Баранов Андрей

Павел и Авель

Андрей Баранов

Павел и Авель. Исторический роман о славном графе Г. и его странствиях в эпоху императора Павла I

Посвящается всем любителям Гиштории Российской

Глава 1, затравочная

Черной-черной ночью зимы 1796 года по заснеженной дороге на вороной лошади ехал граф Г., днем любимец публики и в особенности прекрасных дам. Граф был не то что бы красавец, но исключительно хорош собой. Правда сейчас, под покровом малолунной ночи, это не было столь заметно, но уж поверьте мне, дорогие читательницы, на слово. Ехал он из пункта А в пункт Б… то есть из родового селения прямо во царский во дворец.

На дворе как раз наступал загадочный и таинственный XIX век, и князь Александр Куракин, новоизбранный вице-канцлер милостью его императорского величества Павла I, неожиданно вызвал графа к себе пред светлые очи. Когда его сиятельство одиноко отдыхал в родовом замке в деревне Кренделябрино, развлекаясь всего-навсего с парой веселых служанок, неожиданно заржала лошадь – это прискакал посыльный. Мрачный фельдъегерь из вновь образованного особого фельдъегерского корпуса, призванного заменить при доставке государевой почты армейских офицеров, используемых для сего дела еще со времен Петра I, вручил графу в собственные руки послание канцлера, и был таков.

То есть весь, можно сказать, исторически выстраданный кайф опять обломали – изволь надевать ботфорты, бери шпагу, садись в седло и скачи за тридевять земель. Опять его Величеству что-то нужно, зело непонятное. Однако граф Г. с его прекрасным образованием, замечательным воспитанием и огромным самомнением был не чужд тяге к приключениям и романтике. И если уж подвернулась возможность внести очередную лепту в историю государства Российского – грех было не воспользоваться такой оказией.

Вот поэтому и приходилось трястись в жестком седле красной кожи, и переться напролом в темную ночь, когда, как известно никто не может вам помочь. Но не искать приключений на свою красивую голову и остальные члены ладного своего тела граф никак не мог – ему было скучно.

Кроме того, его императорское величество, вступившее на престол после смерти матушки своей Екатерины II, резко усилило борьбу за дисциплину среди дворянства, и выбирать особенно не приходилось. Сказать императорскому посланнику «ах, извини – я занят» было равносильно если не пуле в висок, то жестокой опале – ходили слухи, что Павел I вполне мог из собственных ручек набить морду, сорвать эполеты и отправить в Сибирь.

Тогда уже приближалось время, когда дежурный фельдъегерь с «экстраординарным особым повелением» являлся к тому или иному «счастливцу», арестовывал его и незамедлительно препровождал в места не столь отдаленные, с сохранением в тайне его дальнейшего местонахождения. Офицеры, не соизволившие явиться по высочайшему повелению в военную коллегию, вышвыривались из армии. Палочная дисциплина процветала, дворянские вольности отменяли одну за другой. Свободолюбивый характер графа Г. никак не позволял ему расставаться с вольностями и посему приходилось отрабатывать Императору и его слугам, так сказать, натурой. Правда тогда император только-только успел усесться на престол, и не проявил еще в полной мере своего вошедшего в историю замечательного характера, но по тем немногочисленным штрихам, которые он уже успел нанести на исторических холст, искушенному зрителю – а граф Г., несомненно, причислял себя к таковым – нетрудно было узреть всю картину в зловещей ее полноте.

Но, что гораздо важнее, приключения были ужасно интересны. Они разнообразили пресно-сытую графскую жизнь и заставляли кровь быстрее бежать по жилам. Было крайне любопытно непосредственно участвовать в истории государства Российского, о величии которой ему школяром все уши прожужжали. Правда выйдя из нежного розового юношеского возраста и оглянувшись вокруг, граф сообразил, что кажется розовым было далеко не все. Кое-что было и вовсе красным – от крови и коричневым от грязи. Крестьяне жили в сущности как последние скоты, нимало не понимая величия державы, в которой обитали и гражданами коей являлись. Крепостное право почему-то так и не сделало из них полноценных членов общества. Латынь, математика и философия растворялись в русской действительности как сахарные крупинки в кипятке.

Что же касаемо до великих дел, то графу иногда казалось, что все величие кончилось вместе с годами его юности. Матушка императрица Екатерина II, отошедшая недавно в мир иной, правила Россией больше трех десятков лет. Покоренье Крыма и усмирение дерзкого Емельки Пугача вознесли царскую корону в неведомые выси, где ей и надлежало оставаться, однако смерть императрицы все изменила. Наследник престола решил перетряхнуть государство российское как старое, траченное молью и поеденное мышами одеяло, и с этой целью незамедлительно призвал к себе из деревни старого друга детства Сашку Куракина, произвел того в вице-канцлеры и действительные тайные советники и осыпал многочисленными милостями, орденом св. Андрея Первозванного и золотым дождем. Однако все это не объясняло графу Г. причин его вызова в Петербург. Граф вздохнул, поежился, сбил с плаща снежинку и поскакал далее, навстречу судьбе. Он всегда скакал навстречу судьбе, полагая, что бежать от нее унизительно и не достойно дворянина.

В это же время и по той же дороге, но в противоположном направлении следовал недоучившийся студиозус Морозявкин. Имя его было Владимир, но сам он любил называть себя Вольдемаром. Он был вечный студент и странник. Во времена обучения его в Московском Университете, основанном графом Шуваловым, любимцем государыни Елизаветы Петровны, он хотел постичь всю бездну познания и залиться светом Истины с головы до пят. Много воды утекло с тех пор, Морозявкин успел побывать и на философском, где начиналось общее обучение, и на юридическом, и даже на медицинском факультете, но ни одна наука так и не удостоилась особой его любви.

В указе об образовании университета было прямо указано – «для генерального обучения разночинцев», и Морозявкин был самым разночинным из них. Еще великий Михайло сын Ломоносов утверждал, что в университете тот студент почтеннее, кто больше научился; а чей он сын, в том нет нужды. Морозявкин привык до всего доходить своим умом и учился прилежно, но непостоянно. Беспокойная натура бросала его по свету из одного конца империи в другой, и даже завела однажды за границу.

Уже и в те времена наиспособнейших студентов временами посылали в западные университеты, дабы сдобрить их образование. Морозявкина тоже послали, и очень далеко – аж во Францию. Там, во французской чужой стороне, ему и предстояло учиться в университете именуемом Сорбонна, грызть гранит науки и преумножать кладезь познания, но на месте он опять не усидел. Странствуя по Европам, он присоединялся то к Лейденской, то к Лейпцигской колонии аристократов, которые состояли из детей богатых и влиятельных родителей.

В Лейдене и Лейпциге расцвет колоний уже подходил к закату, и к бывшим аристократическим гнездам примазывались различные разночинцы вроде Морозявкина, удивлявшие графских сыновей своей выносливостью в смысле пития. Фамилии Куракина, Нарышкина, Апраксина, великого Радищева в разные годы перемешивались там с простонародными – впрочем причиной тому часто была привычка молодых русских дворян брать себе псевдонимы вроде Борисова или Мещеринова, так что Морозявкин не выглядел белой вороной, тем более что на княжеских пирушках пил за четверых, а ел за пятерых, что однако никак не отражалось на его худой фигуре вечного аскета.

Как раз в это время Вольдемар понял, что в Питере ему более ловить решительно нечего, и скорым шагом направлялся по зимней дороге прочь из столицы, путешествуя ради экономии пешком. Зорким глазом он разглядел скачущую ему навстречу фигуру графа Г., и стал размышлять, как и чем тут можно поживиться. Финансовое состояние Морозявкина было таким же плачевным как у Пензенской губернии. Последние копейки жалобно звенели в карманах, мороз пробирал сквозь худой плащ до костей, спасала только быстрота шага.

В стольном граде он промышлял медициной и цирюльным делом, а также читал философические лекции скучающим барышням. Однако после того, как некоторые барышни настолько увлеклись философией Морозявкина, что оказались в интересном положении, Вольдемара перестали подпускать к приличным домам на пушечный выстрел. Лечебные пиявки, которыми он лечил все болезни, от ломоты в костях до поноса и запоя, тоже сочли немодными.

В моде были немецкие доктора и французские учителя, и хотя Вольдемар уверял всех и каждого, что он практически француз и только злой волею судеб вновь оказался в России, это не помогало. Ему пришлось почти бежать. Грибоедов тогда еще не написал свое знаменитое «Горе от ума», так что Морозявкин никак не мог процитировать «Вон из Москвы, сюда я больше не ездок», тем более что речь шла о Санкт-Петербурге, но он ринулся искать где оскорбленному чувству есть стакан вина и червонец взаймы, о чем Антоша Чехонте напишет еще позже.

«Судя по виду важная птица», – подумал Морозявкин мрачно. «Шпага в три сажени длиной, брошусь – проткнет как цыпленка». Сия першпектива ему решительно пришлась не по нраву, поэтому он избрал иную тактику.

– Месье! Господин! Ваше сиятельство! – забормотал он скороговоркой, отскочив на обочину дороги и отчаянно взмахивая руками. – Князь, подайте на пропитание бедному ученому страннику! Путешествуя по миру, превзошел я все науки, и лишь одного не хватает мне – средства, чтобы сотворить философский камень! Купите секрет философского камня, сударь, и вы век будете богаты, здоровы и счастливы! Отдам рецепт за десять червонцев – почти даром!

Граф приосадил лошадь и сердито нагнулся к оборванцу, попутно выдергивая из ножен шпагу.

– Прочь, негодяй! По пятницам не подаю!

– Да разве сегодня пятница, сударь?

– Да еще какая! Святая пятница, как говаривал король Генрих Наваррский…

При этих словах Морозявкин вздрогнул и стал всматриваться в фигуру графа.

– Накажи меня адский сатана! Мишка, неужто? Вот те раз! Мишка!

Граф всмотрелся в оборванца попристальнее.

– Вольдемар!? Хиромантом заделался???

– Нет, святой Петр-великомученик! Неужто не признаешь старого однокашника!? Вот стервец!

– Ой, признаю, признаю! Рад, душевно рад! Как дела твои?

– Дела мои скорбные, коллега. Разуй глаза! При каких делах человек пешком прется из Питера куда глаза глядят по зимней-то стуже да в эдаком отрепье?

– Да, житье твое видать неважнецкое… И как дошел ты до жизни такой? Что йто тебя так придавило?

– Все тебе, другу сердешному, поведаю! Если угостишь рюмочкой! Вон и трактир как к стати дымит трубой. Гоу, гоу!

И нежданно обретшие друг друга закадычные в студенческом прошлом друзья направились в придорожный трактир.

Глава 2, интригующая

В трактире было тепло и уютно, а главное – сухо. Если бы наши герои могли предвидеть будущее, особенно будущее рекламного дела, они наверняка бы поняли, что это самое важное. Но и без того многое было понятно – что в тепле приятно сидеть, а за окнами воет метель и собачий холод. Устроившись за дальним столом, приятели заказали себе вина и поджарку, платил, разумеется, граф. После первого стакана разговор почему-то пошел куда как складнее.

– Значит графствуешь помаленьку? – поинтересовался Морозявкин.

– Как видишь. Я ведь граф по наследству, не абы как. Мне наслаждаться жизнью положено от бога. Сижу в замке своем, и, понимаешь, так вот и графствую – пирую, веселюсь и все прочее. А ты как пристроился?

– Никак. Болтаюсь как цветок в проруби. Мои пиявки и медицинские советы всем опостылели, да и мне самому, признаться, тоже. Только и осталось что писать стихи как Франсуа Вийону! Костное общество изгнало меня из северной Пальмиры и я, скиталец, иду искать теперь что-нибудь поюжнее!

– Погоди, не торопись! – граф вальяжно взмахнул белой и сильной рукой, будто бы останавливая товарища. – Стать поэтом-разбойником как месье Вийон ты всегда успеешь. Я как раз направляюсь в Санкт-Петербург…

– Да, вот кстати, что ты-то забыл в этом болоте ханжества и серости? Неужто графствовалось тебе плохо? Иль свобода молодецкая более претит??

Морозявкин ловко налил себе и графу еще по стакану, осушил свой наполовину в два глотка, подцепил кусок мяса, сжевал его и показал язык своему отражению в окошке. Засим разговор продолжался.

– Этого я не могу открыть тебе вот так, сразу, хоть ты мне и друг. Ведь друг же?

– А то! Да у тебя такого закадычного приятеля как я вовек не было и не будет! Ты, я да Сашка Надеждин – вот кто наводил ужас на все кабачки доброй старой Франции от Парижа до Тулузы! Тот кабак где нас не было, должен быть удостоен памятной поэтической надписи!

– Ну не сомневаюсь, ты что-нибудь да придумаешь! – Граф Г. улыбнулся. – А помнишь, как мы чуть не проломили голову кабатчику в «Золотой устрице» бильярдным кием?

– А то как же! Он еще кричал нам: «Убирайтесь прочь, русские свиньи»! – Морозявкин зашмыгал носом от нахлынувших воспоминаний. – А Сашка Надеждин дрался с тремя слугами сразу, аж сломал об них табурет от усердия! А тебе глаз подбили, ты и шпагу вытащить не успел…

– И не говори, суки, псы подзаборные, – граф потемнел лицом. – Я бы их всех переколол, если б не внезапность атаки!

– А наши науки? – Вольдемар решил сменить тему. – Все эти понятия из экспериментальной физики, коренные причины необычайных феноменов, каковые случаются в природе, и люди не в силах объяснить!

– Нельзя объять необъятное! – Граф вздохнул. – Но в науках есть своя неизъяснимая прелесть…

– А мораль? А логика? – Морозявкин допил бутыль. – Помнишь, как объясняли нам правила морали и поведения, основанные не на том, что понятно только ученым мужам, а на том, что принято в мире так, как он есть, в мире, в котором и надлежит жить?

– Да, многие познания мы могли приобресть за границей! Однако, вижу что тебя уж развезло?

– Отвык от доброго вина, доходы наши, увы, не графские! – объяснил Морозявкин.

Приятели взяли еще пару бутыльонов и закусили горячими колбасками. Вьюга за окном казалась уже не злой мачехой, а доброй нянькой, напевающей колыбельную непослушному внуку.

– Сознаюсь, что до сего времени я жил лишь для себя, забывая цель моего Создателя! – Граф ударился в самокритику.

– А о целях добропорядочного гражданина ты не забыл! – грозно вопросил Морозявкин, решив поддержать порыв.

– В сущности мы оба ушли от пути познания истины, я в праздность, а ты в мелочную суету бытия! Но фортуна дает нам возможность исправиться! – Граф понизил голос и оглянулся.

– Что такое!? – громко прошептал Вольдемар и тоже оглянулся, хотя никому не было до двух господ дела.

– Я еду в Петербург к князю Куракину.

– Ба! То ж вице-канцлер! – Морозявкин навострил уши как собака на колокольчик мясника. – Сашки Надеждина батюшка!

– Да. Он должен дать мне поручение… Какое – неизвестно. Но…

– Но что? – вытаращил глаза Вольдемар.

– Но его надо исполнить! Это приключение… – граф снова перешел на взволнованный шепот, – это и есть поиск истины, понимаешь?

– Да уж, небось арестовать какого-нибудь несчастного прикажут, вот и все приключение! – Морозявкин был настроен весьма пессимистично.

– Это не графское дело! Я не жандарм какой-нибудь. Нет, если не ошибаюсь, тут дело поинтереснее будет. Но к черту детали! Ты едешь со мной или нет?

– А если побьют? Видишь ли, в столице у меня немало недругов… я слишком тесно сблизился с приличным обществом, особенно прекрасной его половиной и был изгнан прямо как посланник ада!

– Обещаю тебе свое покровительство! Друзья мы или нет? Едем!

– Ну раз ты так настаиваешь…! Но сначала еще по одной!

– На посошок!

Зазвенели стаканы, красная жидкость из них переливалась в желудки собутыльников и растворялась в крови, заставляя быстрее биться сердце. Пожалуй что и Д\'Артаньян, спешивший в Англию за подвесками королевы, был не так возбужден, как наши приятели, направлявшиеся теперь вместе в столицу, а далее бог весть куда и зачем. Перспективы манили как внезапно найденный на столбовой дороге кошелек, в котором непременно должен был оказаться хороший куш. Так их застала ночь.

Глава 3, придворная

Остаток пути до стольного града Санкт-Петербурга наши путешественники провели в седле, причем в одном на двоих. На их счастье Боливар выдержал двойную ношу. Сначала граф Г. хотел купить Морозявкину какого-нибудь осла, дабы они походили на странствующих Дон Кихота и Санчо Пансу, но вовремя сообразил, что иметь дело с двумя ослами на одной дороге ему будет слишком затруднительно. Переночевав в трактире, поутру они отправились в путь и уже к вечеру конь, утаптывая стальными подковами свежевыпавший снег, принес их к столичным воротам. Проникнув внутрь, граф Г. как всегда восхитился величием морозных улиц северной Пальмиры, проклял отвратительный питерских климат и солоноватую влагу, нагоняемую с Финского залива и висевшую в воздухе, и отправился прямиком во дворец князя Куракина, на Невский проспект, нумер пятнадцать.

Дворец поражал своим великолепием. Гигантское не только по тем, но и по нынешним временам четырехэтажное здание, выстроенное в стиле русского классицизма, с колоннами на фасаде, располагалось на углу Невского и набережной реки Мойки и было достойно короля. Картины, в основном портреты в полный рост, в том числе и его императорского величества, золоченая мебель, гобелены – все, казалось, дышало величественным покоем.

Стряхнув друга Вольдемара у входа, передав коня на попечение слуге и пройдя через анфиладу комнат, граф Г. вошел в услужливо распахнутые мажордомом двери и явил себя пред светлые очи князя Александра Борисовича Куракина. Вице-канцлер сидел за массивным столом резного дуба и на свои портреты нимало не походил. Крепкого сложения и эпикурейского настроения, даже на исподнем он носил бриллиантовые пуговицы, не говоря уже о глазетовом французском кафтане. Его взгляд был живым и не праздным, причем, как временами казалось, прожигал насквозь.

– Заходи, заходи, дружочек! Садись! Здравствуй!

– Не смею, ваше сиятельство! В вашем присутствии…

– Ну что ты, голубчик, что за церемонии? Мы не во дворце, к счастью. Опала моя нынче кончена, брат мой, как тебе видимо уже известно, назначен генерал-прокурором, и сам я наконец оставил свое деревенское существование. Вновь призван пред очи цесаревича Павла Петровича, ныне императора нашего!

– Детская дружба, как видно, не забывается, ваше сиятельство…

– И славные годы студенчества тоже, дружочек! До сих пор не могу забыть, как вы с сыном моим Сашкой куролесили по Европам и чего мне стоили ваши тогдашние шалости! Седых-то волос поприбавилось… вот здесь! – князь ткнул себя пальцем в шевелюру, которая правда была скрыта под париком.

– Но ведь и вы, ваше сиятельство, шалили в юности! – почтительно возразил граф Г, усевшись аккуратно на край стула и робко улыбнувшись.

– Шалил, меня даже сослали тогда, помню, в наказание из Петербурга в Лейден. Все время ссылки! – Князь улыбнулся. – Да что ты все заладил – сиятельство, сиятельное сиятельство! Зови просто – Александр Борисович, ведь я тебе в дядюшки гожусь. Это, наконец, даже обязанность твоя как признательного сына – ведь знавал я и твоего батюшку, покойного графа. Как он желал, чтобы ты непременно имел в виду стать просвещенным гражданином, полезным для своего отечества!

– Я стремлюсь к этому день и ночь, Александр Борисович! – граф стал рассматривать кончики своих ботфорт с необычайным усердием.

Ботфорты, впрочем, ничуть не изменились, только слегка запылились. Князь обошел стол и подошел поближе к гостю.

– Стремишься? Что ж, в твоем стремлении есть благородное начало. Его надо развить… Скажи, интересуешься ли ты гишторией российской?

– Гиштория российская, как известно, непредсказуема, ей можно интересоваться, но нельзя предугадать. Да к тому же познакомившись с европейской философической мыслью и общественными порядками, я, признаться, почувствовал некое отвращение к родным пенатам…

– – Экий ты сноб, братец! Истинно сноб и ленив душой. А душа лениться не должна, она должна усердно трудиться день и ночь.

– Ночью моя душа трудится, ваше сиятельство! – кокетливо улыбнулся Г.

– Душа? Или что другое? Скажи на милость! – князь захохотал рокочущим басом всем довольного и уверенного в себе сибарита.

– Но перейдем к нашему делу. – отсмеявшись и сразу посерьезневши продолжил князь. – Видишь ли, дружочек, история вовсе не так непредсказуема, как кажется порой. Мой брат, генерал-прокурор Сената Алексей Борисович, разбирая важные бумаги, недавно обнаружил прелюбопытный документец. Вот взгляни – запечатан личной печатью его предшественника на сем важном для царства посту, графа Самойлова. Сия книга написана неким крестьянином Василием Васильевым, преужасным почерком и содержит многие тайны земные…

Допросы и ответы Авеля в канцелярии Тайной Экспедиции

Вопрос. Что ты за человек, как тебя зовут, где ты родился, кто у тебя отец, чему обучен, женат или холост и если женат, то имеешь ли детей и сколько, где твой отец проживает и чем питается?

Ответ. Крещен в веру греческого исповедания, которую содержа повинуется всем церковным преданиям и общественным положениям, женат, детей имеет троих сыновей; женат против воли и для того в своем селении и жил мало, а всегда шатался по разным городам.

Вопрос. Когда ты говоришь, что женат против воли и хаживал по разным местам, то где именно и в чем ты упражнялся и какое имел пропитание, а домашним пособие?
Ответ. Когда ему было еще 10 лет от роду, то и начал он мыслить об отсутствии из дому отца своего с тем, чтобы идти куда-либо в пустыню на службу Богу, а притом, слышав во Евангелии Христа Спасителя слово: «аще кто оставит отца своего и матерь, жену и чада и вся имени Моего ради, той сторицею вся примет и вселится в царствии небесном», он, внемля сему, вящше начал о том думать и искал случая о исполнении своего намерения. Будучи же 17 лет, тогда отец принудил его жениться; а по прошествии несколько тому времени начал он обучаться российской грамоте, а потом учился он и плотничной работе. Поняв частию грамоте и того ремесла, ходил он по разным для работ городам и был с прочими в Кременчуге и Херсоне при строении кораблей. В Херсоне открылась заразительная болезнь, от которой многие люди, да и из его артели товарищи, начали умирать, чему и он был подвержен; то и давал он Богу обещание, ежели его Богу угодно будет исцелить, то он пойдет вечно Ему работать в преподобии и правде, почему он и выздоровел, однако ж и после того работал там год. По возвращении же в свой дом стал он проситься у своего отца и матери в монастырь, сказав им вину желания своего, они же, не разумев его к Богу обета его от себя не отпускали. Он же, будучи сим недоволен, помышлял, как бы ему к исполнению своего намерения уйти от них тайно, и через несколько времени взял он плакатный пашпорт под образом отшествия из дому для работы, пошел в 1785 году в Тулу, а оттуда через Алексин, Серпухов, Москву, пришел в Новгород, из коего водою доехал до Олонца, а потом пришел к острову Валааму, с коего и переехал в Валаамский монастырь, а из него в Валаамскую пустынь.
Граф Г. вчитывался в книгу тайн, разбирая запутанный почерк автора. У писарей тайной Экспедиции почерк был куда как лучше.

– Да ты не допросные листы читай, ты сами тетради рассмотри! В книге сей и о царствующих особах написано…Там и о смерти матушки императрицы упомянуто, угадал вещий инок! – Князь ткнул перстом с бриллиантом в одну из тетрадных страниц.

– Боже мой, в силах ли то человеческих? Да ведь книга сия писана смертною казнию! – воскликнул граф.

– Ну, не пугайся, пока не в тайной экспедиции. Хотя граф Самойлов, как я слышал, отвесил ему три пощечины, за то, что смел писать такие слова на земного бога… А он, разбойник, твердил, что секреты составлять научил его сам Бог. Вот и разберись.

– Что же сейчас с этим безумцем и жив ли он?

– Жив, жив! – успокоил князь графа Г. – Ея Императорское Величество указать соизволила оного Василия Васильева посадить в Шлиссельбургскую крепость, где он сейчас и обитает. Но это ненадолго. Брат мой Алексей показал записи сии всемилостивейшему нашему императору Павлу Петровичу, и тот, зело интересуясь мистической сутью природы и глубоко вникая в оную, приказал доставить к нему арестанта. Вот тебе пакет к шлиссельбургскому коменданту Колюбякину с высочайшим повелением. Скачи к нему немедля! После ночевки и завтрака. Доставишь его под конвоем в столицу, и будет тебе счастье!

– Счастье? Какое ж счастье? – спросил граф подозрительно.

– Может, узнаешь свою судьбу, это ведь столь любопытно! Особливо ежели в знании судьбы России нимало не заинтересован. А кроме того моя невестка баронесса Оленька Надеждина осчастливит вскоре наш стольный град, и надеюсь этот дом, своим присутствием… Ты, я знаю, к ней весьма неравнодушен! Не подобает любящему свекру такое говорить, но Сашка мой ей-богу болван, мот и гуляка, весь в папеньку – он ее недостоин. Однако так уж распорядилась судьба. Да, и еще одно… поедешь ты не один!

– Не один? Что сие значит?

– А значит сие то, что с вами в путь отправится еще одна особа!

Тут беседа князя Куракина и графа Г. была прервана возгласом вошедшего мужчины лет сорока, небольшого роста, с надменным взглядом и повелительным голосом. Это был сам хозяин дома, новый генерал-прокурор Империи, князь Алексей Борисович Куракин. При его появлении граф Г. на всякий случай почтительно встал, а Александр Борисович расплылся в улыбке.

– Ну что, разобрали манускрипты – грамотеи? – захохотал вошедший неожиданно визгливым голосом.

– Вот сидим и разбираем, любезный братец. Однако наш доморощенный пророк такого накропал в тетрадях своих, что и с дюжиной свеч яснее не становится. А из показаний в Тайной экспедиции только и видать, что арестант зело упрям и звания самого простого.

– Да и митрополиты пишут, что книги сии немало им не понятны. Однако понеже речь в них идет о царственных особах, то надлежит отнестись к сим записям со всем вниманием.

При этих словах его сиятельство аккуратно сложил разбросанные тетради в стопку и сунул в папку с золочеными углами, гербом и тиснением «К докладу Его императорскому Величеству».

– Выносить тетради сии отсюда нельзя, хотя читать протоколы не возбраняется! – Алексей Борисович шутливо погрозил пальцем. – И как прокурор государства нашего, равного которому во славе в мире не сыщешь, я обязан блюсти тайну… и других заставлять. Все, кто с тем пророком станут заводить крамольные беседы, взяты будут под секрет! Да, впрочем, и дельце вам достается пустяковое – взять конвой и доставить в Петербурх арестанта. Ну а чтобы вы, так сказать, не сбились с пути истинного, хоть Шлиссельбург и неделеко, с вами отправится некто из Тайной экспедиции! Завтра познакомитесь. Ну а теперь – время ужина и сна, засим я вас оставляю! – с этими словами генерал-прокурор вышел из кабинета, побрякивая большими пряжками своих кожаных туфель.

Когда закрылась дверь за младшим братом, князь Александр Борисович несколько помрачнел и сказал графу, приглушив голос:

– Видишь ли, дружочек, тут вопрос весьма щекотливый и деликатный. В тетрадях сих писано про прошлое, а нам надобно знать будущее. А будущее наше зыбко и темно… Вот с цесаревичем Павлом Петровичем, ныне императором российским, решились мы на невиданное доселе дело – сделать империю нашу воистину сильной. Реформы назрели, уж перезревают и медлить более нельзя. Генерал-прокурор Сената сосредоточит в руках своих огромную силу – и финансами, и юстицией заправлять станет, и полицией заведовать. Хлопот полон рот! Дворяне наши ленивы, до Запада далеко, пока плетью не ударишь – служить не пойдут, хуже крестьян, с тех хоть спроса нет. Воинскую дисциплину выправлять надо… впрочем, сие до тебя не касаемо, – остановил князь перечисление великих планов, и помедля немного продолжил:

– А знать тебе следует вот что – сей пророк Васильев, он же монах Адам, должен быть представлен Павлу Петровичу. Может смилостивится, иль не захочет дыбы и кнута, расскажет царю про будущее все без утайки. Знать нам это надобно, ох надобно. Но только император хоть и приблизил меня, а тайное знание не откроет… нет, он и одиннадцати лет конфектами не делился! А посему твоя цель – быть рядом с тем пророком и все за ним записывать, все подмечать и мне доносить непрерывно, понял?

– Понял, Александр Борисович. Только не графское это дело – жандармом да дознавателем быть. К тому же писать я ленив от природы и… – граф Г. начал вилять и уклоняться.

– От природы ленив? Ай-ай-ай… Видно батюшка твой князь Гагарин, выхлопотавший тебе впоследствии от Австрийской империи графское звание и подаривший имение, мало тебя порол! Сейчас на Руси ленивых не любят, сейчас и дворян неприкасаемых уж нет! Не зли меня, Михаил, не заставляй повторяться.

– Виноват, дядюшка, исправлюсь! – граф встал со стула и почтительно поклонился, подметая пол плюмажем шляпы. Князь улыбнулся.

– Вот теперь тебя люблю я… Будешь моими глазами и ушами! А Алексей к пророку свои глаза да уши приставит. Чтобы они уж ему сообщали все то, что Василий не пожелает или же забудет сказать его величеству. Все эти откровения божии иногда весьма полезны бывают.

– А дозвольте, ваше сиятельство, и мне с собой в дорогу одного человечка взять?

– Человечка? Любопытно, что это за человечек такой выискался? – князь нахмурил чело.

– Приятель мой, ученый муж Морозявкин… вместе познавали науки во Франции, и зело он учен! В сем важном деле полезен может быть, он там не токмо по кабакам шастал, но и на лекции захаживал… иногда. – граф Г. готов был сделать своему другу самое лестное «публиситэ».

– Ну что ж… Радует то, что хоть кто-то из вас, лентяев, в науках за границей упражнялся! Бери его, только вели обо всем молчать… если не хочет познакомиться с Тайной экспедицией поближе. Однако ж боюсь, в таком деле как виденье будущего, надобны не профессора, а попы… а то и слуги Сатаны. Почитай допросные листы на досуге, вникни. Но не выноси из дома.

– Не извольте беспокоиться, он у меня на все руки мастер! Разрешите откланяться?

– Отдыхай, за ужином меня не жди. Ну, ступай с богом! – с этими словами князь кивком отпустил графа из кабинета.
Пройдя анфиладу комнат и этажей, граф Михайло решил наконец поискать друга Вольдемара. Он обнаружил его уже вдребезги пьяным в кухмистерской. Морозявкин ел, пил и одновременно заигрывал с симпатичной горничной, не теряя даром ни единой терции драгоценнейшего для человечества времени. Не хотелось разрушать эту идиллию, но делать было нечего.

– Вольдемар! – закричал граф в ухо бедному Морозявкину. – Не спи – замерзнешь!

– А кто ж тебе сказал, что я сплю? – Вольдемар наконец отпустил горнишную Надин, и та молниеносно воспользовалась возможностью застегнуть корсаж.

– Есть тема. Слушай сюда, месье вечный студиоз. Объявился некий монах-предсказатель… Всем предсказывает будущее!

– Ну и что? Из-за этого ты отрываешь меня от стола и отдыха? Я тоже умею предсказывать будущее, и совсем недорого. Никогда не брал за это более полтины. – Морозявкин сплюнул, с сожалением проводил взглядом убежавшую Надин и потянулся к новой бутыли. Гостеприимство князей Куракиных вошло в пословицу.

– Да не такой пророк, как ты. Настоящий! Вот, читай, коли еще ум не пропил и грамоту не забыл. – граф Г. сунул листы под нос приятелю.

Вопрос. В обоих сиих местах, как в монастыре, так и пустыне, начальники и братия какой жизни и поведения, и нет ли от них каких мирских соблазнов, и в чем ты там упражнялся?

Ответ. Настоятели сих обителей жития честного и трудолюбивого, и никаких он ни от кого не видал мирских соблазнов, а он труждался в монастырском послушании.

Вопрос. Какой тебе год и откуда был глас и в чем он состоял?
Ответ. Когда он был в пустыни Валаамской, во едино время был ему из воздуха глас, яко боговидцу Моисею пророку и якобы наречено ему тако: иди и скажи северной царице Екатерине Алексеевне, иди и рцы ей всю истину, еже аз тебе заповедую. 1-е скажи ей, егда воцарится сын ея Павел Петрович, тогда будет покорена под ноги его вся земля Турецкая, и сам султан, и все греки, и будут они ему данники, а 2-е, скажи ей, егда сия покорена будет и вера их лживая истребится, тогда будет единая вера и един пастырь по всей земле, тако бо есть писано в Священном Писании. И еще рцы ей северной царице Екатерине: царствовать она будет 40 годов. Посем же иди и рцы смело Павлу Петровичу и двум его отрокам, Александру и Константину, что под ними будет покорена вся земля.
Прочитав сии строки, Морозявкин несколько протрезвел, чело его прояснилось.

– Ужасно интересно! Всегда думал, чем все это кончится – и вот на тебе, какой-то крестьянский крендель уже все знает, чтоб ему пусто было.

– Да он-то может и знает, только нам о том не сказывает. Разве что его императорскому величеству поведает…

– Да, ему вроде так и сказал глас с неба – дескать иди к царю и все ему расскажи!
– Нам тоже надо не зевать, хоть и не цари – граф Михаил разжился чистым стаканом и присоединился к другу Вольдемару. – Хоть и княжеский дом, а мороз с окон так и налетает, грызет. Главное завтра не проспать… С утра в путь!

Глава 4, в которой герои встречаются с таинственной незнакомкой

На следующее утро друзья проснулись вовремя – не без помощи мажордома конечно. Опохмелочная бадья с ледяной водой позволила не греть особливо оную для бритья, а вчерашний обильный ужин, сервированный в малом зале для приемов, сменился сегодняшним скромным завтраком. Морозявкин традиционно ел за троих, граф Г. же был скромен и изволил откушать только вареную редьку в меду, сырники, взваренцы, яишню из полудюжины перепелиных яиц и запил все это жуткой смесью из сливового киселя и рассола.

– Не слипнется? – озабоченно переспросил Морозявкин.

– Нет, не должно. Мы, графы, завсегда так кушаем. Ну, вперед, навстречу приключениям! Лет с гоу ту адвенчур!

– Да пора уже!

С этими словами друзья подошли к конюшне, где их уже ждала пара кобыл, и не только. Близ конюшни, замерзнув и в тягостном ожидании, вот уже полчаса ошивалась интересная девица. Она была одета в новомодный костюм амазонки, только-только появившийся в столице, состоявший из малинового жакета с широкими отворотами на рукавах, желтого шейного платка, закрепленного голубой брошью, изящной черной шляпки вроде цилиндра с желтым плюмажем и подвернутой вокруг бедер юбки, закрепленной особой пуговкой. На ногах ее были черные бриджи и сапоги со шпорами. В то время дамы обычно ездили на лошадях в своем повседневном платье и появление леди в таком прикиде шокировало наших охотников за приключениями на целых полторы минуты.

– Ах, вот и вы! Рада, очень рада познакомиться! Сам знаменитый граф Г., мне о вас столько рассказывали! А вы вот значит какой! – проворковала леди, потупив взгляд.

– Да, я такой! – осклабился граф.

– В иное время, сударыня, мы с моим приятелем без сомнения почли бы за честь побеседовать с вами… – галантно продолжил граф Г., не желавший, однако, терять время.

– О! Я тоже, счастлива сделать знакомство! Я Лиза Лесистратова, вот… – уже более бойко сказала девица, притоптывая на одном месте от холода и игриво сбивая снежок с сапога.

– Какая жалость, мадемуазель, сейчас мы ужасно торопимся! – встрял в беседу Морозявкин. – Должен подойти еще один человек, и мы отправимся в загородное путешествие. Он с минуты на минуту прибудет… так что увы, недосуг!

– А это я и есть! – девица засмеялась звонким как валдайский колокольчик смехом. Я этот человек! Его сиятельство князь Алексей Борисович мне так и сказал – сегодня утром от конюшни граф Г. поскачет в Шлиссельбург – и надо к нему присоединиться!

– Вы – человек? Сие для нас приятная неожиданность! Значит мы с вами будем совершать наш загородный променад?

– Да, со мной! Так люблю эти прогулки… Снег… Мороз… ветер в лицо… Ах, я так романтична и любознательна! – девица кокетливо взглянула на графа, потом на Морозявкина, будто бы решая, кого из них выбрать в кавалеры.

– А знаете ли вы цель прогулки, очаровательная мадемуазель? – вопросил граф серьезно и даже несколько сумрачно.

– Да, да, я знаю. Но ведь это же замечательно! Там столько тайн…

– А вы, сударыня, изволите служить в ведомстве генерал-прокурора князя Куракина, в Тайной экспедиции Сената? – полюбопытствовал Морозявкин, как вечный бунтовщик не любивший шпиков и сыскных, а также жандармов и полицейских.

– Ну, бывает, я забегаю туда… просто переложить бумажки на столе, из одной стопки в другую… Алексей Борисович так добр ко мне. Я его с детства знаю, вот и помогаю чем могу…

– За жалованье? – Морозявкин был бестактен как всегда.

– Ах, к чему говорить о деньгах? Меня интересуют тайны этого мира… Нас, женщин, как известно, не пускают в университеты, в отличие от вас, мужчин – вот и приходится учиться постигать тайное там, где это доступно! Я слышала, этот таинственный монах Василий очень умен и хитер… Вот бы посмотреть хоть одним глазком!

– Да, кстати – пора отправляться! – граф решил принять на себя командование маленьким отрядом. – По коням! Мадемуазель, позвольте вам помочь?

Лиза милостиво разрешила подсадить себя на лошадь. Граф Г. подхватил ее изящную ножку и помог усесться в седло, сама девица, крепко схватившись за седельные луки, умостилась как в кресло и грациозно перенесла правую ногу через шею лошади, а затем отстегнула и расправила подол юбки. Морозявкин, вытянув шею, следил за ее эволюциями с неприкрытым интересом плотского характера. Наконец захлестали плети, зазвенели шпоры и компания с шумом и гиканьем рванулась вперед по Невскому к Шлиссельбургскому тракту.

Вопрос. Когда ты глас сей слышал? В какое время? И что ты о сем помышлял и кому о том сказывал ли и что кто тебе на то советовал и какое ты на то полагал намерение?

Ответ. Сей глас слышан им был в 1787 году в марте месяце. Он при слышании сего весьма усумнился и поведал о том строителю и некоторым благоразумным братьям. Они же на это ему отвечали: ежели сие дело Божие, так будет тако и не разорится, а ежели не Божие дело, то разорится. Тут жил он без малого пять лет, изучался совершенно духовной жизни и письму полууставом.

Вопрос. Отобранные у тебя тетрадки, писаные полууставом, кто их писал, сам ли ты, и если сам, то помнишь ли что написано, и если помнишь, то с каким ты намерением таковую нелепицу писал, которая не может ни с какими правилами быть согласна, а паче еще таковую дерзость, которая неминуемо налагает на тебя строжайшее по законам истязание? Кто тебя к сему наставил и что ты из сего себе быть чаял?
Ответ. Ныне я вам скажу историю свою вкратце. Означенные полууставные книги писал я в пустыни, которая состоит в Костромских пределах близ села Колшева (помещика Исакова) и писал их наедине, и не было никого мне советников, но вся от своего разума выдумал. Из Валаама пришел в Невский монастырь. Тут сказывал я про воздушный глас трем старцам, от коих, как я слышал после, дошло и до сведения митрополита. Из Невского вышед, жил я по разным монастырям.
Шлиссельбург встретил тайную экспедицию неласково. После Северной войны со Швецией бывший «ключ-город», он же Нотебург, он же Орешек стал городом-тюрьмой. Сырые казематы были понастроены буквально повсюду, тут сиживали и Евдокия, жена Петра Великого, и наследник Иоанн, впоследствии убитый при попытке побега, и князья Долгоруковы, затем казненные, и герцог Бирон, словом все те политические фигуры, которые становились неугодными текущим властям российской империи. Впоследствии тут побывали и декабристы, и анархисты, и брат Ленина Александр, повешенный тут же. Словом крепость не зря назвали «русским Алькатрацем».

Однако ко времени нашего повествования многие из этих имен оставались скрыты под покровом будущего, а Октябрьская революция, уничтожившая царизм и превратившая крепость на Ореховом острове в музей, представлялась и вовсе немыслимой.

После пары часов скачки, сопровождавшейся смехом и галантными гусарскими анекдотами, которые наперебой рассказывали Микаэль и Вольдемар под звонкий смех мадемуазель агентессы, наша троица переправилась через застывшую Неву. Перед высокими каменными воротами мрачно замерзал одинокий часовой.

– Стой, кто идет? Не положено! Крепость тут… поворачивай назад! – заорал он, с трудом разжав смерзшиеся от ледяной изморози губы.

– К коменданту Колюбякину с письмом от генерал-прокурора! Открывай ворота! – грозно выкрикнул граф Г., с трудом удерживаясь от того, чтобы не перетянуть нерасторопного холопа плетью поперек морды.

– Ах, что вы, граф Михайло, зачем же так нервничать… он же сейчас все сделает… ведь сделаешь, правда? – с этими словами Лесистратова взглянула на солдатика как кошка на мышь. В ее взгляде проявилось, что-то настолько хищное, что часовой, сам того не желая, повалился на колени.

– Ваше сия… светл… матушка-царица-барыня… все, все сделаю… счас! – часовой поднялся на ноги, подобрал слетевшую треуголку и побежал докладывать. Уже через десять минут комендант крепости Колюбякин принимал их в своем мрачном кабинете. Через узкое окошко лился тусклый свет рано уходящего дня.

– От князя Алексея Борисовича? Рад, много о вас наслышан, господин граф! Извините, остолопа часового, и куда он дурень смотрел… Как там его сиятельство, здоров ли? Мы хоть и недалеко от столицы, а живем тут аки в деревенской глуши, токмо почта и доходит. Ну-с, посмотрим, что там в пакете… – комендант распечатал сургуч стал близоруко вглядываться в текст при свете недавно зажженной свечи.

– Высочайшее повеление прислать в Санкт-Петербург арестанта Василия Васильева… Это тот блаженный что ли? И кому это он там понадобился… – задумчиво бурчал комендант.

– Он самый, господин полковник. Велено доставить немедля.

– Забирайте, кому он нужен тут… это не политический бунтовщик, а пациент желтого дома, коего по хорошему надлежит держать связанным и кормить бертолетовой солью. Впрочем, юродивые монахи все таковы, болтают что ни попадя. Содержим мы его по всемилостивейшему повелению покойной матушки-императрицы яко богохульника и оскорбителя высочайшей власти, под крепчайшим караулом так, чтобы он ни с кем не сообщался, ни разговоров никаких не имел; на пищу же производим ему по десяти копеек в каждый день. Хотя за дерзновение и буйственность, по государственным законам, заслуживает смертную казнь… Однако кажется, тут есть и еще распоряжение: «С прочих же, на ком есть оковы, оные снять»? Как же это можно – снять оковы? Что это за узники без оков? Как же они будут ходить?

– Не могу знать, господин комендант, но такова монаршия воля.

– Да… воля… нам надлежит исполнять ее, а не обсуждать… Видно стар я уже для новых веяний! – проворчал полковник Колюбякин с видимой обидой.

– Никак нет, прочитайте до конца письмо генерал-прокурора – за усердие и порядочное исправление должности вы, господин комендант, пожалованы в бригадиры! – граф решил подсластить пилюлю. Лицо коменданта прояснилось. Морозявкин, оставленный у дверей, подслушивал изо всех сил, так что его длинное ухо расплющилось о дубовые дверные доски.

– Служу царю и отечеству… Даст Бог, еще послужим. Эй, господа офицеры – Чердынцев, Финкелецкий, кто еще тут… препроводить арестанта Васильева из казармы нумер 22 к воротам и дать конвой!

Через четверть часа в тюремном дворе граф Г., девица Лесистратова и студиоз Морозявкин встретили основное лицо своей тайной экспедиции для Тайной экспедиции. Под этим лицом подразумевался бывший крестьянин Василий Васильев, он же монах Адам, впоследствии ставший Авелем, но уже тогда почитавшийся за известного провидца или же за опасного безумца. Монах был мрачен, бородат и сутул. Он беспокойно озирался вокруг и все время что-то бормотал, прикрывая рукой щербатый рот.

– А, вспомнили, значит обо мне? Вспомнили, сукины дети? Говорил я – попомните вы еще Ваську Васильева, отольются вам мои страдания! Небось как государыня-то Екатерина помре, так и спохватилися? Знаю, помре волию божией в свой день и час… все знаю! Зачем-то я снадобился?!

– Не разговаривать! Молчать, сукин кот! В карету его, быстро!

Пророка, демонстративно звенящего тяжелыми кандалами, так и не снятыми с него для пущей сохранности, засунули в мрачную темно-коричневую повозку с глухими зарешеченными окошечками. Конвой из прапорщиков и унтер-офицеров поскакали по бокам, а бойкая троица охотников за предсказаниями уселась рядом с монахом. Находиться в обществе бывшего коновала было нелегко – видимо личная гигиена в казематах еще не поднялась на угодный императору Павлу высокий европейский уровень. Всю дорогу до столицы монах говорил, не переставая – девица Лесистратова только успевала записывать в изящный блокнот его сбивчивые речи.

– Всю жизнь мою страдал за слово божие и за правду! Пиши, девка, пиши, смотри не сбейся…

– Не собьюсь! – заверила его Лизонька. – Ты только сказывай…

– За правду! Принял я постриг на Валааме, скитался в страшной пустоши… был мне глас божий, и на небо меня возносили аки апостола Павла… Меня, грешного – и на небо! Две книги там видел, все в них открыто аки в святцах… А здесь в каземат заточили! Сукины дети, свиньи бескорытные… Настоятель Бабаевского монастыря меня за записи мои тайные к епископу отвел… А епископ Костромской и Галицкий преосвященный Павел по лбу мне посохом бил и бранные слова всякие лаял, чуть до смерти не убил… Черные попы, хотели чтоб забыл я реченное мне Господом, да где там! Владимирский и Костромской генерал-губернатор генерал-поручик Заборовский, пес подзаборный, по морде дал и в острог посадил… А оттуда в Петербурх поволокли, в Тайную вашу экспедицию, будь она трижды неладна! Там Сашка Макаров, пустая башка, строчил с меня листы допросные, да я все ему рассказал, без утайки…А граф Самойлов, генерал от прокуроров ваших постылых, по лицу меня бил перстами с перстнями, кровь текла из меня аки из борова зарезанного… Вот что я потерпел за слово божие!

– А что ж было там, в сих тетрадях? – Лизонька была настойчива. Граф Г., которому князь Куракин дал проглядеть только кусочек заветных тетрадок, оставив, правда, в полное его распоряжение допросные листы арестанта, тоже не прочь был узнать о судьбах империи поподробнее. Морозявкин, которому впервые довелось соприкоснуться с живым пророком и прорицателем, также сгорал от любопытства. Однако оному не суждено было получить полного удовлетворения.

– А вот что мне на небесах узреть довелось, то там и было! Все записал, что не забыл… Я за голосом божьим записывал вот как вы сейчас за мной… Хоть и грамоте я мало разумею, а сподобился.

– Однако же там был указан день и час смерти всемилостивейшей нашей императрицы, государыни Екатерины?

– Да, ведомы мне и царские секреты, но много лет боялся я сказать правду о гласе небесном Ея Величеству… А как прознала она про то, так в Шлиссельбург меня и заточила! Хотел же я как лучше… А как вышло – сами видите.

– Ну да что мы все о грустном! – граф Михайло Г. решил утешить приунывшего плотника и коновала, а ныне монаха и арестанта. – Вот уже и заря… Новое солнце завтра взойдет, новый день, авось увидишь и светлейшего князя, может и обласкает он тебя… если все ему поверишь откровенно!

– Да уж, обласкает! Меня все вишь вон как ласкают – плетьми да острогом! Собачья у нас, провидцев божиих, жизнь… Хоть и плотничать нелегко, и женили меня супротив воли, а все же лучше с нелюбимой женой век вековать, чем вот так по тюрьмам скитаться… – сказавши это, Василий отвернулся к окну и более не проронил ни слова до самой столицы.
В доме князя Куракина арестанта ласково приютили, обогрели и накормили на кухне, даже не забыв предварительно расковать. Оголодавший пророк ел щи так, что за ушами трещало. Дворня и слуги почтительно наблюдали за нм издали, толпясь у дверей кухмистерской, ибо, неведомо как, слух о нем просочился по всем щелям огромного княжеского дворца. «Святой… юродивый… монах… да какое там, бунтовщик, крестьянский сын… новый Стенька Разин…» – эти слова перешептывали из уст в уста, прожужжав друг другу все уши. Атмосфера тайны продергивала всех как мороз. После бани выспавшийся пророк должен был предстать перед князем. На ночь граф Г. снова читал допросные листы мрачного монаха.
Вопрос. Для чего и с каким намерением и где писал ты найденные у тебя пять тетрадей или книгу, состоящую из оных?

Ответ. В каком смысле писал книгу, на сие говорю откровенно, что ежели что-нибудь в рассуждении сего солгу, то да накажет меня всемилостивейшая наша Государыня Екатерина Алексеевна, как ей угодно; а причины, по коим писал я оную, представляю следующие: 1) уже тому девять лет как принуждала меня совесть всегда и непрестанно об оном гласе сказать Ея Величеству и их высочествам, чему хотя много противился, но не могши то преодолеть, начал помышлять, как бы мне дойти к Ея Величеству Екатерине II, 2) указом велено меня не выпускать из монастыря и 3) ежели мне так идти просто к Государыне, то никак неможно к ней дойти, почему я вздумал написать те тетради и первые две сочинил в Бабаевском монастыре в десять дней, а последние три в пустыни.

Вопрос. Написав сказанные тетради, показывал ли ты их кому-либо? И что с тобою после воспоследовало за них?
Ответ. Показывал я их одному из братии, именем Аркадию, который о сем тотчас известил строителя и братию. Строитель представил меня с тетрадями моими сперва в консисторию, а потом к епископу Павлу, а сей последний отослал меня и с книгою в наместническое правление, а из него в острог, куда приехали ко мне сам губернатор и наместник и спрашивали о роде моем и проч., а когда я им сказал: «ваше высокопревосходительство, я с вами говорить не могу, потому что косноязычен, но дайте мне бумаги, я вам все напишу», то они, просьбы моей не выполня, послали сюда в Петербург, где ныне содержусь в оковах. Признаюсь по чистой совести, что совершенно по безумию такую сочинил книгу, и надлежит меня за сие дело предать смертной казни и тело мое сжечь.

Глава 5, волшебная

Утром князь Александр Куракин всемилостивейше соизволил принять бывшего арестанта Шлиссельбургской крепости в своем кабинете. Роскошь обстановки и любезность светлейшего должны были произвести на узника неизгладимое впечатление. Золоченые мебеля и стены с портретами царственных особ подавляли практически всякого.

– Подойди-ка сюда, любезный! Да не бойся, ближе!

– Ваше сиятельство, Александра Борисович! Уж так я вам благодарен, не знаю как и выразить чувства мои! Спасли вы меня от злодея Самойлова, спаситель вы мой, многия вам лета, благодетель и заступник…

– Да нет, любезный братец Василий, или как тебя там кличут – отец Адам что ли? Не спас пока, сие не моя воля, а воля высшая, монаршия! И зависит твое освобождение из тюрьмы токмо от тебя самого. Может быть уже завтра соизволит говорить с тобой сам государь наш Павел Петрович. Ежели расскажешь ему все без утайки – помилует, а нет – не взыщи… Можешь и всю жизнь в Шлиссельбурге просидеть, прокуковать.

– Ах, если бы государь повелел бы мне отделиться от черных попов и жить в мирских селениях, где я пожелаю! Только постриг прежде хочу вновь принять – в Костроме расстригли меня, злыдни поповские. Тогда бы я благодетелю все без утайки рассказал бы…

– Государь наш милостив, но справедлив. Готовься, Василий, вспоминай, что тебе господь говорил. А пока что… – тут князь Куракин несколько замешкался, не решаясь сказать о своем интересе совсем уж откровенно, – пока что не раскрыл бы ты нам завесу будущего?

– Никак невозможно, ваше сиятельство! О судьбе царской фамилии и самого государства российского я, раб божий Василий, могу лишь царской особе поведать, – заявил отец Адам и дерзко отвернулся к ближайшей стене. Князь вздохнул, поднялся и прошелся по зале взад и вперед.

– Ну что ж… похвальное усердие, братец. А если не о судьбе всей России, а так сказать об отдельных ее людях? Скажем, о моей судьбе? В империи я не последний человек – вице-канцлер и императору друг… Расскажи, что будет со мною? Ведомо ли тебе сие?

– Так ведь не провидец я, то что свыше мне голос в уши шепчет – то и реку, – монах-расстрига вновь повернулся к князю и как будто даже повеселел. – Это тебе, батюшка-князь, к гадалкам надобно! Да и иногда такое открыться может, что и узнать ты не захочешь…

– Не захочу? – князь откинулся в кресле, слегка пожевал тонкими губами. – Да ведь говорят, что от судьбы не уйдешь… Так что там меня ждет?

Монах устроился на стуле поусадистей и закатил глаза, как бы всматриваясь в грядущие года. Несколько секунд он шевелил пальцами, будто запоминая рисунок на ткани времен, а затем изрек:

– Будешь ты богат, знаменит и всеми царями обласкан… Женат не будешь никогда. Но детей у тебя станет без счета. Проживешь на свете шесть десятков лет и еще шесть… только бойся огня! А то, твое сиятельство, тебя пожгут, ножками затопчут и фамилии не спросят… Впрочем, сохранит тебя твоя любовь к дорогой одеже с каменьями. Закутаешься в нее и спасешься, но берегись огненного петуха-ха-ха!

С этими словами Василий сын Васильев в изнеможении откинулся на резную спинку стула для посетителей. Князь Александр Борисович хотел уж было рассердиться на дерзкого расстригу за такие похвальные слова, но, подумав, сменил гнев на милость.

– Ну что ж… хоть всего не сказал, но и на том спасибо. Мерси, голубчик, и ступай прочь… готовься!

Мажордом захлопнул двери за Василием, и тут уже князь начал искать наиболее удобную позицию в золоченом кресле и размышлять о тайнах будущего. Сам же пророк, недалеко отошедши, попал в ненасытные лапы дворни. Надо сказать, что бывший арестант вовсе не оробел, не устыдился своей популярности, а тут же попытался извлечь из нее максимальную выгоду.

Он уже бойко торговал предсказаниями, гадал по руке и на невесть откуда взявшейся замасленной колоде карт Таро, чему обучили его много лет назад цыгане на ярмарке в Костроме, и брал за свои пророчества с кого пятак, с кого гривенник, а с иного не меньше полтины. Девкам он уверенно предсказывал скорую женитьбу, бабам детей и каких-то «червонных валетов», мажордому повышение до шталмейстера, прочим же сообразно чину и званию. Вольдемару пророк предрек почему-то преждевременную старость, очевидно чтобы тот не слишком ему надоедал расспросами.

Лизонька сидела поодаль на табурете и немилосердно пачкая перо строчила строчку за строчкой. Морозявкин расположился у ее ног, а граф Г., вошед, устроился в конце очереди к священному оракулу. Увидев графа, Лиза обрадовалась ему как родному.

– А, вот и вы, граф Михайло! Как я соскучилась без вас… А вы по мне скучали? – и неожиданная заря покрыла ее еще юные щеки.

– Взаимно, сударыня, хотя… – граф хотел напомнить, что не виделись они лишь со вчерашнего вечера, но Лесистратова не дала ему закончить.

– Вы знаете, надобно его спросить и о нашей судьбе… о нас с вами! А то все узнают свое будущее, а мы нет. Это несправедливо! Ведь оно прекрасно, наше будущее! Вы согласны?

– Сударыня, в вашей компании прекрасно не только будущее, но настоящее! – граф был галантен как всегда.

– Мерси… я смущена… Вот мы и спросим!

– Да к нему не пробьешься, вон сколько народу поналезло, – Морозявкин оценил ситуацию. – Прямо как в кабак на святую Троицу.

– Ну мы-то знакомые! И из крепости его вытащили… Сейчас… Василий, Василий, а нам судьбу откроешь? – закричала Лиза в ухо пророку, чудом распихав дворню. Пророк немедленно прикинулся глухим.

– Ась? Чего тебе? Судьбуу? Нет, гаданиями-предсказаниями не занимаемся. Это так только, по домашности, можно сказать…

– Ну пожалуйста! Мы просим! Вот и граф очень просит! – Лиза была настойчива. Граф Г. протиснулся в круг почитателей таланта, слуги расступились, освободив место, и они уже было совсем приготовились слушать, но тут вошел лакей и приказал Василию собираться и ехать вместе с князем Куракиным во дворец. Пророк облегченно вздохнул.

– Ну вот, видишь, какая оказия вышла – собираться пора! Так что уж в другой раз как-нибудь, все расскажу, не утаю. А сейчас уж не обессудь, милостивый граф Г.!

Василий Васильев быстро собрал все свои причиндалы, карты и мелочь со стола и скорым шагом затопал за лакеем. Графу даже показалось, что он прихватил с собой серебряную ложку, сунув ее в карман так ловко, что и не заметишь, если не следить за руками как при игре в карты с шулером. Миг – и кареты уже катили в императорский дворец, особенно выделялась огромная золотая княжеская, с лошадьми цугом, скороходами и лакеями. Графу Г. и Лизе ничего не осталось, как со скуки дочитывать допросные листы.

Вопрос. Для чего внес в книгу свою такие слова, которые особенно касаются Ея Величества и именно, акибы на ню сын восстанет и прочее, и как ты разумел их?

Ответ. На сие ответствую, что восстание есть двоякое: иное делом, а иное словом и мыслию и утверждаю под смертною казнию, что я восстание в книге своей разумел словом и мыслию; признаюсь чистосердечно, что сии слова написал потому, что он, т. е. сын, есть человек подобострастен, как и мы; а человек различных свойств: один ищет славы и чести, а другой сего не желает, однако мало таковых, кто бы оного убегал, а великий наш князь Павел Петрович возжелает сего, когда ему придет время, время же сие наступит тогда, как процарствует мати его Екатерина Алексеевна, всемилостивейшая наша Государыня 40 лет: ибо так мне открыл Бог. И ежели кто скажет, что это неправда и я лгу, то потому и все Священное Писание несправедливо. Дайте мне книгу Апокалипсис и всю Библию для истолкования, ибо в Священном Писании много, писано о наших князьях, то я скажу время, когда все сие сбудется; ибо я для того сюда и послан, чтобы возвестить вам всю сущую и истинную правду.

Вопрос. Как осмелился ты сказать в книге своей, аки бы паде император Петр III от жены своей?
Ответ. Сие я потому написал, что об оном есть в Апокалипсисе, и падеже разумею я свержение с престола, с которого он свержен за неправильные его дела, о коих слышал я еще в младенчестве в Туле от мужиков, и именно: 1-е) якобы он оставил свою законную жену Екатерину Алексеевну и 2-е) будто бы хотел искоренить православную веру и ввести другую, за что Бог и попустил на него таковое искушение. Что ж касается до сказанного мною о Павле Петровиче, то я и про него слышал, якобы он таков же нравом как и отец его, и слышал здесь в Петербурге, чему уже прошло семь лет, от старых солдат, служивших еще при Елизавете Петровне, которые мне о сем сказали, когда спрошу их, позвавши в кабак и поднесу в меру вина; однако я не утверждаю, правда ли сие или нет и не знаю, живы ли они или уже померли.
Пройдя через анфиладу комнат, князь Куракин вошел с позволения дежурного офицера в небольшой кабинет, где его ожидал сам император и самодержец всероссийский Павел Петрович. Государь с утра был не вполне в добром расположении духа. Как опытный царедворец, князь немедля обратил на это внимание.

– А, князь Александр Борисович! Всемилостивейше повелеваем вам войти! – император вовсе не чужд был иронии.

– Как почивали, ваше величество? – почтительно осведомился князь, не решаясь сесть.

– Прескверно, князь, просто отвратительно. Зима в Петербурге меня решительно не устраивает. Небо все время серое, с моря ужасающе дует. Повсюду висят огромные сосули. Бороться мы с ними не умеем. Никакого порядка даже в природе не сыщешь – что уж говорить о государстве. Извольте сесть.

Куракин присел на кресло итальянской работы. Государь меж тем ходил из угла в угол, чеканя шаг как на параде.

– Вспоминая военные игры наши в Гатчине, не могу не отметить, что порядка там было куда как больше. Мечтаю отобразить все там измысленное на армию российскую и страну! Должен же и у нас завестись наконец должный ордрунг во всем, – император наконец изволил перестать ходить и замер на месте.

– В будущем, несомненно, ваше величество Павел Петрович! Может даже и погодой научатся управлять. Захотят – и не будет дождя! Стоит только императору российскому там, в будущем распорядиться, махнуть ручкой – и небо очистится!

– Ну ты, князь, уж и хватил – дождь или ведро, сие от бога зависит и человеку неподвластно… ни сейчас, ни в будущем, пожалуй. Человеку не должно менять божью погоду – а то не только что император, а и какой-нибудь мэр, вор, казнокрад, прохиндей поднимет в небо мелкую пушку, да к празднику все облака разгонит… Никакого порядка тогда не станет.

– Кстати о будущем, ваше величество – привез я к вам ту тетрадку, о которой толковал ранее, и пророка, ее написавшего, дабы открыл он вашему величеству, что там сотворится.

Государь как будто воспрянул духом, глаза его загорелись. Он протянул руку. Александр Борисович отдал ему перетянутые разноцветными лентами тетради Василия.
– Но ведь там, кажется, речь шла о прошедшем времени? Моя матушка умерла в реченный час…. знаю, да дело это прошлое. А уж то что она подговаривала врагов отца моего Петра убить – всегда это чувствовал! Что отца – и меня, меня от царствования устранить возжелала – знаю, указ в пользу Александра, сына моего, уже был подписан. Хорош преемник, нечего сказать! – Павел засмеялся злым лающим смехом, но тут же закашлялся. – И что бы он внес нового в жизнь державы нашей? Только и продолжал бы то, что маменька нам оставила – славолюбие да лицемерие!

– Но у матушки вашей, государыни Екатерины Алексеевны, были и славные дела, хоть и немного… – осмелился почтительно возразить другу детства князь Куракин. При этих словах император подскочил как укушенный.

– Славные дела? Хотел бы я узнать, какие? Похерила Запорожскую Сечь – да, славно! А в остальном?

– Присоединила Крым…

– Крым? Да на что он нам? Все эти суворовские походы – как страшный сон. Воинской дисциплины никакой, офицеры ленивы. Я изменю все былые порядки! И в кратчайшее время. Женщина не смеет занимать царский престол! Никаких преемников – только наследники. Офицеры, не явившиеся на смотр, выкинуты будут из армии вон. Конногвардейский полк – позор гвардии моей. Перепорю всех, даже дворян, если понадобится! Сибири не нюхали, вольностей захотели! И ты мне, мон СашА, первый друг и в этом помошник… Не так ли?

– Всегда к услугам вашим, милостивый государь Павел Петрович, – князь поклонился.

– Вот и хорошо, и чудесно. Рад, что у меня есть верные друзья. Ну а теперь о твоем монахе – давай его сюда! Желаем знать, что будет. Кончатся ли успехом реформаторство мое, воздаст ли мне Господь за усердие… зови!

Князь отошел распорядиться, и через пять минут оробевший пророк уже бухнулся в ноги государю.

– Встань, отче… Не всемерного повиновения жду я от тебя, но божьего благословения. Ведомо мне, что открыто тебе будущее аки святцы?

– Истинно так, твое величество Павел Петрович, многия тебе лета и всяческого благополучия!

– Благополучия? Что ж, отче, вот сейчас и узнаем, какое благополучие всех нас ожидает… Счастливо ли будет царствие мое и сколь много лет отпущено мне Господом?

– Я нижайший монах Адам обошел все края и пустыни, и видел в них дивная и предивная, великая и тайная и всему роду полезная… – забормотал провидец задрожавшим голосом. – Даже и на небесах был восхищен, и видел я там одну книжку, и зело ясно отпечаталась она в памяти моей. Прямо как на доске пращура нашего первопечатника Федорова Ваньки… Желаю я ныне оныя пустынныя тайны вам показати… – Отец Адам закрыл глаза и забормотал, как бы вспоминая:

Царская Россия позже других стран вступила на путь капиталистического развития. До 60-х годов прошлого столетия в России было очень мало фабрик и заводов. Преобладало крепостническое хозяйство дворян-помещиков. При крепостном строе не могла по-настоящему развиваться промышленность. Подневольный крепостной труд давал низкую производительность труда в сельском хозяйстве. Весь ход экономического развития толкал к уничтожению крепостного права. Царское правительство, ослабленное военным поражением во время Крымской кампании и запуганное крестьянскими "бунтами" против помещиков, оказалось вынужденным отменить в 1861 году крепостное право.

Но и после отмены крепостного права помещики продолжали угнетать крестьян. Помещики ограбили крестьян, отняв, отрезав у них при "освобождении" значительную часть земли, которой крестьяне пользовались раньше. Эту часть земли крестьяне стали называть "отрезками". Крестьян заставили платить помещикам выкуп за свое "освобождение" – около двух миллиардов рублей.

После отмены крепостного права крестьяне вынуждены были на самых тяжелых условиях арендовать помещичью землю. Кроме денежной платы за аренду помещик нередко заставлял крестьян даром обрабатывать крестьянскими орудиями лошадьми определенное количество помещичьей земли. Это называлось "отработками", "барщиной". Чаще всего крестьянин вынужден был платить помещику за аренду земли натурой из урожая в размере половины своего урожая. Это называлось работой "исполу".
Таким образом, оставалось почти то же положение, что и при крепостном праве, с той лишь разницей, что теперь крестьянин был лично свободен, его нельзя было продать или купить, как вещь.
– Что это за ересь? – гневно вопросил Павел Петрович. – Да он вольтерьянец, вольнодумец, я его запорю немедля!

– Наш, российский Нострадамус! – осторожно промолвил князь Александр Борисович, глядя на притихшего пророка, который видно и сам не понял, что только что сказал. – В катренах-то у Нострадамуса ничего не разберешь, а тут вам и года, и деяния… Истинный пророк в своем отечестве!

– Да как это может быть, чтобы крепостное право отменили? Я сам намереваюсь в ближайшее же время раздарить сотни тысяч крестьян в руки дворянские, ибо убежден, что за помещиком им будет лучше! А что касается барщины, то уже в будущем году собираюсь я издать манифест о трехдневной барщине… Я строг, но зело справедлив… Нет, братец мой, так дело не пойдет. В твоих предсказаниях черт ногу сломит. Видно придется по старинке – мы будем спрашивать, а ты отвечать, как в Тайной экспедиции. Сколько лет суждено мне прожить на свете, ответь-ка? – государь нахмурил брови.

– Не могу знать, великий царь, не сподобил меня господь увидеть сие. Может потом…

– Не знаешь? Ну хорошо… А кто мне унаследует? Сын мой старший Александр?

– Да, государь, однозначно он. Только вот вишь ты, какая оказия – нелегко ему придется. Француз придет на нашу землю священную, да всю Москву попалит. Солдаты ихние у наших домов будут греться аки у костерищ. Но потом погонят их с русской земли генерал Мороз да какой-то седой да одноглазый, лика не разберу…

– А цесаревичу Александру кто унаследует?

– Николай… сынок твой… Да знаешь ли, царствование его бунтом да побоищем начнется… Далее пойдут Александр Второй-освободитель, он-то всех крепостных и ослобонит, но и сам от рук заговорщиков смерть примет, Александр Третий, миротворец, с недолгим впрочем сроком, а далее снова Николай, святой мученик. На нем все и кончится.

– Как кончится? Отчего?

– Не своей смертью помрет. Расстреляет его из ружей мужичье сиволапое, и жену и детей его, штыками заколют, чтоб не мучались. Оборвется на нем род твой царственный.

