Свешникова Мария

Небо № 7

Мария Свешникова

Небо № 7

Апофеоз романа в трех частях

Слепо верящим в счастьепад с неба читать категорически запрещается

Если все хитросплетения судьбы прописаны на Небе № 7, то витать в облаках — не более чем служебное расследование.

Dedicated to Frank Sinatra and British airlines.

Чтобы придать своему роману нарочитой буржуазности, одним словом, чтобы, как всегда, нелепо выпендриться, я начну свое посвящение со старого анекдота.

Перелетные птицы собираются на юг — минуя Небо № 7. Без пяти минут осень.

— Пора! — сказал главный Журавль.

Тут нежданно-негаданно приходит ворона — читайте, молодая девчонка со своим уставом в чужой монастырь.

Ворона:

— Я тоже хочу с вами полететь в теплые края!

Журавли посоветовались и пришли к выводу, что могут взять на свой ветровой борт Ворону, но решили ее предупредить, что путь не близкий:

— Ты только подумай! Лететь далеко, тяжело будет, ты уверена, что справишься? Вороны обычно зимовать остаются.

Ворона настояла на своем:

— Я птица сильная. Птица гордая!

Нас, белых ворон, не сломаешь. Ну и голой попой тоже не возьмешь.

Взмыли в небо. Летят. Высота над землей — 5000 стеллажей «IKEA».

День летят, два летят, три летят.

У Вороны язык уже на плече, но она никому и виду не показывает, что устала.

На привале старший Журавль снова подходит к Вороне:

— Ворона, Ворона… Может, полетишь обратно, а то мы еще и полпути не преодолели, а ты вон как устала!

— Нет, я птица сильная, птица гордая! Я справлюсь.

Ворона зажала язык в подмышке и пошла дальше.

Такая же ситуация продолжалась на всех привалах. Ворона жадно пила воду, задыхаясь от усталости.

Старший Воробей снова подошел к Вороне:

— Я понимаю, что мы доплыли уже до середины, но еще не поздно развернуться и полететь обратно, нам же весной возвращаться — это еще одна дорога.

И тут блондинка развернулась и поплыла обратно, — хотя нет, это из другого анекдота. Но белая ворона — не блондинка, и потому она долетела.

И как только она лапками коснулась теплого песка, крыльями плескалась в море, она посмотрела на Небо № 7 и сказала:

— Я, конечно, птица сильная, птица гордая, но ебанутааааа-ааа-яяяя!

Всем сильным, гордым и, простите меня, издатели, за нецензурную брань, ебанутым женщинам посвящаю!

Почти щенячью благодарность выражаю своим прототипам, чьи имена я предпочитаю оставить в своей телефонной книжке!

И конечно же спасибо папе за то, что не заставил маму родить меня обратно, и коробкам шоколадных конфет, что не дали выть на луну!

Стоя в «оскаровской» стойке и тряся гонораром, как статуэткой, вынуждена признать свою несамостоятельность и сказать «спасибо» Коле Алешину за своевременное опускание меня с небес на землю!

Целую в нос, кусаю нежно,

Маша Свешникова и ее продезинфицированная совесть

Во время написания романа не было выкурено ни одной сигареты, ни одно животное не пострадало.

Часть первая

Ломаю дрова. Дорого

Телефон звонил не переставая. Хотя как ему перестать, если кнопка «выключить» не работала, и отрубить его можно было, только вынув блок питания. Мои руки слишком дрожали, чтобы произвести данную процедуру без ущерба для окружающей среды.

Звонили не те люди.

Мне нужен был один.

Позвонит до 15.00 — не зайду в этот кабинет.

Без пяти минут судное время.

Дурацкое это слово — аборт.

Как в песне про волны, которые бушуют и плещут и по неясным причинам «бьются о борт корабля». При чем тут дети, аисты и мужчины?

Я слышала о статистике абортов с тринадцати лет, но почему-то никогда не вписывала себя в группу риска…

Мама кричала в трубку, что кинула машину в центре и бежит ко мне на метро, просила перенести на час и еще подумать.

Мне казалось, что если очень сильно думать, то он обязательно перезвонит.

Выключен или недоступен. Потом автоответчик.

Рядом на столе лежал «Коммерсант» — в нем статья про отца моего ребенка.

Моего. Твоего.

Он ничей.

Его не будет.

Я повернула ручку кабинета.

Стоит ли рассказывать, с какой скоростью проносится жизненная история в такие моменты? Сколько-сколько воспоминаний в секунду?

Завтра Новый год.

Елки не будет, и ребенка… Ребенка тоже не будет.

Обратная перемотка на полгода.

Облако № 1

Ненужные дети

Роман кэпслоком,[1] или одинокий роман одинокого автора.

© Я

— Выключи, пожалуйста, микрофон или говори тише. Женька спит, а если она узнает, что мы с тобой снова ночами трещим, от меня уйдет, — умудрялся кричать шепотом Друг из Бронкса в телефонную трубку.

— Саш, ну как можно ревновать к лучшему другу, который живет за тысячу километров? Смешно, ей-богу.

— Когда-нибудь и ты влюбишься…

Он рвал правду в клочья на корню беседы.

— Хватит с меня неприятностей за последние пару недель. Никаких влюбленностей!

Меня и сотни таких же неудавшихся эмигрантов, как я, приглашали посетить салон самолета и отправиться восвояси на родину.

Я шла с великим творением человечества — Blackberry,[2] куда загрузила не менее могучее изобретение — skype и за полцены осуществляла разговор Лондона с Москвой. Я наполовину еврейка — и потому считаю, что платить один доллар восемьдесят четыре цента за шестьдесят секунд — роскошь для меня пока непозволительная.

— Ты что, встречаешь кого-то в аэропорту? Кто на этот раз прилетает и экономит на отеле? — Сашка ожидал услышать очередное незнакомое мужское имя.

— Я. Экономить буду дома. Саш, я возвращаюсь!

Проснулась его Женька и начала бубнить, что он ее в грош не ставит.

— Как возвращаешься? Ты же не планировала? — Я не услышала особого восторга в его словах.

— А ты планировал не заводить серьезных отношений и жениться на мне, когда мы оба отчаемся.

— Так я и не нарушал обещанного.

Врун.

Я не умею сообщать людям о смерти — это как требовать к себе жалости, ну что изменила бы фраза «Саш, у меня умер отец»?

Вы когда-нибудь возвращались туда, откуда мечтали выбраться и, что самое интересное, выбрались? И когда прошли зону языковой турбулентности, настроили планов и раскатали губу, оказывались у разбитого корыта?

Знаете, если самолет разобьется — я не удивлюсь. Ни капельки. С моим сегодняшним везением я смогла бы потопить ни один «Титаник».

Самое странное для человека — осознавать, что он ОДИН из миллионов, из тысяч миллионов, миллиардов. Уникален. Один на свете. ОДИНОК. Не верите — проведите более получаса в зале ожидания. Перед тем как отправиться в небо.

Дедушка сказал, что Бог на небе не прописан, потом умер.

Отец подтвердил оба факта.

Мама же утверждает, что была там и видела свое тело, врачей, больничную палату и утку с кровью со стороны.

Кому верить?

Ну не гидрометеобюро же??!

Видимо, потому мои родители и развелись. Как всегда, не сошлись во мнениях, налево или направо пойти, что и где есть, и главное, как меня назвать.

Папа давил на Иру, мама — на Марину, как вышла Маша, никто не понял, даже бабушка, написавшая на всех бумажках, положенных в шапку, «Анна».

С мамиными взглядами на жизнь спорили всю дорогу, а особенно с ее полетами к Богу, о которых она рассказывала на каждом семейном собрании (видимо, поэтому вся эта семья и разбежалась по разным континентам, а отец решил перестраховаться и забраться так далеко, чтобы точно никто не достал). Никто не верил маме, кроме бабушки — матери моего отца, как так получилось, я думаю, не понял даже тот, к которому они летали.

Я не зря сейчас вспоминаю эту историю, и вовсе не потому, что через двадцать часов я стану проституткой, а потому, что перед взлетом самолета любой нормальный человек думает о смерти.

Однажды маме делали ножевую биопсию. В год того самого «однажды» мне стукнуло четыре, серьезный возраст, я вам скажу. Под предлогом командировки в Киев она отправилась в центр акушерства и гинекологии РАН, где ей и вкололи стандартную дозу анестезии, не рассчитав точное количество, а мама у меня хрупкая. Раньше мне казалось, что сильный ветерок, не морской бриз, конечно, но вот осенние дуновения под этот критерий подходили, способен унести ее в волшебную страну Оз, и мне придется собирать фронт плюшевых игрушек, объявлять всеобщую мобилизацию и спасать целый мир в лице и теле моей мамы, я даже составила список того, что мне может понадобиться, — туда входили шляпа-невидимка (шапка показалась мне банальным аксессуаром), ступа-самозванка, кошелек-самобранец и прочий реквизит, и в одном полку с шахматными фигурками я готова была спасать целый мир. Ведь двадцать лет назад целый мой мир умещался в утробе матери.

— Уважаемые пассажиры, — начал пилот свою утрамбованную временем речь.

Врет он все. Ну, кто уважает множество пьяных тушек, утяжеляющих самолет? Кроме представителей «British airways», хотя и те последнее время выражают свое почтение фальшиво.

Я бежала в Москву по сожженным мостам. За три часа, и даже не обожгла пятки.

Меня просили покинуть салон и сообщали температуру воздуха за окном. Если выбирать, я скорее поверю пилоту самолета, чем гидрометеобюро.

Мой преподаватель по истории английской литературы посоветовал вязать, когда начинаешь думать о смерти, и вместо мыслей: «Для чего все это?» — наматывать нитки на спицы. Я пыталась смотать клубок ниток, который размотался и окутал целый салон. Все русские смотрели на меня как на полную клячу, англичане же пытались помочь. Когда я увидела клубок и нагнулась, то уткнулась взглядом в ботинки, такого же размера, как у папы, морщинистые руки с явными сухожилиями, и даже обручальное кольцо, которое он не снял даже после развода, — все свидетельствовало о том, что это он… Старый, хрипловатый ирландец. Неужели рейсы из Дублина отменили?

— Thank you!

Насколько мне известно, в Москве девушка скорее принимает героин, чем вяжет. Так что я снова белая ворона.

Ладно, крашеная дура.

А еще я бедная, не потому, что несчастная, а потому, что денег нет. Знаю, о таком не принято писать в романах, — но что поделать, от действительности не убежишь.

Многие уверены, что жить в Лондоне — значит быть обязательно дочерью кошелька. Неправда. Отец платил мне за обучение из тех денег, что заработал и копил многие годы, добавляя средства, полученные им по наследству при размене квартиры троюродной тети Инны.

Мы с латиноамериканкой Мияче снимали небольшие апартаменты недалеко от бензоколонки, там, где в пятидесяти метрах проходит метро, — и романтичная жизнь Бриджит Джонс уже не кажется столь притягательной. Ты просыпаешься под грохот, засыпаешь под грохот. Привыкаешь. Оборачиваешься назад — и подписываешься под выражением, что от добра добра не ищут.

Папа искал, потому и отправил.

А сейчас с его смертью все рухнуло.

Разом.

Папа мечтал, что даст мне хороший старт — что, получив образование, я смогу найти хорошую работу, встретить нужного человека и создать НУЖНУЮ ему семью.

Снова не вышло.

Я наскребала денег на билет на самолет, одалживая у всех подряд, потому что мама почти неделю разбиралась с тем, как осуществить перевод.

Тоже не вышло.

Мама перепутала время моего прилета, и я проторчала в «Шоколаднице» в Домодедово около двух часов. Для тех, кто не в курсе — wi-fi там нет. Ну или не было тогда, когда я сидела. Я приехала в Москву пустой и несчастной. Кто-то выпил меня в пути, как кофе.

Мама появилась такая же красивая, как в детстве, когда я хотела спасать ее из страны Оз. Со светлыми, чуть вьющимися на концах волосами, светлой и теплой кожей, серо-зелеными глазами и вздернутыми не домиком, а просто-таки альпийским замком бровями. Худая, в светлой рубашке из тончайшего шелка.

И с мужчиной?!?

— Привет, мама! Я твоя дочь! Приятно познакомиться!

— Ты пьяна? — Она потрогала мой лоб.

— Нет, констатирую факт, что мы не виделись три года!

— А она у тебя забавная, в жизни приятнее, чем на фотографиях, — вставил свои пять копеек спутник, сорвавшись с орбиты своим взглядом в мою сторону.

— Это Эмиль! Мы с ним живем уже почти год вместе. Ну я тебе присылала фотографии по мылу, помнишь?

— Нет, ты мне не высылала…

— Ну или это я не тебе… Какая разница, поехали домой. Интересно, Фима тебя узнает?

Фима — это шоколадный лабрадор, кобель и любимец публики, нам его папа подарил шесть лет назад на Новый год. Мне — на радость, маме — в отместку.

— Даже не обнялись при встрече — что за холод в нашей семье! — сказал Эмиль, засовывая чемоданы в багажник.

— Не во всех семьях приветствуются тесные тактильные отношения, — бюрократично подметила мама.

— Тем более ты пока мне не семья. — Я посмотрела на Эмиля. — Мам, а с каких пор ты занялась усыновлением совершеннолетних детей?

Эмиль был лет на семь старше меня. С бакенбардами и загорелый. Пожалуй, это самое примечательное, что в нем было.

Мама огрызнулась и предложила мне выйти в закрытое окно на полном ходу. Она была раздражена, в отличие от своего спутника, которого, казалось, все это забавляло.

Хихикая и посмеиваясь, он напоминал по мимике отца. Я простила маму за эту слабость. Все мы пытаемся воскресить воспоминания.

В районе МКАДа Эмиль начал нервничать, что опаздывает, посему он прямо из-за руля вылетел и, сверкая пятками, забежал в ближайшую станцию метро.

Мама жила по системе ежеквартальных отчислений, мы — просто жили. Я — хорошо, папа — недолго и в разводе. Мы с мамой остались вдвоем в машине. Если честно, эта уединенность меня удручала.

Непременно хотелось чем-то занять руки.

— Можно, я сяду за руль? У тебя же все равно страховка безыменная.

— А у тебя права-то есть?

Я достала их из сумки.

— А слабо́ назвать точную дату моего рождения? — спросила ее, чтобы быть правой полностью.

Мама справилась с этим. Даже вспомнила год.

Так сменился третий за последние пятьдесят метров человек за рулем. Машина пошла по рукам как девушка легкого поведения.

— Ты помнишь, что у нас правостороннее движение? — Мама безумно ароматно и со смаком закурила.

— Спасибо, что напомнила.

— Вот что! — начала она, прорисовывая контуры губ. — Лето ты поработаешь у меня. Ближе к осени Эмиль проект запустит — пойдешь к нему работать. Администратором или координатором.

— А чем я буду у тебя заниматься?

— Придумаем, ты знаешь, я думаю, ты вполне могла бы давать за меня интервью, ну и со своим сценарным высшим…

— Оборванным высшим, мама, оборванным…

— Хорошо, со своим оборванным высшим ты вполне сможешь прописывать обстоятельства действия в моих книгах. Да, это черная работа, но надо с чего-то начинать.

Моя мама — автор женских романов, то детективных, то не очень. Стыдно признаться, ни одного не читала. Продаются неплохо. Больше в регионах. Но это отнюдь не значит, что такой вид деятельности приносит большие деньги. По крайней мере, я этих денег не видела.

— Мам, я не хочу так жить!

— А есть ты хочешь?

— То есть у меня только два варианта: либо подносить кофе друзьям Эмиля, либо быть твоим лит. негром?

— Ты слишком грубо сформулировала. Это лишь начало. Многие великие сценаристы начинали с того, что носили кофе на съемочной площадке.

— Знаешь, зачем папа меня отправил в Лондон??? Чтобы я никогда, слышишь, НИКОГДА не носила никому кофе.

— Все через это проходят. У тебя есть другие варианты? Я рада бы тебе помочь, но у меня своя жизнь — ты уже взрослая. Поносишь кофе, не развалишься. Опустись с небес на землю!

Когда мама переходит на крик, то иногда у нее в уголках губ появляется капелька слюны. В детстве я протягивала ей салфетку, и мы переставали ругаться.

Салфеток под рукой не было.

Как и желания.

— Варианты всегда есть, — восстал из ада мой оптимизм.

— Какие? Тебе хоть из одной компании ответили на резюме? Ты витаешь в облаках, думая, что кому-то нужны молодые дарования. Чтобы иметь все и сразу, есть только два пути: стать шлюхой или содержанкой, что в общем-то близко по содержанию.

— Да легко.

