных, так и благодетельных, сочетающимися в нём мрачными и светлыми сторонами. Значение его имени не подлежит научному обсуждению, собрав в себе: стреловержец, губитель, прорицатель, блюститель гармонии космической и человеческой.

Афи́на – богиня мудрости и справедливой войны. Образ догреческого происхождения. Рождена Зевсом и Метидой. Произведена на свет самим Зевсом, появившись из его головы в полном боевом вооружении и с воинственным кличем. По своей значимости Афина равна Зевсу. Среди непременных атрибутик Афины – эгида (щит из козьей шкуры с головой змеевласой медузы, обладающий огромной магической силой). Сильна натурой. Культ Афины был распространён по всей материковой и островной Греции. У римлян – Минерва.

Афроди́та – богиня любви и красоты малоазийского происхождения. Существуют две версии её рождения: 1. Афродита – дочь Зевса и Дионы; 2. из крови Урана, попавшей в море и образовавшей пену (Афродита – «пенорождённая»). Обладает космическими функциями мощной, пронизывающей весь мир любви. Любовной власти Афродиты подчинены боги и люди. Ей неподвластны только Афина, Артемида и Гестия. Покровительствует героям, но только в сфере любви. Именуется «златой», «сладкоумильной».

Ахело́й – бог одноимённой реки. Известен по мифу о неудачном сватовстве к Деянире, напуганной его даром оборотничества. Ахелой – отец множества водных источников. Дочерьми Ахелоя и Музы Мельпомены (Терпсихоры) были сладкогласые сирены, пожирающие людей.

Ахилле́с – один из величайших героев Троянской войны, сын царя мирмидонян Пелея и морской богини Фетиды. Ахиллес является храбрейшим и сильнейшим из героев исключительно в силу своих личных качеств. Зная о том, что ему суждена короткая жизнь, стремился прожить её так, чтобы слава о его беспримерной доблести сохранилась навеки у потомков.

Аэ́лла – одна из амазонок; первой, подобно бурному вихрю, напала на Г еракла, от меча которого и погибла.

Бу́сирис – жестокий царь Египта, сын Посейдона, приносящий в жертву богу-громовержцу всех чужеземцев, пришедших в Египет, за что жестоко был наказан Г еракл ом.

Ганиме́д – сын троянского царя. Из-за необычайной красоты был похищен орлом, посланным Зевсом. В качестве выкупа за сына Зевс подарил его отцу великолепных коней. На Олимпе выполнял обязанности виночерпия, подавая на пирах богам нектар. Ганимед – один из популярнейших персонажей античного изобразительного искусства.

Ге́ба – богиня юности, дочь Зевса и Геры, на пирах богов вместе с Г анимедом исполняла обязанности виночерпия. После обожествления Геракла была отдана ему в жёны как награда за его подвиги и в знак примирения героя с Г ерой, преследовавшей его всю жизнь.

Геку́ба – жена троянского царя Приама, мать многочисленных наследников (в их числе Гектор – храбрейший защитник Трои, Парис, вещая Кассандра и др.).

Ге́лиос – бог солнца, сын титанов, брат Селены и Эос, древнейшее доолимпийское божество, своей стихийной силой дарующее жизнь и наказывающее слепотой преступников. Обитает в великолепном дворце в окружении четырёх времён года на престоле из драгоценных камней.

Ге́ра – супруга и сестра Зевса, верховная олимпийская богиня, дочь Кроноса и Реи. Имя, обозначает «охранительница», «госпожа». Третья (последняя) после Метиды и Фемиды законная жена Зевса, что и определило её верховную власть над другими богинями. Характерны для Г еры самостоятельность и независимость в браке, постоянные ссоры, ревность и гнев. В римской мифологии отождествляется с Юноной.

Гера́кл (в детстве – Алкйд) – сын Зевса и Алкмены. Имя Геракл скорее всего обозначает «благодаря Гере». Очень рано превратился в общегреческого героя, благодаря силе и облику.

Герио́н – трёхголовый и трёхтелый великан, сын рождённого из крови горгоны Хрисаора. Обитал на острове Эрифейя («красный», т. е. лежащий на закате). Побеждён Гераклом.

Герме́с – вестник богов, покровитель путников, проводник душ умерших в царство мёртвых теней. Сын Зевса и нимфы Майи. Имя понимаемое как «груда камней» или «каменный столб», которым отмечались в древности места погребения. Вхож в оба мира как посредник между ними.

Гесио́на – дочь троянского царя Лаомедонта, которую Геракл спас от морского чудовища и (гораздо позже) отдал в жёны своему сподвижнику Теламону.

Геспери́ды – хранительницы золотых яблок на крайнем западе земли, дочери богини Ночи и Атласа, живущие на краю мира у берегов реки Океан и охраняющие яблоки вечной молодости, которые Г ера получила как свадебный подарок от богини земли Г ей. Сестёр всего три: Эгла – «сияние», Эрифия – «красная», Геспера – «вечная».