– Да как ты смеешь!? Что за ересь!? – вскричал Павел, взяв излишне высокую ноту и заканчивая практически визгом. Молчи, смерд! Слушать сил нет!

Пророк бухнулся обратно в ноги государю и залопотал что-то совсем неразборчиво.

– Государь наш, батюшка! – вступился князь. – Да что с него взять, с юродивого? Авось слово правды скажет, да пять и приврет. Ну что ты, остолоп, несешь такое? Ты по делу говори, а не выдумывай!

Монах продолжал валяться в ногах государевых, князь же спешно подал царю золоченую кружку воды.

– А войн еще много будет? – поинтересовался несколько успокоившийся государь с недобро вглядываясь в заросшее лицо отца Адама.

– Много, ваше величие Павел Петрович. В новом веке, который через сто лет начнется, и с Японией, где нам весь флот утопят аки котят в ледяной купели, и с пруссаками… Да какие будут войны – мировые! А мелких я уж и не считаю. И по небу бомбы будут в бомбовозах возить, и газами друг друга травить, и из-под воды друг на дружку налетать. А потом как твой род прервется, красный царь на престол сядет, кавказец бешеный. Всех крестьян своими крепостными запишет, а помещиков перевешают. Заводы да фабрики только государевы будут а кто работать не захочет – тех в Сибирь погонят. Церкви христовы разорят, новую религию придумают – мумии на Красной площади поклоняться станут. Но сдохнет бешеный кавказец, собственными царедворцами отравленный, и придут на его место другие красные цари, и последним станет царь Михаил, по лбу меченый. Разрушит он красное царство, а затем царь Борис вновь запишет всех крестьян крепостными. Не простят ему этого смерды, и до конца дней своих от меченого народ будет шарахаться как от прокаженного. А тогда еще такую бонбу удумают, что одна целый город разорит, сотрет с лика земного, и…

– Врешь ты все, братец, красиво, аж заслушаешься! – князь Куракин прервал разошедшегося пророка. – Видно уж последний стыд потерял! Да разве Господь наш милостивец позволит, чтобы род царский прервался? Да разве допустит он, чтобы слабый человек убивал себе подобных двуногих тварей миллионами? Се божье дыхание и творение! Нет, невозможно поверить в немыслимое.

– Вот что, святой отец, – сказал монарх с видимой долей иронии, – ты знаешь, напиши-ка нам на отдельной тетрадке всех царей российских поименно на двести лет вперед. Всех, кого упомнишь. И всевозможные ратные подвиги, войны, бунты народные тоже не забудь. Мы тебя с князем пока оставим, а писать ты умеешь, мы видим. Скоро вернемся, а ты, дружок, старайся! – как видно Павел Петрович был более склонен узнать фантазии пророка до конца.

Уже через два часа изрядно потрудившийся Василий сунул в царские ручки тетрадь с атласным отливом, на которой вкривь и вкось были записаны имена всех грядущих русский правителей. Государь Павел Петрович одобрительно посмотрел на творение вещего провидца.

– Составил уже? Ну-ка, ну-ка… Александр… Николай… снова Александр… так-так… Превосходно! Перечитаю на досуге, а потом – под ключ и в ларец. Пускай-де вскроют через сто лет после моей кончины царственные потомки мои. Сие будет мое завещание… Кто, кстати, там должен быть царем в это время? Еще один Николай? Святой мученик? Вот пусть он и прочтет… Может поумнеет, исправит чего в своей политике…

«Сие исправление и тебе не худо бы произвесть, твое величество», – подумал князь Куракин, но вслух не сказал. Ему не хотелось спорить с императором после сытного, хоть и легкого обеда, состоявшего из нескольких блюд французской кухни, в том числе фрикасе из куропатки, пары бутылок бордо и выпечки, которую Павел обожал с детства.

– Ну что ж, господа. Аудиенция ваша окончена. Князь Александр Борисович, останьтесь, мы обсудим еще кое-что из государственной политики. А тебе, отче, чего надобно? – спросил государь провидца заботливо и человеколюбиво.

– Только одного желаю я, государь ты наш батюшка – снова монашество принять! – бывший отец Адам преданно посмотрел на царя как бы снизу вверх.
– Твое желание исполнится. Я составлю о тебе для генерал-прокурора особый рескрипт. – с этими словами Павел вышел из кабинета.
«Князь Алексей Борисович!

Всемилостивейше повелеваем содержащагося в Шлиссельбургской крепости крестьянина Васильева освободить и отослать, по желанию его, для пострижения в монахи, к Гавриилу, митрополиту Новгородскому и С.-Петербургскому.
Павел»

Глава 6, хозяйственно-святочная

Через несколько часов обласканный царской милостью пророк уже спешил к новому месту постоянной своей дислокации – к Александро-Невскому монастырю. Расстригу Василия сопровождал лично его сиятельство князь Куракин. С ним рядом следовали граф Г. и Лиза Лесистратова, а также, разумеется, и примкнувший к ним Морозявкин.

Митрополит Новгородский Гавриил принял их как родных и все время слащаво улыбался, мелко крестя толстый живот. Васильев долго устраивался в своей келье подобно большой нахохлившейся птице в гнезде, но наконец остался, кажется, вполне доволен. Его скарб был уже разбросан там и сям, и казалось он жил тут уже целую вечность, и снова вполне готовый к очередному духовному подвигу.

– Ну как, Василий сын Васильев, хорошо ли устроился? – полюбопытствовал князь Куракин.

– Лучше не бывает, истинно рай земной, а не место…. – ответил пророк, с любовью обводя взглядом темные сырые стены. Тут, я чай, видения ко мне будут денно и нощно приходить… А я их, значит, в тетрадочку опять буду записывать. Тут мое, так сказать, работное место, стол мой и престол…

– Да-да, ты уж все запиши! – князь решил напомнить пророку о дисциплине. – А мы справляться будем о твоих делах, как устроился… вон граф Г. и мадемуазель Лесистратова заедут тебя навестить…

– Премного благодарен, батюшка князь, премного! А вы уж похлопочите перед государем, чтобы меня в монахи поскорее постригли, да митрополиту накажите… – пророк ни на минуту не забывал о необходимости снова войти в полчище черных попов.

– Похлопочу, любезный. Ну, прощай! – с этими словами Александр Борисович вышел из кельи.

– Оревуар, господин пророк! Не скучайте тут без нас! – Лизонька выпорхнула вслед за князем. Граф Г. замкнул шествие, и скоро уже монастырь остался далеко позади княжеского выезда.

Однако совсем избавиться от хлопот по благоустройству провидца на новом месте никому из наших героев не удалось. Царь непрерывно интересовался состоянием и самочувствием Василия, и даже сохранилась записка: « Его Величеству угодно ведать о нынешнем состоянии посланного к здешнему митрополиту Гавриилу для пострижения, по желанию, в монахи крестьянина Васильева».

К исполнению сего и послана была от генерал-прокурора девица Лесистратова, которая даже совершила небольшой подвиг, проникнув в одиночку в мужской монастырь, совершенно не предрасположенный принимать кого-либо женского пола. Как видно уже в те времена монахи во главе с митрополитом вполне обходились, так сказать, собственными силами – и в смысле монастырского хозяйства, и во всех остальных отношениях, на службе и в быту.

После длительных расспросов неразговорчивого бывшего коновала Лизонька написала отчет: « означенный Васильев и был распрашиван наедине бесприметным образом, на что тот Васильев и говорил, что он нынешним его жребием доволен, но токмо что пищу дают ему единожды в день, отчего слаб в силах; притеснения ему никакого ни от кого нет, ибо сего надзирает сам митрополит; скучает же, что долго не постригают его в монахи, а говорят, чтобы еще трудами утвердился; жалуется, что не имеет нужной одежды, что и приметно, о чем и просит человеколюбивейшаго в пособии милосердия».

На самом деле Васильев по своему обыкновению устроил целый спектакль – пил лбом об пол, пытался поцеловать Лесистратовой руку, бубнил что всеми гоним и никем не любим, и что всю жизнь, как видно суждено провести ему по трем крепостям и шести тюрьмам, да еще и без монашеского клобука. Через князя Куракина весть о том дошла до государя, который декабря 21-го поблагодарил митрополита Гавриила за его попечение о Васильеве. Для улучшения благосостояния оного послано было десять рублев.

На Рождество, декабря 25-го весь стольный град Санкт-Петербург веселился и наряжался. Это представляло собой разительный контраст с мрачнейшим зрелищем, которое город имел счастье лицезреть совсем недавно. В начале декабря утром от Нижней Благовещенской церкви Александро-Невского монастыря во дворец отправился траурный кортеж, сопровождаемый августейшими особами. Перед шествием несли императорскую корону. Так проходило невиданное доселе – перезахоронение давно уже убиенного батюшки нынешнего императора супруга Екатерины II Петра III.

Летописец донес, что « 1796 г. ноября 19 числа повелением императора Павла Петровича вынуто тело в Невском монастыре погребенного покойного императора Петра Федоровича, и в новый сделанный великолепный гроб, обитый золотым глазетом, с гербами императорскими, в приличных местах с гасами серебряными, с старым гробом тело положено. В тот же день, в семь часов по полудни изволили прибыть в Невский монастырь его… величество, ея величество и их высочества, в Нижнюю Благовещенскую церковь, где стояло тело, и, по прибытии, открыт был гроб; к телу покойного государя изволили прикладываться… и потом закрыто было»

А до того, в конце ноября, совершено было ритуальное сокоронование праха Петра III с оным государыни Екатерины Алексеевны. Их величество Павел Петрович изволили лично возложить корону на гроб покойного отца своего, а жена его Мария Федоровна то же самое осуществила с телом покойной Екатерины II, для чего пришлось даже приподнять усопшую как если бы она была жива. Затем гроб с ее телом выставили в траурном шатре Зимнего дворца а рядом поставили привезенный из Невского монастыря гроб Петра III. Через несколько дней гробы перевезли в Петропавловский собор на предмет поклонения, и только затем прах был погребен, причем в один день, как любящих и проживших всю жизнь в мире и согласии сердец.

«Самодержавный государь Петр III, родился в 1728 г. февраля 16 дня, погребен в 1796 г. декабря 18 дня». «Самодержавная… государыня Екатерина II, родилась в 1729 г. апреля 21 дня, погребена в 1796 г. декабря 18 дня»

Надо сказать, что все это произвело на современников тягостное впечатление. Лучшие умы пытались найти сему объяснение, но отступались, бессильные уразуметь. Некоторые полагали, что так Павел подчеркивает, что все-таки он сын Петра III, вопреки слухам, другие сочли, что так он высказывал пренебрежительное отношение к своей матушке, и не в силах отомстить ей на этом свете, стал уничижать уже на том. Тихо шептались, что так «вольные каменщики» – масоны – отомстили императрице за гонения на них, а князь Александр Куракин, как посвященный в тайны масонства, принимал в организации сокоронования самое деятельное участие. Говорили, что и сам император Павел через Куракина стал посвящен в тайны сии, и недаром заставил заговорщиков нести убиенного ими Петра.

Однако рождественская фантасмагория развеяла все мрачные мысли. На Руси издревле было много славных рождественских обычаев. Ель, это «темное и сырое дерево» тогда еще не играла в празднике центральную роль, хотя по повелению Петра I еловыми лапами украшались питейные заведения и к тому же катальные горки для скатывания на санях. Европейские порядки на Руси вводились принудительными мерами – так достопамятный приказ Петра « По большим улицам, у нарочитых домов, пред воротами поставить некоторые украшения от древ и ветвей сосновых, еловых и можжевелевых против образцов, каковы сделаны на Гостином Дворе» положил начало будущим гуляньям вокруг наряженной новогодней елочки. Но в конце XVIII века елки только начали появляться в домах петербургских немцев, хотя рождественские гулянья проходили вовсю.

Молодежь разных сословий, ребятня собиралась в говорливые стайки и шла колядовать. Под Москвой любили такую шутку – в рождественскую ночь везли в санках красавицу «Коледу» в рубашке поверх платья. Даже солидные барыги и то надевали личины, сиречь машкерадное убранство, и шли славить Христа. Пели святочные песни, читали молитвы, зажигали масляные фонарики на длинных палках и после восхваления дома и хозяина «христославцы» собирали дань в виде пирогов, конфет, гусятины и прочего. Например читали так:

«Новая радость во всем мире,

Мире нам явися,

Бог царь, от девы Марии

На земли родися.

Дайте, воспевайте,

Возыграйте,

Дай Бог вам,

вам господам,

господиновым женам

Скупно здравствовати.

Виват, виват, многие лета».

Пророк Василий также не забывал о праздниках и молитвах и к Рождеству написал князю Куракину такое послание:

«Ваше сиятельство, Александра Борисович! Приношу вам благодарность: вы меня избавили из темных темниц и от крепких стражей, в которых я был вечно заключен от Самойлова. Вы о сем сами известны, а ныне я по Его Императорскому приказу и вашему благословению свободен и пришел к вам поздравить вас с Христовым торжественным праздником и вас благодарить за таковое ваше ко мне благодеяние. И крайняго я вам за сие желаю душевнаго спасения и телеснаго здравия и многая лета и прочая вся благая и преблагая и пребуду в таковой памяти вечно-незабвенно. Богомолец ваш Василий».

В свою очередь Александр Борисович сообщил о здравии и обустройстве Васильева его величеству, и тот изъявил желание поторопить митрополита Гавриила с пострижением пророка в монахи. Сия царственная просьба была князем немедленно доведена до сведения митрополита. И крестьянин Василий был пострижен в декабре 1796 года в Александро-Невском монастыре с наречением ему имени Авеля. Василий, не в привычках которого было ждать милости от природы, решил отблагодарить и царя – и написал ему отдельное послание. Утром 5 января нового 1797 года Павел Петрович изволил осведомиться у князя:

– Дражайший Александр Борисович, как там поживает наш провидец? Не нуждается ли в чем? Посланы ли ему деньги на обустройство?

– Не извольте беспокоиться, государь Павел Петрович, все исполнено в точности. Сам он полон благодарственных верноподданических чувств. Даже письмо вам сочинил от оных избытка, – пояснил ситуацию князь.

– Письмо? Ну-ка дай сюда послание святого… – Павел I протянул царственную длань и лично, с трудом разбирая почерк, прочел следующее:

«Ваше Императорское Величество, всемилостивейший Государь! С сим, с новонаступившим годом усердно поздравляю: да даст Господь Бог вам оный, а по оном и многие богоугодно и душеспасительно препроводить. Сердечно чувствую высокомонаршия ваши ко мне недостойному оказуемыя, неописанныя милости, коих по гроб мой забыть не могу. Осмеливаюсь священную особу вашу просить о следующем и о последнем:

1-е) Благоволите указом не в продолжительном времени посвятить меня в иеромонашеский чин, дабы мог я стояти во церкви у престола Божия и приносити Всевышнему Существу жертву чистую и непорочную за вашу особу и за всю вашу царскую фамилию, да даст Бог вам дни благоприятны и времена спасительны и всегда победу и одоление на враги и супостаты.

2-е) Егда меня заключили на вечное житие в Шлиссельбургскую крепость, и дал я обещание Богу такое: егда отсюда освободят, и схожу в Иерусалим поклониться Гробу Господню и облобызать стопы, место ног Его.

3-е) Чтобы я был допущен лично к Вашему Императорскому Величеству воздать вам достодолжную благодарность и облобызать вашу дражайшую десницу и буду почитать себя счастливым.
4-е) Благоволите вы мне изъяснить на бумаге, за что меня наиболыпе посадил Самойлов в крепости, в чем и остаюсь в ожидании благонадежным».
– Однако каков наглец этот пророк! – иногда государь прибегал к сильным выражениям. – В Иерусалим его отпусти… а здесь кто мне пророчествовать будет? Дорога дальняя, случится все может…

– Совершенно с вами согласен, ваше величество.

– А эта просьба вновь принять его? Я устал уже от лобзаний отшельника. Но особенно, князь, меня радует просьба в письменном виде объяснить ему, за что тот очутился в крепости. Я намерен завести особый почтовый ящик, послание в коий сможет опустить всякий желающий, и собственноручно доставать оттуда почту, дабы таким образом знать все о чаяниях и нуждах моего народа, но это – уже явное злоупотребление милостями моими. Если бы в империи нашей цари лично бы писали всем арестантам причину их заточения, не хватило бы ни бумаги, ни перьев, даже если ощипать всех гусей, сколько их ни есть на Руси!

– Несомненно, Павел Петрович, – князь всегда соглашался с Государем, когда речь шла о вещах философских.

– Хоть он и свят и Богом просвящен, но зело дерзок. Другого бы выпороть приказал. Не пророчествовал бы – и никаких крепостей бы не было.

– А еще митрополит Гавриил попрекал Васильева, что мечтает-де достичь архиерейского достоинства, а сие иеромонаха звание – лишь первая ступень высокой лестницы, – Александр Борисович не стал покрывать зазнавшегося пророка.
– Пишите, князь – повелеваю: « прошение Васильева оставить без уважения, но для сведения митрополита заявить ему сие»
Между тем наши герои тоже были не чужды мирских радостей. Во дворце князя Куракина, где окопались граф Г. и Морозявкин, подготовка к светлому Рождеству Христову шла полным ходом. Слуги чистили и скоблили все залы и комнаты куракинского дома, вылизывая их чуть ли не языком, в сияющих цветных паркетинах отражался потолок, лепнины протирали тряпками, позолоту чистили нашатырем и зубным порошком. Повара в кухмистерской жарили и парили гусей, уток, пекли пироги с капустой и зайчатиной, варили рождественские наливки, словом все было прямо замечательно.

Но зайдя однажды к Морозявкину, граф обнаружил его весьма грустным и рассеянным. Это удивило Михайлу и даже слегка расстроило.

– Что с тобой? – поинтересовался он заботливо. – Съел чего-нибудь не то или служанка Надин наконец послала тебя к черту?

– Да нет, желудок в порядке. А Надька – да куда она денется… Дело, брат, не в этом, – Вольдемар поправил подарочную рубаху и метко запустил гусиным пером в подсвечник на стене.

– А в чем же тогда?

– Чую я – конец нашим приключениям. Ну что это, в самом деле – съездили за пророком, привезли, посмотрели на него и назад отправили. Вот и все… Нет, скоро нас отсюда попрут. Тебе-то хорошо – ты граф и с Куракиным коротко знаком, а вот я… Скоро попросят меня с квартиры, чую. Сколь веревочке не виться…

– Ну вот еще, что за мрачные мысли! Не пророк, так еще что-нибудь подвернется… Да и это приключение еще не закончено… у меня тоже есть чутье. Кроме того пора уже нам очнуться от спячки – к нам в гости едет Сашка Надеждин со своей законной супругой!

– Святые угодники! Это та самая баронесса Ольга, к которой ты клеился, а он у тебя ее увел? – Морозявкин был правдив, но бестактен.

– Да, она, – граф Г. не любил, когда приятели шутил над его почти уже совсем погибшей любовью.

– Пора тебе наряжаться и прихорашиваться! – с этими словами Вольдемар решил не жаловаться более на судьбу, а подождать развития событий.

И в одно прекрасное зимнее утро у ворот действительно остановилась сияющая карета и оттуда выпорхнула счастливая семейная чета – барон и баронесса Надеждины. Они выглядели ужасно счастливыми как в медовый месяц и все время перешучивались на французский манер. Немедленно состоялась бурная и радостная встреча в стиле «сколько лет, сколько зим!» Баронесса, как отметил про себя граф Г., а Морозявкин не приминул высказать вслух, нисколько не изменилась – она была как и прежде прекрасна, молода, легкомысленна и небрежна. Одета она была в скромное муслиновое платье и беличью шубку. Сам господин барон был принаряжен весьма модно, но в то же время казалось, что он только что загнал волка или стаю лисиц – что-то егерское нельзя было полностью изгнать из его наряда.

Похихикав с графом и милостиво разрешив себя поцеловать, баронесса поприветствовала Морозявкина и прошла в дом – обрадовать своим визитом «папеньку» князя Александра Борисовича. А граф Г., Вольдемар и Александр Надеждин еще долго трепались на конюшне, затем пошли в дом, прокурили голландскими трубками комнаты и решили выпить за встречу. Вспоминалось все то же – студенческая юность, «мои университеты», пьянки и гулянки, драки и попойки, скоро перепились до того, что вспомнили даже лекции и перечислили имена профессоров вкупе с названиями предметов. Возгласы вроде «а помнишь…», «еще бы» и прочие разносились по гулким залам. Дым стоял столбом, хотя пространство и возможности наших героев были весьма ограничены.

В это время баронесса Ольга уже впорхнула в кабинет свекра – отца «милого СашА» и обвила его шею своими нежными ручками. Князь Куракин за свою долгую жизнь (историки указывают, что он завел до семи десятков внебрачных детей, устанавливая связи с различными слоями общества) привык, что его шею часто обнимали нежные женские ручки, но здесь он был слегка смущен. Ольга была как всегда прелестна, ее щеки пахли морозом и свежестью, слегка покраснев от волнения госпожи.

– Ах, папА! Я так рада вас видеть… Вы слоль шарман и манифик – ком тужур!

– Вы же, госпожа невестка, беспримерно очаровательны… – князь улыбнулся тонкой улыбкой мудрого змия.

– Да разве замужем за Александром можно быть не очаровательной? Ведь он ваш сын и во всем на вас похож… Те же глаза, тот же взгляд, за это я в него и влюбилась! – Ольга кокетливо потупила глазки.

Князю всегда казалось, что со стороны сына это действительно была влюбленность, со стороны же невестки – лишь холодный расчет, но он не стал делать нотаций на сию тему. А Ольга не пожелала ее развивать – дело в том, что ей и вправду ужасно хотелось стать баронессой, жить во дворце, иметь прислугу и роскошный выезд, не считать деньги на наряды от парижских и лучших петербургских портных, а кроме того она умела влюбляться тогда когда это было нужно и в кого нужно.

Несмотря на молодость, она быстро сделала свой выбор – Александр, хотя и незаконнорожденный сын, пользовался большой любовью своего папеньки князя, который выхлопотал для него у Австрийской империи грамоту на баронство. У влюбленного когда-то в Ольгу графа Михайло тогда еще не было ничего, а его папенька, старший граф Г., пребывал во вполне добром здравии и лишь изредка снабжал сына некоторыми суммам с доходов от имения, необходимыми для безбедного проживания в Санкт-Петербурге и обучения за границей.

Впервые увидев Ольгу, которая тогда была еще милее, граф просто потерял голову от ее прелести, но сама будущая баронесса Надеждина терять ее отнюдь не собиралась и мягко, но жестко, как кошка лапой, держала графа на дистанции, не отпуская но и не давая слишком приближаться. Это был ее запасной вариант.

– Я весьма рад, что ты любишь Сашу за его достоинства, а не за титул или богатство! – князь Куракин любил откровенных женщин. – Все ли у вас хорошо? И когда порадуете меня внуками?

– Да, мерси, все идет слава богу, папенька. СашА увлечен охотой, целыми днями ездит по лесам с егерем и собаками. Но зато вечерами он так любезен…

– Охота – это дело зело доброе. Может как выедет на вольный ветер, в голове ветру поубавится. А что любезен – так это и к лучшему, как говорится совет да любовь! Надеюсь что за внуками дело не задержится…

– О, князь, мы постараемся! – Ольга покраснела еще очаровательнее.

– Надеюсь на вас! Ну ступай… устраивайся! Надеюсь, погостите неделю, не менее.

– Наверное дня три… СашА не может без охоты! Хотя мне так скучно в деревне. Я так мечтаю посмотреть, чем сейчас живет, чем дышит столица – театры, модные салоны, портные, куафюр… На это нужно месяц, но сие невозможно!

– Все возможно – было б желание! Помните – здесь вы в родном доме, не гости, а хозяева.
– Да, я даже недавно услышала премиленький стишок про ваше имение в Надеждино! – Ольга звонким голосом первой ученицы наизусть продекламировала стихи.
– Здесь пристанище покоя.

Удаляся от сует,

Сам прелестно все устроя,

Здесь КУРАКИН князь живет.

Здесь не те уже забавы,

Забав имя что несут

Здесь нет блесков пышной славы,

Что тщеславный дух влекут.

Здесь природа, упражненье,

Здесь богатство дар земли.

Здесь двор тем, кто для веселья

Изо-всех стран притекли.

Здесь поля, луга и рощи,

Быть в печали не дают;

Здесь спокойно спят средь нощи,

И в забавах дни текут.

Здесь музыка, здесь катанье,

Сердоба стала Невой;

Здесь тем весело гулянье,

Что нет почести пустой.

Здесь все веселы предметы,

И в палатах, и в избе;

Здесь и песни и Арьеты,

Здесь рожок и Изабе.

Прелесть сельску здесь вкушаем,

И приятность городов;

Изъяснить что здесь встречаем,

Нет на то способных слов.

Здесь и воздух столь полезен,

Что не можно больну быть;

Здесь хозяин столь любезен,

Что нет способу грустить.

– А, помню, помню, это про мое скромное земное обиталище Алешка Копьев сочинил! А мадам Изабе знаешь кто? Настоящая маркизша, как ее князь Долгорукий звал, из Парижа! У нас ее «Изабейшей» дразнили. Приятная дамочка была, ловкая, муж на скрыпке скрыпел! Да, славно у нас там бывает, но и тут, в Санкт-Петербурге, мы повеселиться умеем… Ну, ступай, – с этими словами князь отпустил баронессу и принялся разбирать многочисленные бумаги.

А в это время дым в комнате графа уже перестал стоять столбом. Сашка Надеждин заснул поперек графской кровати с бутылкой в руках, и даже привычный к выпивке Вольдемар начал клевать носом. Делать более было нечего, ужин они благополучно пропустили и граф решил немножко пройтись по дворцу перед сном, поискать каких-либо приключений на свою графскую мыслительную или же мягкую часть тела. Дом вечерами был полон тайн и загадок. В каминных трубах свистел ветер. Часто слышалась отдаленная музыка, даже когда князь не приглашал никакого оркестра. Темные петербургские вечера навевали философские мысли.

Неожиданно он заметил женскую фигуру возле большого стрельчатого окна. При ближайшем рассмотрении фигура оказалась баронессой Надеждиной, которая как раз решила немного прогуляться перед сном, а если удастся, то и подышать воздухом. Она очень удивилась, заметив Михайлу.

– Ах, граф, это вы… какая неожиданность! А я уж было испугалась. Представьте себе – темно, свечи мерцают где-то вдалеке, и вдруг черная фигура приближается ко мне, отбрасывая разные тени…

– Представляю, баронесса… наверное вы ужасно испугались!

– Да… ужасно… ходите тут ну прямо как тень отца Гамлета… пугаете меня, бедняжку!

– Бедняжка, но вы такая стройная… ничуть не изменились… – граф почему-то смутился и даже покраснел. К счастью в темноте этого не было видно.

– Хорошо, что мы редко встречаемся! – Ольга почему-то обрадовалась. – Так вы представляете меня замечательной и милой…

– Ах, я знаю, наша встреча мимолетна и случайна! – вздохнул граф Г.

– Да, случайна!. Немедленно забудьте обо мне, граф! Сию же секунду… Забыли?

– Уже забыл…

– Ну идите… спать!!! И я тоже пойду… СашА заждался, полагаю.

Граф Г. вернулся к себе в келью… то есть в комнату, и, для вящего удобства сняв с подушки сапоги Морозявкина, с горя стал читать окончание допросных листов пророка Авеля в тайной экспедиции.

–  Вопрос. Из показаний твоих и в сочиненной книге твоей усматривается дерзновенное прикосновение до высочайших императорских особ, о котором мнишь ты удостоверить, якобы то происходит от таинства, в Священном Писании содержимого и тебе чрез неизвестный глас открытого, а как таковые бредни твои заслуживают ни малейшего внимания и по испытанию тебя в Священном Писании оказалось, что ты не только о нем ни малого сведения, но и никакого понятия не имеешь, то, отложа сии неистовые нелепости и лжи, открыть тебе самую истину без малейшей утайки: 1-е) где о падении или свержении императора Петра III-го от царствования узнал, от кого, когда, при каком случае и как? 2-е) хотя ты и показываешь, что восстание государя цесаревича на ныне царствующую всемилостивейшую императрицу слышал ты от старых солдат, подчивая их в кабаке, но как и сие показание твое не имеет ни малого вида вероятности, то объявить тебе чистосердечно: где именно, как и через какие средства, при каком случае, от кого именно узнал и для какой причины спрашивал ты о свойствах Его Высочества, так как не касающегося до тебя дела, ибо в том только единое спасение твое зависит от приуготовляемого тебе жребия?

– Ответ. Есть ли Бог и есть ли диавол, и признаются ли они [следствием]?

– Вопрос. Тебе хочется знать, есть ли Бог и есть ли Диавол, и признаются ли они от нас? На сие тебе ответствуется, что в Бога мы веруем и по Священному Писанию не отвергаем бытия и диавола; но таковы твои недельные вопросы, которых бы тебе делать отнюдь сметь не должно, удовлетворяются из одного снисхождения, в чаянии, что ты конечно благосклонностию будешь убежден и дашь ясное и точное на требуемое от тебя сведение и не напишешь такой пустоши, каковую ты присылал. Если же и за сим будешь ты притворствовать и отвечать не то, что от тебя спрашивают, то должен ты уже на самого себя пенять, когда жребий твой нынешний переменится в несноснейший и ты доведешь себя до изнурения и самого истязания.

– Ответ.

1. О падении императора Петра III-го слышал он еще издетска, по народной молве, во время бывшего возмущения от Пугачева, и сие падение разные люди толковали, кто как разумел; а когда таковые же толки происходили и от воинских людей, то он начал с того самого времени помышлять о сей дерзкой истории; какие же именно люди о сем толковали и с каким намерениям, того в знании показать, с клятвою, отрицается.

2. О восстании государя цесаревича на ныне царствующую всемилостивейшую императрицу говорит, что он сие восстание разумеет под тремя терминами: 1) мысленное, 2) словесное и 3) на самом деле. Мыслию – думать, словом – требовать, а делом – против воли усилием. Сих терминов заключение и пример взял он из Библии, которую читая делал по смыслу заключения и начал описывать. Тетради его как настоятелю, так и братии были противны, и они их жгли, а сочинителя настоятель за то сажал и на цепь. Но его тревожил все тот же слышанный глас, и он решился идти в Петербург. Здесь начал он искать, кто бы ему сказал о нраве его высочества. Под Невским монастырем попался ему старый солдат, коего он не знает, и этот солдат удовлетворил его желанию. В писании своем советников и помощников не имел и бывшее ему явление признает действием нечистого духа, что и утверждает клятвою, готовя себя не токмо жесточайшему мучению, но и смертной казни.
Подписался: «Василий Васильев».
На следующий день проснувшийся с тяжелой головой граф Г. не без грусти подводил итоги прошедшего дня. Негодяйка баронесса, которую он, понимаете ли, так любил, почему-то упорно желала оставаться верной своему мужу и никому более. Граф привык вовсю пользоваться своей привлекательной внешностью, но годы шли, он не молодел, а женщины его круга и возраста становились все старше и расчетливее. Словом найти достойную его постоянную спутницу жизни было не так-то легко, случайные же романы ему уже наскучили. Однако утро выдалось морозным и ясным, и Новый год уже стучался в двери.

Праздники веселым хороводом заставили забыть обо всех невзгодах и дарили и взрослым надежды, присущие лишь юношам. В череде святочных дней, летевших один за другим, и плавно подошедших уже к Крещению, однажды после легкого завтрака графа Г. поймала мамзель Лесистратова, которая как раз случайно пробегала мимо.

– Граф, что же вы скучаете? – ласково поинтересовалась она у Михайлы. – Идемте со мной!

– С вами? Но куда же? – граф сделал вид, что не понимает и вовсе ничего.

– Да разве вы запамятовали, что нынче святки? Все шутят и веселятся! – Лесистратова кокетливо взглянула на графа и куда-то в сторону.

– Веселие на Руси есть питие, – ответил граф Г. слегка поморщившись от ужасной мигрени после вчерашнего.

– Нет, вовсе не только питие, не только! У нас нынче вечером маскарад. Вы не знали? – Лизонька была настойчива и любознательна.

– Маскарад? О боже… опять куда-то ехать. Да и потом, что ж интересного там может случиться? Опять все наденут эти дурацкие маски и станут делать вид, что не узнают друг друга, между тем их можно узнать за версту!

– Ну вы не скажите, граф! На машкерадах в Зимнем дворце, да еще и в крещенскую ночь иногда случаются прямо чудеса! Готовьтесь! – этими словами Лесистратова упорхнула неизвестно куда, так что оставалось только удивляться.

Однако пришедший вечер и вправду несколько развеял тоску. Зимний засиял огнями, и в жданный час все заходило ходуном. Подкатывали золоченые кареты, ржали вороные кони, словом все шло правильным путем-дорожкой. Маскарады тогда были в моде – даже само рождение Павла Петровича отметили тремя днями костюмированного действа. Празненства проходили в Зимнем дворце, Царском селе, Ораниенбауме и прочих местах гламурных тусовок и светских раутов того времени.

Кавалеры и дамы собирались, заиграла музыка, пары закружились в танце. Тогда танцевали новомодный вальс, который хоть и считался поначалу достоянием мещанства, но начал уже захватывать все новые сословия. Давно уже ушел в прошлое изысканный менуэт, который отплясывали еще на памятных ассамблеях Петра Первого, даже на придворных балах его уже нельзя было увидеть. И бравурный полонез теперь не занимал так умы светских модников, как предполагавший тесный контакт партнеров вальс. Пары, конечно, не прижимались друг к другу, как в последующие столетия, но намек на некую фривольность и раскованность появился, и весьма очевидный.

Маски во дворце кружились с пугающей быстротой. Черные и красные, и изящные бархатные, и жуткие звериные – словом увидать можно было решительно все. В пылу танца граф Г. начал кружиться с какой-то таинственной, но, тем не менее очень симпатичной девицей. Он как-то внезапно увлекся ей, тем более что у него почему-то возникло ощущение что он ее уже очень давно знает и она ему просто как родная. На ней было надето длинное светлое платье, перевязанное по рукавам голубыми бантиками, с таким же бантом на шее, а длиннейшие локоны цвета соломы были завиты в косы и падали на грудь, при этом вдобавок казались искусственными. Румян было столько, что даже черная золоченая маска не могла их скрыть.

– Кто вы, прекрасная маска? – поинтересовался граф после первого круга вальса.

– Ах, разве вы меня не узнаете? – маска жеманно захихикала. – Правда, не узнаете?

– Решительно нет! – граф вгляделся в прорези, за которыми светились будто бы смутно знакомые глаза.

– А ведь я…. я твой друг Вольдемар!

Граф Г. прямо отшатнулся от неожиданности, но быстро овладел собой.

– Ты совсем что ли свихнулся? – поинтересовался он у «девицы» вежливо.

– Да брось, пошутить что ли нельзя? – Морозявкин глупо захихикал, и тут обнаружилось, что он уже прилично набрался горячего грога, который по самоновейшей французской моде начали подавать, дабы на машкерадах люди веселились непритворно. Граф даже удивился, как же это его приятель все еще держался на ногах. Между тем Морозявкин выглядел весьма довольным собой.

– Пойдем на воздух, тут такая жара… я аж взопрела! То есть взопрел… Ты бы видел, как ко мне клеились – никогда не имел такого успеха мужчиной, как теперь, став на время женщиной.

– Немедленно опять стань мужчиной! Я тебе не Генрих Валуа какой-нибудь, чтобы превращать дружбу с приятелями в любовь! – Граф Михайло не желал давать волю всевозможным извращениям и излишествам.

Приятели вышли на балкон. Звездная ночь глядела на них тысячами небесных глаз. Свежий воздух отрезвил кружащиеся головы.

– Зря, зря, я мог бы быть твоим любимым фаворитом! – Морозявкин вздохнул. – Но ты лучше послушай, что я тут разнюхал! Право, женщиной быть гораздо удобнее. Знай, раздвигай ножки – только соображай перед кем!

– И перед кем же ты успел? – Граф Г. перешел на совсем уже черный юмор.

– Брось, ты же меня знаешь. Я только немного развлекаюсь, да. И хочу продолжить нашу приключенческую стезю. Но, кажется, и стараться особенно не придется… Так вот, я узнал, что…

Но графу Г. так и не удалось узнать, что же услышал Морозявкин и от кого. На террасу неожиданно выкатился вдребезги пьяный гвардейский офицер Преображенского полка и немедленно начал орать страшным басом.

– Ах вот ты где! Мерзавка, шлюха чертова, изменщица коварная! Только отвернулся – а ты уже шастаешь с другим!

– Я вас не знаю, сударь! Впервые вижу! – Морозявкин попытался убежать от разгоряченного вином гвардейца, но тот крепко вцепился ему в платье.

– Я не потерплю, чтоб надо мною издевались! Затронута моя офицерская честь!

Граф немедленно выступил на защиту «дамы».

– Милостивый государь, вы наглец!

– Кто это наглец? А скажите мне, граф, вас никогда не били в морду?

– А в чем причина сего вопроса?

– А в том, что мне видите ли очень хочется это сделать!

– Ну если вам так хочется… почему бы и не попробовать? – граф всегда был чуток к желаниям и сокровенным чаяниям ближних своих, даже сели видел их в первый раз в жизни.

– А вот и попробую! – с этими словами гвардеец сжал огромный кулак и постарался нанести чудовищной силы удар.
Однако граф Г. ловко уклонился и небрежным с виду движением перебросил здоровяка через перила вниз, в сугробы. Крик его быстро замер в темноте. Когда же граф, насладившись зрелищем барахтавшихся в снегу ног, обернулся к Морозявкину, желая похвастать своей ловкостью и сказать что-то вроде «видал как я его», он обнаружил, что хвастаться не перед кем – того уже не было рядом. Рядом вообще никого не было – только почерневшее небо, почему-то потухнувшие окна дворца, в котором перестала играть музыка, огромные вороны, которые каркали над ухом. Граф вбежал во дворец – там только кружили черные тени, и более не было никого. Секунду он смотрел на все это остановившимся взглядом, а затем потерял сознание.

Глава 7, в которой граф Г. впервые слышит про Черного барона

Туманное и седое утро застало графа Г. в неопределенном месте и в неопределенной позе. Несколько секунд он лежал с закрытыми глазами, не решаясь их открыть. А когда он все же продрал их, то обнаружил себя лежащим в собственной постели. Рядом сидела какая-то дама. При ближайшем рассмотрении она оказалась мамзель Лесистратовой. Лизонька читала книжку, тихо перелистывая хрустящие страницы. Граф небрежно застонал, желая прилечь к себе внимание. Девица подняла голову.

– Ах, граф Михайло, вы очнулись? Слава Богу!

– Что случилось? Как я попал сюда?

– Мы нашли вас перед дворцом на снегу… вы так замерзли! Просто ужас. Пришлось спасать, везти домой, растирать водкой, не могли понять что же с вами стряслось… Ах, можно ли так много пить? – Лизонька произнесла это с нравоучительными интонациями в голосе.

– Нельзя, но приходится… Да хотя что же, вы думаете что я спьяну там валялся? Да я ни капли! Вообще ничего не помню. Помню что повздорил там с одним… господином… а потом пустота…

– Пустота! Шампанское, рейнское, токайское и конечно пустота потом! Это так естественно!

– Нет, я…

– Бесполезно оправдываться. Ну и раз вы проснулись наконец, вам следует знать, что князь очень хочет вас видеть.

– Это еще зачем? – граф Г. закатил глаза и болезненно поморщился, но на Лесистратову это почему-то не произвело ни малейшего впечатления.

– Вставайте, граф! Вас ждут великие дела. Камзол и бриджи на стуле.

Делать нечего – пришлось вставать и идти. Более всего графа нервировало то, что было не вполне понятно, что же произошло. Он не желал верить в мистику, но тут трудно было придумать правдоподобное объяснение. Одевшись и наскоро умывшись, он предстал пред очи князя.

На этот раз Александр Борисович был мрачен как никогда ранее. Вице-канцлер неожиданно потерял весь свой, казалось бы, неотъемлемый лоск, как-то поблек и пожух. Даже бриллиантовые пуговицы на камзоле потускнели. Он стоял у стола кабинета, тяжело опершись на его край, и вовсе не смотрел в сторону графа Михайлы.

– Ваше сиятельство, что случилось? – вопросил граф Г. в крайнем недоумении. – Вы вчера выбрали не ту табакерку к костюму?

Тут надобно заметить, что в светских кругах частенько вспоминали забавный случай, когда князь Куракин во время карточной игры у покойной императрицы проигрался в пух и прах только потому, что ему стало дурно – он неожиданно обнаружил ужасную ошибку камердинера, из-за которой его перстень не соответствовал табакерке, а табакерка платью. Впрочем остальные гости видимо не отличались столь тонким вкусом и ничего не заметили. Табакерок же у «бриллиантового князя» насчитывалось полторы сотни.

– Куракин несколько секунд молчал, как бы собираясь с мыслями.

– Ты вопрошаешь меня что случилось, Михаил? Случилось страшное. Вчера в Гатчинском дворце пропала шкатулка с завещанием – пророчеством нашего провидца, Василия. Караул ничего не помнит. Государь в шоке. Я как в тумане.

– Но… как такое возможно? – граф был в недоумении.

– Не знаю! – князь был раздражен и не собирался этого скрывать. – Шкатулка с царским завещанием была взломана, шелковый шнур вокруг нее сорван, столбики опрокинуты, все часовые валялись в беспамятстве. Вот что, граф Г., я немедленно отправляю тебя в погоню. Ступайте, сударь, и без тетради не возвращайтесь.

– В погоню за кем, ваше сиятельство, есть ли какие-либо следы похитителей? – граф как всегда был дотошен.

– Да, негодяи наследили! Кажется, мы даже знаем кто это был…. – князь неожиданно перешел на шепот.

– Вот как? И кто же? – граф весь обратился в слух, боясь пропустить хоть слово. Князь Куракин огляделся вокруг, убедившись что их никто не подслушивает, проверил, плотно ли прикрыта дверь, и наконец прошептал:

– Это… это… это Черный барон.

Так граф Г. впервые услышал мрачное имя Черного барона, наводившее ужас на светские гостиные не только Санкт-Петербурга, но и всей Европы. Впоследствии ему не раз пришлось пожалеть о том, что он вообще ввязался в эту историю.

– Черный барон? Что это за странное прозвище?

– Он… ну видишь ли, дружочек… так именуют некоего человека, обычно одетого во все черное. По манерам и обхождению он дворянин, аристократ, говорит на французском, английском, немецком, португальском, да еще на десятке языков и на всех как на родном, так что даже не поймешь, откуда родом и какой нации. Он часто появляется на различных приемах и в светских салонах, обычно никто не узнает его сразу, даже те, кто слышали о нем истории, уже ставшие легендой, – князь закашлялся и отвел взгляд.

– Но чем же он так знаменит? Разве он лишь расхаживает по гостиным и отпускает дамам комплименты?

– Ах, если бы… Я расскажу тебе одну историю, для твоего образования в сей деликатной сфере. Несколько лет назад в посольстве одной европейской страны произошел престранный случай. Король этой страны прислал нашей матушке-императрице важнейшую бумагу – письмо с предложением военного союза. Письмо сие должно было быть доставлено в императорский дворец, и о том было известно. Однако наутро курьер не прискакал. Послали к воротам драгунов – те вернулись и докладывают, что, дескать, ворота распахнуты настежь, а никого не видно. Переполошились, собрали экспедицию, поскакали целой кавалькадой – и из полицейской части, и гвардейцы, и министры. Зашли внутрь – а там все лежат вповалку, будто спят. Пригляделись – кто без сознания, кто дремлет, а некоторые…

– Что-с некоторые? – граф нахмурился. Князь зябко поежился и досказал.

– Некоторые, сударь ты мой, мертвые, совсем неживые. Лица сморщенные, волосы седые клочьями, и даже платье истлело. Ружья ржавые у солдат. А ведь всего сутки прошли, не более…

– Сказки! – граф Г. не был склонен верить в мистику. – Кто это видел своими глазами?

– Кто своими глазами видел, тех уж на свете нет. Но все правда… вот с тех пор и пошла легенда о том, что черный барон умеет останавливать время. И сам не старится. Сколько уже веков прошло, а он все тот же.

– Вы думаете, что именно он побывал тогда у посланника? Но зачем?

– Более некому. Тут видишь ли, маленький нюанс. Говорят, что барон не только владеет временем, но и не любит, когда кто-то на него покушается. В посольстве же лежал такой указ, который мог целую эпоху изменить! И возможно сие не понравилось барону и его хозяевам…

– Хозяевам? Выходит, что этот барон действует не один? – удивился граф Михайло. Но князь Куракин не поддержал эту тему.

– Я и так слишком уж много тебе сказал! Для тебя важно знать самое главное – завещание Государя нашего, она же секретная тетрадь пророка доморощенного Василия, ставшего ныне монахом Авелем, многим не по нраву. Сам посуди, зная будущее нетрудно его и изменить, а не только предвидеть. Хранители времени этого не потерпят. А впрочем, Бог знает, кому все это понадобилось, я-то не провидец. Но вчера во всех дворцах разом, и в Гатчине, и в Зимнем, и в прочих, в полночь повсеместно у людей сделалось как бы помутнение рассудка, такой вот машкерад. Видно барон разгневался на нас, и в сей суматохе тетрадь и умыкнул. В общем, найди его! Паспорта я тебе выпишу, поедешь за границу. Там он, не иначе.

– А может быть я возьму Вольдемара?

– Да бери ты своего Морозявкина, подавись им! – Обычно любезный Александр Борисович сейчас несколько разволновался. Только скачите во весь опор. Да, и око генерал-прокурора, девица Лесистратова тоже с вами поедет.

– Благодарствую! А вот что мне в голову пришло… Нельзя ли заставить этого самого пророка еще раз все записать? Ну что ему стоит?

– Это вряд ли… Сие божие откровение, и дважды не повторяется. А впрочем, попробуй! А потом пулей назад. Перед выездом тебя еще ждет аудиенция. Высочайшая! Поспеши.

Граф Г. поклонился и вышел из княжеского кабинета. Через некоторое время он вспомнил о Морозявкине. Со всей этой суматохой он несколько забыл о нем, а ведь не видел друга Вольдемара уже… постойте, когда ж они с ним виделись в последний раз? Ах да, на балу… во дворце… что-то он кажется, пытался ему сообщить… только вот что? Решительным шагом граф пустился на поиски приятеля.

Сначала он надеялся его найти в его комнате, затем в комнате горничной Надин, потом перенес свои поиски в кладовую, куда Вольдемар частенько наведывался как в собственную, но все было напрасно. Тогда граф решил расспросить слуг. К его удивлению, никто ничего не знал. Он наведался в конюшню, в погреба, даже в сарай, где хранилось сено, но все было напрасно.

Огорченный Михайло стал вспоминать. Последний раз он видел Вольдемара на том злополучном балу, где тень Черного барона погрузила всех в беспамятство. Он кажется что-то хотел сказать ему, но помешал подвыпивший гвардеец (убить мало мерзавца), а потом… время остановилось? Неужели такое возможно? Нет, вздор. Но где же Морозявкин? Замерз ли в снегу, убит ли темными силами, да не черт же его унес, в самом деле?

За этими рассуждениями граф Г. вернулся в теплый дворец и еще раз напоследок зашел в комнату, где квартировал Вольдемар. Окинув все взглядом и отметив следы чудовищного беспорядка, который, впрочем, уже частично уничтожила горничная, он хотел было выйти вон, как вдруг заметил под кроватью рыжий кончик ботфорта. Он наклонился и попытался было достать сапог, но не смог сдвинуть его с места. Потянув сильнее, он к своему крайнему изумлению увидел, что в ботфорт вдета чья-то нога. Дернув изо всех сил, он извлек из под кровати все тело – это был друг Вольдемар! Бог весть как он тут очутился и почему его никто не заметил, но радости графа Михайлы не было предела. «Пьяная свинья, но все же нашелся! Неужели не проспался до сих пор – а, впрочем, жив и слава богу…» – с этими мыслями граф перевернул лежащего на спине Морозявкина лицом вверх – и в ужасе отшатнулся прочь.

Морозявкин был совершенно седой. Более того, он ужасно побледнел и осунулся, постарев лет на десять. Черты лица его иссохли как у египетской мумии. Граф, оправившись от первого шока, начал трясти его и хлестать по щекам, а затем даже влил ему в горло несколько капель вина из бутылки, которая к счастью стояла неподалеку. Через несколько глотков Вольдемар уже самостоятельно вцепился в бутылку высохшей рукой.

– Где я? Что со мной? – прошамкал он дребезжащим старческим голосом.

– Вольдемар! – срывающимся голосом возопил граф. – Что с тобою случилось!? Ты что-нибудь помнишь? Почему ты не вылезал? Как ты вообще попал сюда?

– Не помню…

– Ты что-то хотел мне сказать? Там на балу? Помнишь?

– Не помню… все стерлось…

– Вспомни! Постарайся! Это связано с Черным бароном, да?

При последних словах Морозявкин вскрикнул и потерял сознание. Перенеся на кровать, граф Г. снова отхлестал его по полуистлевшим щекам, набрал в рот вина и брызнул Морозявкину в лицо. Когда тот очнулся, граф выдохнул, перебрался на середину комнаты, скрестил руки на груди и задумался. Через некоторое время он решительным шагом вышел приказать седлать лошадей и найти Лизу Лесистратову.

Найдя ее, он объяснил, что медлить нельзя ни минуты, что с Вольдемаром случилось какое-то несчастье и что надо одеваться и скакать в монастырь к пророку немедля, с тем чтобы по возвращении снова скакать, но уже за границу. Обычно упрямая, мамзель Лесистратова на сей раз довольно легко вняла настойчивым объяснениям, и потратила на одевание и сборы всего лишь час времени, что для дамы в ту эпоху означало прямо одеться по пожарной тревоге, так что уже вскоре они бок о бок скакали по серым петербургским улицам. Добравшись на вспененных лошадях до монастыря, они почтительнейше испросили аудиенции у епископа и через кратчайшее время очутились в скромной келье новопостриженного иеромонаха Авеля.

Однако пророк принял их на этот раз совсем неласково. Наконец приняв долгожданный постриг, он решил, что цари земные более уже не могут ему дать ничего.

– Зачем пожаловали? – осведомился он сварливым голосом. Я все уж выложил, что знал…. сухой я и выжатый, аки пустая березка после весны…

– Мы… Василий… видишь ли тут дело какое… – забормотал граф с невесть откуда взявшимся и совершенно несвойственным ему смущением..

– Знаю, знаю, все мне ведомо, провидцу… поперли бумажки-то, расхитили? – пророк захихикал в нечесаную бороду.

– Ну да… и…. – продолжил было мямлить граф.

– И хотите чтоб я помог их найти, да? Шиш вам! – перебил монах злобно сверкнув очами.

– Нет, не найти. Мы и сами найдем. А может ты Василий, сын Васильев, еще раз нам все перепишешь? – более смелая Лиза пришла на помощь графу Михайле.

– Вот еще! По указке работать не желаю, хоть бы и царской… Никак сие новозможно. Нереально, однозначно. – безапелляционно заявил Васильев сын, проигнорировал Лизаветину смелость.

– Ну ради нас! Александр Борисович просили, лично-с… – с удвоенной силой заканючил немного освоившийся граф, и как-то неловко скособочившись поклонился.

– Ну разве что… Бог с вами, уж напоследок-то попробую…. сейчас, сейчас… – сменил гнев на милость несколько опешивший пророк.

Он уселся в позу мыслителя, которую вряд ли где ранее видел, и закатил глаза. Присутствующие почтительно замолчали. Затаив дыхание, граф Г. и Лиза Лесистратова смотрели на попытку Василия вот так, по заказу почтеннейшей публики, услышать божие откровение и ангелов господних. Однако их ждало разочарование. Правда монах Авель трясся как припадочный и закатывал глаза, но его бессвязное бормотание не проясняло картину грядущего. Удалось разобрать только отдельные странные возгласы «Главное нАчать, и процесс пошел! Вот ведь какая загогулина получается, понимаешь! Ведите себя прилично! И ручку отдайте!», причем произносил их Авель почему-то разными голосами, и иногда путал ударения. От напряжения у графа Михайлы заболели уши. Лиза же все спешно записывала в особый блокнотик, отчаянно скрипя и брызгая гусиным пером, а перечтя тихо засмеялась.

– Василий, голубчик, что это? Что сие значит? – уточнила она.

– Это цари грядущего так будут говорить…. Откровение из будущих веков… – пояснил Василий, опамятовавшись и утирая лоб грязным платком.

– Цари? Да полно тебе, у нас в губернии так и крестьяне не говорят! – Граф Г. сильно разгневался. – Скажи ясно – можешь ты вновь бумаги тайные записать?

– Я уж сказывал, а для зело одаренных графьев и князьев повторюсь – не могу-с! Ясно ли, сударь мой? Нет, и не просите! Я как чистый листок, не помню более ни строчки! Написал на бумаге да и позабыл все тут же… Пока не будет мне нового откровения – не могу, – пророк насупился и повалился на узкую кровать кельи, давая понять, что прием окончен.

– А когда ж оно будет, новое откровение-то? – Лиза была настойчива.

– А кто ж его знает, господа нашего. Может через месяц, может через год, а может и вовсе не быть. На все Его воля. Да мне стараться лишний раз никакого резона нету, нету. Вот посудите сами – напишу я предсказание, а там, в будущем, какой-нибудь черномазый сукин сын, прохиндей выищется да на мне карьеру сделает, а зачем оно мне надо? Найдет мою тетрадку да и станет по ней всем предсказывать направо и налево, а у самого провидческого дара ни на грош-копейку! Тьфу! – пророк заранее высказал свое презрение к предполагаемому жулику-плагиатору.

– Тут еще одно дело… приятель мой, Вольдемар… с ним несчастье случилось… – решил сменить тему граф.

– Постарел преждевременно? Как я и предсказывал? А не надо было смеяться… Да-с, не надо! Над своей судьбой-судьбиной смеяться-то грешно… – внезапно оживившись хмыкнул пророк.

– Постарел в одночасье, а как помочь – не знаю, – граф Г. помрачнел.

– А ты дай ему пока крестик животворный с Иерусалима… где-то у меня тут валялся… А, вот он! – Василий приподнялся на своем ложе, порылся в тряпице на комоде и достал небольшой крест темного серебра. – Окончательно же снять заклятие может лишь тот, кто наложил его… Ну все, прощай, батюшка. Более ничем помочь не могу. – Василий возлег обратно, отвернулся к стенке и демонстративно захрапел.

– Лиза, пошли! Нам нечего тут делать более! – сурово сказал граф.

В полном молчании они вышли из кельи, прошли двор и ворота, сели на коней и поскакали по серым петербургским улицам. Погода из зимней стала какой-то слякотной и мерзкой. Впереди предстояло увлекательное путешествие в Европу, но оно почему-то не радовало. Прискакав к знакомому зданию на Невском проспекте, охотники за предсказаниями спешились, но к графу Г. немедленно подошел слуга князя. Граф последовал за ним, и вот он уже оказался в золоченой княжеской карете с гербом.

Миг – и холеные лошади, дыша паром из ноздрей, домчали их в Гатчинский дворец. Пройдя анфиладу залов, граф Г., следуя за князем Куракиным, оказался в маленькой приемной. Дежурный офицер пригласил их войти – и впервые изумленный граф увидел восходящее солнце новой русской политики, его императорское величество Павла Петровича, самодержца всероссийского.

Ранее граф Г. видел Павла Петровича только издали, на балах и парадах, так как и сам граф, и будущий император нечасто появлялись в Санкт-Петербурге. Теперь же у него появилась возможность разглядеть его поближе. Император был низок ростом, некрасив лицом, но в движениях его ощущалась бешеная энергия. При появлении в дверях князя Куракина и графа Г. он вскочил как ужаленный и резко указал им на их место подле трона.

– Известно ли вам, граф, что именно у нас пропало? – осведомился император.

– Ваше величество, я слышал… Князь мне все рассказал.

– Вот как! Александр Борисович вам уже все рассказал! Превосходно… Князь в последнее время слишком много говорит, я замечаю… да-с!

– Ваше величество, я… – начал было говорить Куракин, но царь остановил его взмахом руки.

– Я еще не окончил речь. Итак, пропал важнейший предмет – секретная тетрадь, выкраденная у нас при загадочных обстоятельствах. В то время как я не покладая рук тружусь над устройством нового порядка в России, да что там – и во всей Европе, какие то негодяи, мерзавцы, воры срывают мои великие планы! Откуда они узнали про мое завещание, про сию тетрадь? Кто рассказал, кто выдал тайну?! – все больше распалялся император.

– Мы найдем их, ваше величество… мы… – снова начал князь Куракин, но опять император не дал ему закончить.

– Гармония мира, вот чего мне не хватает! Мир утратил гармонию! Император должен быть прежде всего рыцарем… Вместо войн лучше вызывать на дуэль. А революционные идеи, ветры дующие из проклятой Франции, нужно вырвать с корнем! А мне мешают… Но я найду способ объединить народы и империи. И вы мне в этом поможете, граф. Куда бы не поехали негодяи, завладевшие нашим сокровищем, повелеваю – следуйте за ними неотступно! Верните тетрадь, и меня не интересует способ, каковой вы для этого сочтете нужным избрать. Через месяц или через год, но она снова должна очутиться здесь, на этом вот столе! И тогда гармония вновь вернется в сей мир. Идите, я не держу вас далее.

Граф Г. низко поклонился и на цыпочках почтительно вышел из залы. Он подождал у двери не более пяти минут, когда за ним выскочил князь Куракин, отирая лоб тонким белоснежным платком. Платок быстро отсырел, как после бани.

– Вот что, голубчик граф. Скачи-ка ты побыстрее! Государь гневается… Ждать нечего, паспорта тебе уже готовы. Только заедешь к себе, переоденься да и езжай.

– Слушаюсь, ваше сиятельство! – только и сказал граф Михайло и не медля ни минуты вышел из дворцовых покоев.

Глава 8. Галопом по Европам

Доскакав обратно до дворца князя, где проходил его затянувшийся петербургский постой, граф спешился и войдя с мороза в теплый дом, начал мучительно решать техническую, но важную задачу – брать с собой Морозявкина или не брать? Его форма не внушала доверия в предстоящей экспедиции.

Однако зайдя к нему и применив решительные меры в виде прикладывания крестика к устам, лбу и прочим членам внезапно постаревшего друга, граф был поражен на сей раз чудесным обратным превращением – седина на висках Вольдемара как будто куда-то смылась, щеки порозовели, морщины разгладились, словом он выглядел уже не на семьдесят лет, как недавно, а всего-то на сорок с гаком. Даже может быть и тридцать девять, как у иных дам, которые не решаются перешагнуть заветную планку много-много лет, а то и десятилетий. В общем в таком виде он казался вполне годным к дальним странствиям, которые несомненно предстояли.

Мистические и ужасные силы переполняли сей мир, это было несомненно, но с ними предстояло бороться, а главное – найти заветную тетрадь, в коей может быть заключалось все будущее государства российского и его окрестностей. Сам император был озабочен судьбой сей потешной на первый взгляд писульки, а император был царем всея Великия, и Малыя, и Белыя, и прочего. Поэтому взгромоздившись на коня, помогая сесть Лизоньке и подсадив все еще нетвердо держащегося на ногах Морозявкина, граф Г. первым делом осведомился:

– А куда же мы, кстати говоря, сейчас поскачем? Куда ведут следы злоумышленников?

– Следы ведут…. ах, граф, следы ведут в Чухонь! И паспорта нам уже выписаны.

– Следы… черного ба…? – начал было граф, но мамзель Лесистратова оборвала его громким шепотом.

– Не называйте его вслух! Его нельзя называть. Это очень опасно. – при этих словах глаза Лизоньки внезапно округлились и нос будто бы стал острее.

Мисс Роулинг еще не написала тогда своего «Гарри Поттера», таким образом эта фраза еще не успела стать сакраментальной. Тем не менее, граф Г. недоверчиво усмехнулся.

– Ну что за глупости, Лизончик! Не дьявол же он, в самом деле. Да и все эти фокусы с остановкой времени – наверняка какая-нибудь ерунда! Может он ужасный гипнотизер или травит всех сонным зельем… я скорее поверю в это, чем во всякую мистику, которой пичкаете меня вы и князь Куракин!

– Это вовсе не глупости! Это очень страшно. Да полно вам спорить, взгляните хотя бы на вашего друга Вольдемара – он же поседел за одну бальную ночь…

Граф посмотрел на Морозявкина. Тот держался молодцом, скакал почти не держась за луку седла, но действительно оставался совершенно седым.

– Ну может он поседел от страха, кто знает? Шок, испуг… не скрою, на какое-то мгновение я и сам испугался. Этот вихрь… может просто снежная буря? А негодяй барон воспользовался, украл нашу тетрадь и…

– Ерунда. Никакой бури не было. Я помню, – неожиданно открыл рот друг Вольдемар, и его по-прежнему скрипучий голос несколько сбил с графа с оптимистического настроя.

– Ну не было так не было… Ладно, погнали! – с этими словами граф Михайло пришпорил вороного коня и кавалькада помчалась во всю прыть по разбитой дороге в направлении будущей финской границы.

Въезд в «Чухонь неумытую» произвел на путников самое приятное впечатление. Аккуратно одетые крестьяне смотрели на них по сторонам дорог, правда графу показалось, что глядели они без всякого одобрения. Дело в том, что хотя Финляндия тогда еще и не входила полностью в состав Российской империи как Великое княжество Финляндское, но часть и без того небольшой страны Россия уже успела поглотить, по Ништадскому миру Выборгскую губернию и по Абоскому миру, завершившему русско-шведскую войну, кусок до Кюменя. Так что легкая нелюбовь трудолюбивых но глупых чухонцев к новым хозяевам была вполне объяснима. Северная война пронеслась по здешним местам почти столетие назад, и с тех пор императоры и императрицы не оставляли вновь присоединенные губернии своим вниманием, всегда выдумывая что-нибудь новенькое.

К счастью и в Финляндии имелись трактиры. Иногда графу Г. даже казалось что вся походная, да и светская жизнь состоит из перемещений из одного кабака в другой, разумеется если не считать дуэлей, драк, светских раутов, романов с красавицами и свинских интрижек с горничными, и прочей отвлекающей ерунды. Во всем чувствовалась основательность и уют, Первым городом, в котором они решили остановиться на ночлег, был городок с обычным финским названием Лаппеенранта, крупный по местным меркам. Как раз в августе 1741 года под Лаппеенрантой шведы потерпели от российский войск преужасную конфузию, поэтому по Аббосскому мирному договору городишко вместе с землями до реки Кюмене перешел под власть двуглавых орлов. Раскинулся он на берегу живописного озера Сайма. Собственно когда-то это было всего лишь торговое поселение и вообще спорная территория.

Граф Г. решил сочетать приятное с полезным и пожелал насладиться всеми достопримечательностями края одновременно с погоней за таинственным Черным бароном, чьего имени нельзя было произносить вслух и в существовании которого он уже начал было сомневаться. Весь личный состав маленькой экспедиции, вырвавшись из объятий Петербурга, тоже казалось настроился на более веселый лад. Серая хмарь морского воздуха с Финского залива была уже временно забыта, в природе одержал верх зимний озерный аромат. На берегу озера расположилась почти новая, построенная десяток лет назад, православная церковь. Граф, увидев ее, снял шляпу и набожно перекрестился. Заметив это, мадемуазель Лесистратова улыбнулась загадочной улыбкой Джоконды.

– Как, граф Михайло, разве вы верите в господа?

– Я истинно верующий сын церкви! – горячо откликнулся граф на маленькую провокацию.

– Не могу поверить! О вас ходили такие слухи… При таком успехе у женщин верить следует скорее в дьявола, чем в сына господня!

– О, что вы, Лизонька, какой успех… все это было в далекой – кгм – молодости. А сейчас одни воспоминания, – поскромничал граф Г… – А что касается веры, то воистину только господь спас меня от преждевременной женитьбы. Так что я с тех пор горячо уверовал!

Лизонька только усмехнулась на эти речи. Ее серая в яблоках лошадь пряла ушами и слегка ежилась от холода. Вообще она смотрелась очень выигрышно в беличьей шубке, кокетливо накинутой поверх амазонки. Ее щеки раскраснелись от мороза, а голос привлекательно звенел. Морозявкин вдруг очнулся от своей обычной в последнее время апатии и глядел прямо как генерал Суворов – молодцом, несмотря на возраст. Его голос уже почти не скрипел.

– Ах какой воздух! Дух-то какой! Прямо кровь расходится по всем членам, быстрее бежит!

– Ты особо не разгуливайся, – предостерег его граф, – рано тебе еще, мон ами, помолодей сперва.

– Я молод душой! И телом тоже, – Вольдемар как и раньше не сомневался в своих способностях, вот только возможности несколько уменьшились. – Кстати там я вижу… кабак… кабак? Кабак!

Граф Михайло вгляделся в холодную даль попристальнее и действительно углядел на заднем плане пейзажа дымящуюся трубу и веселую вывеску. Только сейчас он понял как проголодался. Ему было любопытно чем же сейчас тут кормят, хотя он разумеется не был чревоугодником, просто иногда и самому мужественно и неприхотливому путешественнику требуется немного подкрепить свои силы.

Маленькая таверна сияла как на рекламном проспекте лет через двести после описываемых событий. В намерения графа и сопровождавших его лиц входило как раз попробовать существующую местную кухню, ну и между делом решить пару вопросов государственной важности то есть выяснить куда же этот чертов барон, кто бы он ни был, запихнул тетрадку, что бы в ней не говорилось.

Как следует вкусив местной кухни, с которой было весьма приятно познакомиться, и особенно поразившего их салата XVIII века, состоявшего из изрядного количества вареной свеклы, морковки, картошки и заправленного сыром, нарезанным меленькими кусочками, два джентльмена и одна леди стали держать военный совет.

– Так куда он направился, этот черный негодяй, куда ведут его следы? – поинтересовался граф Г. у Лизоньки вполголоса, по возможности наклонившись к ней поближе – разумеется лишь для того только, чтобы негодяи, если бы они тут имелись, не сумели его подслушать. – Кстати меня удивляет, что в здешней корчме почти все блюда холодные… право, они что же, совсем горячее не едят? И где это видано смешивать мясо и рыбу в одном флаконе?

– Ну полно вам, граф Михайло! – примирительно сказала Лизонька. – Все очень вкусно. Они наверное всю жизнь так готовили, от седой старины. Только не налегайте на местную водку, силь ву пле. Езда на лошади в пьяном виде нас до добра не доведет.

– Ну бросьте нудеть Лизончик, всего несколько капель! – граф сказал это несколько фамильярнее, чем следовало дворянину даже по отношению к хорошо знакомой девице.

Однако мамзель Лесистратова была непреклонна. Она решительно отодвинула бутыль с прозрачной как слеза жидкостью подальше от графа и погрозила ему узеньким пальчиком. Морозявкин же быстро налил из бутыли, которая как раз оказалась в его досягаемости, и ловким движением опрокинул рюмку в рот. После такого дебоша Лизонька убрала посудину вовсе под стол. Наконец беседа возобновилась.

– Он где-то здесь, этот человек. Барон ужасно хитер. Перед отъездом из Петербурга меня посвятили в его планы – по крайней мере в то, что нам известно от наших посланников и друзей в иноземных странах.

– А здесь как вы будете узнавать новые донесения? Ждать курьерской почты? – граф покровительственно улыбнулся.

– О нет, во всяком случае не только… Я не люблю долго сидеть и ждать на одном месте, у меня свои методы. – заявила девица, нагло и с точностью повторив улыбку графа.

– Какие же? – стушевался тот.

– О, граф, это секрет! В свое время вы все узнаете. – Лизонька засунула в рот изрядную порцию салата и сжевала его почти моментально, как крыса в бакалейной лавке.

Морозявкин, огорченный потерей живительного источника, временно впал в пессимизм, о чем не преминул поведать спутникам, вероятно с тем, чтобы жизнь не казалась им сладким медом.

– Ничего мы не найдем! И пытаться не стоит, ноги только зря бить. Вы уж поверьте хоть и молодому, но уже старому человеку! Этого барона небось и след простыл. Я же помню… помню как…., – лоб его сморщился, а щеки отвисли в бесплотной попытке вспомнить всё, – Нет, ничего не помню. Налейте еще рюмашку, уважьте мои седины! – еще более печально закончил он.