Я нажала на тормоз и остановила машину в самом центре пробки. Вышла под возгласы других машин, которые сигналили моему экспрессивному поведению. А мне было плевать.

— Ты совершаешь глупости и работаешь на публику! Я прекрасно знаю, что ты никогда на подобное не решишься! — крикнула она мне вдогонку, потом пересела на переднее сиденье и начала задумываться, каким аперитивом запить данный вид ссоры.

Лучше на панель. Кофе подносить — та же проституция с наименьшими заработками.

Никогда не знала, что для меня Никитский бульвар (мама моя не выносит колец, обручальных, жизненных, а тем более Садовое или МКАД и потому ездит только через центр) будет иметь синоним «панель».

Суть дорожно-транспортных отношений в том, что всегда кто-то кому-то переходит дорогу. Что зеленый для одного, то красный для другого. И так будет вечно. Пока не зажжется желтый, и участники этих странных отношений не пойдут на риск, и не начнут решать, кто же из них прав, а кто лев.

Машины в правом ряду мигали поворотниками, как цветомузыка. Меня прельщал тот ряд.

От асфальта бил жар. Каблуки тонули в раскаленном асфальте. Неужели привести с собой дождь — это такой немыслимый перевес багажа?

И тут, в очередной раз выдернув себя из недр земли асфальтной, я решилась.

Решилась хоть раз в жизни ответить за собственные слова. Обычно мне удавалось отмазываться.

Сначала после принятия этого решения было безумно душно, в горле образовался комок нервов, по рту — сушь. В голове царил кавардак. А по ощущениям грядущий обморок.

Я решила не рисковать своей вегетососудистой дистонией и двинулась в сторону пешеходного перехода.

…как вдруг из соседней машины заиграл Патрик Вульф.

It’s you

Who puts me in the magic position, darling now

Yo u put me in the magic position

To live, to learn, to love in the major key[3]

Неужели кто-то в Москве слушает брит-поп? Если он еще и читает Стивена Фрая, то я готова не бросаться под поезд в ближайшие полчаса.

А какого черта и не наломать дров? Если верить отцу, то живем мы только один раз и терять, собственно говоря, нечего. С другой стороны, если верить матери и мы живем много жизней, то тем более, почему бы не рискнуть?

Гулять так гулять!

Трясущейся рукой я постучала в окно пассажирской двери первой попавшейся машины — той, из которой доносился Мистер Вульф со своей песней «Magic position».

Водитель опустил окно.

Диск заело.

Кто бы сомневался — с моей-то претензией на везение.

— Можно я у вас здесь посижу? — Я пыталась не смотреть на мужчину, управляющего данным транспортным средством.

— Зачем?

Не могу сказать, чтобы мужчина испугался, скорее он был приветливо насторожен.

— Откройте, пожалуйста, быстрее, а то сяду в соседнюю.

В России угроза — всегда самый верный метод манипуляции.

Он снял блокировку с дверей и пустил меня в свой вечер.

Зазвонил телефон.

Его.

Он звонил так настойчиво и так проворно, но ни я, ни водитель не обращали на этот звук никакого внимания. Мы сидели в пробке и молчали.

Нам было все равно.

Мы оба не понимали, что делаем, но, в отличие от меня, мускулы моего спутника были расслаблены. А дыхание ровное.

— Что у вас случилось с музыкой? Диск заело? Может, протрем диск и поставим снова?

— Да проще другой диск поставить. Или радио включить. — Для него не было проблем в мелочах — это плюс.

Видимо, он тоже от чего-то бежал. Его грустный взгляд делил дорогу на дополнительные полосы движения. По радио играла заунывная песня на иврите. Это минус.

— Он поет о том, что если девушка согласится и пойдет вместе с ним, то он непременно сделает ее счастливой. Только ей надо поверить, — решила я хоть как-то начать разговор о цене, не получилось, конечно, но хоть попыталась.

— Ты знаешь арабский? — спросил меня водитель.

— Это иврит.

— Хорошо, поставлю вопрос иначе, ты знаешь тот язык, на котором исполняется эта песня?

— Нет, но если бы я вдруг решила спеть такую песню, то непременно вложила бы такой смысл. Такой тональностью только липовые обещания раздавать.

Водитель рассмеялся.

— Куда тебе? — спросил он.

— А какие варианты? Из двух: к тебе или к тебе? — Я сказала это с такой уверенностью, как будто каждый день зарабатываю на жизнь проституцией.

Я улыбнулась. Потому что Станиславский точно только что перевернулся в гробу и истошно прошептал: «Верю».

Мужчине, простите, моему первому клиенту было чуть за тридцать. Или под тридцать. Около того.

Седины ни в волосе, ни в голосе пока не намечалось.

Поскольку он сидел, точный рост я определить не смогла — но в нем было нечто умиротворенное. Как в рекламе «Пусть весь мир подождет». И он ждал. Не мужчина, а мир.

Мне нравилось, как холодный воздух смешивается с его ароматом. Последнее, что я привезла отцу, — сейчас так противно вспоминать, — это купленный в duty-free одеколон Dior. От моего первого клиента доносился этот запах.

Я была уже готова начать набивать sms Зигмунду Фрейду, но тут вспомнила, что не знаю его номера и что свой Blackberry оставила в машине мамы. И к тому же я хоть и дома, но в роуминге, и потому, скорее всего, заблокирована.

Из левого глаза покатилась предательски одна слеза.

— Что-то случилось?

— Нет, просто жарко.

— Хотите воды? — Он потянулся за бутылкой с минералкой.

— Нет, спасибо. Мне бы закурить.

— У меня в машине не курят.

— Не курят — так не курят! — Я посмотрела на часы. Было начало девятого.

Знаете, бывает такой сканирующий взгляд, как детектор, счетчик или металлоискатель? Вот именно таким взглядом он окинул мои часы. Мне их мать отдала перед отъездом. Ей часто дарят, как ей кажется, ненужный хлам. А я донашиваю. Часы за несколько тысяч долларов. Я опять же повторяю, что я не богатая и даже не сильно обеспеченная, просто мама моя небожительница, а я с сачком по лужайке жизни бегаю.

Мне кажется, мой первый клиент сопоставлял факторы и прикидывал, во сколько я ему обойдусь. За час.

Мы снова намертво встали в пробку, на этот раз уже на Страстном бульваре. Я решила, что это повод или хотя бы причина, чтобы выйти покурить — все равно он далеко не уедет.

— Ну рассказывай, почему ты села именно в мою машину? Ты же чем-то руководствовалась, совершая этот выбор? — Он резко перешел на «ты».

— Мне показалось, что ты бы заплатил больше всех.

— А как же дорогой «Рэндж-ровер», что стоял рядом? Мне кажется, правильнее было бы сесть туда.

— И нарваться на брюзгу и неврастеника? Ну уж нет!

Все — я собралась с духом и вышла в духоту поддаваться пагубной привычке.

— Куда ты? — Он схватил меня за руку, не давая уйти.

— Покурить. Не волнуйся — не убегу.

— Как тебя звать-то?

— Света! — пусть будет так.

Да будет свет, то есть Света. Звезда… Нет, сегодня просто звезда.

Я вышла из машины и закурила сигарету. Так странно, я не додумалась взять с собой сумку, телефон или ключи от дома, но схватила мамины сигареты и зажигалку.

Мой первый клиент включил аварийку. Это было так галантно и трогательно, что я решила сделать ему скидку, окончательно вжившись в роль.

Солнце било по глазам, а мозгов опустить очки мне не хватило. Мне было грустно и больно, мне хотелось отомстить всему миру. Мне хотелось страдать, чтобы потом предъявить эти страдания и найти виноватых, не догадываясь, что это будет только моя боль, моя сначала, может, но далеко не факт, потом она отголосками вознесется к ней и снова вернется, и в конце будет тоже моя боль. Проще говоря, полное правообладание чувством. Ничтожным таким чувством.

Он вышел из машины в вечернее пекло. Такая она, эта Москва, один шаг — и ты на обочине ада.

Все-таки высокий.

— Меня, кстати, Макс зовут. Давай я с тобой покурю.

— Тебя угостить сигаретой?

— Угости.

Я протянула ему пачку и зажигалку. Последний предмет он очень тщательно осмотрел, как будто делал свои выводы.

— Так куда поедем? К тебе или к тебе? — Макс, теперь уже можно называть его по имени, смотрел на меня, с четким ожиданием, что сейчас я назову ему адрес. А еще я чувствовала, что он понимает мой блеф.

— Давай лучше к тебе.

— Не боишься?

— А должна?

Он не ответил. В конце концов, всем бы умирать от рук (и не только рук) таких красивых маньяков.

— Мы поедем за город смотреть мой дом.

— Ты меня изнасилуешь и закопаешь?

— Первое вряд ли, второе — только по желанию.

Мы стояли и молчали.

— Обычно в такие моменты девушка спрашивает точный адрес и сообщает его по телефону вышестоящим.

— А я сама по себе. И телефона у меня нет.

— У тебя верхняя пуговица оторвалась. Резко расстегивала?

Да, с театральным выходом из машины на глазах матери я перегнула пуговицу.

Он посмотрел на мою рубашку. Я чувствовала кожей, как он анализирует происходящее и прекрасно понимает, как я в спешке ее расстегивала.

Только не сдаваться.

Как меня отец в детстве учил — сила воина в его безупречности. Думаю, данная теория применима и ко лжи.

Я вздрогнула от прикосновения Макса. Он с силой выдрал нить, на которой висела пуговица.

— На, — он протянул мне ее, потом положил пуговицу в центр моей ладони, заботливо прикрыв пальцами, — в карман убери, приедем, пришьем!

Предугадывая его вопросы, я начала отвечать:

— Рубашка подделка. Стоит копейки — выкину и все.

— Врешь.

— Почему ты так думаешь?

— Иначе бы ты выкинула пуговицу, но ты убрала ее в карман. Хорошее тебе воспитание дали — научили ценить вещи.

Я промолчала.

Он так пристально и заботливо на меня смотрел. Так пристально, что мне хотелось провалиться в канализационный люк или даже в саму канализацию.

У Макса были русские черты лица и все та же русская интеллигентность во взгляде, по которой я так скучала в Лондоне. Не было глубоких морщин, кожа была на уровне двадцатилетних. Он был мужественно упитан, никакого жира и никакой худобы. Широкие плечи.

Рядом с ним хотелось просыпаться. И быть может, даже засыпать. Так сложилось, что у меня в жизни было только двое мужчин. Он, наверное, думал, что под сотню. Почему мы не встретились иначе?

А если так? Почему не провести просто ночь?

Получить деньги.

Приехать и кинуть матери в лицо. Он был готов меня снять. Жаль, что не на камеру.

На нем была мятая белая рубашка из тонкого льна и джинсы с очень красивым ремнем. Видимо, он был человеком не бедным. Но привычного пафоса бытия не наблюдалось.

— У нас с тобой джинсы одного цвета.

Он смотрел на идеальный бордовый маникюр, красивые босоножки. И складывал в голове неясный образ. Меня. Никем не любимой меня.

— Да. Одинакового. Ну что, ты докурила? Поехали?

На этот раз я кивнула. Мне было жарко. Я чувствовала, как тело покрывается ровным налетом потного вещества. Я чувствовала, как запахи наших духов смешивались в неясный симбиоз полутонов.

Хотелось пить пузырящееся лето в красивых бокалах.

— Можно странный вопрос?

— Валяй. — Он смотрел на меня с улыбкой. Весь наш разговор он переключал одну волну на другую в поисках того, что бы ему нравилось. Единственное, на чем он задержал свой слух и мой вечер, — P.Diddy «Thought you said».

— Если честно, я не знаю точно, сколько стоят мои услуги, но давай будет так — ты купишь бутылку самого вкусного шампанского и мы с тобой ее выпьем на двоих.

— У тебя сегодня выходной? — Он смеялся.

— Something like that. — Я, сама того не заметив, слетела на английский. По привычке.

Он улыбнулся.

— Хорошо. Но только самого дорого. Чтобы больше не покупала подделок.

— Спасибо.

— Больше ничего не хочешь?

Мы остановились возле «Азбуки вкуса» на проспекте Мира. Когда я уезжала учиться, строили только первую, а теперь они по всему городу.

— Хочу. Зиму вместо лета.

— Загранпаспорт с тобой? — спросил он резко и проникновенно.

— Меня охраняет Королева Великобритании. Я не гражданин России.

Я не знаю, зачем ляпнула такое. Лучше бы сказала, что из Львова и Хохляндия — родина моя. Но Макс как будто наперед знал мои ответы. Видел насквозь. Рентген хренов.

Макс протянул мне пакет. Я невольно увидела сумму, пропечатанную на чеке, и подумала: а что, неплохую идею заработка послала мне жизнь. Но почему-то вместе с шампанским в сумке я обнаружила упаковку бокалов.

— У тебя посуды нет?

— Там, куда мы едем, — нет.

У него снова зазвонил телефон. И он снова не брал трубку.

— Жена?

— Какая разница. Не важно все это.

Я разом заткнулась. Меня это не обижало, потому что говорилось это не мне, а проститутке, которую я изображала.

Теперь я понимаю, почему отец не верил в жизнь после смерти! Вряд ли бы он хотел видеть весь этот позор.

Точно не хотел бы.

— Так почему ты села ко мне в машину? Ведь не потому, что я заплачу больше. — Он не отступал в своем желании докопаться до истины.

— Решила испробовать на досуге маркетинговый ход. Тебя даже не пришлось уговаривать.

— Это точно.

— Можно, я буду считать это комплиментом?

— В полной мере.

Мы ехали по пробкам еще одну вечность. Я сняла босоножки и забралась с ногами на сиденье, коснулась щекой окна и смотрела на пролетающие мимо дома. По моим подсчетам, мы проехали не больше двадцати километров по Ярославскому шоссе.

Парадоксально, но любое блядство связано с двумя трассами — Ярославкой и Ленинградкой. Ирония судьбы — вещь великая.

От асфальта струился легкий пар.

Мы свернули на хорошо асфальтированную дорогу, миновали два шлагбаума и попали на территорию ухоженного коттеджного поселка.

— Ну, все! Приехали! Выходи!

Сосны. Я ничего, кроме этих сосен, не замечала и не хотела замечать. Поздний вечер освещал лишь их верхушки. Они светились янтарным заревом. Так тоскливо и проникновенно.

Хотелось обнять первого встречного. Или как минимум уткнуться.

Рядом стоял достаточно большой и ухоженный дом. Недавно построенный. Описывать который у меня, если честно, нет ни малейшего желания. По внешности Макса вы вполне можете понять, что дом был красивый, но не чопорный и тем более не помпейский.

Мы прошли внутрь. Мебели почти не было.

Кухня, опоясывающая гостиную, красивая ванная размером с мою комнату в Лондоне.

Наверх мы не поднимались. Туда, наверное, пускают только своих.

Макс положил бутылку шампанского в морозильник.

— Можно я душ приму?

— Можно даже ванну.

— Полотенец тоже нет?

— Зато есть сатиновые простыни.

— Пойдет.

Я прошла в светлую ванную византийского типа. Она оказалась еще больше, чем показалась мне вначале. Странный эффект закрытой двери — я всегда думала, что он действует наоборот.

Я покрутила ручку жалюзи и добилась полумрака. Мое извечное «ни рыба ни мясо».

— У тебя есть пена для ванны, но нет полотенец? — крикнула я Максу. — Ты, случаем, не гастарбайтер?

— Ха-ха! Посмотри в стиральной машине — там еще и соль есть. И всякие другие прибамбасы.

— Ты хранишь вещи в стиральной машине?

— Если я скажу, что боюсь, как бы рабочие не подмешали мне депилятор, ты же мне все равно не поверишь.

— Кто тебе сказал такую глупость? За то шампанское, что ты купил, я просто обязана верить каждому твоему слову.

Неужели сейчас, в этот конкретный момент, есть место для романтики?

— Слушай, — обратилась я к нему, — а почему блядей принято в сауну возить? Там же душно и сексом не позанимаешься по-человечески?

Макс рассмеялся, не удостоив меня ответом.

Я легла под воду. Очутилась на дне и открыла глаза. Сквозь пену данного бытия не было ничего видно. Мокрые волосы опутывали шею.

Мне было душно от одиночества. Душно на жаркой улице, душно в жаркой ванне, душно в прохладной машине — я задыхалась от собственной жизни. Но любое открытое в настоящий мир окно было всего лишь муляжом. Ненужным реквизитом.

Я нашла возле унитаза стопку книг. Цвейга, Мопассана и Достоевского.

— Эй, забытое дитя искусства, еще не утонуло? — послышался голос из-за двери, и поспешное ее открытие.