Гефе́ст – сын Зевса и Геры, бог огня и кузнечного дела, олимпийское божество малоазийского происхождения, вместившее в себя древнейшие черты огненной стихии; повелитель огня. Нелюбим родителями и дважды сбрасываемый ими на землю: однажды это сделала мать, за что он ей отомстил, приковав к золотому трону, в другой раз – Зевс, когда Гефест защищал от него мать. На Олимпе развлекает богов шутками, угощает их амброзией и нектаром. В произведениях античного искусства изображался в одежде ремесленника с молотом или клещами.

Гея – мать-земля, древнейшее доолимпийское божество. Родилась вслед за Хаосом. Сама из себя породила Урана и, взяв его в супруги, породила шесть титанов, шесть титанид, среди которых были Кронос и Рея (родители Зевса), Понт-море, трое киклопов и трое сторуких, возбуждавших ненависть отца, который не выпускал их на свет из утробы матери. Гея, страдая от бремени, с помощью младшего сына Крона наказала Урана, лишив его власти. Внуки Геи во главе с Зевсом в битве с её детьми-титанами победили последних, сбросив их в Тартар, и поделили мир между собой. Гея не принимает участия в жизни Олимпа, но часто даёт богам мудрые советы.

Гилл – сын Геракла и Деяниры. Умирающим, отец обручил Гилла с дочерью эхалийского царя Иолой, которую сам любил. Во время похода на Пелопоннес Гилл погиб в поединке с аркадским царём.

Гипн́ос – персонификация сна, божество, сын богини Ночи, брат Смерти, богини Судьбы и богини Мести. Гипнос спокоен, тих и благосклонен к людям. У Гомера Гипнос обитает на острове Лемнос. От гнева Зевса (за то, что усыпил его по просьбе Геры) был спасён матерью.

Гиппода́мия – супруга Пейрифоя, из-за которой разгорелось сражение на свадебном пиру между лапифами и дикими кентаврами. Умерла очень молодой.

Дама́ст – разбойник, прозванный Прокрустом, что обозначает «вытягиватель». Известен особенно мучительным истязанием жертвы («Прокрустово ложе»). Убит Тесеем.

Деме́тра – могущественная великая богиня; без её благотворной силы ничего не произрастает даже на тучных пашнях; мать Персефоны.

Деяни́ра – дочь Ойнея, царя Калидона, сестра Мелеагра, супруга Г еракла. В порыве ревности погубила любимого мужа.

Диоме́д – 1. Царь Фракии, сын Ареса, кормивший своих коней мясом захваченных им чужеземцев. Убит Гераклом.

2. Сын этолийского царя Тидея, сражавшийся под Троей и ранивший бога Ареса.

Диони́с – бог плодоносящих сил земли, растительности, виноградарства и виноделия; восточного происхождения; сын Зевса и Семелы, дочери фиванского царя.

Еле́на – спартанская царица, прекраснейшая из женщин. О поведении Елены во время Троянской войны гомеровский эпос повествует без осуждения, видя в происходящем неотвратимую волю богов. Влечение Елены к Парису объясняется влиянием Афродиты, которому не может противиться никто из смертных. После взятия Трои муж Мене лай разыскивает Елену с мечом в руках, чтобы казнить её, но при виде жены, сияющей прежней красотой, выпускает из рук меч и прощает её.

Зевс – сын Кроноса и Реи, восставший против своего отца и заставивший его вернуть на свет проглоченных им детей, вместе с Зевсом поднявшихся на борьбу с Кроном и титанами за власть над миром. В ужасной и упорной борьбе утвердились они на высоком Олимпе. Зевс царит и правит, окружённый сонмом богов. Величием и гордо-спокойным сознанием власти и могущества дышит прекрасное лицо громовержца: в его руках счастье и несчастье, добро и зло, жизнь и смерть.

Ил – отец Троянского царя Лаомедонта, основатель Трои, в молодости приехавший во Фригию на состязание с другими воинами. Вышел победителем, получив в награду пятьдесят дев, пятьдесят юношей и пёструю корову в придачу, за которой он должен был идти и там, где она остановится, основать город. После долгого пути корова остановилась на холме неподвижной – там и вырос могучий город Троя.

Ио́ла – дочь эхалийского царя Эврита, возлюбленная Гераклом. Умирая в страшных муках, Геракл обручил Иолу со своим сыном Гиллом.

Иолай – племянник Геракла, его возничий на колеснице, друг и участник многих подвигов героя. Когда Геракл решил жениться на Иоле, он отдал Иолаю свою прежнюю жену Мегару. Похоронен Иолай на могиле деда Амфитриона в Фивах.

Ипполи́та – Царица храбрых амазонок, получившая от учителя Ареса необыкновенной красоты пояс, за которым и отправил царь Эврисфей Г еракла в Фемискиру.