Вольдемар дрожащей рукой потянулся под стол, но Лиза решительно пресекла эти попытки, больно наступив ему на сапог своим маленьким ботфортом. Морозявкин взвыл и отдернул руку.

– Никаких попоек! Дело прежде всего. У меня есть сведения, что барон вздумал объехать все мировые столицы.

Граф поперхнулся салатом от неожиданности. Свекла встала ему поперек горла.

– Но зачем ему это? Что за странные выдумки? Даже если вообразить, что он послан какой-то таинственной, могущественной организацией или же группой заговорщиков… чья бы рука его не направляла… если его послал к нам сам враг рода человеческого, не проще ли представить, что он должен вернуться и передать тетрадь своему хозяину?

– Да, кажется что это так. Однако природа заговора гораздо обширнее… – Лизонька говорила свистящим шепотом.

– Заговора? Против кого? – глаза графа становились все шире и шире, уж становилось боязно, не выскочат ли они совсем из орбит.

– Я не должна этого говорить… против нашего государя, а может и всего света! Секреты пророка Василия могут изменить мировую политику. Барон желает ознакомить с содержанием тетради всех земных царей, ну по крайности тех, что населяют милую Европу, а мы должны помешать сему злодеянию! – Лизонька даже покраснела от волнения.

– Да какая ему-то в том корысть? – все еще не понимал граф.

– Черный барон очень коварен. Кроме того он состоит членом одной таинственной секты, о которой мало что известно. Да и разве вы не знаете, граф Михайло, что против России существует вселенский заговор? Он был составлен еще в средние века, при царе Горохе, но существует и сейчас, в нашей милой современной вселенной. Разумеется мы не дикари из какого-нибудь там пятнадцатого столетия, нам ведомы все современные достижения метафизики и алхимии, но коварство барона выше нашего понимания.

– Даже вашего? – улыбнулся граф, решивший принять все это за бабские выдумки.

– Даже! Вот представьте себе граф, если даже к самому последнему-распосладнему корольку в занюханной провинции попадет сочинение нашего сына Васильева, что тогда будет? – продолжала шипеть Лизонька, выпучивая от натуги глаза.

– А что будет? Ничего. Почитают сию книгу и нимало в ней не поймут. Язык ее темен, смысл непонятен. Плюнут да и пойдут водку пить! – Морозявкин вмешался в беседу, стараясь отвлечь мадемуазель Лесистратову от присмотра за бутылью. Однако Лизонька как когда-то Кай Юлий Цезарь умудрялась делать три дела сразу – и есть, и беседовать с графом, и следить за Вольдемаром и его устремлениями. Она ловко ткнула в руку Морозявкина вилкой. Морозявкин взвыл еще раз.

– Прочитав сии писульки, они поймут кто и когда будет грядущим царем! Или там императором. Вот и будут коварно строить свою политику, исходя из сих обстоятельств и собразуясь с ними, – Лиза наморщила нос как бы повторяя чужую цитату.

Граф Г. попытался переварить эту мысль с ходу, но у него почему-то ничего не вышло. Морозявкин понял как тому тяжело, ловко подцепил бутылку еще ненаколотой рукой и разлил ее по стаканам движением индийского факира. Лесистратова, задумавшаяся о судьбах страны, не успела ему помешать. Она смотрела куда-то вдаль наморщив лобик и шевеля губами. Когда несравненная чухонская водка достигла дна желудка, граф почувствовал, что в его голове что-то начало проясняться.

– Итак они прочтут имя грядущего правителя и… и….

– Неважно, неважно! Главное сейчас – найти этого ужасного барона…

– А потом?

– Ну и отобрать их у него… эти писульки… в этом наш долг! – резюмировала Лизонька, настроенная явно на борьбу и хоть и тяжелую, но исключительно победу.

В это время хозяин трактира, навострив уши, особенно сладко улыбнулся и сказал на ломаном русском, который ему приходилось учить в силу проводившейся русификации территории и по торговой надобности:

– А это вам, милостивыыыые господааа, поддарок от заведения! – с этими словами он достал небольшую оплетенную соломой бутыль и поставил ее на стол.

– Почему это нам такой подарок? За какие заслуги и выслуги? – поинтересовался граф подозрительно, но Лесистратова вцепилась в бутыль и Морозявкин поддержал ее.

– Ах, старый друг, не будь таким занудой, попробуем и неважно откуда…. Мы в чужой стороне в конце концов, и можем позволить себе немного расслабиться!

– Но это не каникулы! – попробовал было возразить граф, но неожиданно спевшиеся под влиянием бога Бахуса Лиза и Вольдемар уже раскрыли, разлили и распили чуть не треть содержимого таинственной посудины, в которой содержалась отнюдь не только прекрасная чухонская водка. Граф усмехнулся, но из осторожности лишь пригубил коварный напиток.

Таинственный Черный барон в это время злорадно потер руки и также улыбнулся мрачной улыбкой. Дело в том, что у него имелась телепатическая связь с этой бутылью, которую он не только лично закупорил, но и заговорил самыми коварными заклинаниями. Никто из вкусивших ее содержимого потом уже не мог думать о службе, но лишь об осмотре достопримечательностей, памятных мест, церквей, статуй и прочего никому не нужного хлама Истории. Однако наши путешественники ничего этого даже не подозревали.

Ах, что-то мне дурно… тут так душно! Пожалуй я выпью еще немного вместе с вами….

Лиза отняла бутыль у Морозявкина, граф тут же услужливо налил ей стакан, и она ловко тяпнула его одним глотком. Вольдемар и граф Михайло переглянулись, но Лесистратова не пожелала остановиться.

– Я свободная белая женщина! Это я читала в одном романе… знаете, из Нового Света!

– Вопрос в том насколько свободная, не слишком ли? – проворчал граф Г.

– Да, достаточно ли свободная? – поинтересовался и Вольдемар, молодецки приосанившись.

– Абсолютно! И когда мы найдем этого проклятого черного барона, я….

Но граф Г. и Вольдемар не дослушали, что же хотела сделать в этом случае Лесистратова, хотя им было очень интересно. В это время погода как будто мигнула, солнце на секунду вышло из-за белесого чухонского тумана, и вдали даже почудился издевательский смех. Однако потом все встало на свои места.

– Ах, какое замечательное солнце! Какая прекрасная погода, не правда ли? – вопросила Лизонька. – И ведь сейчас еще не поздно… Не пройтись ли нам прогуляться по окрестностям?

– Но наше дело… наша трудновыполнимая миссия – граф попытался было настроить экспедицию на деловой лад, однако не преуспел.

– Да погодите вы со своим делом…. Отстаньте! – Лесистратова очаровательно улыбнулась. – Вот видите – какая там стоит прекрасная церковь… мы осмотрим ее, не правда ли?

– Всенепременно! – вякнул Морозявкин преданно. Теперь он выглядел уже максимум на тридцать пять, если бы не морщины и легкая седина. – Вот прямо сейчас и начнем!

Путники расплатились и вышли из трактира на свежий воздух. Хозяин, подсчитав монеты, проводил их влюбленным взглядом – вместе с кошельком, полученным от Черного барона за спаивание незваных гостей, набиралась изрядная сумма.

Они сели на верных коней и поскакали к церкви на берегу озера Сайма. Сия церковь Покрова Пресвятой Богородицы, построенная русскими солдатами в 1785 г, была истинным украшением местности. Ее соорудили после взятия Лаппеенранты российской армией, хотя тогда город числился у шведов как Вильманстранд. Еще всемилостивейшая императрица Екатерина II разрешила возвести каменную церковь у крепости, и с тех пор она радовала глаз православного человека. Граф Г. перекрестился и даже утер слезу – впрочем может быть виноват был мороз, да и ветер, задувавший немилосердно.

– О граф, ну вот теперь я вижу, что вы истинно верующий, а не из новокрещеных каких-нибудь, которых сейчас развелось хоть пруд пруди! – Лиза таинственно улыбнулась. – Об этой церкви рассказывают столько легенд…

– Да, говорят что ее строил сам граф Суворов, но это конечно сказки. – Граф решил поддержать религиозную беседу. – Хотя здесь, за сотни верст от Питера, любая сказка становится былью.

– А давайте спросим, кто тут живет, пусть и расскажет! Тут же служат службы? – Лизонька уверенно толкнула дверь, и путники очутились внутри церковного здания.

Там откуда ни возьмись на них выскочил мелкий священник в длинной рясе, из которого удалось выжать все их интересовавшее. Выяснилось, что батюшка-граф Суворов-Рымникский и вправду удостоил церковь своего посещения когда был в финской стороне, трижды, и последний раз совсем недавно – в году одна тысяча семьсот девяносто пятом от Рождества Христова, что грозный генерал молился здесь и также читал Апостол. Попик утверждал, что Суворов лично смастерил для церквушки аналой, и даже пожертвовал икону. Святой образ был продемонстрирован – и верно, икона двунадесяти праздников имелась в местном иконостасе. Поп обратил внимание новоприбывших из далекого Петербурга, что фундамент у церковного строения гранитный, а стены сложены по кирпичику.

– Скажите, как любопытно! – Лесистратова улыбнулась, порадовавшись тому, что на ней теплая зимняя шапочка, ведь с непокрытой головой девице заходить в церковь было нельзя. Но графу и Морозявкину разумеется пришлось снять головные уборы, соответственно щегольскую модную шляпу с меховой оторочкой и невообразимый теплый треух, обыкновенно завязываемый под подбородком. В церкви было нетоплено и прохладно, однако ради святой веры приходилось идти на лишения. Между тем словоохотливый батюшка, соскучившийся по аудитории, продолжал:

– И сколько уж раз хотели у нас церквушку-то поставить, сколько раз, да все срывалось, не иначе как дьявол гадил! А потом с божьей-то помощью удалось все-таки. Наша-то церквушка – наипервейшая для православных хрестьян во всей чухонской земле. Еще когда солдатики русские взяли город, то как раз тут Владимирский полк на квартирах разместился. Ну и князь-батюшка наш, Репнин-светлейший, попросил еще матушку-императрицу Елизавету Петровну, дескать дозвольте из ихней шведской кирхи сделать нашу православную церковь. Но однако деньжат так и не подкинули, так что пришлось на полковые средства тут поставить деревянный храм, зело маленький. Освятили церковь во имя Покрова Пресвятой Богородицы, уж больше полувека минуло…

– Ну а потом господин Паульсен, архитектор ученый, тоже просил на храм всего шесть тыщонок, да опять маком, господа. А людей уже много было, четыреста душ с лишком, гарнизонных солдатиков да мирных… А сейчас уже и полторы тысячи, нельзя было без святой веры никак. Артиллеристы, инженеры, помилуйте, как же без храма? Военным никак без него невозможно… И вот наконец матушка Екатерина позволила, и деньги дала, век за нее господа молить будем! Три года строили, наконец построили. Четыре тысячи рублев истратили, и на что каждая копеечка ушла, помню, ох помню! Освятили в августе в восемьдесят пятом годе, в в день памяти святых мучеников Адриана и Наталии, царствие им небесное во веки веков, аминь. Совершили освящение, сами губернатор выборгский, генерал-поручик Гюнцель удостоили присутствием, да-с. Комендант наш полковник Барбот де Марии тоже заходил, любовался. И вот с тех пор мы и….

– Да, да, батюшка, все это очень интересно, но нам уже пока, – граф успел помолиться, пошевелить губами и поставить свечку. Нам еще нужно посмотреть город… Лаппеенранта, так кажется? Мы еще не все там видели…

– Очень любопытный городок, очень, я вам сейчас все расскажу! – попытался было продолжить беседу поп.

Но путешественники уже вышли из церкви, весьма резво сели на коней и припустили галопом, так и не узнав, что городишко был заложен еще в середине прошлого века королевой свейской Кристиной, что множество лет спорили, кому же быть первым торговым городом во всей Карелии – Виипури или Лаппенранте, словом много интересного от них ускользнуло.

Местные жители промышляли охотой, ловили рыбу, словом вели здоровый сельский образ жизни, однако почему-то путники решили не задерживаться в славном городе. Какая-то неведомая сила, может тяга к приключениям, а может и козни слуг сатаны, влекла их все дальше и дальше по дороге. И после утомительной скачки по прекрасной местности, кратких остановок и ночевок на постоялых дворах и прочей мишуры дальнего странствия, они уже приехали в «Белую столицу севера», как именовали Хельсинки в просвещенном XIX веке.

– Ну вот, познакомимся с достопримечательностями… – завел было Вольдемар свою шарманку как профессиональный гид-попрошайка.

– Да, да, я давно об этом мечтала! – поддержала его и Лиза.

– Да чего с ними знакомиться-то? Надо найти этого… как его… отобрать эти… ну как их… и дело с концом! Чего тянуть кота за… – граф покосился на мамзель Лесистратову, – за хвост?

– Как, граф? Разве вы не рады, что мы здесь очутились? – Лиза была сегодня в хорошем настроении. Она выспалась, а утренняя скачка по морозцу пошла ей только на пользу.

– Рад, но… когда же мы наконец займемся делом…

– О деле не беспокойтесь, я сегодня же навещу нашего посланника и испрошу указаний… нам все скажут! А пока пойдемте посмотрим что это там вдали?

– О Боже, опять начинается… – пробормотал граф Г., поморщившись как будто бы у него внезапно заболел зуб, но не смог сопротивляться напору компаньонки.

– Полно вам морщиться и корчить рожи, и взаправду все только начинается! – вон какой милый двухэтажный особнячок виднеется, прелесть! – Лиза подхлестнула загрустившего коня плеткой, так что тот чуть не встал на дыбы.

– Дежа вю… – пробормотал граф по-французски, и сквозь зубы.

В то время архитектурный ансамбль Сенатской площади, так восхищавший всех в XIX веке, еще не построили. Город был почти полностью деревянным. Каменной была только крепость Свеаборг, символ шведского владычества. Проезжая мимо нее, граф Г. грозно заметил, что об этот орешек можно сломать зубы, но все же русские войска его непременно возьмут, на что мамзель Лесистратова разумеется сказала, что лучше всего действовать лаской и хитростью.

Забегая вперед, скажем что уже в 1808 году российские полки осадили Свеаборг и взяли его довольно быстро. Шведам не помогло даже преимущество в числе орудий. Тамошний комендант был обвинен в подлой измене, и самая его фамилия, Кронштедт, и то была забыта – родным адмирала пришлось сменить ее на менее примелькавшуюся. После этого был подписан Фридрихсгамский мир и Финляндия надолго стала частью Российской империи.

Но все это было много позже, а пока раздосадованный долгой проверкой паспортов и злобными взглядами шведских офицеров на границе граф ворчал не хуже Морозявкина.

– Тут же все деревянное! Деревня! Не на что смотреть!

– Нет, домик каменный… наверное… – Лиза была оптимисткой по жизни и долгу службы.

Когда-то Хельсингфорс, как называли его шведы, был заложен королусом свейским Густавом Васа, в середине XVI века, в устье реки Вантаа. Раскинувшийся на берегу Финского залива, город являлся тыловой базой крепости и ее хозяйственным подспорьем. Пожары в нем не были редкостью, и в сущности он представлял собой небольшой поселок, с годами все ближе подбиравшийся к морю.

Дом, который углядела глазастая и оттого еще более наблюдательная Лесистратова был, как вскоре выяснилось, не простым особняком, а собственностью шведского купца Седерхольма. Он резко выделялся своей каменистостью на фоне обычных древесных построек.

Отловив какого-то местного жителя, к счастью неплохо говорившего по-русски, так как его двоюродная прабабка по материнской линии имела неосторожность смешать свою благородную чухонскую кровь с полутатарской русской, путники и тут не остались без целой кучи полезнейших сведений. Он говорил так долго и путано, что вышедший из себя граф Г. уже хотел было отвесить ему хорошего пинка, но добросердечная Лиза его во-время остановила.

– О, граф, не будьте так жестоки к бедняге, он хочет как лучше, а получается как всегда! – сказала она, на пару веков предвосхитив виртуозное высказывание будущего российского премьер-министра.

– Да, но сколько же можно пичкать нас этими достопримечательностями, будь они трижды неладны! – возопил граф негодуя.

– Да уж, – неожиданно поддержал его и Морозявкин. – Я соскучился по дуэлям, интригам и заговорам! Я жажду приключений!

– Какого рода приключений? Гастрономических или эротических? – поинтересовался граф иронически и прищурил глаз.

– Вот только не надо этого сарказма, дорогой друг, не надо! Я желаю послужить отечеству. И я ему послужу, вот увидишь.

– Ну разве что в виде чучела, – промолвил граф Г. с сомнением в голосе, – Да и то достаточно худосочного.

На это Морозявкин отколол такую штуку. Он неожиданно встал на колени и пополз ко входу в купеческую обитель. Коренастый привратник, стоявший у дверей, посмотрел на него со смесью недоумения, растерянности и презрения, моментально промелькнувшей на его одутловатом мясистом лице. Тем не менее Вольдемар продолжал свою эскападу, стоя на камнях мостовой, надо правда отметить – очень чистой и аккуратной.

– Боже всемогущий, слышишь ли ты меня? Пошли нам приключение, ну хоть какое-нибудь… и поскорее! Мы так устали просто пить и скакать без всякого дела, даже я устал! Нам надоело осматривать церкви и корчмы!

Граф Г. уже протянул было руку, чтобы его остановить, а привратник уже занес было ногу, чтобы дать Морозявкину хорошего тычка, как вдруг дверь купеческого дома со скрипом распахнулась. На пороге появилась внушительная процессия – сам Иоганн Седерхольм, его приказчик и слуги, как раз направлявшиеся прогуляться по городу. Бизнес у купца процветал, торговля шла бойко, так что купеческая контора, располагавшаяся на первом этаже, а также и склады в каменных подвалах великолепного особняка, построенного по проекту немца Самюэля Бернера, никогда не пустовали.

Увидев графа Г., Лизавету и Вольдемара, продолжавшего живописно стоять на коленях купец неожиданно прервал свой торжественный выход и подошел к ним. Наша экспедиция насторожилась.

– Он что – русский? – поинтересовался герр Седерхольм, тыкая пухлым пальцем по направлению к Морозявкину, причем, что поразило путешественников, он тоже откуда-то знал русский язык, хоть и с явным шведским акцентом. Первой нашлась Лизонька.

– Да, ваше… ваше сиятельство… русский. Точно так.

– Я так и подумал почему-то… Это многое объясняет! Другой бы не стал стоять на коленях в уличной пыли, на снегу перед домом незнакомого ему человека… Хотя перед моим домом можно встать на колени! Это самый зажиточный особняк в Хельсинки! – горделиво заявил купец.

– Яволь, ваше купеческое величество! Любой готов встать перед таким дворцом на колени! – Лесистратова решила подыграть разошедшемуся не в меру торгашу. Увидев такое почтение, герр Иоганн несколько смягчился.

– Да к тому же он и каменный – это есть последний слофо техники! Не то что эти гнилой деревянний коробка… А кстати, может быть вам угодно что-либо у меня купить? Или продать? Я торгую всем на свете… Ну правда я не люблю русских… мы, шведы, с ними все время воюем! Я бы вешал их всех, да и они бы нас не пожалели, если бы только добрались сюда… К счастью крепость Свеаборг неприступна!

– Несомненно, мой господин… – потупившись, дабы сокрыть взыгравший праведный гнев, согласилась Лиза.

– По вашему – первой гильдии… О, я разбираюсь и в этом тоже. Пройдемте в контору.

Граф Г. и Морозявкин переглянулись, не понимая зачем им это делать, однако мамзель Лесистратова уже упорхнула внутрь, а за ней в двери особняка втянулся и весь рой сопровождающих лиц. Приятелям ничего не оставалось, как последовать за ними в дом. Аккуратность шведского быта произвела большое впечатление на вошедших, недаром спустя много веков из особняка сделали музей. Через несколько минут все уже сидели в конторе купца и смотрели на толстую кипу торговых книг и образцы товаров. Имелся даже гигантский глобус, на котором герр Седерхольм отмечал торговые маршруты, не говоря о многочисленных картах

– Итак, господа… вы откуда?

– Из Санкт-Петербурга… – Лесистратова потупилась и на всякий случай покраснела.

– О, это есть российский столица. Я знаю, я биль там и не разь… и не дьва… Конечно в нашем скромном городе Хельсингфорс пока нет таких каменных дворцов как у вас… только у меня! Но когда-нибудь и мы их построим. А ваши спутники? – торговец всем на свете подозрительно нахмурился, вглядываясь в гостей.

– Разрешите представиться – я граф Г., а это мой приятель… добрый друг – Вольдемар Морозявкин! Прошу любить и жаловать.

– Граф? Что вы говорите? Я сразу догадался… вижу – непростая птица! Вы не похожи на других русских… Я мигом вижу аристократа, старину Иоганна не проведешь! Итак, вы – молодые господа, путешествуете по собственной надобности, отдохнуть и развеяться? Или… чем-нибудь торгуете? – Герр Иоганн небрежно взбил завитой парик.

Граф Г. уже хотел было гордо сказать что дворяне ничем торговать не желают, и не графское это дело, но Лесистратова его опередила.

– О, торговать всегда было моим любимым занятием, я с детства умею найти самый выгодный и симпатичный товар по дешевой цене!

– Это есть основа любой сдельки купи-продай! – шведский акцент в речи Сердерхольма становился особенно силен когда тот начинал волноваться. – Этому есть надо учиться от млядих ногтей! Вот что, господа. Я предлягаю вам… я имею честь сделать вам предложение. Будьте моими коммивояжерами! Вы станете путешествовать по всей Европе… о, что-то мне подсказывает, что путешествовать вам придется долго… И всюду станете представлять мою контору! За каждую заключенную сделку я заплачу вам целих два процента от ее стоимости!

– Пять процентов. Иначе сделка сорвется, ничего не выйдет – Лизонька умела быть настойчивой когда речь шла об экономии.

– Три! Я сегодня сказочно щедр… Три, и не просите, я не могу разориться. Ви не останетесь в накладе – мою контору знают и уважают повсюду, и в Швеции, и в Пруссии, я есть очень богат и известен! – говоря о торговых вопросах купец не мог не волноваться.

– Хорошо, три с половиной и по рукам!

– Отлично! Сейчас составим контракт и подпишем сделку… Эй, перо и бумагу! Но что это? Чернила кончились? Вот незадача! Фрекен, нам придется подняться наверх, на второй этаж… Там у меня жилые комнаты и где-то осталась склянка с чернилами… К счастью сегодня у нас никого нет, ни гостей, ни семейства…

Граф Г. и Морозявкин переглянулись еще раз, уже во второй раз на протяжении получаса, но и тут ничего не успели ни сказать ни сделать, как Лизонька уже упорхнула наверх с герром Сердерхольмом. Граф даже было привстал из глубокого конторского кресла, но приказчик все так же продолжал перегораживать проход, намекая всем своим видом, что дом – это частная собственность и передвигаться здесь можно только с дозволения хозяина. Граф Михайло утомленно упал в кресло и прикрыл глаза. Солнце зашло, было уже поздно, искать новый ночлег на постоялом дворе не хотелось. Он решил покориться обстоятельствам.

– Да, дорогой друг, нас опять обошли – вот уже второй раз подряд! – Морозявкин был бестактен как всегда, – А ты как вижу смирился?

– Ну а что делать? Иногда обстоятельства сильнее людей… и спать охота… – граф под вечер обыкновенно бывал настроен философически.

– Опять одному? А где же тот решительный характер, где же тот мой дружок, который был так настырен… ну то есть настойчив и в бою и в любви и добивался всего, чего только успевал пожелать?

– Ах, Вольдемар, оставь, нам уже не двадцать лет, в самом деле. А ты опять как студиоз…

– Ну ничего, мы еще свое возьмем – дай только мне помолодеть окончательно. Кстати интересно, где же этот черный негодяй? Скорее бы у него выцарапать назад и секретную тетрадку, и мою молодость… – Морозявкин огляделся, пытаясь поудобнее устроиться на коротеньком диванчике, куда никак не влезали ноги, но тут вошедший приказчик на шведском попросил их следовать в комнаты, устраиваться на ночлег. По русски он добавил лишь «айда за мной!»

Вольдемар и граф Михайло устроились вдвоем в просторной комнате на огромной по тем временам пышной кровати. Скинув ботфорты и раздевшись они заснули быстро, прямо как в давнишние юные годы. Граф спал крепко и поэтому не слышал эротической возни в соседних помещениях. Их вещи были внизу, кони в стойле, словом все шло своим путем. Морозявкин и подавно лишь коснувшись ухом мягкой пуховой подушки тут же захрапел.

Однако они не были бы так спокойны, если бы догадывались, что их враг, враг государства российского, а может и всего человеческого рода, Черный барон был не так уж далеко от них. Дело в том, что так как Финляндия находилась в то время под сильным шведским влиянием, так и местные, да и российские масоны были под влиянием масонства шведского. И как раз в это время барон, ловко вывезший загадочную тетрадь пророка Авеля из холодной и противной России, знакомил с ее содержанием братию «вольных каменщиков», проживавшую в Стокгольме.

На совещании в городской ратуше, где днем заседал магистрат, ночью собирались совершенно другие люди. И эти люди в обстановке строгой секретности, при свете загадочно мерцавших свечей, разбирали каракули Василия, сына Васильева. Их интересовало все – и сколько времени еще осталось править нынешнему королусу свейскому, и сколько осталось жить царю российскому Павлу, то есть любопытство не знало никаких границ. Они интересовались даже такими подробностями, которые и знать-то неприлично. Словом дело шло. Черный Барон между делом посмотрел в хрустальный шар, на котором отражались наши спящие герои, полюбовался храпящим Морозявкиным и ворчащим графом, послушал как тоненько присвистывает носом Лиза – впрочем, мы не совсем уверены, был ли слышен свист – и мрачно усмехнулся.

Наутро граф Г. и Вольдемар как водится проснулись, потянулись и отправились умываться и одеваться, а также и завтракать. Стол им накрыли, причем шведский, но чувствовалось что далее злоупотреблять гостеприимством хозяев было уже никак невозможно. К завтраку вышла и Лизонька, раскрасневшаяся и довольная. Она мило щебетала, наливая себе сливки из фарфорового кувшинчика в расписную чашку саксонского стекла и намазывая хлеб свежайшим чухонским маслом. К счастью сам хозяин дома на завтраке не присутствовал – объявили, что герр Сердерхольм еще не изволил проснуться. Однако граф хотя и вполне наелся, но несколько возревновал.

– А позвольте спросить вас, сударыня, где вы изволили ночевать этой ночью? – поинтересовался он у мамзель Лесистратовой, нахмуря свои аристократические брови.

– То есть как это где? – удивилась Лизонька, кокетливо пожав плечами и всем видом выражая недоумение, – Вместе с вами, под одной крышей… вы разве не помните?

– Нет, хоть и под одной крышей, но к сожалению не вместе с нами! Мы бы запомнили, не так ли, друг Вольдемар? – граф покосился на Морозявкина, жующего гигантский кус белого хлеба, намазанного маслом и украшенного сыром, ветчиной, кусками рыбы и даже фруктами, что было необычно по зимней поре. Кус имел загадочное заморское название «сандвич». Приятель был слишком занят, чтобы ответить, и только энергично покивал головой и замычал, чуть не подавившись.

– Ну полно вам смущать бедную скромную девушку! Вы мне пока не супруг, и не амант, и не смеете делать замечаний… Под одной крышей – значит вместе… я должна блюсти свою девичью честь до замужества, так велит господь и приличия, но согласитесь, мне же надо на что-то жить, а казенное жалованье совсем маленькое, взяток же я как вы, мужчины, брать не умею… Вот и приходится соглашаться на коммерческие предложения! Торговля – выгодное и вполне законное дело, для блага государства… и отдельных его граждан. Но вы так мило ревнуете, что обещаю – в следующий раз мы обязательно переночуем вместе!

На этой фразе чуть не подавился уже сам граф Г., а Морозявкин, наконец доевший свой сандвич, сказал восторженное «Виват!», аналог более позднего «вау!».

– Вы составите нам компанию, сударыня, для прогулки по городу? – поинтересовался граф Михайло почти учтивым голосом, радуясь возможности перевести тему.

– О нет, сударь, у меня утром тут кое-какие дела. Да к тому же нам уже пора ехать! – Лиза была непреклонна.

– Ехать? Конечно Хельсингфорс – всего лишь скучная деревня, и мне тут уже надоело, никакого сравнения с Питером, но откуда нам знать куда ехать? Где может быть этот негодяй, черный-как-там-его-имя? Куда нам спешить? – граф был в некоторой растерянности. Он вообще не привык к тому, чтобы женщины ему так настойчиво перечили.

– Вот как раз сейчас я и намереваюсь выяснить – куда. Я должна сделать один визит, а затем мы поскачем… надеюсь лошадей хорошо накормили? – Лизонька вышла из комнаты, легонько покачивая бедрами, чего ранее приятели почему-то за ней не замечали. Проводив ее взглядом, граф и Морозявкин поспешили добить весь шведский стол, как царь Петр Великий шведов в полтавской баталии.

А мамзель Лесистратова, время от времени оглядываясь, как лисица, которая ищет свой пышный хвост, тем временем отправилась прямиком в неприметный домик на окраине, где жил русский посланник в Хельсингфорсе. Там она сказала лакею, что желает видеть Его Превосходительство и вскоре действительно была представлена посланнику, которому сказала несколько как будто бы ничего не значащих фраз о погоде, после каковых он расплылся в улыбке как кот на настойку валерианы. Немедля выдав Лизоньке запечатанный длинный конверт, посланник проводил ее в маленькую комнатку наверху, с балконом. Лесистратова шпилькой, которую она ловко вынула из волос, вскрыла письмо, сломав сургучную литую печать, и прочла текст, написанный мелким бисерным почерком. Затем она достала из деревянного шкапчика письменные принадлежности и, наклонив набок голову с аккуратным пробором и слегка высунув от усердия язык, в свою очередь написала на клочке бумаги секретное донесение.

Перечитав написанное, она подошла к шкапчику еще раз и отворила нижнюю его часть, в которой неожиданно обнаружилась клетка с сидящим в ней белым почтовым голубем. Аккуратно достав птицу, которая почему-то даже не пыталась ее клюнуть и сидела смирно, Лизонька сунула сложенную записку в специальный кожаный кармашек, надежно закрепленный на лапке. Затем она отворила балконные двери и ловко выпустила голубя на свободу. Белый комок перьев, сияя на солнце крыльями, полетел в имперскую столицу.

– И привет передавайте его сиятельству, князю Куракину! Мы его помним, вечно бога молим… пускай и он нас не забывает! – сказал ей посланник на прощание, проводив до дверей и кланяясь.

Так что нас уже не может удивить дальнейшее развитие событий – когда граф Г. поинтересовался, куда же они теперь направятся, Лесистратова недрогнувшей рукой указала на Стокгольм.

– А почему же именно туда? Сорока на хвосте принесла?

– Нет, не угадали, вовсе не сорока… У нас более современные методы, мы же не в сказке живем, а в восемнадцатом веке! Мы используем в нашей работе прогресс и все самые последние достижения астрологии и зоологии, сиречь животнословия… Ой, я кажется уже это говорила, но все равно. Вы слышали про Карла Линнея?

– Кажется что-то нам говорили на лекциях, но каюсь, забыл. А кто это, натуралист?

– Он составил замечательную классификацию растений и животных, и вам должно быть стыдно, что вы его не помните, – Лизонька слегка покраснела от негодования.

– А ну да, я помню. Веселый старичок, и мудрый до ужаса однако, – Морозявкин присоединился к околонаучной дискуссии.

– Так может навестим его, если уж едем в Стекольну? – весело предложил граф.

– Вряд ли возможно – он уже два десятка лет как помер. Разве что на том свете свидимся! – объяснил другу Вольдемар.

– Это вполне возможно, учитывая опасность нашей extremal mission, – заметил граф Г. нравоучительно.

– Ах, если бы мы могли так же хорошо, как сэр Линней животных, классифицировать и людей, тогда наша работа была бы много проще! – Лизонька редко высказывалась столь откровенно, и Морозявкин немедленно прицепился к этому.

– Ну конечно, вот как ведут дела в тайной канцелярии – всех рассовать в коллекцию, прилепить ярлычок и пришпилить к стенке как насекомое булавкой, только шевелишь лапками, а сделать ничего не можешь… Вот так порядки!

– Ах, господин Вольдемар, вы же пока не были у нас, так что и помалкивайте от греха подальше! – Лесистратова нахмурила бровки.

– А почему в Швецию, почему? Шпионы донесли? – не унимался господин Вольдемар.

– У нас длинные руки и чуткие уши, и слава богу повсюду есть люди, готовые беззаветно и совсем незадорого служить Родине! – ответствовала Лесистратова в несколько патетическом тоне.

Их прогулка по Хельсингфорсу подходила к концу. Наши путники взгромоздились на коней и поскакали, как это обычно и бывало. Конечно путь был неблизок, и граф мысленно признавался себе, что он с большим удовольствием помчался бы в веселый Амстердам чем в чопорный и скучный Стокгольм. Тем не менее он утешил себя тем, что остроумному и находчивому достаточно молодому человеку найдется чем заняться в любом месте.

Глава 9, в которой наши путешественники сталкиваются с сами-не-знают-кем

Постоялые дворы сменяли один другой, холодное Балтийское море плескалось под коркой льда, так что путешествовать было весьма неуютно. Однако и самая длинная в мире дорога когда-либо подходит к завершению. И в конце концов кавалькада спешилась и остановила загнанных коней в городе, который по праву считался крупнейшим центром шведской культуры. Уже подходивший к окончанию XVIII век послужил прекрасной питательной средой для городской архитектуры. Начиная со Стокгольмского королевского дворца, и продолжая особняком Тессинов и другими зданиями в стиле барокко, можно было вволю налюбоваться каменной роскошью. Отец и сын Тессины помогли скандинавскому барокко стать легко узнаваемым, и компания путников также прониклась впечатлениями и ощущениями.

– Ах, граф, посмотрите, какая красота! – перст красотки Лесистратовой, несмотря на утомительную дорогу, грациозно спрыгнувшей с лошади, описал в воздухе полукруг и вперился в какой-то каменный особняк.

Граф Г. мог бы поморщиться, но не сделал этого – дело в том, что устав с дороги, он не имел сил даже спорить, и мечтал лишь о ночлеге. Впрочем, пустынная дорога так ему приелась, что можно было бы и поинтересоваться окрестными достопримечательностями, но разумеется только после полноценного обеда и сна. Приятели оккупировали мрачный ночлежный двор, произведя некоторое опустошение его запасов, и остались ночевать. Холодные звезды шведского неба перекрывались рваным плащом низких зимних облаков.

Утро застало наших героев врасплох своим неожиданно ярким солнечным светом. Граф Г. вытянулся в постели в полный рост и обнаружил, что ему что-то мешает. Слегка толкнув ногой препятствие, он услышал короткий стон. При ближайшем рассмотрении там обнаружился друг Вольдемар, свернувшийся калачиком как собака. Граф, мечтавший спросонья увидеть на этом месте мамзель Лесистратову или на худой конец какую-либо симпатичную горничную, разочарованно вздохнул.

– Как ты здесь очутился? – поинтересовался он у приятеля.

– Я? Случайно, волей случая. Ночью было так темно и я так устал… и вот…

– И вот?

– И холодно… просто невозможно согреться…

– В следующий раз поищи себе служанку, а не меня! – ответствовал граф Михайло несколько менторским тоном.

– Я бы предпочел Лизоньку! Но не смог ее найти… Кстати, где же она? – Морозявкин обеспокоенно закрутил носом, почему-то принюхиваясь.

– – Как? Ее опять нет? Исчезла? – граф мигом пришел в негодование.

– Не знаю… может она где-то рядом? – Вольдемар был настроен скорее философски. – Найдется, куда ей деться с корабля. Чую что она недалеко…

Тут его перебил высокий женский голос.

– Да, она недалеко. Она рядом!

После чего приятелей облили холодной водой из бадьи. Не ожидавшие такого зверства граф и Морозявкин, вымокшие с головы до ног, пытались укрыться под одеялом и кроватью от ледяных струй, но безуспешно. Лесистратова была беспощадна как Великая Инквизиторша.

– С утра! Водой! Зимой! Ледяной! Мерзавка! Негодяйка! За что? – завопили они на два голоса.

Однако Лесистратова не испугалась. Она была решительной девицей.

– Вставать пора! Подъем! У нас сегодня обширная программа, господа.

– Какая именно? – попробовал было поинтересоваться Морозявкин, в то время как граф решил молча подчиниться судьбе.

– А разве вы уже забыли, зачем мы сюда приехали? Хватит бездельничать. Сегодня мы будем штурмовать крепость, – сказала Лиза не терпящим возражений голосом.

Услышав это, граф почувствовал, что он как будто бы даже согрелся. Его бросило в жар, несмотря на лед колодезной воды на плечах. Морозявкин перестал дрожать, но зато начал скулить.

– Черт возьми… Да ведь нас ухлопают! Укокошат! Распнут! А велика ли эта крепость? Много ли бойниц, башен, ружей и часовых? Может лучше пойти в обход или сделать подкоп?

– Да, признаюсь, и мне любопытно – возможно нам надлежит напасть неожиданно? – нетерпеливо присоединился к расспросам граф.

– Вот-вот, или и вовсе перенести штурм… на завтра, или послезавтра… а лучше на неделю! Тогда будет и потеплее, и посуше… А? – Вольдемар взывал к жалости чиновницы Тайной экспедиции. Но это, разумеется, было бесполезно.

– Успокойтесь, господа! Вам повезло, что с вами есть я. А где я – там победа! – сказав это, Лизонька обернулась и вышла, плавно поводя бедрами.

Морозявкин переглянулся с графом, уже не в первый раз за время путешествия.

– Хотел бы я знать, как это у нее получится… – пробормотал граф.

– Поживем – увидим… – ответствовал приятель. – Я в ее прыти уже не сомневаюсь.

День приветствовал героев традиционным шведским завтраком, а после солнцем и относительным теплом – даже капель появилась. Морской ветерок холодил щеки и носы, но отважные сердца стучали в унисон. Крепость должна была быть взята – только вот какая? Они шли и шли, любуясь великолепными каменными домами, аккуратными мостовыми и тротуарами, и уже упомянутой барочной архитектурой, граф Г. подумал даже, что местами город пожалуй не уступит Санкт-Петербургу. Вообще неповторимое очарование европейских столиц уже тогда неотразимо действовало на российских путешественников.

Полюбовавшись Рыцарской церковью с ее удивительным ажурным шпилем, и пройдя через запутанный лабиринт узких улочек, наши герои очутились около задней стены какого-то большого дворца, трудноузнаваемого с этой стороны. Впрочем, учитывая, что они оказались в шведской столице впервые в жизни, возможно и парадный ход не помог бы им в опознавании заведения. Однако Лизоньку все это не смущало.

– Ну что встали? Вперед! – погоняла она Вольдемара и графа Михайлу.

– Вперед? Но куда? Тут вроде бы нет ни ходов, ни выходов… – друзья остановились около неприметной серой двери, надежно запертой.

Но к удивлению остальных Лиза подошла поближе и решительно, но осторожно дважды стукнула в нее висячим медным кольцом. В ответ послышался тихий шорох изнутри, затем дверь приоткрылась. Оттуда лишь махнула рука в черной перчатке, сделавшая им знак войти. Путники прошли в здание и стали спускаться вниз по узкой лестнице вслед за силуэтом в темной длинной хламиде, мимо каких-то дверей и комнат, залов и коридоров. Граф не без удивления заметил, что хотя на улице только что сияло яркое солнце, вокруг них сгущалась мгла и чадили масляные светильники. Впрочем, он отнес это к крайней древности сооружения, в котором не было видно окон. Каменная кладка становилась грубой, кое-где и отсыревшей. Но более всего было непонятно, когда же кончится это путешествие, и главное – чем оно кончится.

Нетерпеливый граф уже решил было поинтересоваться этим у Лизы, но тут их путь неожиданно завершился. Сиявшие на стенах канделябры немилосердно чадили, этот запах по-видимому был запахом тайн и заговоров. Морозявкин озирался по сторонам затравленно как собака на живодерне, и даже уверенному в себе графу Г. стало не по себе. Таинственный провожатый молча указал им на вход в большую полутемную комнату и оставил одних, не сказав ни слова на прощание. Только Лесистратова произнесла «мерси, Магнус» и без каких-либо разъяснений принялась обыскивать помещение, поднимая шкатулки, роясь в ящиках и вообще развив кипучую деятельность.

– Что мы ищем? – капризно осведомился граф Г., которому вся эта секретность уже начала порядком надоедать.

– Мы ищем… – Лизонька несколько замешкалась с ответом, усердно перебирая старые раритеты, среди которых попадались потемневшие от времени папирусы, какие-то странные небольшие картинки с изображениями удивительных зверей и надписями на незнакомом даже графу языке и прочие не менее интересные вещицы, – мы ищем… подсказку!

– Подсказку? Однако, даже трудно вообразить себе что это может быть… Какого же рода подсказку и для чего? – граф продолжал пребывать в недоумении.

– Да, да, что за подсказку? Я весь внимание! – присоединился к расспросам немного осмелевший Морозявкин.

– Нам надо знать, куда идти дальше, разве нет? Искать тетрадь! По нашим сведениям, ее прячут где-то рядом… Вообразите, господа – они устраивают ее групповые чтения! И конспектируют. Может быть даже поклоняются ей – в довершение хихикнула Лизонька.

– Кто это «они»?

– Черные масоны… это закрытый орден… и барон у них в предводителях. Они собираются в этом дворце по ночам, когда все уходят. Нам надо успеть до вечера, поэтому я и подняла вас с утра… Лежебоки! – Лесистратова никогда не упускала случая сделать замечание или прочесть нотацию.

– А откуда вам все это известно? И как вы вообще провели нас сюда? Кто этот таинственный Магнус? – любопытство графа не ослабевало, и даже напротив приобретало какой-то болезненный накал.

– О, у нас длинные руки и хорошие уши… А Магнус – это здешний дворцовый слуга, с которым я познакомилась вчера вечером в его любимой таверне. Он был очень мил со мной и мы подружились, – кратко пояснила ситуацию Лесистратова.

– Вы соблазнили этого несчастного? Боже мой, с кем мы связались, Вольдемар! Мы-то считали вас порядочной женщиной!

– Вот-вот, соблазняет всех, направо и налево, кроме нас с графом! – вознегодовал и Морозявкин.

– Соблазнять вас не имеет никакого смысла, господа! – ответила Лизонька несколько покривив душой. Она продолжала рыться в вещах. – А что касается моей порядочности, то решительно не вам о ней судить, кроме того несподручно служить отечеству в белых перчатках.

– В сущности, чем отличается порядочная женщина от непорядочной? Порядочная – это та что со всеми по порядку! – поддержал Лесистратову Морозявкин, который временами становился ужасным пошляком.

– Да… но нам нужно найти… что это? А, вот она! – с этими словами агентесса ловко выудила из-под какой-то перевернутой шкатулки, пылившейся в дальнем углу залы, неприметную бумажку, перетянутую ленточкой с толстой сургучной печатью. На печати были знаки, которые напоминали каббалистические узоры, во всяком случае так показалось приятелям в неверном свете свечи.

– Это подсказка? Что там написано?

– Это отдельное слово… Я нашла! И вы тоже должны найти по бумажке. Это бумажки Хранителей тайны. Если найдем три подсказки, поймем где находится тайная комната, где проводят все заседания и спрятана тетрадь… и дело в шляпе! – Лизонька была оптимистично настроена.

– Так что же мы стоим? За дело!

Граф и Морозявкин наконец-то сообразили, что от них требуется и взялись за дело с удвоенной энергией. Они, пытаясь найти тайник, рылись в зале как псы на помойке, и не прошло и получаса, как обнаружили свои бумажки, припрятанные странными хозяевами подземелий в самых неожиданных местах. Одна была привешена сзади медного подноса, другая нашла себе место в глазнице человеческого черепа, валявшегося в пыли. Раскрыв все три писульки, Лиза прочитала три слова, из которых надлежало составить решение. По-немецки там было написано «вера», «братство», «прямота». Лиза минуты две морщила лоб, а потом провозгласила:

– Господа, нам нужно искать здесь! Становитесь по углам!

– По каким углам? – Граф Г. не любил странных шуток, особенно когда ему казалось что смеются над ним.

– А вон по каким! – Лесистратова ткнула в один из углов, где как нарочно притаился на полу циркуль, и отправила туда Вольдемара. Графу достался угол с валявшимся там наугольником, а сама Лиза выбрала тот укромный уголок, где в стенной нише уже много лет пылилась заросшая паутиной Библия. Граф пошел на этот таинственный эксперимент с большой неохотой, не ожидая от него ничего интересного, даже обычно любопытный Морозявкин как-то нехотя побрел к циркулю и стал подле него на неприметную плитку в полу, глядя на инструмент как на змею в траве.

И только Лесистратова казалось была полна энтузиазма, заняв свое место последней. Граф Г. уже готовился было отпустить какую-то остроту, из числа придворных шуточек, что вечно вертелись у него на языке, как вдруг послышался жуткий скрип и мерзкий скрежет. Ему почудилось что пол зашевелился у него под ногами, и это было правдой – плита пошла вниз, так что он даже потерял на секунду свое графское равновесие, но тут же обрел его снова. Огромный провал открылся в четвертом, дальнем углу залы, и путешественники как по команде ринулись туда. Морозявкину даже почудилось, что заиграла музыка и посыпались монеты – у него было большое чутье на материальные ценности.

Лиза шурша юбкой мчалась вниз по открывшимся ступенькам. Граф и Морозявкин поспевали за ней так прытко, как только могли. Наконец они вбежали в тусклый подземный зал, который по-видимому служил сектантам для их темных, во всех отношениях, собраний. Лесистратова бегло огляделась и с ходу направилась к длинному столу, на котором по ее расчетам и должна была лежать та самая тетрадь конспектов пророка Авеля, что они вот уже много дней выслеживали. Ее руки уже потянулись к стоявшему в дальнем конце заветному ларцу, где она обязана была оказаться.

Но тут, как в плохом романе, из тех что писались в огромных количествах в просвещенных европах, вокруг запахло серой и воздух был распилен надвое странным грассирующим голосом:

– Велл, велл, велл! Кого мы здесь видим! Сам граф Г. со товарищи!

– Кто здесь? Граф Г. стал озираться по сторонам, крутя головой по углам залы. Но его обычно зоркие глаза не видели никого.

– Я везде – и нигде! Я в воздухе, в воде, вокруг вас! – продолжал издеваться голос, говоря с явным акцентом.

– Я догадался – это ловушка! Покажись, негодяй! – граф стал страшен в гневе. На всякий случай он выхватил шпагу, прорезавшую пространство подобно молнии. Однако рубить и колоть было все еще некого.

– Даже и не ищите… отмахали сюда сотни верст из самого Петербурга… подкуп, соблазнение, шпионаж… наградой вам за это, мои голубки, будет скорая смерть! Уже сейчас…

Морозявкин в неистовстве заметался по зале, ловя руками воздух. Но Лиза вдруг выхватила из глубин платья какую-то табакерку и начала сыпать вокруг себя то ли перец, то ли какую-то волшебную пыль. Тучи пыли летали по воздуху и неожиданно наши путешественники услышали чихание и сдавленную ругань. Только тут они заметили ряд отдушин под потолком, из которых доносился голос, а также задувал легкий ветерок. Морозявкину даже показалось, что оттуда начал валить удушливый газ, и завоняло падалью.

Необыкновенно легко граф подбежал к стене. Ловко как кошка он взобрался повыше, правда не без помощи подставившего плечи Морозявкина, и ткнул шпагой в одну из щелей. Раздался чудовищный вопль, от которого кровь заледенела в жилах, за стеной что-то шмякнулось, и удушающий газ неожиданно прекратил сочиться.

– Бежим! Скорее! – Лиза замахала руками, утягивая путников за собой. Герои организованно отступили тем же путем что и пришли, не обращая внимания на стоны, доносившиеся издалека, в которых можно было разобрать что-то вроде «Доннерветтер» и «Мой любимый глаз!» Усиленный марш вверх по длиннющей винтовой лестнице, быстрый бег по мрачным коридорам – и вот они уже оказались около стены того самого дворца, где и начиналась их тайная экспедиция.

Они долго стояли так, не в силах опомниться. Морозявкин цеплялся за стену, Лиза опустилась на колени, графа Г. шатало от усталости. Наконец граф заговорил:

– Подстава! Нас подставили… ваш Магнус – это просто ловушка!

– Да, происки Черного барона! – поддержал Вольдемар приятеля.

– Негодяй! Так чего стоит ваша агентура, мадемуазель? Мы чуть было не остались там, в этом склепе навсегда, отравленные его испарениями! – и горе-искатели направились прочь от места своего позора.

Лесистратова выглядела крайне смущенной и разочарованной. Она даже шаталась на ходу, и графу пришлось ее подхватить, причем она буквально повисла на нем, обвившись вокруг его статного тела подобно гибкой лиане.

– Ах, мне дурно… я сейчас упаду!

– Нам надо возвращаться в гостиницу! Там наши вещи, там мы отдохнем… Да и перекусить не помешает… – заботливо предложил Морозявкин.

– А это не опасно? – граф Михайло забеспокоился. – Как бы не нарваться там на засаду – небось нас уже ждут.

– Нет, нет, господа… Барон не станет нападать на нас в обычных местах, он предпочитает дворцы или святилища. Ему нужно торжественное, ритуальное убийство… убивать в кабаке – фи, это не для него, – Лесистратова была немало наслышана о привычках их коварного неприятеля.

– Ну что ж… поверим вам и на этот раз! – усмехнулся сумрачно граф Г., и троица, изрядно потрепанная, потащилась на исходные позиции.

Глава 10, походно-любовная

В гостинице приятели переоделись, омыли свои члены от городской пыли, которой кстати сказать было весьма немного, благодаря до блеска начищенным улицам, гордости магистрата. Количество блюд традиционной шведской кухни, которое они в себя впихнули, могло бы удивить даже Гаргантюа с Пантагрюэлем, хотя Морозявкину все же показалось что соленой сельди с перцем и винным уксусом был явный перебор. Откушав запеченного лосося и мясных тефтелей, Вольдемар принялся философствовать:

– Ну в самом деле, дался нам этот чер… ну тот, кого нам и назвать-то нельзя, прости господи. Он же нас чуть не уморил, язви его душу, бес проклятый! Уместно ли мне, старому ветерану, гоняться за ним как мальчишке?

– Так вы что же, месье Вольдемар, хотите чтобы мы все бросили и забыли свой долг пред Отечеством? – гневно вопрошала Лиза, но ее никто не слушал. Морозявкин увлеченно продолжал свои пораженческие речи:

– С другой стороны рассудите здраво – нас здесь сытно кормят и сладко поят… Я вовсе не предлагаю собирать пожитки и в Питер ворочаться… Но давайте более не будем пытаться приблизиться к этому черному мерзавцу на близкую дистанцию!

– Ты предлагаешь… – начал было граф.

– Да, именно! Деятельность наша будет кипуча и красива, как деревни графа Потемкина-Таврического… Мы напишем прекрасный отчет для его Сиятельства князя! Ну а тетрадка – и черт бы с ней, не все в божьей воле.

– Черт и так с ней, господа! И наша задача и прямая обязанность – вырвать ее их чертовых лап! – горячо парировала Лиза.

Морозявкин, как раз вылизавший до дна тарелку супа из лосося, носившего тут название «Laxsoppa», присвистнул и отвернулся к стене. Граф нахмурился, очевидно думая, как же действовать дальше.

– Сами же видите – тут измена, – пробормотал он. Этот Магнус был нам подослан. Кто-то знает о нашем походе, и знает все. А кто это мог знать? А, сударыня?

– Не знаю… – Лизонька помрачнела. – вряд ли кто-то из наших людей в Чухони или Стекольне проболтался… Но конечно все мы не без греха, ведь это пошло еще от Адама и Евы!

– Я чую, что измена где-то наверху… Всюду воровство! А как барон вообще узнал о писульке? Как пронюхал? Как разведал? Кто донес – вот в чем вопрос…

На это ни Вольдемар, ни Лиза ничего не ответили, да и ответить видимо не могли. В окна задувал вечерний ветерок, однако уют гостиницы помогал забыть о неприятностях. Делать было нечего – следовало устраиваться на ночлег. Холод бил в слюдяные заиндевевшие стекла, навевая сладкие сны. Граф спал в своей комнате таким сладким сном, что и просыпаться не хотелось, от души надеясь, что ему удастся отдохнуть перед новым днем, как всегда полным подвигов и приключений. Ему правда было нелегко засыпать на кровати без привычного балдахина, как в имении, однако он надеялся привыкнуть со временем. Закрыв глаза, он отдался в объятия Морфея за неимением других.

Однако его мечтам, как это пишут в пьесах, не суждено было сбыться. Ночью графские дремы были перебиты каким-то странным криком, похожим скорее на визг. Сначала граф Г. машинально подтянул одеяло повыше, стараясь закрыть уши, но это не помогло. Визг как назойливая муха все время лез ему в голову, стремясь там навеки поселиться. Широким жестом откинув одеяло, граф сунул ноги в свои походные графские тапочки и кутаясь в плед побрел в коридор.

Там он увидел весьма соблазнительную картину – дверь в комнату, где почивала Лиза, была открыта, а сама она стояла на кровати, визжала и пытаясь одеялом закрыться от Морозявкина, который как слепой протягивал к ней руки. Как ни слипались глаза графа спросонья, он все же заметил, что Лизонька в ночной сорочке была необычайно хороша, ее соблазнительные выпуклости могли пробудить любого. С трудом оторвавшись от созерцания, граф Г. помотал головой, дабы проснуться окончательно, и положив руку на плечо Морозявкина, грозно вопросил:

– Что ты здесь делаешь, негодяй? Проснись немедля!

– А? Что? Я сплю? Где я? – забормотал друг Вольдемар, как бы ничего не помня. – Я… здесь, в чужой спальне? Но позвольте, что я тут делаю?

– Он меня домогался и хотел снасильничать! Граф Михайло, я требую вашей защиты… и умоляю о ней! – Лизонька трогательно побледнела. Граф Г. нахмурил чело.

– Так ты и вправду ничего не помнишь?

– Ничего! Наверное это лунатизм, и я сомнабула! – ответствовал Морозявкин, нимало не покраснев при этом.

– Все он врет! Помнит! Нет, граф, не оставляйте меня с ним… Умоляю!

Пинками прогнав Морозявкина в его спальню, граф хотел уж было воротиться в свою очередь в собственную опочивальню и с грехом пополам скоротать беспокойную ночь после еще более беспокойного дня. Но Лесистратова вцепилась в него как голодная пиранья в свежий труп моряка. Она все время бормотала что боится, и пожелала ночевать не иначе как в графской комнате. Граф так устал и ослаб после приключений прошедшего вечера, что не мог ей в этом отказать. Он залез под одеяло, от души надеясь, что Лесистратова прикорнет где-нибудь в комнате на дубовом кресле или может быть прямо на полу, так как несмотря на всю свою галантность сам ночевать там не собирался, памятуя о своих дворянских правах.

Однако буквально через пять минут он сунув руку под одеяло и обнаружил там обнаженное женское тело. Удивленный граф вопросил:

– Сударыня, вы ли это? И почему вы раздеты?

– Ах, сударь, я всегда сплю голой! С двенадцати лет… и там так холодно, на этом полу… ужасно задувает…

– Но это немыслимо, вы меня соблазняете! А должен вам сказать, что мне ужасно трудно будет удержаться.

– А разве вы не хотите соблазниться, граф Михайло? Я вам так неприятна? – говоря это, Лизонька обвила графа своей дланью. Мысленно граф Г. застонал, а вслух произнес:

– Ах, мадемуазель, вы прекрасны и соблазнительны как Венера – но я должен открыть вам всю правду… Я безумно люблю одну женщину, баронессу… имени которой я не могу вам открыть, и сохраняю ей верность уже много лет… Да, я могу развлечься со служанками, это требует мое естество, но я не могу изменять ей с порядочной женщиной! – произнеся это, граф Михайло возвел глаза к небу, призывая мысленно господа оценить эту жертву.

– Какую это женщину? Эту нарумяненную дуру-блондинку, баронессу Надеждину? Да ведь она изменяет своему мужу направо и налево – это всем известно, а на вас даже не смотрит! И разве ваше мужское естество не требует меня? – говоря это, Лесистратова перекинула через графское тело свою длинную ногу. Граф застонал на этот раз уже наяву, закусил зубами подушку и притворился спящим.

На следующее утро Морозявкин и граф завтракали в грустном одиночестве. Мамзель Лесистратова, грозно поглядев на обоих, сказала только «До свиданья, мальчики» и ушла по своим неотложным шпионским делам. Чувствуя, что скоро им опять собираться в поход, граф отправил Морозявкина паковать вещи. Когда походный сундук был уложен, а трактирщику уплачено, герои остались ожидать в гостевой зале, и от скуки граф Михайло предложил Морозявкину поиграть в «города».

– В города… что-то не припомню такой игры, хоть знаю их немало! Откуда она взялась? – подозрительно спросил несостоявшийся насильник и вечный Казанова.

– О, это простая придворная игра. В нее играют во всех салонах. Не все же время играть в карты… Я тебя сейчас научу. Играющему нужно только назвать какой-нибудь город, а потом его партнер называет следующий, начинающийся на последнюю букву названного… скажем «Москва» – «Астрахань»… понятно ли? – пояснил граф любезно.

– Да чего уж тут не понять… называй!

– Ну скажем… Санкт-Петербург! – сделал первый ход граф Г.

– Лаппеенранта! – ответствовал друг Вольдемар, нисколько не смущаясь.

– Позволь, отчего же Лаппеенранта, ведь город должен быть на «Г», а не на «Л»? – удивился граф.

– Да потому, дружок, что мы там побывали как раз после северной Пальмиры!

– Но в таком случае… Хельсингфорс! – ответствовал граф, которому временами начинала надоедать фамильярность старого приятеля, не желающего замечать разницу в их положении в обществе.

– Стекольна, столица стеклянного царства! Или же Стокгольм, как шведы сами его называют, – заявил Морозявкин.

– А мелкие селения, что мы проезжали по пути сюда, ты решил на всякий случай не замечать? – полюбопытствовал граф.

– А что мне в них? Всякую мелочь я привык не замечать, – ответствовал Вольдемар.

– Ну ты братец и привереда!

– У тебя учусь, – заметил Морозявкин. – Так какой же будет следующий город? Кто нам его назовет? – прищурился он с любопытством.

– Амстердам! – раздался молодой женский голос.

Граф и Морозявкин с удивлением увидели Лизоньку. Она как раз воротилась из города, на ней была новая амазонка, а под мышкой баул дорогой кожи, в котором, как показалось приятелям, позвякивали звонкие золотые монеты. От ее утренней мрачности не осталось и следа, напротив, она была весела как птичка.

– Сударыня, вы вернулись? Но позвольте полюбопытствовать, что в вашем бауле?

– Да, да, и мне интересно! – встрял Вольдемар.

– Мое приданое, – ответствовала Лесистратова, не вдаваясь в подробности.

– Но откуда…

– Да, да! Откуда? Может это именно вы доносите черному б… этой черной б… на нас? Ведь в тайной канцелярии столько не платят, даже погонные не выдают, – Морозявкин, не получив от Лесистратовой взаимности, стал подозревать ее во всех смертных грехах.

– Побойтесь Бога, граф! Вам, месье Вольдемар я этого уже не предлагаю – для вас нет ничего святого, как я погляжу. Это мои комиссионные… Ведь я представляю повсюду герра Сердерхольма и его контору. И сегодня мне удалось провернуть одну весьма удачную сделку.

Граф казалось удовлетворился таким ответом. Морозявкин же не преминул спросить:

– А почему в Амстердам?

– По кочану! – Лесистратова была самоуверенна до крайности. – У вас есть другие предложения? Голландия – чудесная страна. Там знаменитая Вест-Индская кумпания – сколько возможностей для торговли! И есть сведения, что наш свиток откровений уже там… Тамошняя ложа находится под влиянием шведской, и тетрадь уже переправили туда в виде благотворительной помощи… Когда мы ломились за ней в королевский дворец, там уже ничего не было, клетка была пуста.

– Да уж, и дверца чуть было не захлопнулась! – подытожил граф Г, надевая свою походную шляпу с плюмажем. – Ну что ж, в Амстердам, так в Амстердам! – вещи собраны, все готовы – вперед, за приключениями!

Глава 11. По дорогам Амстердама

Амстердам, столица Батавской республики, будущего Нидерландского королевства, уже тогда считался знаменитым торговым городом, европейским центром во всех смыслах этого слова. Город необычайной красоты, расположившийся на превосходно спланированных каналах, он поражал путников даже в холодное зимнее время. Многомачтовые суда в местном порту, гордо несущие свои белоснежные паруса, сразу покорили сердце графа, всегда ощущавшего, что в душе он моряк и даже быть может морской волк. Всякий раз когда он видел такое великолепие, ему хотелось уплыть на необитаемый остров, и остаться там подобно Робинзону Даниэля Дефо, герою романа, написанного еще в начале уже уходящего XVIII века. Для исполнения плана не хватало самой малости – наличия и доступности симпатичной Пятницы.

– Господа, у нас обширная программа! – с привычным уже в этой компании апломбом заявила Лизонька, которая как всегда знала все лучше всех, и уже составила план действий. – Нам следует посмотреть Городскую ратушу на площади Дам. Говорят, что такого чуда нет нигде в мире. Она уже полтора века как построена, а мы в ней еще ни разу не бывали! Мы также просто обязаны взглянуть на башню Монтелбансторен и узнать, почему ее кличут «Глупым Якобом»… Можем еще, пожалуй, навестить Церковь Вестеркерк и поклониться праху великого живописца Рембрандта.

– Это того, что рисовал обнаженную натуру? Мастер с большой буквы, я имел честь лицезреть некоторые его картины… – Морозявкину прискучил Лизаветин отроческий монолог и он решил взять бразды беседы в свои мускулистые руки. – Кстати, о натуре – тут есть, как я слышал квартал, украшенный красными фонарями, где этой натуры полным-полно и по вполне доступным ценам… – на этих словах Морозявкин картинно понизил голос и обернулся к графу, ища его поддержки.

Однако Лиза не собиралась так просто сдавать позиции.

– Ну конечно! Вы пойдете к продажным женщинам, сударь, и вас потом за уши будет не вытащить оттуда! А затем вы со стыда укуритесь дурман-травой в местных кофейнях, и закончится все дело необходимостью посещения доктора как для головы, так и ниже! Шедевры же зодчества и живописи останутся лишены вашего внимания?

– А что, тут и травку можно раздобыть? – оживился Морозявкин, которого Лиза сочла более умудренным, чем он оказался на самом деле. – Мне начинает нравиться этот городок, право слово!

– И что же, никто из вас не собирается думать о деле? – вопросил граф Г. в некотором недоумении. – Мы ведь приехали сюда не развлекаться, как я разумею.

– Или что-то успело измениться, пока я изволил почивать? – последняя фраза прозвучала уже несколько угрожающе.

– Это я уже обдумала! – поспешила оправдаться Лизонька. – Мы будем все разумно сочетать – и экскурсы, и коммерцию, и поиски. Где искусство – там и коммерция, где коммерция – там тайна, и мы несомненно найдем то что ищем!

– Вы это уже говорили, мадемуазель, на наших предыдущих остановках, – холодно заметил граф, – но пока что несмотря на все наши усилия удача от нас ускользает…

– Это капризная птица счастья! Но мы ее обязательно приручим, господа! – этим патетичным заявлением Лесистратова завершила становившийся уже несносным разговор и пошла в свою гостиничную комнату собираться и прихорашиваться.

День начался с посещения вышеупоминавшейся площади Дам. По пути Морозявкин попытался было шутить про дам, не дам и дам, но не вам, но его никто не слушал. Путники с нескрываемым удовольствием любовались окрестными видами будущей столицы разврата и курительных наслаждений.

Всякий гость города мечтал полюбоваться на обширные пространства площади Дам, равно как и на расположенную поблизости городскую ратушу, будущий Королевский дворец, чья архитектура навевала воспоминая о классицизме, подобном Римскому, а венчавшая ее круглая башня придавала всему сооружению гармоничный вид. Ранее чиновников содержали гораздо скромнее, но тут для них уже и вправду стали сооружать целые дворцы. Государственные мужи становились новым классом. Наши путники невольно загляделись на это могучее сооружение.

– О, мой бог! – воскликнул граф Г. несколько на немецкий манер.

– Какая красота! – поспешила присоединиться к восторгам и Лизонька.

– Фантасмагория! – резюмировал Морозявкин.

Выразивши таким образом волновавшие их душу чувства, путешественники принялись осматривать то, что судьба казалось сама бросала им под ноги. Выяснилось, что дабы дворец стоял крепко, пришлось вывезти из Скандинавии тысячи дубовых стволов, из которых затем понаделали свай, ибо грунты в сих местах были непрочные. Собственно весь город строился на еловых сваях, причем вначале дома ставились лишь деревянные, и только с XVI века здесь появились первые каменные строения.

Вдоволь налюбовавшись, компания решила прогуляться вдоль многочисленных городских каналов, через которые там и сям были переброшены ажурные мостики. На удивление многочисленные деревья по берегам радовали глаз.

– Да, недаром сей город назван «Северной Венецией»! – граф Г. подытожил свои впечатления.

– Ну да, а еще его называют «городом на селедочных костях»! – друг Вольдемар всегда был склонен видеть дурную сторону во всем, если конечно речь не шла о кабаке или борделе.

– А вообще-то на местном нидерландском наречии название сей столицы произносится просто как дамба на реке Амстел. Говорят что Бог создал море, а голландцы – берег. Вообразите, господа – каналы здесь выстроены полукругом, и сей план застройки именуют полулунным! Какая прелесть, не правда ли? – Лизонька оглядела своих спутников, ожидая их восторженного согласия.

Однако она его не дождалась, ибо как раз в это время Морозявкин, во время прогулки поминутно подбегавший к берегам канала, черт знает каким макаром умудрился свалиться в воду, а граф, не медля ни минуты, бросился ему на помощь, и провозившись несколько времени в ледяной воде оба вымокли до нитки. Немногочисленные прохожие взирали на это с изумлением. Выбравшись, Морозявкин объявил что очень устал и потребовал сделать привал в каком-нибудь местном трактире, дабы обсушиться у огня.

Счастлив тот путник, который может позволить себе заказывать все, что только приглянется, не жалея о потраченных средствах, и наши путешественники как раз относились к таковым. Граф был богат, царская казна щедра, а Морозявкин по обыкновению старался как ласковый теленок сосать всех маток, до которых только мог дотянуться.

Так что компания попробовала на вкус и зайца в горшке, в красном вине, приготовленного с мелким луком и именуемого «хазепепер», и также поджаренного с патокой угря со сложным именем «гебакен палинг мет строп», причем Вольдемар вкушал как мясные, так и рыбные блюда, наслаждаясь разнообразием. Конечно не обойден был вниманием и знаменитый голландский сыр, который подавали и как горячее. Вдоволь напившись сладкого вина, Морозявкин объявил что вполне удовлетворен, и готов теперь во всеоружии продолжить путешествие.

Выбравшись из трактира, где графу пришлось расплатиться горкой местных гульденов, путники решили наконец отыскать ту самую знаменитую церковь Westerkerk, то есть Западную церковь, в которой был погребен достопамятный сэр Рембрандт. Лизонька проявила необычайную настойчивость, дабы загнать туда своих спутников.

– А зачем нам так уж стремиться в церковь, мадемуазель? Уж не собираетесь ли вы под венец? – шутливо спросил ее граф Г.

– У нас там имеется одно дельце, мой господин! – Лизонька присела в книксене, но более ничего не сказала.

Граф пожал своими аристократическими плечами, и они побрели вдоль берега реки Амстел. Морозявкина, еще не пришедшего в себя от изрядной порции голландского вина, восхищало совершенно все вокруг.

– Эй, посмотрите – дома-то здесь как Пизанские башни – все внаклон! – пояснил он компании положение дел.