Я не могу сказать, что он был красивый. Писанный неведомым писателем красавец. Но, глядя на него, хотелось отдаться. Полностью. Правда, какие-то внутренние, поставленные разумом задачи говорили, что надо держаться и играть поставленную ситуацией игру.

— Тебе не стыдно в ванне читать Достоевского? По-моему, ты унижаешь, достоинство писателя!

— А тебе не стыдно вламываться ко мне в ванную?

— А почему ты дверь не закрываешь?

Я задумалась. И ответила:

— А я боюсь!

— Меня или Достоевского? Шампанского хочешь для бесстрашия?

— Обоих. Хочу.

Макс открыл бутылку. Почти не охлаждая. Капли долларов, в смысле шампанского, дождем обрушились на пол. Наутро мы будем прилипать к переливающимся, как слюда, капелькам ночи на паркете.

— Хотя нет. — Я поняла, что поперхнусь, залпом выпивая шампанское за восемнадцать тысяч рублей.

— Что нет?

— Не хочу.

— Точно? Я же уже открыл.

— Ну…

— Какая ты неуверенная в себе.

Он улыбнулся. Я хотела выскочить из воды и начать доказывать обратное, но отсутствие одежды меня остановило. Все-таки пена — хоть какое прикрытие. Тыла.

Макс поставил бокал на край ванны и плотно закрыл дверь. С обратной стороны.

Шагов по ту сторону двери слышно не было. А это значило, что либо я только что столкнулась с призраком (тенью отца Гамлета, уплотнением пространства, нужное подчеркнуть), либо он ждет меня за дверью!

Но зачем?

Я потянулась за пачкой сигарет. Она упруго засела в кармане джинсов, неряшливо кинутых на пол. Мне пришлось высунуться из воды и даже переступать по пространству на руках. Они скользили, потому что были мокрые, а я, как следствие, чертыхалась. Во весь голос.

— Хотел проверить, как у тебя с уверенностью и пьешь ли ты свою зарплату, — сказал он, резко открыв дверь.

— Последний раз я так же, как ты, смотрела, выпьет ли человек предложенное, классе в седьмом, когда подсыпала слабительное в чай всему классу.

— То есть ты была хулиганкой?

— Почему была?

— И правду, почему была? — Мне показалось, что голос Макса повеселел и преобразился.

— А ты дверь закрыть не хочешь?

— Зачем? Тебя что-то смущает? — Он все время пытался подловить меня на несостыковке с профессией.

— В общем-то да.

— Точно неуверенность.

Я резко вернулась в ванну. Зачерпнула ладошками воды и вылила на него. Четкий звук. Резкий взмах. Чуткая реакция. Редкая сосредоточенность на моменте.

Он сначала попытался отпрыгнуть, но не успел. Потирал руками лицо. Пил игристое лето из запотевшего бокала. На белой жатой рубашке были видны следы брызг.

В секунду, да что там — в секунду, в доли и сотые, а вернее, миллиардные, я ощутила себя невероятно счастливой.

— Спасибо! — по идее, эту фразу собиралась сказать я, а не Макс.

— За что? — испуганно переспросила я, решив, что сейчас меня точно огреют моей же зарплатой и, вместе с орудием уничтожения, закопают в соседнем пролеске.

Макс улыбался.

— Ты мне своими выходками возраст сбавляешь. Того гляди, ровесниками станем!

— Можно я выйду из ванны и мы тогда продолжим?

— Ладно, так уж и быть. Хотя мне нравится смотреть.

— Я в стриптизерши не нанималась.

— Мне не сложно съездить за еще одной бутылкой шампанского.

Он улыбался и посмеивался. Я думала, разрыдаться или продать себя.

Мы напились шампанского и переместились на крыльцо. Я сидела, завернутая в сатиновую простыню ярко-алого цвета.

Даже намека на секс не последовало.

Меня штормило в унисон ветру.

— Ты же не проститутка. И никогда ей не была. Почему тогда ты это делаешь?

— Так надо. Потом, мне очень хочется отработать свою бутылку шампанского.

Мое безумие требовало сиюминутной близости. Душевной или физической — не столь важно. Но тотчас.

— Вот ты будешь смеяться, но я не могу взять и тебя поцеловать, — сказал он достаточно тихо.

Я, конечно, услышала, но вполне могла сделать вид, что не разобрала слов.

— Я думала, что проституток не целуют.

Простыня упала с одного из моих плеч. Ветер раздувал полувысохшие светлые локоны.

— Ты же не проститутка.

— Не важно, кем я была до встречи с тобой и кем я буду, после того как наступит утро. Сейчас я девушка, за ночь с которой ты заплатил.

— Я не платил, я просто угостил тебя бутылкой шампанского.

— Хочешь, я тебя сама поцелую?

— Я хочу, чтобы ты хотела меня поцеловать. Но ведь ты не хочешь.

— Я не знаю.

— Ну что, тогда просто пошли спать? Кто платит, тот и заказывает музыку.

Меня данное предложение удивило. Но спать так спать. Мы забрались в одну кровать, под одно одеяло. Он даже не дотронулся.

Приставать не стал.

Храпеть тоже.

Оба факта вызвали экстренный приступ бессонницы. Данный вид товаров и услуг доставляется крайне быстро. Ибо спрос не велик.

Было безумно холодно и хотелось чихать. Ветер ударил трехочковым ударом по окну, резко и неистово. За рамой, за странной вылазкой в потусторонний, не принадлежащий ни Максу, ни мне мир, было желто-гнойное небо.

Эти странные порывы. Ветра и меня.

Я спряталась в толстое одеяло. Укуталась.

Приятно поежилась холоду.

Высунулась в окно проверить ветер, в какую из сторон света (а главное, внутрь или вовне) дуют те самые воздушные потоки. Облизала собственный палец и подставила ветру.

А то помните всякие «Войны миров». Нужно было проверить, что он дул в нужную сторону, мне было жизненно необходимо знать, здорово ли мое Небо № 7…

Часы тикали, ТВ работал, мозг жужжал.

Да и диспансеризация неба прошла успешно.

От звука «включение» и «выключение» телевизора уже начинающее меня прилично возбуждать мужское тело сделало пару невнятных телодвижений во сне.

Макс проснулся и посмотрел на меня очень сонно и верно, что ли. Не знаю даже, как правильно описать этот взгляд.

— Ты чего не спишь?

— Пытаюсь понять, это просто гроза или нашествие инопланетян!

Он засмеялся и хлопнул рукой по матрасу.

— Давай ложись обратно!

— Я уже не усну. Слишком сильный ветер.

Я села на подоконник. Спальня находилась на третьем этаже дома. Открывался мой любимый вид. Верхушки сосен. Колоннада домов. И вечное небо.

Стаи мыслей вместо птиц, громче и быстрее.

— Знаешь, а мне хочется тебя поцеловать!

— Это минутное? Или продуманное все же?

— Дай мне пару минут подумать. Я спущусь покурить. И если ты вдруг захочешь меня поцеловать, то спускайся на крыльцо.

Дождя еще не было. Но ветер кричал, что скоро наступит. Он рвал мои эмоции и сомнения на клочки. Так яростно!

Я закутала свои сомнения в простыню. На плечо упала первая капля утреннего, но тем не менее сумеречного дождя. Больно и кропотливо.

Макс спустился и встал позади меня.

— Хочешь, я тебя обниму?

— Хочу.

— Сигарету дашь?

Я протянула ему пачку и зажигалку.

— Только тогда покрепче.

— Сигарету или обнять?

— Второе.

Он выполнил мою просьбу.

Не знаю, полностью ли вы ощущали это чувство, когда приятное вам тело противоположного пола прикасается к вам, вы прилипаете друг к другу, стесняетесь (стеснялась конечно же я, а не он) поеживаться или совершать какого-либо рода телодвижения. Когда воздух, который он выдыхает, соприкасается с твоей кожей. И ты утопаешь в бессмысленном газе существования.

Я провела волосами по его груди, не осмеливаясь полностью опрокидывать голову на его грудь.

Он правой рукой осторожно гладил мое левое плечо, подбородком касался ключицы.

Ох уж этот спинной мозг, что вечно твердит помедлить.

На моих часах было полшестого утра. Начался ливень. Я вытянула ноги, так что вся кожа до коленных суставов покрывалась аккуратными каплями первого за месяц дождя.

— Тебе не холодно? — спросил Макс.

— На удивление жарко.

Он отпустил мои плечи и руками провел по спине, каждый мускул его пальцев проминал мои мышцы. Это был не массаж. Это были максимально темпераментные прикосновения.

Я запрокидывала голову назад. Все еще мокрые волосы прилипали к его животу.

Гром с молниями раздирал небо на сотни баннеров. Мы сливались в этом странном утре.

— Хочешь еще выпить? — спросил Макс.

— Мы же допили бутылку.

— Ты меня все время недооцениваешь.

— Да ладно?

Он отпустил мое тело от кончиков своих пальцев. Мне моментально стало его не хватать. Появилась неимоверная жажда.

Макс принес бутылку белого вина.

— Знаешь, ты будешь смеяться, но я не ценитель вин. Обычно я мешаю белое вино, вне зависимости от цены и качества, со спрайтом, ванилью и лаймом. Прекрасно утоляет жажду. Не понимаю я сути в ароматах, осадках и прочей нечисти, — сказала я, пытаясь хоть что-то унюхать в бокале.

— Ты будешь смеяться, но я не встречал ни одну девушку, которая могла бы состязаться с тобой в оригинальности.

— Уверен?

— Даю руку на отсечение.

— Отсекать буду медленно и больно, так что хорошенько подумай. У меня этими руками на отсечение и зубами на выбивалово уже весь холодильник забит.

— А ты на органы продавай!

Лил сильный дождь.

Мы стояли возле крыльца, так, что крыша уже защищала нас от капель, но еще было видно небо.

Макс столкнул меня в дождь. Простыня чуть не упала с моего тела. И оставил меня в этом дожде одну. Второй раз за полчаса. Как будто думал или сомневался.

Я тоже сомневалась. Потому что знала, что не стоит заниматься с человеком сексом, если намереваешься завести с ним отношения. А тем более не стоит спать с человеком, с которым надеешься познакомиться.

— Что ты делаешь?

— Стой и охлаждайся. Как надоест, возвращайся на крыльцо.

Я стояла в холоде начинающегося ливня.

— Зачем ты так? — спросила я обиженно.

— Хочу посмотреть, сколько ты продержишься. Да, и зрелище красивое!

Ледяные капли скользили по моему загоревшему телу. Так просто. И так привычно.

Дождь бил с такой силой, что мы видели друг друга с трудом. Стоя на расстоянии пары метров. Своеобразная сепия природных явлений.

— Так ты хочешь? — кричал он, пытаясь стать громче дождя.

— Хочу чего?

— Поцеловать меня хочешь?

— Я хочу, чтобы ты первым сделал шаг.

Дипломат фигов. Он сделал ровно шаг. Такой шаг, чтобы именно мне пришлось принимать решение, двигаться ли в его сторону. Он сделал свой выбор — и снова перекинул право хода на меня. Следует также заметить, что этот шаг позволял ему оставаться на суше и не покидать порога крыльца.

Я стояла, мокрая и холодная от дождя. Скупая на эмоции. И эмоционально обнаженная. В ступоре, готовая войти в штопор.

Я хотела его каждой частью своего тела.

Но я боялась приблизиться. Все знают этот ступор — когда импульсы неподвластны, когда мышцы перестают сокращаться. И ты замираешь в моменте.

Дождь лил, нанося сотни тысяч единовременных ударов, повторяя эту природную дробь.

Слезы смешивались с дождем. Что делаю я? Что я творю?

Ресницы пили грозу.

— Я хочу, чтобы ты подошел ближе.

— Зачем! Сама не можешь? Я свой выбор сделал, пустив тебя в машину. Теперь ты сделай свой.

Макс улыбался. Он чувствовал каждую мою мысль и знал наперед весь спектр чувств.

— Стесняюсь!

— Первая правда, которую ты мне сказала!

— Хватит на сегодня психоанализа, доктор Фрейд!

— Правда хочешь, чтобы я приблизился? Только смотри — я не остановлюсь!

— Значит, мы с тобой будем на одинаковых скоростях.

Он взял меня за руку и притянул к себе. Сильно и резко.

Поцелуй имел вкус дождя и спадающей ночной жары. Остывшего в морозильнике шампанского, белого вина восемьдесят какого-то года (и как оно не протухает?) и чего-то еще.

Наверное.

Мы касались двадцатью пальцами четырех рук наших тел.

Мы дотрагивались четырьмя губами четырех губ.

Мы тянули четырьмя руками четыре руки.

И сливались в чем-то одном. Чему не хотелось давать названия.

Переползали в дом. Медленно.

Обычно мужчина, дорываясь до тела (хотя что я знаю про мужчин), вонзаются в тебя яро и неистово, понимая, что все — дорвался. Тут было иначе. Он делал все так медленно и постепенно, не то чтобы сосредоточенно — скорее сконцентрированно.

В какой-то момент он резко остановился, сжав безумно сильно мои руки, так что едва ли я могла сделать хоть какое-то телодвижение.

— Открой глаза!

— Зачем?

— Не хочу потакать твоему детскому воображению. Ты вообще с кем занимаешься сексом, со мной?

Это был мой первый мужчина старше двадцати трех. Сказать правду — это был мой первый мужчина. До этого было так — шушера.

— Сколько тебе? — спросил он вдруг.

— Двадцать.

— Правда, что ли?

— Сажают до четырнадцати. Расслабься.

Макс прижал меня к стенке (или это был шкаф) и, хватая пальцами шею, буквально заставлял смотреть на него, когда хотелось отвернуться и уйти в себя, он заставлял смотреть, он заставлял реагировать на каждое прикосновение, он заставлял не стесняться мурашек, которые забежали по моим ногам от практически невесомого касания его мужского символа. И потом он снова отрывался и ждал реакции.

— Я сдаюсь!

Понятное дело, что сдалась я, а не он.

Отныне у нас был один общий вес на двоих.

На перепутье этажей мы забыли, что есть спальня, простыни и другая мишура. И тупо, обыкновенно и привычно для любого жителя Земли отдавались друг другу. У нас было сегодня. А завтра подождет.

Ведь Макса ждет целый мир. А меня хотя бы пара континентов.

Сразу после секса мы собрались и поехали. Не курили, не пили воду, не валялись в обнимку, не молчали, потому что молчание — процесс интимный…

Просто оделись, синхронно. Сели в машину. Поворот ключа.

Гуляй, Вася!

Мы ехали по дороге. Солнце пекло с еще большей силой. Будь проклята эта конденсация (или еще какое-то умное слово, связанное с тропиками, туманами и обманами). Асфальт уже прогрелся, и вокруг чувствовался запах прелости.

Я закрыла окно.

— Надышалась? — спросил меня Макс.

— Там так мерзко.

— Тебе ничего не нравится. Это я уже понял.

— Нет, ну почему — мне домики маленькие деревенские нравятся. И церковь вон та. — Я показала рукой на головку храма.

— Я там ребенка крестил.

Мне стало безумно не по себе. Ревновать человека, которого ты видишь первый и последний раз в жизни, — простое недоразумение. Женат, ребенок, по голосу звучало, что сын.

Я промолчала всю оставшуюся дорогу. Смысла говорить я не находила.

Изучала вывески. За МКАДом в почете психоаналитики, гадалки, а также всевозможные поселки. Один из щитов меня откровенно улыбнул: «Страхую от любви. Дорого». Надо бы мне туда наведаться для перестраховки.

— Чего молчишь? — Макс не выносил моего молчания, ему все время была нужна реакция. — Ребенка — значит сына лучшего друга. Но мне понравилось, как ты испугалась.

— И вовсе я не испугалась, я устала и спать хочу.

— Я тебе отвратителен? Такое иногда случается, что сразу после секса испытываешь безудержное желание помыться, сбежать или даже провалиться.

— Сбегал?

Макс кивнул:

— Как сквозь землю проваливался. А чем ты занимаешься? Учишься? — спросил меня Макс.

— Смеешься? Я собой торгую. Такая профессия. Древнейшая.

— Может, на актерский поступишь? Хотя нет, прокалываешься в образах.

— А ты?

— Я тоже торгую. То тем, то сем.

Мой лучший друг, я его называю Другом из Бронкса, ибо все бурное детство мы ходили в широченных штанах и разукрашивали соседские гаражи некоторым подобием граффити, ненавидит таких людей и моментально вешает на них ярлык торгаша.

— Знаешь, как это называется у нас, простых людей? Барыга.

Не знаю почему, язык требовал нахамить.

— В смысле?

— Ну, человек, который говорит, что он торгует, не любит свою профессию. Ты мог бы сказать: я занимаюсь холодильниками, убрав слово «торгую». Я бы подумала, что ты любишь холодильники…

— То есть тебе проще было б, если б я холодильники любил?