Калха́с – жрец из Микен, внук Аполлона, от которого получил дар прорицания. Участник похода под Трою, утверждавший, что Троя будет взята на десятый год войны.

Касса́ндра – дочь Приама и Гекубы, дар прорицания получила от полюбившего её Аполлона, но не приняла его любовь, за что тот наказал её, сделав так, чтобы её предсказаниям никто не верил.

Керкио́н – сын Посейдона, владевший Элевсином, наводивший ужас своей жестокостью (вроде Антея). Убил свою дочь Алопу за то, что она стала возлюбленной Посейдона.

Клото́ – одна из трёх неумолимых богинь, определяющих судьбы людей, богов и самого Зевса. У каждой из них своя роль. Клото прядёт жизненную нить живущего, определяя срок его жизни. Оборвётся нить – и кончится жизнь.

Копре́й – слуга слабого и трусливого царя Эврисфея. Боясь могучего Геракла и не пуская его в Микены, все повеления сыну Зевса царь передавал через своего вестника Копрея.

Кро́нос (Крон) – один из титанов, сын Урана и Геи, хитростью отнявший власть у отца. Пожирал рождавшихся детей, боясь предсказания матери Геи о том, что власти лишит его собственный сын. В отчаянье жена Кроноса Рея пошла на хитрость – подала ему вместо новорождённого сына камень, завёрнутый в пелёнки, спрятав будущего громовержца в пещере на острове Крит. В римской мифологии – Сатурн.

Лаокоо́н – троянский жрец, вещующий троянцам о военной хитрости греков, оставивших деревянного коня, якобы покидая Трою. В отместку Афина посылает к Трое двух исполинских змей, умертвивших Лаокоона и двух его сыновей. Образ Лаокоона широко отображён в античном изобразительном искусстве.

Лаомедо́нт – царь Трои, сын Ила, отец Гесионы, за спасение которой от морского чудовища пообещал отдать Гераклу Зевсовых коней, посланных громовержцем как выкуп за Ганимеда, унесённого орлом бога. Но обещание не выполнил. Геракл отомстил за обман, перебив царскую семью, оставив в живых только Гесиону и юного брата её Подарка, даруя ему власть над Троей.

Лато́на – богиня, возлюбленная Зевса, мать близнецов Аполлона и Артемиды, гонимая Герой и скитавшаяся по свету. Укрылась на острове Делос, носившемся по волнам бурного моря. Лишь только ступила на него богиня, как из морской пучины поднялись громадные столбы и остановили остров, ставший тут же незыблемым, и до сих пор стоит там же.

Лаэ́рт – отец Одиссея. После отплытия сына для участия в Троянской войне, жил с небольшим числом рабов в своём поместье вдали от города, ухаживая за садом и оплакивая сына. Одиссея узнал по шраму на ноге и после того, как тот перечислил все деревья в саду, подаренные ему отцом.

Ле́да – дочь этолийского царя Фестия, к которому бежал изгнанный из Спарты Тиндарей, ставший ей мужем. Дочь их Елена считалась дочерью Зевса, приблизившегося к Леде в образе лебедя. От их союза Леда родила яйцо, из которого появилась Елена. Скорлупу от яйца показывали в одном из храмов Спарты во II веке до н. э.

Ле́ос-Паллантид – сын Палланта, брата Эгея, двоюродный брат Тесея. Когда суровые Паллантиды с появлением сына Эгея не пожелали терять надежду на власть в Афинах и решили силой завладеть троном, послав Леоса вестником к Эгею, Леос-Паллантид раскрыл военную тайну Тесею, обеспечив ему победу.

Лик – царь мариандинов в Малой Азии, эпоним Ликии, которому помог Г еракл в войне с бебриками, совершая путь к амазонкам в Фемискиру.

Ликоме́д – царь острова Скирос, коварно столкнувший со скалы героя Тесея; богиня Фетида скрывала у Ликомеда сына Ахилла от Троянской войны, зная заранее, что ему суждено погибнуть у стен Трои.

Лин – один из троих сыновей Аполлона (Орфей, Лин, Асклепий); обучал музыке маленького Геракла, нечаянно нанесшего Лину смертельный удар.

Ли́хас – спутник и вестник Г еракла, участник его последних походов, через которого ревновавшая к Иоле Деянира передала мужу отравленный плащ-хитон. Когда яд начал действовать, Г еракл схватил Лихаса за ногу и ударил им о скалу (по другой версии – бросил в море у острова Эвбея, после чего Лихас превратился в прибрежную скалу, которая названа его именем).

Мега́ра – старшая дочь Фиванского царя Креонта, которую в благодарность Гераклу за освобождение города от дани (в борьбе с охроменцами) отец отдал герою в жёны.

Меде́я – дочь царя Колхиды, внучка Гелиоса, владеющая волшебством; хозяйничала в доме Эгея, наобещав ему сделать его молодым.