Граф поначалу отнес было эту реплику на счет веселия друга Вольдемара, навеянного, как это принято на всей бескрайней Руси, питием, но приглядевшись понял что тот прав. Стоявшие столетиями здания сильно покосились, и этот факт был отражен на многочисленных полотнах знаменитых голландских мастеров. Граф отметил также, что дома с острыми крышами очень уж узки, и стоят приткнутыми друг к дружке, будто бы поддерживая один другого.

– Прелестные домики, особенно их черепичные крыши! – Лизонька была сентиментальна как никогда. – Ах, как хорошо было бы свить здесь гнездо и жить, поживать… особенно с очаровательным и внимательным кавалером!

При этих словах мадемуазель Лесистратова бросила на графа Г. особенно томный взгляд. Он сделал вид, что решительно ничего не заметил, но тему решил поддержать.

– Почему же тут повсюду окна прикрыты шторами? Жители боятся соседей или же любят уединение? – полюбопытствовал граф.

– О, это называется «гезеллинг», это старая грустная легенда, – пояснила ему эрудированная сыщица.

– Поведайте нам ее! – немедленно попросили граф с Морозявкиным наперебой.

– Ах, извольте. Еще в начале нынешнего столетия испанский герцог Альба, этот тиран, запретил бедным голландцам вешать на окна шторы, дабы испанцы могли видеть все, что замышляется внутри помещений. Но к счастью эти времена прошли, и теперь сей термин означает уют и покой… Ну и конечно заботу о своем окне, тем паче что на каждом этаже их немного. Ву компрене?

– О, мерси, мадам! – спутники агентессы были вполне удовлетворены.

Так за разговорами они плутая по городу зигзагами наконец вышли к Западной Церкви. Ее высокие окна радовали глаз. Граф, не медля ни минуты, перекрестился трижды, истово и размашисто, нимало не заботясь о том, как крестятся жители страны, в которой довелось пребывать, слева направо или же справа налево, двумя перстами или тремя. В храме тем временем шло богослужение, в чем они и убедились зайдя внутрь. Не особенно разбираясь в местных церковных песнопениях, приятели встали несколько поотдаль от остальных прихожан, созерцая внутреннее убранство молельного дома.

– Ах как чудесно и возвышенно звучит орган! – вы чувствуете, граф? – воскликнула Лесистратова.

– О, органная музыка – это моя любовь, и я готов слушать ее вечно, однако пристало ли православной девице столь долго пребывать здесь, в протестантской обители? – вопросил граф Г., которому все это признаться уже начало надоедать.

– Ну что вы, граф, сюда ходит только самая избранная публика с Больших каналов, это вполне респектабельное общество! Орган бесподобен, и какой огромный… А как поют церковные колокола… Длинный Ян, на местном наречии Lange Jan – это самая высокая колокольня в городе. А на ее вершине – императорская корона!

– Зато внутри чистенько, но бедненько! – встрял в богословскую беседу Морозявкин.

– Так принято, в интерьере ничего лишнего… а снаружи – готика. Но пойдемте, господа, нам же надо спрятаться!

С этими словами Лесистратова увлекла своих удивленных спутников за колонны. Там они схоронились за каким-то пилястром, и сидели тихо как мыши до самого закрытия богоугодного заведения. Луна светила сквозь стрельчатые окна, ее неверный свет метался по всему пространству церковного помещения. Дождавшись вечернего часа, Лиза выскользнула из укрытия, и начала с тщанием обыскивать и обнюхивать все пространство.

– А что же нам понадобилось в сих чертогах? – графу давно уже надоело выполнять работу Тайной экспедиции, тем более что это пока что не приносило никаких плодов.

– То же что и обычно, граф Михайло – но на этот раз мы ищем могилу Рембрандта! – ответствовала Лиза кратко, не обращая внимания на Морозявкина, присвистнувшего от удивления.

– Бог мой! Так вот почему вы ей интересовались, сударыня! Но что нам в той могиле, и стоит ли молодой девушке транжирить лучший цвет своей жизни, копаясь в смрадных склепах? – вопросил граф, удержавшись от того чтобы не присвистнуть по примеру приятеля, чего ему сказать по правде весьма хотелось.

– У меня была весточка… зело любопытная… что какие-то шутники оставили нашу тетрадку там…

– Шутники? Видимо и взаправду… Кто и что тут будет искать? Нет, нет, все это чушь и бред, игра больного воображения. И причем здесь бедняга Рембрандт, мы даже не знаем в каком углу упокоились его кости. Да и здесь ли они вообще? – граф был решительно недоволен таким странным времяпрепровождением. Он предпочел бы провести вечер и ночь гораздо веселее.

– Но если мы не найдем могилу сейчас, ее уже не найдут никогда! Говорят, его отравили свинцом, что был в красках, кстати тут же захоронена и последняя любовь маэстро – Хендрикье Стоффелс и их сын, – отвечала ему начитанная Лесистратова, и тут она была пожалуй даже чересчур права – склеп великого живописца окончательно потеряли и не смогли обнаружить даже много веков спустя.

– А я думал, что он был добропорядочным христианином, и похоронен вместе с женой… – пробормотал граф Михайло.

– Ах, нет, его супруга погребена в Старой церкви, Oude Kerk, а сам он умер в нищете…

Тем временем отколовшийся от группы Морозявкин рыскал туда-сюда, никем не останавливаемый, и вдруг под сводами Вестеркерка раздался его сдавленный стон.

– Нашел, нашел! – вскрикивал он, приплясывая в неверном свете луны как одержимой пляской святого Витта.

– Что ты там нашел? Какую-нибудь гадость? – пожал плечами граф Г.

– Где, где? Дай сюда! – Лесистратова быстро прошмыгнула к находчивому Вольдемару и отобрала у него небольшой сверток.

Но к величайшему огорчению гробокопателей спрятанная над одним из склепов посылка содержала вовсе не искомую тетрадь предсказаний, и не серебряные гульдены, на что в тайне надеялся Морозявкин. Там была лишь записка, с надписью на голландском наречии – «Трактир «У обезьянок», завтра, полдень». Подпись также была краткой – «Ваши друзья».

– Наверняка это очередная ловушка! – мрачно заметил граф, как только не слишком святая троица выбралась из церковных стен. – Не думаю, что есть смысл навещать это злачное место.

– А я наоборот уверен, что туда следует зайти! – возразил друг Вольдемар. – Хоть повеселимся…

– Да, пожалуй! – поддержала его и Лиза. – Сейчас – на ночлег, а завтра – в таверну! Это наш долг.

Знаменитая таверна «In ‘T Aepjen» – «У обезьянок» – была достопримечательностью столицы Нидерландов уже в те далекие годы. Она располагалась рядом с кварталом Красных фонарей, и Морозявкин проходя мимо только облизнулся на силуэты полуобнаженных красоток в его окнах, но сделать ничего не успел, так как крепкая рука графа втащила его внутрь. Внутри их поджидало огромное количество всевозможной выпивки в пузатых бочонках, включавших разумеется и знаменитое голландское пиво, разливаемое старым бородатым трактирщиком, похожим на пирата, вопреки белоснежной рубашке голландского полотна.

Собственно говоря, он и был пиратом, и даже хвастался, напившись можжевеловой водки, что нападал в свое время на испанскую флотилию и отобрал у алчных испанцев награбленные ими в землях американских индейцев бесценные сокровища. Впрочем в это мало кто верил, так как описанное событие, реальное нападение капитана Пита Хейна на испанский Серебряный флот произошло в 1628 году, и никакой пират не смог бы дожить до столь почтенного возраста.

Старинная мебель, древние интерьеры коричневых оттенков, атмосфера заведения, находящегося в здании постройки XV века, располагала к дегустации местных напитков. Пробуя то пшеничное, то темное и тягучее пиво, Морозявкин постепенно впал в то состояние, когда цель визита в питейное заведение полностью определяется погоней за количеством выпивки. Он так и не услышал ту поучительную историю, которую Лесистратова вполголоса пересказывала графу и где фигурировали многочисленные обезъянки. Название таверны пошло от тех обезьян и прочих экзотических животных, которыми подвыпившие матросы пытались расплатиться за выпивку, не имея других средств. Колониальная экзотика шла на-ура, гравюры с изображением веселых зверьков украшали стены таверны, а удивлению Морозявкина, который увидел у себя на плече лохматую черную лапу, не было предела.

– Чур меня, чур! Черти! – завопил он пронзительным голосом, порываясь встать со стула и спрятаться за стойкой. К счастью граф быстро поймал его и в двух словах объяснил положение дел.

– Обезъян, значит? А я думал, черт хвостатый… и как ведь похожа, нехристь окаянная! – возмущался Вольдемар, отпаиваясь шипучим бельгийским пивом. На всякий случай он перепрятал кошель поглубже и мелко крестился свободной левой рукой.

– Да все пустяки, – успокаивали его граф Г. и Лесистратова. – Однако где же эти наши «друзья»? Уж полночь близится, а сих друзей все нет!

В это время в трактир вошла странная парочка. Больше всего она напоминала аббата, похожего на шута, и шута, солидного как аббат. Длинные одежды немолодого святого отца выглядели не слишком уместными в столь веселом месте, зато ухмылки пестро одетого шута, еще крепкого человека средних лет, пытавшегося нести свое тело с показным достоинством, невольно напоминали о тех животных, в честь которых был назван трактир. Обведя глазами зал, аббат безошибочно выделил из толпы гуляк нашу троицу, и подойдя к ним, уселся на стул, подобрав полы рясы.

– А вот и мы! Вы ведь те самые путешественники из России? – обратился священник к графу на немецком, старательно избегая голландских слов. При этом он снял свой головной убор, что позволяло всем присутствующим убедиться в его лысости. Голова аббата сияла, как бильярдный шар, Лизе показалось даже, что в ней отражалось пламя свечей.

– Из Санкт-Петербурга, с вашего позволения! – заметил гордый граф, который не любил, когда его путали с простыми провинциальными россиянами.

– О, ваше сиятельство, не нужно начинать сразу с угроз! Поймите, что мы – ваши друзья. Мы наслышаны о цели вашего визита и хотим вам помочь по мере наших скромных сил, – поддержал беседу и примкнувший к компании шут. Усевшись, он на всякий случай положил ноги на стол, что несколько покоробило благовоспитанного графа.

– Мы? Кто это «мы», представьтесь, господа. Я, граф Г., хочу знать, с кем имею честь беседовать?

– Можете называть меня… ну скажем аббат Ларудан. Это правда не мое настоящее имя, но так звали одного нашего достойного брата, написавшего в середине нынешнего столетия разоблачение ордена вольных каменщиков. Сия книга была издана тут, в Амстердаме, и всем должна была показать, что все эти каменщики – порождение сатаны, исчадие ада, который вселился в них! Эти бестии, дьяволы с человеческими лицами, организовали французскую революцию, народ сам, как бы он ни бедствовал, неспособен на такое! Их ложи – пристанище распутства, и туда ходят не иначе как негодяи и отребье…

– Ах, дядюшка, какой же вы все-таки антимасон! – съязвил шут. – Господа, я могу вам объяснить, почему наш аббат так не любит масонов – дело в том, что члены их лож часто собирались в трактирах, за что мещане почитали их простыми пьяницами. А так как наш иезуит и сам зачастую не прочь выпить, то он конечно очень досадует, что свято место пусто не бывает!

– Замолчите, Клаус, и снимите наконец свой дурацкий красный колпак! – вспылил аббат. – Здесь вам не ярмарка! Эти негодяи плетут свои козни не только против императоров, но и против святой церкви, вот чего мы никак не можем допустить! Это неприемлемо.

В ответ на такую отповедь шут Клаус, казалось, несколько успокоился. Он пробормотал «повинуюсь, дядюшка» и даже снял ноги со стола, а колпак – с головы. Оказавшись жгучим брюнетом, похожим на пикового валета из новенькой карточной колоды, он сразу понравился Лесистратовой, не забывавшей однако о цели путешествия ни на секунду.

– То есть вы готовы помочь нам?

– Да, мы знаем, что вы ищете некий секретный документ, который был выкраден из царского дворца в Петербурге. У нас, верных сынов святой церкви, есть достоверные сведения, что сейчас с этой тетрадью знакомят одну ложу за другой. Таким образом пелена грядущего становится ясно видимой для богоборцев и отступников, и они могут плести свои заговоры без помех!

– Сие ведомо и нам, но ближе к делу… Известно ли где находится секретная тетрадь теперь? И что за манера – оставлять записку с адресом места тайного рандеву в протестантской церкви? – Лизонька сразу брала быка за рога, по своему обыкновению.

– Мне кажется, что вполне уместно получить в святых стенах церкви сведения о том, как разоблачить происки ее врагов! Что же касается местонахождения секретных записок, то увы – не могу указать вам точное место, где они хранятся. Однако же ваша попытка отыскать их в подземельях дворца в Стокгольме касжется несколько наивной, ведь это было не что иное как ловушка Черного ба…

В это время шут, казалось задремавший, громко икнул. Аббат моментально прервал свою речь, а впечатлительному Морозявкину показалось даже, что пламя свечей в зале замигало, и пахнуло ледяным холодом.

– Ах, прошу прощения, я увлекся! – аббат достал белый платок с цветной каемочкой и кружевами, и промокнул лысину, вытирая обильно выступивший пот. Ведь главного негодяя как всегда нельзя называть – вы, полагаю, это знаете. Ну, тот-который-во-всем-виноват!

– А что, этот Черный… ну… – Морозявкин невольно понизил голос, – он тоже из этих? Ну, из каменщиков?

– Очень сомневаюсь, молодой человек! – аббат мог так называть Вольдемара, который благодаря целебному действию голландского пива выглядел уже не более чем на тридцать с хвостиком лет. – Он над всеми, как Вельзевул. Он дергает за ниточки, а остальные прыгают. Некоторые полагают, что он послан на землю дьяволом… а кое-кто думает, что он и есть сам дьявол!

– Мы прижмем хвост и дьяволу, если нужно! – заявил граф, возможно несколько запальчиво. Впрочем тут сказывался выпитый джин.

– Не судите опрометчиво, друг мой! А что касается интересующего вас предмета, то следы ведут в Пруссию… Нам сообщили, что тетрадь уже там. Так что вам следует поскорее проследовать туда, не жалея лошадиных сил и парусов. Я уверен – там вас ждет успех! – аббат был настроен весьма оптимистично.

– Это хорошо, что у вас есть такая уверенность! – отметил граф сумрачно. – Но как мы найдем там интересующий нас предмет?

– О, в немецких землях, как и повсюду, вас отыщут наши люди! Кроме того за вами незримо последует наш преданный Клаус, как ангел-хранитель (при этих словах шут поклонился). Но будьте осторожны – вас ищут не только верные сыны церкви, но и проклятые богоборцы. Не афишируйте свой визит, и пожалуйста, не устраивайте попоек…

Граф, казалось, оскорбился таким замечанием. Лесистратова поморщилась, а Морозявкин напротив воодушевился:

– Да уж, пора покинуть этот вертеп! Тем более что пива уже не осталось. В путь?

– В путь, только сперва надо расплатиться, – граф был как всегда щепетилен в финансовых вопросах.

Компания вышла из обезьяньего логова, и уже на улице распрощалась. Вернувшись в гостиницу, путники стали обсуждать впечатления от прошедшего дня, и готовиться ко дню грядущему.

– А мне весьма понравился этот шут… Милашка, не правда ли? – кокетливо спросила Лиза у графа.

– Ничего интересного, мадемуазель, – отвечал граф Михайло сухо. – Позер и плут, которых в европах полным-полно… да и при дворе Его императорского величества довольно! Впрочем шуты есть и у нас, не так ли, Вольдемар? – внезапно рассерженный лизиными экзерсисами граф попытался сказать колкость.

– Что до меня, мне по нраву пришелся скорее аббат – колоритная фигура! – ответил Морозявкин, пропустив замечание мимо ушей. – И бьюсь об заклад, перепьет любого… эти святые отцы любители хмельного зелья, недаром монастырские погреба всегда полны.

– Ты бы лучше подумал о том, что нам следует выступать в новый поход… на прусское направление, – заметил граф нравоучительно.

– На Берлин! На Берлин! – завопил Морозявкин, внезапно возбуждаясь. – Я знаю – наши казаки еще проедут по его улицам!

– Вот-вот, и выступать нам уже завтра! Учтите – мы поплывем на корабле, я обо всем договорюсь. Надеюсь вы хорошо переносите качку. Так что пора отойти ко сну.

– Завтра? Я не хочу завтра! Это слишком рано, черт возьми. Я еще не насладился всеми сокровищами и достопримечательностями Амстердама! Я боюсь морской болезни! Ну что это такое, то интриги, то заговоры, просто некогда осмотреть окрестности! – выступил Вольдемар с нотой протеста.

– Ах, сударь, вы непременно хотите добраться до Красных фонарей, ведь так? – вопросила Лесистратова осуждающе.

– Нет, не только, и до курительных тоже… Мы живем один раз, господа! И я хочу насладиться этой жизнью сполна, – Морозявкин кинул взгляд на Лизу и демонстративно отвернулся.

Граф на этот раз решил поддержать приятеля. Он тоже посмотрел на Лизу. Мадемуазель Лесистратова хмыкнула.

– Ну хорошо… Выступаем послезавтра. А завтра – день отдыха! Всем спать, господа. Причем в своих комнатах, не забудьте об этом!

На следующий день приятели разбрелись кто куда, по своим интересам. Граф решил обойти местные музеи, дабы узнать наконец, что же рисовал живописец Рембрандт и ему подобные творцы. Разумеется он и ранее порывался стать ближе к искусству, но все было как-то недосуг. Лизонька пожелала посмотреть многочисленные лавки с прекрасными товарами, которыми были забиты каменные дома на центральных улицах города. А Морозявкин наконец-то дорвался до осуществления своей мечты, терзавшей его вот уже вторые сутки и начал с Красных Фонарей, планируя закончить день в какой-нибудь табакокурильне, когда уже не останется сил ни на что другое.

Надо отметить, что ко времени течения нашего повествования городская структура Амстердама уже вполне сложилась, улицы и каналы города образовали стройный ансамбль, в дальнейшем лишь пополняемый новыми строениями. Лесистратовой не пришлось долго отыскивать нужные лавки – много веков в Амстердаме торговали всем на свете, причем весьма прибыльно.

Хотел ли прохожий приобрести книги или ювелирные изделия, обувь или одежду, мебель или посуду, здесь имелось все. Независимо от толщины кошелька тут можно было обнаружить подходящий товар, от которого ломились прилавки и рынки. А уж с полным кошельком, как это было в случае с Лизой, недурно обделавшей делишки с представительством шведского торгового дома, гулять по торговым улицам и базарам было особенно приятно.

Лесистратова вышла в поход по магазинам с твердым намерением купить разве что пару пустяков вроде перчаток или духов, или может быть какую-нибудь шляпку, и сама не заметила, как количество приобретенных вещей вылезло уже за всякие рамки, а кошель, полный золота, почти опустел. Платья и белье, походные щегольские сапожки, холсты, шкатулки, даже трубки и табак – словом, когда Лиза приказала местному азиату погрузить все накупленное в одну из лодочек, шнырявших туда-сюда по каналам, посудина глубоко просела под тяжестью добычи, а несколько хозяев вышли из дверей лавок и проводили ее отплытие затяжными аплодисментами, переходящими в овации.

Секрет заключался в том, что еще с раннего утра сыщица нанесла визит в Дом Вест-Индской кампании на улице Haarlemmerstraat, неподалеку от площади Дам, той самой компании, что уже успела основать в Америке город Нью-Амстердам, впоследствии более известный как Нью-Йорк. Бог весть о чем она там толковала с местными приказчиками, но только ее, как она называла, «приданое» тогда сильно возросло, а некоторые колониальные товары, вывозимые компанией со всех концов света, стали выбирать более северное направление.

Граф Г. несмотря на то, что голова его отчаянно болела, в утренние часы также не стал отсиживаться в гостинице, а в соответствии с намеченным планом двинулся в путь. Любуясь роскошными фасадами купеческих домов, наследников «Золотого века», он тем не менее не забывал о цели путешествия, желая во что бы то ни стало добраться до городской ратуши. Когда же он очутился там, то среди многих картин, украшавших помещение, взор его остановился на знаменитом полотне Рембрандта «Выступление стрелковой роты капитана Франса Баннинга Кока и лейтенанта Виллема ван Рейтенбурга», более известной потомкам как «Ночной дозор».

Полюбовавшись героическими фигурами на огромном холсте и подписью самого живописца «Fecit Rembrandt», то есть «работа Рембрандта», граф нашел, что она уж чересчур темновата, видимо дело было вечером или же копоть от непрерывно чадящего напротив камина уже успела въестся в полотно. Кроме того ему показалось что пропорции картины несколько нарушены – и неудивительно, ведь при переносе в ратушу из клуба стрелкового общества, где она висела ранее, компанию стрелков обрезали со всех сторон, выпилив половину от барабанщика. Правда барабанщик не числился в списках стрелковой роты, а был нанят Рембрандтом специально для композиции.

Полюбовавшись великими полотнами, граф вышел пройтись на городские улочки, и разумеется очутился на площади Дам, где и встретил совершенно неожиданно мадемуазель Лесистратову, уже успевшую к тому времени избавиться от своей ноши, и вернувшейся на торговую площадь за новыми впечатлениями от Нидерландов, выраженными в овеществленной форме. Тем кто бывал в европейских столицах не в диковину, что все дороги в них ведут на центральную площадь, также как все дороги Римской империи неизменно вели в Рим.

– Ах, вот и вы, граф Михайло! Какая приятная неожиданность, – промолвила Лиза несколько смутившись.

– Я тоже несказанно рад узреть вас, мадемуазедь! – галантно ответил граф. – Надеюсь с моей стороны не будет нескромным предложить вам далее пропутешествовать по улицам города вместе?

– Отчего же, буду счастлива сделать совместный променад… – отвечала мамзель Лесистратова. – Но куда же мы пойдем?

– Даже не знаю, сударыня, но я слышал, что тут есть знаменитый французский театр. Также здесь вдобавок дают оперы, итальянские, французские и даже немецкие…

– Ах, опера – это моя страсть! – ответила Лесистратова действительно страстно.

Однако вместо оперы наши герои попали на прославленный старинный голландский балет. Надо сказать, что Амстердам был очень культурным и даже театральным городом – первый театр возник здесь еще в тридцатые годы XVII века, вскоре там начали ставить балетные представления, а к описываемому времени появился и Французский театр. За сто лет до описываемых событий городская Палата Риторики уже устраивала состязания по читке поэтических и драматических произведений.

Словом, тут можно было наслаждаться искусством вовсю, однако же графу Г., не привыкшему к такому количеству прекрасного одновременно, почему-то стало весьма скучно разглядывать порхавших по сцене танцоров, зато он не без удовольствия оглядывал наряды симпатичных дам, сидевших среди публики. Мадемуазель Лесистратова также не оставила их без внимания, бросая взоры то на театральное действо, то на замысловатые прически, шляпки, платья самых модных фасонов, что можно было тут увидеть, впрочем многие показались ей чересчур смелыми.

Так незаметно пролетел вечер, и за светской беседой граф и Лиза вернулись в гостиницу, где к своему удивлению не обнаружили Морозявкина. Лесистратова предположила что он запил, граф подумал что тот предался пороку или же потерялся, и предложил прогуляться, дабы его найти, Лизонька взялась сопровождать его в этой прогулке, никак не желая отставать. И они отправились.

,Как мы отметили ранее, друг Вольдемар начал свое завершающее ознакомительное путешествие по городу греха с так называемого квартала Красных фонарей, существовавшего уже в то время. Тут много столетий процветали пивные и бордели, где изголодавшиеся по отсутствию развлечений моряки могли удовлетворить свои желания в полной мере. Красные фонари обозначали пристанища порока, и матросы плыли к ним, как на свет маяков. В XV веке власти города сдались и пустили жриц свободной любви в городские границы, выделив им отдельный район De Wallen. Правда женатым гражданам сюда заходить было нельзя, но на Морозявкина этот суровый запрет не распространялся. В текущем XVIII веке строгие нравы привели к тому, что добропорядочным горожанам уже запрещено было селиться в этих местах, так что для любителей эротических приключений тут цвели райские кущи.

Однако Вольдемар, попав сюда, не почувствовал вначале того несказанного восторга, на который надеялся. Несмотря на то, что по пути он уже успел пропустить стаканчик-другой горячительного в попутных кабачках, вид женщин, предлагавших свои прелести за стенами старинных домов с красными фонарями, ему решительно не понравился. Морозявкин был слишком избалован российскими столицами с их светскими дамами, да и в деревенской местности, в маленьких провинциальных городах иной раз попадались такие красотки, что замирало даже сердце, пока остальные части души и тела воспаряли к небесам. На Западе же все мужчины очевидно вынуждены были довольствоваться весьма серыми женщинами, напоминавшими скорее домашних мышей.

Морозявкин надеялся, что в портовых борделях, которыми был заполнен квартал, он найдет каких-нибудь удивительных красавиц, вроде заморских принцесс, когда-то проданных в турецкое рабство и вот теперь очутившихся здесь, где любой за скромную плату мог свести с ними короткое знакомство. Но вид полуобнаженных мрачных невыразительных дам поначалу отпугнул его, хотя он весьма соскучился по женскому обществу. Белые, черные, голландки, шведки, негритянки, славянки, они скорее напоминали ткачих или же валяльщиц валенок, чем продажных и развратных девок.

Вольдемар, подумав минутку и почесав в затылке, понял, что положение надо исправлять. К счастью он знал готовый рецепт, и немедленно пропустил в трактире еще несколько стаканчиков, памятуя что некрасивых девиц не бывает, а бывает лишь мало водки.

В результате сего дебелая голландка, чей фонарь на выходе оказался к нему ближе всех, осталась поражена его страстностью и щедростью. Она, познавшая за свой век множество разных самцов изо всех частей света от японцев до американский колонизаторов никогда не думала, что мужчина, вошедший в ее комнатку с красноватым отливом может подарить ей за свои же деньги любовь и страсть, вместо того, чтобы грязно и механически воспользоваться ее телом. Для ее карьеры знакомство с русским Вольдемаром окончилось трагично. После проведенного с ним часа любви, эта дама не смогла более работать под красным фонарем, причем по идейным соображениям, и ей пришлось переквалифицироваться в белошвейки.

– Ах, граф, но неужели мы вступим в это гнездо разврата? – с почти искренним ужасом вопросила Лесистратова, когда пресловутые фонари уже закачались перед их глазами. – Это совершенно не подобает порядочной девушке, каковой я являюсь с детства!

– Но сударыня, ежели мы не отыщем этого проходимца, завтра мы не сможем выступить в поход на Берлин, – ответствовал граф резонно.

– Да, пожалуй его нельзя бросать. Однако представьте что будет, если кто узнает, что я переступала чертог этого зловонного места. Поклянитесь, что наш визит сюда останется тайной!

– Клянусь! – легко ответил граф Г., и они перешли границу квартала Де Валлен.

Однако сколько путники ни рыскали взад и вперед, надеясь что утомленный любовными утехами Морозявкин вот-вот вылезет из дверей какого-нибудь краснофонарного заведения, все было напрасным. Его нигде не было. Лесистратова демонстративно ахала, поджимала губы и даже пыталась закрывать графу глаза веером и рукой в перчатке, когда тот слишком уж пялился на торчащие в окнах прелести рабынь эротического чертога. Наконец, когда они уже было вышли на какую-то неприметную улочку, собираясь возвращаться к себе на постоялый двор, в простенке мелькнула темная фигура, которая показалась им знакомой.

– Эге-гей, вот вы где! – воскликнула фигура весело. – А я вас заждался… Негоже веселиться одному!

– Что такое? – вопросил граф гневно. – Да это ты ли?

Действительно, в расхристанной шатающейся тени трудно было узнать старого приятеля Морозявкина, но тем не менее это был он. Бравый Вольдемар старательно подпирал стену, ухитряясь одновременно махать рукой, подзывая к себе попутчиков.

– Ты пьян? Негодяй! Сколько раз, сколько раз я говорил тебе – ну ведро красного, ну два, но зачем же напиваться как свинья! – граф был безжалостен.

– А забыл, как сам вусмерть заливал зенки во французских кабаках? – парировал Морозявкин, не желая выглядеть самым большим пьяницей из присутствующих. – Но ты врешь, брат, я вовсе не пьян… Ну разве что самую малость. Тут есть кое-что получше!

При этих словах он махнул рукой куда-то в сторону, и граф с Лизой заметили неприметный подвал, над которым не было фонаря, зато из дверей поднимался кверху сладковатый аромат.

– Да это… это…

– Волшебная трава! – Морозявкин криво усмехнулся. – Извольте отведать!

Тут он покачнулся и чуть было не упал, но увлек-таки бросившихся к нему на помощь Лизоньку и графа вниз. Так они попали в свою очередь к хозяину заведения, который моментально предложил им на выбор коноплю ямайскую или афганскую, из Колумбии или же из далекого Непала, ну и разумеется доморощенные голландские сорта, заботливо культивируемые в здешних теплицах. Моряки завезли в Амстердам не только привычку к обществу портовых дам, но и обычай курить гашиш и прочую дурман-траву, так что досуг у горожан и заезжих купцов стал весьма разнообразным.

– Фи, как можно курить эту гадость! Я этого и в рот не возьму! – с гневом сказала Лесистратова, тщательно скрывая что на самом деле ей было просто страшно потерять власть над собой и показать себя товарищам в истинном свете.

– Так ведь и государь наш император Петр Великий повелел нам всем курить траву никоциану, сиречь табак! Да и крестьянство наше каннабис, то бишь коноплю испокон веков растило, даже олифу для икон – и то на конопле замешивают. Святое дело! – возразил ей Морозявкин весьма находчиво.

– Нет, никогда! И не забивайте мне голову, сударь, вашими глупыми россказнями! – Лесистратова была непреклонна.

– Ну что ж… Тогда не угодно ли чайку? С пирожками, с кексами, к тому же тут есть превосходный шоколад! – соблазнял друзей Вольдемар.

Подумав, Лесистратова милостиво согласилась. В приятном обществе графа, который в тайне желал попробовать понюшку дурман-травы, равно как и красавиц квартала, но был стеснен обществом сыщицы, она выпила подряд шесть чашек чаю, до которого была большая охотница. Печенья и кексы также не остались без внимания, и постепенно ей начало казаться, что она улетает куда-то вдаль.

Сей волшебный эффект был неудивителен, ведь Морозявкин позабыл сказать, что и в чай и в кексы была в изрядном количестве добавлена все та же дурман-трава. Сам же Вольдемар придя сюда поразил хозяина кофейни и половых, потребовав себе для трубки не смеси с табаком, а одних чистых «шишек» самого наивысшего качества, чего не делал никто из горожан.

– Откуда он взялся? Может старый пират? – предположил один из слуг, до того почтительно склонившийся перед требовательным посетителем.

– Нет, непохоже… – другой, поопытнее, принюхался и по неистребимому аромату сивухи добрался-таки до истины. – Чухонь, Балтия… нет, не то… А, так вы из России?

На это Морозявкин, уже раскуривший трубку, ничего не ответил, да и не смог бы, даже если бы захотел, а только кивнул головой. Собственно таким путем он решил окончательно снять неизгладимое впечатление, которое на него произвели местные дамы.

Долина грез, куда унесли его конопляные испарения, была весьма приятна. Ему пригрезился императорский прием, государь, лично посвящающий его в рыцари и надевающий орденскую ленту, затем мамзель Лесистратова, сей же час готовая на все услуги, какие-то кучи золотых монет, гульденов, талеров и червонцев, раскиданных горстями по его каморке, нет – даже по его личному имению, и бог весть что бы еще не приснилось, если бы он не заснул окончательно, вышедши из забвенья лишь для того, чтобы заманить в сей мир грез графа и Лизу.

С Лесистратовой и графом тоже произошла некая странная перемена. Откушавши волшебных пирожных, граф Г. решил, что пожалуй был чересчур строг с Лизой, слишком высокомерен и даже излишне гневлив. Он решил немедля доказать ей свою любовь на деле, и обнаружил, что она вовсе не противится его желаниям. И уже через некоторое время оказалось что они стали близки друг к другу гораздо более, чем это допускается правилами приличия в светском обществе. Одежды Лесистратовой пришли в полный беспорядок, грудь бурно вздымалась, и герои слились в горячем поцелуе. Однако после начала грехопадения пришло и отрезвление, так как действие даже самой лучшей травы не могло продолжаться вечно.

– Ах, граф, вы зашли слишком далеко! – промолвила Лиза сначала смущенно, а потом и гневно. – Меня… нас чем-то отравили! Или опоили…

– Словом, как подменили! Но признаюсь, сударыня, я был вовсе не против… – добавил граф Г. галантно, в глубине души проклиная ту минуту, когда сдался на уговоры Морозявкина спуститься вниз.

– Я тоже была бы не против! – сама не зная зачем соткровенничала Лиза. – Но я люблю действовать по своей воле, а не повинуясь чужой! После такого публичного позора мне пожалуй ничего не останется, кроме как стать отшельницей, уйти в здешний приют бегинок Бехайнхоф, в монастырь! – закончила она опечаленно.

– В мужской? – полюбопытствовал нечуткий граф, имевший весьма смутное представление о происхождении Бегинажа, а также о чувствах, обуревающих внезапно и против плана открывшейся мужчине дамы.

– Нет, в женский… Это все Вольдемар с его чаем! – Лиза уже приходила в себя и возвращалась в свое нормальное цинично-гневливое состояние.

– И кексами… Ну он хотел как лучше.

– А вышло как всегда! Знаете что, граф? Давайте-ка сыграем с ним шутку… не хуже чем он с нами! Пусть это послужит ему уроком… – Лесистратова наклонилась поближе к уху графа и указывая на спящего Морозявкина, что-то зашептала…

Вот почему на следующее утро Морозявкин проснулся вовсе не в своей гостиничной комнате. Он продрал глаза, и огляделся, не понимая где находится. Помещение было незнакомо, одежду с него никто не снял и спал он видимо тут же на тюфяке, прямо на полу. Он подошел к окну – и отшатнулся, до земли было весьма далеко. Вольдемару было невдомек, что он очутился в знаменитой Башне плача, или Башне слез Схрайерсторен, месте, откуда испокон веков жены моряков с плачем провожали уходящие корабли, махая им вслед платочками. Отсюда состоялась и первая экспедиция в Индию в конце XVI века, а вскоре после этого экспедиционный галеон Генри Гудзона «Half Moon» поплыл открывать реку Гудзон и остров Манхэттен.

Не знавший об этом ничего Морозявкин высунул голову в окно – и увидел, что под набережной проплывал какой-то корабль. Это было торговое судно Вест-Индской компании, шедшее из Амстердама в Гамбург. А на его палубе… Вольдемар протер глаза, не веря тому, что они видели. На его палубе стояли граф Г. с Лизой!

– Эй, эй! Стойте! Погодите! Куда? А я как же?! – завопил Морозявкин отчаянно.

Граф и Лесистратова услышали этот далекий вопль заблудшей души, но не откликнулись на него. Наоборот, они демонстративно отвернулись от берега, и сделали вид что целуются, причем Лиза даже слегка переусердствовала.

Видя что крики не помогают, Морозявкин замахал из окошка грязным клетчатым носовым платком, надеясь привлечь внимание к своей персоне, а потом зарыдал не хуже брошенной жены. Однако все было бесполезно. И неизвестно, чем бы это кончилось, если бы сжалившийся граф не засвистел в два пальца.

– Эй, Вольдемар, твою так! Под тюфяком веревочная лестница! Дуй сюда!

Морозявкин в три секунды прыгнул к своему лежбищу, извлек лестницу, привязал ее и слез вниз, карабкаясь с ловкостью кошки, и добежав до края набережной лихо нырнул в мутные воды залива даже не раздеваясь, только сняв сапоги. Быстро загребая по-собачьи, он догнал корабль, как раз проплывавший мимо и поймав брошенный конец влез на палубу, влекомый крепкой дланью графа. Ветер сильнее задул в паруса. Приближалась новая глава повествования. А сапоги печально отдалялись, покинутые хозяином на берегу.

Глава 12. Вольный город Гамбург

Как известно, чтобы увидать цветущий мир, нужно побывать в Гамбурге. А чтобы добраться до Гамбурга, нужно проплыть по устью Эльбы на сотню верст от сурового Северного моря. Собственно происхождение названия от крепости, то есть Бурга, на реке Хамма, памятно до сих пор. Огромный порт принимал корабли со всего света, парусники уже тогда позволяли вольному ганзейскому городу чувствовать себя по-настоящему свободным, пользуясь теми льготами, которые были предоставлены ему императором Фридрихом I Барбароссой еще в конце XII века. Огромное озеро, расположенное в центре города, и готические здания составляли неповторимую городскую атмосферу.

К тому же на наших путешественников неумолимо надвигалась весна – так всегда бывает, когда долго путешествуешь по зимним краям. Наступление свежего ветра явственно чувствовалось в воздухе, небо стало чуть выше и голубее, а снег уже не лежал такими пышными грудами. Путешествовать становилось все интереснее, тем более что немецкие княжества сделались самостоятельными, а германская империя в то время разваливалась на глазах.

На корабле Морозявкин то ругался, что его посмели кинуть, то требовал немедленной компенсации его невыносимых страданий, и это при том, что он уже успел и переодеться, и обсушиться и был снабжен новыми сапогами. Но выпив стакан шнапса, Вольдемар несколько повеселел и стал предвкушать встречу с немецкими бюргерами с некоторым энтузиазмом.

Граф Г. как обычно смотрел вперед ясным взором, плывя навстречу судьбе. Мадемуазель Лесистратова же внимательно считала чаек, пытаясь сообразить, каковы их шансы обнаружить секретную тетрадь в Пруссии, и где именно ее следует начать искать. Частично она надеялась на удачу, частично – на помощь со стороны, словом надо было ждать, но не сидеть же сложа руки!

Количество кораблей в порту могло бы поразить любого. Его летопись велась еще с далекого IX века, когда архиепископ Гамбургской церкви милостиво разрешил горожанам торговать. Затем Фридрих Барбаросса отменил пошлину на проезд торговцев к морю, и с тех пор и до наших дней торговля процветала. Дома на набережной вдохновляли своим традиционно немецким видом. Словом не прошло и пары часов как корабль замер у причальной стенки и наши путники сошли по трапу на берег, даже не замочив ботфорт.

– Нам нужно найти постоялый двор! – хозяйственно заметила Лизонька. – Знаете ли вы, господа, что и у нас в Санкт-Петербурге их назвали гербергами, по немецки «die Herberge»?

– Так вот откуда взялось это дурацкое слово! – отметил Морозявкин удовлетворенно. – А я-то все ломал себе голову, мучился. Чуть было совсем не сломал.

– Теперь нам следует обнаружить его здесь, и не мучаясь… А, так вот же и он!

Проплутав по городу немного времени, путники неожиданно набрели на самый старый гамбургский постоялый двор Stadt Hamburg в районе Бергедорф. Он к тому времени принимал постояльцев уже два с половиной столетия. Полюбовавшись по-немецки аккуратными домами с красными черепичными крышами, старинной церковью св. Петра и Павла, находившейся неподалеку, и поглазев на мельницу Kornwassermühle, компания быстро устроилась в отведенных комнатах, приказала отвезти их вещи, коих набралось с учетом лизонькиного скарба уже две телеги, из порта в гостиницу, и стала держать походный совет.

– В прошлый раз, открою вам тайну, мне подсказали что надо зайти в Западную Церковь с помощью записки, полученной голубиной почтой. Но здесь, в Гамбурге, я несколько теряюсь, куда идти и что делать, – пооткровенничала мамзель Лесистратова.

– Может нам подскажут еще раз? Этот помешанный аббат… как его звали-то? Или его приятель, который должен был следить за нами… Ну кто-то же должен бросить нам спасительный конец? – промолвил граф, почему-то покосившись на Морозявкина.

– Я уверена, что так и случится, нужно только подождать! – ответила Лиза горячо. – Случай непременно пойдет нам навстречу!

И как выяснилось, она была совершенно права. Случай не просто шел, он летел им навстречу. Неожиданно для всех вдруг послышался резкий стук о стекло. Огромная черная птица с длинными перьями и горящими, как показалось Морозявкину, глазами клювом разбила окно и влетела в комнату. На пол упала белая записка, причем птица вылетела обратно только убедившись, что Лиза подобрала ее. Удовлетворенно каркнув, она покинула помещение.

– Боже мой! Что это было? – произнес граф Г. пересохшими губами. – Это и есть ваша голубиная почта, сударыня?

– Это крылатое чудовище мало похоже на невинного голубка, – мрачно отметил Морозявкин. – Скорее уж на ворона, или коршуна…

– Тоже мне, сокольничий, не можешь отличить ворону от хищной птицы! – пожурил его граф.

В это время Лесистратова уже читала записку.

– «В полночь приходите в церковь св. Михаила, там вы поймете где нужно искать. Ваш друг.» – писано по немецки, готическим штилем.

– Это наверняка ловушка! Что за манера, приглашать людей таким образом? В конце концов, это уже начинает надоедать. Опять церковь, опять таинственные письма, какие-то подсказки… – граф Г. был несколько раздосадован.

– Опять постоялые дворы, трактиры, жратва, выпивка, бабы – как однако все это приелось! – поддержал приятеля и Вольдемар.

– Ну разумеется, во всех просвещенных европейских столицах есть и трактиры, и гостиницы, и церкви, и даже театры, что же вас удивляет? – осведомилась Лесистратова холодно. – Или может быть вам не терпится вернуться обратно в Петербург, к холодному морю и вашему серому прозябанию?

Тут Лиза пожалуй несколько преувеличила, ибо графскую жизнь и даже жизнь Морозявкина в Северной Пальмире никак нельзя было назвать прозябанием. Тем не менее ни тому ни другому вовсе не хотелось возвращаться домой так быстро, хотя временами они чувствовали, как тоска по родине, сиречь ностальгия, грызла их своими холодными клыками.

– Ну что вы, мадемуазель, мы вовсе не торопимся! – быстро ответил граф Г.

– Ну вот и прекрасно… К вечерне мы пойдем в сию божью обитель, а пока погуляем. Граф, не забудьте вашу шпагу.

Их прогулка по городу была весьма длинна и даже несколько утомительна. Они попали и на знаменитый рыбный рынок, в соседнем городке Альтоне, где можно было найти рыбу как свежую, так и копченую, и насладиться дарами моря в полной мере. Рынок был открыт по утрам, зато трактиры не пустовали и днем, там можно было попробовать густой морской суп Labskaus, традиционно заедаемый маринованной сельдью. Все это запивалось морями шнапса и пива, так что скучать не приходилось.

Портовые кабаки угощали моряков и всех желающих рыбными блюдами, кислый суп из угря с овощами и засушенными фруктами сдабривался уксусом, и наши путники конечно попробовали все что смогли. Вольдемар даже напоследок не удержался от десерта из красных фруктов с сахаром, ванильным соусом и сливками, под названием «Rote Grütze», продукта северных земель, благо платил не он. К удивлению Лизы и графа Г. живот у него вполне выдержал это суровое испытание.

До вечера путешественники бродили по временно оккупированной ими территории, обращая свое внимание то на одну, то на другую достопримечательность, в частности Лесистратова не прошла мимо местного оперного театра, который появился здесь еще в XVII веке, рассчитывая зайти в него как только будет несколько посвободнее. Великий композитор Гендель уже поставил тут свою дебютную оперу «Альмира», правда Брамс родиться еще не успел. Тем не менее ко времени описываемых событий тут появился и германский национальный театр, детище Готхольда Лессинга, в общем было на что со вкусом посмотреть, для чего конечно следовало стряхнуть с себя пыль скучных дел и выкроить времечко. Лиза даже понадеялась, что заблудшая но важная тетрадь сама прыгнет к ним в руки, и далее можно будет свободно пройтись по местным лавкам и очагам великой германской культуры.

Церковь святого Михаила по праву считалась символом Гамбурга. Первый вариант ее постройки, готический, волией божию сгорел примерно за полвека до исторического визита графа Г. и сопровождавших его лиц в вольный ганзейский город, однако архитектор Зоннин быстро, всего через двенадцать лет, возвел новый храм в веселом стиле барокко. Высокая колокольня служила ориентиром для кораблей в порту.

На этот раз приятели, опасаясь что их выгонят, не стали задерживаться в лютеранской церкви после службы, а решили проникнуть в храм в назначенное время. Ровно в полночь три тени пересекли примыкающую к церковному зданию площадь, и прижимаясь к стенам проникли внутрь. Граф Г. опасался, что придется прибегнуть к вульгарному взлому, однако к большому своему удивлению ночные гуляки обнаружили что дверь услужливо оставлена незапертой. Внутри не было ни души. Приятный барочный интерьер ночью выглядел мрачным, скамьи пустовали, белые балконы с позолотой казались черными. Впечатлительному Морозявкину немедля захотелось уйти прочь. Даже графу Г. стало не по себе.

– И зачем мы только приперлись сюда, прости Господи! – возопил Вольдемар сдавленным шепотом. – Черт принес, не видно ни зги.

– Истинно молвишь, – поддержал его граф. – Огня бы зажечь, темно как у негра в… ну скажем в носу!

– Скажите спасибо, что я о вас позаботилась. Сейчас зажжем! – с этими словами Лесистратова зажгла походный морской масляный фонарь, голландской ручной работы, позаимствованный ей где-то в штаб-квартире Вест-Индской компании по неистребимой сорочьей привычке.

– Что бы мы без вас делали мадемуазель! Вы наша спасительница… Что… что это там? Что это белеет?

Граф Г. сделал несколько неверных шагов к алтарю и большому органу. Лесистратова подняла светильник повыше, и тут они увидели страшную картину – на распятии поверх фигуры Иисуса висело еще одно тело, голое, распятое и выпотрошенное. На лице несчастного сохранялось посмертное выражение неописуемого, дикого ужаса. Лысая голова его была неестественно запрокинута, мертвые глаза глядели куда-то в потолок. Несмотря на все свое отвращение граф Г. вгляделся в него попристальнее.

– Да ведь это… это…

– Это он! Аббат! – вскричала Лиза в паническом ужасе и голос ее сорвался на хрип.

– И верно. Наш новый друг – аббат Ларудан. Вот где довелось увидеться, – мрачно подвел итог граф.

– Ну он почти не изменился, полысеть ему уже не грозило… А рожа-то – будто его на прощание дьявол поцеловал! – заметил Морозявкин непочтительно.

– Не богохульствуй! – остановил его граф поспешно. – Хоть он и не был православным, все же христианин… какой-никакой. Кто же это сделал?

– Не иначе как черный… ну, Он! Вот тебе и дружеская встреча, это ловушка, господа! Нам надо уходить, – поспешно сказала Лесистратова, отступая к выходу.

Но было уже поздно. Привлеченный мерцающим светом, в раскрытую дверь зашел какой-то гуляка, и несмотря на то, что и сам не вполне трезво держался на ногах, все же успел заметить страшную картину. Его крик разорвал тишину. Миг – и вот уже ночная стража, привлеченная суматохой, бряцала доспехами и оружием, спеша к знаменитой церкви, и негодуя что кто-то посмел нарушить покой спящего городка.

Граф, Лесистратова и Морозявкин, сбив с ног прохожего, выбежали вон из страшного места и пустились наутек, за ними, грохоча сапогами по мощеным камнем улицам, несся ночной патруль. В кромешной тьме мерцали палаши стражи, грохнул мушкетный выстрел, мимо уха графа Г. пролетела пуля, пробив шляпу. Погоня неуклонно приближалась.

– Доннерветер! – неслись крики. – Стойте! Вам не уйти! Хальт, швайн!

Неизвестно чем бы все это кончилось, если бы в одном из закоулков им не повстречалась бы странная гибкая тень, быстро шепнувшая «сюда». Граф Г. и Лиза последовали за незнакомцем в спасительное убежище – неприметную дверь одного из домов. И как только она захлопнулась, погоня пронеслась мимо. Друзья уже готовы были вздохнуть с облегчением, как вдруг обнаружили, что с ними нет отставшего и запыхавшегося Морозявкина. В уличном шуме они услышали звуки борьбы, мордобоя, крики «я иностранный поданный, по какому такому полному праву», а также то как командир стражников сказал своим подчиненным: «Одного сцапали – остальные где-то рядом. Искать!»

– Вольдемар! Они схватили Вольдемара! – произнес граф Г. с отчаянием в голосе.

– Сволочи! – поддержала его Лизонька.

– Ну, их можно понять, да и бегал он недостаточно быстро… – отметил таинственный незнакомец, который только что спас их от погони.

Граф и Лиза постарались повнимательнее разглядеть лицо незнакомца. В небольшой каморке, где они очутились, обнаружилось что это их новый приятель, тот самый шут Клаус, который вместе с аббатом познакомился с ними в амстердамском трактире.

– А, и вы здесь, милостивый государь? Как вы тут очутились? – осведомился граф холодно.

– Вы могли бы быть и полюбезнее со своим спасителем! – отвечал Клаус довольно вежливо. – Я сопровождал аббата в церковь, где мы назначили вам свидание. Конечно дурацкая привычка, но что поделаешь – он всю жизнь мечтал умереть за алтарем.

– И как видим его мечта сбылась! – поддержала беседу Лиза. Благодарю вас за чудесное спасение!

– О, не стоит благодарности, это такой пустяк! Я и сам еле сумел удрать. На нас напали так внезапно, там, в церкви. Мы уже ничего не смогли сделать. Я спрятался на балконе, только тем и спасся. Но старина Ларудан был недостаточно проворен, вот из него и сделали указатель, – галантно пояснил шут, усмехаясь по своей привычке на каждом слове.

– Указатель? Как это? – воскликнули граф с Лизой.

– Видите ли, я должен вам кое-что пояснить. Да, я думаю, что пришло время. Ведомо ли вам, что немецкие масоны убеждены будто истинное знание способно снизойти на них только из-за границы?

– Нет, неведомо, – честно признался граф Г., мало разбиравшийся во всяких мистических тайнах. – Хотя так походит на представления наших соотечественников, философски продолжил он.

– И неудивительно – ведь все верят в иностранцев, будто лишь у них в руках высшая мудрость. Это повсеместное заблуждение. У нас в Пруссии и окрестностях основали целую кучу лож – в Лейпциге, Магдебурге, Геттингене, Ганновере, Брауншвейге, Дрездене, Нюрнберге, Франкфурте-на-Майне, да всего и не перечесть. К нам пришла «шведская система», наши братья-масоны думали найти там откровения, но теперь уже конечно разочаровались. Поэтому ваш волшебный свиток должен быть доставлен в разные страны света, дабы братья могли ознакомиться с ним. А конечности несчастного аббата указывают, куда увезут тетрадь в будущем! Это своего рода ребус, вроде «розы ветров», ведь Гамбург – морской порт. Черный барон обожает такие шутки.

– Вы осмеливаетесь называть его полным именем? Вы смелый человек, герр Клаус! – сказала Лизонька и поглядела на шута восхищенным взглядом. Клаус пропустил это заявление мимо ушей.

– А откуда вам все это известно? – подозрительно спросил граф Г. – И как этот барон посмел устроить такое в божьем, хоть и лютеранском, храме?

Шут не понравился ему с самого начала их знакомства.

– Я подслушивал, когда спрятался, негодяи не скрывали своих намерений. Там был и сам барон… Лик его страшен, как у змеи, он и вправду весь в черном. Не приведи вам бог встретиться с ним лицом к лицу… и на вашем месте я бы отказался от намерения его отыскать!

– Это наш долг, – ответила Лесистратова твердо. – Только вот как это сделать?

– Ах, вот я и объясняю вам – нужно проследовать туда, куда указывали руки и ноги бедняги Ларудана, да простит господь все его прегрешения. Вы помните, как он был расположен на кресте? – вопросил Клаус настороженно.

– Нет… Я не вглядывался! – ответил граф мрачно.

– А я помню… – отвечала Лиза задумчиво сощурившись. – Я еще тогда удивилась – с чего это?

– Ну вот, если вы пойдете по часовой стрелке, то легко догадаетесь, в какую страну проследовать далее! Только не ошибитесь – ошибка будет дорого стоить всем нам… А теперь я вынужден вас покинуть, – с этими словами шут Клаус молниеносно запахнул свой плащ, поправил шляпу, вышел за дверь и был таков.

Граф и Лиза переглянулись. В доме не было ни души. Решив, что идти в гостиницу ночью слишком опасно, они остались там до утра. Кому принадлежит данное жилище выяснить не представилось возможным. Непрошеные гости прошли на крохотную кухоньку в надежде раздобыть чего-нибудь съестного, но в этом не преуспели. На кухне обнаружился только рукомойник и жбан с водой.

– Ну что же, хотя бы умыться можно, – подумала Лиза, немного обеспокоенная предстоящей наедине с графом ночью.

Она решила слегка поисследовать территорию, чтобы определиться на ночлег с максимально возможным комфортом. Однако ничего, кроме жесткой кушетки, Лиза так и не обнаружила. Ситуация накалялась и мамзель Лесистратова рисковала оказаться с графом в одной кровати, что до поры до времени не входило в ее планы. Тем временем граф Г., не тратя времени задаром и не напрягаясь по поводу всякого политеса, развалился на вожделенной кушетке с целью уснуть, а может быть и с целью предоставить Лесистратовой сделать все самой.

Лиза поняла, что выбирать ей придется из двух зол: спать на холодном полу или присоседиться к графу. Здоровье показалось ей дороже скромности и она робко попросила у Михайлы разрешения занять кушетку. Граф, мрачно усмехнувшись, предложил ей разделить ложе, правда потом проявил к даме сочувствие и указал на тот факт, что раздеваться в походных условиях им не придется. Лиза успокоилась и доверчиво прикорнула к графской груди, и к его удивлению почти не храпела. Так их застало утро.

– Итак, мадемуазель, что же нам делать? В какую страну следовать? И как спасти Вольдемара из цепких лап полиции? – поинтересовался граф Михайло у агентессы наутро в гостинице, куда они наконец вернулись после своих приключений.

Лесистратова как раз с лупой в руках увлеченно изучала карту Европы, напечатанную в великолепном атласе работы Вест-Индской компании. Она была весьма хороша в походном наряде, темной амазонке и коричневых шелковых бриджах. Иногда она поднимала голову, видимо мысленно вспоминая как именно барон был расположен на кресте, и шевелила губами.

– Я наметила маршрут! – радостно сказала Лиза. – Судя по расположению конечностей несчастного аббата и в соответствии со сторонами света нам следует сначала посетить Францию, потом Испанию, затем Италию…

– Ну а напоследок Англию, не так ли? – усмехнулся граф Г.

– Как вы угадали? Да, именно ее! Правда голова покойного была загнута так неестественно, что у меня появились сомнения…

– А каким же членом своего тела он на нее указывал, мадемуазель? – поинтересовался граф.

– Самым важным! – отвечала Лесистратова несколько неопределенно. – Впрочем все познается в сравнении. Но начать нужно с Парижа – судя по положению головы покойного.

– Итак, мы едем в Париж? Ну что ж, всецело вам доверяюсь, хоть и говорят, что зачастую прекрасные дамы страдают топографическим кретинизмом!

– Ну, граф Михайло, вы ведь и сами можете попробовать угадать! Вспомните как именно расположен алтарь в церкви св. Михаила, как был распят несчастный мученик, на какие стороны света указывали его длани… Возьмите карту, ведь все это совсем несложно! – огрызнулась Лесистратова, которая отличалась вспыльчивым нравом.

Граф Г. взял в руки атлас и несколько времени задумчиво жевал губами и морщил свой аристократический лоб, в итоге окончательно решив довериться своей товарке.

– Всецело полагаюсь на вас, мадемуазель! – ответил он. – Однако перед поездкой нам следует вытащить из узилища друга Вольдемара. Это нелегко будет осуществить – наверняка здешнее правосудие вцепилось в него всеми четырьмя лапами. Может быть напасть на полицейский участок? Внезапность – залог успеха!

– Нет уж, граф, никакой комедии мы ломать сейчас не будем. Не забывайте, что с вами я, а у меня имеются свои методы.

Граф Г. уже хотел спросить было, что же это за методы, но вспомнил о них и осекся. Впрочем ему уже было решительно все равно – он согласился бы на любой путь возвращения старого приятеля. Нервически пожав своими широкими плечами, он отошел вглубь комнаты, невольно восхищаясь решительностью и беспринципностью своей спутницы.

А мадемуазель Лесистратовой вновь пришлось нанести ряд всяческих визитов. Вначале она отправилась к русскому посланнику в Гамбурге. Надобно сказать, что еще при государе-императоре Петре Первом здесь появился первый российский посол, который по долгу службы обязывался сообщать царским властям о политике и общей обстановке в немецкой стороне, регулярно читая здешние газеты с новостями. Императрица Екатерина Великая любила выписывать из вольного города ученых мужей и медиков. Миссионеры из местной лютеранской церкви служили в российских столицах, то есть связи был налажены зело хорошо.

Посланник ничуть не удивился визиту Лесистратовой, собственно им приходилось решать и не такие вопросы, и они давно уже ничему не удивлялись. В разное время в Гамбурге служили короне послы из рода Салтыковых, Мусиных-Пушкиных и другие весьма известные и почтенные люди. О чем только не приходилось докладывать им в Россию – вплоть до бегства переселенцев с выданными им деньгами, коих несомненно подговорили прусские вербовщики, и о французских агентах Директории и французских же клубах в Гамбурге, что только не требовалось осуществлять, скажем торжественно праздновать коронацию императрицы Анны Иоанновны.

Так что услышав от Лизы, что некий их приятель совершенно случайно, посещая церковь в поздний час из-за своей крайней набожности и верности традициям, попал в руки стражей порядка, посланник обещал похлопотать, и также передал привет его сиятельству князю Куракину.

Лесистратова казалось была вполне удовлетворена результатом, однако же не преминула зайти еще и в торговую палату города. Там она долго и обстоятельно поясняла, что их визит – это практически торговая миссия, в которой пропавший Морозявкин чуть ли не главное лицо, рассказала и о своей шведской концессии, а так как уже много лет гамбургские купцы торговали в России икрой, сёмгой и лососиной и были в первых рядах импортеров, плывя из Гамбурга в Архангельск и Санкт-Петербург и возвращаясь затем с пушниной и деревом, медом и холстами в другие европейские города, то неудивительно, что рассказ мамзель Лесистратовой об их страданиях был принят со вниманием.

Колеса завертелись, машина правосудия заработала и кряхтя изрыгнула из своих недр страдальца Вольдемара. Мрачный гамбургский донжон, то есть тюрьма, выпустил его на божий свет, и уже скоро он попал в крепкие объятия графа, и удостоился короткого но приятного поцелуя Лизы.

– Ах, мне было так одиноко без вас, я так скучал в узилище! – сообщил он радостным, хотя и слабым голосом. – Я все время с вами куда-то попадаю… прямо пропадаю…

– Не печалься, и ты будешь вознагражден! – Граф Г. всегда был щедр, ну а уж тут особенно.

Так что уже скоро бывший каторжанин Вольдемар вкушал огромные порции овощей с креветками в ближайшем трактире. Опять были и суп из угрей и селедка, и всякая копченая рыбешка, баранина, птица, и Лиза с графом только удивлялись прожорливости приятеля, которую можно было объяснить лишь тем, что в местных тюрьмах вовсе не кормили. Впрочем Лиза, зная что такое немецкий «ордрунг», весьма в этом сомневалась. Ей тоже временами удавалось ухватить кусочек фаршированного краба или тому подобную мелочь, однако в основном Морозявкин удерживал монополию.

– Ну вот! – удовлетворенно сказал он, отвалившись от стола и оглядывая дощатый потолок осоловелыми после бочонка пива глазами. – Кажется я вполне удовлетворен. Хотя… – тут Вольдемар бросил недвусмысленный взгляд на Лизу, впрочем не дававшую к тому никакого повода.

– Ну уж нет, сударь, этого лакомого блюда вам не достанется! Вы сидели вовсе не год, и не два, так что не положено! – отвечала Лесистратова с приличным негодованием.

– Ну что ж… Сидеть год мне не хочется, даже ради вас, сударыня. А кроме того я и сам превратился бы в тюрьме в любимую жену какого-нибудь пирата. Так что теперь у меня другой вопрос – куда же мы направим свои стопы далее?

– В гостиницу… а ты куда ж хотел? – вопросил граф Г.

– Нет, в географическом разумении? В какую страну? В какой город?

– Ах, право я и сам не знаю, друг мой… Мадемуазель, а куда же мы теперь отправимся? – полюбопытствовал граф у Лизы.

– Как я уже и говорила – в самый прелестный город мира – Париж! Неужели вы забыли? – спросила Лиза кокетливо. – Но прежде конечно мы попадем в Гавр.

– Как приятно, что эти господа, масоны, так широко распространились и гоняясь за тетрадями мы попадем в лучшие мировые столицы… Я обожаю путешествовать, особенно за казенный счет, – добавила она совершенно развеселившись.

– Но при этом вы кажется не забываете пополнять и свой собственный счет? – полюбопытствовал Морозявкин бестактно как всегда.

– О, это сущие пустяки – мои торговые дела. Ведь надо же чтобы меня все считали деловой леди, не так ли? – пояснила Лиза.

– И, кстати, только благодаря мне мы сможем путешествовать на попутном негоциантском судне, не заплатив ни копейки… Так что экономия государственного бюджета налицо! – не преминула похвастаться она.

– Мы знаем ваши заслуги, и поверьте мне, ценим их! – подытожил граф как бы от лица государства.

После непродолжительных сборов компания двинулась в путь. Добравшись до порта, друзья в полном составе погрузились на корабль все той же Вест-Индской компании, и его пузатые бока засверкали под первым весенним солнцем. Раскалывая последний лед, судно двинулось из Северного моря в пролив Ла-Манш.

Во время довольно долгого морского перехода Граф Г. читал поучительные гистории из книжек, Морозявкин развлекался как мог, стреляя чаек из длинного морского аркебуза, а также заплетая и расплетая косичку на своем парике. Кроме того он был всегда в первых рядах, когда полагалось снять пробу с обеда, приготовленного судовым коком, и несмотря на неодобрение помощника капитана Вольдемар никогда не уклонялся от этой обязанности, которую сам на себя и возложил.

Лесистратова же все время возилась с атласом, секретными записками, почтовыми голубями, а также огромным количеством скарба, который она успела накупить и свертками с монетами, что сумела накопить за время путешествия. Она неустанно перепрятывала деньги и разбирала платья, количество которых напугало бы любого мужчину, однако Лиза вознамерилась еще более разнообразить свой гардероб в Париже.

– Признаюсь, мне чертовски надоел холодный германский климат! – философствовал скучающий Морозявкин. – Я жажду весны и парижских запахов! Я вполне созрел для этого и физически и морально!

– Ну насчет твоего морального созревания я не сомневаюсь, – отвечал ему граф весьма серьезно. – А вот в смысле физического… Ведь там, дружок мой, обширнейшее поле для деятельности!

На это Вольдемар ответил ему, что трудностей решительно не боится, и вполне к ним привык. Лиза представила что будет с несчастным Парижем, если туда ворвется Морозявкин, и вздохнула. На самом деле еще на корабле наш повеса начал борьбу со всевозможными трудностями, путем соблазнения прислуги путешествующей торговой аристократии, в чем к немалому удивлению товарищей весьма преуспел.

Граф Г. сложил и спрятал суставчатую подзорную трубу, через которую обозревал окрестности – на горизонте под пронзительные крики впередстмотрящего появились очертания береговой линии Гавра.

Глава 13. Ночлег Вольдемара Морозявкина

Морской порт Гавр уже тогда был очень важным с транспортной точки зрения Само слово Havre означало «гавань», этот город на реке Сене, основанный королем Франциском I в начале XVI века, был морскими воротами севера Франции. Количество кораблей, швартовавшихся там, было огромно. В отличие от обычных провинциальных городков Северной Нормандии, здесь все время кипела жизнь.

Однако наши путники не смогли как следует полюбоваться ни аббатством Гравиль-Сен-Онорен, ни церковью Нотр-Дам, ни резиденцией епископа Гавра, практически ровесницей самого города. Они были полны решимости найти пропавшее сокровище и воротить его на законное место, в Гатчинский дворец, в охраняемый ларец. Правда вновь не представлялось вполне ясным, каким же путем это осуществить – покойный аббат уже очевидно не мог помочь в поисках, хотя конечно и сумел указать даже после своей ужасной смерти общее направление. Оставалось только надеяться, что их противник, Черный барон, играя с ними как кошка с мышкой, заиграется и выдаст тайну.

Так как на территории Франции в то время правила буржуазная Директория, мечте Лесистратовой, с детства желавшей танцевать на балу с принцем или же королем, желательно французским, не суждено было сбыться – Людовик XVI был казнен за несколько лет до описываемых событий, а последний король Франции, Луи XVIII, удачно сбежавший от восставшего народа, жил в эмиграции за пределами страны.

В это время Морозявкин, глядевший по сторонам, вращая головой как сорока, радостно завопил:

– Эге-гей! Да это же старушка Сена! Я узнаю ее!

– Как ты можешь ее узнать, ежели никогда не видел ранее? – недовольно осведомился граф Г., не любивший громких воплей.

– А вот и нет, видал! Я забирался так глубоко, как тебе с Сашкой и не снилось. Да для меня что юг Франции, что север, скажу без утайки, как родные! – внезапно похвастался осмелевший Вольдемар.

– Господа, – прервала перепалку Лизавета, – прежде чем пускаться в воспоминания, нам следует найти кратчайший путь в Париж… там мы отыщем ключ к тайне, я надеюсь…

– Так в чем же загвоздка? Мы пустимся вплавь по реке. К счастью лед уже почти сошел… глядишь скоро и птички запоют! – поддержал даму маниакльно довольный Морозявкин.

– Ну что ж… идея неплоха. Вперед, на Париж! – подключился к веселому настроению и граф.

Еще скандинавы, любившие развлечься грабежом старинных замков, доходили по Сене, с ее древним названием – Секвана, что означало «Священная», до самого Парижа. Суровые викинги поджигали монастырские обители, желая повеселиться как следует, раз уж выпала такая возможность. Речной мир во все времена был своим, особым миром, в котором происходили всевозможные события. Проплыв широкую бухту Сены в форме большой воронки, корабли попадали в речное течение, близь Гавра конечно имели значение и морские приливы. Они вздымали суда на многометровую высоту, однако в окрестностях Парижа могли продвигаться лишь кораблики с небольшой осадкой. Поэтому путникам, пройдя суровые формальности пограничных офицеров, с недоумением оглядевших их паспорта, пришлось выбрать скромный одномачтовый бот под названием «Фортуна», на котором они и пустились в путь.

Хозяин «Фортуны», мрачный но весьма колоритный, торговец рыбой, пряностями, тканью, да всем на свете, отличался не только густой черной бородой, но и крайней подозрительностью и скупостью, впрочем как многие уроженцы Бретони, выделявшиеся этими качествами даже среди таких скупердяев как французы. За обедом вина он наливал на два пальца, и не гнушался отлить обратно, если ему казалось, что он слишком щедр. Пассажиры казались ему сборищем воров, и несмотря на то что кошель с половинной платой перекочевал в его карман с самого начала, он не терял бдительности ни на секунду. Лесистратова очень боялась, что он в конце концов посчитает ее вещи за свои, тем более что ее перевозки также приобретали уже ярмарочный размах.

Так в мелких дорожных хлопотах они проплыли до Руана. Здесь морские суда окончательно сменялись речными, а русло реки начинало извиваться как удав в джунглях. Рыбацкие деревушки по речным берегам основали еще племена кельтов-паризеев, собственно отсюда и пошло название «Париж». Неудивительно что сердце парижан навсегда было отдано этой реке, если конечно так можно выразиться. Собственно и граф Г. с сопровождавшими его персонами в лице все тех же Морозявкина и мамзель Лесистратовой также поддался этому очарованию.

Сделав краткую остановку в Руане, путники имели возможность не только передохнуть но и ознакомиться с его достопримечательностями. Лиза даже совершила увлекательный променад по ботаническому саду, основанному вот уже сто лет тому назад месье Луи де Карелем. В начале сороковых годов XVIII века сад, переходивший из рук в руки, распахнул ворота для широкой публики, и Лесистратова с удовольствием полюбовалась его многочисленными фуксиями, ирисами и розами.