— Вопрос спорный.

— Ты, надо заметить, даже сказав, что торгуешь собой, — себя не любишь.

— Это почему?

— Люби ты себя, ты бы ни за что на свете не села в первую попавшуюся машину.

— У тебя еще много вопросов. Останови меня у ближайшего метро.

— Давай я тебя до дома довезу — зачем тебе в семь утра в давке толкаться.

— Нет.

— А если я тебя не выпущу из машины?

— Значит, я придумаю адрес, зайду в первый попавшийся подъезд и буду жить на чердаке.

Он остановил около «Алексеевской». Очень хотелось есть. Открывались палатки с хот-догами, из которых доносился отвратительный аромат фастфуда. Но есть хотелось сильнее, чем следовать канонам аристократических правил. И потом, просить денег на хот-дог — низко.

Интересно, а как я зайду в метро? Позвонить матери или отчиму с телефона Макса — значит пустить человека под расстрел. Нельзя.

Я сидела в машине и держалась за ручку двери. Так хотелось придумать повод, чтобы остаться еще на «минуточку». Хотя кому нужна эта «минуточка»? Что может случиться еще за «минуточку»?

— Когда ты успел надушиться? — спросила я Макса. От него пахло чем-то новым. Не тем, чем вчера.

Значит, будет не так больно.

— У меня всегда есть флакон в бардачке.

— Можно?

Не дождавшись ответа, я открыла бардачок и достала пузырек. Брызнула на себя трижды. Запомнила название. Выучила назубок.

Нет, будет больно. Воспоминания — это всегда больно. Как ножом, или ножницами, или даже степлером по сердцу.

— Эй, — крикнула я, — у тебя есть пятнадцать рублей на метро?

— Поездка стоит семнадцать рублей!

— Прости, я три года в Лондоне жила. Не помню.

Он дал мне двадцать рублей. Новыми и хрупкими бумажками.

Я шла в сторону метро. Ноги все также утопали в асфальте. Никогда не помню такого жаркого мая.

Машина Макса все так же стояла возле входа в метро «Алексеевская».

— Я обещаю, я верну!

Он рассмеялся. И уехал.

Я зашла в метро.

В вагонах пахло потом, от моей кожи все еще чувствовался холод кондиционера. С толикой фреона, с каплей мужских духов. За три года ничего не изменилось. В переходе с «Тургеневской» на «Чистые пруды» все еще играла парочка скрипачей. Я кинула им оставшиеся три рубля.

Сосед по сиденью в не менее душном, чем до пересадки, вагоне слушал Гришковца. Из его ушей доносилось на полвагона фраза: «Я прожил год без любви».

А я? Сколько же я прожила без любви? Три года?

Целую жизнь.

Облако № 2

ОБМАНия. В стране туманов и обманов

Пусть мама услышит, пусть мама придет,

Пусть мама меня непременно найдет!

Ведь так не бывает на свете,

чтоб были потеряны дети.

© Мамонтенок на льдине

Бывает.

Когда я пыталась принять тот факт, что не стало отца, я попыталась договориться с собой — не вспоминать о маминых полетах во сне и наяву.

Не поверите — это тоже не вышло. У меня ничего, кроме фекалий, вообще не выходит. Так уж я устроена.

Мне было двенадцать, когда мама поведала мне свою историю полетов во сне и наяву. Под утро, расстроенно, будто пытаясь отомстить всему миру в лице меня. Или просто исповедываясь.

— Знаешь, когда я поднималась над телом, мне было так хорошо… Это не значит, что сейчас я не умею ценить жизнь, но и не вижу больше смысла, чем видела тогда.

— А по мне ты скучала?

Она молчала… Строила полузадумчивую гримасу.

— Ну хоть чуточку? А по папе? — продолжала я свой допрос.

— Нет, о вас я не вспоминала, не думала. Мне было слишком хорошо. Очень не хотелось обратно. Но там, как видишь, у меня не сложилось, и я вернулась. — Она засмеялась. — Пришла в себя, долго пыталась отыскать в закромах воспоминаний, чем я занимаюсь на работе. Начала снова жить.

Она обняла меня.

Бах!

Отец умер.

Нет больше его. И там он меня не любит, даже если есть то самое «там».

Моя любовь — снова односторонне направленный вектор.

— Сколько времени? — спросил у меня молодой человек, случайно, как в фильмах, то есть омерзительно банально, толкнувший меня на выходе из метро «Кропоткинская».

— Без пяти минут осень!

Он пробурчал что-то невнятное и обидное.

Мне кажется, единственный человек, способный меня оценить, — это Вуди Аллен. Или Макс, тот оценил в бутылку шампанского, в мое пузырящееся лето.

Лето длится ровно пять минут. Завтра первое июня.

Может, стоит купить проездной билет на метро?

Три года в Лондоне тянулись вечность, и должны были продлиться еще пару. Но не срослось, как у моей мамы с небожительством.

Я добрела до дома неторопливо. Понимая, что причинила боль. Но шла я со своей болью, и именно поэтому не готова была брать на себя свою же вину. Нет на нее свободных рук. Тихо поднялась по ступенькам подъезда.

Я унаследовала от отца одно очень ненужное качество — неумение признавать вину, зато четко осознавала значение слов «презумпция невиновности».

Признаюсь, больше всего на свете мне хотелось пробежать по этим ступенькам и рассказать историю своих ночных приключений, но я снова прикусила язык. Нельзя.

Мать сидела в халате и курила в гостиной, слушая непонятный диск Алены Свиридовой в обработке.

Песня «Если все не так» играла у нее на повторе. Это мне удалось понять за получасовое молчание.

Ну накосячила. Козя-бозя вышла. Виновата.

Не признаюсь.

Думаю, почти все люди так устроены, что единственный человек, которому они могут соврать, — мать. Сначала из страха получить по жопе, потом экономя нервы, а далее все входит в привычку.

С ночи посуда стояла на столе. Она снова уговорила бутылочку винца, а может, две, и, естественно, сейчас я буду в этом виновата.

— Господи, как же мне хорошо жилось, когда тебя не было в стране. Но я же тебя все равно люблю. Как же у меня такое выродилось.

— Мам, я тут недавно по National Geographic смотрела роды в натуральную величину — не надо об этом процессе.

— Даже несмотря на все твои выходки я тебя люблю. Но как нам ужиться, пока не представляю.

— Правильно, я же твоя дочь. С чего тебе меня не любить? Но ты мне очень редко звонила, ни разу не приехала.

— Я, как и ты, вынуждена работать. Как клиенты, нашла себе ночью приключений?

— Ты мне слишком редко звонила.

— Много заработала?

— Почему ты мне практически не звонила?

— Тебе наличными дали или у нас теперь с шлюхами кредитками расплачиваются?

Проснулся Эмиль.

Вопрос не в тему, но вы когда-нибудь испытывали спонтанное сексуальное влечение к собственному отчиму?

Ладно, это у меня спросонья.

— Мам, ты даже не позаботилась о том, чтобы я прилетела на похороны отца, тебе было просто лень своевременно перевести деньги?

— Я ПРОСТО хотела, чтобы ты запомнила его живым. Ты так и не научилась ничего понимать. Я не хочу тебя видеть. — Мама ушла из кухни, пояс халата волочился за ней всю дорогу, пока не застрял в дверной щели. Она повторно открыла дверь и выдернула его с силой. Затем хлопнула дверью так, что нас собакой, которая меня уже практически вспомнила, передернуло.

Эмиль же и ухом не повел. Он стоял напротив меня в одних трусах и пил сок прямо из пакета, почесывая живот.

Вы когда-нибудь знали, как это — не знать, как жить дальше? Я вернулась в чужую Россию, где уже нет близких — это вам не проболеть полчетверти в десятом классе, это сложнее. Или у меня ранние приступы осеннего одиночества в мае месяце. Нет, близкие люди остались, их тела ходят и передвигаются, но у них три года общих воспоминаний, стремлений и свершений, а у меня одиночества? Единственный человек, который готов был отдать для моего будущего все, умер? Куда мне идти, к кому? Не хотеть жить, и я не собиралась этого делать. Единственное, что отвлекало от мысли о самоубийстве, — приступ голода. Я окрестила сегодня днем булимии и съела разом сковородку жареной картошки, не разогревая. Сейчас я наемся, прокакаюсь как следует — чтобы у трупа не было вздутого живота, и обязательно сведу счеты с жизнью как казусом бытия. Хотя нет — еще кое-что отвлекало — новость об очередной части «Пиратов Карибского моря», умереть, не зная, что случилось с Джеком Воробьем, я не могла. Из практически патриотического долга. А еще и Борн…

Ну что за день — одни неприятности. Чес-слово.

Я решила, что высплюсь, отдохну и обязательно закончу со своим существованием.

Интересно, а если бы мы с Максом встретились иначе, у нас могло бы что-то получиться?

Нет, конечно нет — размечталась.

Я посмотрела на потолок и, наконец, обнаружила там пару не расщелин еще, но тонких-претонких трещин, ветвистых и прямолинейных и настойчивых одновременно.

Отныне будет, что изучать. Я передвинула кровать, чтобы обзор был наилучшим.

Такие нынче нервы.

Облако № 3

Ремикс нравов: любовь и доллары

Кто знает курс серебреников? Сколько дают за тридцать?[4]

© МММ

Мама продолжала слушать ремикс на Алену Свиридову.

Уснуть и встать в солнечном мареве — равносильные по сложности задачи.

Мне предстояли обе.

Хотя что я все о себе да о себе?

Пора рассказать вам о единственном близком мне человеке — Друге из Бронкса. История наша с ним идет не из глубокого детства (так что ни слова о Фрейде), но знакомы мы достаточно давно.

Странно, кто бы мог подумать, что в 1985 г. с разницей в пару месяцев из двух ничем не похожих, кроме вывесок, зданий вынесут двух ничем не сравнимых, кроме будущего, младенцев? Меня и Друга из Бронкса.

Говорят, мой отец, в день, когда я вылупилась, заплакал. Потом он, естественно, все отрицал — но все равно приятно.

А что касательно Друга из Бронкса, то встретились мы только спустя шестнадцать лет — познакомились в Лондоне, а впоследствии выяснилось, что живем в соседних домах. Так я стала пацаном в юбке, а он подружкой в спущенных штанах. Мы сидели и курили купленные напополам сигареты на всех паутинках и качелях от Пречистенской набережной до Арбата и обсуждали все, включая планы на жизнь. Потом я уехала…

А Сашка начал свою взрослую жизнь (в семнадцать-то лет) с мечты заработать свой первый миллион, не догадываясь, что только настоящие глупцы его зарабатывают.

Друг из Бронкса учился в музыкальном училище, пел (и пил, кстати, тоже), трудился как шмель день и ночь, но его голос всегда был одним из… Помните, на Олимпиаде или другом спортивном симпозиуме играла песня Era — Ameno? Так вот, эту песню записывали в 1999 г. на одной из студий в Таллине. В одном из хоров, звучащих в треке, пел Сашка. Мечтающий быть соло.

Соло — это всегда одиночество. Пришло запоздалое понимание, о котором он мне написал в одном из ночных sms, отправленных в пустоту Лондона, что одного голоса мало. Нужен еще и папа.

Папа был, но вкладываться не хотел, потому что в последнюю очередь желал сыну будущего популярного исполнителя. Внешность у Саши была своя, особенная. Но не для сцены — не было в нем той банальной смазливости, которую с таким смаком и удовольствием хавала российская публика. Сашка пел со смаком, но такая публика пока была не по зубам. Сам же Друг из Бронкса откровенно выражался, что «еблом не вышел» — однако многих девушек, влажных от одного его появления, такая характеристика не пугала.

Друг из Бронкса выбрал одну. Еще до начала своей стремительной ошибки карьеры. Его выбором, сознательным, я надеюсь, стала скромная серая мышка, живущая в одном из подмосковных городков. В момент моего отъезда жителям этого городка еще не присваивали московские номера, а теперь аккредитовали странным словом «агломерация».

Я пропустила всю эту историю, мой лучший друг изменился на все градусы и стороны света. Мы валялись дома на диванах вечерами и пили чай — он рассказывал и рассказывал. Мои события по сравнению с его — что концерт симфонической музыки рядом с программой «Окна».

Друг из Бронкса присылал мне ее фотографии, но я даже не открывала их. Не могу сказать, что я ревновала, скорее так — если бы она мне не понравилась, то я бы не стала на это намекать, а высказала бы все напрямую, но все знают, как вредно ругаться на больших расстояниях.

— А как все началось? Ты же считал, что спать больше трех ночей можно только с Евой Герциговой? — спросила я его, доедая пятую по счету банку меда с курагой.

— Обещаешь, что не расскажешь маме, и она не вставит это в свой очередной роман?

— Даю честное пионерское.

— Еще Советским Союзом поклянись!

— Да легко!

— Да история банальна до отвращения. Еще года три назад мы с Ваней, я тебе тоже, кажется, про него писал, банально поспорили, у кого меньше прогулов выйдет. Он все подкатывал к Женьке, а она такая страшненькая была, неухоженная — прямо жуть. — Друг из Бронкса пожался в морозных судорогах собственных описаний. — Ну и я с понтом решил научить его, как делают профи. Ты же меня помнишь, каким я дураком был. Мне поначалу было так стыдно ее куда-то выводить, бррр… все это косые взгляды. Ну, дурак был, сказал уже.

— Кто сказал, что был?

Сашка кинул в меня пачкой с салфетками.

И начал снова поведывать мне свою историю.

В личном плане Друга из Бронкса погубила борзость и половой орган, который он клал на общественное мнение в начале своего романа. И когда лед не просто тронулся, а Женька в него влюбилась, Сашка решил, что становиться законченной сволочью в восемнадцать лет безбожно. И нужно аккуратно всплыть из этой ситуации. Всплыть пытается до сих пор — вдалеке уже показалось брюхо холостой жизни.

Его безумно тронуло (читайте, ему польстило), что стоило ему лишь кинуть взгляд в Женину сторону — как она уже сдалась. Поломалась для виду, покорчила целку — и легла смертью слабых. И не будь она столь серой и столь неприметной, Сашка бы обязательно ее сломал. Но именно эта ее боязливость и неумение идти наперекор зацепили его. Он увидел в ней нечто настоящее, не обезображенное мей-капом и далекое от глянца. Живое.

Много лет назад они поехали после института в центр и засели в «Кофе-хаусе» на Мясницкой, где сейчас только потрескавшийся кафель да обшарпанные стены и куда теперь захаживают лишь местные бедняки, раньше раздававшие флаеры «Две чашки по цене одной» на улице. Так они и пьют те самые чашки разбавленного капучино.

Сашка заходил в подобные места тогда (хотя тогда для студента это вовсе не было постыдным), когда они попадались ему на пути — как в тот раз. Они сели в углу — так, чтобы ничто, кроме сентябрьского вечера, не смогло им помешать. Женька приобрела, войдя в кофейню, сумрачно-серьезный вид.

— Что ты будешь? — спросил Сашка, не переводя взгляда с меню на нее.

— Ничего. — Она испуганно отбарабанила почти заученный ответ.

Видимо, у нее просто не было денег.

— Может, сок? — настаивал Друг из Бронкса.

— Нет. — Она обиженно мотала головой.

Он все равно сделал заказ, с тех пор персиковый сок стал ее любимым.

Женя, казалось, была целиком и полностью в него влюблена, а он поначалу испытывал лишь чувство жалости и стыда, не мог он перебороть это гнетущее чувство и вывести ее в люди. Это потрепанное и молчаливое блеклое создание.

Но Женька уже целиком и полностью зависела от него, и Сашка, понимая это, принимал пол-литра чувства вины. Внутрижизненно.

Спустя пару месяцев общения он привез ей целый пакет одежды, чтобы не краснеть. Любая девушка страшно обиделась бы, развернулась и ушла, а Женя покорно приняла. Повесила в шкаф, но бирки срезала, только когда появился повод все это надеть и выйти в люди.

Никогда не понимала я этого выражения — «выйти в люди», а до этого я что «животное» и в хлеву обитаю, что ли?

Женька аккуратно сложила срезанные бирки в ящик комода и строго-настрого запретила кому-либо все это выбрасывать. Дочь дальнобойщика и буфетчицы в «Олимпийском» сегодня обретет новую славу — славу девушки богатого парня. «Все люди как люди — а я королева», — подумала она тогда. И это чувство стало главным мотиватором ее жизни — один пакет, и глаза наливаются кровью. Чьей?

Странный английский снобизм — судить раньше времени. Если дочь дальнобойщика — то обязательно разводит на деньги, а если дитя искусства — то непременно шлюха?