Мелани́ппа – амазонка, дочь бога войны Ареса, была захвачена Гераклом в плен, затем выкуплена ценой пояса Ипполиты.

Мелеа́гр – сын царя Калидона Ойнея, участник калидонской охоты. Был встречен Гераклом в царстве Аида мёртвой тенью героя, умоляющей сына Зевса позаботиться о сестре Деянире.

Менела́й – сын Атрея, избранный из нескольких десятков знатнейших героев Эллады в супруги Елене. Унаследовав спартанский трон от отца Елены, счастливо прожил около десяти лет, пока не заявился Парис.

Ми́нос – царь острова Крит, один из троих сыновей Зевса и Европы, кормящий чудовищное порождение своей жены (Минотавра) юными афинянами, доставляемыми на Крит как дань в наказание за убитого в Афинах сына Андрогея. Отец Ариадны. В царстве Аида судит души умерших вместе с Радамантом.

Минота́вр – чудовище-человекобык, сын царя Миноса, помещённый отцом во дворец Лабиринт. Убит Тесеем.

Нере́й – божество моря, отец нереид, именуемый «морским старцем». Обладал даром предвидения, но прорицания давал только тем, кто овладевал им силой.

Несс – кентавр, известен своим коварством, живший у реки Эвен, перевозя желающих с берега на берег за плату.

Не́стор – в «Илиаде» старец, славящийся мудростью и житейским опытом.

Одиссе́й – царь острова Итака, сын Лаэрта. По характеру хитёр, умён и ловок, унаследовав черты Гермеса и Сизифа, недалёких своих родственников. Ярки воинские подвиги Одиссея и его решающая роль при взятии Трои. Он – носитель практической разумности, умел красноречиво и убедительно говорить, искусен в обхождении с людьми, побеждая не только словом, но и умом.

Омфа́ла – царица Лидии, вдова Тмола (сына Тантала), которой был продан в рабство на три года Геракл за убийство Ифита. В Малой Азии считалась покровительницей женщин. По характеру капризна и неуравновешенна.

Орфе́й – сын Аполлона, брат Лина и Асклепия (по другой версии – сын речного бога Эагра). Славился как певец и музыкант, наделённый силой магического искусства, которой покорялись люди, боги и вся природа. Потеряв любимую Эвридику, безуспешно пытаясь вернуть её из царства Аида, не обращает внимания на женщин. Смерть Орфея, погибшего от дикого неистовства обозлённых вакханок, оплакивали птицы, звери, камни и лес. В наказание бог Дионис превратил вакханок в дубовые деревья.

Палла́нт – младший сын афинского царя Пандиона, брат Эгея, дядя Тесея, убитый в борьбе за власть над Аттикой.

Палланти́ды – пятьдесят сыновей Палланта, внуки Пандиона, двоюродные братья Тесея. Оспаривали власть Эгея, считая его приёмным сыном Пандиона, и не признавали Тесея, когда он пришёл в Спарту к отцу Эгею. В борьбе с Тесеем Паллантйды были побеждены и перебиты.

Пари́с – сын Троянского царя Приама и Гекубы, на суд которому были представлены богини, заспорившие из-за того, кому из них принадлежит золотое яблоко, тайком подброшенное богиней раздора Эридой в отместку за то, что её одну не пригласили на свадебное пиршество Пелея и Фетиды. По вине Париса пала могучая Троя, сгоревшая дотла.

Пейрифо́й – могучий герой, царь племени лапифов в Фессалии, смелый и беспечный. Сдружившись с Тесеем, подбивает его сначала на похищение Елены, затем – Персефоны. Аид карает обоих, вращивая их в скалу.

Пеле́й – сын Эака, отец Ахилла. В награду за целомудрие получил в жёны от богов морскую деву-богиню Фетиду, одолев её в единоборстве.

Пело́пс – сын Тантала, унаследовавший от отца власть над областью Сипила, но, теснимый троянским царём Илом, решил переправиться в Грецию, захватив с собой несметные сокровища. Для этой цели Посейдон подарил Пелопсу золотую колесницу, запряжённую крылатыми конями, которые легко перенеслись по воде.

Перифе́т – сын Гефеста, известный своим разбойничьим нравом. Убивал путников, просящих у него в Эпидавре приюта, железной дубинкой (Перифет – дубинщик). Убит Тесеем, шедшим в Афины.

Персефо́на – («девушка», «дева») – богиня царства мёртвых теней, дочь Зевса и богини Деметры, жена Аида, похитившего её с разрешения Зевса. Горевавшая мать Деметра наслала на землю засуху и неурожай – и Зевс был вынужден послать Гермеса с повелением вернуть Персефону на землю. Аид отправил любимую к матери, но дал вкусить ей насильно зёрнышко граната, чтобы Персефона не забыла возвратиться снова к нему. В римской мифологии – Прозерпина.