Граф Г. забрел невзначай в Руанский собор, где сполна насладился стилем высокой готики, поглазев и на уникальный витраж цвета «шартрский голубой», и на Масляную башню, которую воздвигли в XVI веке на пожертвования, что маслолюбивые горожане, не желавшие отказываться от употребления лакомого масла и в великий пост, делали священникам, по шесть турских денье каждому.

Выйдя из собора и небрежной походкой идя к порту, граф несколько замешкался, но увидев как Лиза машет ему с мола рукой, заторопился, подумав что возможно их вельбот вот-вот отплывет. Запыхавшись он взбежал на берег, где увидел что никаких приготовлений к отплытию на «Фортуне» не было и в помине. Бородатый капитан скучал, куря трубку, а судовой кот еще не съел полагающуюся ему к обеду рыбину и наполовину, только начал грызть хвост, и теперь урча дожевывал остальное.

– Ах, сударь, вот и вы! – сказала ему Лесистратова с приятной улыбкой. – А я уже боялась, что вы заблудились!

– Стоило ли так мне махать, сударыня, если наше суденышко еще и не думало отчаливать? – вопросил граф с досадой. – Я даже бежал часть пути, а ведь мог дойти совершенно спокойно!

– Вернитесь назад и пройдите спокойно еще раз! – ответила ему Лиза невозмутимо, и даже прикрыв глаза длинными ресницами.

На это граф не нашел возражения, и гневные слова застряли у него в горле, отступив перед неожиданной иронией спутницы. Он решил сменить тему беседы, дабы не подвергать себя дальнейшей обструкции.

– Полагаю, вы уже знаете, куда именно во французской столице мы направим свои стопы? – полюбопытствовал его светлость.

– Представьте себе нет, сударь. Лишь примерно и предположительно. Я теряюсь в догадках. Голубиная почта уже давно не приносила ничего интересного, и наши посланники в Европе также ничего не докладывали. Разве что судьба пошлет нам знак, это все на что остается надеяться.

– Судьба… или же этот черный властитель. Интересно, что он придумает в следующий раз, опять пошлет своего голубя-коршуна?

– Нет, не думаю, господин барон очень разнообразен в своих выдумках, – отвечала Лиза задумчиво. – Он не повторяется.

– Ну с такой отважной воительницей мы победим кого угодно! – заметил граф галантно. – Кстати, знаете ли вы, что именно здесь, в Руане, была заживо сожжена Жанна д’Арк, та что отважно восстала против англичан? Вы так на нее похожи! – граф все же решился замысловато отомстить за недавнюю иронию.

– О нет, сударь, я этого не знала. Сгореть заживо – какая ужасная смерть… А вы способны на такой подвиг, месье – отдать свою жизнь за родину? Ведь в Руанском соборе хранится мужественное сердце короля Ричарда Львиное Сердце! Он был смертельно ранен арбалетной стрелой… – Лесистратова и на этот раз не осталась в долгу.

– Мужественная смерть – это достойно героя, но право, сударыня, я вовсе не тороплюсь! – отвечал ей граф Г. – Кстати, а где находятся остальные части его тела?

– Ах, сударь, это уже неважно! – Лесистратова не любила глупых вопросов. – Идемте же, кажется уже поднимают якорь!

Граф с Лизой поспешно поднялись на борт вельбота, к уже нетерпеливо их поджидавшему Морозявкину, кот догрыз рыбу, хозяин докурил трубку и скрипя мачтой и раздувая паруса корабль отправился по речной глади к вожделенному Парижу.

Берега Сены в парижских чертогах представляли собой уже в те времена столь увлекательное зрелище, что об этом можно было бы написать отдельную повесть. Чего только стоил один королевский дворец Лувр на правом берегу, и хотя к тому времени его уже давно затмил Версаль, все же сооружение не снесли. Парижские торговки потребовали вернуть королевскую семью во французскую столицу, что и спасло знаменитый дворец. Там же можно было лицезреть и сад Тюильри, протянувшийся от Лувра до Площади Согласия, а левый берег украшался Домом Инвалидов – богадельней для ветеранов, построенной по приказу короля Людовик XIV в 1677 году. Роскошный дворец Марии Медичи в Люксембургском саду, знаменитый студенческий Латинский Квартал с Сорбонной – все это производило неизгладимое впечатление на проплывавших мимо.

Увидев таковое великолепие, дополненное мостами в стиле известного Pont-Neuf, который несмотря на свое название был самым старым мостом Парижа, заложенным еще Генрихом III, а также Собором Парижской Богоматери и Святой Капеллой и многими другими достопримечательностями, которых было и не перечесть, Морозявкин не сдержался и зарыдал как ребенок.

– Я этого не выдержу! – причитал он, размазывая слезы по лицу и утираясь платком, поседевшим от тягот похода. – Это же цивилизация, господа, мировая цивилизация – понимаете ли вы это?!

– Понимаем, понимаем, только не рыдай, – успокаивали его граф Г. и Лиза, но друг Вольдемар не унимался.

– Посмотрите на эти камни, – протягивал он руку к дворцам, в то время как их бот уже причалил к берегу у Ile de la Cite – острова Сите. – Разумеете ли вы своим скудным разумом, что им уже сотни лет, что их сотворили великие архитекторы, которых вы даже не знаете по именам, да, они кажутся нам мрачными, но нравится или нет, а именно отсюда пошла та культура, которой мы лишь пытаемся подражать, в том числе и в царственном Санкт-Петербурге?

– Прекрати это низкопоклонство! – возмутился было граф Г. и попытался поднять Морозявкина с колен, на которые тот к тому времени уже успел бухнуться в приступе восхищения.

Пусть, пусть, не мешайте ему, граф, – возразила мамзель Лесистратова, уже расплатившаяся к тому времени с хозяином судна, который к счастью не потребовал с нее плату натурой, как она опасалась из-за его жадно-похотливых взглядов. – Вещи уже сгружены на берег, пора искать ночлег!

– А я поищу пожалуй, с вашего позволения трактир! – объявил Вольдемар. – А постоялый двор вы отыщете и без меня.

Расставшись с приятелями, Морозявкин побрел как говорится куда глаза глядят. Впрочем в Париже и в то время глаза у человека разбегались, и он натурально не знал куда идти, желая осмотреть сразу все, то есть фигурально выражаясь объять необъятное. Французский он знал как говорится с пятого на десятое, но все же мог изъясняться, хотя и с нижегородским прононсом. Впрочем его самоуверенность и язык жестов вкупе с природной сметкой компенсировала сей недостаток с избытком.

Изрядно хватив дешевого кислого винца в каком-то кабачке, Вольдемар пошел по узким улицам, дивясь тому, что все дома чересчур похожи друг на друга. Его тоска по мировой культуре, столь близкой, но недоступной в родных пенатах, несколько поутихла, и сменилась другим чувством – желанием сыграть в картишки по маленькой. Морозявкин был весьма азартен, но к сожалению уже несколько лет как Национальное собрание Франции запретило азартные игры, под страхом жуткой кары для хозяев притонов. Правда Директория начала потихоньку открывать новые игорные дома, однако тайные прибежища порока не сдавались.

Зайдя довольно далеко, Морозявкин оглянулся и сообразил, что кажется попал на кладбище. Уже начало темнеть, и несмотря на раннюю весну, в воздухе стало по-зимнему холодно и промозгло.

– Черт бы подрал эту весну во Франции, – пробормотал он сквозь клацающие от холода зубы. – Море не близко, а влага проедает до костей. Граф Михайло с Лизкой небось давно уже в теплых постелях, а может и в одной… а я? Сейчас бы согреться…

Вдруг ему показалось, что из-за закрытых ставен блеснул огонек. Это был притон, причем самый настоящий, и тут вовсю шла игра в карты, которой так жаждало его сердце. Морозявкин подошел поближе, и слегка толкнул покосившуюся дверь, оказавшуюся к его удивлению незапертой. Немного промешкав, он вошел внутрь, оглядев собравшуюся компанию. Там был в наличии рослый монах, явный любитель выпить, в рясе и с лиловым носом. Имелся и человек с длинными черными кудрями, похожий на поэта, с нервной жестикуляцией. На остальных присутствовавших лежала либо печать порока, либо клеймо глупости, а впрочем в царившем полумраке было трудно разобрать.

Морозявкин не успел сделать от двери и трех шагов, как его заметили. Моментально один из игроков вскочил на ноги и приставил к его горлу нож.

– Смотрите, что за птичка залетела в наши сети! Это наверняка шпион! Прирежь его! – завопил кто-то из сборища, кого Морозявкин заметил не сразу.

– Господа… я… вы… может быть я присоединюсь к вашему обществу? – пролепетал он онемевшим вдруг языком. – Я лишь хотел сыграть с вами по маленькой…

Эти слова и незнакомый акцент как будто несколько отрезвили играющих. Компания переглянулась.

– Иностранец? Да нет, приятель, это не шпик. Оставь его. Пусть проиграет то что у него есть, мы не против.

– Эй ты! У тебя есть деньги? – осведомился монах, грея руки над камином.

– Да, месье! – Морозявкин, разобрав знакомое слово, быстро понял, чего от него хотят, радостно закивал и присел рядом с игроками.

– Тогда ставь! И не болтай о том что тут видел, иначе твой труп закопают тут же, в безымянной могиле, – пригрозил для порядку уже остывший месье с ножом.

Морозявкин поставил – и сразу проиграл. Затем игра пошла с переменным успехом, винные бутылки пустели, огонь пожирал все новые поленья. Поэт сочинял балладу, мучаясь с рифмами, жизнь мошенников проходила своим чередом, как вдруг случай внес в нее некоторое разнообразие.

Проиграв почти все что у него было, месье Вольдемар решил наконец остановиться, за неимением лучшей перспективы. Он присел в углу, но хотя и вполне согрелся и даже хлебнул еще немного вина, боялся выйти на улицу – там уже вступила в свои права ночь, и как ни удивительно поднялась настоящая метель, прямо как поздней осенью.

Тем временем за столом игра продолжалась, как обычно один проиграл, а другой выиграл, но проигравший не пожелал с этим мириться. Помрачнев лицом, он выхватил нож, и одним ударом в сердце прикончил своего зазевавшегося соперника, который видно уже праздновал победу. На секунду все замерло, как в последнем акте театральной комедии. Затем присутствующие повскакали с мест, один захохотал, другой, заметил что дело пахнет виселицей для всех, третий ловко разложил деньги из кошелька покойного на равные доли, которые бродяги тут же поделили между собой.

Но это Морозявкин запомнил плохо, ибо замер пораженный ужасом. Тем временем мошенники уже бросились вон из комнаты, несколько раз толкнув новоявленного месье, и посоветовав ему также убираться поскорее. Тот и готов был бы сделать это, но ноги почему-то не слушались. Однако покойник, который при жизни был лысым и с рыжими кудряшками, да и после смерти не похорошел, внушал ему такой ужас, что он решил все же преодолеть свою слабость и побыстрее убраться прочь.

Выйдя на улицу, Морозявкин, опасаясь стражи и погони, которая после несчастного случая в Гамбурге мерещилась ему повсюду, шел дальними дорогами, и завидя патруль, тут же сворачивал в сторону. Он понимал, что так вряд ли доберется до берега Сены, где он расстался с графом Г, но страх был силен. Пересекая какой-то двор, он неожиданно увидел тело мертвой женщины. Оно лежало, прямое как стрела, как будто указывая дорогу. Вольдемар решил, что ее возможно тоже ограбили, впрочем судя по лицу, румянам и ярко накрашенным волосам, женщина была из тех, что французы называли путанами, то есть шлюхами. Подумав об ограблении, он машинально нащупал свой кошелек, то есть хотел это сделать – и тут же отдернул руку. Кошелек исчез. Видимо кто-то из ночных бродяг, толкнув Морозявкина, позаимствовал остатки монет на память.

Вольдемар слишком хорошо знал, что значит оказаться в большом чужом городе без гроша в кармане. Он был вовсе не уверен, что быстро найдет графа Г. и Лизу, так как в расстройстве чувств забыл назначить им место свидания, а столичный Париж, в отличие от маленьких портовых городов, был не тем поселением, где все заезжие гости сталкиваются на центральной площади. Поразмыслив немного, Морозявкин направил свои стопы к большому дому, на который указывал труп несчастной. Это здание без сомнения принадлежало какому-нибудь вельможе, и он решил смиренно попросить о ночлеге, надеясь что хозяин не выгонит его взашей. Он подошел к двери и постучал.

– Поздно вы стучите, месье! – ответил ему старик, открывший тяжелую дверь, звеня засовами.

Морозявкин на всякий случай низко поклонился, входя в дом по движению руки хозяина. Тот выглядел весьма представительным вельможей, в темном роскошном одеянии, и Вольдемар удивился этому, так как думал что все французские дворяне после Революции кончили свою жизнь на гильотине или бежали в эмиграцию. Его также удивило, что он никак не мог толком рассмотреть лицо хозяина, свет факелов, зажженных в прихожей, все время бросал на него тень.

– Признаюсь, я вас заждался, – произнес таинственный старик по-французски, но с каким-то странным акцентом.

– Прошу прощения, месье, но как это возможно? Я случайно только что решил зайти в этот дом, и воспользоваться вашим гостеприимством… Разрешите представиться – Вольдемар Морозявкин, студент… – Морозявкин снял шляпу, и низко махнул ею, подметая пол перьями, которых правда не было.

– Не трудитесь, я и сам знаю, кто вы. Вы бродяга и вечный студент, не так ли? – старик бросил на Морозявкина презрительный взгляд.

– Не судите по внешнему виду, мессир! – ответил Вольдемар, несколько обиженный таким приемом. – Да, я брожу по свету, иногда с друзьями, иногда один, но всегда сам вершу свою судьбу! Кстати, как мне к вам обращаться?

– Можешь называть меня «господин барон», – ответил старец величественно. – Проходи и садись за стол.

Морозявкин вошел в большую, богато обставленную залу. Серебряные кубки на столе сияли ярким светом. Старик налил ему вина, ломти хлеба и мяса также не показались лишними.

– Да, я не барон, в отличие от вас, но тоже по-своему благороден! – Морозявкина понесло, он сам не знал, почему. Действие старого хмеля давно прошло, а новый еще не успел ударить в голову.

– И в чем же заключено твое благородство? – поинтересовался собеседник насмешливо.

– Да хотя бы в том… Хотя бы в том, что я сижу здесь и даже не думаю, как вас ограбить, а ведь мог бы! Поглядите – слуг нет, вы сами прислуживаете мне, а ведь вы всего лишь немощный старик! Мигом убил бы и унес все ваши кубки! Или я тварь дрожащая?! – произнес Вольдемар горячо, жалея что под рукой нет подходящего топора из княжеской кухмистерской.

Пожалуй тут Морозявкин несколько перебрал – хотя он был вполне способен на мелкую кражу или небольшое мошенничество, до убийства ему еще не приходилось подниматься. Повлиял ли на него воздух кладбища или только что виденная ужасная сцена, неизвестно. Однако неожиданно хозяин дома выпрямился и произнес нечто совсем странное.

– Старик? О, тут вы ошибаетесь, месье Вольдемар! Это не я старик, это вы!

В эту секунду барон выхватил откуда-то зеркало и тут же ткнул его в лицо опешившему Морозявкину. В черненой раме отразилась его физиономия с совершенно седыми кудрями и глубокими морщинами. Морозявкин отшатнулся, и в ужасе ощупал свое лицо. Пока что новой седины не наблюдалось, но между тем старик продолжал свою речь.

– Ты думаешь, несчастный, что попал в этот дом случайно? Отнюдь – в мире никогда не бывает просто случайностей! Та женщина умерла лишь для того, чтобы как стрелка компаса направить тебя сюда!

– А те люди… Те игроки на кладбище? – переспросил Морозявкин дрожащим голосом.

– Да разве ты не знаешь, что в такую погоду на кладбище играют в карты только черти? Этих людей никогда и не было, все они плод воображения одного писаки, который и сам был дружен с чертом. Впрочем он еще не родился, а герои уже умерли. Небольшая инсталляция в лицах, театр, только и всего.

– Но ведь, о почтенный барон, писатели пишут о живых людях? – как не был Вольдемар напуган, он посмел возразить, почитая себя большим знатоком и поклонником изящной литературы.

– В сущности одни призраки пишут о других! – объяснил ему барон, не вдаваясь в дальнейшие подробности. – Но к делу – либо ты исполняешь мою волю, либо превращаешься в старца и умираешь в одно мгновение!

– Вы хотите забрать мою душу, господин Черный барон? – поинтересовался Морозявкин, наконец-то сообразивший кто стоит перед ним и преисполнившийся бунтарской смелости, обнаружив, что самому Черному барону от него что-то потребовалось

– На что мне такая жалкая душонка? – возразил барон презрительно. – Впрочем у тебя она по крайней мере еще есть, а у многих людей и вовсе отсутствует. И не смей называть меня по имени… Никто не имеет на это права, только я сам! Если хочешь уйти отсюда живым, выполнишь одну мою просьбу. Как видишь, я дьявольски щедр.

– Я… я… я готов, – медленно произнес Морозявкин, даже не задумавшись, на что его просят подписаться.

– Передашь своим приятелям, чтобы они пришли завтра в полночь в Лувр, скажи что там их ждет та тетрадка, которую они так ищут. Если спросят, откуда ты это узнал – объясни, что видел вещий сон! – старец захохотал и к величайшему изумлению Вольдемара растворился в воздухе.

Морозявкин решил не медлить с выполнением поручения, а ночь почему-то перестала его пугать. Под зловещее карканье кладбищенских ворон Вольдемар выбрался на улицу и побрел под жирными хлопьями снега к центральным городским кварталам. Ему посчастливилось выйти на берег Сены, там мосты были подсвечены масляными факелами, их темные громады висели в ночном воздухе. По земле стелился холодный белый туман. Все это напоминало одну огромную и нескончаемую театральную декорацию. Отойдя далеко от мест своих приключений, он уже и сам стал сомневаться – не сон ли все это.

Поутру граф и Лиза, остановившиеся на постой в гостинице, решили наконец прогуляться по набережной и навести справки о своем загулявшем не в меру товарище. О гостинице следует сказать лишь то, что вкусы графа были просты и непритязательны – он привык довольствоваться самым лучшим. Остановившись у Ragueneau, на улице Saint-Honore, он обрек себя на самые лучшие мясные блюда в мире. Когда-то даже кардинал Ришелье посылал к нему за провиантом, сам отец-основатель постоялого двора, которого звали Сиприен, обожал богему, у него гостили поэты, актеры и прочие любители вкусно поесть и хорошо выпить. А его супруга дабы популяризировать вирши мужа упаковывала в них еду, но все равно кухня оставалась популярнее поэзии.

Вкусив с вечера блюд мясных разнообразных, утром граф и Лиза изволили откушать кофею и превосходной выпечки, причем Лесистратова разумеется не удержалась дабы не попробовать шоколадное печенье с орехами, трубочки с ванильным кремом и прочие мелочи, которые так украшают походную жизнь. Графа она угостила яблочной карамелью, а после предложила заняться уже привычным делом и восстановить их троицу, которую должен был любить бог.

На этот раз им повезло на удивление быстро. Уже на второй час гуляния по набережной взад-вперед мимо острова Сите они узрели Морозявкина. Подойдя к приятелю с радостными возгласами, Лиза и граф Г. обнаружили, что тот весьма мрачен, оборван и опять имеет вид как бы не от мира сего.

– Боже мой, Вольдемар, что с вами случилось? – вопросила Лесистратова с испугом. – На вас нет лица!

– Он всегда немного не в себе, не обращайте внимания, сударыня, – отвечал граф за Морозявкина. – Признавайся, сколько ты выпил вчера? Наверняка не менее бочонка?

– Пустяки, почти ничего… Пару пинт, не более. Мне приснился страшный сон, – отвечал Морозявкин несколько механически.

– Сон? А почему у тебя рукав в крови? И порван плащ? И где ты потерял шляпу?

– И что за сон, сударь? – добавила Лизонька.

– Вещий сон… мне приснился Он… Ну, вы знаете… И велел передать, что в полночь нам всем надлежит быть в Лувре. Не знаю зачем.

Лесистратова охнула от неожиданности, граф Г. потемнел лицом. Они начали сосредоточенно размышлять, что сие может означать.

– Ловушка, ловушка! Что нужно в этом заброшенном дворце сему негодяю? Там лишь музейные полотна, короли уже давно забросили этот вертеп… И что мы будем там делать? – вопросил граф Г как бы в пространство.

– Говорят однако же, что некие темные силы проводят там свои заседания… У нас есть такие сведения.

– Что за силы? Якобинцы? Вольтерьянцы? Нынешняя Директория? – вопросил граф, перечислив в одном вопросе почти все, что он слышал о тайных и явных организациях революционной Франции.

– Ах, граф, вы ужасно отстали от жизни! Нет, там нечто другое. Ну что ж… Мы нанесем этому негодяю сюрприз и явимся туда вовсе не в полночь, а гораздо ранее! Правда тогда придется гулять по Парижу только до обеда, а я так на это рассчитывала! – промолвила Лесистратова огорченно.

– О, мадемуазель, обещаю вам, что это мы наверстаем потом! – сообщил ей граф непринужденно с налетом кокетства.

Время до обеда протекало в трудах и заботах – граф почистил шпагу, предчувствуя что она ему понадобится, Лесистратова составила несколько важных, абсолютно зашифрованных личным шифром донесений, и отправила их обычной почтой, рассчитывая что так они дойдут скорее, чем с помощью дипломатических кляч. Затем вся компания дружной кавалькадой проследовала в направлении бывшей королевской обители.

Собственно из Лувра революционеры соорудили «Центральный Музей Искусств», открытый для широкой публики, хотя собирать всевозможные изящные изделия тут начали еще с эпохи Франциска I. В середине XVIII века сотня работ, выставленная в крыльях дворцовых сооружений, уже играла роль художественного музея. Картины объявили собственностью всей нации, присоединили к королевскому собранию и церковную коллекцию, словом потрудились на славу.

Так что подкатившим туда путникам было на что посмотреть. Обозрев сокровища Большой Галереи и Салона Каре в Центральном Музее Искусств, превосходные итальянские полотна, граф Г., Лиза и даже Морозявкин получили огромное эстетическое наслаждение, которое однако не заставило их забыть о предстоящем в полночь приключении, если можно так выразиться. Правда Морозявкин полчаса простоял около Джоконды, подаренной Франции великим Леонардо в благодарность за гостеприимство, пытаясь понять, кому она улыбается, а графу Г. весьма приглянулась «Прекрасная садовница» работы Рафаэля, приобретенная королем Франциском I у Филиппе Сергарди из Сиены.

А мамзель Лесистратовой было не до изящных искусств – она в это время как раз размышляла, где бы им лучше спрятаться, дабы их не обнаружили первыми, а с другой стороны как бы лучше устроить, чтобы самим обнаружить то гнездо Черного барона в которое их очевидно заманивали, да еще с таким усердием. Она ни секунды не сомневалась, что сон Морозявкина был вещим – уж больно тот был напуган. Следовало искать и проявить выдумку.

К счастью в революционное время в Лувре помимо прочего располагалась и типография, и даже частные квартиры. Несмотря на то что революционеры пытались привить гражданам Республики идеалы бескорыстия, любовь к деньгам у французов сохранилась в целости и неприкосновенности, и никакие якобинские клубы тут ничего поделать не смогли.

Поэтому уже через весьма непродолжительное время Лизе посчастливилось отыскать очень симпатичную квартирку, хозяин которой любезно согласился уступить ее на ночь за кучу новеньких серебряных франков, начеканеных за несколько лет до описываемых событий. В квартире было довольно мило, но не мебель и высокое окно привлекли симпатии Лесистратовой. Больше всего ей приглянулась каминная труба и сам камин, с его теплом, дровами и прекрасной акустикой.

Вот как получилось, что граф Г. и Морозявкин вместо ужина в приличествующем заведении довольствовались скромными припасами в маленькой кухне. Затем Лесистратова приказала им по возможности не шевелиться и не шуметь.

– Но почему? – вопросил граф Г. сдавленным шепотом. – Тут же нет никого кроме нас, не так ли?

– Даже у стен есть уши! – прошептала в ответ Лизонька. – Да, да! – добавила она в ответ на нервное хихиканье Морозявкина.

– И где же эти уши, откуда они торчат, сударыня? – полюбопытствовал граф.

– Вот они! – Лесистратова подвела приятелей у камину и ткнула в него пальцем.

Граф с Морозявкиным стали сосредоточенно разглядывать это отопительное сооружение, причем Вольдемар даже обнюхал длинным носом пепел и переворошил угли.

– Наша квартирка находится как раз над преогромным залом, господа! Я и ранее слышала, что именно тут проводят свои заседания заговорщики…

– Но позвольте, сударыня, разве эти самые заговорщики не стали хозяевами страны с тех пор как законный король был посажен в тюрьму, а затем и казнен? Я что-то запутался во всех этих революционных перипетиях! – сообщил граф Г. задумчиво.

– Во время революции заговоры перманентны – ведь есть и контрреволюция, и всевозможные восстания честолюбивых генералов, и буржуа, и внешние враги, и… – принялась объяснять Лесистратова, но граф не дослушал и замахал руками.

– Хватит! Ближе к телу и теплу! Что в камине?

– Дрова! А еще печная труба, которая как раз и ведет в этот зал – я потрудилась изучить план здания перед визитом сюда, сударь! – объяснила Лесистратова.

– Преклоняюсь перед вашим умом и сообразительностью, мадемуазель! – поклонился граф. – И что же нам остается делать?

– Слушать… сюда! – Лиза приникла к трубе. То же самое вслед за ней проделали граф Г. и Морозявкин. И не прошло и получаса, как они были вознаграждены за усердие.

В то время в длинной зале под ними разворачивались прелюбопытнейшие события. За длинным столом тут заседали члены малоизвестной масонской ложи «Друзей любви и братства», которая была так строго засекречена, что о ней почти ничего не знали члены немногих оставшихся к тому времени других лож, вроде «Святого Людовика Мартиники». Люди в широкополых шляпах и черных плащах в миру были вполне буржуазны, или же принадлежали к либеральному дворянству, поддержавшему революцию. Те, кто не присоединился к революционному течению, уже окончил свою жизнь на гильотине.

– Месье! Сегодня прекрасный день для подлинного творчества, и для веры! – так начал свою речь невысокий толстяк, похожий скорее на купца или монаха, для чего ему пришлось встать с деревянной скамьи. – Мы собрались здесь, как вам всем известно, дабы обсудить наши планы и вспомнить о прошлом, но лишь затем, чтобы яснее видеть будущее. Несмотря на наше могущество, благодаря которому мы столь легко сумели организовать в этой стране революцию, без жертв обойтись не удалось. Как вам всем известно, многих наших братьев уже нет с нами. Эшафот унес от нас бывшего гроссмейстера, Филиппа Орлеанского, ложа «Великий Восток» разгромлена, немногие поддерживают свою деятельность.

– Но, любезный брат Монтегю, все это нам известно, и вы забываете о том, что к счастью террор уже идет на спад, а брат Реттье де Монтало уже оживляет новый «Великий Восток»! – возразил ему из-за стола некий господин с бородкой и бакенбардами, глядевший на всех надменно и презрительно, и все время теребивший свои белоснежные перчатки.

– Вот поэтому-то мы и собрались здесь, братья! – толстяк привстал от возбуждения на цыпочки, чтобы казаться хоть немного выше. Если ранее нам приходилось идти за истиной к гадалкам и прибегать к прочим низменным и недостойным приемам, то теперь в наши руки попал один прелюбопытнейший манускрипт. Он привезен к нам братьями из одной северной страны, и несмотря на то что написан диким и варварским языком, содержит прелюбопытные сведения. Нам удалось перевести его, разбирая каждую букву, хоть это было невероятно тяжело. Вот он!

Произнеся этот спич, брат Монтегю достал из-за пазухи тот самый свиток сочинений монаха Васильева, за которым гонялись по всей Европе наши славные герои. Разумеется они не могли лицезреть сию волнующую сцену, но полностью обратились в слух. Шелестя страницами, толстяк развернул манускрипт и тут же извлек подстрочный перевод оного на французский язык.

– И что же в нем сказано такого, что может нам предсказать наше будущее? – осведомился господин с бородкой. – Учтите, Монтегю, нас не интересуют сказки о мировой истории – только о том, что случится с нашей старой доброй Францией, которая правда изрядно потрепана всеми этими революционными ветрами.

– А вот что, месье – впереди у нас не более не менее как государственный переворот! Один наш генерал весьма скоро проявит невиданную прыть и устроит переворот восемнадцатого брюмера!

– Брюмера какого года? И что за генерал? – взволнованные голоса присутствующих ясно говорили, что их вполне устраивает нынешнее положение вещей.

– О, он еще совсем молод, но вы несомненно слыхал о нем – это генерал Бонапарт, уже увитый славой всех видов. Он станет первым консулом, а впоследствии императором!

– Этот молодой выскочка? Право, Тайлеран дал ему слишком восторженную оценку, – как видно господин с бородкой не любил парвеню, то есть выскочек.

– Вы слишком строги… Как бы то ни было, господа, он завоюет полмира, и принесет Франции не только горечь побед, но и позор поражений. Бонапарт сожжет столицу варваров – Московию, однако же в ответ на это русский царь завоюет Париж. Такова сэ ля ви.

– А что, имя вероятного заговорщика Бонапарта прямо приведено в вашем…эээ… манускрипте? Первый консул – это, пожалуй, нечто древнеримское. Это реставрация монархии… о каком равенстве членов общества тогда придется говорить?

– Не совсем, он тут упомянут скорее иносказательно, некий низкорослый но активный солдафон… однако у меня нет сомнений – это он! – толстяк упорно стоял на своем.

– Но кто же подтвердит нам верность ваших слов, как впрочем и подлинность этого документа? – господин с бородкой, подобно Фоме Неверующему, не унимался.

– Могу вам заметить, месье, что среди нас находится один весьма достойный наш брат… друг нашего братства, который и ознакомил нас всех с сим манускриптом. Вот он!

При этих словах человек, которого Морозявкин недавно видел в своем «сне», предстал перед публикой. Присутствующим показалось, что он поднялся со скамейки, хотя за секунду до этого они могли бы поклясться, что его не было среди гостей. Черный барон, а это без сомнения был он, этот седоватый и мрачный господин, улыбнулся, приветствуя собрание.

– Ну что ж, теперь, господа, вы знаете все! – сказал он, ни минут не сомневаясь в их внимании. – И можете подумать на досуге о том, кого следует поддержать – Генерала или Директорию. Впрочем советую вам уяснить, что будущее неизбежно наступит!

– Месье барон де… впрочем имена тут излишни – весьма известен в нашем кругу. Однако я позволю себе потребовать доказательств и от него! – бородатый месье закусил удила, а толстяк в ужасе отшатнулся.

– Вы смеете требовать доказательств от нашего брата, нашего друга, нашего покровителя в том, потустороннем, «тонком» мире? Вы сошли с ума, почтенный брат? – бросился на защиту барона толстяк Монтегю. Однако Черный барон остановил его мановением руки.

– Почтеннейшая публика кажется не верит моим словам и требует доказательств? Что ж, вы их сейчас получите. Прислушайтесь хорошенько, господа, напрягите свой слух!

Все присутствующие напрягли слух. Тайная экспедиция наверху сделала то же самое, граф Г. замер, затихла Лиза, Морозявкин в нетерпении втянул носом воздух – и вдруг чихнул, колючий пепел камина попал ему в ноздри. Этот чих, пройдя через акустическую систему каминных труб, разнесся в зале подобно грому. Раздались крики «Нас подслушивают!», «Тревога!», «К оружию!» Барон оскалился зловещей улыбкой и моментально потянул за подсвечник у стены, оказавшийся потайным рычагом.

В ту же секунду земля, то есть пол разверзся под ногами нашей троицы, паркетные плитки и каменные блоки разошлись, и граф Г. вместе с Вольдемаром и Лизонькой кубарем понеслись по каменному желобу куда-то вниз. Миг – и они оказались в том самом зале, где проходило заседание, и в самом неприглядном виде – в пыли и золе, вверх тормашками, на куче заботливо подложенных мешков с соломой.

– Вот они – мои доказательства! – Барон картинно ткнул пальцем во вновь прибывших. – Эта троица по приказу русского царя преследует меня от самого промозглого Санкт-Петербурга, мешая мне познакомить наших братьев с содержанием волшебной тетради, составленной замшелым бородатым пророком!

– Кто вы такие! Отвечайте, не утаивая ничего! Верно ли, что вы хотите похитить нашу новую святыню? – вопросил их брат Монтегю, подозрительно наморщив толстый лоб.

Граф Г., с трудом поднявшийся с пола, потирая многочисленные ушибы и синяки и отряхивая пыль, все же нашел в себе силы гордо ответить:

– Мы собираемся не похитить, а вернуть похищенное у нас – с вашего позволения, месье! Я граф Г., широко известный в светских кругах Российской Империи и всей Европы, а это мои уважаемые спутники – мадемуазель Лесистратова и месье Морозявкин.

При этих словах Морозявкин изобразил поклон, а Лесистратова, смущенно придерживая разорванное платье, присела в книксене. Но присутствующих это почему-то не растрогало, хотя должно было хотя бы рассмешить. Наоборот они стали еще серьезнее.

– Мы не позволим, ни на секунду не сомневайтесь в этом! – господин с бородкой как видно пришел в бешенство. – Но даже если допустить, что документ подлинный, я хочу спросить почтеннейшего барона – как случилось, что на наше собрание допущены посторонние?

– Это очень просто, я подбросил этим несчастным недоразумениям небольшой указатель, по которому они и пришли сюда.

– Указатель? О, месье, я знаю что это, я слышал вы подбросили им тело злосчастного аббата, и произошло это в германских землях!

– А хоть бы и так? – вопросил барон надменно. – Что с того? Это был остроумный ход, верно? – продолжил он свой допрос в расчете на быструю победу.

– Обнаженное тело-загадка должно было быть в Лувре! Такова наша традиция, как и у всех тайных обществ – у тамплиеров и прочих! Вы нарушили традицию! Более того, из-за вас и ваших фокусов наши лица видели посторонние, и теперь нам грозит опасность, если эту троицу тут же не прикончить! Господин барон, я обвиняю вас в измене! – бородатый господин вскочил и обличающе направил острый колышек своей бородки в сторону барона.

Гул негодования донесся со всех сторон. Настрой присутствующих был явно не в пользу барона – видимо и впрямь он нарушил какие-то важные для братства традиции. Некоторые протягивали к нему руки, кое-кто схватился и за шпаги.

– Вы обвиняете меня? Меня? Вы, жалкие овцы! Я никогда всерьез не участвовал в этом вашем балагане, называемом масонством, вы всегда были для меня лишь орудием! Вы говорите, что кое-кого тут надо прикончить… И вы правы! Сейчас вы поймете, насколько!

Барон потянул за второй подсвечник рядом с собой, быстро прикрыв низ лица черным шелковым платком, пропитанным каким-то раствором. В это время из темных отдушин под потолком поползли клубы маслянистого дыма. Люди заметались по залу, задыхаясь и не зная куда спрятаться. Граф Г., заметивший, что черный барон забежал за колонну и исчез в потайном ходе, предварительно завладев сокровенной тетрадью, немедля схватил Морозявкина и Лизу, и увлек их за собой, по следам барона. К сожалению, его не удалось догнать и в этот раз, лишь черный плащ, несущийся на крыльях ночи, мелькнул впереди и исчез.

Тем же кто не проявил такой прыти, повезло гораздо менее – на следующий день парижские газеты вышли с ужасающими заголовками, в которых подробно описывалось, как в одном из залов Лувра полиция обнаружила несколько десятков трупов. Все мертвецы, очевидно, были задушены неизвестным ученым газом, об этом свидетельствовали страшные гримасы на их лицах. От него они чудовищно побледнели, постарели и поседели, впрочем некоторые и без того были немолоды.

Опознать несчастных можно было лишь по личным вещам, ибо даже одежда превратилась в рухлядь. Журналисты терялись в догадках, кем могли быть присутствовавшие – заговорщиками или же членами пока неизвестного ордена, а также о причинах их безвременной гибели. Некоторые даже упоминали явность вмешательства дьявольских и потусторонних сил. Однако все сходились в том, что виновного в таком чудовищном преступлении следует без промедления гильотинировать.

Тем временем наши герои пытались оправиться от очередного удара судьбы. Они заседали в гостинице, приведя себя и свое платье в относительный порядок, впрочем Лиза не испытывала особых трудностей, просто заменив наряд на новый, недавно приобретенный по случаю в Париже на блошином рынке, в приступе экономии. Вся компания пыталась усиленным вкушением мясных и рыбных блюд и питием разнообразных французских вин привести в гармонию не только пищеварение, но и свои чувства. Это оказалось посложнее чистки нарядов.

– Кто вам посоветовал, мадемуазель, снять в качестве наблюдательного пункта именно эту квартиру? – с негодованием вопрошал граф Г., допивая уже второй подряд бокал старого Шабли. – Кому пришла в голову эта светлая мысль?

– Мне самой – это были единственные апартаменты, в которых камин выходил в зал заседания, согласно планам! И хозяин оказался так любезен, и совсем незадорого… – Лесистратова покраснела.

– Не слишком ли любезен, мадемуазель? Вольдемару послали вещий сон, вам – услужливого парижанина-квартировладельца… Тысяча чертей, это снова была ловушка! – промолвил граф Г. с запоздалой догадливостью.

– Это точно… – мрачно протянул Морозявкин, допивавший к тому времени пятый стакан вина кряду. – Еще одно такое приключение – и мы вернемся домой в деревянных коробках.

– Это в том случае, если наши тела найдут и опознают, в чем лично я сомневаюсь. – мрачно закончил мысль недовольный граф, которого в довершение всего неожиданно разбила подагра.

– Так вы что же, хотите вернуться восвояси? А что скажет на это ваш патрон, князь Куракин? – вопросила Лизонька, порозовевшая после вина и приключений. Это было сродни наречению графа трусом, и не будь Лесистратова дамой, а у графа подагры, всхлопотать бы ей по славному личику.

– Пусть этот старый… пусть его сиятельство говорит что хочет! Мне дорога моя графская шкура, – промолвил граф Михайло в отчаяньи и швырнул заблаговременно опорожненный бокал в угол комнаты.

– А как же ваша графская честь? Неужели сам граф Г, храбрейший из храбрых, сдается? – Лесистратова иронически прищурилась, вполне осознав свою неприкосновенность.

– Мадемуазель, чья бы корова мычала, а ваша могла бы и помолчать! – граф в подобных стрессовых ситуациях совершенно терял свой аристократизм и обходительность.

– Фи, граф Михайло, какой вы грубый! Если вы струсили, господа, то я продолжу преследование барона одна… И пусть слабая женщина сделает то, что оказалось не под силу крепким мужчинам!

Это было уже слишком и немного подобревший от вина граф решил резко сменить тактику, ибо продолжение дискуссии в том же духе наглядно вело в философский тупик.

– Ну хорошо, – примирительно пробормотал граф Г., допивая бутылку Шабли до дна и отирая потное чело батистовым платочком. – Давайте отдохнем тут пару дней, а там посмотрим, куда поворачивать оглобли… то есть наших боевых коней!

На том и порешили. Дальнейшее пребывание в Париже считалось днями отдыха и развлечений, тем более что их недруг, черный барон, наверняка успел зарыться в какую-нибудь глубокую нору, опасаясь полиции и мести братьев-масонов. Теперь же каждый мог любоваться городом в свое удовольствие и поправлять расстроенные нервы как хотел.

Лесистратова наконец-то в полной мере обратила свое внимание на истинно парижскую моду. Она совершила набег на квартал кружевниц, и запаслась роскошными кружевами и атласными лентами, которые производились для безвременно канувшего в Лету королевского двора. Кроме того, Лиза накупила множество платьев ставшего модным после Революции стиля ампир, с его открытыми наполовину прозрачными одеяниями. Украшений к ним полагалось немного, но Лиза рассчитывала компенсировать это с помощью флаконов, наполненных фиалковой или же розовой водой, так как духи по ее мнению всегда привлекали внимание кавалеров. Ей было невдомек, что ампирическая прозрачность ее одеяний сыграет в дальнейшем значительно большую роль в привлечении мужских взоров, чем какая-то там пахучая водичка.

Морозявкин же решил твердо изгнать из своего воспаленного последними событиями сознания всяческую мистику, и с этой целью перепробовал все вина в ближайших трактирах. Надобно отметить, что дабы сдержать вместе с винным потоком наплыв в Россию вольнодумства, Екатерина Великая запретила ввоз французских вин после французской же революции, и сей запрет был отменен лишь Павлом I. Так что питерские пропойцы весьма соскучились по роскошному напитку.

Морозявкин пробовал бургонское красное и бургонское белое, отдал должное пенистому шампанскому, распробовал и шампанское красное, капо белое и красное, фронтаньяк и изысканное старое белое французское вино также не остались без его внимания. Человек низкого происхождения, масье Вольдемар в тонкости вкуса не уступал многим русским вельможам, которые в то время уже не мыслили свою жизнь без сих вин, лучших и вовсе недешевых.

Что касается графа Г., то он направился на променад в Булонский лес. Прекрасный классический французский парк не обманул его ожиданий. Еще в начале XVIII века парижские вельможи стали тут прогуливаться, а король Людовик XVI превратил лес в публичный парк, открытый для широкой публики. Полюбовавшись аккуратно подстриженными деревьями, кустами и водопадами, граф Г. даже несколько растрогался. Поэтому он не стал убивать пару воришек, которые по неопытности попытались отнять у него кошелек, а отпустил их с миром, легонько вспоров одному живот, и отрезав другому ухо, даже не все ухо, а лишь три четверти. Пристыженные и посрамленные, истекая кровью и волоча за собой выпущенные кишки, они уползли в те же кусты из которых и появились. Надо отметить, что лес стал прибежищем разбойников и проституток еще во времена Столетней войны. Причем сначала гуляющих по старому договору брали в оборот проститутки, стараясь облегчить кошелек доверчивых и падких на развлечения прохожих, а довершали дело уже разбойники, легко справляясь с расслабленными от недавнего беспутного удовольствия жертвами. Правда потом разбойники облегчали и кошельки проституток, но это было уже их внутреннее булонское дело.

Так вот, наш великолепный граф, будучи человеком весьма брезгливым, наотрез отказался от услуг первой части местной мафии, а потому ко второй части подошел абсолютно неподготовленным, а именно вовсе не расслабленным и совсем даже начеку, взбудораженным и разозленным притязаниями алчных, грязных и вдобавок малопривлекательных женщин.

Пока наши герои гуляли по различным мировым столицам, пытаясь объять необъятное, в Санкт-Петербурге происходили всякие рутинные и неординарные события. Весна добралась и туда, но его императорское величество отнюдь не подобрел. Напротив, он весьма часто вспоминал об утраченной тетради с предсказаниями вещего монаха, и вызывая к себе князя Куракина, спрашивал его резким тоном:

– Ну что, нет ли новых сведений о нашей пропаже? Отвечайте, Александр Борисович, прошу вас, не медлите.

– Ваше величество, к моему огромному сожалению новостей нет, – ответствовал князь Куракин почтительно. – Ищут, следуют буквально по пятам, но пока – увы…

– Ищите! Ищите зорче! Я подозреваю что граф Г. и его люди не вылезают из парижских кабаков, вместо того чтобы заниматься делом! В этом манускрипте заключено все будущее российской монархи – понимаете ли вы это?

– Понимаю, государь наш Павел Петрович… Будем искать… – эта беседа повторялась практически еженедельно. Разве что перламутровые пуговицы не упоминались, ибо история на тот момент до них еще не дотекла.

Монах Авель, он же Василий Васильев, спокойно жил в своем монастыре и о новых откровениях, посылаемых ему свыше, пока что помалкивал. Баронесса Ольга развлекалась, наслаждаясь жизнью во всех отношениях и как говорили про нее злые языки стараясь faire l\'amoure со своими фаворитами, конюхами, слугами, служанками, кобелями, и даже с мужем. Впрочем, возможно все это были не более чем злые сплетни, особенно про мужа. И чего только не наговорят сплетники про привлекательную молодую женщину в самом расцвете лет, не обделенную ни умом, ни талантом, ни удачей!

Дворня князя Куракина отметила уже и масленицу, люди радовались наступившей весне, дни бежали за днями, как весенние ручьи по мостовой. Даже и птички запели, казалось все радовались новому возрождению жизни. Лишь старые знакомые и приятели, а также родственники удивлялись столь длительному отсутствию героев. Но по правде сказать герои хоть и были заняты, но уже часто вспоминали родной дом…

Глава 14. Лизавета и Король

Путеводная звезда наших странников снова воссияла на небосклоне. Правда у стороннего наблюдателя могло сложиться впечатление, что звезда эта прыгает по небу то туда то сюда, настолько часто и на первый взгляд беспорядочно менялось направление их движения. Вчера еще они были во Франции, и даже в Париже, и даже в Лувре, сохранявшем местами королевский шик и блеск, а завтра судьба уже влечет их по мокрым от растаявшего снега и ручьев дорогам, по французским землям, по озерам и морям, через Орлеан, Лион, Турин, Милан, в знаменитый город Венецию. О каждом из тех населенных пунктов, через который им довелось проследовать, можно было бы написать роман или повесть, более того, о некоторых они, и вы это знаете, были написаны.

Однако как известно опытным путешественникам, чем больше ты странствуешь по свету, тем сильнее сливаются и сцепляются между собой достопримечательности и впечатления, образуя единое целое, так что уже невозможно разобрать, где кончается хвост одной исторической загогулины и начинается нос следующей. Да кроме того парижские приключения прошли на таком подъеме чувств, что воспоминания о них еще долго не давали спокойно спать графу Г. со товарищи. Посему неудивительно, что ни знаменитая орлеанская площадь Сент-Круа, где возвышался одноименный собор Сент-Круа, ни огромная площадь Белькур в Лионе, переименованная революцией в площадь Равенства, не произвели на них большого впечатления, хотя в другое время несомненно потрясли бы до глубины души.

Тем не менее с пересечением границы итальянской стороны путники почувствовали, что родина прекрасных художников, известных повсеместно, знаменитых писателей, философов и просто красивая страна магическим образом вытесняет из их сознания прошедшие невзгоды, и кровь начинает быстрее бежать по жилам. Именно в Италию стремились на учебу российские живописцы, именно здесь развлекалась знать, отсюда приходили оперы выдающихся композиторов, ставившиеся в крепостных театрах русских помещиков, словом уже тогда она считалась родиной всего изящного, почти как Франция, и даже занятнее.

Так что Турин, названный так по символу города – быку, с его Пьяцца Кастелло и Палаццо Мадама, отделанным архитектором Филиппо Юварра в стиле пьемонтского барокко, а также и Милан с его готическим собором Дуомо, украшенным роскошными витражами, уже не остались незамеченными.

Мамзель Лесистратова, сверившись с донесениями и депешами, а также пресловутой голубиной почтой и тем распятым ребусом, который навсегда остался запечатлен в ее сознании, почему-то решила что начать поиски следует в Венеции, а закончить в Риме. Впрочем, граф Г. подозревал, что итальянскую часть кампании Лизонька планировала исходя из собственных художественных пристрастий, так как была неравнодушна к венецианскому кружеву и римскому Колизею. А Морозявкин заподозрил даже, что ей хотелось увидать бои настоящих гладиаторов и кровожадно поворачивать палец книзу, требуя чтобы они непременно добивали поверженного противника. Однако граф Г. считал, что его приятель излишне мнителен.

Как бы то ни было, Венеция с ее роскошными дворцами и поэтическими каналами заставила компанию забыть о служебном долге и цели похода почти сразу же. Великолепная голубая лагуна зачаровывала, а правление венецианских дожей позволило городу превратиться в оплот торговли с далекими восточными землями, производящий величественное впечатление. Правда Венеция теперь была не слишком далеко от революционной и постреволюционной Франции, но сразу это ее не испортило.

– Ах, граф! – вскричала Лиза, в изумлении глядя на лагуну. – Какая красота! Вы не находите?

Граф посмотрел на лагуну и немедленно восхитился.

– Вы правы, мадемуазель! Она прекрасна и тиха. Недаром одно из прозвищ этого города – «La Serenissima», что значит по-итальянски «безмятежнейшая»!

– Откуда столь глубокие познания, граф? Вы меня просто поражаете! – Лесистратова очаровательно улыбнулась.

– Да, безмятежная – это сразу видно! Местное кисленькое винцо, знаете ли, способствует безмятежности и спокойствию души! – Морозявкин как всегда глядел в самую суть вопроса.

– А вам бы только пить! – Лиза была разочарована столь прозаическим подходом к жизни.

Однако Морозявкин вовсе не собирался сдавать позиции.

– Ну что ж, куда пойдем в этом очаровательном городе в первую очередь? Я присмотрел отличный винный погребок, там есть и кьянти, и..

– В этом очаровательном городе, сударь, как и во всех прочих, нам надлежит в первую очередь помнить о своем долге! Ву комперене? – агентесса не желала допустить падения дисциплины, по крайней мере так быстро.

– О, дисциплина – это свято! Я почтительно умолкаю… – Морозявкин переключил свое внимание над чаек, парящих над лагуной и пытающихся поймать там рыбку. Прищурив один глаз, он ловко швырнул камень – и попал. Чайка с криком волоча подбитое крыло уковыляла по песку прочь.

– Ну вот, не дали ей съесть добычу… Кстати о дарах моря – тут, господа, знаете ли, отменный рыбный базар… Не сходить ли нам? – поинтересовалась Лесистратова как бы вскользь.

– Разумеется, мадемуазель! Каждому ведь хочется и рыбку съесть, и винца… и повеселиться! – докончил Вольдемар, вовремя заметив недоброе выражение лица Лизы.

Рыбный базар в Венеции уже в те годы привлекал всеобщее внимание. Там было на что посмотреть, например на морских окуней, чьи головы были выставлены напоказ, они лежали беззвучно шевеля оранжевыми губами, вызывая любопытство прохожих, имелся и жуткий морской черт, который казалось и на прилавке продолжал гнаться за мелкими рыбешками, своей обычной добычей. Удивительные марлины задирали вверх похожие на мечи пасти.

Камбалу укладывали веером, крупную рыбу – на льду, отдельно, морские угри метали свои кольца на лотках торговцев. Роскошные, темно-красные на срезах туши тунцов, лениво развалившиеся осьминоги, все манило покупателя, стреловидные каракатицы были переложены ракушками и листьями салата для вящего возбуждения аппетита. Крабы, омары, лангусты, разноцветные овощи – от всего этого у путников буквально рябило в глазах.

– Ах, какую бы нам поймать тут рыбку? – пропела Лиза плотоядно. – Ловись большая и маленькая…

– Да зачем ловить, и покупать не надо – зайдем в любую харчевню, и устроим себе рыбный обед! – Морозявкин не любил хлопотать с припасами, предпочитая потреблять уже готовую провизию.

– А можем купить толику рыбешки, и нам приготовят ее тут же в таверне около базара! – Граф же предпочитал есть пищу пока горячо. – Так поступают во всех приморских городах…

В это время их внимание привлек ловкий торговец, который мигом выложил перед ними огромную рыбину, похожую на лосося, ярко переливавшуюся серебристой чешуей.

– Сеньора, прекрасная сеньора, бонджорно, купите ее – она специально вас ждала! Один момент – и вам ее приготовят, вот в той таверне, прямо на очаге! Не проходите мимо!

Рыба и впрямь была настолько хороша, что не приобрести ее было невозможно. Несколько томительных мгновений – и вот уже она была освобождена от чешуи, разделана, выпотрошена и изжарена на углях. Аромат разносился по всей улице, граф и Лизонька, а также конечно и примкнувший к ним Морозявкин уже успели вкусить по хрустящему куску, запивая тягучим кьянти, как вдруг повар поставил перед ними еще одну тарелку.

– Сеньоры, это так удивительно – мой поваренок, роясь в кишках этой рыбешки, обнаружил там записку! Как она не переварилась, это просто чудо! О мадонна! И поскольку рыба ваша, то и записку, мы решили, надлежит вручить вам. – Наши путники настолько уже привыкли к чудесам, которые как правило не давали им всецело насладиться вкуснейшим обедом или романтическим ужином, что даже особо и не удивились странной находке поваренка.

– Я полагаю, что как раз мадонна здесь не при чем, – задумчиво сказал граф Г., глядя на окровавленный кусок бумаги с письменами на нем. – Скорее это опять…

– Да, печать на ней черная! Постойте, тут какой-то план… Или чертеж… надо рассмотреть получше… – спешно выхватила записку Лиза, другой рукой стараясь срочно обтереть рыбий жир, стекавший с губ.

Они принялись вертеть бумагу и так и этак, и по всему выходило, что спокойная жизнь кончилась – вновь надо было куда-то плыть, что-то искать и вообще действовать. К счастью на этот раз путь был хоть и не слишком велик, но весьма запутан – следовало долго вертеться среди венецианских каналов, дабы найти истину. Кроме того немедленно и в полный рост стал привычный уже вопрос – а не ловушка ли это?

– Вам не кажется, господа, что наши приключения становятся на редкость однообразными? – поинтересовался граф Г., допив очередной стакан кьянти до конца. – Нас все время заманивают в какие-то погреба, травят каким-то дымом… хорошо если сия рыба не отравлена… этот барон совершенно лишен фантазии! – Как ни странно, это сентенция графа ничуть не испортила путникам аппетит – все же рыба была слишком вкусна!

– А зачем мы туда лезем? Что нам дома-то не сидится? – Морозявкин обглодал последний кусок «волшебной» рыбы, и теперь наслаждался ощущениями в желудке. – Нет что бы отдыхать вот как мы сейчас и никуда не соваться… А то раз – и ты на пустынной дороге, вокруг только пыль или там грязь, или и вовсе снег, жизнь твоя подобна утлому челну на воле волн, сейчас он есть, а через миг – пропал, скрылся с глаз… – Вольдемар, оставшись в суматохе эпикурейского насыщения незамеченным, опорожнял уже вторую бутыль «кисленького».

– Эк как тебя развезло, дружок! А где же твоя тяга к приключениям? Даже если это ловушка – а скорее всего это так, я не верю в мифических «друзей», все равно надо плыть и надеяться на удачу! – резюмировал суровый граф.

Так они и поступили. Каналы Амстердама, воспоминания о которых еще не выветрились из голов наших странников, были прекрасны, но венецианские разумеется превосходили все виденное ранее. А поскольку красавица Венеция возникла на сотне островков, которые связывались этими каналами в единое целое, плыть по ним на гондоле было особенно приятно.

Гондолы здесь появились еще во время правления первого дожа, много веков назад, а гондольеры, коих в XVIII веке насчитывалось уже несколько тысяч, оставались симпатичными юношами-брюнетами, одетыми как полагалось в белые рубашки, штаны и жилеты в обтяжку, с пестрыми шейными платками и шапочками на головах по случаю все еще не вполне весенней погоды. Один такой паренек, ловко орудуя единственным веслом, направлял изящную лодочку по волнам и улыбался Лизе белоснежной улыбкой, что ей весьма понравилось, но графу Г. с Морозявкиным пришлось вовсе не по вкусу. Хотя казалось бы, они были всего лишь коллегами…

Лесистратова постоянно сверялась со схемой, бегло нарисованной на бумажке, и с карманным атласом Венеции, который представлял из себя батистовый платок с написанными старой тушью письменами и рисунками, пытаясь сообразить по каким каналам они доберутся до цели, обозначенной черным крестом. Что их там ждало – бог весть, но служебный долг и тем паче любопытство, сгубившее не одну кошку, заставляло ее не отступать и не сдаваться.

По бокам каналов тянулись узкие «фондамента» – набережные, с домами на многослойном фундаменте, который позволял «цепляться» за илистое и зыбкое дно лагуны. Через гладь каналов были перекинуты высокие мостики, не мешавшие проплывать судам, и можно было любоваться соборами и дворцами, традиционно обращенными парадными фасадами к воде.

Прокатившись по широкому, иногда в десяток аршин шириной, Гранд Канале почти по всему городу, граф Г. со спутниками плавно переплыли в канал Св. Марка, в котором отражался величественный Дворец дожей, или Palazzo Ducale. А на площади Сан-Марко как всегда было полно голубей – как гласила старинная легенда, эти голуби были завезены сюда с Кипра для развлечения жены дожа. Именно тут, на площади Сан-Марко, и кончался их маршрут – оставалось только ждать.

– Граф, и вы, месье Морозявкин – вы можете пока погулять! – объявила Лиза, когда они вышли из гондолы и щедро рассчитались с гондольером, который даже удостоился от нее поцелуя. – Смотрите, вон собор Сан-Марко, вон Дворец дожей, осмотрите их внимательно! Вообще будьте начеку.

– А вы, мадемуазель? – вопросил граф.

– А я пока покормлю птичек… Видите, какие милые птички? Голуби и голубки, и они воркуют, как голубки! – пояснила Лиза.

– Они и есть голубки, как же им еще ворковать-то? – удивился Морозявкин. – А мне выдадут финанс на пропой души?

– Выдадут! Граф, пожалуйста, не отпускайте его далеко… Ну, оревуар, или же чао, бомбини – встретимся тут же, на площади.

После чего Лесистратова, проводив взглядом графа с Вольдемаром и помахав им ручкой, приобрела у уличной торговки мерку зерна и старательно скормила все голубям, живо окружившим ее. Жадные птицы, черные и серые, давили друг друга и клевались, поедая крупное зерно, но Лизу особенно заинтересовал один голубь, белый, прилетевший явно издалека. Он слетел прямо к ее ногам с высокой башни собора, и к его лапке была привязана записка, от которой у Лизоньки округлились глаза. Она прочла ее и спереди, и сзади, справа налево и слева направо, и решила что в далеком Санкт-Петербурге все окончательно сошли с ума.

В это время граф Г. и Морозявкин уже осмотрели всю Piazza San Marco, это сердце Венеции, восхитились крылатыми символическими львами, глядевшими на всех свысока, поглазели на ту самую колокольню, где Галилей как раз и поставил свой знаменитый телескоп, чтобы понять вертится Земля или нет, полюбовались величественным собором Св. Марка, постройки XI века, изумились золотой мозаикой на его стенах, а также алтарным образом работы Джампаоло Бонисеньи, из золота с драгоценными каменьями, походили по мраморному полу и поставили по толстой свече Николаю-угоднику, покровителю всех плавающих и путешествующих, дабы он спас их корабль от шторма если таковой случится.

Они также удостоверились что на Часовой Башне имелось целых два циферблата, один, попроще, предназначался для публики, другой, побогаче, с золотым львом и мадонной – для дожей. Правда Морозявкин все время порывался убежать, не в силах выдержать наплыва подробностей, но граф держал за руку крепко, обещая в дальнейшем компенсировать его страдания.

Что касается Лизы, то она сумела дождаться не только голубя. В том месте площади, которое было обозначено в «рыбной» записке крестом, к ней подошел неприметный с виду сеньор, в лице и темной одежде которого не было ни одной запоминающейся черты, и наклонившись прошипел ей в ухо «Будьте на Карнавале в полночь!»

– На каком карнавале? – удивилась Лесистратова. – Эта традиция была здесь в средневековье, но потом сошла на нет…

– Во Дворце дожей! Это тайный карнавал, вроде бала. Приходите, сеньора – не пожалеете!

И говоривший исчез в толпе гуляк так же незаметно, как и появился. Лесистратова немного постояла, подумала, и пошла ловить графа и Морозявкина, которые как выяснилось давно уже переминались где-то неподалеку. После объявления новости о тайном полуночном празненстве граф Г. пришел в состояние некоторого возбуждения, а Морозявкин, вообразивший что карнавал проводит общество масонов-трезвенников – в уныние, которое пришлось лечить с помощью большого количества Беллини, местного напитка из смеси шипучего Prosecco с персиком, в ближайшей остерии, то есть винном баре. Кроме того друг Вольдемар не упустил случая попробовать белое вино Омбру, и еще много кое чего, хотя Лесистратова умоляла его не терять выправку до вечера.

Лиза разумеется начала спешно прихорашиваться и думать, что же именно надевают на такие променады. Также встал вопрос о выборе маски, как известно уравнивающей всех и вся, ведь неизвестно кто под ней скрывается. Приготовления отняли много времени, и вся комната в гостинице, омываемой волнами, подобно прочим городским зданиям, была усыпана распакованными по сему случаю платьями. Поэтому когда путешественники сели в нанятую гондолу и подплыли к площади Сан-Марко снова, было уже весьма поздно.

Их поразило то, что они не узнали города – его захватил карнавал. Как ни удивительно, он начинался как и в старые добрые времена, на улицах и площадях. Лесистратова подумала, что это просто чертовщина какая-то. Кругом было полно народа, и каждый делал что ему вздумается. Разноцветные маски, белые, черные, золоченые, с длинными носами и безносые, с прорезями для глаз и оттопыренными губами, мелькали там и тут. Гудели трубы, били барабаны, уличные торговцы разложили свой товар, разноцветные плащи и шляпы, на лотках. Акробаты и жонглеры, а также огнеглотатели демонстрировали свое искусство, вздымая клубы пламени, рассекавшего ночную тьму. На площади Сан Марко представляли комедию Дель Арте, всюду летало конфетти.

– Что случилось, почему все так веселятся? – поинтересовался граф, который купил себе для торжества скромную черную маску, инкрустированную золотом, у случайного прохожего.

– Сеньор, мы решили временно возродить старую карнавальную традицию! – пояснил ему ночной гуляка. – А кроме того вы видите – раз сюда скоро придет сеньор Буанапарте, от нашей тысячелетней независимости уже мало что останется! Поэтому нынешний Дож будет последним, чувствуя это, он приказал устроить карнавал и открыть дворец…

Снабженный полезными сведениями, граф Г. отошел к своим спутникам и поделился с ними новостями. Лесистратова в глубоко декольтированном темно-красном платье, с розовой маской с узкими прорезями заставила Морозявкина в очередной раз пожалеть о своем обете безбрачия, а граф взглянул на нее новыми глазами.

– Пора пробираться во дворец! – тихо прошипела Лиза сквозь маску. – Вон видите – куда входит публика, прекрасно одетая?

– А нас туда пустят? – поинтересовался весьма скромно наряженный Морозявкин, выбравший к тому же маску с длинным носом, которую обычно носили врачи дабы не заразиться чумой, кладя в этот нос губку с уксусом. – От меня тут почему-то и так все шарахаются как от зачумленного…

– Это потому, сударь, что у вас дурной вкус! Длинноносая маска – фи, это моветон, – пояснила ему Лизонька. – Не беспокойтесь, со мной вас пустят повсюду, а без меня не пустили бы никуда! – жестоко, но справедливо заключила она.

Ведомые Лесистратовой, граф Г. и Вольдемар добрались до парадного входа во Дворец дожей, и как ни странно их пропустили внутрь, хотя здешние дворцовые стражи и поглядели на наряд Морозявкина довольно косо и свысока. Богатые венецианские вельможи часто давали балы во дворцах, а простолюдинам оставалось предаваться веселью на улицах. Palazzo Ducale, официальная резиденция правителей города, венецанских дожей, с фасадами выходившими на лагуну и на площадь, блистал, охваченный весельем, дамы и кавалеры, все в масках, толпились в огромной зале Маджор Консильо, жужжащей как улей.

– Посмотрите, граф, не правда ли, сколь удивительное помещение! Его потолок не поддерживается опорами! – сообщила Лиза графу Г.

– Не поддерживается? А нам на голову он не свалится? – бдительно поинтересовался Морозявкин, задирая маску огромным носом верху и пытаясь проверить прочность потолка на глаз.

– Ну что вы, сударь! Перестаньте дрожать… Лучше посмотрите вокруг – видите, сколь много окрест прекрасных дам?

Морозявкин посмотрел вокруг, и, увидев огромное количество цветущих как розы девиц, тут же пустился в пляс с одной из них, сожалея лишь, что лиц под масками было толком не разглядеть. Музыканты играли, а гости танцевали только появившийся тогда вальс, классический менуэт, устаревший гавот, а также всякую павану и гальярду. Именно в Италии появились первые учебники танца, и только в конце XVII века французские балетмейстеры начали систематизировать запись танцевальных па. Веселье воистину било ключом.

Лесистратова, танцуя по большей части с графом, все время с интересом разглядывала публику, гадая кто есть кто, однако под масками это было весьма нелегко узнать. Она все время нетерпеливо ждала, что барон начнет свою дьявольскую игру, и подкатит к ней с непристойными предложениями. С другой стороны, ей не давала покоя записка из Петербурга, полученная с голубиной почтой, к которой был приложен миниатюрный портрет. Из нее следовало, что Павел I был весьма озабочен судьбой своего французского коллеги, но не безвременно казненного Людовика XVI, которому было уже ничем не помочь, а его брата, Людовика XVIII, вошедшего в историю как граф Прованский. В отличие от неудачливого братца, которого узнал при бегстве почтовый служащий, что и привело в конце концов к гильотине, граф Прованский, более известный в годы эмиграции как граф де Лилль, скрывался то в Варшаве, то в Брюсселе, то в Вероне, словом где-то неподалеку, а Лесистратовой, как следовало из секретной депеши, надлежало склонить его укрыться от напастей судьбы в царской России, под крылом самодержца.

«Боже мой, неужели же я должна бросить все и начать гоняться за этим графом? Пусть уж их сиятельные сиятельства сами решают что им важнее – какой-то королек, или волшебные предсказания», – подумала она раздраженно. «И где мне его искать? Надеюсь, что все сливки общества соберутся здесь на карнавале, иначе Луи нипочем не найти…» – размышляя так, она передвигалась вместе с парами, кружась по зале. Граф находился в недоумении от излишне задумчивого вида и рассеянности партнерши и то начинал безотчетно ревновать, то вдруг вспоминал, что Лиза, наверняка вся в заботах о служебных делах и успокаивался. Спросить у Лизы о причинах ее задумчивости он так и не решился, да и музыка была довольно громкой, а граф не любил напрягать связки.

В это время как черт из табакерки перед парой появился человек, одетый арлекином, в кроваво-красной маске, так внезапно, что Лиза ахнула.

– Разрешите ангажировать вашу даму на тур вальса? – поинтересовался арлекин, и не дожидаясь возражений опешившего от неожиданности графа, пустился с ней в пляс. Скрипки и трубы завыли еще звонче.

– Кто вы такой, сеньор? – вопросила Лиза взволнованно, опасаясь как бы бойкий кавалер не отдавил ей ногу. – Впрочем я кажется догадываюсь… Вы ведь Клаус, не так ли?

– К вашим услугам, юная леди! – осклабился шут Клаус, так как это был именно он, собственной персоной. – Я следовал за вами повсюду, через все страны, я плыл за вашим кораблем, извиваясь подобно угрю, я летел, подобно горному орлу, я…

– Ближе к делу, герр Клаус! Вы ведь неслучайно здесь оказались? – Лесистратова не любила долгих прелюдий, по крайней мере в делах.

– Вы поразительно догадливы, фрау Леси-стра-тофф! Позвольте мне кратко рассказать вам историю итальянского масонства, буквально в двух словах. Я не утверждаю, что они носят на древке своего знамени статуэтку Люцифера, однако же весьма близки к этому. И это великая сила, несмотря на то, что разумеется раздробленность страны отражена и тут, все местные ложи находятся под покровительством иностранцев – англичан, французов и прочих. Но они хотят утвердить единую ложу…

– Зачем вы мне все это рассказываете? – поинтересовалась Лесистратова, задорно блестя глазками из-под маски. – И кому вы служите? Мне кажется вовсе не этим беднягам – нидерландским аббатам!

– Если вы будете разумны, сеньора, мы будем служить на одной стороне и одному хозяину… Вы ведь любите золото, не так ли, иначе бы не рекламировали всюду этот шведский торговый дом? Впрочем я наболтал вам и так слишком много, и не вправе делать предложения… Добавлю лишь, что через три четверти часа здесь появится один очень знатный сеньор, который с нетерпением ожидает встречи с вами, так что никуда не исчезайте! – Докончил свою речь шут поспешил было откланяться, но Лиза вцепилась ему в руку.