Жизнь покажет, нарисует и поставит вместо прочерков нужные имена.

Как бы мне хотелось телепортировать Сашке в прошлое одно короткое sms: «Не корми волков с рук».

Пока я поедала вкусности из магазина «Fortnum amp;Mason», параллельно молясь на «Дживса и Вустера», Сашка работал над своей жизнью, не покладая рук. Ему было уже восемнадцать, он часто бывал в те времена в модных клубах, вроде «Суфле», «Diamond Hall» (хотя я бы переименовала в Прихожую фальшивых стразов, а не бриллиантов), «Apriori» и «Министерство». А ну все быстро вспомнили и ударились в ностальгию.

Ведь только люди моего поколения, прочитав сейчас эти слова, искренне улыбнутся тому разбодяженному сексу на пляже, вспоминая утреннюю ловлю такси на выходе, и зарождение r`n`b-тусовки.[5] Сейчас это привычно и обыденно. Бутовские задаваки с палеными сумками «Виттон», живущие по принципу r`n`b — это rich amp;beautiful, и только мы ловили ритм и блюз происходящего. Музыка превратилась во вранье и макияж.

Одним четвергом в «Суфле» Сашка глядел в оба и искал что-то интересное, а главное, новое в посетителях. Среди них он был чужой. Каждый раз, выходя из клуба, за исключением состояний уж очень сильного алкогольного опьянения, он пытался придумать, как бы заработать свой первый миллион. А при белой горячке искренне верил, что уже его заработал. Знаете, как говорят психоаналитики: «Хотите, чтобы ваше желание сбылось — думайте, что оно уже свершилось».

В голову Друга из Бронкса все время лезли махинации с недвижимостью. Но этим занимались все кому не лень. Ему было не лень, но годков маловато. «Так в чем же секрет успеха?» — задавался он вопросом. «А вдруг в молодости?» — отвечала ему теплящаяся чуть выше живота надежда.

Сашке было почти девятнадцать, и ему во что бы то ни стало необходимо попасть туда, где крутятся те самые миллионы. Для начала — в молодежную тусовку, которая жила в двух ипостасях — злачных заведениях и Интернете.

Как-то Друг из Бронкса ехал с очередного слета детей богатеньких буратино домой. На светофоре таксист посмотрел на растяжку «mail.ru» и начал свою почти отческую благодетельность:

— Знаешь, пацан, вот пройдет время и ты попомнишь меня добрым словом. Рви когти и дуй в Интернет. Это не всемирная помойка, а настоящий клондайк — будь у меня деньги, я бы обязательно вложил, но увы… — Сашка сделал вид, что взял совет на заметку, как вдруг действительно взял сказанное на заметку, но виду не подал. — Эх… Глупый ты еще, — махнул старик и выжал сцепление.

Сашка расплатился и ушел. Забыл.

Зашел в прокуренный подъезд старого сталинского дома, молча проехал в лифте все семь этажей, включил компьютер. Тот завизжал, нарушая тишину предутреннего покоя.

Женька спала сном младенца в другом конце города, а точнее, за пределом Московской кольцевой автодороги, не догадываясь, что именно в ту ночь она, само того не зная, встала на новую тропу — Москву.

Сашка залез на www.nightpeople.ru и стал искать свою физиономию на фотохрониках. Не нашел. Расстроился.

Особо модные в то время r`n`b-тусовки освещались очень бегло и примитивно, а куда больше внимания уделялось «более взрослым» вечеринкам. В тот же час размышлений Сашка задался вполне серьезным вопросом: а какие интернет-ресурсы вообще могут развернуто освещать те или иные мероприятия — за исключением достаточно похабных www.rnb.ru и www.rnbstyle.ru, рекламы ни на одной из страничек Саша не увидел, а если и были, то дешевые, слепленные на скорую руку баннеры, все на уровне студенческой самодеятельности. Достаточно фигового пошива.

Друг из Бронкса вышел на балкон закурить свой ночной бутерброд. Он всегда ел на ночь — потому и не толстел. Never ever. Обычно после такой сигареты, фильтр которой имел привкус чая и брауншвейгской колбасы, именно после этого действия он клал (иногда даже не чистя зубы, потому что сильно уставал) голову на подушку и моментально погружался в сон.

Однако в это утро он не уснул ни на секунду. Его заботил только один факт, почему до него еще никто не додумался сделать такое? Начать на жизни зарабатывать деньги? Не ходить на работу — а окружить свою жизнь работой?

Ну чем не рай?

А про бесплатный сыр в мышеловке помните?

К слову, сейчас Друг из Бронкса стал валютным миллионером, открыв крупнейший на территории СНГ r`n`b-портал, и на входе в его постель стоит злобный фейсконтроль. Ходят даже слухи, что у девушек, посягающих на Сашку — а таких, поверьте, не мало, — начинаются проблемы с придатками. Что Женька сходила к бабке, и та поставила на Друга из Бронкса тройную защиту. Потому что многие ей завидовали и говорили разное-безобразное.

О том, как это случилось, я расскажу чуть позже.

За Сашкиными рассказами о случившемся минуло несколько недель. Они тянулись со скоростью улиток или устриц. Кто из этих живых двигается медленнее, я никак не могу запомнить. С матерью отношения стали сухими, но стабильными. Я все также продолжала поиски работы, пока, наконец, не сдалась и не начала помогать маме с графиком и распорядком, иногда отшучиваясь, что крепостное крестьянство отменили еще в 1861 г.

Утро начиналось с привычных фраз: «Я не просила тебя себя рожать», «Знала бы, что такое получится, ни за что не стала бы».

Эмиль по утрам улыбался мне шире и лучезарнее, чем маме. По вечерам менял приоритеты.

Я все еще жила свой очередной год без любви. Иногда подумывала стать лесбиянкой или катилась к фригидности.

Мои чувства изжили себя, когда не прошел перевод и я не успела прилететь на похороны собственного отца.

Ему было всего шестьдесят лет.

Когда они с мамой познакомились, у него уже было трое или четверо детей, а она была его ассистенткой, носила кофе и слушалась во всем. Тогда театральные режиссеры были в почете, позднее в бедности, по большей части. Мой отец покинул театральный помост и занялся ужасной вещью — торговлей. Он всегда говорил, что данный вид деятельности до добра его не доведет. И не довел.

Магазины театральных костюмов приносили деньги. И больше ничего.

Я жила все тот же день без любви.

Сегодня любовнику моей матери исполняется тридцать лет, насчет того, что Эмиль старше меня всего на семь лет, я погорячилась в аэропорту, но он все так же с легкостью мог быть моим старшим братом. Он даже моложе Макса.

Макс втихаря признался, что и имя, и отчество, и даже фамилия начинаются с буквы «м», и я с чистой совестью обозвала его МММ`ом,[6] без оглядки на Мавроди.

Мысли о нем посещали меня со спонтанной регулярностью, кажется, я в действительности подписалась на спам-рассылку мыслей о человеке, которого я никогда не встречу, как в саундтреке к «Юноне и Авось».

Эмиль отмечал свое приближение к старости в небольшом трехэтажном ресторане на Сретенке. Один из залов был полностью закрыт под банкет.

Съехались красивые, но взрослые люди. Друзья, большей частью моей матери. На красивых и недетских машинах. С большими силиконовыми губами, тюнингованными лицами и задницами со штампом «липосакция произведена успешно», в зале ощущался мерзкий аромат «Летуаля» и «Арбат Престижа».

Несмотря на то что скоро мне стукнет двадцать один год, мне запрещалось употреблять алкоголь крепче вина на подобного рода мероприятиях и тем более курить.

Так я и бегала на этаж ниже. Садилась за барную стойку, пила лонг-айлэнд айс-ти, курила мамины сигареты и смотрела на счастливых людей.

Все люди, находящиеся за пределом моего круга общения, казались мне предельно счастливыми.

Я расплатилась с барменом.

Как вдруг увидела Макса. Он сидел за низким столиком в Каминном зале, уютно расположившись на глубоком белом диване. Счастливый человек.

У меня начался внезапный приступ тахикардии — я верю, что даже влюбленность и очарование могут нести неизлечимые болезни, которыми приходится болеть хотя бы в течение часа.

Мне казалось, что сердце уже разбилось о ребра и сейчас просочится сквозь поры и вытечет на пол, испачкав платье.

Рядом с Максом сидела хрупкая девушка чуть старше меня. Ей было около двадцати пяти. Она была простой внешности, не могу сказать, что красивая — скорее ухоженная. Тонкие губы, узкое лицо, аккуратный, чуть задранный кверху нос. И полное отсутствие груди. Она сидела в белом сарафане и периодически сливалась с диваном, мне приходилось заново фокусировать взгляд, чтобы ее заметить.

Какие у нее тонкие руки!

Еще более худощавые ноги.

Хотелось ледяного шампанского. Героини мамы всегда его пьют. На радостях. Я лично подумала, что бегать по ресторану в поисках корвалола достаточно глупо и можно просто загнаться алкоголем.

— Можно мне бокал самого дорогого шампанского, — попросила я шепотом у официанта.

— Девушка, самое дорогое шампанское у нас продается только в виде бутылки.

Мне стало обидно. Вот так оно всегда — соберешься пустить пыль в глаза. А реквизиторы всегда забудут про эту самую пыль, на бутылку у меня нет денег, можно было бы, конечно, прописать эту бутылку в счет банкета, но это так муторно.

Остается довольствоваться грязью, вроде «Кир-Рояля».

Я сделала пару глотков, достала из сумки кошелек. Двадцати рублей двумя бумажками не было. Надо нанимать реквизитора. Я взяла самую ровную и самую гладкую сторублевую купюру.

— У вас ручка есть? — спросила я у бармена. — А еще лучше фломастер.

— Есть только ручка!

— Давайте!

Я написала свой номер на купюре и внизу подписала «Нравятся мои визитки?».

Пошла к столу. Ноги чуть тряслись на каблуках. И это у меня??? Я живу жизнь без любви, у меня такого не бывает. Я же бесчувственная. Точно вам говорю.

Длинное шелковое платье прилипало к ногам, волосы путались и падали на губы, пока шла, пыталась выплюнуть несколько прядей, но они все так же прилипали к блеску. Одним словом, кинематографичной сцены так и не вышло.

Макс сидел ко мне спиной.

Девушка, видя, с каким упорством я направляюсь в их сторону, пыталась знаками показать Максу, что не самым плохим решением было бы обернуться.

Я резким движением положила деньги на стол. Если бы чуть промедлила, то моя нервозность быстро обнажилась бы.

— Вот, возвращаю свой долг. С процентами.

Девушка безумными глазами смотрела в сторону Макса, не понимая, почему незнакомая девица возвращает ему такой смешной долг, и что самое смешное, не зная, при каких обстоятельствах он был дан.

— Кстати, это Ника, — пытался представить нас Макс. — А это Света.

— Если честно, то Маша.

Лицо Макса насупилось.

Ника потеребила его по плечу. Она смеялась во весь голос.

— И не стыдно тебе путать имена! Машенька, простите, он у меня, правда, не всегда тактичный! А ну, извинись перед девушкой!

Он у НЕЕ. Все понятно. Отчаливаю.

— Учитывая обстоятельства знакомства, нет ничего страшного, — решила я хоть как-то сгладить ситуацию. Кривовато вышло.

Ника улыбнулась, но имела достаточную силу самообладания, чтобы не лезть с вопросами, что да как.

Поиски меня увенчались успехом, и я была обнаружена таким субъектом семьи, как Эмиль.

Он был лицом известным. Не то чтобы многие его знали, но узнавали. Он был режиссером-тусовщиком, который снял всего одну картину и с тех пор все время был «в запуске», одним словом, ждал у моря погоды под крылом у моей матери.

— Это твой возлюбленный? — не сдержала удивления Ника.

— Можно я буду звать тебя папой? — Я обернулась на Эмиля, который сначала покраснел, потом позеленел и сменял эти действия беспромедлительно, из-за чего напоминал клубничину.

— Тебя мама просила подняться, — сказал Эмиль, приходящий в себя.

— Это гражданский муж моей мамы!

— Вы же почти ровесники, — не выдержал Макс.

Ника оборвала его и начала отчитывать. Потом извиняться.

Ситуация достигла критической стадии неловкости.

Эмиль улыбнулся, представился повторно, пожал руку Максу, тот даже привстал с дивана и попросил меня немедленно подняться.

Ника улыбалась мне и Эмилю, держа Макса за руку, то поглаживала, то почесывала ладонь, в общем, делая все то, что я так сильно ненавижу. Терпеть не могу. Точнее, терпеть ненавижу.

— Я думаю, мне надо идти! Сохрани купюру, вдруг мне снова понадобятся деньги на метро! — Мама бы сказала, что я поступаю некрасиво, но, уверена, что, если бы она слышала мои сердечные ритмы еще пять минут назад, взяла бы свои слова обратно.

— Может, спустишься еще?

— Может, и спущусь, — ответила я и ушла.

Церемония тостов, подарков и прочей ерунды тянулась вечно. Мне казалось, что я целиком и полностью застряла в этом ненавистном празднестве.

Я пыталась выбраться под любыми предлогами.

В результате я не выдержала и написала родной матери sms: «Если ты сейчас не выйдешь со мной в туалет, я устрою публичный стриптиз и буду кидаться бокалами». Для правдоподобия пришлось уронить пару ножей.

Прямо посреди тоста мама попросила ее простить и потащила меня в туалет.

— Ну что такое? Что так срочно могло тебе понадобиться? Не «тампакс» же!

— Не «тампакс», — начала я отвечать, захлебываясь в собственной истории. — Помнишь, я тогда решила, что стану проституткой, и села в машину…

— В какую машину ты села? — Мама схватилась за сердце. — Я думала, что ты меня надула и спокойно поехала пить виски к Саше.

— Я просто не хотела, чтобы ты нервничала. Так вот, слушай. Он сидит там, внизу, и я в него влюблена.

Мама кричала, что сейчас упадет в обморок. Попросила тиснуть ее бокал со стола и принести прямо в туалет.

Официанты, как, впрочем, и Эмиль, на пару с гостями достаточно странно на меня посмотрели, когда я взяла два бокала и бутылку и со всем этим добром направилась в уборную.

— Ладно, дай я пойду на него посмотрю! Где он сидит?

— В каминном зале, на крайнем диване, с ним девушка — тощая, в белом сарафане.

Мама оставила меня наедине с шампанским. Я позвонила Другу из Бронкса поделиться случившимся.

Он начал кричать на меня, испугавшись, что я могла продаться кому-то знакомому и теперь ему будет неловко появляться со мной в обществе, а потом сказал, что перезвонит, потому что продает часть бизнеса армянам и уезжает жить на Таити.

Я подумала, что все это шутка, и повесила трубку.

Армянам?

Привет 90-е???

Тут влетела мама, волосы которой стояли дыбом, я в секунду обозначила ее схожесть с Самантой из «Секса в большом городе».

— Ты сдурела?

— В смысле?

— Ты знаешь, кто это?

Мама сказал мне его имя, которое для меня ничего не значило.

— Ну мам? Ну кто это?

— Мой первый издатель.

Вот и ходи после этого с душой нараспашку — все время задувает ненужных персонажей.

После десятиминутного молчания я все-таки смогла выдавить из себя словечко:

— Мама, скажи, что ты с ним не спала!

— Я с ним не спала.

— Поклянись.

— Клясться не буду.

— Но ты же сказала, что ты с ним не спала!

— Ты же меня попросила.

— О, господи! — Я начала пить шампанское прямо из бутылки, оно тихими пузырьками и моими воплями вылезало через нос.

— Ты же в него не веришь.

— После такого???

— Да, Москва — безумно тесный город. Прав был отец, что отправил тебя в Лондон.

— А то!

Облако № 4

Наука лжи. Канд. минимум

Если друг оказался вдруг

И не друг, и не враг, а так…

© В. Высоцкий

Знаете, некоторые уверены, что если день плохо начался, то это обязательно значит, что вечер принесет много радости, — можете отправить этих людей к черту. Я вам скажу, что если после первого бокала шампанского вас начинают с заразительной систематичностью преследовать неудачи, то мой вам добрый совет — езжайте домой и не повторяйте моих ошибок.

Я сидела в туалете ресторана и смеялась в тон маме, так и не добившись от нее ответа на вопрос о совместном ночепрепровождении.

Тут резко освободился Друг из Бронкса с просьбой разделить с ним один-другой бокал чего оставить покрепче, чем шампанское.

С чистой совестью я попросила у мамы денег на такси, которые она дала мне в счет зарплаты, и побрела на встречу с Сашкой.

Он сидел злой и нервный в небольшом баре на Якиманке.