Питфе́й – царь Троисены (Трезена), обладатель вещего дара, отец Эфры, родившей внука Тесея.

Посейдо́н – один из главных олимпийских богов, владыка моря, сын Кроноса и Реи, брат Зевса и Аида, «колебатель земли», «земледержец», «владыка вод». С буйным нравом в старании сохранить свою независимость. Признаёт главенство Зевса, но считает себя равным ему.

Радама́нт – судья царства Аида; вместе с Миносом у трона царя свершает суд над душами умерших.

Рея_– древняя богиня-титанида, дочь Урана и Геи-земли, супруга Кроноса, родившая ему Гестию, Деметру, Геру, Аида, Посейдона и Зевса. Кронос, боясь лишения власти кем-то из детей, пожирал их всех, кроме Зевса, которого спасла Рея, преподнеся супругу камень в пелёнках, спрятав новорождённого ребёнка на Крите в пещере горы Дикта.

Сизи́ф – смертный, способный обмануть богов, вступающий с ними в конфликты. Первый и единственный из умерших, возвратившийся на землю. Он стяжатель, презирающий законы богов и людей. Наказание, которое терпит Сизиф в подземном царстве, символизирует тщетность попыток одержать верх над богами.

Сино́н – хитрый воин-грек, исполнивший по замыслу Одиссея роль жертвы и уговоривший царя Приама тащить деревянного коня в Трою, чем обеспечил падение могучего царства.

Сини́д_– свирепый разбойник (сгибатель сосен), предававший путников страшной смерти, привязывая их к вершинам двух наклоненных сосен и отпуская одновременно стволы. Тесей отомстил ему тем же.

Скиро́н_– сын Посейдона, разбойник, убивающий путников между Афинами и Мегарой, сбрасывая их ударом ноги в грудь на острые морские камни. Отомщён Тесеем.

Сфене́л (сила) – отец Эврисфея, досрочно появившегося на свет по прихоти богини Г еры.

Тана́т – бог мрачного царства Аида, олицетворяющий смерть. Всесилен, хотя был обманут Сизифом и закован им же в оковы. Освобождён Аресом по велению Зевса.

Танта́л– сын Зевса, царствующий в области горы Сипила в южной Фригии (Малая Азия) и славившийся своим богатством, Пользуясь благосклонностью Олимпа, был удостоен чести принимать участие в пирах и советах богов. Отплатил страшной неблагодарностью, за что был отправлен к Аиду и осуждён на муки.

Теламо́н – участник Троянского похода Геракла, первым ворвавшийся в Трою. В награду за доблесть сын Зевса отдал в жёны Теламону дочь царя Лаомедонта Г есиону.

Тесе́й – сын Афинского царя Эгея и дочери царя Троисены Эфры. Имя обозначает «быть сильным». Принадлежит к поколению героев до Троянской войны. Приобрёл черты легендарно-исторической личности, представитель чистого героизма. Останки Тесея перенесены с о. Скирос и торжественно погребены в Афинах в 476 г. до н. э.

Тиндаре́й – царь Спарты, отец Елены, передавший власть мужу её Мене лаю.

Трито́н – морское божество, сын Посейдона и Амфитриты, обитающий в глубинах моря в золотом доме.

Тюхэ́ – богиня доброй судьбы, удачи, счастливого случая. У римлян – Фортуна.

Ура́н – божество, олицетворяющее небо, супруг матери-земли Геи, принадлежащий к первому, самому древнему поколению богов. Низвергнут с трона сыном Кроносом.

Фети́да – дочь Нерея, наиболее известная из Нереид, ставшая женой Пелея и родившая ему сына Ахилла. Зная о судьбе сына, пытается спрятать его от войны на острове Скирос среди дочерей царя Ликомеда. Но хитрый Одиссей вычисляет его среди дев. Фетида теряет сына.

Эге́й – царь Аттики, восседавший в Афинах. Не имея наследников, отправился в Дельфы вопросить Аполлона о своей дальнейшей судьбе. Не поняв прорицания пифии, решил навестить друга – царя Питфея, где знакомится с его дочерью Эфрой, подарившей ему сына Тесея.

Э́ос – богиня зари, дочь титана Гипериона, сестра Гелиоса и Селены. У римлян – Аврора.

Эне́й – участник Троянской войны, строитель деревянного коня, которого избирает Одиссей, как уже известного мастера и художника.

Эрги́н – царь Охромена (Беотия). Мстя за отца, убитого фиванцами, вместе с братьями идёт войной на Фивы, перебив множество воинов. По заключённому миру Эргин обязал Фивы платить ежегодно огромную дань в течение двадцати лет. Молодой Г еракл, возвратившись в Фивы из Киферона, освобождает фиванцев от дани, убив Эргина и возложив на орхоменцев дань, в два раза превышающую бывшую дань Фив.