– Скажите только одну вещь, я слышала что тут, в Вероне или где-то поблизости, скрывается несчастный изгнанник, граф Прованский… ну бывший Луи XVIII! – добавила она, видя разлившееся по лицу шута недоумение, заметное даже под маской.

– О, я понял о ком вы, но на что вам этот бедняга? Он здесь, здесь вся знать, даже эмигранты. Итальянская земля невелика, так что праздники у них почти семейные. Видите вон того толстяка, похожего на расшитого золотом жука, что сидит за перламутровым столиком и пьет из кофейной чашки? Это он… Позабавьтесь пока с ним, а я улетел! – и шут действительно упорхнул, словно майская бабочка.

Лесистратова, прищурившись, принялась рассматривать доставшегося ей короля. С детства она мечтала о принце, похожем на красавца-солдатика среди фарфоровых статуэток, иногда ей казалось что она танцует с ним на балу, но разумеется в фантазиях он был несколько моложе чем Людовик XVIII, бывший граф Прованский, которому к моменту их встречи насчитывался уже 41 год.

Лиза вспомнила о виденной ей ранее парсуне маленького Луи XVII, прелестного мальчишки с золотистыми волосами и лукавым взором, и вздохнула. Черты лица этого короля, его дядюшки, грузного мужчины, были весьма приятны, по крайней мере те, что можно было рассмотреть под узкой маской, и похожи на портретные. Полные губы и подбородок с ямочкой выдавали чувственность и сластолюбивость, однако королевское величие за годы бегства и эмиграции несколько подрастерялось.

– Бонжур, сир! – сказала Лесистратова весело, подкравшись сзади к графу Прованскому в тот момент когда он потянул ко рту новую чашку модного итальянского напитка кофе. Надобно отметить, что именно в Венеции появилась первая bogetta del caffè, а сам кофе завез из Персии папский нунций Делла-Валли.

– Боже мой! Кто вы такая, откуда вам известно мое имя? – граф Прованский подскочил, как будто его ужалили и расплескал добрую половину чашки на свой раззолоченный карнавальный костюм.

– О, не беспокойтесь, ваше величество, я знаю – вы здесь инкогнито! – радостно заявила взбудораженная Лизавета.

– Тс-с! Тише! Не называйте моего… высокого звания! И у стен есть уши… Если агенты Бонапарта услышат вас – я погиб! – Король стал оглядываться, стараясь пригнуться и нацепить маску поглубже.

– Ах, неужели все так ужасно? – кокетливо поинтересовалась бессовестная девица, ничуть не жалея напуганного Луи.

– Садитесь, вот сюда, – король-изгнанник жестом указал Лизе на стул рядом с собой, так как понял, что это самый верный способ утихомирить бесовку, и подождав пока она усядется продолжил. – Вы вероятно знаете мою историю… Несчастный беглец, вот кто я такой, и все время боюсь разделить судьбу моего еще более несчастного брата… Его узнали при бегстве – какое сказочное невезение!

– Но зачем же все время бегать, сир, перебираясь из города в город и меняя имена? Не лучше ли осесть в какой-либо гостеприимной стране, где вам будет оказан должный почет и уважение? – вопросила Лесистратова низким проникновенным голосом.

Глаза тучного короля под маской выпучились еще сильнее, и он уперся взглядом в лицо собеседницы, как бы желая впиться в него очами. К счастью для Лизы, она также носила маску.

– А от чьего имени, прелестная сеньора, вы уполномочены делать мне подобные предложения, позвольте узнать? – осведомился Луи XVIII, на секунду вспомнив о былом величии и принимая вид, полный достоинства.

– О, сир, от имени России, и ее полноправного властителя, императора и самодержца Павла I, который гостеприимно приглашает вас ныне же отправиться в пределы наши, в империю, где вы отыщите убежище… Не хотите прокатиться? Кавьяр, водка, зимний снег, русские красавицы – вам понравится! – соблазняла нерешительного короля верная своему долгу Лесистратова.

– Вы можете взять с собой хоть сотню слуг, да и двести тысяч рублей, посылаемые вам из Петербурга, будут нелишними, так что ваше разнообразие мыслей с нынешним французским правлением более не заставит вас опасаться мщения, – добавила она вскользь. – Но не будем более о деньгах… Ах, сир, моя мечта – танцевать с королем!

Мамзель Лесистратова протянула королю-инкогнито маленькую ручку, и хотя он был крайне недоволен тем, что придется лишний раз вставать со стула, но все же не смог ей отказать. Миг – и они уже кружились в танце, причем Лиза очень боялась, что его величество отдавит ей огромными башмачищами все туфли. Но гораздо важнее для нее было то, что сбывалась ее детская мечта, пусть и не совсем так, как ей того хотелось.

Луи, однако, решил не терять времени даром. В недавнем прошлом большой любимец женщин всех мастей и положений, он в бегах совсем забыл о дамской ласке и внимании. Порой приходилось перебиваться лишь девками на постоялых дворах, да и то тайком и за деньги, чтобы не дай Бог не раскрыть свое инкогнито. И тут в его руках оказалось стройное и гибкое тело юной леди из далекой России, причем явно питающей к нему нескрываемый интерес. Король вспомнил молодость и легонько провел рукой по спине партнерши так умело, что у нее мурашки пробежали по всему телу. Лиза столь раскраснелась от возбуждения, что возблагодарила Бога за спасительную маску, скрывающую ее стыд. Опытный король не стал останавливаться на достигнутом эффекте, тут же прижал к себе Лизавету потеснее и уже не особо стесняясь принялся оглаживать ее во всех доступных местах. Лиза и рада была бы оказать сопротивление и хоть как-то отстраниться, да его величество был силен и неимоверно притягателен, так что ей ничего не осталось, кроме того, чтобы растаять окончательно в руках страстного Луи и только молить Бога, чтобы танец подольше не кончался. Но танец все же кончился и порядком подуставший монарх решил несмотря на новые горизонты сладострастных радостей удалиться с танцпола.

– Я подумаю… – его величество, устроясь после танца на хрупком кресле поудобнее, вознамерился испить третью чашку кофе, собственноручно налитую из кофейника дрожащими руками. – Терпеть не могу эти балы и карнавалы, у венецианцев это лишь поощряет невежество и распущенность, подрывая благополучие республики… – заявил он лукаво.

– Да, я подумаю.

– Тут и думать нечего! – Лиза обмахнулась веером, грудь ее вздымалась, вероятно от жары и волнения, а может быть и от недавней близости с коронованной особой, пусть и в изгнании.

– А вы знаете, мадемуазель, я пожалуй соглашусь, если тамошние женщины похожи на вас! Ведь в вас легко влюбиться… – король усмехнулся. – Любовь играет немаловажную роль в политических играх, вот например некий швед так втюрился в супругу моего непутевого братца, Марию-Антуанетту, что и устроил все это бегство в карете!

– Боже, как это любопытно и увлекательно! Неудивительно, что королевские особы вызывают любовь у простых смертных… – при этих словах Лесистратова закатила глаза куда-то кверху, а возвращая их в исходную позицию, заметила в зале какое-то новое движение.

– Ну это столь естественно! – тучный король захохотал.

– Но мне пора бежать, ваше величество, меня ждут, а с вами несомненно еще свяжутся! – тут Лиза присела в реверансе и оставила Луи наедине с его грустными мыслями и кофе.

В это время в зале появился седой сухопарый господин, на которого все невольно обращали внимание. Он был одет во все черное, с переливчатым шитьем, и носил черную же как вороново крыло маску, толпа раздвигалась когда он проходил мимо, от него, казалось, веяло холодом могилы и все поникало при его приближении как последняя трава осени пред дыханием суровой зимы.

Присутствующие перешептывались, уж не сам ли это постаревший Джакомо Казанова, знаменитый венецианец, сердцеед и масон, который был не только авантюристом, но также увлекался магией и каббалистикой, кстати именно благодаря ему гамма венецианских карнавальных костюмов значительно расширилась. Некоторые же масоны, подобно Гольдони, видели в масонстве лишь лишнюю возможность устроить веселую вечеринку.

Тут красный арлекин, выскочив опять из ниоткуда, подошел вместе с седым сеньором прямиком к Лизе. Сердце Лесистратовой забилось еще чаще, хотя это было вряд ли возможно.

– Позвольте вам представить – мессир хозяин! – арлекин Клаус склонился в поклоне.

– Оставьте нас, – произнес мессир повелительно, с непонятным акцентом, и шута тут же и след простыл.

– Сударыня, я давно хотел взглянуть на вас поближе! – так начал свою речь странный господин, причем Лесистратова была вынуждена признать, что он не лишен некоторого шарма и обаяния. – Вы еще прекраснее чем я думал… а прекрасная женщина должна быть разумной, не так ли?

– Ах, мессир, прекрасные женщины редко бывают разумными! – Лесистратова попыталась выиграть время, дабы собраться с мыслями.

– Не скажите – женщины гораздо практичнее чем иногда может показаться, и вам ли этого не знать! – возразил черный господин. – Вы пытаетесь устроить и торговые дела, и любовные, и послужить своему государю – все вместе! Это похвально, но не лучше ли служить кому-то одному?

– Кому же? – Лиза сделала вид, что совершенно не догадывается о чем идет речь.

– Мне! Только не притворяйтесь, что вы еще не поняли, кто я таков. Вам очень повезло, что в нашу последнюю встречу в Париже вы выбрались из Лувра живой и здоровой… не всем присутствующим так пофартило, мадемуазель!

– О мой бог! Мне кажется, сударь, что вы сам дьявол! – заявила Лизавета, понемногу приходя в себя.

– Ну что вы, я вовсе не легендарный персонаж, я вполне реален. Хотя мое могущество, как вы могли уже заметить, несомненно велико и я предлагаю вам службу. Вы будете богаты, счастливы и довольны. Ваш ответ?

– Ах, господин барон, мне ужасно хочется согласиться… Но что же будет, если я все же откажу? – попробовала прибегнуть к кокетству наша героиня, что, впрочем, не возымело должного действия.

– Лучше не думать об этом! Мой гнев страшен, – произнес Черный барон, а это был разумеется он, мрачно. – И не рассчитывайте на ваших спутников, они все равно не смогут вам помочь.

Лесистратова поискала глазами в кружащейся танцующей толпе графа Г. и Морозявкина, но и впрямь они были далеко, танцуя с какими-то красотками и не думая более ни о чем. Вольдемар рассказывал жгучей черноокой сеньорите о своей охоте на медведей в России, и о том как однажды он голыми рукам и ножиком для чинки перьев уложил троих матерых зверюг, а граф повествовал о двух своих роскошных дворцах в Москве и Петербурге и о сказочном имении, в котором он имел честь и наслаждение жить райской жизнью. Итальянские дамы, несмотря на паршивое владение своих кавалеров языком Бокаччо, слушали, внимая каждому слову.

– Лучше представьте себе сударыня, от чего вы отказываетесь! Это вечная молодость! Я могу не только состарить человека, но и омолодить его, и заставить всегда выглядеть на столько лет, на сколько он сам захочет! В кого вы превратитесь лет через двадцать – особенно в холодной и мрачной России, где женщины моментально обращаются в сгорбленных годами старух? А я способен сохранить вас юной и прекрасной навечно! – барон в этот момент очень походил на Сатану.

– Не может быть! – Лиза охнула, в ее сердце неумолимо начал разгораться пламень желания, нет, просто жажда, неутолимая жажда вечной юности.

– Посмотрите на мое лицо – ни одной морщины! – барон на секунду снял маску, дабы Лиза удостоверилась в его словах, его лицо, и вправду без морщин, напоминало морду хищной птицы. – А седина – это просто краска.

Несколько секунд Лесистратова размышляла. Предложение черного барона было необычайно заманчиво, но для того чтобы его принять, нужно было пожертвовать очень многим, и прежде всего душевным спокойствием, на что она пойти никак не могла, даже ради такого прекрасного в своей негативной ауре кавалера. Необъяснима все же дамская логика. Ну как казалось бы можно променять вечное цветение молодости на эфемерный душевный покой. И все же…

– И все же, сударь, я говорю вам – нет! Нет и нет! – Лиза нагнула голову, ожидая что после этих слов в нее непременно ударит молния.

– Несчастная, противиться мне? Ну что ж… Схватить ее! Заточить! Не выпускать! Вы узнаете, сударыня, всю силу моего гнева! – барон, несостоявшийся лизонькин мессир, хлопнул в ладоши и неведомо откуда появившиеся стражники уволокли ее прочь.

Краем глаза Лесистратова заметила, как на помощь к ней пытались пробиться граф Г., отчаянно рубившийся со стражей, и даже кажется кого-то заколовший, и Морозявкин, размахивавший руками и вопивший как оглашенный, но ничто не помогло. Дворец дожей был соединен с темницей посредством моста вздохов, который назывался так потому, что именно по нему проводили заключенных в тюрьму. Сей мрачный мост с крытой галереей зловеще нависал над каналом Рио ди Палаццо. Несчастные родственники осужденного бросали на него последний взгляд через зарешеченное окошечко и испускали последний вздох – оправдательных приговоров выносить тогда было не принято.

Вскоре с местным правосудием ознакомилась и Лесистратова, скоротавшая ночь в тюремной камере. Комедия суда, в которой ей довелось поучаствовать, была весьма похожа на те самые «Комедии дель арте», которые разыгрывались в местных театрах. Казалось, что это те же актеры, которые просто сменили костюмы и грим.

Наследники суда инквизиции, или «Совета десяти», моментально постановили, что сеньорита Лесистратова виновна во всех смертных грехах и достойна самого сурового наказания. Негодяй барон тут же клятвенно засвидетельствовал, что самолично видел как распущенная Лесистратова не только соблазняла всех несчастных, имевших неосторожность оказаться возле ее юбки, но и носила маску как во время Карнавала, так и до него, за что согласно декрету «Совета десяти» полагалось суровое наказание – публичная порка на площади Сан-Марко и изгнание на четыре года с территории Венецианской Республики. Однако барон, пожевав сухими губами, рекомендовал не прибегать к столь тяжкой каре, которую следовало заменить только ссылкой.

– Сеньора, в наказание за вашу развращенность и распущенность вы приговариваетесь к заточению… Куда вы хотите чтобы вас сослали – в публичный дом или же в монастырь? – поинтересовался инквизитор с любопытством.

Несколько секунд Лесистратова колебалась, ее мысль отчаянно металась между двумя этими ипостасями. Наконец, как ей ни хотелось пожить свободно и развязно, не прислушиваясь к занудливым велениям долга, она все же выдавила из себя:

– В монастырь!

– Быть по сему! – подвел итог судья.

Морозявкин и граф Г., тогда с большим трудом выбравшиеся из рук местной стражи, проводили влекомую тюремщиками мимо зарешеченных окошек Лизу печальным взглядом и не менее печальным вздохом, как и предписывалось многовековой традицией, а она послала им на прощание воздушный поцелуй.

Дабы спасти товарку из цепких лап местного правосудия следовало держать военный совет. Этим Вольдемар с графом и занялись в кафе «Флориан», в котором бывали все венецианские знаменитости. Откушав ризотто с телятиной, поленту из кукурузы и вкуснейшую печень по-венециански с луком и анчоусами, дабы привести в должный порядок мысли и успокоить нервическую систему, приятели принялись обсуждать, как бы вызволить несчастную из узилища.

– Ты вызнал, куда ее уволокли? – поинтересовался Морозявкин сумрачно, умяв две тарелки рыбного супа «Zuppa di pesce» кряду и приступив к весьма распространенной в Венеции «Pasta e fagoli», состряпанной из макарон и фасоли.

– Да, в монашескую обитель. В женский монастырь Санта-Мария-дельи-Анджели, сырое и мрачное узилище, как сказывают аборигены.

– Представляю, как страдает там наша бедняжка! Сплошное воздержание, посты и молитвы, – пробормотал Морозявкин, потянувшись за очередной бутылью, оплетенной итальянской соломой. – А ты был у русского посланника?

– С этой тупой скотиной я говорил три раза, – злобно пробормотал граф Г. – Даже хотел вызвать его на дуэль. Но он зол на то что Лизонька обратилась к французскому королю в изгнании через его голову, мол это лишь посольская прерогатива. Помогать наотрез отказался, дескать не его дело и все. Посоветовал рассчитывать на дружескую поддержку. Я даже хотел вызвать его на дуэль, ну а потом просто двинул в зубы.

– А он что? – с интересом спросил Морозявкин.

– Неважно, – поморщился граф и почему-то потер скулу. – Важно лишь что нам делать теперь?

– Предоставь это мне, дружок! Я ее вытащу, нашу птичку! – после вина друг Вольдемар весьма раздухарился, как это обычно и случалось.

– Ты? – граф Г. казалось не был вполне уверен в способностях приятеля. – Но каким путем, скажи на милость?

Морозявкин нагнулся к графскому уху и что-то горячо зашептал…

Глава 15. Монастырь по-венециански

Тем временем жизнь в обители Convento di Santa Maria degli Angeli текла своим чередом. Однако же там процветали не только посты и молитвы, как по неопытности предположил Морозявкин. Европейские монастыри, как про то доподлинно вызнали путешественники из России, начиная еще с царя Петра I, служили местом заточения надоевших жен, светских львиц, пытавшихся снова стать добродетельными, и непристроенных дочек. Их «приданое» было весьма полезно монастырской казне. В монастыри удалялись также и вышедшие в тираж венецианские дожи, подобно Пьетро I или Витале Кандиано.

Даже сам Казанова, этот вечный любовник, не пропускал женские монастыри, причем уверял, что посещение оных было вполне сравнимо с публичными домами, разве что дамы проигрывали в опытности и разнообразии утех, хотя тоже не всегда, не всегда…. Вельможи жаждали чувственных удовольствий и осаждали эти рассадники добродетели, не довольствуясь обычными светскими куртизанками.

В общем под жарким итальянским солнцем расцветали не только розы, но и многочисленные любовные романы и похождения, причем повсеместно. Закон также не оставался глух к велениям плоти – например распоряжение XV века предписывало венецианкам хорошо питаться, дабы лаской и своими пышными формами отвлекать мужчин от греха содомии.

Сам же остров Мурано, спутник островного города Венеция, располагался в Венецианской Лагуне, наряду с островами Бурано и Торчелло. Здесь еще с античных времен селились венецианские стеклодувы. Они делали превосходное муранское стекло, зеркала, даже очки, и выхлопотали себе привилегию завести от аристократки ребенка, имя которого впоследствии заносили в «Золотую книгу» венецианских патрициев. Далеко ходить было не нужно – вельможи строили себе тут виллы, и предавались возвышенным философским и научным дискуссиям.

Вот в какое место угодила мадемуазель Лесистратова, сама того не подозревая. Отказавшись от ссылки в бордель, она полагала что обрела время подумать и собраться с силами для новых подвигов. Однако, как ей объяснили сестры, ее обязанности как образцовой послушницы должны были стать весьма обширными. Лесистратова боялась, что ее приставят как дворовую девку к черной работе на скотном дворе или в огороде, однако мать-настоятельница, внимательно и всесторонне ее осмотрев, и даже задрав по этому случаю выданную казенную рясу до грудей, нашла что она необычайно хороша собой и достаточна пышна формами, поэтому ей надлежит выполнять особые обязанности, вполне впрочем приятные. Лиза была порядком озадачена таким поворотом событий. Она конечно не раз слыхала уже сальные шуточки про монастыри и безутешных монашек, но никогда не придавала им серьезного значения.

– Видишь ли, дочь моя, – сказала настоятельница весьма томным, и в то же время авторитетным голосом, – у нас здесь есть много дам, которые желают вновь обрести утраченную в свете добродетель, и нам следует дать им возможность достичь этой высокой цели. С другой стороны, галантные миряне традиционно осаждают стены нашей обители, стремясь добиться взаимности от привлекательных сестер – особенно когда им отказывают строптивые горожанки…

– И поэтому сестрам надлежит удовлетворять их прихоти, а светские блудницы будут смирять в это время плоть постом и молитвой? – поинтересовалась с искренним возмущением догадливая Лизонька.

– Именно, постом и молитвой! Ты весьма догадлива, дочь моя. Ну а наши опытные сестры объяснят тебе все детали… – отрезала настоятельница, более похожая в этот момент на заурядную мамку из уездного дома терпимости.

Лиза поняла, что в суде ее обманули не только тогда, когда выносили приговор по лживому обвинению, но и тогда, когда предложили видимость выбора между публичным домом и монастырем, ибо выбор этот оказался между борделем и… еще хлеще борделем.

Сестры-наставницы немедля принялись обучать Лизу всевозможным премудростям. Они выдали ей в дополнение к грубой рясе стандартного закрытого покроя еще одну, с соблазнительными вырезами в округлых местах, показали ей как пользоваться «любовными пилюлями», дабы робевший до этого кавалер мигом превращался в дикого и разнузданного зверя, также монашкам надлежало пить обязательный кофе, для вящего возбуждения нервов и чувств.

– Иначе, сестра, ты не сможешь разбудить свою кошечку, что сладко спит под твоей юбкой! – поучали мадемуазель Лесистратову наставницы.

– Ах неужели вы думаете, что ее надо будить? Моя кошка никогда не спит! – отвечала Лизонька, приходя в ужас как от собственной смелости, так и от крайней распущенности монахинь.

За это время она узнала столько нового о таинствах интимной стороны жизни, сколько ей не удалось узнать ранее за весь свой короткий, хотя и боевой век. Несмотря на неудержимую тягу к новым сведениям, Лиза все же не испытывала большого счастья от ранее неведомого опыта, обрушившегося на нее столь внезапно. Однако сопротивление было бесполезно, ибо с первого же часа пребывания в этой обители чистоты и покоя наша героиня поняла, что попала не иначе как в половое рабство. А раз так, пришлось прикинуться до поры до времени покорной своей нынешней судьбе.

– Наши кавалеры так пресыщены эротическими впечатлениями что им просто не обойтись без возбудителей, помни об этом! – наставляли ею старшие по званию сестры-монахини. – И учти, что главное – не суетиться когда окажешься под кавалером, они этого не выносят…

Дни тянулись за днями, недели за неделями, и Лизе уже начинало казаться, что ей никогда не выбраться из монастырских стен. Природа острова, равно как и погода, была просто прелестна, но хотя Лизонька как мы помним отнюдь не была ханжой, местные нравы и ее заставили покраснеть, причем не раз. Монастырь в Мурано и его развеселые сестры выделялись даже на общем фоне итальянских женских обителей, их культ свободной любви казалось заполонил все.

В один из вечеров Лиза зашла в трапезную чуть позже обычного, и застала картину, воистину поразившую ее нескудное воображение. На нескольких столах одновременно, как на театральных подмостках, разыгрывались сцены лесбийской любви. Сестры, бесстыдно задрав свои одеяния, а кое-кто и вовсе избавившись от них, ласкали друг дружку по двое и по трое, извиваясь как гигантские змеи в серпентарии. Все это дикое зрелище наблюдали самые дорогие и почитаемые гости монастыря, а потом, теряя терпение, присоединялись к процессу с удвоенным рвением.

На этот раз Лизе удалось ускользнуть незамеченной, точнее она так понадеялась, что в разгаре событий ее не заметят. Но уже на следующий раз ее заблаговременно предупредили, подготовили и доставили на место. Отвертеться не удалось.

Эти оргии и попойки с музыкой и обязательным последующим уединением, если не свальным грехом, уже начали действовать ей на нервы. Лизе постоянно приходилось принимать участие в подобных кутежах наравне с другими сестрами, и надо отметить что она ни в чем им не уступала, и даже наоборот, гости сразу стали выделять «русскую красавицу» из общей толпы и специально искать ее общества.

Лесистратовой оставалось лишь надеяться на известную выдержку и душевную устойчивость, а также «кондомы» из бараньих кишок, которые, как считалось, спасали от всех болезней, ну и разумеется на то что старые кавалеры вспомнят о ней и спасут, проявляя должную снисходительность к тому ужасному положению, в которое она попала не по своей вине.

В это время Морозявкин решился наконец вызволить свою непутевую спутницу из затруднительной ситуации и монастырских оков. Для этого он выбрал уже проверенный, как ему казалось, путь – переодеться женщиной и под видом безутешной странницы попросить приюта у монахинь, так как считалось, что замаскированным в Венеции можно пройти куда угодно.

К сожалению, после многочисленных встреч с Черным бароном и негативного влияния его чар Вольдемар тянул лишь на женщину весьма уже немолодую, однако все еще с искрой. Гладко выбрив свой подбородок и одев длинное до пят платье, много дней он изучал подходы к монастырским стенам, план и общую обстановку, а потом мысленно составив диспозицию, предстал перед воротами монастыря и жалобным голосом рассказал свою ужасную историю, выдуманную буквально на ходу.

– Добрые сеньоры, сама я не местная, – так начала свое повествование новоявленная миру «странница». – Я отстала от обоза, и вообще сирота. Меня жестоко обманули, ограбили, надо мной надругались негодяи, я осталась без гроша и всемилостивейше прошу вас сжалиться над моими страданиями и предоставить мне приют в вашей обители, этом прибежище покоя и спокойствия для всех страдалиц…

Монахини, встретившие его у порога, переглянулись между собой, и с большим сомнением посмотрели на странницу, которая жалобно глядя на них торчала у ворот как не слишком стройный тополь.

– На что она такая нам нужна? – поинтересовалась строгая старшая сестра Мальвазия. – Наш аристократ на такую и не взглянет…

– Зато среди простолюдинов, купцов и мастеровых могут найтись охотники! – возразила ей сердобольная сестра Терезия. – Пока приставим к черной работе, а там будет видно… Как тебя зовут, дочь моя?

– Вольдемария…

– Проходи, Вольдемария, и будь как дома под нашими стенами.

Так Вольдемар Морозявкин неожиданно для себя превратился в монастырскую послушницу. Его пристроили при кухне, приказывали носить всякие тяжести, корзины с овощами, ухаживать за монастырскими грядками, иногда приходилось даже копать землю. Вначале он надеялся быстро найти Лизу и убежать вместе с ней, однако скоро понял, что это будет не так-то легко.

Хотя он как женщина и не отличался особой красотой, однако же и на него нашлись охотники, как и предвидели догадливые сестры-монахини. Неизвестно что происходило между ним и веселыми горожанами в курятнике, кладовой и на сеновале, но некоторые оставались в крайнем недоумении, а иные наоборот уходили вполне довольными.

По прошествии многих дней Морозявкину наконец-то удалось пересечься с Лесистратовой на узкой дорожке. Он с трудом узнал в монахине, скрывавшей под капюшоном золотистые локоны, прежнюю задорную мадемуазель, впрочем та была удивлена не менее, когда мрачная послушница, скорее похожая на скотницу, внезапно заговорила с ней сиплым шепотом.

– Постойте, сеньора! Вы не узнаете меня? Это я, Морозявкин! Я пришел чтобы спасти вас из этого вертепа! – проговорила «послушница» скороговоркой.

– Вот как, мадам… то есть месье Морозявкин? Я по правде говоря полагала, что спасать меня прибудет кто-то более мужественный и галантный… – сходу нахамила Лизавета.

– Да уж берите что есть! – отвечал ей в тон Морозявкин. – Выбирать в вашем положении уже не приходится.

Вольдемар даже не обиделся, ибо монастырь, с его жестоким укладом удивительным образом воспитывал в душах смирение и послушание, даже какую-то возвышенную отреченность.

– А где же ваш друг, смелый граф Г.? Почему он отправил на выручку вас? У самого не хватило мужества, и решил отсидеться в кустах? – продолжила свой напор недовольная Лиза.

Дело в том, что у нее никак не начинались с особым нетерпением ожидаемые симптомы отсутствия зарождения новой жизни во чреве, что ее безмерно пугало, угрожая сломить все планы на ближайшие как минимум месяцы.

– Граф Г. остался в резерве, как засадный полк князя Дмитрия Донского! – ответил Вольдемар, не медля ни секунды. – Но к делу, у нас мало времени, а то засекут. Вы знаете, сударыня, у кого хранятся ключи от ворот?

– У сестры Мальвазии…

– Какое винное имя… Их надо выкрасть! И вы обязаны это сделать – меня в ее келью не пустят и на порог! Дайте мне знать как только дельце выгорит – и в ту же ночь мы сбежим отсюда! Я обезврежу часовых… силой своего неотразимого обаяния!

– О, в таком случае им ничего не грозит… – с этими словами Лиза поспешила удалиться, а в голове ее роились мысли о том, как же выудить ключи у сестры Мальвазии, которая не расставалась с ними ни на секунду, пряча на ночь под подушкой.

К счастью, изобретательная Лесистратова быстро придумала способ, который должен был по ее мнению привести к успеху. Повстречав как бы невзначай сестру Мальвазию, женщину уже немолодую, но со стройной фигурой и неугасимым огоньком в глазах, в трапезной, она нашла предлог завести с ней беседу, и притворившись прилежной ученицей, вопросила:

– А правду ли говорят, что в нашем монастыре бывал сам Казанова?

– Да, сестра, захаживал, захаживал – ответствовала та, углубившись в сладостные воспоминания.

– А верно ли, что он крутил амуры сразу и с монахиней, и с матерью-настоятельницей? Вот уж наверное страстный любовник… – продолжила допрос Лиза, убедившись, что тему выбрала верно.

При этом она тихонько придвинулась к собеседнице поближе и глубоко и томно вздохнула, так, что ее грудь ощутимо поднялась из-под скудных покровов монастырского одеяния.

– Ну раз ты так интересуешься этим, то… – тут сестра Мальвазия бросила нескромный взгляд в глубокий вырез лизонькиной рясы, – то заходи ко мне в келью вечером, и я расскажу тебе все подробно… ты останешься довольна!

Этим же вечером Лесистратова, набросив вуаль и темную накидку стала гостьей скромной кельи монахини, которая рассказала ей и о том, что мать настоятельница была любовницей посланника Франции, и таким образом тот присоединился к их любовным утехам.

Слушая сестру Мальвазию и подливая ей в кубок кислое местное винцо собственного монастырского производства, Лизонька то краснела, то бледнела от этих откровений, но при том не забывала соблазнительно выставлять округлую ножку из-под рясы и призывно вздымать полуобнаженную грудь.

– Но не думай, сестра, что монастырь – это приют разврата! Мы очень благонравны – и свидетельство тому прекрасное «Благовещение», написанное живописцем Тицианом по заказу наших монахинь!

– О да, главное – сохранять господа в своем сердце, сестра… а почему у вас столь необычное имя? – вопросила Лиза.

– В честь этого прекрасного сладкого греческого вина, которое так любил мой отец, я ведь наполовину гречанка…

Мальвазия рассказала ей и о том, что лучшее средство, безотказно действующее на всех мужчин, независимо от возраста – это кнут либо розга, которой нужно отхлестать самца для его вящего возбуждения…

– У каждой монахини такой кнут имеется прямо в келье… Мать-настоятельница обучает этому искусству молодых послушниц, завтра ты сможешь лицезреть новый урок. Теперь нам не нужны ни шпанские мушки, ни пилюли любви…

– И у вас есть такой, сестра Мальвазия? – уточнила Лизавета с придыханием.

– Да, и у меня… Я сейчас покажу… – сестра слегка покачиваясь направилась к своему потайному шкафчику в стене кельи. Лиза, хоть и планировала подобный оборот событий, вся похолодела, не то от страха, не то от томительного ожидания новой, неизведанной еще страсти.

Описывать в подробностях дальнейшее действие означало бы вводить читателя в слишком большой соблазн, от которого как известно недалеко до греха, поэтому предоставим ему самостоятельно домыслить произошедшее. После полуночи, удостоверившись что сестра Мальвазия лежит на кровати пластом, не шевелясь и раскинув руки как нагое распятие, сердобольная Лиза накрыла простыней ее исполосованное кнутом тело и, не позабыв одеться, стащила ключи из-под подушки.

Подойдя к скотному двору, на котором коротал свои ночи Морозявкин, Лиза залихватски свистнула в два пальца. Через четверть часа сестра Вольдемария, продрав глаза и кое-как одевшись, была уже готова к побегу. Правда к чести Морозявкина надо отметить, что увидев в руках Лесистратовой вожделенные ключи, он засуетился и начал шевелиться гораздо быстрее.

«Неотразимая сила обаяния» заключалась в том, что он просто стукнул сзади пыльным мешком с мукой по головам обеих сестер-стражниц, Лесистратова торопливо сунула ключи в замочную скважину, замок открылся и дверь уже со скрипом распахнулась, как вдруг судьба сыграла с ними одну из своих злых шуточек – вместо того чтобы попасть в объятия свободы, они у входа попали в лапы самой матери-настоятельницы.

Все дело сгубило то, что мать-настоятельница, женщина далеко еще не старая, с прекрасной фигурой и томностью во взоре, что не могло скрыть монашеское одеяние, имела привычку перед сном гулять с текущим фаворитом, который только что не слюни пускал от вожделения. На этот раз, заметив побег и вообще непорядок, она подняла такой шум и визг, что из местной караулки мигом набежало три десятка сестер-стражниц, спешно застегивая на ходу свои рясы, пряча вываливающиеся груди и доставая оружие. Морозявкина и Лизу схватили и совсем нелюбезно поволокли по земле.

– Мерзавка! Негодяйка! Засеку насмерть! – бушевала мать-настоятельница с итальянским темпераментом, одновременно слушая наклонившуюся к уху стражницу, пока негодников приводили в вертикальное положение. – Ах, так эта сестра Вольдемария еще и мужчина! Погодите, я должна это проверить лично…

Сунув руку под рясу «сестры Вольдемарии» и удостоверившись в справедливости слов стражницы, настоятельница так больно вцепилась в доказательство мужественности несчастного Морозявкина, что тот с воплем снова повалился на землю.

– Обман! Поклеп! Святотатство! Кощунство! Мужчина в женской обители, обители святости и целомудрия – как это возможно! В карцер обоих – немедля!!! – заключила крики суровая сеньора.

Вместо ночи свободы мадемуазель Лесистратовой и Морозявкину пришлось провести ночь в холодном и мокром карцере. Через зарешеченное окошко им светили яркие, но далекие звезды.

– Не прикасайтесь ко мне, сударь, это совершенно лишнее! Даже окажись мы с вами вдвоем на необитаемом острове, я не позволила бы вам никаких вольностей! – злобно бормотала Лиза Морозявкину, все время норовившему прижаться к ней покрепче.

– Но тут же очень холодно, сударыня… и вы же отдавались всем тем богатым бездельникам, что заходили в монастырь, с таким старанием, что даже стали местной знаменитостью! – возражал ей на это Морозявкин, сладострастно посапывая.

Он совершенно искренне считал, что Лизавете повезло значительно больше, чем ему, ибо ей не приходилось ломать об колено свою природу.

– Это совсем другое дело сударь, это моя работа, в силу тех несчастных обстоятельств, в которые мы попали. Но если бы вы знали, как мне были противны их сальные объятия и потные тела! Фи, пьют вино бочками, рыгают, целуются слюнявыми губами, кусают груди как дикие звери… как будто они впервые увидели женщину! – Лизу передернуло от неприятных воспоминаний, а может быть и просто от холода.

– Однако же вы не слишком сопротивлялись, сударыня… – продолжал проповедовать недовольный Вольдемар.

– А вам, сударь, буду сопротивляться! – тут Лесистратова так пнула по лодыжке несчастного Морозявкина, что у него вырвался вопль отчаяния и он временно прекратил свои поползновения, скорчившись в уголке.

– Ах, где же граф Г.? Почему он все еще не пришел спасти нас? Вот ему бы я отдалась с удовольствием, – размышляла Лесистратова, мечтательно глядя на звезды за решеткой.

Тем временем граф Г., о котором так вздыхала Лизонька, наконец решил отыскать друзей, обеспокоясь их долгим отсутствием. Вестей не было никаких, и он начал приходить к выводу, что спасательная операция пожалуй что провалилась с треском. Но отступать, как мы помним, было не в правилах графа, поэтому он решился на отчаянный подвиг – штурмовать самый развратный женский монастырь во всей итальянской стороне.

Граф понимал всю чудовищность риска, на который ему предстояло пойти, но тем не менее верил в себя и свои верные члены, а также в зоркий глаз, крепкую руку и быструю шпагу, ну и еще в то возбуждающее средство, которое хранилось у него за пазухой на случай внезапного упадка сил. Правда симпатичные послушницы насчитывались в обители сотнями, но граф не собирался сдаваться без боя.

Однако же и самые мужественные планы могут потерпеть поражение, и у каждого Наполеона случается свое Ватерлоо, как предстояло понять французской нации несколько позже. Любвеобильная настоятельница так огорчилась возможной потере восходящей звезды своей обители сладострастия, что немедля приказала удвоить стражу, а страже – утроить бдительность. Послушницы также был предупреждены о необходимости доносить о всех чужестранцах, которые забредали в монастырские стены. Словом, тысячи нитей опутывали со всех сторон чересчур любопытных путников, как паутина назойливых мушек, залетевших в нее по неосторожности.

Неудивительно, что граф Г., постучавшийся в ворота Санта-Мария-дельи-Анджели, сначала был принят необычайно радушно. Богатый и знатный иностранец, прекрасно и по моде одетый, он своим благородством и манерами производил прекрасное впечатление даже на монахинь с острова Мурано.

Граф, пожаловавшийся сестрам на то, что подобно саксонскому кронпринцу Августу, впал в отчаяние от неразделенной любви к одной прекрасной венецианке, очень скоро оказался в руках нескольких красивых послушниц, которые немедля соблазнили его, завлекли в изящно обставленную келью и своими извращенными и похотливыми ласками заставили, как выражались в те времена, прокатиться по всем холмам и долинам Неги перед тем как попасть в край волшебной Услады. К стыду графа Г. он так и не смог оказать шалуньям должного сопротивления, о чем правда потом никогда не жалел.

Однако очень скоро графу на собственном опыте пришлось убедиться, что даже и платный сыр бывает именно в мышеловке. Одна из послушниц, не в меру любопытная, перерыла все его парижское платье и шелковое белье, и обнаружила там православный крест, с которым граф Михайло, как истинный сын русской православной церкви, не расставался ни на секунду, ни в монастыре, ни в борделе. Византийские формы креста и непонятная надпись «Спаси и сохрани» сразу не понравились монахине-католичке, кроме того впав в экстаз, граф нечаянно пробормотал несколько слов на родном языке, да и по итальянски говорил с таким рязанским акцентом, что выдал себя с головой. Пока он отдыхал от ласк, раскинувшись на черных простынях и рассеянно перебирая попавшиеся под руку женские прелести и округлости, послушница легко вздымая ножки побежала доносить настоятельнице.

Мать-настоятельница в это время вела то, что в монастыре называли «уроками сладострастия». Три десятка молодых монахинь, сидя на дубовых скамьях перед кафедрой, с удовольствием внимали объяснениям наставницы, как раз рассказывавшей про необходимость использования розг и кнута в повседневной сексуальной жизни.

– А теперь мы покажем на примере… Пусть сестра Лючия подойдет ко мне поближе! – приказала она.

– Но, матушка, сестра Лючия еще девственница! – зашушукались и засмеялись послушницы.

– Я и не покушаюсь на ее девственность! – с этими словами настоятельница задрала рясу на хорошенькой и очень смущавшейся Лючии и несколько раз приложилась розгой к ее круглому заду, отчего та слабо вскрикнула, а ягодицы и щеки девицы покраснели как утренняя заря.

– Посмотрите, как она теперь возбуждена, сестры! Ах, как жаль, что у нас нет под рукой подходящего мужчины, тогда я продемонстрировала бы вам всю силу флагелляции на практике!

В этот момент послушница, вбежавшая в залу с докладом-доносом, наклонилась к уху настоятельницы и что-то торопливо ей зашептала. Лицо матери-настоятельницы прояснилось, плечи горделиво расправились.

– У нас будет самец, дети мои! Мы поймали шпиона! – довольно сообщила она возликовавшим послушницам.

– Не может быть! Кто это? – взбудоражено перешептывались по зале.

– Какой-то знатный иностранец… кажется из России… Волоките его сюда, и тех, двоих из карцера – тоже! – последовал приказ.

Миг – и вот уже несчастный граф Г., Лиза и присовокупленный к ним Морозявкин оказались в зале пред госпожой настоятельницей и ее распутными ученицами, их тут же бросили на крепкий деревянный стол, устланный пуфиками и покрывалами, где могли бы разместиться два десятка человек. Момент был весьма напряженным во всех отношениях.

– Кто вы такие? Зачем вы прибыли сюда? – вопросила наставница, и не дожидаясь ответа тут же остановила мановением руки графа Г., пытавшегося что-то сказать. – Молчите! Я знаю сама – вы шпионы!

– Мы не шпионы, сеньора, – возразил было Морозявкин, до сих пор остававшийся в женской рясе, но это прозвучало как-то неубедительно.

– Мне лучше знать! Вы хотели похитить мою послушницу, отбывающее здесь законное наказание в виде пострига, послушания и поста! Да знаете ли вы что декрет от 1458 года запрещает мужланам, переодевшимся в женское платье, пересекать границу обителей? Но я придумала вам наказание… Разденьте их донага! – обратилась настоятельница к монахиням.

Приказание немедля было исполнено. Раздетые и разутые, герои очутились под жадными взорами послушниц, которые немедля оценили прекрасную фигуру и рельефные мышцы графа, позавидовали высокой груди и округлым бедрам Лизы, и даже нескладный как китайская шифоньерка Морозявкин, пытавшийся прикрыться рясой, нашел своих поклонниц. Лиза стояла вся пунцовая, ибо в ее планы совершенно не входило когда-либо обнажаться перед Морозявкиным, а с графом она давно уже замыслила одну романтическую интрижку по окончании нынешнего розыскного дела. Теперь все ее планы были жестоко порушены злой настоятельницей.

– А теперь – возбуждение! – с этими словами мать-настоятельница принялась сечь длинным и тонким кнутом всех троих, выстроенных в ряд перед публикой, постепенно входя во вкус.

– Не надо! Что ж вы делаете, ироды! Спасите! Убивают! – выл Морозявкин, пытаясь увернуться от плети, в то время как Лиза тоненько повзвизгивала, а граф Г. мужественно хранил молчание и изо всех сил старался не смотреть на голую Лесистратову, что давалось ему нелегко.

– Вы видите, дочери мои – продолжала комментировать разошедшаяся святоша – перед соитием очень полезно отхлестать мужчин, равно как и женщин – при ударах нервы раздражаются и их инструменты встают в боевую стойку, как у молодых жеребцов! – настоятельница нескромно ткнула перстом в «инструменты», действительно восставшие, а высоконравственный граф Михайло попытался зажать себе уши, дабы не слышать речей этой развратной женщины.

– Сейчас вы будете совокупляться, негодяи, и тот кто устанет и поникнет первым, будет брошен в карцер до скончания веков… А если вы остановитесь, мы запорем вас до смерти! Секите их! – с этими словами настоятельница передала кнут и два пучка розог молодым сестрам, вставшим полукругом около стола «наслаждений».

Видя всю безвыходность положения, в которое они попали, Морозявкину и графу с Лизой ничего не осталось, как только выполнить приказание жестокосердных монахинь. Понукаемые розгами и подбадриваемые криками послушниц, Вольдемар и Михайло поочередно покрывали жаркими поцелуями и ласками тело мамзель Лесистратовой, и сливались с ней в любовном экстазе. Настоятельница приказывала им принимать самые развращенные позы, какие только можно было выдумать, овладевать Лизой одновременно, используя все отверстия ее прекрасного тела, так что граф Г. уже начал думать, что не сможет откупиться от этого греха, даже если пожертвует личному духовнику половину своего не раз заложенного имения.

Морозявкин же в другой раз мог бы весьма сильно обрадоваться возможностью насладиться прелестной наготой недоступной прежде агентессы, а заодно отомстить в ее лице всем шпионам Тайной экспедиции, однако его по-своему гордой натуре претило то, что совокупление происходило насильно, то есть напоминало изнасилование, причем насиловали его самого. Кроме того он боялся, что возбуждение покинет его раньше чем графа, и тогда его и впрямь сгноят в карцере, которые ему зело надоел, а посему он сам нарочно подставлялся под удары плетей, дабы продержаться подольше.

Лиза же пребывала просто в шоке и глубочайшем разочаровании от крушения ее романтических мечтаний на предмет графа и от необходимости терпеть премного неприятного ей Вольдемара. Впрочем, ее состояние никого из окружающих решительно не интересовало.

– Да это просто какие-то жеребцы! – сказала настоятельница с невольным уважением. – Прошел битый час, а их фаллосы все еще крепки! Но и мы не простушки. Сестры, раздевайтесь, рано или поздно они сдадутся. Есть доброволицы?

Желающих попробовать «на вкус» сексуальные достоинства путешественников оказалось так много, что настоятельница даже растерялась. Юные послушницы весело скидывали рясы и лезли на графа Г., Морозявкина и даже Лизу в таких количествах, что путникам грозила опасность неминуемо задохнуться и запутаться в чудовищном количестве женских ног, рук, грудей и прочих частей тел монашенок. Они облизывали их тела и ласкали «инструменты» ртами и прочими нежными деталями так рьяно, что любой другой, кроме русских странников, давно бы уже умер под этим натиском.

– Как? Что я вижу? – возопила настоятельница в изумлении. – Две дюжины лучших наших дев не могут заставить их устать… Во всяком случае этого не видно на глаз, да и на ощупь незаметно. Вот что значит флагелляция, мы слишком сильно их нахлестали! Ну ничего… есть еще одно средство.

С этими словами местная учительница Эроса отпихнула в сторону Лизу и сорвав с себя платье, как будто бы оно загорелось, обнажила свое роскошное смуглое тело. Монахини прикрыли рукой глаза, как бы от солнца, и даже граф Г. залюбовался.

– Иди ко мне и возьми меня! – приказала настоятельница графу. – А ты, ты возьмешь его! – велела она Морозявкину в тот момент когда граф с удовольствием принялся выполнять ее поручение.

– О нет! Нет! Так нельзя! Я не хочу! Он не в моем вкусе, сеньорины! Уйди, противный! – в миг граф Г., не успев насладиться настоятельницей как следует и сделав лишь несколько движений, потерял все свое мужество, и попытался увернуться от рук и фаллоса месье Вольдемара, но наставница крепко вцепилась в его бедра, а монахини – в длани, лишая свободы передвижения.

– Бери его, овладей его темной пещерой, воткни в нее свой меч, иначе засеку и залюблю насмерть! – услышав эти слова, заколебавшийся было Морозявкин осознал их страшный смысл, так как уже поднаторел в итальянском.

Он, закрыв глаза, дабы не видеть собственного предательства, двинулся к аппетитной части тела графа на ощупь. И неизвестно чем бы все это кончилось, если бы за стенами монастыря не послышалась внезапно ружейная пальба и пушечная канонада.

Дело в том, что уже наступил прекрасный месяц май. И как раз с его наступлением Наполеон Бонапарт не нашел ничего лучше, как объявить Венеции войну. Последний дож тут же созвал Большой совет, который принял мужественное решение – сдаться на милость победителя немедля. Так пала великая республика Сан-Марко, и дож Людовико Манин отрекся, и даже, как свидетельствует госпожа История, наконец-то выкинул чепец, который всегда одевал под корону, сообщив слуге, что он ему не потребен более.

Войско Наполеона триумфально заняло Венецию. Ей предстояло разграбление, также как и здешним церквям с монастырями, а львам площади Сан-Марко – гибель, равно как и мастерским муранских стеклодувов, и «Золотой книге», которой было уготовано публичное сожжение. Далматинские солдаты прошивали воздух выстрелами, оставляя городские стены – именно эти выстрелы спасли невинность графа Г., если можно так выразиться, и позволили ему остаться друзьями с Морозявкиным. Монахини в ужасе разбежались от пальбы, что помогло путешественникам наконец одеться, тайком выбраться из опустевшего монастыря и продолжить свой путь, причем Лиза, граф Г. и Вольдемар поклялись друг другу никогда не вспоминать об этой ужасной истории, столь тяжко отразившейся на их нравственности.

Глава 16. Под безоблачным небом Испании

Неудивительно, что охота далее оставаться на земле Италии, которая кстати говоря тогда еще и не собиралась становиться единой, пропала у путешественников напрочь, и вместо запланированного Рима мамзель Лесистратова наряду с прочими членами, то есть участниками кампании, изъявила желание поскорее оказаться на испанской территории. Спешно сев в порту Голубой лагуны на подходящий корабль, путешественники оставили далеко позади захваченную французскими войсками Венецию и взяли курс на Барселону.

Надо отметить, что Мадрид воспринял известие о французской революции без всякого энтузиазма, и ветрам, подувшим оттуда, постарались поставить прочный заслон. Тем не менее Испания хоть и сочувствовала свергнутым Бурбонам, но заключила с наполеоновской Францией договор, по которому должна была отчаянно сражаться с англичанами.

Тем временем парусник, на который посчастливилось попасть нашим морским и сухопутным волкам, сделанный по мотивам традиционного венецианского нефа, весело обогнул пиренейский полуостров и плыл мимо Сицилии, Сардинии и Корсики прямо к Барселоне. Ветер раздувал белоснежные паруса, Морозявкин философствовал, развалившись на палубе под бизань-мачтой, и куря трубку с крепким голландским корабельным табачком.

– Ну вот, прощай, Венеция, здравствуй, Пиренейское море! Я нахожу, дамы и господа, что нам очень повезло, мы выбрались из передряги с минимальными потерями. Это все же гораздо приятнее, чем нюхать отравленный дым или месить сапогами грязь. По крайней мере будет о чем вспомнить, рассказать внукам… – обращался он к своей немногочисленной аудитории.

– Мы же договорились – не вспоминать! – резко оборвал его граф Г., удержавшись от того, чтобы не запустить в приятеля ботфортом, стоявшим рядом на просушке.

– Вы, Морозявкин, форменная свинья. Еще раз вы позволите себе гнусное упоминание о произошедшем конфузе, то я вынуждена буду отказаться далее следовать с вами на одном торговом судне. И поверьте, я найду способ, как вас с него удалить, – выпалив эту тираду Лиза покраснела и потупившись глянула на графа.

Она весьма сожалела о том, что ей не удалось преподнести себя графу Г. как великий дар с последующими удовольствиями и выгодами. А еще ей было по-женски стыдно за все, что довелось увидеть и узнать ее спутникам.

Целомудренный граф удивленно посмотрел на Лизу, затем перевел посуровевший взгляд на заболтавшегося Вольдемара, однако для безопасности дальнейшего путешествия решил переменить тему беседы.

– Надеюсь, господа, что нам вскоре предстоит понюхать иной дым – например пороховой, для разнообразия, и он смоет все следы недавнего позора! Военная баталия – вот чего нам так не хватает!

Морозявкин, до этого насмешливо улыбавшийся краем рта, вдруг навострил ухо, отставил трубку, стряхнул с лица широкополую шляпу и вскочив на ноги стал напряженно всматриваться в горизонт.

– И это произойдет скорее чем ты думаешь! Пираты!

– О боже мой милостивый, какие же пираты в конце XVIII столетия от рождества Христова? Ври да не завирайся! – произнес граф Г. наставительно, а Лиза, подобно женской фигуре на бушприте, поднявшись на цыпочки тоже стала сверлить глазами морскую гладь.

– А известно ли вам, судари мои, что здесь шалят алжирские морские разбойники, да так что дань им платят и португальцы, и датчане, и шведы, и Сицилия с Сардинией? И даже российскому флоту приходилось с ними сражаться? – вопросил Морозявкин мрачно. – Я все это вычитал в старых монастырских газетках. Видишь ту черную галеру? Ручаюсь, нас возьмут на абордаж скорее чем я успею трубку докурить.

Правоту друга Вольдемара подтвердила начавшаяся на корабле внезапная суматоха. Впередсмотрящий орал что-то сверху итальянским матом, матросы спешно вооружались. Обычно на такого рода кораблях оружия держали столько, что хватало на всех. Как правило торговые суда совершая плаванье в здешних водах старались держаться вместе, дабы оказать достойный отпор нападавшим, но сейчас помочь одинокому купцу было решительно некому.

Крики «карамба!», а также «свистать все наверх!» переполошили всех еще больше. Капитан бегал по палубе, размахивая обнаженной саблей и подгоняя матросов, судно спешно разворачивало дополнительные прямые паруса и отчаянно маневрировало, пытаясь поймать ими слабенький ветерок. Но все усилия были тщетны, корсары резво рвались на абордаж, и вялое тявканье корабельных пушечек не могло их сдержать. Пираты десятками скатывались с выпуклых бортов в море, но тем не менее как горох сыпались на узкую палубу, абордажные крючья прошивали обшивку насквозь, паруса были разорваны ядрами в клочья. Пороховой дым застилал воздух, и в полчаса дело было кончено.

– Пираты на моем корабле! – капитан-венецианец, выглядевший весьма почтенно для итальянца, никак не мог угомониться. – Я отказываюсь верить, Мамма миа! Что вам здесь нужно, негодяи?

Эта фраза к несчастью стала для него последней в моряцкой жизни. Чернобородый пиратский вожак, которому надоело слушать его сбивчивую речь, успокоил капитана выстрелом в голову из огромного двуствольного пистолета. Все вскрикнули от ужаса, разумеется не считая корсаров, которые дружно захохотали.

– А теперь послушайте меня! – заорал пиратский вожак на чистом итальянском, почти без акцента. – Меня зовут Саид-паша, и я брат Саида-Али, и потомок самого великого Ульджа Али, последний бейлербея Алжира! Все вы – мои рабы и пленники. Если будете вести себя тихо и смирно, останетесь живы… может быть! Все непокорные будут повешены на реях. Вопросы есть?

– Есть? Что с нами будет дальше? – на свою беду спросил седой матрос, прижимая левой рукой к телу окровавленную культю правой конечности, обрубленной пиратским ятаганом.

Саид-паша приятно улыбнулся, показав белоснежные зубы, мотнул острой бородкой и навскидку выстрелили в не в меру любопытного моряка из второго ствола, убив его наповал, так же как перед этим пристрелил и его начальника-капитана.

– Слишком много вопросов! Я застрелили его, чтоб он не мучился, успокойтесь! – пояснил он, выхватив сразу два ятагана, висевшие по его бокам, и останавливая вопли несчастных пленников. – Я очень гуманен… и сейчас докажу это! Мы заберем с собой имущество, а также сильных, выносливых мужчин и красивых женщин, если таковые найдутся. А остальных оставим тут, плывите себе дальше!

Пираты рассыпались по всему кораблю, роясь на баке и корме, в трюме, на палубах и в каютах, обшаривая лестницы и волоча к себе на галеру все ценное, что смогли найти – всевозможные товары, холсты, шелк, стекло, украшения, провиант, они не брезговали ничем, бросаясь на блестящие предметы как сороки. Очень скоро Лесистратова, Морозявкин и граф Г. поняли, что им не удастся отсидеться в трюме, под грудой мешков, как они надеялись, их нашли, схватили и весьма нелюбезно препроводили к выходу.

– А, вздумали скрываться, подлецы! – так встретил их Саид-паша, который теперь обретался на капитанском мостике. – Посмотрим, кто это у нас… Красивая девчонка – ее мы продадим в гарем к султану, клянусь, она этого заслуживает! Какие формы!

При этих словах он бесцеремонно ухватил Лизу за подбородок, повернув ее лицо к свету, а затем ятаганом распорол ей платье на груди. Граф Г. метнулся было к ней на выручку, но крепкие лапы пиратов заставили его замереть, и он мог только тихо ругаться вслух. Однако услышав слова на незнакомом, как думалось, языке, Саид-паша неожиданно побледнел от злости, что при его смуглом цвете кожи выглядело ужасающе.

– Так вот теперь я я вижу, что за птица залетела к нам в сети! Мало нам испанцев и венецианцев, собачьих детей римского Папы, так еще нам гадят и слуги Ушак-Паши! От него еле спасся мой мужественный брат Саид-Али вместе с турецким флотом! Шайтан, всюду они!

– Что за Ушак-паша? – поинтересовался граф Г. у Морозявкина тихим шепотом.

– Адмирал Ушаков. Он здорово их потрепал у мыса Калиакрия и они это не забыли. Теперь концы в воду и пузырья вверх…

Я придумал им страшное наказание! Женщину мы будем любить всей командой, на палубе, а эта парочка прогуляется по доске… прямо сейчас! – при этих словах пиратский люд одобрительно захохотал.

– А разве мужчин не любят? – поинтересовался Морозявкин быстро. – Я слышал, что у вас, как и у турок это широко распространено… Я не хочу гулять по доске!

– Не рассуждать! Волоките ее! – обратился атаман к своим матросам.

Лесистратова подумала о том, что ей ужасно надоели все эти грубые мужланы, интересующиеся ей только с плотской точки зрения, и что если удастся выбраться из этой авантюры живой (невинной она уже не надеялась), то она более никогда не пустится ни в какие приключения. А вслух она сказала:

– Вот еще, что за вздор! Я без них никуда не пойду!

– Пойдешь, да еще как! Ну-ка помогите ей, Ахмед и Махмуд! – с этими словами Саид-паша махнул рукой, и началась погрузка на пиратскую галеру всех, кто был признан достойными служить рабами у алжирских беев.

Однако Лиза устроила такой крик и стала так сучить ножками, что поморщившись, пиратский главарь отогнув два пальца на руке и велел доставить на галеру графа с Морозявкиным, хотя они не вызывали у него ни малейшего сочувствия.

– Мы накажем этих собачьих детей позже и более изощренно, смерть в морской пучине для них чересчур легка! – пояснил он своей команде.

Между тем все здоровые и уцелевшие в кровавой рубке были уже доставлены на галеру и прикованы к веслам. Саид-паша устроился в крошечной, но тем не менее устланной коврами и убранной шелком каюте, и удостоил мамзель Лесистратову персонального приема.

– Как я вижу, сеньора, вы не слишком рады тому, что попали сюда? Вы полагаете, что вам не повезло? – вопросил он насмешливо.

На этот вопрос Лиза ничего не ответила, гордо отвернувшись в сторону и заодно уж из любопытства рассматривая роскошные цветастые ковры и занавеси.

– А между тем я готов легко доказать, что вы все везунчики… Эй, пали! – заорал он в окно.

К этому времени пиратская галера, раздувая паруса и отчаянно скрипя веслами, за которыми сидели рабы, подстегиваемые кнутами свирепых надсмотрщиков, отошла уже на полмили от брошенной и еле держащейся на плову венецианской посудины. Услышав приказ, рявкнули разом все пушки по правому борту, и брошенное на произвол судьбы судно было изрыто ядрами, разбито в щепы и под дикие крики оставшихся на нем несчастных моряков пошло к дну.

– Прекрасный корм акулам! Иншалла, сегодня мы славно потрудились! – заявил жестокосердный капитан и глазом не моргнув, разумеется не обращая внимания на слезы, невольно брызнувшие из лизиных глаз. – А теперь я желаю дабы ты усладила меня своими ласками, о моя новая рабыня. Тогда я буду с тобой милостив, и не убью твоих друзей, а продам их в гарем вместе с тобой, дабы их там оскопили и сделали евнухами. Они всю жизнь будут говорить тонкими голосами, станут одеваться в парчу и есть на золоте, жить в довольстве и неге, среди красавиц, разве не завидная судьба?

– Каких же ласк желает мой новый повелитель? – вопросила Лиза вкрадчиво. В ее прекрасной головке уже созрел план спасения и она не теряя времени начала воплощать его в жизнь.

Саид-паша немедля приободрился. Он-то думал, что о спину этой дикой кобылицы придется изломать не одну плетку, что несомненно снизит ее ценность как товара на невольничьем рынке. Впрочем паша был убежден, что ни одна женщина на Земле не сможет противиться желаниям столь неотразимого кавалера как он.

– Сейчас у нас день, и ночные звезды еще не зажглись на небесном ложе. А посему я повелеваю тебе побрить меня, вместо брадобрея, дабы я выглядел неизменно мужественно, и наводил трепет на неверных. И только посмей порезать – тут же велю отрубить голову! Хотя и жаль портить твою точеную шейку

Лесистратова огляделась вокруг и несмело подошла к резному золоченому шкафчику в котором, как она поняла, хранились всевозможные бритвенные принадлежности и серебряное походное зеркало. Ловко подогрев воду в маленьком кувшинчике, для чего ей пришлось раздуть уголья небольшого мангала, специально служившего капитанским слугам для этой цели, она быстро омыла пиратскую физиономию теплой водой и намылила кисточкой.

– Кстати, не забудь сказать «прощай» испанскому берегу! – произнес Саид-паша, бросив беглый взгляд в иллюминатор. – Мы берем курс на Алжир… Там тебе понравится! Может я и не продам тебя султану, если сумеешь мне угодить. Возьми бритву… Но я очень придирчив, учти это!

– Учту непременно! – пообещала ему мадемуазель Лесистратова, но взяла почему-то вовсе не бритву. Напротив, ее нежные ручки вначале обвились вокруг капитанской шеи, что ему весьма понравилось, а затем потянулись ниже, и выхватили капитанские ятаганы, что паше не понравилось вовсе. Миг, и вот уже голова паши оказалась между кривыми полосами лезвий, как в ножницах.

– Что ты делаешь, мерзавка? Немедля сунь их в ножны, на место! Что за дикие шутки?! – пиратский вожак забеспокоился.

– Если немедля не прикажешь повернуть к Барселоне – испорчу твою шею, негодяй! Да так, что ни один лекарь и костоправ уже не поможет, только что могильщик будет потребен…

– Отпусти меня! Я запорю тебя насмерть, с живой шкуру сдеру и оставлю сушиться на солнце, а что останется – скормлю акулам! – капитан начал брыкаться, но это привело только к тому, что холодная сталь ятаганов впилась ему в шею.

– Вот видишь, что случится, если не будешь слушаться? У тебя оторвется голова! – наставительно сказала Лесистратова. – Немедля позови сюда моих друзей и прикажи сменить курс к испанскому берегу, иначе…

Капитан несколько секунд оценивал ситуацию, и видимо сообразил, что попал в безвыходное положение. Злобно ощерившись пастью из тридцати двух отличных зубов, он нехотя крикнул:

– Эй, боцман! Я передумал!

Вошедший боцман недоуменно воззрился на открывшуюся ему картину.

– Повелитель бреется ятаганами? О, сколь он мужественен, иншалла!

– Да, черт возьми, я бреюсь саблей! Немедля бери курс на Барселону. Я передумал.

– Но повелитель, мы уже несемся к Алжиру, и этот маневр невыполним…

– Ты что, хочешь чтобы твоя голова отделилась от шеи? Или моя голова, спаси и сохрани нас Аллах от подобного несчастья?! Мы идем в Испанию – и точка! И приведи сюда этих болванов, рабов Ушак-паши.

Почтительно согнувшись в поклоне, боцман исчез, и вот уже спустя минуту наверху раздались отрывистые крики команд, судно легло на другой галс, ветер задул в противоположный борт, и через полчаса на горизонте вырос испанский берег. Все это время Саид-паша сидел почти неподвижно, дабы не повредить тонкую кожу шеи грубыми лезвиями, зато громко выражал свое негодование.

– Я тебя… ну, ты знаешь что!

– Если успеешь! – Лесистратова озабоченно поглядела в окно – берег был уже так близко, что при некоторой сноровке до него можно было доплыть. – И где же обещанные мне приятели?

В это время в каюту втолкнули Морозявкина и графа Г., причем алжирские разбойники любезно кинули их на ковры, устилавшие пол.

– Отродья шайтана доставлены, о повелитель! – отрапортовали они бодро.

– Положите их сюда, возле меня! – отвечал Саид-паша слабым голосом.

Однако как только пленники оказались подле его ног, влекомые двумя зловещего вида пиратами, похожими на янычаров, паша коварно завопил:

– На помощь! Вашего хозяина убивают! Ко мне, мои верные слуги! Режьте ее, рвите ее на части! Аллах велик!

Однако эта фраза была последней, которую он успел произнести. Лишние разговоры на море вообще всегда плохо кончались. Мамзель Лесистратова не колеблясь сомкнула ятаганы-ножницы, миг – и отрезанная напрочь голова Саид-паши отлетела прочь, а из шеи забил темный кровавый фонтан, и тело пачкая ковер повалилось ничком.

Охране также не повезло – пока она оцепенев смотрела на окровавленное тело своего вожака, Лизонька как заправский самурай сделала буквально пару взмахов шашками, и вот уже головы янычар валялись на ковре рядом с ловко оттяпанной верхушкой своего недавнего повелителя. Морозявкин смотрел на все это широко открытыми глазами и внезапно потерял сознание. Правда совсем ненадолго. Уже через минуту он аккуратно приоткрыл один глаз и прошипел:

– Как бильярдные шары на зеленом сукне… да она настоящая Юдифь, что отрубала башку Олоферна!

– Женщина на корабле – это к несчастью, – философски добавил граф Г., поднимаясь с колен.

– Дверь! Дверь! – завопила Лизонька. – Что ж вы встали, болваны – двери запирайте!

Это замечание было совсем нелишним, так как в каюту уже ломились морские разбойники, сообразившие, что дело нечисто. Однако граф с Вольдемаром во-время заперлись, и пока дубовые доски трещали под напором корсаров, вся троица успела вылезти в ближайший корабельный иллюминатор, причем в отличие от графа и Морозявкина, немедленно бросившихся в морские воды, Лиза еще умудрилась прихватить с собой пылающий факел со стены, который она не поленилась швырнуть в соседний иллюминатор крюйт-камеры – порохового погреба галеры.

После этого она также бросилась в бурные воды морской пучины, поглотившей ее, как водится, в один миг, а чудовищной силы взрыв, осветивший окрестное море страшным красным отсветом и потрясший пиратскую галеру от киля до клотика, отправил ее ко дну вместе со всем человеческим отребьем, которое там находилось, ну и к сожалению с теми пиратскими пленниками, которым не повезло быть все еще прикованными к веслам.

– Левая греби – правая табань! – командовал Морозявкин бодро, хотя под его символическим началом находились только Лиза и граф, уцепившиеся за какой-то обломок бушприта.

– Обойдемся и без ваших советов, сударь! – отвечала ему Лесистратова, барахтавшаяся в воде и мокрая как мышь в запруде.

– Да уж, если у тебя есть фонтан – заткни его, дай отдохнуть и фонтану! – ответствовал граф Г, загребая мощной дланью морские воды.

Так коротая время в непринужденной беседе, герои доплыли до испанского берега, куда и выбрались, подобно бобрам, хорошенько потрудившимся на запруде. К счастью мягкий средиземноморский климат уже позволял ночевать под открытым небом без особого ущерба для здоровья. Наши герои, пережившие уже столько печалей сообща, свернулись в один клубок и заснули до рассвета. Сон был им сейчас более всего необходим, так как психика уже переставала справляться с безумной чередой событий, постоянно сваливающихся на их головы, задницы и прочие многострадальные части тел.

Барселона, столица Каталонии, в то время вновь встала на путь славы и довольства. Она уже считалась промышленным центром, и даже переживала расцвет торговли и промышленности. В наследство от Бурбонов городу достался кастильский язык, а также возобновилась торговля с заокеанскими колониями. Город украсился дворцами и бульварами, и был вполне готов ко встрече путешественников со всего мира.

Однако надо признаться, что сами путники не очень рвались немедленно покорить городские кварталы. Весь многочисленный скарб, который Лиза с такой заботой и тщанием волокла за собой из страны в страну подобно муравью, который тащит на горбу тяжелую гусеницу, был безвозвратно утрачен. Потеря нажитого имущества крайне огорчила бывшую владелицу.

– Лучшие платья, по парижской моде, туфли атласные, сапожки из крокодиловой кожи… – перечисляла она, горестно всхлипывая. – Одних золотых два мешка!

– Да глупость какая, нашли о чем жалеть, сударыня! – ободрял ее Морозявкин. – Небось когда пиратский капитан потерял голову вы вовсе не убивались, а голова поважнее тряпок…

– Надеюсь ему не было больно, – озабоченно проговорила Лизонька. – Я так аккуратно чикнула…

– Туда нехристю и дорога! А сапоги надо делать не из крокодила заморского, непотребного, а из кожи нашей, православной животинки – быка там или козла…

– Кстати о быках – сударыня, перед нами город, полный быков и тореадоров, и моя душа жаждет устроить корриду, но нам надо самим как-то устроиться поначалу. Не осталось ли у нас по крайней мере немного средств? Вольдемар? – граф решил взять быка за рога.

– Откуда? Я все проел и пропил за успех нашей экспедиции еще в Венеции… – отбил атаку приятеля Морозявкин.