— Ты откуда такая нарядная? — спросил меня он.

— У Эмиля день рождения был!

— А-а-а! Ну передавай мои поздравления! Маш, посмотри на меня, я молодой пиздатый парень, за что мне столько?

— Что случилось, Саш?

— Да ничего. Мне сегодня принесли видеозапись, как Женька целуется-обнимается с люберецкими бандитами. И что я должен делать? Она мне клялась, что я у нее был первым мужиком и единственным. Понимаешь?

— Сашкин, но ты же ей тоже изменял. Сам мне об этом писал.

— Да, но я при этом не клялся в вечной любви и не орал на все встречные и поперечные, что отдаюсь «тебе одному». Я же тебе всего не рассказал…

Ну вот, а вы говорите, что мы избалованные жизнью…

Знаете, что скрывалось за Сашкиной карьерой?

Когда он придумал саму идею интернет-ресурса, он сразу, без единой чашки кофе и не спав предварительно, засел за бизнес-план своего интернет-ресурса. Хотя это был больше, чем ресурс, — ему казалось, что впоследствии под этот бренд можно подписать полмира.

Знаете, сколько таких бизнес-планов пишется ежедневно?

Миллион.

А потом, распечатанные, они отправляются в мусорные баки, файловые в корзину и стираются навсегда. Из памяти, из жизни и с жесткого диска воспоминаний. Так опустошаются надежды.

Так рушатся мечты.

Но это был не Сашкин случай. Он был из того рода персонажей, которые напрочь отказываются обламываться. Нет у них этого резус-фактора в крови.

Друг из Бронкса подключил в разработке бизнес-плана одного финансиста из компании отца. Тут вы должны сказать, что с таким папой немудрено многого добиться, но именно в этот момент я должна вас остудить — выдохните пар, ваше мнение ошибочно. Отец редко потакал забавам сыновей — давал что нужно, некоторый минимум.

Сашка самостоятельно разложил по полочкам всю структуру сайта и возможность продвижения, он был слепо влюблен в ночь и Москву. И именно эта слепая и почти щенячья верность сопутствовала мужскому и зрелому не по годам напору. Он не верил — он не сомневался.

Я же всегда мечтала сменить московский потолок на кусочек неба.

Спустя время Сашка написал прекрасную концепцию интернет-издания с неограниченными возможностями развития.

Отправил на конкурс. Не выиграл, но жизнь его свела с двумя нужными ему на тот момент людьми — Ярославом и Владом, профессиональными хэд-хантерами.

Они встретились в маленьком кафе в здании ЦДХ, почему там, для всех загадка. Ярослав чуть не упал со стула, когда увидел 19-летнего мальчишку, в широченных штанах и кедах «Адидас», белых олдскульных.[7] Последнее он согласно носит до сих пор и ни минуты не комплексует по этому поводу.

Перед этой встречей он позвонил мне в пять утра по лондонскому времени и торжественно поклялся никогда не давать себя (ну и меня за компанию) в обиду, не покупать любовь и носить кеды «Адидас» до конца дней.

Знал ли Друг из Бронкса в тот день, что станет лишь пешкой в чужой игре?

Влад с партнером готовы были инвестировать шестьдесят процентов и сделать его генеральным директором. Если он найдет оставшиеся.

В девятнадцать лет генеральным директором компании? Представляете?

Тогда он представлял себе все, что угодно, — но не поездки на рынок «Лужники» за чеками для обналички, что постоянно придется ввязываться в сомнительные авантюры, продавать подаренные отцом часы, чтобы в трудный период расплачиваться с работниками. И никогда не рассказывать Жене об этих проблемах.

В день той встречи она купила первый в своей жизни номер журнала «Vogue» — заложила листком-самоклейкой страницу с понравившейся девушкой. И забыла про клятву, что никогда не будет красить волосы.

Она мечтала, что когда-нибудь Саша приведет ее в бутик, не на вещевой рынок, куда ее в детстве возила мать, и не в обычный магазин, а в бутик и купит платье от Oscar de la Renta. И тут она поняла, что нет пределов совершенству. И чуть не расплакалась от этой мечты. Ведь все люди как люди, а она обязательно станет Королевой.

А что потом — так это не важно. В ту секунду они были оба на Небе № 7 от рухнувшего им на плечи счастья. Или его иллюзии…

Спустя полгода она появилась на открытии ресурса в колье и браслете «Tiffany amp;Co», комплект которых стоит сто с небольшим тысяч рублей, сказав Саше, что вся родня скинулась ей на подарок, деревенская родня, не знающая, что такое ресторан, скинулась на колье Tiffany amp;Co??? Но Сашка верил, и никто не был в силах его разубедить.

Об этом мне только что поведал Сашка за очередной порцией односолодового виски.

— Машкин, мы можем заехать к Ярославу минут на сорок?

— Зачем?

— Мне нужно ему антибиотики вколоть, просто самому можно только под коленку, а это больно неимоверно.

— Хорошо. А что с ним?

— Да так, простуда, а таблетки ему нельзя пить.

Спросите, в чем залог идеальных отношений — в идеальной лжи. Думаете, я не знала, что Саша приезжал делать Ярославу уколы от венерических заболеваний, полученных от проституток? А Сашка был добрым — он не умел отказывать людям, которых уважал, в помощи — вколоть антибиотики, выбрать джинсы, подогнать девок… и так по нарастающей.

Такое приложение к игре во взрослую жизнь.

Мы поехали в сторону Сокольнического вала, где делал вторую по счету квартиру Ярослав, но продолжал жить с мамой.

— Саш, я понимаю, что не следует такое спрашивать, но почему твой отец дал деньги на ресурс?

— Потому же, почему твой отправил тебя в Лондон. Я до сих пор помню тот день. Я приехал с переговоров с Ярославом глубоко за полночь, уверенный, что он ни при каких условиях не даст мне сто сорок тысяч долларов. Это большие деньги. У меня рос младший брат, Мишка, кстати, ты в курсе, что Мишка гей?

— Как так? У него же девушка была? Помнишь, такая хорошенькая, с яркими глазами необычного кошачьего цвета, ты ее еще все увести хотел.

— Помню. Ну так как-то сложилось. Так вот… Тогда у Мишки был самый возраст сложный — он определялся, куда идти учиться, и, сама понимаешь, пример моих махинаций в семье был недопустим. Я был уверен, что отец этого не позволит.

У меня из головы все не вылетала мысль, что Мишка гей. Прошло три года. А если бы я прожила в Лондоне чуть больше — к чему бы я вернулась?

— Саш, скажи мне только одно? Как думаешь, что было бы…

Он не дал мне закончить начатое:

— Нас никто не заставлял. Мы сами выбрали.

— Так расскажи мне, почему отец дал тебе эти деньги?

— До сих пор вся эта картина перед глазами. Отец сидит на диване, видит, как я вхожу, тяжелой походкой двигается на кухню. И потом, оборачиваясь, спрашивает, буду ли я чай, и сообщает, что Вона загрызли. Одним предложением выдает мне все. Без расстановки ударений и пауз — такой монолитной фразой.

Я расплакалась.

— Ты чего? — спросил он у меня.

— Ничего. Почему ты не говорил мне, что Вона загрызли?

— Ты не плакала из-за смерти отца и теперь будешь рыдать из-за собаки? Смирись! Научись смиряться с событиями, когда ничего не можешь объяснить.

Я обняла Друга из Бронкса и еще очень долго рыдала у него на плече. По всем поводам. Не могу сказать, что я была преисполнена чувства жалости к нам обоим, — просто выливалось накопившееся. Боль за три года выходила по капле, шло очищение организма.

— Почему ты мне не рассказал обо всем? Я бы прилетела или хотя бы с тобой поговорила.

— Зато ты спокойно прожила три года. Знаешь, что меня тогда удивило в отце, — то, с какой выдержкой он все это перенес. Ты знаешь, как он любил Вона — на охоту только с ним. Любимая лайка. Пока никто не видел, он рассказывал Вону истории своей молодости, и ему казалось, что тот его слушал, тихо посапывая на заднем сиденье «мерина». Для него не было жалко обивки салона. Даже если бы он в кожу разодрал бежевую кожу сидений — ему бы простили. Как прощают сыновьям глупость, как женам прощают измены.

— Ты так красиво говоришь, что мне не по себе. Почему боль всегда на словах такая красивая?

— Боль и на бумаге красивая. Мне почему-то кажется, что в боли больше кайфа, чем в радости.

— Мы с тобой извращенцы.

Мне не нужно было спрашивать, какой именно разговор был у них с отцом, потому что я знала, что в такие моменты ты отдаешь все самым близким. И отец дал Сашке самое главное — веру.

— А теперь мы нацепляем улыбки и забываем все, что обсуждали.

Машина подъехала к дому, и мы пошли в сторону подъезда. Светила ярко-желтая полная луна, даже рыжая. Похожая на тыкву. Может, можно отметить Хэллоуин в начале июня?

Я вытерла потекшую тушь и намазала губы блеском. Теперь я не просто зареванная пьяная дура, я накрашенная зареванная пьяная дура. Разницу чувствуете?

— Почему нам всегда приходится врать? — поинтересовалась я у Сашки.

— Во-первых, не врать, а просто недоговаривать, а во-вторых, welcome home!

— Не знаю, как ты, а я буду стараться говорить людям правду!

— Посмотрим, насколько тебя хватит.

Мы вошли в небольшую квартиру, без мебели. Только что отремонтированную. Достаточно безвкусно. Ремонт был сделан без женской руки и к уюту не располагал.

— А вы верите в жизнь после смерти? — сказала я вместо приветствия Ярославу.

— Нет, я не буду с ней разговаривать, если она будет выкать у меня дома. — Он улыбался.

— Я Маша.

— Я бы удивился, если бы ты сказала: «Привет, я Глаша».

— Так ты веришь?

— Я не верю, я знаю.

Мне бы тоже хотелось верить, что есть то самое Небо № 7. Не обязательно рай с золотыми вратами и апостолами, достаточно родных лиц и походить по облакам, а не осколкам чужих судеб.

— А Сашка не верит. — Я посмотрела на Друга из Бронкса как на оппозиционера мнения.

— Я не говорил, что я не допускаю возможности существования чего-то иного, но, пока мне оттуда никто рукой не помашет, доказывать другим существование высшего разума не буду.

— Именно поэтому у тебя в графе религия написано «православие»? — решила я выстебать чье-то мнение.

Ну хочу я поверить в жизнь после смерти. Ну приведите мне уже все возможные доводы! Неужели не ясно?

— Маш, перестань, — у тебя в разделе вероисповедание вообще стоит светский гуманизм.

— Я не знаю, что это, но, согласись, подобные слова мне идут.

— Ребят, перестаньте ругаться по мелочам! — сказал Ярослав, доставая из шкафа бутылку красного вина.

— Мне показалось или он только что назвал Бога мелочью? — Сашка пытался перевести беседу в мирное русло. Это уже по моему рецепту дипломатии: посмейся над тем, что не можешь принять.

Если честно, я за три недели так и не запомнила свой номер, и поэтому до сих пор нервничала и переживала, не ошиблась ли я в паре цифр, написанных на сторублевой купюре. Посмотрел ли Макс на номер? Не оставил ли мой номер на чай в виде чаевых?

Одна моя знакомая, кстати, писательница и певица, говорит, что если сильно о ком-то думать, то он обязательно позвонит?!! Мне кажется эта версия ошибочной. Однако нет исключения из правил.

В сумке завибрировал телефон. И я почему-то всем нутром чувствовала, что это Макс.

— Алло!

— Маша?

— Да.

— А может, все-таки Света?

— Может, и Света.

— Как твои дела? Рассказывай! Кстати, первый раз вижу, чтобы за номер телефона еще и доплачивали сто рублей. Такой товар, да еще и с предоплатой!

— Ты долго будешь надо мной издеваться?

Он посмеивался. Так расслабленно и спокойно, что не хотелось ни вина, ни спать, ни думать о вегетососудистой дистонии.

— У тебя очень красивая девушка. — Мне показалось нужным добавить и это.

Макс снова начал смеяться.

— Ну что? Скажешь, что некрасивая? — не могла я выдержать второй по счету смех вместо ответа.

— Да нет, красивая-то красивая, только… Ладно, не важно.

— Почему не важно?

— Ну я сначала хотел сказать, а потом передумал. Не нужно. Стало быть, тебе девушка моя понравилась?

Я поперхнулась:

— Нет, я просто заметила, что она очень красивая.

— Ревнуешь?

Я снова поперхнулась.

Начала откашливаться.

Пыталась делать это как можно тише, чтобы Друг из Бронкса не пришел мне постучать по спине и не испортил такой разговор.

— В смысле? — Иной реакции я выдать не могла.

— Ну что я, не вижу, что ты ревнуешь?

— А какие у меня могут быть права на тебя?

— Дело же не в правах, а в отношении. Что ты там пьешь?

— Чай. Травяной.

— Врешь.

— Вру.

Сзади послышались шаги Друга из Бронкса.

— Ну и долго ты будешь трындеть по телефону?

— Парень твой? — поинтересовался Макс веселым голосом, наперед зная отрицательный ответ.

— Ревнуешь?

Он снова засмеялся.

— Ладно, перезвони мне, как будешь одна!

— А если ты будешь не один?

— Я уж как-нибудь разберусь. Уж если я справился с утилизацией волос с сиденья машины и из спальни дома, то уж с удалением твоих сообщений как-нибудь справлюсь.

— А вдруг я тебе не буду писать?

Он снова засмеялся.

Повесил трубку.

Без «пока» и «привет».

Ну не бред? Мог бы быть и поделикатнее.

Я вернулась на кухню с серьезным выражением лица.

Никак не могу решить, что сложнее — натянуть улыбку, когда хочется плакать, или скрыть свинячий восторг?

— Смотри-ка, ее больше не волнуют ментальные поля! — Ярослав видел в людях больше, чем хотели бы того люди. — И что такого хорошего случилось с нами? Давай делись!

— Да ничего ровным счетом. Правда!

Сашка понял, что я начала врать спустя полчаса после обещания этого не делать. Хотя я лично не могу согласиться с тем, что врала, скорее так — недоговаривала.

Мы ехали домой молча. Мне не хотелось рассказывать о произошедшем Другу из Бронкса — не потому что ревностно относились, а потому что считали все окружающее недостойным нашего внимания. Если бы наутро он решил бы жениться, то на фразе «И если кто-то из присутствующих знает причину, по которой этот брак не может быть совершен, то пусть говорит сейчас или вечно хранит молчание» — я бы вряд ли кусала себя за язык. Именно поэтому Сашка никогда не пригласит меня на свою свадьбу.

Когда я зашла в квартиру, мама все еще не спала. Эмиль сильно надрался и полночи блевал в ванной, а она ждала, пока все устаканиться и заливала себя валокордином.

— Где диск Алены Свиридовой? — спросила я с порога.

— Да ты пьяна?

— Нет. Я выпила немного, но пьяной себя не считаю.

Я с закрытыми глазами дотронулась кончика носа и прошлась взад-перед по кромке паркетной доски.

— Ладно, иди спать!

Я двинулась в сторону комнаты, как вдруг мама меня окрикнула, странным таким криком, больше напоминающим шепот:

— Иди сюда. Скажи мне, он знает, что ты моя дочь?

— Ты о ком? — Тут до меня разом дошло, и я внесла поправку. — Нет, с чего ему — он вообще думает, что я Света.

— Телефон ты ему не оставляла?

— Мам, почему ты так беспокоишься?

— Ладно, я скажу тебе правду. Он никакой не издатель. Мы с ним знакомы достаточно давно, еще при моей совместной жизни с отцом романа так и не получилось, легчайший флирт, но ты знаешь, для замужней женщины это оставляет безумные шрамы. Когда тебе под сорок, но ты еще хороша и тебе отказывает легкое как перышко внимание двадцатисемилетний юноша.

— Для тебя он юноша. Сколько ему сейчас?

— Тридцать три. Расскажи мне, какой он в сексе! Прошу тебя!

На мое счастье из душа вышел Эмиль.

И мама переключилась на него, пытаясь уговорить его принять энтеросгель, пока я по-тихому улизнула в свою комнату.

Забурилась под одеяло, задернула сначала шторы, потом нажала кнопку закрытия наружных жалюзи, поставила кондиционер на восемнадцать градусов. Мне все равно, что сейчас июнь — для меня самый настоящий сентябрь в мыслях.

Осталось мне влюбиться в Эмиля, и мы с мамой можем смело убирать Набокова с полок книжных магазинов.

* * *

Мне не спалось. Но впервые за долгое время я не думала о жизни и смерти и не придумывала себе страшные болезни, принимая аллергический прыщ за экзему.