Эри́да – персонификация раздора, дочь Ночи и внучка Хаоса. Хотя Эрида породила голод, скорби, битвы, убийства, споры, тяжбы, беззаконие, она же породила труд. Бросив яблоко раздора на свадебном пиру Пелея и Фетиды в отместку за то, что её туда не пригласили, Эрида становится виновницей начала десятилетней войны и, не жалея об этом, злорадствует, глядя на пылающую Трою с вершины горы Иды.

Э́рикс – царь острова Сицилия, куда явился Геракл в поисках уплывшей коровы. Навязав Гераклу борьбу взамен на корову, сам же и погибает.

Эро́т – сын Афродиты, её же посланник, весёлый, шаловливый, коварный, а подчас и жестокий мальчик. Он носится на своих золотых крыльях, лёгок и быстр. Его золотые стрелы несут с собой радость и счастье, но часто и страдания, муки любви и даже гибель.

Эфра – дочь Питфея, царя Троисены, подарившая сына бездетному царю Аттики Эгею, скрыв от него, что ребёнок не его, а Посейдона.

Толкователь древних географических наименований

(см. карту «Древняя Греция»)

1. Авлида – город в Беотии (области в Средней Греции).

2. Акарнания – область на западе Средней Греции.

3. Арголида – область на северо-востоке Пелопоннеса.

4. Аргос – город в Арголиде, родина Персея.

5. Аркадия – область в центре Пелопоннеса.

6. Асоп – река в южной Беотии.

7. Аттика – область в Средней Греции с преуспевающим городом Афины.

8. Беотия – область в Средней Греции.

9. Вифиния – область на северо-западе Малой Азии.

10. Гебр – река во Фракии (современная Марица).

11. Геллы море – современные Дарданеллы.

12. До дона – город в Эпире (области на западе Северной Греции).

13. Ида – гора в Малой Азии, на востоке от Трои.

14. Иллирия – страна, расположенная на восточном побережье Адриатического моря.

15. Истм – Коринфский перешеек, соединяющий Пелопоннес (Южную Грецию) со Средней Грецией.

16. Истр – современный Дунай, истоков которого греки не знали.

17. Итака – остров у берегов Греции в Ионийском море.

18. Кария – область на юго-западе Малой Азии на побережье Средиземного моря.

19. Калидон – город в Этолии (области на западе Средней Греции).

20. Кеос – один из Кикладских островов в Эгейском море, между южными оконечностями Аттики и острова Эвбея.

21. Кефис – река в Беотии.

22. Киликия – страна на юге Малой Азии.

23. Кинт – гора на острове Делос.

24. Киферон – гора в Средней Греции между Аттикой и Беотией.

25. Колон – город примерно в семи километрах от Афин.

26. Кос – один из Спорадских островов у западного берега Малой Азии (родина Гиппократа).

27. Крисы – город на берегу Коринфского залива, служивший гаванью для Дельф.

28. Кромион – город на Истме недалеко от Коринфа.

29. Лемнос – остров на севере Эгейского моря с действующими в древности вулканами.

30. Лерн – город в Арголиде на берегу одноимённого озера (к юго-западу от Аргоса).

31. Лесбос – остров в Эгейском море у берегов Мизии (северо-запад Малой Азии).

32. Лета – река в подземном царстве Аида, струящиеся воды которой дают забвение всего земного (отсюда выражение «кануло в Лету», т. е. забыто навсегда).

33. Ливия – древняя Африка.

34. Лидия – государство, расположенное в Малой Азии, разгромленное персами в VI в. до н. э.

35. Ликия – область и полуостров на южном берегу Малой Азии.

36. Локрида – область в Средней Греции между Беотией и Этолией.

37. Марафон – город в Аттике.

38. Мегара – область на севере Истма, граничащая на востоке с Аттикой.

39. Мизия – область на северо-западе Малой Азии, главный город – Пергам.

40. Микены – один из древнейших городов Греции на северо-востоке Пелопоннеса (Арголида).

41. Немея – город и долина в Арголиде (северо-восток Пелопоннеса).

42. Нисейская долина – мифическая долина, которую «помещали» во Фракии, Аравии, Индии, а первоначально – в Беотии.

43. Орхомен – город в Беотии, где река Кефис впадает в Копаидское озеро.

44. Оэта – горный кряж в Фессалии.

45. Пактол – река в Лидии, впадающая в реку Герм.

46. Паллена – один из трёх мысов (западный) полуострова Халкидики в Македонии.

47. Парос – один из Кикладских островов в Эгейском море, прославившийся знаменитым паросским мрамором.

48. Пафос – город на Кипре, главный центр культа Афродиты.

49. Пилос – город в Мессении (юго-запад Пелопоннеса).

50. Писа – город на северо-западе Пелопоннеса в долине реки Алфей.

51. Пропонтида – современное Мраморное море.

52. Псофис – город в Аркадии вблизи Эриманфа.

53. Родан – река Рона, впадающая в Тирренское море.