– Сударыня, а у вас? Этот голодранец как всегда без гроша…

– Что бы вы без меня делали, пропойцы! – Лесистратова извлекла откуда-то из-под вороха нижних юбок маленький кошелек. – Но учтите – на руки я не дам вам ничего, это последние. Только бы добраться до города…

Наняв кастильского возницу, приятели добрались до стен Старого города, и несмотря на свое не слишком веселое положение были поражены его красотой. Улица Каррер-Монткада с ее средневековой архитектурой, с крышами, закрывавшими небо, со страшным горгульями производила яркое, хотя и мрачное впечатление. Они прошлись по бульвару, разбитому на месте старого русла реки Кагалель, засыпанной еще в Средневековье, а также разрушенной стены, и полюбовались растущими там платанами.

Улица причудливо петляла от старого порта до площади Каталонии. Увидев изумительный Дворец Моха на одной стороне улицы и церковь Вифлеема – на другой, Морозявкин с графом стали даже чересчур преувеличенно цокать языками, расхваливая их.

– Ах, какое прекрасное барокко! – восхищался Морозявкин. – Всю жизнь мечтал увидеть такое!

– А какими превосходными рустированными камнями выложен церковный фасад! – поддержал его и граф, обычно равнодушный к архитектурным шедеврам. – Посмотрите, сударыня – прелесть, не правда ли?

Однако Лесистратова, привыкшая восхищаться теми достопримечательностями новых селений, которые попадались ей на глаза, громче всех, на этот раз была совершенно не в духе.

– А понимаете ли вы, господа, что мы остались без паспортов, без средств и следовательно без будущего? Я призываю вас осознать серьезность момента! Русский посланник далеко отсюда, в Мадриде, который пользуется славой самого грязного города Европы, к тому же нам туда не добраться задаром, православная церковь, где мы могли бы найти прибежище – там же…

– Ну бог дал день – даст и пищу! – ответил ей Вольдемар, всячески изображая оптимизм на своей неумытой физиономии. – В крайнем случае я стану гадать… или нищенствовать. И то и другое я умею совсем неплохо!

– А я нет, месье, и не собираюсь пробовать! – Лиза помрачнела. – И мне решительно не хочется мерзнуть ночью на тротуаре или идти на панель… я не уличная девка!

– Мы не сомневаемся в этом, мадемуазель! – ответил граф Г. галантно как всегда.

В это время окрестный воздух и их уши разрезал звонкий голос мальчишки, разносившего газеты и громко кричащего на кастильском диалекте:

– Коррида! Коррида! Сегодня днем на городской арене коррида! Спешите видеть!

– А и верно, господа! Коррида – старинная испанская забава, – объявил Морозявкин, – Быть в Кастилии и не взглянуть на бой благородных кабальеро с быками – все равно что побывать в России и не сходить в баню!

– Небось билеты весьма дороги, – пробормотала Лесистратова озабоченно. – А мешочек с золотыми всего один, и он не может варить деньги как волшебный горшок в немецкой сказке кашу!

– Ну что вы, ма шери, мы все понимаем! Там наверняка открытая арена, мы постоим где-нибудь в сторонке, где-нибудь да найдется местечко! Ну а потом уж отыщем какую-нибудь ночлежку, черт возьми.

– Вперед, господа! – подытожил замечания граф Г, и они отправились.

Поскольку красочная испанская весна уже вступила в свои права, сезон узаконенного убиения гордых быков был открыт. Поединки проходили весьма быстро, длясь немногим более четверти часа, однако оставляли в душах зрителей массу впечатлений. Испанские праздники были немыслимы без корриды, и даже попытки папы Пия V запретить это действо своим специальным эдиктом потерпели поражение. В XVII веке коррида стала уделом профессиональных тореро, и короли полагали, что это зрелище выработает в нации мужественных характер.

Открытую арену полили водой, потом под громкие звуки, музыкальные и не очень, под трубы, возвещавшие о начале нового этапа боя – очередной терции, под восторженный рев зрителей на арену выходили матадоры и их помощники, а затем появились быки.

Их выпускали по одному, и согласно традиции сначала животных ловко тыкали пиками конные пикадоры, норовившие попасть быку в загривок, а бандерильос выполняли подходы и вонзали в бычьи бока свои бандерильи, которые висели на нем гроздьями и бешено мотались, когда разъяренный бык демонстрировал свою ярость.

Затем в дело вступал сам матадор со своим разноцветным плащом-мулетой и шпагой, и пытался уколоть быка между ребер. И если бык не был уж совсем отъявленным разбойником, все заканчивалось скорой победой кастильского мужества над бычьей тупостью и яростью, к вящему удовольствию всех присутствующих.

Из экономии путешественники приобрели билеты на солнечную сторону, называемую «Sol», где места были дешевле, так что им приходилось подставлять щеки ярким и безжалостным лучам, чему мамзель Лесистратова была решительно не рада. Она боялась за свою нежную кожу, которую и так уже атаковала соленая морская вода. Поэтому когда в очередной заход бык, до того искалечивший двух доверчивых и заранее ослепленных заслонками лошадей пикадоров и вспоровший им брюхо несмотря на доспехи, обозлился окончательно и решил провернуть тот же фокус и с самим матадором, Лиза даже не повела головой в его сторону.

– Надо было все же не пожалеть монетку и раскошелиться на «Sombra» – теневую трибуну! У меня растрескается кожа, как же я буду исполнять свой долг, если потеряю привлекательность? – озаботилась она.

– О боже, смотрите туда! – вопил Вольдемар, увлеченно тряся графа Г. – У бедняги матадора разорван весь бок, кровь выливается толчками в такт биению сердца…. все, прекратилось… какой ужас!

– Тем более что, насколько я разбираю кастильский, у нас осталось еще много быков, а этот тореро был последним! Что же мы будем смотреть далее? – граф также остался в недоумении.

Тем временем неудачливого матадора унесли с арены, залитой кровью, быка пикадоры загнали за ворота, а на середину вышел разряженный как испанский петух глашатай и к удивлению публики объявил:

– Смелые кабальеро, кто хочет прославить своих дам? Горячая земля Кастилии любит героев! Кто решится сразиться с быком, убившим уже трех матадоров подряд? Да, да, это он, наш бычок Торо, шалунишка! Каждый раз он убивает кого-нибудь, а мы вытаскиваем из него бандерильи, лечим раны и ждем следующего смельчака, хотя другого давно бы уже пустили на мясо! Итак, кто сразится с ним? Награда – тысяча золотых эскудо!

– Граф, ваш выход! – Лизонька подтолкнула оробевшего графа Г., который казалось совершенно не жаждал такой чести. – Добудьте для нас монеты… и ухо, и хвост! Это выдают тем, кто побеждает красиво. Нужно позарез.

– Я вовсе не хочу, чтобы меня зарезали, да еще и грубыми бычьими рогами! – воспротивился граф Михайло, упираясь изо всех сил. – Он прикончил двоих, и я не желаю быть третьим!

– Бог любит троицу… – заметил и Морозявкин, впрочем несколько невпопад, – то есть я хотел сказать, что новичкам везет, ну это как на бегах!

– Не могу же я, дама, все время воевать за вас! – Лизонька укоризненно поглядела на него. – Да я бы и вышла на арену, если б женщин пускали!

После таких напутствий граф понял, что выход на бой с быком совершенно неизбежен. Он поднялся со своего места, замахал рукой и нехотя стал спускаться, протискиваясь мимо зрителей. По местной традиции матадор должен был посвятить свою возможную победу кому-нибудь из присутствующих дам, однако в этой победе граф сильно сомневался. Между тем ему уже вручили мулету, ярко-красный плащ на палке, и шпагу.

– Мы решили не мучить быка вновь пиками и бандерильями! – радостно объяснил графу служка. – Не беспокойтесь, о мужественный кабальеро, бык не будет вялым – он уже хорошо отдохнул!

Действительно, видно было как за дощатым забором бычок Торо уже бодро бил копытом и поводил в разные стороны налившимися кровью глазами, а с морды его клочьями свисала пена. Только что прикончив одного человека, он был не против нанизать на свои рога еще десяток, это чувствовалось сразу. Граф мысленно застонал, но разумеется никак не выказал своего настроения внешне.

– Зато вы можете посвятить свою первую победу не председателю корриды, а любой прекрасной даме, что украшает трибуны! Помните – прикончить беднягу Торо нужно быстро, иначе время кончится. Ну, вперед!

Запела труба, ее пронзительный голос разнесся на всю арену. Граф на негнущихся ногах пересек круглую площадку, пытаясь сообразить, кому же следует посвятить гипотетическую победу. Кроме мадемуазель Лесистратовой других кандидатур не было – с прочими здешними дамами он был решительно незнаком. Обычно матадоры читали посвящение в стихах, но этот старинный обычай постепенно сходил на нет. К счастью графу все же удалось вспомнить строчки из Лопе-де-Вега, которым он увлекался очень давно, в бурной молодости:

О женщина, услада из услад

И злейшее из порождений ада,

Мужчине ты и радость, и награда,

Ты боль его и смертоносный яд.

Ты добродетели цветущий сад

И аспид, выползающий из сада,

За доброту тебя прославить надо,

За дьявольскую ложь – отправить в ад!

На этой строчке каталонская публика, разбиравшая оригинальный испанский язык графа с пятого на десятое, разразилась воинственными криками, решив что в ад граф собирается отправить коварного быка. Лесистратова, попавшая нежданно в роль благородной доны, милостиво кивнула графу с трибуны и махнула платочком. Это выглядело очень красиво и трогательно, после чего граф Г. сорвал с себя шляпу, и по обычаю кинул ее через плечо на арену.

К сожалению то ли из-за небрежности бросавшего, то ли из-за налетевшего порыва ветра шляпа шлепнулась на песок дном вверх, что считалось плохой приметой, поэтому поклонившись публике граф небрежным жестом перевернул ее. Однако он тут же позабыл об этом, ибо на арену выскочил бык.

Торо, из которого успели уже вытащить бандерильи, был в плохом настроении. Резво выбежав на песок, он остановился и в недоумении поводил глазами взад и вперед, не видя ни пикадоров, ни бандерильос. Зато весьма скоро он заметил одинокую фигуру графа Г., нерешительно поднявшего мулету и махнувшего ей пару раз. Этого оказалось вполне достаточно – Торо взревел, и стуча копытами понесся к графской фигуре по прямой, которую даже быки считают кратчайшим расстоянием между хищником и жертвой.

В этот миг, как писали в романах, вся жизнь пронеслась перед глазами графа Г., как пред затуманенным сознанием утопающего в океане. Однако он уцепился за шпагу как неудачливый пловец хватает спасительную соломинку, и весь слился с оружием в единое целое. Ловко повернувшись на каблуках, так что ботфорты чуть не разъехались на песке, он махнул рукой с плащом и изо всех сил вонзил шпагу в тушу быка, но увы – стальное лезвие лишь скользнуло по жестким ребрам. Граф мог бы поклясться, что в этот момент бык произнес человеческим голосом «Мальчишка, я еще доберусь до тебя!» и этот голос был весьма похож тембром на рык Сами-знаете-кого.

Пробежавший мимо бык уже развернулся и готовился к повторной атаке. Вытянув вперед морду с ужасающими рогами и не обращая внимание на крики квадрильи, пытающейся его отвлечь, он вновь ринулся вперед, к проклятому красному плащу. Графу удалось описать изящный полукруг, так что Торо вновь промахнулся, и получил шпагой в бок. Но и на этот раз лезвие лишь уперлось в стальные ребра быка, не найдя просвета. Положение становилось отчаянным.

– Время! Время! – орали графу с трибун темпераментные кастильцы. – Уж давай, кончай скорее! Матар, пинчасо!

Третий бросок быка был самым буйным и наступательным. От его поступи дрожала земля, он в несколько прыжков оказался рядом и буквально опалил беднягу графа своим горячим и зловонным дыханием. Однако собрав все свое мужество и призвав на помощь Мадонну и святых угодников, как правило никогда не подводивших его в трудную минуту, наш герой изо всех сил вонзил шпагу между ребрами животного.

Граф в ужасе застыл, не понимая еще, удалось ли ему справиться с бешеным животным или сейчас бычок с разворота мотнет головой и подденет противника на крепкий рог. Но чудо свершилось! Издав чудовищный вопль, Торо повалился на бок, забил ногами в агонии и издох окончательно.

Графа вывел из оцепенения рев и свист трибун, который казалось достигнет ушей ангелов небесных, такой начался шум и гвалт. Некоторые зрители даже доставали из-под себя вышитые подушечки, которые подкладывались для удобства восседания, и бросали их на арену. Публика махала белыми платками, и председатель корриды даже расщедрился, вручив графу Г. ухо поверженного быка. Лесистратова проследила за тем, дабы денежный приз также не обошел их стороной, и ловко пересчитала все монетки с портретами короля и гербом, до последнего эскудо. Далее компания, как это и было принято в подобных случаях, отправилась отметить победу в местную таверну.

– А почему только одно ухо, почему нам не выдали оба уха и хвост? – вопрошал Морозявкин, восседая за столом нога на ногу и потрясая графским трофеем. – Мы же герои! Кроме того я слышал, что в Пруссии готовят особое блюдо из бычьих хвостов, а тут бычок свежеубенный, только что собственноручно заваленный!

– Не беспокойтесь, сударь мой, тут и так полно всевозможных вкусностей! – успокоила его мамзель Лесистратова. – не угодно ли вам откушать риса с голубями и грибочками или же лапши с креветками?

– Угодно! Угодно! – Морозявкин поглощал блюда одно за другим, голодный как человек потерпевший кораблекрушение, впрочем в сущности так оно и было.

Граф Г., устало поглощавший свиные копытца, фаршированные утятиной, не вмешивался в разговор. Он конечно чувствовал себя героем, но его неприятно поразил тот, выражаясь испанским языком, «энтузиазмо», с которым спутники подтолкнули, а точнее вытолкнули его на арену под бычьи рога и копыта.

– Герой-то я конечно герой, – сказал он как бы размышляя, – но зачем же было так решительно скидывать меня вниз?

– А что же было нам делать, граф? – вопросила Лизонька. – Положение было почти безвыходным, вы же помните. Зато теперь мы короли!

– Да уж! – Морозявкин заедал горячий шоколадный торт ванильным мороженым и запивал превосходным испанским красным вином. – Не стоит грустить, нужно жить сегодняшним днем… и даже часом!

В это время, как бы в подтверждение его слов, танцовщики в таверне заплясали зажигательное фламенко. Надобно отметить, что час тогда был уже вечерний, так как приключения, как водится, пожирают время моментально. Танцовщицы в длинных платьях махали своими веерами и стучали кастаньетами. Смотреть на сие действо было весьма приятно, особенно под воздействием опьяняющих винных паров. Яркие красные шлейфы вздымались и обвивались вокруг изящных женских ножек, бренчали каблуки, звенели гитары, словом все это снимало уныние прямо как рукой. Вольдемару даже показалось, что одна из цыганок, а может и испанка, так здорово отбивавшая каблуки, как-то особенно на него посмотрела и кажется даже подмигнула.

– Ну вот, черт возьми, я по-прежнему нравлюсь дамам! Эй, сеньорита, дона, как там тебя! Иди к нам! – выкрикнул Вольдемар звонким и ясным, как ему показалось, голосом.

На эти слова плясунья дьявольски захохотала и швырнула ему в лицо подвязку. Морозявкин ловко поймал ее зубами, и даже обнюхал, проявив большую склонность к фетишизму. Однако к крайнему своему удивлению он обнаружил, что эту вещицу следует скорее не нюхать, а читать – к подвязке была привязаны небольшая записочка. В неверном свете колеблющегося пламени свечи склонившимся над ней героям удалось разобрать лишь написанные красными чернилами буквы «Замок Перелада близь монастыря Кармелитов», а более ничего полезного в ней не оказалось. Морозявкин расстроился.

– Ну вот, испортили такой вечер! – повторял он безутешно. – Опять надо сидеть и ломать себе голову, думать… Нет чтобы просто выпить и забыться!

– Ну не стоит так убиваться, ведь мы снова обнаружили ниточку, – утешала его Лесистратова. – Теперь у нас снова есть дело… и смысл жизни!

– Не хочу в монастырь! – продолжал упрямиться Вольдемар, попивая каталонское винцо. – Мы уже были там… что хорошего? Один разврат и порка… Мне надоели плети!

– На этот раз никаких плетей, надеюсь, и говорят что там прекрасные винные погреба! – вмешался в беседу задремавший было граф Г.

– Это не так уж плохо… – протянул Морозявкин. – Но однако же выходит, что и эта танцовщица нам кем-то подослана? И я не самый привлекательный кавалер для испанских дам?

– Ах что вы, сударь, вы так хороши… Я даже слышала, как местные красотки называли вас «мой сладкий котик», – соврала Лиза не моргнув глазом. – Сегодня пьем, а завтра в бой!

И наши герои продолжили веселиться так, будто это был последний вечер в их жизни. Граф и Лизавета просто наслаждались покоем, а Вольдемар умудрился таки поднять свою самооценку, добившись особого внимания от немолодой но очень привлекательной испанки, причем совершенно бесплатно.

Переночевав на постоялом дворе при таверне, неугомонная троица решила отправиться в замок, заботливо указанный неизвестными доброжелателями, а может быть зложелателями, этого они еще пока не знали. Однако сперва надо было экипироваться. В те годы влияние французской моды здесь весьма усилилось, и испанское платье стало походить на обычное европейское. Испания из изолированной от всех страны все более пропитывалась духом Просвещения, но тем не менее даже дворянки часто следовали народному стилю в одежде, одеваясь как «махи», чьи песни и пляски под гитару были весьма притягательны, в пику офранцуживанию нации.

Разумеется мамзель Лесистратова не удержалась и приобрела себе наряд махи, длинное белое платье. Талию в нем обвивал широченный алый пояс, декольте к сожалению отсутствовало, зато грудь украшал красный бант. Лизонька пожалела о невозможности завести себе белую собачку, которая очень пошла бы к сему наряду, кроме того это было так модно, но не волочь же бедняжку повсюду с собой в почти что кругосветный вояж. К тому же она обзавелась парижским платьем в античном стиле, к счастью позволявшим показать грудь в рамках приличия, и еще целой кучей нарядов, платков и шалей, туфель, белья и духов, так что перетаскивать баулы снова стало нелегко.

Граф Г., не желавший одеваться как испанское простонародье, обзавелся костюмами во французском стиле, нарядным шелковым фраком, прилегавшим по бедрам, с узким рукавом и высоким воротником, к которому полагался камзол, кюлоты – брюки до колен, в цвет к камзолу и фраку как предписывала мода, и белые чулки и туфли. Некоторый запас камзолов и шейных платков позволял ему смотреть в будущее с высоко поднятой головой, опустить которую впрочем не позволял также и стоячий воротник.

Морозявкин же, быстро поддавшийся праздному влиянию Каталонии, оделся так, как одевались скорее цыгане, как известно приехавшие в Испанию из разрушенной Византии еще в XV веке. Белые штаны и рубаха, цветастая жилетка и широкополая шляпа делали его еще живописнее чем обычно.

Разумеется пешком передвигаться к замку Перелада представлялось решительно невозможным, поэтому пришлось приобрести двух прекрасных вороных андалузских лошадок с белыми носами, выразительными глазами и низко посаженными ушами для Лизы и графа, и одну маленькую баско-наварскую лошадь, больше похожую на пони, которую экономная Лесистратова предназначила для Морозявкина. Вольдемар, плетясь вслед за друзьями на лошадке, семенившей мелким шагом, возмущался не на шутку:

– Хитроумный идальго Дон Кихот и Санчо Панса, его верный оруженосец! Почему же мне всегда достаются второстепенные роли, позвольте полюбопытствовать?

– Такова твоя судьба! – ответил граф Г. несколько веселее, чем это требовали приличия.

– Муча грасиас!

– Да полно тебе ворчать, посмотри лучше, какая вокруг благодать! – добавил граф примирительно.

И верно, весна уже стремилась перейти в лето, и плодородная земля Каталонии, богатая миндалем, фруктовыми садами и маслинами, расцветала всеми своими порами. Виноградники и пиренейская сосна побережья, дубы и каштаны, все это радовало глаз. Горные козлы резвились в горах, орлы парили в небесах. Бурные потоки талых вод уже успели пробежаться по склонам холмов и сошли на нет. Словом, временами можно было подумать, что ты попал в рай, еще не взлетев в небеса. Розовеющие кусты, красные цветы на ветках – все это говорило о том, что лучше чем весна времени для нанесения визита в Испанию не найти.

После довольно продолжительного путешествия на горизонте показались зеленые холмы, а на них в свою очередь располагались живописные ветряные мельницы. Они привели Морозявкина в состояние крайнего возбуждения. Беленые стены и остроконечные крыши, медленно вращающиеся огромные «крылья» – все это неожиданно вдохновило Вольдемара на подвиги, к которым он впрочем был готов постоянно.

– Я всегда пренебрегал мелким противником, вроде быка! – заявил он гордо. – Однако не прочь сразиться с великанами – я изрядно засиделся.

– Мы скачем вот уже которую версту и не вылезаем из седла, – напомнил ему граф. – И учти, что пустоголовым фантазером мог быть только благородный дворянин, а не его слуга.

На это Морозявкин немедленно возразил, что он никому не слуга, кроме государя и господа Бога, и желает немедленно сразиться с теми, кто подвернулся ему под руку, не ища себе других противников. Он быстро соорудил себе копье из какой-то подвернувшейся под руку трухлявой палки, и, не мешкая более ни секунды, пустил своего конька во весь опор.

Казалось лошадь не разделяла намерения своего хозяина, скача как-то нехотя и отворачивая морду, но, тем не менее цель приближалась с достаточной скоростью. Наконец очутившись вблизи от мельницы, Морозявкин с размаха вонзил свое «копье» в одно из крыльев. Но подобно герою Сервантеса ему не повезло – он был сражен наповал, палка разлетелась на куски, а сам «идальго», на короткое время повиснув в воздухе, был аккуратно сброшен на землю при новом повороте мельничного вала.

– Боже, какой балбес! – отметила Лесистратова нравоучительно, после того как они с графом привели Морозявкина в чувство путем растирания висков и груди, а также обливания его водой и ароматической эссенцией, которая у Лизы всегда была под рукой и даже ближе – местные дамы часто носили за корсетом запечатанные флаконы, дабы в нужный момент откинуть крышку и одурманить кавалера чарующим ароматом.

– Не более вашего, – возразил ей Морозявкин слабым голосом. – По крайней мере я волочусь по свету неизвестно зачем не по своей воле, а лишь по вашей глупости.

– Если бы не наша глупость, вы никогда не выбрались бы дальше ближайшей к Петербургу деревни! Вставайте уже, нам пора ехать.

После длительной тряски в седле по Ампурданской равнине, а также ночевок – когда в корчмах и трактирах, на постоялых дворах, а иной раз и в чистом поле с костром, на манер бродячих цыган в испанской ночи, перед ними показался наконец искомый двухбашенный замок Пералада, гордость провинции Жирона. Построенный еще в средневековье, он располагался близь готического монастыря Кармелитов, и вино там производилось столетиями. Внешне замок выглядел неприступной крепостью, что весьма расстроило Морозявкина.

– Черт побери! – воскликнул он на тот же манер странствующего идальго. – Эти господа Пералада или как их там позаботились о том, чтобы сюда даже мышь не пролезла. Как же мы доберемся до их вина – игристой кавы, тинто и прочих прелестей?

– Боже мой, как же мне надоел этот извечный порок всех русских мужиков, перекинувшийся и на дворянское сословие – бесконечное пьянство! Нет чтобы подумать о себе, о своем будущем, о детишках, о благовоспитанности, приличиях наконец! – Лесистратова разразилась проповедью, не в силах сдержать чувств. – И владельцев зовут виконты Рокабетти, и я, кстати, тоже решительно не знаю, как туда попасть…

– А главное – зачем? – вопросил и граф Г. – Очередная ловушка, на этот раз винная… Нас утопят в их подвалах в вине, как котят! Это наверняка новая западня с бесплатным сыром, а для разнообразия и вином. Мы ведь и шагу не делаем самостоятельно, все бежим, как осёл за морковкой!

– Смерть от утонутия в вине – что может быть прекраснее! – расчувствовался Вольдемар. – Я мечтаю о такой кончине!

– А я вовсе нет, – разочаровал его граф. – Решительно не тороплюсь.

– Господа, никто не умрет… я надеюсь. Но мы не должны забывать о нашей цели и о долге! Кроме того говорят что в замке прекрасные гобелены, и вообще очень красиво.

– Ну раз так, мы должны проникнуть туда непременно! – весело заключил граф Г.

В ожидании удобного случая ничего не оставалось, как гулять по дорожкам около замка, на ближних подступах. Впрочем, это было довольно приятное занятие, так как воздух был, как уже упоминалось, весьма свеж и напоен поздне-весенними ароматами. В променадах и рассуждениях о том, как бы лучше пробраться в замок, прошло полдня, после чего по уже сложившейся в пути традиции предстоял обед, плавно переходящий в ужин. В полутемной таверне компания наливалась вином, закусывала его хамоном и обсуждала свежие впечатления.

– Хорошо, что тут нет этих надоедливых танцовщиц… да и корриды не предвидится! – здесь Морозявкин порядком приврал, так как любил смотреть на танцы, а иной раз и сам не прочь был пуститься в пляс.

– Уж и не знаю, как же нам все же проскользнуть в замок… Там ведь что-то есть, я чувствую! Конечно, я могла бы случайно повстречать на дорожке кого-нибудь из местных дворян и он, несомненно, помог бы нам… но это так банально! – Лизонька опечалилась. – Птица удачи, а для Рокабетти это фамильный символ – грач – никак не дается нам в руки…

– Да, прямой путь – это не наша метода, господа, ну а окольного пока что не предвидится! – подвел неутешительный итог граф.

Они сидели за длинным дубовым столом из аккуратно обструганных досок, заставленном бутылками с тинто и кавасом. Бутылки отражались в пролитом вине, как башни замка в озере. Свечи догорали, и стол казался уходящим куда-то прямо в темную стену. Но весьма неожиданно Морозявкин, уже казалось начавший засыпать, решил что сошел с ума – в углу близь стола неожиданно разверзся темный проем. Это был уже не первый проем за время их странствий, но сейчас он появился как-то слишком уж внезапно.

Вольдемар на всякий случай потряс головой и даже укусил себе локоть, однако видение не рассеялось. Более того, из дыры послышалось какое-то хихиканье, бульканье и донеслись винные ароматы такой силы и терпкости, которых не приходилось ощущать ранее никому из присутствующих.

– Винное море… там винное море, – забормотал Морозявкин, раздувая ноздри.

Неожиданно до них долетел и хрипловатый голос:

– Да, море! И вы его мореплаватели! Спускайтесь вниз!

Ничего не оставалось, как последовать этому совету – впрочем, путники, уже утомившиеся бесплодным ожиданием, даже не особенно сопротивлялись. Морозявкин первым нырнул в проем, за ним, несколько поколебавшись исключительно заради поддержания имиджа, последовал граф Г., а затем впорхнула в дырку и неугомонная Лиза, и как только они спустились вниз по лестнице, дощатая крышка люка закрылась как будто сама собой. Их окружила полная тишина.

Длинный подземный ход вел путников все дальше, свет факелов озарял узкий проход. Наконец они вошли в какое-то громадное помещение, и увидели незабываемую картину – пространство было заполнено рядами из сотен винных бочек, громоздившихся друг на друге, их пузатые бока матово сияли в тусклых отблесках масляных плошек. А в стенной нише, весьма высоко помещался ярко-красный арлекин, причем путем несложного опознания в нем можно было определить шута Клауса, изрядно уже поднадоевшего нашим героям.

– Ах, какая неожиданная встреча! – съязвила Лиза раздраженно. – В последний раз вы свели меня с Черным бароном, господин сводник!

– Тсс! И у стен есть уши… хотя в винных парах тонет все! – Клаус немедля перешел к делу, хотя обычно любил поболтать о том, о сем. – Хозяин ждет вас в Англии… и если вы будете благоразумны, то может и увидите краешек той вещи, за которой гоняетесь! Однако прежде вам надлежит пройти испытание. – И шут надрывно захихикал.

– Что это еще за испытание? Мы прошли огонь и воду, и не следует испытывать наше терпение медными трубами! – ответил граф Г. зарвавшемуся наглецу, как всегда с большим достоинством.

– Руки коротки! – ехидно заметил шут. – Испытание весьма оригинально – вам придется найти оракула волшебной бутылки… она запрятана где-то здесь… и укажет вам место куда следует плыть. А иначе переверните вверх дном хоть всю старушку Британию – ничего не найдете, уж это я вам обещаю! Ха-ха-ха!

– Хи-хи-хи! – неожиданно поддержал смех Морозявкин. – А откуда же нам следует начинать?

– А там где стоишь! Вы должны последовательно отведать белого и розового вина, затем тинто, затем кавы, и идти от бочки в бочке, от бутылке к бутылке, памятуя не только о сорте и марке напитка, но и о годе, а иначе не только до цели не доберетесь, но даже и из погреба не выберетесь! Ну прощайте, мне пора. Оревуар!

С этими словами фигура шута растворилась в темноте, светильники, освещавшие ее, вмиг погасли, будто задутые каким-то мощным дуновением. Путешествующая троица осталась в темноте, и в значительной растерянности.

– Ну теперь вся надежда на тебя, братец, – заметил граф Г. приятелю. – Ты у нас питух известный, пропойца, каких поискать – уж будь добр, выведи нас отсюда!

– Мои способности сильно преувеличены, – забормотал Морозявкин, явно прибедняясь. – Я лишь скромный пловец по винному морю, рядовой матрос…

– Вы капитан, сударь, и даже адмирал! – приободрила его Лесистратова. – И если вы не сумеете лавировать здесь подобно искусному лоцману, нам никогда не найти то, что мы ищем…

– Я постараюсь! – скромно ответствовал Вольдемар. – К счастью со мной всегда моя походная кружка… и штопор… и несравненное обаяние… то есть обоняние…

– И сто чертей мне в глотку, если это не Blanco! – совершено раздухарился наш адмирал.

Морозявкин ловко на ощупь открыл один из бочонков, и слушая тихие бульки, нацедил в кромешной тьме полстакана, дабы поберечь силы. Вдохнув аромат, он покрутил посуду в пальцах, и вопреки обыкновению высосал все в несколько глотков.

– Нет, не забирает… Пожалуй, придется по второму разу…

– Ты не увлекайся! – предостерег его граф, не любивший никаких излишеств, даже чужих.

– Лучше перепроверить… Я уверен в сорте, но не в годе – могу ошибиться на пару лет, и мы проплутаем тут всю ночь! А может и всю жизнь…

– Из любого лабиринта можно выбраться, если все время сворачивать направо! – сказала Лесистратова оптимистично.

Она привыкла во всем принимать самое деятельное участие, а тут уже начала изнывать от скуки.

– Тут не поймешь, где право, где лево… И никакой Ариадны, дабы бросила нам спасительную нить, тоже не предвидится. Как Минотавры, будем шастать в этом чертоге… А известно ли вам – ну это я говорю к подходящему случаю – что белое вино, равно как и розовое, должно вылеживаться в дубовом бочонке не менее года, и что оно прекрасно подходит к местной стряпне? Жаль нет закуски… – лепетал все еще относительно трезвый Вольдемар.

– Ради бога, не вздумай занюхивать рукавом, как беленькую! – заметил граф Г.

– Да что ж мы, никогда не пивали каталонского? И красное тинто гарнача тут наиглавнейшее… кстати вот оно… Сладкое белое Garnacha и лет десять выдерживается… так и будем брести от бочки к бочке!

Несмотря на некий пессимизм в высказываниях, путники глоток за глотком продвигались вперед. Молодое вино 1796 года сменялось урожаями 95, 94, 93 и так далее в седую глубь времен, далее пошли бочонки с розовым Rosado, с прославленным, хотя и показавшимся графу простоватым тинто, прекрасной игристой розовой кавой, каковой не брезговала и королевская фамилия, хранившейся в бутылках, и не было пропущено и трех бутыльонов маленькими глотками, как повороты, дегустации и плутания неожиданно закончились в удивительной комнате, освещенной только фосфоресцирующим светом гнилушек.

Тут находились сосуды для вина – особые графины, причем путники с удивлением увидели там графины-«женщины» с бюстом и талией, на которых была изображена курица, и графины мужские – животастые и с петухом. Мамзель Лесистратова, не разучившаяся краснеть после множества жизненных перипетий, узрела даже свадебные сосуды с ярко выраженными мужскими причиндалами и женскими прелестями.

– А сие сосуды для плакальщиц! Сюда можно собирать слезы, дабы грешная душа предъявила их на страшном суде! Какая прелесть… какие миленькие…

– Ах, сударыня, нам два шага до смерти, если выход не откроется! В конце концов я уже проголодался… – ответствовал ей граф Г., возможно несколько развязно, но это объяснялось воздействием винных паров.

– Я тоже скучаю по простой испанской пище! – поддакнул и Вольдемар, старавшийся несмотря ни на что твердо стоять на ногах и опиравшийся на графское плечо.

– Нам прежде нужно найти откровение! Тут где-то должен быть волшебный графин… или бутыль… она нам сделает предсказание! – заметила Лизонька.

– Главное чтоб эта бутыль была полная, а не пустая… Ха-ха-ха! Впрочем, вина кажется было довольно, – поикивая засмеялся Морозявкин.

– Оракул бутыли… я кажется читал об этом у Рабле, о, сие были божественные приключения, почти как наши! – отметил граф Г. как-то подозрительно скромно.

Пока они поддерживали занимательную беседу, Лесистратова брала в руки один графин за другим, и смотрела на них ужасно внимательно, надеясь что они наконец-то расколются и выдадут свою тайну. Но ни один графин не пожелал колоться, все они остались целыми, невредимыми и молчаливыми. Сыщица гладила их, уговаривая, и сменяя мягкий подход на жесткий, даже угрожала немедля разбить о стену, но результат никак не достигался.

Положение спасла случайность – Морозявкин, блуждая по зале, зацепился ботфортом за дверной порог, упал и неожиданно на самой нижней полке нашел удивительную бутыль, которая почему-то стояла чуть ли не на полу, хоть и на роскошном шелковом коврике с золотой бахромой и вышивкой. Бутыль была явно хрустальной с округлыми боками и толстого стекла, по которому пробегало сияние. Однако половина сосуда была надежно скрыта толстым слоем пыли, накопившейся, очевидно, за много лет.

– Ну вот, попался который кусался! – весело сказал граф Г., счищая пыль с посудины сначала белоснежным платком, а потом уже и обшлагом рукава. – Сейчас мы его..

– В момент! – подтвердил и Морозявкин, усердно помогавший приятелю, так что пыль летела столбом, и даже слегка протрезвевший по случаю находки.

К счастью они поставили посуду на небольшой столик, вовремя подвернувшийся под руку, ибо то что предстало их взору не поддавалось никакому разумению. Когда пыль осела и бутыль очистилась полностью, они узрели в ней крошечного человечка, плававшего в прозрачной жидкости наподобие воды, примерно семи вершков росту, с бородой и прочими признаками, которые указывали на особь мужеского полу. Граф Г. мелко крестился, Морозявкин закричал «Чур меня, чур», а Лесистратова почему-то обрадовалась.

– Это… это дух, гомункулус! Граф Кюфштейн в Тироле произвел их на свет четверть столетия назад! Он кормил их какими-то горошинами и менял воду, наливая дождевую… Они используются для предсказаний на масонских заседаниях! Говорили что один сдох, когда бутыль разбилась, а другой сбежал, но арестанта во-время поймали…

– Ну слава богу, а то я уж испугался, что допился до зеленых чертей… – пробормотал Морозявкин слабым голосом. – Может он и нам что-нибудь… того-с… предскажет? Ну хоть как выйти отсюда?

– Да, пожалуйста! – присоединился и просьбе и граф.

Лизонька недрогнувшей рукой вытащила из бутыли золотую пробку и вопросила:

– Эй ты, дон, сеньор, или как тебя там! Где находится наша пропажа и как отсюда выйти?

Человечек в бутыли молчал, делая вид что спит. Тогда Лесистратова встряхнула сосуд.

– Не скажешь – немедля разобью его и ты умрешь на воздухе в страшных мучениях!

– Выход – вторая бочка с левого угла. Цель – Ковент-Гарден-сквер, а там вас найдет большой брат и его око… И закройте крышку – я теряю сознание от свежего воздуха! – прикрикнуло существо из бутыли, перед тем как снова впасть в дрему.

Лесистратова с трудом удержалась от соблазна разбить посуду тут же, но вместо этого аккуратно закупорила ее и поставила на место, на нижнюю полку. Почему-то на цыпочках все трое вышли из странного помещения, и на удивление быстро отыскали нужную бочку. Немного покачав ее из стороны в сторону, путники обнаружили открывшийся проход, по которому можно было выбраться наружу, что и было исполнено.

С огромной радостью герои выбрались на свежий воздух, показавшийся особенно приятным после подземных приключений. Башни замка взирали на все это свысока, освещенные ночными факелами, их зубцы вздымались ввысь, распарывая звездное небо. Весьма скорым шагом добравшись до трактира, где были оставлены их пожитки и лошади, члены секретной экспедиции наспех переночевали и засветло выехали обратно в портовую Барселону.

Озаботившись добычей документов у местных мастеров каллиграфии и орфографии, бывших, впрочем, не совсем в ладах с законом, Лесистратова, не желавшая беспокоить лишний раз посланника в Мадриде, мысленно пообещала себе, что уж в британской столице она точно добудет на всю команду подлинные пашпорта взамен утраченных в походе. И не прошло и нескольких дней, как все трое оказались на борту британского почтового судна, державшего курс на Лондон.

Глава 17. Граф Г. и потайной храм

Британское королевство, возникшее в начале XVIII века, уже в те времена привыкло вызывать всеобщее восхищение. Его стройная организация и превосходная промышленность, вполне разумная колониальная политика и индустриальная революция, повсеместное применение машин и изобретение унитаза, все служило примером другим, менее цивилизованным народам. Лондон был чистым и прекрасно освещенным городом, улицы которого позволяли разъезжаться целым двум экипажам одновременно, словом туда хотелось попасть – ну просто ради любопытства.

На борту пакетбота, судна, служившего для перевозки почты и пассажиров, было весьма уютно, хотя пожалуй чересчур чисто и аккуратно. Пассажиров было немного – британцы, возвращавшиеся на родину, немцы, и еще какие-то неопределенные личности. В их число входили и российские путешественники, совершенно не подверженные морской болезни.

Граф Г., Лиза и мусью Морозявкин вели светскую беседу, расположившись на палубе. Вольдемар плевал в воду с видом заправского морского волка, и только придерживал свою шляпу, дабы не расстаться с ней раньше времени. Граф Г. размышлял, не начать ли ему курить трубку по примеру приятеля, а Лесистратова надеялась, что после успешного розыска и доставки того реестра, или же списка, ну в общем пропавших записок пророка, ее непременно представят к награде и возможно даже повысят жалование, кроме того она все еще предполагала вступить в законный и выгодный брак. Каждый в общем думал о своем.

– Господа, меня ужасно мучает ностальгия, – Морозявкин проследил за полетом в морскую пучину очередного плевка и скорбно кивнул головой. – Я могу надеяться, что Англия – последний пункт нашего путешествия?

– Надейтесь, – отвечала ему Лизонька. – И за терпение и мужество нас непременно вознаградят!

– Я желаю орден не менее чем святого Владимира первой степени! И Анну на шею… – замечтался Морозявкин.

– Была бы шея, а Анна на нее всегда сыщется! – утешил его граф Г.

– В сущности, остались пустяки – барон полагает что мы мыши, но жестоко ошибается, мы можем превратиться в тигров и вырвем у него тетрадь прямо из глотки… кстати, граф, не найдется ли у тебя табачку? Мой что-то совсем отсырел…

– Это мы уже чувствуем влияние англицкого смога и тамошней сырости! Погоди, дружок – впереди еще британский юмор и пуританство, – ответствовал граф, не желая делиться табаком, которого у него впрочем и не было.

– Очень жаль, что все лорды и леди ушли по своим каютам от морской болезни – вы могли бы одолжиться у них и таким образом сделать знакомство! – сладко улыбнулась Лесистратова.

– Не желаю одалживаться у посторонних! Гораздо удобнее занимать у своих – если и не отдашь, то в долговую яму не посадят, разве что поколотят… – пробормотал Вольдемар, все еще безуспешно пытаясь разжечь трубку.

– Ну ничего, будет тебе и табак и кальян… чего не найдется в Лондоне, того нет и в целой Вселенной! – граф чувствовал, что они едут во всемирную кладовую, и был недалек от истины.

Гигантский лондонский порт, один из крупнейших портов Европы, поглотил их в свое чрево, и не успели герои полюбоваться на десятки судов, больших и малых, расположившихся повсюду, подобно лоханкам в прачечной и подпиравших мачтами небо, как тут же попали в лапы английской таможни, едва сойдя с корабля. Как водится, таможенные приставы перерыли все, подобно британским ищейкам, и не желая верить джентльменам из России на слово. Не найдя к своему огорчению решительно никакой контрабанды, осмотрщики тем не менее потребовали несколько шиллингов платы за свои услуги, чем крайне возмутили экономную Лизу, немедленно завопившую, какая она бедная.

Тогда британец устроил такой фокус: он вытащил из лизиного баула изящную коробку засахаренных конфет, оказавшуюся сверху из-за ее любви к сладостям, и поднеся к своему бульдогообразному лицу сказал «Ооо!». Затем он приподнял лежащую рядом пудреницу и тоже сказал «Ооо!» с придыханием, восхищением, и приятной по мере сил улыбкой. Проделав это несколько раз, он сложил все обратно в баул, и потребовал два шиллинга за представление, каковые и заплатил граф Г. из своего кармана.

Лондон поразил путников обилием кирпичных домов, туманом и чистотой. Пока наемная карета стучала колесами по мощеным мостовым, Лесистратова успела заметить сотни лавок с дорогими товарами за стеклом, граф Г. удивился соборам и монументам, разбросанным там и сям, а Морозявкин заприметил краем глаза множество декольтированных красоток, резво носившихся по тротуарам, так что и слуги не всегда за ними поспевали.

В вечерний час, навалившийся уже весьма скоро, зажигали все фонари, которые светились подобно мириадам светлячков, и представляли собой невиданное по тем временам зрелище. Принцам, кои въезжали в британское королевство в первый раз, обычно казалось что город иллюминирован специально для них. Ночлег был найден в одном из многочисленных трактиров, при котором имелись меблированные комнаты. После плотного по английским меркам ужина, состоявшего лишь из бифштекса и местного сыра, утомленные путники отошли ко сну.

Наутро мамзель Лесистратова, как ей ни хотелось немедля пуститься в погоню за приключениями, решилась нанести визит российскому посланнику, так как пребывать в мировой столице с пашпортами сомнительного свойства было не слишком удобно. Наведя справки, она покатила к одному из малоприметных строений, потому что чересчур выдающихся зданий в городе не водилось, за исключением разве что Вестмистерского аббатства.

Несмотря на многочисленные жалобы сиятельного посланника на недостаточность тех средств, которыми снабжала его российская империя, а также на крайнюю дороговизну жизни в Лондоне, Лизе удалось раздобыть не только превосходные бумаги, но и немалую толику звонких монет, необходимых для добросовестного исполнения их нелегкой миссии за границей. Как всегда обретение богатства, пусть даже небольшого, подействовало на нее освежающе и привело в хорошее настроение. Она даже бросила шиллинг какому-то оборванцу на улице, которых здесь было полно, и все попрошайки.

В это время граф Г. и Морозявкин уже успели проснуться, умыться и даже откушать в трактире завтрак в виде крепкого чая и тостов с маслом, поэтому они не особенно удивились лизиной энергичности, и даже изъявили желание составить ей компанию. По дороге к Ковент-Гарден, проходящей мимо все тех же кирпичных домов, Морозявкин испытал острейший приступ ностальгии и и развел целую теорию о том, как ему надоело на чужбине и как душа его неудержимо рвется на родину.

– Рассудите здраво, господа, мы мотаемся по миру подобно какому-нибудь бочонку на волнах, а много ли с этого имеем? Богатство преходяще, впечатления смываются временем…

– Ну-ну, что же тебе так надоело? – поинтересовался у него граф по-отечески озабоченно.

– Всюду здесь одинаковые коричневые дома, и воздух забит угольной пылью, – сетовал Морозявкин, – есть кроме ростбифа и земляных яблок нечего… На всю страну один сорт сыра, именуемый Чеддер – я навел справки!

– О, это ужасно, – посочувствовал ему граф. – Долго оставаться в такой скучной стране никак нельзя. Но погоди, дружок, скоро наши приключения закончатся, и мы вернемся в милый сердцу Санкт-Петербург… Ужо закатим там пирушку!

– Надеждой жив человек! – ответствовал Вольдемар, а Лиза противу обыкновения не сказала ни слова. Она думала.

За этими разговорами кабриолет подкатил к площади Ковент-Гарден, построенной в XVII веке, и бывшей таким образом самой старой площадью города, с ее церковью св. Павла, про которую архитектор клялся заказчику, графу Бедфорду, что это будет прекраснейший сарай во всей Англии.

Бывший огород монахов Вестминстерского аббатства расцвел как никто не мог ожидать. Купол собора, построенного за счет введения нового налога на уголь, впечатлил графа Г., а Морозявкина на некоторое время даже вывел из ностальгической хандры. Монумент, возвышавшийся на 200 футов неподалеку для увековечения памяти великого лондонского пожара 1666 года, также внушал почтение.

Однако же вместо того чтобы внимательно осмотреть все эти достопримечательности, компания решила исходить площадь Ковент-Гарден вдоль и поперек, дабы смутное указание, полученное ими в испанских винных подземельях, обрело наконец искомый смысл.

– А может быть это лишь злая шутка? – поинтересовался Морозявкин, когда они обошли всю округу по периметру в третий раз кряду. – Может быть вещатель в бутылке просто пошутил? Или нам это все померещилось от излишних винных паров?

– Надо искать… и не думайте сбежать отсюда в театр «Ковент-Гарден» дабы посмотреть драму! – предупредила его Лизонька.

– Зачем же бежать далеко, драмы нас отыщут и здесь… – Вольдемар уже чувствовал, что события вот-вот начнут свой стремительный бег, и вместо приятных походов в королевскую оперу или на какую-нибудь занимательную комедию, высмеивающую французскую революцию, придется близко знакомиться с приспешниками темных сил.

Мрачные подозрения весьма быстро начали оправдываться. Невесть откуда средь белого, по лондонским меркам, дня налетел на них с небес некий темный вихрь, залезший за шиворот самым неприятным образом. Граф едва успел схватиться за свою шляпу, а Лесистратова – за свое платье, которое чуть не задралось выше щиколоток, что по местным пуританским меркам считалось крайне неприличным. Ветер изо всех сил ударил в низкую дверь, не обычную парадную красного дерева, а какую-то западню в тротуаре, коих в английской столице было полно. Там, как это описывали именитые путешественники, обычно селилась лондонская беднота, и граф как правило не любил заглядывать в такие места, не желая сходить с чисто вымытого служанками тротуара.

Однако из подвала высунулась белокурая голова, которая при ближайшем рассмотрении оказалась принадлежащей на удивление симпатичной девице, улыбнувшейся прохожим весьма прельстительно.

– Дорогие сэры, не желаете ли взглянуть на удивительные фигуры? У нас тут тоже театр, только кукол, и очень интересный!

– Вот как? Может зайдем? – предложил граф.

– Да уж не пройдем мимо, все равно делать нечего!

Спустившись по лестнице вниз, они застали картину, которую нелегко было увидать где-либо еще. В полутемном зале, куда гостей пустили за полкроны, стояли и восседали люди из воска. Граф Г. не без труда узнал великого мыслителя и философа Вольтера, с коим переписывалась сама матушка-императрица Екатерина, а также Жана-Жака Руссо. Морозявкин с удовольствием рассматривал восковых дам, чьи бюсты были почти как настоящие, не забывая впрочем поглядывать и на хозяйку заведения. Девица в это время мило щебетала:

– У нас копия той коллекции, что завела в Париже Мария Тюссо, и мы стараемся собирать все самое лучшее отовсюду… Говорят что во времена этой ужасной французской смуты она даже лепила маски с отрубленных голов! Как жаль, что мисс Тюссо до сих пор не приехала в наш милый Лондон, но я убеждена, что рано или поздно к нам прибудут и ее оригинальные изделия.

– Поверьте, что и эти очень хороши! Даже настоящие не были бы лучше, – галантно заметил сэр Морозявкин, глядя в это время вовсе не на восковые прелести, а на естественные украшения, видневшиеся в декольте девицы. – Молочная спелость!

Покрасневшая девица сделала книксен и куда-то упорхнула, а граф Г. остановился возле стола, за которым сидел Бенджамин Франклин, один из тех смутьянов, или же свободолюбцев, что желал отделения британских колоний, почти как живой, и было удивительно, как он попал сюда. Рядом с ним восседали еще какие-то восковые куклы, но только граф Михайло уже собрался уходить, как неожиданно одна из фигур ожила.

Пораженный граф отшатнулся и выхватил шпагу, мысленно спохватившись, что недаром про все эти искусственные куклы ходили многочисленные слухи что их можно оживить, а также говорили и об ужасных болезнях, насылаемых на тех мастеров, что занимались изготовлением сих непотребных вещиц. Однако скрипучий смех, раздавшийся в его ушах, напомнил ему что и среди оживших мертвецов встречаются крайне невежливые создания.

– Нет-нет, достопочтенный сэр, я вовсе не восковой! – с этими словами фигура небрежно отвела рукой шпагу графа, уже направленную в его грудь. Леди и джентльмены, я рад приветствовать вас на берегах Темзы, Туманный Альбион – это наша цитадель.

– О нет, я больше этого не выдержу! Он опять здесь, как мышь в кладовой… Это невыносимо! И до крайности однообразно…

– Уверяю, вам недолго осталось терпеть! – шут Клаус, а это конечно снова был он, осклабился.

– Здесь, на этом удивительном острове, и кончатся все ваши приключения – ну а уж стиль сей концовки зависит лишь от вашего благоразумия. Кстати я очень доволен тем, что вам удалось вырваться из подземелья замка Перелада и наш старый дружок-предсказатель указал вам верный путь… Разумеется мы и так знаем где вы находитесь, ибо наше недремлющее око видит все на свете, однако без этого игра бы не состоялась! Вот и мне пришлось воспользоваться помощью брата Франклина, нашего заморского каменщика, дабы сделать вам сюрприз… надеюсь не последний!

– Говорите короче, сударь! – прервал его граф Г. – У нас нет ни времени, ни желания слушать пустые речи.

– Ваше сиятельство всегда так нетерпеливы! – шут склонился в дерзком и развязном поклоне, и помахал шляпой. – Будьте нынче у Вестминстерского аббатства… там все и решится.

– В полночь? – поинтересовалась Лесистратова настороженно.

– Ну разумеется!

И сказав эту фразу, шут исчез, как умел исчезать только он. Морозявкин, на протяжении всей сцены застывший у статуи Марри Жанны Дюбари, любовницы Луи XV, в изнеможении сел на пол. А Лиза крайне огорченно посетовала:

– Опять у нас почти не остается времени – мы ничего не успеем!

– О чем именно вы сожалеете, мисс? – вопросил Морозявкин с пола.

– Ах, вставайте, сударь, вы же простудитесь, Мы не зайдем в лавки, не увидим новые фасоны платьев – только на этих противных и чопорных английских леди…

– Не отобедаем в трактире… Не попадем камнем в полисмена, не напьемся! О, это ужасно! – вторил ей Вольдемар, восстав с пола, на котором было вовсе не холодно, так как повсюду по английскому обычаю были постелены ковры.

– Господа, не будем забывать о том, что главное для нас – наш долг и наша честь! К вам, сударыня, это также относится, – нравоучительно отметил граф Г., и в полном молчании они вышли наверх, в лондонскую суету.

Те немногие часы, которые остались до их вечернего визита, пришлось потратить решительно как попало – Лиза Леситратова только и успела что забежать в несколько лавочек на Пикадилли, что в Вестминстере, и восхитилась одетыми во фраки продавцами и прекрасными товарами, украшениями, поделками золотых дел мастеров в «Asprey & Garrard», и всем тем, что должна была носить и покупать истинная леди.

Разумеется она приобрела понемножку того и этого, так что кабриолет, или как его тут именовали, «кэб», легкая повозка на двух колесах, влачимая единственной лошадью, угрожающе кренился на поворотах к постоялому двору, однако ей непременно хотелось вернуться за новой порцией добычи.

Морозявкин, прогуливаясь по городу небрежно как всегда, только что стараясь сберечь карманы, кошелек и часы от всяких оборванцев, решил на этот раз попытаться избежать соблазнов излишних возлияний. Он навестил лавку пироженщика, где испробовал всевозможных конфект и масла с ветчиной, а затем пообедал все тем же традиционным кроваво-красным куском ростбифа, а также сыра и пудинга.

Соскучившись от такого обеда душевно, сэр Вольдемар все же не преминул поддаться искушению заглянуть в лондонский паб – как известно еще в XIII веке так поступали крестоносцы перед тем как отправиться в поход на Землю Обетованную. Попробовав местный эль, он со скуки осушил пинту, а затем вытянул еще одну, не переставая удивляться излишней любви англичан к этому странному водянистому напитку. Впрочем это помогло Вольдемару кое-как скоротать время до вечера.

Что же касается времяпрепровождения графа Г., то он решил осмотреть наилучшим образом собор св. Павла, начиная с западного фасада, и далее по периметру, с непременным заходом внутрь святыни. Он послушал и песенку, которую тут распевали про нелюбимый англичанами собор, где говорилось что «Бренди-Нэн, Бренди-Нэн» поставлен в тупике к лавке с джином передом, а к церкви задом.

Британские архитекторы воистину создали чудо, снаружи увенчанное куполом в свинцовой оболочке, внутри же можно было полюбоваться росписями полусферы на сюжеты деяний апостола Павла, работы английского живописца Торнхилла. Да еще и ознакомиться с галереей Шепота, где слово шепталось на одной стороне огромного купола, но тем не менее было прекрасно слышно на другой. Таким образом граф, человек и так прекрасно образованный и воспитанный, еще более пополнил копилку своего образования.

Наконец на Лондон вновь попробовал навалиться вечер, и вновь с вечерней зарей зажглись все фонари, отражая нападение темноты. Вестминстерское аббатство, огромное готическое сооружение в старинном духе, подавляло своим величием даже наших видавших виды путешественников. Его башни стремились вверх, а из ворот выходила разряженная публика, видно только что послушавшая ораторию Генделя. Без малого тысяча музыкантов играли и пели тут, услаждая слух иногда и королевской фамилии. Однако же зная о том, как эта усыпальница королей дорога всем британцам, граф Г. ни на минуту не сомневался, что их ждет там нечто весьма необычное, хотя казалось бы в этом путешествии они уже повидали немало удивительного.

С некоторой скукой, но и с нетерпеливым ожиданием развязки, герои, скромно стоявшие в отдалении от башен обители, увидели того слугу что был послан за ними их незримым противником. Пройдя к высоким узорчатым стенам аббатства, граф Г. лишний раз восхитился ими, и еще сильнее он изумился, когда наконец попал вовнутрь.

Искусно выстроенная колоннада, стрельчатые окна – все это поражало своим размахом и изяществом. Но еще более своим размахом, и если можно так выразиться воздушностью, их поразил зал Капитула с его многогранной формой, витражами и стрельчатыми арками с трилистниками. Изразцовый пол и огромный свод впечатляли сразу. Попасть сюда можно было из Восточной галереи, а вот из самого зала, который приспособили под государственный архив, возможно было спуститься в королевскую сокровищницу образца XIII века.

– Регалий тут нет, они все в Тауэре! Вот, можете восхищаться… только не вертите головами по сторонам, а то они у вас отвалятся раньше времени, хе-хе-хе… У нас есть кое-что поинтереснее сокровищ, если спуститься поглубже! – приветствовал их шут Клаус, временно ставший для компании проводником в загробный мир, новым Хароном, как он изволил пошутить.

Когда же ведомые в неизвестность граф Г., Морозявкин и Лиза сошли на необычайно глубокий подземный этаж, спускаться к которому надо было, как показалось, чуть ли не битый час, сбивая ноги в кровь на каменных ступенях, они увидели удивительную картину.

В высеченном в скале огромном подземном пространстве возвышался странный храм необычайной формы, внизу его громоздились колонны, подобно древнегреческому святилищу, а сверху были надстроены еще три прямоугольных в плане колонных этажа. Трудно было уяснить, как же такая громадина уместилась под землей, а еще труднее понять кому все это понадобилось.

– Новая вавилонская башня? Но почему подземная? – изумился Морозявкин.

– Хитро устроено… – протянул граф Г. в раздумье, хотя впрочем после тех наземных чудес вроде собора св. Павла и прочих, которые он успел увидеть на английском острове, подземные уже не могли его безмерно восхитить. – Однако что это?

– Храм… их храм… – проговорила эрудированная Лизонька.

– Точно, храм! Храм нашего братства! – раздался над ее ухом скрипучий голос. – Смотрите и восхищайтесь!

Обернувшись, герои увидали самого хозяина подземного склепа, и разумеется это был тот, за кем они гонялись вот уже сотни, если не тысячи верст по суше и по морю. На правах властелина темного подземелья он встретил их у длинного каменного моста, по которому можно было пройти ко храмовому входу. Мост висел над пропастью, и мелкие капли воды, срывавшиеся с его сыреющих боков, летели вниз так глубоко, что звука их падения не доносилось, несмотря на гнетущую тишину подземелья. Ужас, помимо воли, заползал тут даже в самое храброе сердце.

Однако граф Г., всегда проявлявший чудеса самообладания даже в необыкновенно тяжелой ситуации, нашел в себе силы вопросить с должной ироничностью:

– Не могу дождаться момента когда все это увижу изнутри, но и сверху выглядит отменно! Что же это, сударь? Святилище какого бога?

– Сие есть святилище человеческой души! – ответствовал барон сумрачным голосом. – Надеюсь это станет яснее после того как мы зайдем в него. Прошу вас! – Владыка подземного мира гостеприимным жестом пригласил их на мост, ведущий к храму.

Пройдя по нему, и стараясь не смотреть вниз, дабы не упасть в пропасть, герои попали внутрь самого здания, богато украшенного таинственными символами. Сверху виднелись непонятные надписи «FIAT LUX» и «ORDO AD CHAO», витражные стекла возвышались как цветные ковры. Здесь стояла статуя, напоминавшая сфинкса египетского, или же льва, но только с птичьей мордой и с крыльями, а своды подпирались массивными колоннами, расположенными попарно, словом глаза вошедших мигом разбежались по сторонам, да так что собраться вновь им было трудновато.

Сотни людей в странных одеждах и фартуках, с просветленными лицами, бродили по мозаичному бело-черному полу между колонн, время от времени троекратно лобызаясь при встрече. Некоторые же восседали на особых креслах, расставленных вдоль стен. Между тем барон, подобно провожатому в потусторонний мир теней, вещал замогильным голосом:

– Вы видите камень необработанный и камень, уже прошедший обработку – так и душа человеческая дика, пока ее не коснется мастерок вольного каменщика. Этот храм не просто место молитв наших братьев, он подлинная копия храма мастера Хирама, того самого, легендарного! Я повелел воссоздать здесь его двойника. И 30000 строителей, управляемые тремястами мастерами, воссоздали его! Это весьма амбициозный проект. Напоминает то, как и у вас воздвигли монастырь, что в Московии стал копией Иерусалимского, даже удивительно как в варварской стране догадались хотя бы копировать святыни. Только тут, в подземной Англии, строя наш храм, подмастерье может стать настоящим мастером!

– Ах, сударь, мы вам очень благодарны за науку! – Лесистратова присела в книксене, стараясь говорить весьма вежливо. – а что значат сии знаки?

Здесь Лиза указала на те атрибуты, которыми барон украсился для их встречи – расшитый золотыми символами фартук и цепь с лазурными бантиками на плечах, на которой висело нечто вроде золоченого циркуля и еще что-то. Барон снисходительно улыбнулся, разведя руки в белых перчатках, и показав белоснежные и острые зубы.

– Для построения выверенных граней необходим циркуль и линейка – это скажет вам любой ученый архитектор.

– Но это, сударь, давно уже известно и в России, в Санкт-Петербурге и Москве, ведь у нас много лож для братства, – отвечала Лесистратова.

– У вас? У вас одни дилетанты, о коих еще с насмешкою будут писать всякий вздор романисты! У вас лишь вельможи, вообразившие будто повторяя ритуал, они постигают и самую суть процесса! – в гневе барон был страшен, даже больше обычного. – И не говорите мне о них!

– Не буду, – пообещала Лиза, кроткая как овечка на зеленой лужайке в летний день.

– Им никогда не откроются подлинные замыслы Архитектора Вселенной! – объяснил барон, сменивший гнев на милость. – Однако же перейдем к делу. Я пригласил вас сюда, господа, с тем чтобы дать вам последний шанс вернуть вашу пропажу. Мы сыграем с вами в одну прелюбопытнейшую игру. Прошу сюда!

Пройдя короткое расстояние по грубо высеченному в камне коридору, друзья оказались в небольшом зале. Темно-серые стены здесь отсвечивали гранитом, в центре же находилось каменное колесо, напоминавшее французскую рулетку, только очень уж большую. Супротив делений на ней были непонятные символы, вовсе непохожие на обычные цифры. Из них всех, спрятанных под черными ониксами, путникам был знаком лишь нуль, а вместо красного и черного было нанесено черное и белое.

– Что за загадочное сооружение? Колесо фортуны? – полюбопытствовал Морозявкин, норовя подойти поближе, однако был остановлен прислужниками Черного барона.

– Для вас быть может оно и станет колесом фортуны, но для посвященных сие есть рука провидения! Вы должно быть знаете что храм духа был возведен по плану и велению самого Соломона…

– А как же, конечно знаем! – вякнул Морозявкин, слышавший об этом в первый раз.

– На самом же деле всем управляет не план, но божественная вероятность! Я открываю вам тайну, доступную лишь братьям высших степеней посвящения… видите как вам повезло? – осведомился барон, недовольно покосившись на Морозявкина.

– Да, сир! – отвечала на сей раз Лизонька. – А проявляется сия божья воля посредством вот этого вот колеса?

– Какая догадливость! Именно так… деление, против которого остановится шар, означает волю Архитектора Вселенной. И если он пожелает, книга пророка вновь вернется в чертоги Московии. Эта книга – наша ставка в сем божественном казино. Но и вы, вошедшие сюда, вы также должны что-то поставить против нее!

– Наши души? – поинтересовался граф, зная что их черного хозяина не заинтересует меньшая ставка.

– Воистину так! Однако же хотя мы и глубоко под землей, я не Вельзевул, и согласен принять ваши грешные сущности в переносном а не в прямом смысле слова. В случае проигрыша вы присоединитесь к нашему братству и вольетесь в его ряды. Вначале я хотел просто вас уничтожить, но затем вы проявили такую сметливость, что я решил – вы нам еще пригодитесь. Нам нужны верные слуги. Тогда служить вы станете только мне…

– И я тоже? Женщин ведь к вам не берут! – пискнула Лизонька робко. – Нас никуда не берут – ни в университет, ни в масоны…

– Даже вы, юная мисс! В Ирландской Ложе у нас была вполне достойная сестра, мисс Элизабет Олдворт, она ухитрилась подсмотреть ритуал Ложи, и братья, вместо того чтобы умертвить ее, приобщили к братству. Да и супруга Джузеппе Бальзамо, также известного как Калиостро, дает путь в братство дамам, хотя многие относятся к этому скептически. Так согласны ли вы на такие условия?

Граф Г. переглянулся со своими спутниками. Заманчиво было получить искомое, за чем они гонялись вот уже столь долго, лишь поставив на нужную ставку и выиграв. Однако же угадать, какой символ выпадет, было весьма нелегко. Приходилось подвергнуться неизвестности, но к сожалению никакого другого выхода не виделось.

– В случае вашего выигрыша… крайне маловероятного, честно вам признаюсь, брат наш Клаус откроет вам особое, тайное слово, которое и приведет вас к месту, где спрятана нужная книжица. Вы ведь заметили, что у нас все держится на тайных знаниях, символах и обрядах?

– Заметили! – ответил граф Г. гордо и за всех. – Мы согласны, сударь!

– Отлично! – барон потер руки в белых перчатках одну о другую. – Что ж, на какой символ или же комбинацию символов вы ставите? А может вам угодно сделать выбор между белым и черным, то есть между добром и злом?

– Мы ставим… мы ставим все на ноль! – ответствовал граф Г. недрогнувшим голосом.

При этих словах Морозявкин как-то зябко повел плечами, а Лесистратова поморщилась, однако барон весьма оживился.

– Ноль – в любой математической системе есть лишь символ тлена и пустоты, впрочем я был уверен что вы изберете именно его… Что ж, это ваше право! Эй, братья, вращайте барабан судьбы.

Несколько прислужников в фартуках и цепях осторожно повернули барабан, так что тот начал крутиться со скоростью, удивительной для столь массивного каменного диска. Барон самолично бросил на него многогранный алмаз, ограненный в форме, близкой к сферической, и этот бриллиантовый мяч заплясал между делений.

Морозявкин вытянув длинную шею смотрел на сей странный блеск, от которого зависела их судьба. Барон полуприкрыв веками глаза, наблюдал за происходящим с видимой скукой. Граф Г. и Лиза взялись за руки, как будто не желая расставаться и после того, как Вселенная сделает свой выбор. Несмотря на все свое самообладание, граф все же в решительный миг отвернулся от колеса, уже готовясь сказать «Адью» этому миру.

Однако же из состояния гордого ступора его вывел сдавленный вопль, который раздался из горла Черного барона. Заинтересованный граф повернул свою голову и соизволил посмотреть, что же выпало на рулетке судьбы. И надо ли пояснять любопытствующему читателю, что алмазный шар, будто направляемый чертовым копытом, улегся на нулевом делении.

– Это не может быть! – Барон глядел на бриллиант так, что глаза его чуть не вылезали из орбит, как видно желая испепелить его взглядом. – О Вельзевул, чем я прогневал тебя, ведь я всегда послушно исполнял твою волю! Почему ты отвернулся от меня?!

– Говорят, что новичкам везет на лошадиных бегах… должно быть и в рулетку так же, ведь ранее ты кроме как в карты был в азартных играх не замечен? – вопросил Морозявкин у графа на правах старого приятеля.

– Да понимаете ли вы, о чем толкуете! – бешенство барона казалось пересекло все границы. – Ведь лицо посвященное в высшую степень знания уже не подчиняется вероятности, но само управляет ею… и до сих пор мне это удавалось!

– Ну а на этот раз не удалось! – Лесистратова была безжалостна. – И где же наш выигрыш, пусть ваш шут скажет тайное слово и нам выплатят все до копейки… то есть вернут все до странички.

– Выигрыш? Этой книжке уже не бывать вашей… никогда! Она принадлежит нашей великой подземной ложе и останется тут навечно! Эй, братья, схватите их, не дайте им уйти!

Лесистратова завопила, что это нечестно, однако служители уже побежали к ним, потрясая молотками и ритуальными мечами. И если бы не Морозявкин, бросившийся к неприметной двери, через которую ранее спускался, как он успел невзначай заметить, сам барон, то приятелям бы пришлось солоно. Но все же троица сумела как угри проскользнуть в проход, граф Г. резво затворил за собой каменную дверку, и вопли преследователей на некоторое время остались далеко позади.

– Куды бечь? – вопросил Вольдемар неясным шепотом, от волнения сбившись на простонародный диалект.

– Наверх! – Лесистратова указала на винтовую каменную лестницу, ведущую к верхним частям удивительной постройки. – Назад пути нет – там всюду их люди!

Добежав до верхней площадки, путники очутились в пространстве, отделенном от окружающей храм пропасти лишь перилами между колоннадой, по разным сторонам которой виднелись входы-портики вроде ворот, с лестницами, ведущими вниз. Шум погони затих, однако радоваться этому было рано – как из воздуха перед ними возник баронов любимец шут Клаус, с обнаженной шпагой в руке.