Около восьми утра я не выдержала и встала. Побродила по квартире, взяла Фиму и пошла гулять. Мы долго искали клумбочку побольше, чтобы покакать, в результате остановились на зеленом коврике у входа в магазин — к такой траве привыкают собаки, живущие на Остоженке.

Я вернулась домой.

Долго думала, можно ли зайти утром в спальню к маме, когда у нее есть молодой супруг. Потом подумала, что ничем из раздела гениталий меня удивить не возможно, и приоткрыла дверь.

Эмиль спал один.

Где же мама?

Я прошла по коридору до кабинета.

На разложенном кожаном диване спала мама, укрывшись пледом. Солнце пробивалось в незашторенные окна.

— Мам, давай продадим квартиру и купим огромный дом. Нам с Фимой негде гулять.

— Милая, — сказала он, потирая глаза и открыв один из них ровно наполовину. — Ну кто же будет этим заниматься, это тебе не стеллаж новый купить. Давай поспим еще?

— Мам, расскажи мне про Макса, все, что ты знаешь! Иначе я не усну и превращусь в девочку из фильма «Звонок».

— А я злой мамой, которая кричит: «Я тебя породил, я тебя…» — Она забыла конец предложения и решила изобрести свой: — Хочешь, я тебя завтраком накормлю?

— Хочу!

— Тогда иди готовь, а я тебя буду кормить с ложечки.

— Почему, мне кажется, если я его увижу, то разочаруюсь? Может, все дело в стрессе и вегетососудистой дистонии?

— Да нет, все намного проще — ты просто дура. Это все объясняет.

Мама закурила тонкую вкусную сигарету, дала мне затянуться, я легла рядом с ней — обняла ее. Первый раз за пять лет.

— Почему ты не спишь с Эмилем?

— Не захотелось сегодня. Не умею засыпать рядом с одним мужчиной и думать о другом. Моральное блядство в этом доме недопустимо.

— А как же правила касательно мата?

— Ты помнишь, как отец матерился? — Мама засмеялась в голос. — Он только гостям говорил, что забывает мат, выходя из театра, а на самом деле — иногда такое говорил, что я едой кидалась. Один раз кинула в него куском цветной капусты. Было очень смешно. Ты помнишь?

— Забыть все пытаюсь.

— Зачем?

— Так ведь помнить — это так больно. Вот говорят, не плачь по тому, что ушло, а радуйся тому, что это было. Это слишком сложно для таких, как я!

— Почему ты считаешь себя особенной? Хотя что я спрашиваю, в Лондоне все считают себя особенными — вся жизнь там состоит в том, чтобы стать как можно более уникальным, в то время как здесь все метят под одну гребенку. Как же все надоело!

— Мам! А расскажи мне про Макса. Все, что ты знаешь.

— Да я толком ничего не знаю. Одно время мы часто виделись у Брушевских, почти каждые выходные я ездила пообщаться с Нонной — ты помнишь, я все время уезжала. Он тогда снимал дом по соседству. Сначала снял на лето — потом решил, что и зимой неплохо, решил, что как закончит ремонт во второй квартире, начнет строительство дома.

— Я была там.

— У Брушевских? Конечно была, но строит он не там.

— Да нет, я была у него в новом доме.

— В ту ночь, что ли?

Мама перевернулась на бок и посмотрела на меня достаточно сурово, задавая свой вопрос, на который у меня не было желания отвечать.

— Пошли зубы почистим. А лучше давай продадим эту квартиру и построим дом, — настаивала я на своем.

— Зубы почистим. О доме вопрос закрыт. Просто тебе понравился мужчина, вот тебе и захотелось быть на него похожей. Это пройдет. Через недельку. Пошли потренируемся.

В соседнем доме открылся спортклуб, где у нас (у них, постоянное это «у них», я с ними без году неделю и имею прав не больше, чем лабрадор Фима) семейная карта. Мы пришли вместе с мамой, где она раз сто повторила врачу о моем диагнозе на почве стресса из-за смерти отца. Да плевать мне на ваше странное слово «тахикардия».

Хотя признаюсь, в кардиозале меня всегда настораживают эти циферки — от 110 до 140… Пульс возрастал. Такое странное чувство, что внутри тебя нечто отбивает чечетку, и ты не совсем контролируешь ритм, однако йоги говорят, что всем, сердцем и прочими органами, реально управлять, мне на это очень хочется ответить как в том ужасном анекдоте «Дамочка, вы бы хоть за пиздой последили».

Мы с мамой встали на соседние беговые дорожки. Шли в одном ритме, поглядывая на плазменные панели с новостями.

— Что у вас с Максом было, рассказать не хочешь? — давила на свое мама. — Никогда не думала, что буду с дочерью обсуждать мужчин своего круга.

— Ничего. Просто секс. Утром он довез меня до метро, и я вернулась домой. А кто такая эта Ника его?

— Насколько я знаю, он ее очень сильно любит, относится к ней безумно трепетно. Расскажу тебе одну историю. Только никогда и никому — это что-то вроде сплетен. Нику он практически подобрал, она девушка из очень бедной семьи — он помог ей во всем, вырвал ее из того злачного круга. Она балерина. До сих пор танцует. Может, поэтому за эти почти восемь лет у них так и не появились дети.

Я сразу провела ассоциативную линию к Другу из Бронкса и его Женьке. Правду говорят — все мужики одинаковые. А бабы дуры!

— Она очень красивая, — высказала я маме свое впечатление от Ники.

— А мне не нравится — вобла какая-то, на рыбу похожа — видела такие рыжие в ресторанных аквариумах плавают, брррр. Мы лучше.

— Откуда ты все это знаешь пор него?

— От Нонны. Тот еще информатор. Но после того, как он съехал из того дома, о нем ничего не слышно. Так забавно было — когда Ника была на гастролях, он часто бывал с нами по выходным, шутил, был очарователен и безумно приятен. Я влюбилась в него того. Но стоило ей вернуться — он становился каким-то мрачным и нервным. Хотя отношения у них были хорошие.

Я и сама не заметила, как пульс перестал скакать — я стабильно остановилась на ста двадцати сердечных хуках в минуту.

— Я не боюсь вас, показания пульса на тренажере. Я же просто хочу танцевать. Одна. Потому что я счастлива! — закричала я на тренажер.

Мама настоятельно попросила меня больше не разговаривать при ней с неодушевленными предметами. Стыдно ей. Краснеет.

А все оттенки красного дамам в районе сорока не к лицу.

* * *

Температура была в норме — 36,6 за бортом. Никогда не могла понять, почему человеку так некомфортно быть одной температуры с воздухом?

Жара нахлынула внезапно, как сказала мама. А поскольку английские дожди в мой чемодан не уместились, то температура лишь росла с моим появлением.

Мы вернулись домой. Эмиль как раз пришел в себя и извинялся перед мамой.

Они покричали еще полчаса друг на друга.

Я сквозь сон слышала, как они ушли. Дверь щелкнула. Я снова погрузилась в мутное зарево мыслей.

Меня разбудил Друг из Бронкса, который сказал, что со мной хочет познакомиться Евгения.

Я открыла им дверь в пижаме, с размазанным по лицу выражением обиды на раннее пробуждение. Около десяти часов вечера.

Если честно, от той Жени — сморщенной и забитой в угол серой мышки, осталось только название. Передо мной стояла высокая блондинка с длинными прямыми волосами, достаточно худая — тех щек, которые я видела на фотографиях, обнаружено не было, одетая с иголочки — не могу сказать, что дорого или суперстильно, скорее взято самое неброское и не столь кричащее и скомпоновано между собой. Она была очень хорошенькая, не глянцевая фарфоровая красавица, а очень хорошенькая!

Пока Женя мыла руки, а я ставила чайник, Сашка на удивление цинично произнес:

— Посмотри, что я сделал! Как тебе произведение искусства?

— Ты считаешь, что девушку можно взять и слепить, и тебе не стыдно вот так об этом говорить? — моему возмущению не было предела.

— А почему нет, если это МОЯ женщина?

— Странное потребительское отношение к людям у тебя возникло.

Женька вышла из ванной, такая радужная и молчаливая. Она улыбалась. Вот объясните мне логику: сначала кричать, что не разрешает разговаривать со мной по телефону, а потом приходить ко мне в дом и улыбаться как ни в чем не бывало? Если честно, логика и вправду железная.

Держи друзей близко, а врагов еще ближе.

— Много одежды из Лондона привезла? — это было первое, что Женя произнесла за вечер. Ей казалось, что с девчонками с Остоженки можно говорить только о шмотках. Москва полнится ошибочных мнений, как видимо, и Зеленоград с претензией.

— Нет, больше впечатлений. У меня прошла мания тряпками лет в шестнадцать.

— Маш, перестань хамить, — осадил меня Друг из Бронкса.

Беседа явно направилась в ненужное русло.

Надеюсь, Саша не будет мне читать лекции про точки Бифуркации?

— Я не хамлю. Терпеть не могу двух вещей — мужских слез и женских разговоров о тряпках. Тряпки нужно носить, а не трепаться! — сказала я еще более грубым тоном.

— Ладно, какие у тебя еще неприятности за сегодня? — повопросничал Сашка, чтобы разбавить крепкий коктейль женского подтрунивания.

— Влюбилась в своего первого клиента.

Я поведала Саше и Жене свою историю. Оба смеялись и офигевали, впрочем как и я.

— Слушай, а классно было бы, если бы у вас все получилось. Такой роман можно было бы написать. Очень классно было бы, — Женя почти хлопала в ладошки.

— Для кого классно? — спросила я, глядя ей прямо в глаза.

А ведь сто раз говорила Другу из Бронкса, что женщин, страдающих вегетососудистой дистонией, нельзя трогать в первые три часа после утреннего (ну или в моем случае вечернего) пробуждения.

— Для всех? — переспросила я. — Для его девушки тоже?

Сашка слинял в туалет, понимая, что это принципиально женский спор, и вставив сейчас хоть слово, он подтвердит древнюю аксиому, что женщины дружат не с кем-то, а против кого-то. И этим «кем-то» становиться не спешил.

— Будет лучше для меня. Тогда вы будете меньше общаться и я стану спокойнее спать. Теперь ясно? — у нее откуда-то появился здравомыслящий тон в голосе.

— Саш, а я ее одобряю! — крикнула я ему в туалет, перебив физиологические процессы, судя по звукам, а Жене добавила: — Ты бываешь честной.

— Я и есть честная! — добавила Женя.

И снова соврала.

— Я же никогда не претендовала и не претендую на Сашу, почему такая агрессия?

— Агрессии нет. Я прекрасно понимаю мозгом, но не сердцем, что ты не претендуешь на него, но ты занимаешь то время, которое он должен отдавать мне.

Меня безумно покоробили слова «должен отдавать».

С каких пор мы экспроприируем людей? Превращаем их в собственность и требуем полного правообладания? Неужели в Москве такой невыносимый дефицит доверия?

Кстати, о доверии, как бы мне проверить, не светясь, какие отношения у Макса и Ники. Может, проследить?

Сашкин телефон звонил не переставая, ему нужно было вести очередные деньги за ротацию рекламного ролика. Срочно, чтобы успеть поставить в эфирную сетку по выгодному тарифу.

Когда только запускали его ресурс, отец заказал им пятнадцатисекундный рекламный ролик для телевизионной рекламы.

Сашка с отцом хоронили умершего пса. Был конец ноября, утренний запах дачи не внушал спокойствия, они стояли с лопатами, который час пытаясь победить промерзшую землю.

Копали долго, чтобы только вырыть эту скудную ямку для любимого пса. Все это время они молчали. Потом отец не выдержал, зашел в дом, принес бутылку водки, разлил на пару стопок и пил, чокаясь за будущее сына. Похоронив любимую собаку, он пересилил себя и не скорбел, а смотрел вперед.

Сашка держал себя, чтобы не расплакаться.

Теперь каждый раз, когда ему трудно, он вспоминает тот день, мысленно бьет себя по щекам и идет вперед.

— Я проверю твоих партнеров и дам тебе деньги, — вынес жизненный вердикт отец.

Тут же позвонил и заказал графический рекламный ролик.

— Не надо, я сам!

— Ты и будешь сам, ты вернешь мне эти деньги спустя три года. И прими на будущее один совет: никогда не подбирай то, что плохо лежит.

А ведь подобрал же. Женю.

Этот ролик пах ноябрем 2005 г.

— Саш, — начала Женя, заставив меня вынырнуть из воспоминаний. — А давай ты съездишь, все сделаешь, хотя я не понимаю, почему ты должен делать это именно в субботу, и заберешь меня отсюда! Мне очень лень! Кисуль, пожалуйста!

Фу, мерзость какая, рыба заливная и та лучше.

— Машка, ты же пока не собираешься уходить? — спросил меня Друг из Бронкса.

— Пока не собираюсь.

— Ладно, тогда я скоро вернусь.

Мы остались сидеть на кухне.

В голове крутились слова Макса: «Позвони, когда будешь одна». Но ведь Женя не считается?

Я вышла на балкон набрать волшебный позывной, покинув свой домашний морозильник.

— Ничего, что я врываюсь в твой субботний вечер? — начала я с вопроса, даже не представившись.

— Да ничего. Главное не спрашивай, как мое ничего, и я буду к тебе благосклонен.

Я слышала сквозь его голос звуки комментатора.

— Ты что, смотришь хоккей? Обычно во время подобных зрелищ входящие звонки игнорируют.

— А может, ты особенная?

— Мама говорит, что это вредно. К тому же особенный, когда тебя любят. Это не мой случай.

— А сама себя любить не пробовала?

— Пробовала. Пальцы устают. — Почему я сегодня так груба со всеми?

— Будешь хамить, перестану разговаривать с тобой.

— Ух ты! Будешь молчать и слушать? Пошли в кино! — не знаю, почему у меня это вырвалось, сначала я запрыгнула к нему в машину, теперь пытаюсь вытащить на встречу. Веду себя отвратительно. Необдуманно.

— Нет.

Так я и знала.

— На нет и суда нет! — я собиралась уже повесить трубку.

— Ты не обижайся, я просто вообще не хожу в кино. Раньше я смотрел почти все, были периоды, когда, что ни спроси — все смотрел. А потом понял, что все фильмы одинаковые. Ничего нового. С тех пор в кино и не хожу.

— А в хоккее разве можно увидеть что-то новое?

— Нет, в общем-то просто любопытно, и не берут денег за билет. Хочешь — приезжай.

— А ты где?

— В гостинице «Космос».

— А я приеду!

— Позвони мне, как доберешься.

Обыденный такой разговор, ничего особенного! А вы как думаете?

Стоило, наверное, спросить его, что он делает в субботнюю ночь в гостинице и один ли он… А то вдруг я окажусь лишь частью выходного рандеву.

Я вернулась на кухню.

Женька просила разрешения налить чаю. Я уверена, что пока меня не было в комнате, она уже попила из всех чашек и не побрезговала отхлебнуть из носика…

Но тем не менее я кивнула.

— Какой же Москва блядский город!

— И не говори, — подтвердила сей факт Женя. — Ты знаешь, я так устала — вокруг Саши столько девок. Каждый раз, как он в клубах — а это его работа, я не сплю, я жду сообщения, что все хорошо и он дома. Он мне столько изменял, а я терпела, терпела, потому что любила. Мне сначала было так стыдно видеть себя на ночных фотохрониках, я все время себе не нравилась. У меня обычно щеки на полкадра — так стыдно было…

Женька подула на чай.

— А сейчас тебе что, нравится вот так проводить время, слоняясь хвостиком за Сашкой по клубам?

— Не могу сказать, что мне нравится. Но иначе я его потеряю. Мне приходится вести… — она замялась… — если бы мы были на пару лет постарше, то назвали бы это «светский образ жизни».

— А я не хочу вести светский образ жизни, я хочу жить!

На этой фразе я забежала в комнату, быстро нацепила первое попавшееся платье, убрала волосы в хвост, надела босоножки и практически выпорхнула за дверь.

— Я не хочу думать, за кого меня примут, что подумают. Я хочу жить! — на самом деле я говорила это вовсе не Жене, а сама себе. — Ты меня прости, я тебя оставлю, ключи на тумбочке, когда Сашка тебя заберет, оставите у консьержки! Я убежала. Прости, если что не так…

Кстати, запомните, НИКОГДА не дружите с девушками своих лучших друзей!

Уже выбегая из подъезда, я встретила Эмиля, который, разругавшись с мамой, возвращался домой злой как черт. От тех же Брушевских.

— Эй, у меня дома приятельница сидит! Не выгоняй ее, ладно? Ее Сашка заберет минут через тридцать.

— Проститутка? — испуганно спросил Эмиль.

— Нет, пока просто Женя.

— Ну тогда ладно!