54. Саламин – остров вблизи Афин.

55. Сериф – один из Кикладских островов в Эгейском море.

56. Сикион – город на севере Пелопоннеса, на побережье Коринфского залива.

57. Сипил – город у подножья горы Сипила.

58. Сипила – гора в Лидии.

59. Скамандр – река у Трои.

60. Скирос – остров в Эгейском море на северо-восток от острова Эвбея.

61. Стикс – священная река в подземном царстве, водами которой клялись боги.

62. Стимфал – город в Аркадии.

63. Строфады – три небольших острова на юге Греции у западного побережья Мессении.

64. Таврида – современный Крым.

65. Тенедос – остров в Эгейском море у побережья Троады.

66. Тиринф – один из древнейших городов Греции, находился в Арголиде в сорока километрах от Микен.

67. Трахина – город в Малиде (области на востоке Средней Греции).

68. Тринакрия (трёхконечная) – древнее название Сицилии.

69. Троисена – город на востоке Пелопоннеса (Арголида).

70. Троя – город на северо-западе Малой Азии, претерпевший падение в результате десятилетней войны.

71. Тэнар – мыс на южной оконечности Пелопоннеса, возле которого, по представлению греков, находился один из входов в подземное царство.

72. Фарос – небольшой остров у берегов Египта, известен своим маяком, как одним из семи чудес света.

73. Фасис – современная река Риони.

74. Фера – город в Мессении между Пилосом и Спартой.

75. Феры – город в Фессалии (область на востоке Северной Греции).

76. Фивы – город в Беотии.

77. Фракия – область в северо-восточной части Балканского полуострова.

78. Фригия – страна на северо-западе Малой Азии.

79. Фессалия – область в Средней Греции.

80. Эвен – река в Этолии.

81. Элевсин – город на севере Истма (область, граничащая с Аттикой).

82. Элида – область на северо-западе Пелопоннеса.

83. Эпидавр – город на северо-западном побережье Арголиды.

84. Эпира – область на западе Северной Греции.

85. Эриманф – гора и одноимённый город в Аркадии.

86. Этолия – область на западе Средней Греции.

87. Эфес – город на западном берегу Малой Азии; славился храмом Артемиды, который сжёг Герострат в 356 г. до н. э., желая «прославиться».

Примечания

1

Гомер, легендарный греческий поэт, автор «Илиады», повествующей о Троянской войне, и «Одиссеи», где говорится о странствиях и приключениях по пути домой одного из героев Троянской войны – Одиссея.

2

Гесиод, греческий поэт VIII–VII вв. до н. э. Автор «Теогонии» – поэмы о происхождении богов и людей.

3

Аполлоний Родосский, греческий поэт III в. до н. э. Автор «Аргонавтики» – поэмы о путешествии Ясона в Колхиду (совр. Грузия) за золотым руном.

4

Танта́л – по поэме Гомера «Одиссея»; по мифическим словарям – Тантал; с целью сохранения традиционной благозвучности фразеологического сочетания («Танта́ловы му́ки»), автор счёл возможным изменение ударения в имени.

5

Куреты – жрецы богини Реи и Зевса.

6

Геракл – по трагедии Софокла «Трахинянки» и Еврипида «Геракл» и по «Описанию Эллады» Павсания; самый популярный герой Греции (у римлян – Геркулес).

7

Ата – богиня обмана, овладевшая разумом Зевса.

8

Тюхэ – богиня счастливой судьбы, у римлян – Фортуна.

9

Клото – одна из неумолимых богинь судьбы – прядёт жизненную нить человека, определяя срок его жизни. Оборвётся нить – и кончится жизнь.

10

Понт Эвксинский – Чёрное море.

11

Гипербореи – мифический народ, живущий на крайнем севере, за пределами дуновений холодного ветра Борея, где царила вечная весна, земля давала два урожая в год, жители отличались завидным долголетием, а жизнь их походила на вечный праздник веселья и радости.

12

Асфоделы – дикие тюльпаны бледно-жёлтого цвета.

13

Важнейшие из общегреческих празднеств, проводились раз в четыре года. На время игр по всей Греции объявлялся мир. По олимпийским играм греки вели летосчисление, считая первыми игры 776 года до н. э. Просуществовали до 394 года н. э., когда их упразднил император Феодосий, как несовместимые с христианством. Празднование происходило в первое полнолуние после летнего солнцестояния (22 июня) и длилось 5 дней. Соревновались в беге, борьбе, кулачном бою, метании копья и диска, в беге на колесницах. Победители назывались олимпиониками, они получали в награду венок из священной оливы и пальмовую ветвь.

14

Бистоны – мифический народ, живший, по мнению греков, во Фракии, царём которого был Диомед.

15

Сына царя Трои – Ганимеда – некогда похитил орёл Зевса и унёс на Олимп. Громовержец Зевс дал царю коней в качестве выкупа за сына, ставшего любимцем Зевса, оставленного на Олимпе и получившего бессмертие.