– Вы куда-то торопитесь, господа? – осведомился он любезно. – Но более вам некуда бежать, это последняя ступень!

– Немедля откройте нам секретное слово, сударь! Мы выиграли и вы обязаны это сделать! – отвечал ему граф Г., как всегда непреклонно и с достоинством.

– Да что вы говорите? Я обязан? А чего это ради, хотелось бы знать? Знаете ли вы, что наша ложа древнее даже самой первой Великой ложи, основанной в Лондоне в 1717 году от рождества Христова? Ведомо ли вам, что наши братья-каменщики, Генри де Йевелей и прочие, еще в XIV веке возводили Вестминстерское аббатство, что стоит где-то высоко над нашими головами? Познание волшебных слов доступно лишь посвященным, а вы хотите перепрыгнуть ступени, не усердием и опытностью перейти из учеников, что получают свою плату у колонны Jakin, или тех товарищей, что у колонны Bohas, в мастера, кои вознаграждаемы бывают в пространстве между колоннами, а хитроумием и вымогательством? Не бывать этому! – на сих словах шут угрожающе поднял шпагу.

– Мы тоже шли сюда благодаря усердию, и я вот очень опытен! – возразил Морозявкин.

– Опытен в пьянстве и разврате? Это не те качества, что вознаграждаются в храме судьбы! – презрительно сказал герр Клаус, не хуже самого барона. – Да и вы, властолюбивый аристократ и лживая мисс, вам тоже ничего не достанется!

– Меня послал сюда государь наш, Павел Петрович, велев вернуть сию тетрадь любым способом, и я выполню монаршию волю до конца! – ответствовал граф Г., и также выхватил шпагу, которую ему ранее опрометчиво оставили ввиду явного неравенства сил.

– Да, да! – подтвердила и Лиза. – Проигрался, так и нечего теперь лаяться! Говори слово, мерзавец, висельник!

Шпаги скрестились и зазвенели. Шут, несмотря на свою постоянное позерство, дрался не хуже, чем какой-нибудь прожженный учитель фехтования. Он принимал одну позицию за другой и делал столь глубокие выпады, что казалось сейчас проткнет графа насквозь, как вилы протыкают стог сена на сеновале. Клаус ерничал, выставлял правую ногу вместо левой, и весьма надеялся на молниеносный укол, моду на который ввели французы, законодатели фехтовальных стилей.

Однако же граф Г., который в своем замке и походах упражнялся на шпагах то с мажордомом, отставным суворовским ветераном, то с Морозявкиным, то вообще с кем попало, составлял ему достойную конкуренцию. В молодости граф не пропускал ни одной юбки, и конечно ни одной дуэли. И несмотря на весь свой задор, шут был уже трижды ранен за три минуты. Это сбило с него спесь, и он решил что время для шуток прошло и пора спасть свою шкуру бегством.

– Держи, держи его! – завопила Лизонька пронзительно. – Сбегет!

Это предупреждение было вовсе не лишним, так как Клаус уже успел добежать до символических Южных врат, от которых вела вниз узкая лестница к нижним этажам и выходу. Морозявкин, будучи безоружным, сорвал со стены первое что попалось ему под руку – большую железную линейку, один из символов подземного храма.

– С дороги! – закричал ему шут, и ткнул Морозявкина шпагой.

– Ах ты так, ну так получай же, подлец! – Вольдемару, который трезвым был весьма ловок, чудом удалось увернуться от разящей стали, и в свою очередь ударить Клауса линейкой по шее.

Шут вскрикнул, и не пытаясь более пройти к охраняемому Морозявкиным выходу, побежал к Западным воротам – порталу, от которого также отходила лестница, как бы парящая в воздухе. Однако же и там ему не повезло – Лесистратова, как мы знаем мастерски владевшая холодным оружием и с детства игравшая огромным палашом, ударила его позаимствованным со стены угольником напротив сердца. Справедливости ради надо сказать, что Клаус потерял уже много крови и сопротивлялся не так ожесточенно как ранее. Он побрел к Восточному выходу – но возле него уже поджидал граф Г.

– Сударь, – сказал граф как всегда учтиво и немного церемонно, – мне противно вас убивать, хоть вы и наш враг. Однако клянусь Богом что сделаю это если вы не откроете нам немедля, без утайки и лжи, где спрятано пророчество. Итак, ваше слово?

– Открыть вам всеобъемлющее слово, равное по смыслу и значению Божьему имени? Никогда, не дождетесь, не на того напали! – ответствовал шут, не теряя наглости и пустого бахвальства даже перед лицом смерти, и как змея бросился со шпагой на графа, однако в свою очередь был приколот им к стене разящим лезвием.

Некоторое время граф Г. смотрел, как Клаус корчится в последних судорогах, подобно большой саранче, нанизанной на булавку любопытствующим натуралистом-естествоиспытателем. Однако будучи милосердным христианином, он решил добить умирающего молотком по лбу, дабы прекратить его ненужные страдания, и так умножающие боль и печаль в нашем несовершенном мире. Он уже вооружился этим инструментом, снятым с крепления в стене, как агонизирующий вдруг посмотрел на свои синеющие конечности и прошептал что-то вроде «божественный свет».

– Сей свет только для светлых душ, умри с миром! – утешил его милосердный граф, и нанес последний удар молотком, после чего черная душа Клауса отлетела к небесам, на встречу со своим создателем.

– Вы убили его, сударь? – притворно испуганно вскрикнула Лиза, подойдя на пару с Морозявкиным на место страшного кровопролития, а потом сразу спокойнее поинтересовалась: – И что он сказал на прощание?

– А, какую-то ерунду. Сожалел, что не увидит более божьего света… Раньше надо было об этом думать! – ответил триумфатор, нравоучительно воздев перст к небу.

– Давайте-ка сбросим его в пропасть, это будет лучшая могила для шута-висельника! – у графа осталось еще много нерастраченной энергии и он жаждал действия.

Товарищи дружно исполнили этот последний ритуал, сняв тело с графской шпаги и скинув его вниз, причем Морозявкин еще успел прочесть приличествующую случаю молитву, буквально на лету. Однако любопытная Лиза, обратившая внимание на странные слова покойного про свет, первой увидела удивительное сияние, идущее от одной из стен. Несколько мгновений, и вот уже ее нежные женские ручки нащупали потайную дверцу, за которой была скрыта лестница, ведущая вверх.

– Как, еще выше? – удивился Вольдемар. – Я полагал, что мы уже на крыше подземного мира, и дальше пути нет!

– Путь вверх есть всегда, он не имеет конца, как бесконечно самосовершенствование! – объяснила ему эрудированная Лесистратова, и они пошли еще выше…

Тем временем внизу разыгрывались сцены не менее волнующие. Черный барон был столь обеспокоен длительным отсутствием брата Клауса, который по его расчетам должен был давно уже убить строптивых московитов, что отрядил на его поиски сначала троих, а затем и девятерых мастеров. Однако же посланцы вернулись лишь с бездыханным телом шута – дело в том, что граф Г. с Морозявкиным отбросили его в пропасть недостаточно далеко, и туловище покойного зацепилось за портик нижнего уровня храма. Гневу барона и так не было предела, а тут он даже содрал с себя в бешенстве белые перчатки, символ чистоты и непорочности.

– Я умываю руки подобно коллеге Пилату! – закричал он. – Сначала я хотел пожалеть этих заблудших овец, но теперь пощады не будет. И сам Соломон на моем месте поступил бы так же. Несчастный брат Клаус – мы похороним его достойно, согласно обрядам траурной ложи, и с серебряной бляхой на груди… Эй, мои верные мастера – пусть пятнадцать человек пойдут наверх и остановят безумцев, иначе они доберутся до нашей святыни и тогда все рухнет! Спешите! Принесите мне их головы!

Пока средневековые каменщики поспешали, перебегая к вершине храма по потайным путям и размахивая мечами, граф Г. с Лизой и Вольдемаром дошли до самого верха лестницы. Там оказалась небольшая площадка, высеченная внутри верхушки храма, и по расчетам Лесистратовой, более идти уже было некуда. А на самой площадке они застали преудивительную и преужасную картину – там висело над миром и испускало сияние огромное глазное яблоко, от которого исходили лучи. Сей гигантский глаз был обрамлен треугольной рамкой, и парил в воздухе, подобно ангелу над волнами.

– Это оно! Это всевидящее око! – Лизонька благоговейно опустилась на колени, и то же самое поспешили сделать граф с Морозявкиным, пораженные чудесным зрелищем. – Я узнаю его!

– Откуда же вы можете знать его, ежели никогда не видели? – шепотом спросил у нее граф, часто за время похода удивлявшийся глубине эрудиции приятелей.

– Вы невежа, граф Михайло! Его изображают уже и на православных храмах и иконах, сие мы переняли из католичества, хоть и не по нашему канону…

Тем временем огромное око, казалось, не замечало их прихода – оно даже не смотрело в их сторону. Лесистратова приподнялась с колен и на цыпочках подошла поближе, цепенея от страха. И то что она увидела, потрясло ее даже больше чем все предыдущие приключения. Око не видело вошедших потому, что было необычайно занято чтением, а читало оно лежащую рядом на золотом блюде ту самую книгу пророка Авеля, за которой они ездили за тридевять земель.

– Это наша книга! Ее надо забрать! – тихо проговорила Лесистратова.

– То есть как-с – забрать? Они же того-с… читают ее! – ответствовал ей Морозявкин, посмотрев на оцепеневшего графа Г.

– А вот так!

На этих словах мамзель Лесистратова подкралась совсем близко и как рысь лапой выдернула книжицу из-под взгляда всевидящего ока. Последствия этого были чудовищны. Око попыталось проследить взглядом за улизнувшей рукописью, покачнулось, выскочило из незримой орбиты, где висело ранее, покатилось по полу, сорвалось в пропасть и разбилось на тысячу кусков, заполнив пространство радужным сиянием.

Чудовищный стон пошел отовсюду, и масонский храм стал рушиться на части. Камни летели вниз, стены оседали и разваливались, страшные крики давимых глыбами людей раздавались как в преисподней, куда собственно все и катилось. Те братья, что готовы были уже ворваться на верхнюю площадку и схватить беглецов, слетали в бездну, сверкая цепями и фартуками, картина развала была всеобъемлющей. И среди этого раздавался голос Черного барона, летящий как казалось со всех сторон сразу: «Будьте вы прокляты, все, а ты, граф Г., особенно! Я явлюсь за тобой тогда, когда ты этого будешь ждать менее всего! Ты разрушил мою обитель, а я разрушу твою! Берегись!»

Лесистратова со товарищи уже было приготовилась морально к неминуемой гибели, однако милосердное провидение пришло к ним на помощь и в этот раз – та высочайшая часть храма, где они были, упала как раз рядом с началом моста, ведущего обратно, в королевскую сокровищницу, и выходу из Вестминстерского Аббатства. Сочтя свое невредимое падение божьим промыслом, герои быстро совершили обратный путь, и вышли из ворот обители под уже начинающее розоветь небо.

– Поздно гуляете, мисс, и вы, джентльмены! – сказал им полицейский. – Откуда вы держите ваш путь?

– Мы… Мы слушали в аббатстве оперу и заснули! – пояснила ему Лиза, не потерявшая присутствия духа.

– Наверное представление было интересным?

– О, просто бесподобным! – лаконично ответил ему граф Г., выражая общее мнение.

Глава 18. Бегство из столицы мира

На следующий день герои, легшие спать засветло, проснулись уже далеко за полдень. Головы их болели, нервическая система расстроилась, и они уже были готовы принять все происшедшее с ними этой ночью за дурной сон, навеянный жуткими испарениями от трубки господина Морозявкина, если бы не кровавые пятна на шпаге графа Г. и не заветная атласная тетрадь Василия, спрятанная за корсажем Лизоньки. Кроме того Морозявкин стал выглядеть поразительно молодо – даже седина куда-то запропастилась.

– Вы покрасили волосы сударь? Но зачем? – вопросила еще сонная Лиза.

– Нет, полагаю это развеялись злые чары… А может быть, господа, мы поступили слишком сурово с этим шутом? – запоздало раскаялся Морозявкин. – Все же он нам, если вдуматься, не сделал ничего плохого…

– Он пытался убить нас, как и его черный хозяин! – отвечала ему Лесистратова запальчиво. – И он не отдавал нашу книжицу – еле вырвали! – она любовно погладила себя по груди.

– И все же, господа, я полагаю, что нам надо по христиански простить покойников, это наш человеческий долг, – пояснил гуманный граф Г., движимый человеколюбием и христианской любовью к ближнему.

– Лучше бы подумали о том, как нам унести отсюда ноги, и поскорее! – Лиза как всегда зрила в корень.

– Зачем? – удивился Морозявкин. – Барон, шут и их приспешники мертвы, куда же торопиться?

О нет, сударь, барон и его братство не умрут никогда! Кроме того еще осталась британская секретная служба – и она не даст нам покоя.

Весьма скоро выяснилось что Лизонька как в воду глядела. Когда она, пройдясь предварительно по разным закоулкам роскошного «Фортнум энд Мэйсон», что располагался на Пикадилли и был основан, как известно, господином Виллиамом Фортнумом, королевским посыльным, еще в начале XVII века, уже собралась примерить на себя очередной оригинальный наряд, как вдруг почувствовала чье-то чрезмерное внимание к своей особе. По долгу службы и от природы мамзель Лесистратова обладала замечательной интуицией, и чуяла слежку за версту. И сейчас чутье ее не обмануло. Бесцеремонно раздернув занавески, к ней в примерочную кабинку вошел безупречно одетый джентльмен.

– Мое имя Бонд, Джейкоб Бонд, мисс, и я уполномочен сделать вам нескромное предложение! – представился он для начала.

– Меня зовут мисс Лесистратова…. я Лиза… и вы меня смущаете, сэр! Что вам угодно и как вы посмели ворваться сюда? – возмущенно поинтересовалась Лизонька, спешно застегивая платье.

– Я полагаю, мисс, что не в вашем положении следует строить из себя оскорбленную невинность. Мы знаем, не спрашивайте каким путем, что у вас оказался необычайно важный блокнот, представляющий интерес для английской короны, и предлагаем вам перейти на нашу сторону.

Лесистратова обладавшая острым слухом, длинным везде пролезавшим носом и стопроцентной памятью, знала в подробностях, что королевская служба разведки появилась еще в XIII веке, и что ее агенты проникли повсюду, и сплели свои сети уже в XIV столетии, дабы как Азия с Африкой, так и далекая Америка не оставалась без внимания служб его Величества.

Уже при короле Генрихе VIII появились все те информаторы, резиденты и профессиональные киллеры, что вербовали, а если надо и убивали тех, кто был нужен или же не нужен святому делу затягивания различных стран в английскую орбиту. Ни революционная Франция, ни заморские колонии, ни испанская «Непобедимая Армада» – ничто не оставалось без их внимания. А Даниэль Дефо не только написал «Робинзона Крузо», но и создал всеобъемлющую контрразведывательную систему, позволявшую талантливому сыну мясника знать все, что происходило на Острове.

– Перейти на вашу сторону, сэр? Что это значит? Сначала я подумала, что вы просто хотите меня изнасиловать! – Лиза собралась было потупиться и пококетничать, но передумала, отлично понимая, что за кремень стоит нынче пред нею.

– Это было бы слишком элементарно, мисс но не скрою что вы полностью в нашей власти. Мы можем просто отвезти вас в Тауэр, и вы станете обычной заключенной, даже без имени. Как вам известно, там умерло немало королей, и к ним вполне может присоединиться еще одна некоронованная особа. Кстати не советую вам пытаться бежать – внизу карета и мои люди. Однако если вы будете благоразумны…

– Что же тогда, сэр?

– О, все что угодно! Славы правда не могу обещать, но вам не придется более связываться со шведскими купчишками, дабы заработать на кусок хлеба с маслом, мы будем платить вам жалование втрое больше чем в вашей Тайной канцелярии. Вы будете богаты и довольны, просто вдобавок к отчету русскому посланнику вы время от времени станете строчить депеши и английскому, только и всего.

Лесистратова подумала, что все вербовщики похожи друг на друга, а вслух сказала:

– Мне надо подумать, сэр…. все это так внезапно… что я теряюсь…

– Даю вам ровно тридцать секунд на раздумья, мисс! – на этих словах сэр Бонд достал из кармана серебряные часы с секундной стрелкой, модной безделицей, появившейся на часовых механизмах лишь в XVIII столетии.

Лиза закатив глаза к потолку сделала вид, что размышляет, однако ее раздумья и впрямь продолжались не слишком долго. Она заговорила, как только стрелка успела описать полукруг.

– Я тоже предлагаю вам сделку, сэр! – решительно заявила она, не позабыв напустить на щеки дополнительного румянца.

– Вы? Предлагаете мне? Это есть весьма любопытно. Что же вы имеете мне предложить? – промолвил английский джентльмен с приятной улыбкой, дабы собеседница лишний раз отметила, что он весьма хорош собой и представителен.

– А вот что – сейчас я даю вам прочесть три странички из тетради. А если мы беспрепятственно сядем на корабль, идущий из Дувра в Санкт-Петербург и доберемся до России, вы получите еще три… тут их много! – соблазняла англичанина Лиза.

– Что за вздор? Неужели вы полагаете, что имея возможность взять вас… то есть у вас этот блокнот с пророчествами тут же и немедля, мы станем торговаться как на базаре?

– Если вы посмеете это сделать, я подниму крик! – заявила Лизавета, томно взглянув прямо в глаза опешившему англичанину.

– Кричите, никто не обратит внимания. Мы скажем что вы сумасшедшая, и поместим вас в Бедлам – Вифлеемский госпиталь, желтый дом. О, там так ужасно, что вы и впрямь сойдете с ума! – мистер Бонд старался держать себя в руках и понадеялся, что эта угроза сработает.

– Но я же могу уничтожить этот блокнот, и тогда он не достанется никому! – запальчиво возразила разгоряченная агентесса, параллельно с удовольствием отмечая особую мужественность и стать находящегося столь близко к ней мужчины.

– Как? – тут англичанин пустил в ход весь свой сарказм, все еще борясь с желанием немедленно стать обладателем не только тетрадки, но и самой ее держательницы. – Съесть его вы не успеете, здесь много страниц. Сжечь также нет, у вас ни свечей, ни огня… У вас нет выхода! – прорычал Бонд, невольно пододвигаясь все ближе к вожделенным предметам.

Он из последних сил отгонял от себя назойливую мысль о том, что обладание этой русской красавицей сейчас для него пожалуй будет поважнее, чем какая-то там таинственная писанина.

– Да, у меня нет выхода! – мурлыкнула Лиза и тут же быстро отступила к стене, сменив тон и выражение лица на более строгие и неприступные. – Но я могу пронзить себе грудь и залить его своей невинной девичьей кровью!

Тут она достала маленький кинжал, который всегда висел в ножнах на ее шее, и сделала вид, что сейчас воткнет его себе в грудь. Некоторое время сэр Бонд раздумывал над происходящим – тут уже он принужден был взять паузу. Затем он спросил:

– Вы действительно такая идиотка, что сделаете это? Вы же поранитесь, и никто не станет вас лечить! А главное, нанесете непоправимый урон вашей неотразимой прелести.

– Ради блага моей отчизны я готова вырвать себе сердце! – Лесистратова подняла кинжал повыше, одновременно достав из-за корсажа авелев блокнот и как бы невзначай показав краешек белой груди.

– О, это совершенно лишнее, мисс – даже в том случае, ели оно у вас действительно имеется. – сэр Бонд неожиданно ощутил жгучую печаль, которой не помнил за собой со студенческих годов, сопровождавшихся яркими любовным приключениями.

– Однако вы меня убедили. Покажите мне три страницы, и я отпущу вас. Но только после того, как вы, мисс, разделите мою страсть! – заключил он несколько непоследовательно, и оперся обеими руками на стену, окружив тем самым Лизавету со всех сторон и отрезав ей путь к отступлению.

– Честно-честно? – выдавила из себя агентесса с придыханием, уже готовая отдаться в руки соперника для полной капитуляции.

– Слово джентльмена! Давайте же. – прохрипел Джейкоб и отринув все профессиональные сомнения принялся лобызать нашу юную героиню к ее полнейшему удовольствию.

По прошествии двадцати весьма насыщенных минут, когда персонал бутика начал было уже беспокоиться за репутацию своего заведения, Лесистратова не отрывая заветную тетрадь от груди дала настойчивому мистеру Бонду списать оттуда целых три странички, впрочем многое он как будто бы стремился заучить наизусть, проедая белые листы взглядом, который лишь иногда сбивался в сторону, на очаровательный бюст хозяйки волшебного блокнота.

– Удовлетворены ли вы сэр? – вопросила Лиза, захлопнув блокнот и пряча его поглубже за корсаж.

– Более чем, юная леди. Однако же я надеюсь, что вы в дальнейшем покажете мне и все остальное, как и обещали.

– О, разумеется! Ждите, и я отдамся… отдам вам все, еще и еще раз, – легко согласилась Лиза на прощание.

Мисс Лесистратова окрыленная и весьма довольная выпорхнула из магазина, и погрузившись в кабриолет, домчалась до гостиницы. Там на сборы было потрачено не более трех четвертей часа, то есть почти моментально все вещи, белье и платье перекочевало в дорожные баулы, причем и граф Г. и Морозявкин весьма утомились от ее погоняний и настойчивости. Затем все погрузились в большую карету и покатили прочь из города, но к удивлению всех кроме Лизы вовсе не в порт.

– Куда мы направляемся? – поинтересовался граф Г. настороженно.

– Ах, в прелестную сельскую местность по дороге в Дувр, – пояснила ему Лиза туманно, и снова погрузилась в томные воспоминания о событиях этого насыщенного дня…

В молчании они катили по местам, которые и впрямь можно было назвать прелестными – на лугах паслись стада, кирпичные домики блистали крышами из черепицы, там и сям были раскиданы зеленые рощи, пруды, замки аристократов и очаровательные цветочницы продавали свои цветы, в полном соответствии с записками знаменитых русских странников по градам и весям.

Однако же среди карет и фиакров, сновавших по превосходной дороге, Лиза моментально выделила один неприметный черный экипаж, тащившийся за ними еще от гостиницы. Не вполне доверяя честному слову российской куртизанки на службе отечеству, британцы решили устроить за приятелями слежку.

Поэтому графа и не только его ожидал небольшой сюрприз. Не доезжая до Дувра несколько верст, Лиза потребовала остановиться на ночлег, несмотря на то, что час еще не был поздним. В трактире она не стала распаковывать вещи, а после ужина, когда приятели уже надеялись спокойно отойти ко сну, сыщица растолкала Морозявкина и графа Г. весьма бесцеремонным образом.

– Одевайтесь и идите к берегу! Не забудьте баулы и сундуки.

– Как, все? Да тут нужна четверка коней, а не пара таких молодых жеребчиков, как мы с графом! – попробовал возмутиться Вольдемар.

– Не супротивничать и не прекословить! Это интерес нашей отчизны. Слово и дело! – прикрикнула Лизонька.

– Ну вот, настоящая опричнина, – проворчал Морозявкин, однако же взял полдюжины чемоданов и коробок и побрел вслед за графом Г., также навьюченным как верблюд.

Подойдя к побережью, с которого превосходно виднелись знаменитые меловые скалы Дувра, а также и сам Дуврский замок, считавшийся ключом от Англии, с его прямоугольными толстыми башнями, Лиза отложила две шляпных коробки, единственное что она взяла в качестве груза, и достала из личного баула небольшой керосиновый фонарь. Она запалила в нем огонь и высоко подняв над головой сделала условный знак.

Морозявкин с графом смотрели за ее манипуляциями с крайним недоумением, суда на рейде стояли как казалось слишком далеко, чтобы кто-нибудь заметил фонарное пламя. Однако не прошло и четверти часа, как из воды показалось что-то, напоминавшее хребет большого кита.

– Боже мой! – воскликнул Вольдемар, хлопая глазами и одновременно протирая их. – Что же это?

– Это потаенное судно, сударь! Оно вывезет нас из Англии. Мы не можем воспользоваться ни каретой, ни обычной лодкой – за сушей и за морем следят английские шпионы, – пояснила Лесистратова.

– Какое же потаенное судно может быть в нашем XVIII веке? – поразился граф Г.

– Во первых, у нас уже почти XIX столетие, а во-вторых, да будет вам известно, что еще в 1720 годе от Рождества Христова мастер потаенных судов крестьянин Ефим Никонов, Прокопьев сын, таясь от чужого глазу, соорудил в Петербурге на Галерном дворе самое первое потаенное судно во всем свете! Оно могло подходить к вражьим судам под самое дно.

– Чей-чей он сын? Крестьянский? – усумнился Морозявкин. – Да что эти скотники смыслят в корабельном деле? Они могут только коровам хвосты крутить. А ежели мы все утонем в сем корыте как котята?

– Сейчас уже есть новые проекты – Роводановского и Торгованова, и этот, сделанный также большим мастером, чье имя большой секрет! Ну довольно слов – грузите все на борт…

– И что же мы на нем, так и будем грести до самого Питербурха? – Вольдемар никогда не любил физический труд, заразившись сей нелюбовью от графа.

– Только до корвета, что стоит на рейде. Грузите же!

Через полчаса все нажитое в Лондоне имущество было погружено внутрь потаенного судна, которое чуть не утонуло под его тяжестью. Друзья погрузились в него как Иона в чрево кита, матросы навалились на особые рычаги, которыми двигались судовые винты, так как другой механизации в виде корабельных машин в то время не предусматривалось, и вот уже спустя час с четвертью все трое вместе с баулами оказались на родной, милой сердцу палубе российского корвета «Увертливый», и корабельные склянки отбили конец их скитаний по чужим странам. Подняв паруса и ощетинившись орудиями, трехмачтовый корабль снялся с якоря и взял курс через Северное и Балтийское моря к столице Российской Империи.

Глава 19. Родные пенаты

Описание обратного путешествия не отличалось бы особым разнообразием, но тем не менее нельзя не отметить, что все мачты и снасти корабля казалось так и рвались вперед, дабы побыстрее доставить путников к любезному их сердцу Отечеству. Каюты, в которые поместили в одну графа Г. и Морозявкина, а в другую Лизу, были оформлены просто и по-военному, но разумеется никто не вздумал сетовать на это. Время от времени граф и Вольдемар пытались уговорить Лизоньку показать им записи в той волшебной тетради, которую они обрели с таким трудом, но не преуспели в сем стремлении – Лесистратова строго блюла неприкосновенность государевых секретов.

Самый скрип рей и шлепанье парусов, и те звучали как музыка в ушах утомленных иноземным солнцем. И хотя кошелек мамзель Лесистратовой изрядно похудел во время ее практически татарских набегов на Пикадилли и прочие улочки Лондона, теряя гинеи одну за другой, она не слишком расстраивалась, рассчитывая на изрядное вознаграждение по приезде в стольный город.

Морозявкин как водится курил трубку и шутил с матросами, граф Г. очаровал всех в кают-компании, где сидел по правую руку от капитана, Лиза кокетничала с молодыми симпатичными офицерами, словом жизнь текла своим чередом, и вот уже впереди показался Кронштадт, и ни соленые волны, бившиеся с отчаянием в корабельные борта, ни буйные ветры, ни людская воля – ничто не помешало их возвращению.

Невозможно описать словами ту трогательную сцену, что разыгралась как только шлюпка с путниками пристала к родимому берегу. Вольдемар, хоть и был вечный странник, но зарыдал, пал на колени, и облобызал придорожные камни, мадемуазель Лесистратова в порыве чувств обняла березу, что и посажена-то была у пристани именно для этой цели, а граф Г, этот мужественный и казалось лишенный сантиментов человек, и тот опустился на землю, желая прижать ее к сердцу. Русская речь, звучавшая повсеместно, производила на них целительное впечатление, резкие крики торговок на улицах, ругань извозчиков, все казалось не грубым, но милым и родным. Они были дома и чувствовали это всей душой.

Закусив на скорую руку в трактире, где чистый вкус русской водки вкупе с поросенком с хреном напомнил им, что и на родине умеют вкусно готовить, все трое погрузились в наемный экипаж и покатили по дороге в Санкт-Петербург, наслаждаясь чудесными видениями здешнего лета, ибо оно уже наступило за время их странствий, и уж собиралось вскоре перекатиться в осень. Листва дерев распустилась пышно как никогда, так что болотистая местность, что окружала Питербурх, и та казалась совершенно очаровательной.

Карета въехала в столицу, а белые ночи, которые хоть и оставляли свои права, но все еще давали о себе знать, казалось продляли и расширяли волшебство дня. Большие каменные дома, деятельность людей, мастеровые и чиновники, сующие по улицам туда и сюда, вся суета большого и славного города казалась не надоедливой как ранее, а напротив, достойной всяческого восхищения. Сердца их невольно наполнились гордостью за родную страну и ее славную столицу, что было впрочем вполне естественно.

Въехав на Невский проспект, с его гуляющими щеголями и изящными магазинами, коляска остановилась у княжеского дворца, и сошедши на чистый тротуар и приказав выбежавшему слуге нести багаж в комнаты, граф Г. поспешил на встречу с князем Александром Борисовичем Куракиным, Лиза немедля направилась к его брату, генерал-прокурору, в чьем ведомстве она состояла на службе, а Морозявкин побрел отыскивать в покоях стол, постель и служанку Надин, о которой тайно тосковал всю дорогу домой.

Несмотря на уже поздний час, вице-канцлер не спал, и казалось ждал прихода графа, о счастливом возвращении которого из странствий ему уже успели доложить. Восседая в своем кабинете, князь, одетый в бархатный французский кафтан с бриллиантовыми пуговицами, с волнением следил как граф Г. переступил порог, и в этот момент даже встал с массивного стула и бросился ему навстречу.

– Граф Михайло, голубчик! Жив, слава Богу, вседержителю!

– Господь… господь сохранил меня в пути от всяких опасностей и спас от воздействий соблазнов, ваше сиятельство, – ответствовал ему граф Г. дрогнувшим голосом.

– Бог-то бог, да и сам не будь плох, как говорит пословица. Ведь ты, я чай, не сплоховал? Добыл нашу тетрадку? – при этих словах князь отстранил графа Г. от себя и заглянул ему в самые глаза с огромным вниманием.

– Она в наших руках, ваше сиятельство, и уже отнесена князю Алексею Борисовичу.

– Как, уже? Когда ж вы успели? – поразился князь Куракин.

– Дело не терпело отлагательства…

– Да, я знаю, тут уж как говориться спать некогда – и днем и ночью надо радеть о благе отечества, хоть в полночь вставай да беги… Ну что ж, рассказывай, дружок, как там, в иноземных странах жизнь, что у вас были за приключения? Свечей у нас много, кофею тоже предостаточно, и я весь внимание.

Граф принялся рассказывать. Прошел час, другой, луна уже завершила свой путь по небу, стемневшему впрочем не так уж и надолго, свечи оплывали, кофейник опустел, а Александр Борисович все слушал и слушал, лишь изредка кивая и переспрашивая, говоря что-то вроде «Ну и как же вы в Амстердаме-то оплошали», или «Да где уж этим гишпанцам наших перепить», и еще какие-то приходящиеся к месту слова, так что время протекло незаметно.

На следующее утро граф Г. проснулся как после исповеди – он чувствовал себя вполне очистившимся если не от грехов, кои пришлось совершить на службе отечеству, то по крайней мере от того тяжкого груза, который давил на него на протяжении всего похода… В это прекрасное утро, как ему казалось, следовало ожидать лишь дальнейших благодарностей и разумеется наград – может быть и от высочайшего имени.

Однако коварная судьба-злодейка готовила ему новое испытание. Несколько утомившись за время путешествия от общества друга Вольдемара и мамзель Лесистратовой, он решил сменить компанию и провести хоть несколько минут в обстановке более подобающей его светлости.

К счастью Санкт-Петербург был полон всевозможных развлекательных заведений и храмов Мельпомены, и граф даже сам уже начинал себя там чувствовать не столько сыном своего отечества, вернувшимся в родные края, сколько любопытствующим путешественником. Здесь блистал и знаменитый Александровский театр, тогда явившийся миру по Указу императрицы Елизаветы Петровны об учреждении «Русского для представлений трагедий и комедий театра», чьим первым директором был российский драматург А.П. Сумароков, и Камерный театр, впоследствии известный как Эрмитажный – придворный театр для узкого круга избранных, что начинал свои представления еще с ноября 1785 года премьерой комической оперы «Мельник, колдун, обманщик и сват», и давал спектакли несколько раз в неделю, и множество других.

Однако же были и не очень приятные моменты – со смертью Екатерины Великой представления здесь прекратились, и среди придворных воцарилось уныние на сей счет, здание на Дворцовой набережной, бывшей до 1790 года Миллионной, перестало быть посещаемо театралами. К тому же новый театральный сезон и вовсе еще не начался, так как осень пока не вступила в свои права. Рассылаемые театральные афиши были сейчас ни к чему, однако же и жарким летом можно было повеселиться – например послушать комическую оперу в Китайском театре, и летние сезоны тут бывали весьма насыщенными.

При Екатерине II сей театр именовали «Каменный опера», углы его кровли были загнуты на китайский манер, внутри же и сцена и ложа были разрисованы и украшены многочисленными драконами и китайцами, золочеными подвесками и колокольчиками, зодиакальными знаками, словом всей той мишурой, что и составляет театральный фон. Императорская ложа и ложи для великих князей были заставлены лаковыми панно и китайским фарфором, а оранжевый шелковый занавес расписан всевозможной китайщиной работы художника И. Криста.

Граф Г., будучи от природы театралом и тонким ценителем искусства, к несчастью не слишком запомнил о чем была опера – может давали представление Паизиелло «Идол китайский», а может и нет, так как усталость от дальнего пути, что он недавно проделал, все же давала знать о себе.

После спектакля у него неожиданно весьма разыгрался аппетит, и граф завернул в трактир, где заказал себе пулярку и пару бутылок бордо, того самого вина, которого было столь много во Франции, и о коем он уже начал тосковать. Как говорят французы, «аппетит приходит во время еды, а жажда уходит во время питья», и вино ли тут было причиной или что другое, но только виденные в спектакле китайские образы начали мешаться в его голове с другими, по преимуществу все больше женскими. Среди них назойливо всплывал образ баронессы Надеждиной, как ни пытался граф отогнать это видение.

Напрасно он уверял себя, что нехорошо мечтать о законной супруге старого приятеля, на которую он не имел никаких прав и каковая не прогоняла его окончательно но и не допускала к себе вот уже много лет, напрасно говорил что пора уже забыть эту иллюзию – она все не забывалась. Наконец винные пары ударили ему в голову с такой силой, что граф Г. почувствовал – более медлить нельзя ни секунды, он должен увидеть старую любовь сей же час.

Лихой извозчик мигом домчал его к петербургскому дому в конце Миллионной, где жили питерские богачи и на которой, как ему теперь было ведомо, проживала баронская фамилия, покинув свое имение. Он не думал ни о том, как может быть воспринят его поздний визит, ни о том, что сможет сказать, но лишь о самом предстоящем миге свидания.

Однако свидание это вышло вовсе не таким как ему представлялось. Отпустив извозчика, граф сошел на мостовую и не вполне твердой походкой приблизился к воротам особняка. Белые ночи позволяли видеть решительно все, и даже много такого, чего не пожелал бы увидеть никто. Калитка в воротах была приоткрыта, и собаки не лаяли, что насторожило бы входящего во всякий другой момент.

Но граф Г. был решительно не в том настроении, чтобы обращать внимание на подобные мелочи. С безумными глазами, затмеваемыми желанием, он прошел к отдаленному флигелю, увитому розовыми кустами, не встреченный никем. Любопытство заставило его заглянуть в приоткрытое по случаю летнего жара окно, из которого доносились какие-то шорохи и поскрипывание, и здесь он и в самом деле пожалел что родился на божий свет.

Картина, представшая перед его взором, поразила его в самое сердце – на роскошной постели под балдахином разметавшись возлежала почти нагая баронесса Ольга, а над ней нависал… но этого не могло быть… не могло быть!

– Я же говорил что разрушу твой мир! – заскрипел в его ушах знакомый голос.

Черный барон, как грозный тигр над невинным ягненком, возвышался над телом баронессы, которое было весьма соблазнительно в прозрачном пеньюаре, и спокойно разглядывал все ее прелести, очевидно только что насладясь ими сполна. Не в силах вынести этого зрелища, граф выхватил шпагу, но к его крайнему удивлению сталь прошла сквозь фигуру барона как сквозь привидение, будто бы он был неким бесплотным телом, между тем следы его страсти, оставшиеся там и сям на несчастной жертве, говорили о бесспорном наличии плоти.

Граф замер в крайнем удивлении, а барон меж тем дьявольски захохотал и сообщил:

– Я насладился тем, о чем ты лишь так долго мечтал, несчастный куртуаз и жалкий неудачник! А знаешь ли ты, кто сообщил нам о пророчествах, и о том где их раздобыть? Твой патрон, милый дядюшка, князь Куракин, которому ты так доверял!

– Не может быть… Это ложь! – отвечал ему граф, не в силах поверить в такое клятвопреступление и даже святотатство.

– Спроси у него сам, ничтожный мальчишка! А мы построим новый, еще более высокий храм взамен разрушенного – вдали от Англии, за океаном, и будем править миром оттуда, из Нового Света! Там вновь загорится наше всевидящее око! Адью!

С этими словами барон картинно поправил штаны и исчез, но не как шут, который когда еще был жив скрывался в какую-нибудь неприметную щель, а просто растаял в воздухе подобно черному дыму, и почему-то запахло серой. Граф изумленно взирал на то место, где он только что был, и дивился могуществу черных чар, что незримо довлеют над человечеством и присутствуют повсюду, и стоял бы так еще долго, но тут неожиданно проснулась баронесса Ольга.

– Ах, сударь, что вы здесь делаете в столь поздний час? Вы мне снитесь? – вопросила она, на всякий случай натягивая одеяло повыше, дабы скрыть нескромно обнажившуюся грудь.

– Да, сударыня, я вам снюсь… – отвечал граф Михайло покорно, не в силах открыть страшную правду.

– Ах, как вы смеете мне сниться? Я же чужая жена, и ко мне вам не следует являться даже во сне… А до вас мне привиделся один галантный кавалер… как он меня обнимал! Жаль что все это только сон…

Граф Г., не желая разрушать хрупкую иллюзию и не прощаясь, выпрыгнул в окно, решив исчезнуть более прозаическим, но все же эффектным способом. Кое-как добравшись до дома на Невском, он поднялся к себе и взгромоздился на постель, раздевшись не без помощи слуг, которые привыкли к загулам барина, дабы забыться спасительным сном, столь помогающим нам в часы тревог и ожиданий.

На следующее утро месье Морозявкин, свидевшийся уже со всеми служанками и даже симпатичными поварихами княжеского дома, был весел и молод, явно окончательно избавленный от колдовских чар. Что же до графа Г., то он был сумрачен и подавлен, терзаясь раздумьями. Не в силах прямо обличить князя Куракина, к которому он всегда питал глубочайшее почтение и почти сыновьи чувства, он все же понимал, что столь серьезное обвинение должно найти подтверждение или же быть опровергнуто. Разумеется менее знатный и благородный человек мог бы написать на князя донос в Тайную экспедицию или даже и на высочайшее имя, однако не в графских привычках было так действовать. К тому же он не вполне мог доверять утверждениям серного барона.

– Что же тебя беспокоит, мой друг? – вопросил Морозявкин у графа за утренним завтраком.

– Я все думаю… думаю, кто помогал барону у нас, в нашем лагере. Эта мысль грызет меня! – признался граф Г. приятелю.

– И какие идеи есть у тебя по сему поводу? – осведомился Вольдемар, доедая оладьи со сметаной и запивая их киселем так, что к его натуральным усам прибавились еще разноцветные сметанные и кисельные.

На это граф ничего не ответил, и только повел глазами вверх, в сторону княжеских покоев. К счастью в это утро Морозявкин все схватывал на лету.

– Как, думаешь наш хозяин нас и того-с? Сдал с потрохами? Ах разбойник! А откуда сии сведения? Сорока на хвосте принесла?

– Вещий сон… – пояснил граф неопределенно, и стал хрумкать французской выпечкой, что доставлялась к столу от собственного повара-француза Анатоля, недавно нанятого князем по примеру всех состоятельных людей той эпохи.

– Снов у нас полно и в походе было, сия вещь нам знакомая! А может ты у него самого спросишь?

– Как, вот так прямо? – удивился граф, не привыкший к простонародной откровенности.

– Да, а что? Мне тут уже надоело, даже если и выгонят – не страшно… ладно, пойду прогуляюсь! – и с этими словами Морозявкин влил в себя остатки чая из так называемого «самовара», новомодной тульской диковины, и ушел искать приключений за оградой.

Почти немедля подвернулась и подходящая оказия – мажордом почтительно сообщил графу, что их сиятельство Александр Борисович приглашает его к себе после завтрака. Без промедления придя в княжеский кабинет, граф услышал приятную новость:

– Ну что ж, голубчик, рад тебе сообщить, что сегодня же вечером твои усилия будут достойно вознаграждены! Только что прикатил фельдегерь из Гатчинского дворца, государь наш желает тебя видеть, и не токмо тебя, но всех героев, вернувших отчизне нашей ценнейшие бумаги. Передай своему Вольдемару чтобы оделся прилично, и маршируйте во дворец сегодня же, в семь часов к крыльцу подадут экипаж.

– Ваше сиятельство, исполню все непременно, однако же хочу вас спросить… и не осмеливаюсь… – слегка оробел граф Г.

– Что такое, граф? Говори все без утайки, я велю тебе!

– Хоть это и никак невозможно… но слышал я предположение… которое желаю отвергнуть всей душой! Правда ли что вы… что вы раскрыли Черному барону, где лежала тетрадь провидца и как ее достать? – выложил наконец граф свои сомнения и густо покраснел.

– Как? Да как ты мог помыслить такое! – возмутился его сиятельство весьма искренне. – Да кто ж сказал тебе такую ересь?

– Черный барон, во сне! – отвечал граф Г., нимало не сомневаясь.

– Бред! Если кого он и имел ввиду, так может братца моего, а не меня! Да и вообще нашел кому верить – слуге диаволовому, да к тому же и призрачному… —

– А откуда же вы знаете что он призрачен? – удивился граф.

– Я, дружок, все знаю, гораздо более, чем ты себе помыслить можешь! В общем так, ежели хочешь сегодня явиться ко двору – забудь ты эту враку, и не вспоминай!

– Не могу..

– А я тебе приказываю – забудь! Меня, старика, решил опозорить, вон как! Ладно, далее упрашивать не стану, оревуар тебе до вечера, – с этими словами князь дал понять, что визит окончен.

Поймавши друга Морозявкина, к счастью еще не успевшего уйти дальше «Гейденрейхского трактира» на Невском и не потерявшего окончательно человеческий облик, граф Г. привел его в доме во вполне приличное состояние с помощью холодной воды и сапожной щетки, а также одолжил ему кое-что из своих поношенных платьев.

Так что ввечеру они вышли к золотой княжеской карете с лошадьми цугом, лакеями и скороходами при полном параде, в расшитых камзолах и модных туфлях, Морозявкин даже спрыснулся какими-то духами, столь резкого аромату, что оставалось лишь надеяться, что государь не будет к нему слишком уж принюхиваться.

Князь не пожелал ехать с ними в одной карете и отбыл во дворец ранее, а вот девица Лесистратова оказалась тут как тут. Давно не видевший ее граф отметил не без удовольствия ее наряд, скромный, но в то же время привлекавший внимание, декольте, которое вроде бы и прикрывало все что нужно, но в то же время оставляло место фантазии, а также кокетливую шляпку с атласными лентами.

Передавши тетрадь с пророчествами лично генерал-прокурору, когда-то и откопавшему записки провидца среди секретных бумаг, она была вместе с благодарностью тут же засажена за преогромный отчет об их походе, коий и написала в три дни на пяти дюжинах страниц, с превеликим усердием и тщанием. Теперь, освободившись от этого бремени, она была весела и без умолку щебетала как птичка:

– Ах, как мне приятно вновь видеть вас, граф! – говорила она, взяв графскую руку в свои нежные ладони. – Как я соскучилась!

– Наша радость взаимна, сударыня, – отвечал ей граф Михайло, мысленно готовясь к высочайшей аудиенции.

Мысль о том, что сейчас он вновь увидит монарха, который не побоялся разрушить косные многолетние устои, наполняла трепетом его сердце. Роскошный княжеский экипаж с холеными лошадьми мигом домчал всю компанию до Гатчинского дворца, но ни облицованные желто-красным известняком, или же черницкой плитой, проемы меж колонн, ни роскошные гранитные парадные лестницы, ни изумительная живопись на стенах – ничто не могло отвлечь его от этой мысли. Надобно отметить, что Гатчинский дворец, бывшее обиталище Григория Орлова, фаворита императрицы Екатерины II, при Павле Петровиче стал несколько похож на крепость, однако же блеска не потерял.

Государь изволил принять прибывших в Белом Зале, дабы подчеркнуть торжественность события. Князь Куракин, отправившийся во дворец ранее, был уже тут как тут. Скульптуры императоров Каракаллы и Антиноя, барельефы «Жертвоприношение» и «Пастух» смотрели на них свысока, живой же император напротив был очень милостив. Войдя в залу стремительной походкой и величавым жестом усадив всех на белые стулья вдоль белых же стен, он объявил:

– Понеже вы приложили немалые усилия, то порученное вам выполнили с успехом. Князь Алексей Борисович уже передал мне искомое, и ныне оно вновь лежит в ларце, запертом на ключ, и ожидает внимания наследников наших. Полагаю что вскрыть сие можно лет через сто, не менее. Пожалуй что знание о судьбе своей царю, мое завещание открывшему, не доставит ему особого удовольствия, однако же он будет по крайней мере осведомлен…

– Воистину так, ваше величество! – поддакнул князь Куракин, однако Павла это не обрадовало.

– Да, наш удел, удел монархов – не ожидать особой благодарности от подданных наших за тяжкий труд управлять ими. Однако же усердные подданные могут напротив рассчитывать на монаршию благодарность. Вот вы, Александр Борисович, уже и действительный тайный советник, и вице-канцлер, и имений у вас не счесть, и орден Андрея Первозваного вам жалован… Уж и не знаю что еще придумать, как вознаградить вас, – промолвил император в раздумье, глядя на Андреевскую звезду на камзоле Куракина.

– Всей душой, всей душой рад служить вашему величеству! – князь от избытка чувств вскочил на ноги.

– Я жалую вам с братом Алексеем Борисовичем еще и рыбные ловли и казенные учуги, в низовьях Волги, в вечное ваше владение! О сем издадут именной мой указ. Будете лишь платить ежегодно в казну тридцать тысяч рублей, да купечество астраханское не забудьте, а в остальном – владейте.

– Благодарствую, благодарствую… – князь даже попытался поцеловать руку государю, хоть и считался его старым другом, однако же Павел Петрович отстранил его мягким жестом.

– Ну полно, я знаю, Александр Борисович, что вы мой верный слуга и любите меня без памяти. Вернемся же к нашим героям… А это вы, граф!

При этих словах государя граф Г. вскочил и поклонился императору, с трудом удерживаясь дабы не бухнуться ему в ноги, как это делала дворня по отношению к нему самому.

– Много наслышан о ваших удивительных приключениях в Европах, говорят вы там устроили изрядный переполох! – тут государь неожиданно лукаво улыбнулся.

– Ради служения вашему величеству мы устроили бы и не такое, и черта из преисподней достали бы! – ответствовал граф без промедления, прямо и откровенно.

– Но поговаривают, что вы и вправду его достали… и даже что-то там разрушили, какой-то храм или башню…

– Для исполнения монаршией воли и служения Отечеству мы готовы были пойти на все! – пояснил граф.

– Я велю заменить слово «Отечество» на «Государство», дабы лживые идеи французских бунтарей и цареубийц не распространялись по нашей земле. А известно ли вам, – тут государь нахмурил брови, – что на этой башне, и на том всевидящем оке, которое разбилось по вашей вине, держался как говорят весь мировой порядок и свет? Как же мир будет управляться далее? – вопросил Павел Петрович гневно.

Тут на помощь графу неожиданно пришла Лиза. Мамзель Лесистратова решительно встала с места и голосом прилежной ученицы сказала:

– Ваше величество, с таким повелителем как вы мы выстроим новый мировой порядок, новый храм на российской земле… И Санкт-Петербург станет центром мира!

– Прекрасная идея, сударыня, и очень похожа на мою! – отозвался император, внимательно вглядываясь в лицо Лизоньки. – Как ваше имя?

– Девица Лесистратова, сир, и эта идея ваша!

– Ну в конце концов неважно чья мысль, ведь от этого она не становится хуже? Вы служите в канцелярии у князя Алексея Борисовича?

– Да, сир, – потупилась Лизонька.

– Хотите служить мне? Впрочем мы еще это обсудим. Пока что вы награждаетесь пятью тысячами рублев жалованья, и орденом святой великомученицы Екатерины!

Услышав о том, что ее вознаграждают орденом, каковой обычно предназначался для знатных дам и великих княгинь, Лесистратова вместо того чтобы присесть в реверансе как она изначально задумала, против своей воли пала на колени.

– Государь, вы так добры… и так щедры, что я…. буду вечно служить вам!

Собственноручно подняв Лизоньку с богато изукрашенного мраморного пола, то есть протянув ей руку, за которую она уцепилась как утопающий за соломинку дабы подняться, государь обратился к графу Г.

– Вас же жалую орденом святого Александра Невского, и пятнадцатью тысячами рублев награды!

– Государь, я не нуждаюсь в деньгах, единственная цель моя – служить вам беззаветно! – отвествовал граф.

– Ну полно, вон князь Александр Борисович в прошлом годе сумму в десять раз большую от меня принял и не поморщился, на уплату долгов. Ведь, полагаю, у вас тоже есть долги?

– Единственный долг мой – исполнять волю монаршию и служить отчизне!

– Сие похвально. Ну что ж, а вы, сударь… – тут государь щелкнул пальцами и посмотрел на последнего из присутствующих, неохваченного еще монаршией милостью, то есть на Морозявкина, продолжавшего скромно сидеть у стены.

– Вольдемар Морозявкин, ваше величество! – молодцевато гаркнул тот, вскочив на ноги как расторопный солдат при внезапном прибытии важного генерала.

Государь несколько поморщился от излишней громкости голоса Морозявкина, но тем не менее продолжал речь:

– Вы награждаетесь орденом святой Анны, который я учредил недавно. И тысячей рублев жалованья, – прибавил он, видя как Морозявкин в нетерпении загреб рукой воздух, очевидно желая получить в придачу к Анне еще и некоторую мзду.

Тут уже императору не удалось увернуться от лобызания руки бросившимся к нему в ноги Морозявкиным, которого с трудом оторвали от священной монаршией особы двое лакеев.

Император лично нацепил на присутствующих награды и орденские ленты – красный крест с двуглавыми орлами, даваемый «за труды и Отечество» награжденным орденом Св. Александра Невского, достался графу Г., орден же Св. Великомученицы Екатерины второй степени, для кавалерственных дам, вручаемый «за любовь и Отечество» с крестом и звездою серебряной, и красная лента с серебряной каймой украсили платье Лесистратовой.

Морозявкину как человеку простого звания, но заслуженному, досталась Св. Анна второй степени, даваемая «любящим правду, благочестие и верность» за подвиги на поприще государственной службы. Золотой крест с красной финифтью и образом Св. Анны полагалось носить на шее, на ленте в один вершок шириною, таким образом мечта Вольдемара заполучить на свою шею Анну вполне исполнилась.

Павел I при своем невысоком росте весьма радовался, награждая дам, бывших с ним почти вровень, однако делать это приходилось нечасто. Что же касаемо награждения гренадеров богатырского телосложения, то государь этого не любил. А посему, милостиво приняв улыбку Лесистратовой, он уже было собрался окончить аудиенцию, но все же спросил, нет ли у его подданных еще каких-либо пожеланий.

– Желаю поговорить с вами наедине, государь, по делу государственной важности, – пробормотал граф Г., весьма волнуясь и памятуя о своих подозрениях.

При этих словах князь Александр Борисович поморщился как от зубной боли, и даже раскрыл рот, порываясь что-то сказать, однако Павел остановил его, и обратился к графу.

– Мы окажем вам эту милость. Следуйте за мной в малиновую гостиную. Александр Борисович, я прошу вас остаться тут еще немного. Всех же остальных более не задерживаю.

Все присутствующие поклонились и покинули Белый зал, причем князь Куракин смотрел на графа так, будто бы хотел испепелить его взглядом. Павел Петрович же вместе с графом прошли через Тронную залу с французскими гобеленами и тронным местом с балдахином в Малиновую гостиную, украшенную гобеленами «Дон Кихот», подарком Людовика XVI будущему императору и императрице Марии Феодоровне.

Усевшись на французский малиновый мебельный гарнитур, государь приготовился слушать и граф Г. поведал ему о своем видении Черного барона и о подозрении в измене князя, избегая впрочем интимных и не относящихся прямо к сути дела подробностей. К крайнему удивлению и даже изумлению графа, вместо того чтобы рассердиться на такое воровство, государь захохотал тихим смехом.

– Ай да Александр Борисович, милый друг, значит он спелся с братьями столь тесно! Не ожидал, пожалуй придется отправить его в опалу. Теперь я понимаю, почему он сообщил мне сегодня, что вы не вполне здоровы и рассудок ваш помутился от перенесенных во время похода страданий. Но граф, коли вы уже знаете столь много тайн высшего света, и даже первых сановников империи, открою вам еще одну – я знал о готовящемся похищении тетради нашего предсказателя.

– Как, ваше величество? Вы знали и ничего не было предпринято дабы это предотвратить? – вскричал граф с ужасом и сам испугался громкости своего голоса и излишней страстности речей.

– Дело в том, граф, что шведское масонство имеет на нас большое влияние, и даже я когда-то был посвящен в тайны этого братства их королем. И я полагал, что будет весьма полезно, дабы ложи каменщиков по всей Европе ознакомились с сочинением нашего пророка, так как ценность его для судеб мира трудно переоценить. Однако же желая дабы по проведении сего ознакомления пророчества вернулись в Россию, я и послал вас с особой миссией, которую вы вполне исполнили.

– Но как же барон узнал…

– Князь Куракин близко был связан с братьями из Стокгольмской ложи, и подозреваю что он им и сообщил все… выложил как на духу! Тем не менее князь мне друг, и полезен нашему двору – он хлопочет о принятии под мое монаршее покровительство Мальтийского ордена. Я желаю объединить под своим началом все лучшие силы и братства европейских столиц, масонство, мальтийских рыцарей, наполеоновых солдат, и без помощников мне не обойтись. Такова жизнь, и такова политика, сударь, и полагаю что не нам – даже не мне, самодержцу – менять эти порядки.

Покинув дворец, граф Г. поначалу не знал, куда возвращаться. Он весьма опасался гнева князя Куракина, однако поразмыслив все же приказал везти себя на Невский проспект, к знакомому дому. Морозявкин был уже там, но даже запах крепчайшего корабельного голландского табака, которым провоняла вся комната, не избавил графа Михайлу от тяжких мыслей. Вольдемар уже приготовился было влить в приятеля полштофа водки, дабы его взбодрить, однако же тут во дворец прикатил из Гатчины припозднившийся князь, и вызвал его к себе. Граф поднялся наверх, в княжеские покои, ожидая бури, но вновь ошибся – Александр Борисович был на удивление весел.

– Уж не знаю, что ты там наговорил государю, голубчик, но ты его развеселил, а сие давно никому не удавалось. Небось наплел ему всякой чуши, что тебе привиделась – дескать я открыл черным братьям где лежит книжка пророка и все такое прочее? Сознавайся!

– Несмотря на все мое почтение, что питаю я к вам как к другу нашей семьи и моему покровителю, коего я безмерно уважаю… – начал было граф, но князь нетерпеливо перебил его.

– Понимаю, «Платон мне друг, но истина дороже!» Ну вот что, давай раз и навсегда забудем о сей истории. Мне, старику, неприятно о ней вспоминать, я тебя люблю, да и Павлу Петровичу ты пришелся по нраву. А посему иди почивать, и примерять награды.

Граф вышел из княжеского кабинета ступая легкими ногами, и до утра уже не вспоминал ни о награждениях, ни о доносах, ни даже о монаршией милости и прелестях баронессы Ольги. Совесть его была чиста, душа спокойна, а сны безмятежны.

Эпилог

Обещанный графом Морозявкину веселый пир состоялся. Ресторан был на французский манер, таковые только начали появляться в северной столице, открываемые эмигрировавшими от революционных бурь гражданами Французской Республики. Блестящие молодые люди любили бывать в этих заведениях, и граф Г. с Морозявкиным и разумеется примкнувшей к ним мамзель Лесистратовой с удовольствием последовали их примеру.

– А ресторация-то пожалуй парижской не уступит! – тут тебе и вина с ликерами, и коньяки… Благодать! – отметил Морозявкин, откидываясь на стуле.

– Ты, дружочек, не налегай особенно – посоветовал граф, и сам откушавший на пару с приятелем сочного жаркого и макарон не хуже итальянских.

– И тут приличная публика – вон и офицеры такие красавчики, и иностранные кавалеры… – мечтательно протянула Лизонька, отведав бифштекса и запив его токаем. – В питерских кофейнях полно необразованной публики самого низшего сорта, а здесь просто таки бон-тон!

– Попрошу не обижать наши кабаки! – заступился за знакомых Вольдемар. – В питейных домах хоть такой обслуги и нету, но зато заморских напитков море разливанное!

– Вам теперь неуместно ходить в такие места, сударь – как кавалер ордена святой Анны вы можете в будущем рассчитывать и на дворянский чин, – пояснила Лесистратова.

– А вот ходил и ходить буду! – Морозявкин единым духом осушил целый стакан киршвассера – вишневого бренди. – Тут крепких напитков найти трудно, да и орденок этот из простых, им всех сейчас награждают направо и налево.

– Исправно служите отечеству, и титулов прибавится! – это нравоучение Лизы растворилось в звоне бокалов.

Граф после пирушки вызвался проводить Лесистратову до дому, но история умалчивает, что было между ними далее, известно лишь только что он был весьма опечален изменой баронессы Ольги как своему мужу, что было разумеется неважно, так и ему самому, и этого простить было нельзя. И хотя адьюльтер был с персонажем почти мистическим, менее горько от этого не становилось.

Лизонька как могла старалась его утешить, особенно когда их карета проезжала через Поцелуев мост. Перекинутый через Мойку, этот мост на каменных опорах служил всем влюбленных, коим приходилось встречаться или же прощаться, местом романтических свиданий. Тогда утешения стали особенно бурными, и продолжались до самого гнездышка и даже возможно далее.

Время для героев катилось весьма быстро, даже и вне европейских столиц. Через год с небольшим князь Александр Куракин попал в опалу, как и было обещано. Будучи уволен от службы, он разумеется уехал в свое имение, и вернулся в Санкт-Петербург лишь на освящение Михайловского замка в 1801 году, когда вновь стал занимать прежнюю свою должность вице-канцлера.

Граф Г. покинул Петербург еще ранее, возвратившись к себе в деревню, хотя и часто наведывался в стольный город, повздыхать о баронессе Ольге, навестить друзей и разумеется мамзель Лесистратову, которая хоть и желала всей душой соединить судьбу с графом и зажить как помещица, но не могла покинуть милую ее сердцу службу в Тайной экспедиции. Впрочем поговаривают что она сделала большой скачок в карьере, и стала перекладывать с места на место бумажки уже в Гатчинском дворце.

Месье Морозявкин продолжал вести тот же самый образ жизни, что и ранее, то есть давал уроки всего на свете, от французского языка и математики до гадания и фехтования, репетиторствовал у дочерей богатых дам, и распускал слухи что он на короткой ноге с самим вице-канцлером, которому будто бы оказывал неоценимые услуги, при случае намекал и на то что вхож в монаршьи покои.

Однажды его уж было хотели посадить за это на съезжую, но тут почему-то за него заступились в Тайной экспедиции, и будто бы сам генерал-прокурор повелел этого гуся пока что не трогать, ибо может еще пригодиться. Мало поверив сим словам, полицейские все же отступились, и Вольдемар продолжал беспрепятственно пить в кабаках в Адмиралтейских частях, в Литейной части, в Московской части, в Каретной и Рождественской частях, словом повсюду где только имелись трактиры.

Судьба же пророка Авеля, бывшего в миру Василием, сыном Васильевым, в очередной раз сделала резкий поворот. Соскучившись по жизни светской, Авель совершил самовольную отлучку в Москву, и разумеется с помощью своих пророчеств немедля набил карман монетой. Однако же сие занятие было ему запрещено, и в 1798 году он вновь очутился в Валаамском монастыре что на Ладожском озере, в ссылке.

После сего события настоятель монастыря Назарий в связи с покражами из кельи одного иеромонаха серебряных ложек и турецких денег учинил их розыск, и Авель все похищенное вернул, уверяя что вещи к нему подкинуты, и во сне он разведал, кто истинный похититель. Но игумен Назарий, дивясь почему якобы больной пророк не желает ходить на послушания с братией, не поленился лично зайти к нему в келью и обнаружил там в придачу к вполне здоровому Авелю еще одну книгу или же тетрадь предсказаний, написанную провидцем здесь же.

Тетрадь была немедля послана в Санкт-Петербург, к Амвросию, митрополиту Петербургскому, который в свою очередь сообщил об этом генерал-прокурору Обольянинову. А уж генерал впоследствии отписал «Высочаше повелено: послать нарочнаго, который привез бы в Петербург, по приезде же посадить в каземат, за крепчайший караул, в крепости. Мая 21 дня 1800 года. Павловск». Таким образом, крестьянин Василий, ставши пророком Авелем, снова оказался в заточении.

Надобно отметить, что Авель вовсе не стремился поделиться с монахами или же с царедворцами обретенным с небес знанием, напротив, он даже угрожал «убить до смерти» настоятеля, если тот осмелится взять книгу, « писанную языком неизвестным», и говорил что де эту книжицу ему дали просто почитать.

Но и попав со своей книгой в руки сильных мира сего, Авель не нашел понимания. После рандеву с митрополитом тот отписал генерал-прокурору что-де «Из разговора же я ничего достойнаго внимания не нашел, кроме открывающегося в нем помешательства в уме, ханжества и разсказов о своих тайновидениях, от которых пустынники даже в страх приходят. Впрочем Бог весть». Следователи же Тайной экспедиции отмечали, что враки пророка ничего не значат и он ищет лишь собственной выгоды.

Между тем у пророчеств все же нашелся один благодарный читатель – сам Павел I. Однако же благодарность императоров – вещь своеобразная, впрочем требовать особой любви за предсказание безвременной гибели не приходилось. Прочитав новые откровения Василия, в которых говорилось о том, что жить Павлу столько лет, сколько букв в надписи над воротами Михайловского замка, построенного вместо церкви, государь был весьма расстроен. Новым местом жизни пророка вновь стала крепость, а предсказание однако же сбылось.

Дело в том, что сей замок возводился по замыслу Павла «для постоянного государева проживания» как «новый неприступный дворец-замок», и велено было «строить с поспешанием», то есть и днем и ночью, освещая стройку фонарями и факелами. Тут же все обросло самыми жуткими легендами – дескать часовому в сновидении привиделось, что архангел Михаил приказывал построить себе храм, а Павел вместо него отстроил хоромы для личного пользования, нарушив указание свыше, вот почему и кончил государь зело худо.

Разумеется имелись и обстоятельства, смягчающие императорскую вину – в Зимнем дворце он очень боялся заговоров против своей особы, и желал поскорее переехать в новое жилище. Народ считал буквы в надписи «ДОМУ ТВОЕМУ ПОДОБАЕТЪ СВЯТЫНЯ ГОСПОДНЯ ВЪ ДОЛГОТУ ДНЕЙ», и в полном соответствии с предсказанным заговорщики лишили царя жизни в собственной его величества опочивальне в ночь на 12 марта 1801 года, нанеся удар золотой табакеркой по виску. Циничному народу, не поверившему в версию об апоплексическом ударе, сие дало повод для шуток о том, что император скончался от апоплексического удара табакеркой в висок. Впрочем говорилось также, что его возможно задушили.

Несмотря на свой малый рост, Павел был силен физически и отчаянно сопротивлялся, так что заговорщикам пришлось повозиться. Не в силах уразуметь причин происходящего, император лишь вопрошал у злодеев «Что я вам сделал плохого?», но ненависть простодушных россиян к чересчур энергичным реформаторам уже в те времена была весьма велика, так что злыдни и слушать его не стали. Он не дожил до 47 лет, а в Михайловском замке, названном им на иноземный манер именно замком, а не просто дворцом, не прожил и сорока дней.

Что до князя Куракина, то участие его в заговоре не доказано, однако же известно что он присутствовал за последним вечерним столом государя. После гибели императора ему поручили разобрать бумаги покойного. Павел завещал своему верному другу звезду ордена Черного Орла, что носил прежде Фридрих II, а также шпагу графа Д\'Артуа.

При Александре Павловиче князь Куракин стал уже канцлером российских орденов и членом Государственного Совета, и далее всегда был на виду – даже Наполеон с Талейраном и то пожелали, чтобы посланником в Париже был назначен именно он. Правда злые языки говорили, что вся его политическая мудрость состояла из заученных французских фраз, но все это компенсировалось с избытком «благородством, постоянством и нежностью в дружбе».

Однако же и ему, баловню судьбы, не удалось вполне избежать ее ударов – при бракосочетании Наполеона с Марией-Луизой на балу у князя Шварценберга, где он присутствовал, случился вдруг пожар, ужасная суматоха, князя Александра Борисовича буквально сбили с ног, он покатился по лестнице, обгорел и весьма пострадал. Его спасли от огня только многочисленные награды, надетые как обычно на тяжелый камзол из парчи с золотым шитьем, золото тогда расплавилось от жара. Несмотря на неминуемую опасность, он как истинный кавалер пропустил к выходу дам, в результате чего пришлось пожертвовать волосами, ресницами, кожей, а также частью бриллиантов, которые срезали мародеры, ведь как известно даже пуговицы князь предпочитал бриллиантовые, впрочем два десятка человек тогда и вовсе отдали богу душу.

Провидец же Авель после смерти Павла I был из С.-Петербургской крепости отослан в Соловецкий монастырь, а затем освобожден по указу Синода, написал еще одну книгу предсказаний, где упоминалось о взятии французами Москвы, и снова был заточен. Но пересекалась ли в дальнейшем его история с жизненными путями других героев нашего повествования, об этом трудно с уверенностью сказать. Однако и доселе подлинные записки пророка, ныне считающиеся утерянными, хоть был он и низкого звания, вызывают интерес у сильных мира сего и просто любопытных до тайн мироздания.

Об авторе

Андрей Баранов (экс-автор колонки в «Московских новостях», образование – МГУ им. Ломоносова, кандидат наук, автор пьес «Апельсиновый остров» (диплом «За современную политическую пьесу» конкурса «Действующие лица» 2006 г, вышла в журнале «Политический класс») и «Папарацци», пьесы и роман «Последний вояж Титаника-7» вышли как аудиокниги в издательстве «Вира-М», Санкт-Петербург)

barandr@mail.ru

Content

Баранов Андрей Павел и Авель

Андрей Баранов Павел и Авель. Исторический роман о славном графе Г. и его странствиях в эпоху императора Павла I

Глава 1, затравочная

Глава 2, интригующая

Глава 3, придворная

Глава 4, в которой герои встречаются с таинственной незнакомкой

Глава 5, волшебная

Глава 6, хозяйственно-святочная

Глава 7, в которой граф Г. впервые слышит про Черного барона

Глава 8. Галопом по Европам

Глава 9, в которой наши путешественники сталкиваются с сами-не-знают-кем

Глава 10, походно-любовная

Глава 11. По дорогам Амстердама

Глава 12. Вольный город Гамбург

Глава 13. Ночлег Вольдемара Морозявкина

Глава 14. Лизавета и Король

Глава 15. Монастырь по-венециански

Глава 16. Под безоблачным небом Испании

Глава 17. Граф Г. и потайной храм

Глава 18. Бегство из столицы мира

Глава 19. Родные пенаты

Эпилог

Об авторе