16

Столпы (столбы) Геракла, или Геркулесовы столпы – древнее название двух скал на противоположных берегах Гибралтарского пролива (современные Гибралтар и Сеута). Геракл обозначил ими предел своих странствий до Океана. «Дойти до Геркулесовых столбов» в переносном смысле означает «дойти до предела».

17

Тэнар – мыс на южной оконечности Пелопоннеса, возле которого, по представлениям греков, находился один из входов в подземное царство.

18

Ливией в те времена называли Африку (см. карту Эратосфена).

19

Наяды (водяные нимфы) наполнили этот рог цветами и сделали его рогом изобилия.

20

Эос – богиня зари (Аврора).

21

Кос – один из Спорадских островов у западного берега Малой Азии, родина знаменитого врача Гиппократа.

22

Оэта – горный кряж в Фессалии (на востоке Северной Греции).

23

Филоктет – фессалийский царь, друг Геракла, участник троянского похода.

24

По другой версии на колеснице была богиня победы – Ника.

25

Тесей – по биографии Плутарха «Тесей»; в Аттике почитался, как создатель Афинского государства.

26

Истм – Коринфский перешеек.

27

Эпидавр – город на северо-западном побережье Арголиды.

28

Кромион – город на Истме вблизи Коринфа.

29

Мегара – область на севере Истма, граничащая на востоке с Аттикой.

30

Фиталиды – потомки героя Фитала, основавшего в Элевсине мистерии – особый религиозный культ с тайными обрядами.

31

Скверна – греки считали, что пролитая кровь оскверняет человека; каждый убивший должен совершить очистительный обряд у жертвенника какого-либо бога.

32

Лапифы – мифический народ.

33

Нестор – царь Пилоса, участник многих битв, отличавшийся от других героев красноречием и мудростью.

Пелей – фессалийский герой, муж богини Фетиды, отец Ахилла.

34

Яблоко раздора – по поэме Гомера «Илиада».

35

Приам – царь Трои.

36

Гелен обладал даром предвидения и знал о предстоящем падении Трои.

37

Кассандру наделил пророческим даром влюблённый в неё Аполлон; но Кассандра отвергла его любовь, и в отместку Аполлон сделал так, что пророчествам её никто не верил.

38

Ахиллесова пята – отрывки из «Троянского цикла» по поэме Гомера «Илиада».

39

Калхас (Калхант), легендарный прорицатель, участник Троянского похода, предсказавший, в частности, что война с Троей продлится десять лет.

40

Троянский конь – по поэме Вергилия «Энеида».

41

Палладий – деревянное изображение Афины, упавшее с неба после того, как Ил, подняв руки к небу, молил Зевса послать ему знамение того, что громовержец благословляет его на постройку города. Благодаря палладию, Троя была могущественной и непобедимой.

Одиссей и Диомед тайно проникли в город и, перебив стражу, выкрали палладий, чтобы овладеть Троей.

42

Изложено по поэме Овидия «Метаморфозы».

43

По другой версии (Вергилия) перевозчиком Хароном охранялась другая река царства Аида – мутный и грязный Ахеронт.

44

Чудовищные собаки с берегов подземной реки Стикс.

45

Вакханки – ярые почитательницы Диониса.

46

Вакханалия – празднество в честь бога Диониса, зачастую переходившее в необузданные гулянья.

47

Тирс – неизменный атрибут бога растительности, вина и виноделия Диониса (Вакха), представляющий собой жезл, увитый плющом и украшенный сверху сосновой шишкой.

Content

Кузнецова Алла Андреевна Живучее эхо Эллады

Алла Андреевна Кузнецова Живучее эхо Эллады

К читателю

От автора

Сизиф

1

2

3

4

5

6

Тантал

1

2

3

4

5

6

7

Геракл

1. Клятва

2. Успеть!

3. Возвращение в Фивы

4. Месть

5. Подвиги Геракла

Тесей

1. Рождение и воспитание Тесея

2. Подвиги Тесея по пути в Афины

3. Тесей в Афинах

4. Путешествие Тесея на Крит

5. Тесей и амазонки

6. Тесей и Пейрифой

7. Похищение Елены. Тесей и Пейрифой решают похитить Персефону

8. Смерть Тесея

Яблоко раздора

1. Елена

2. Тайна

3. Пелей и Фетида

4. Свадебный пир

5. Раздор

6. Парис

7. Суд Париса

8. Похищение Елены

9. Эпилог

Ахиллесова пята

1. Детство Ахилла

2. Поиск

3. Смерть Ахилла

Троянский конь

1

2

3

4

5

6

7

Орфей и Эвридика

Часть I Орфей в подземном царстве

Часть II Смерть Орфея

Мифология в искусстве

Алфавитный словарь имён мифологичесих героев

Толкователь древних географических наименований