Он вошел в подъезд, я подняла руку. Остановилась вполне хорошая машина, я, не испытывая никакого смущения или стыда, сказала:

— Гостиница «Космос» — двести пятьдесят!

Облако № 5

На седьмое небо глядя…

Я, как Юрий Гагарин, в твоем микрокосмосе,

Все что до было, знаю и знаю, что после…

© Радио в такси

Оказалось, за въезд на территорию гостиницы нужно заплатить. Мне было жалко денег, однако идти по территории на каблуках, как проститутка, не хотелось. Есть у меня юношеские комплексы на заданную тему.

Когда я почти подошла к дверям, то набрала номер Макса. Он очень долго брал трубку. Гудок. Еще один. Снова гудок. Еще два. Автоответчик. Спрос. Снова. Гудки. Так дважды до полного самоистязания. И когда гиря надежды оборвала трос, ее страхующий, в паре сантиметров от земли, я услышала:

— Прости, в туалете был. Ты где?

— Я у входа, куда дальше?

— Поднимайся в номер восемьсот двенадцать.

— А меня пустят?

— С чего бы им тебя не пустить?

— Ну не знаю, может, нужен какой-то специальный пропуск.

Я зашла в холл и поняла, что тут без не то что пол-литра, тут и с целым центнером не разберешься, куда идти.

— Давай я спущусь и встречу тебя, — он снова смеялся надо мной.

И мне это нравилось.

Он встретил меня немного взъерошенный и уставший. Как будто он уже несколько суток не вылезает из этого номера.

Мы подошли к лифту странными окольными путями.

Я чувствовала себя еще хуже будучи ведомой по коридорам, может, я и не выглядела, как проститутка, снятая на ночь, но внутренне у меня было как раз обратное ощущение.

Из окон его номера было видно Останкинскую телебашню. Я вспомнила про Сашку, который повез деньги за ротацию рекламного ролика (я, конечно, знала, что деньги он повез не в саму башню, но мысль навевало), про Женьку, сидящую на моей кухне и уже, наверное, сто раз прочитавшую хистори в аське и все содержимое моего компьютера, Эмиля, который уже наверняка снова напился и храпит в ванне, маму, рассказывающую Нонне Брушевской про то, что я переспала с Максом, и тут я поняла, как же мне классно… И какая отличная вещь — гостиницы. Теперь я понимаю, куда сбегают люди, когда весь мир надоедает.

— Мне бабушка в детстве рассказывала, что в Останкино есть ресторан «Седьмое небо», что он даже крутится. Интересно, он существует? И сколько там стоит поужинать?

— Не знаю, есть он или нет, но мы можем сводить туда твою бабушку, пройти-то туда все равно возможно, а еду возьмем с собой.

— Нет, бабушке не до «Седьмого неба» в Останкино, она и так на Небе № 7!

— Прости!

— Ненавижу, когда извиняются в таких случаях. Как и все нормы приличия.

— Я заметил!

Макс улыбнулся.

— Тут хорошо! Мне нравится! — сказала я ему, осматривая номер.

— А мне нет. Но это не важно!

— Зачем ты тогда тут проводишь выходные, если тебе так не нравится?

— Да вчера в жуткую пробку попал, когда загород ехал, решил заехать и выспаться под кондиционерами, у меня же в доме пока не поставили их, а квартиру я… девушке оставил. Поэтому, чтобы не спать в машине, решил снять первый попавшийся номер.

— А ты не мог к друзьям поехать? Или по скорому поставить кондиционеры?

— По скорому это как? Минимум десять дней ждать. А к друзьям… а что у друзей?

— У тебя же сто пудов много крутых друзей, у которых дома есть кондиционеры. Почему бы тебе не поехать к ним?

— А почему бы мне не снять номер и не отдохнуть в выходные?

— Почему у тебя нет детей? — спросила я его напрямую.

— А у тебя?

— Так нечестно. Я первая задала вопрос, и потом мне двадцать, а тебе тридцать три…

Макс опешил, чуть взболтнул головой и спросил:

— Я тебе не говорил, сколько мне лет! Откуда ты знаешь?

Чтобы не сдать маму (потому что тогда мне и просто секса не светит), а также чтобы он не подумал, что я молодая разводчица мужиков на деньги, нужно было срочно придумать что-то поправдоподобнее:

— Ты будешь смеяться! Мне нагадали постель с мужчиной, которому тридцать три года… Правда, я во все это не верю.

— Мне тридцать три!

Не могу сказать, что Макс мне не поверил. Удивился — да, но отчетливой лжи не отследил. Но Друг из Бронкса прав — Москва и правда располагает к вранью. Тотальному.

— Что еще сказала твоя гадалка?

— Чтобы я избегала сквозняков и черных кошек! Да ничего особенного — как и всем, слезы, любовь и неприятности.

— Судя по тебе, последние два слова ты считаешь синонимами.

— Откуда мне знать — я никогда ничего не любила. Кроме как залить моцареллу оливковым маслом, посыпать базиликом и макать туда черный хлеб.

— А ты забавная.

— Да я на полставки в цирке подрабатываю и в труппе Регины Дубовицкой. Кстати, почему ты трезв?

— Ну не знаю. А ты думала, что если гостиница, то обязательно шлюхи, шампанское и горы кокаина!

— Что-то вроде того.

— Проститутки были вчера. Две.

Я молчала. Старалась не смотреть на него косо.

Он мне ничего не должен.

Тем более верности.

— Я к ним, если честно, очень уважительно отношусь, ну по крайней мере не испытываю ни чувства брезгливости, ни отвращения. Они ведут честную игру, — он продолжал свой монолог.

Я молчала. Старалась держать свои шары, чтобы те не вылетели из орбит.

— Знаешь, как состоялось мое первое знакомство с проститутками? Кстати, здесь же, лет двадцать назад. Тут проходила какая-то конференция, на которую нас с классом отправили. Денег было мало — в классе девятом учились, мы с Серегой, — сказал он, подразумевая, что я просто обязана знать, кто такой Серега. — Купили пачку сигарет, и все, денег у нас не осталось. После первых же слов выступающих мы свинтили в бар. Тогда тут все было по-другому, не было ни официантов, ни меню… Мы сели за один из столиков, закурили, смотрели вокруг — за соседним столом сидели две проститутки и пили коктейли какие-то в стаканах, не помню уже — ну может, водка с газировкой, может, амаретто с соком — тогда других не было. Они ушли, не допив коктейли. Мы сели и допили их коктейли — нам было безумно интересно.

— Фу! — я поморщилась от мысли, что буду допивать за кем-то незнакомым коктейль.

— Что ты морщишься — скажи еще, что никогда не докуривала бычок.

— Нет.

— Ты должна обязательно попробовать.

— И это мне говорит человек, у которого часы стоят больше, чем полгода моего обучения в Лондоне?

Он улыбнулся, как будто знал, что я начну рассказывать что-то про себя.

— Ну так вот, дослушай мою историю… Мы сидели пили эти коктейли, и это увидели те девушки, не люблю называть их проститутками, для меня они все равно девушки, я их уважаю. Вернулись и подсели к нам, начали болтать. Так мы с ними просидели и проговорили почти час, они показались нам абсолютно адекватными. А мне было так интересно — я до этого их только в фильмах видел, что не выдержал и говорю: «Можно я вас потрогаю»…

— Ужас…

— Ну да…

— А дальше что было?

— А дальше вышла классная руководительница и был страшнейший скандал. Все по сценарию.

— Зачем ты мне рассказываешь все это?

— Да не обращай внимания, просто давлю на твои больные точки, чтобы ты призналась, кто ты.

— Я Маша.

— Ты же говорила, что Света. — Он улыбался.

— Да, но потом же я тебе сказала правду. И потом, что зависит от имени?

— Ровным счетом ничего.

— Я недавно вернулась из Лондона — училась там в Королевской академии Изящных искусств на сценаристку.

— У меня у подруги соседки по даче дочка тоже в Лондоне училась. А ты уже закончила?

— Нет, просто вернулась по семейным обстоятельствам.

— А молодой человек у тебя живет там или здесь?

— У меня нет ни молодого, ни человека.

— Да врешь ты все.

— Стала бы я сбегать к малознакомому мужчине посреди ночи, если бы у меня был молодой человек.

— Ко мне бы стала.

Я улыбнулась.

— Еще скажи, что я не прав! — Макс не мог не добавить нечто подобное.

— Ладно, я, наверное, поеду!

Надо сматывать удочки, пока я не влюбилась.

— Ты же не хочешь уезжать! Но заметь, я тебя не держу.

Макс встал проводить меня до двери, я уже взяла с кресла сумку, как застыла на минутку. Ощутила объятия позади.

И осталась до утра понедельника.

* * *

В целом мы ничего не делали, первую ночь мы вообще просмотрели national geographic — действительно человеческий фильм о шимпанзе. А вам известно, что если они до семи лет не научатся колоть орехи, то уже никогда не смогут освоить этот навык? В фильме были удивительные кадры, как попала одна шимпанзе-умеха в племя — и вокруг нее собрались мелкие шимпанзята и с восторгом наблюдали за происходящим. Они научатся.

И я обязательно научусь.

— Из-за чего вы с Никой расстались?

— А с чего ты взяла, что мы расстались?

— Оставить квартиру, проводить выходные в гостинице — разве это не расстались?

— Нет, мы всегда вместе. Мы очень близкие люди! Просто мы не живем вместе, и все это также не значит, что мы не можем любить кого-то еще. Просто мы дали друг другу то, что должны.

— А кто от кого ушел?

— Мы не уходили друг от друга, просто перешли на другую стадию отношений. И более того, если у нас с тобой завяжется роман и она позвонит с просьбой о помощи, я всегда помчусь к ней. Во многих вопросах она всегда будет на первом плане.

— А у нас с тобой может завязаться роман? — все, что было сказано после слова «роман», я прослушала.

— Да он у нас с тобой и так завязывается. Вопрос, надолго ли, но это жизнь покажет. И угораздило же тебя сесть тогда ко мне в машину.

— В смысле?

— Да сволочь я, и радостных от появления меня в их жизни девушек я еще не видел.

— Ну я рада!

— Это ты пока так говоришь. Мы с Никой через такое прошли — ты представляешь, у меня первые месяцы на нее не вставал. Это кошмар был, я по врачам бегал, здоров как бык, любую выебать мог, но только не ее. Синдром Мадонны. Не мог и все. Потом все наладилось, но это кошмар был, а она ждала. Любила меня.

Меня всю передернуло.

— Ты ей изменял?

— Изменял, конечно, очень много изменял.

— Она знала?

— Но чувствами же я ей не изменял, а тешить себя иллюзиями, что есть верные мужчины, достаточно глупо.

— Эй, мне двадцать лет! Сделай скидку на возраст!

— Скидки делают только на уцененный товар, а ты себя, надеюсь, таковым не должна считать!

— Иногда мне кажется, что тебе не нужен никто рядом!

— Иногда мне и не нужен! Но это не значит, что я не испытываю к людям теплых чувств. Мне уже нужен не иногда, а на полное время.

Мне все время казалось, что он не воспринимает меня всерьез. И я прекрасно понимала, что для него я — времяпрепровождение, а он — быть может, первая любовь. Знаю, что это чувство должно случаться с человеком лет в шестнадцать и по идее должно вести к смерти, как Ромео и Джульетту, но в Москве все вечно не как у людей.

И это был первый день, когда моя мечта не носила характер билета на первый же рейс до Туманного Альбиона.

— Тебе понравился секс со мной? — спросил он меня в лоб.

— Да, конечно.

— Ладно, сформулирую вопрос иначе, ты кончила?

— Нет, но это не значит, что мне было плохо. Мне было очень хорошо.

— Тебе было хорошо просто от факта того, что ты совершала нечто такое, чего раньше не делала — отдаться первому встречному, это уже кайф. А я имею в виду сам процесс — ты получила оргазм? Нет, ты его не получила! Почему?

Мне этот вопрос напоминал объяснение теоремы по физике. Тебе рисуют стрелками силы, которых ты не ощущаешь, но по правилам ты обязана понять.

— Ты намекаешь, что я дурна в сексе или что ты никакой любовник?

МММ захохотал.

— Ты умеешь идеально выкручиваться из поставленных вопросов, но не умеешь честно на них отвечать. Почему ты не разрешила себе кончить? У тебя когда-нибудь башню сносило во время секса так, что ты себя не помнила, когда мозг перекрывает и тебе реально круто?

Офигенно, я еще и фригидная.

— Нет, до такой степени нет — но я испытывала оргазмы.

— Или ты думаешь, что испытывала оргазмы?

Я замялась — он продолжал свое учение, как восточный аватар, что в переводе значит «учитель», а вовсе не интернет-картинка пользователя.

— Мозг, такая штука — что он вечно придумывает всему оправдание. Устанавливает границы и барьеры, так, вот тут у нас максимально круто, будем считать это оргазмом. А ты никогда не пробовала сместить эти границы?

— Как?

— Довериться.

Я задумалась.

Подумала.

Думки думала.

Он сидел, закуривая сигарету, опуская ее кончиком в огнедышащее пламя, вдруг прервал мой мыслительный процесс почти юмористической просьбой:

— На всякий случай, если у нас вдруг закрутиться роман и спустя время я решусь познакомить тебя со своей мамой, пообещай ей не говорить, что я курю!

Моральный нокаут.

— Знаешь, если бы я была мужиком — у меня бы со страху точно в ближайшие пару недель не вставал.

— Теперь ты понимаешь, какого мне было… — Он заржал. — Я шучу, раздевайся.

Раздевайся?

Я всегда думала, что мужчинам нравится раздевать девушек. Судя по фильмам, произведениям искусства и моему небольшому личному опыту.

— Только раздевайся не так, как ты обычно делаешь после тренировки и перед душем, мечтая поскорее скинуть с себя потные вещи, а так — чтобы это было красиво.

— Ты намекаешь на стриптиз?

— Ну я же тебе тут душевный стриптиз устраиваю. Почему бы тебе просто красиво не раздеться, тебя же никто не просит танцевать с шестом? Полюби свое тело. Такое, какое оно есть — с его изъянами и достоинствами.

— А чего больше: изъянов или достоинств?

— Тебе никогда не говорили, что красота — это совокупность недостатков?

Я стояла и комплексовала.

Ну вот вам слабо по команде красиво раздеться?

Не знала с чего начать — ждала, когда будет располагать момент. Он все никак и никак.

— Я не могу!

— Не могу — это не ответ!

Я со злостью сняла с себя платье, одним рывком лифчик, резинка с волос слетала, сделав меня лохматой и живой.

— Доволен? — закричала я на Макса.

— Глупенькая, ты же это для себя, а не для меня делаешь!

— Выключи свет! Хотя ладно… — я пошла и выключила его сама, лишь из ванной доносились лучи призрачных ламп, — я сама.

Я подошла к Максу и начала снимать с него рубашку — без всяких эротичных примочек, так как будто я продавщица и раздеваю манекен.

Когда я дошла до нижних пуговиц, пальцы рук нервно похолодели. До уха доходил шелест его дыхания, а сама я перетекала в атмосферу его тела. В его плазму отсутствия мыслей. В него.

Я теряла себя. Становясь на ночь той, которую он хотел видеть.

Надеть на себя его рубашку.

Вытащить ремень из его брюк.

Повязать его на талию, спустить плечо и корчить из рубашки платье.

Распустить волосы и движения.

Отойти на десять шагов.

И расстегивать пуговицы рубашки.

Обнажая привычный ход ночи.

С ее недостатками разговоров.

С ее отчаянными попытками влезть в чужое сердце.

Я прислонилась к стене в ожидании реакции Макса.

Он включил какой-то музыкальный канал, затушил сигарету, медленно встал и еще полминуты раздевал меня глазами, хотя согласно моим ощупам самой себя снимать с меня уже было нечего.

Кроме комплексов и усталости что снимать и вынимать из недр этой «самой себя»?

МММ развел мои руки в разные стороны. Стало непривычно и странно. Мне кажется, что страх живет в подмышечных впадинах — МММ отчаянно пытался его выгнать. Проводя пальцами по кромке загара, трогая и водя руками, как проводят пальцами по приятному материалу чужой шубы, только долго… и очень приятно.

Испуганный зверек во мне мертв. Отныне только я.

МММ запрещал мне двигаться. Запрещал молча, просто сковывая мои движения. В голове было столько мыслей, я старалась осознать процесс, пока в какую-то секунду не решила раз в жизни насладиться. Не думать и анализировать, а прожить.

Прожить просто одну ночь по-человечески.

Не могу сказать, что мой мозг отключали действия Макса, иногда так и хотелось схватить его за руку — расставить пограничные зоны, до какого момента можно, а что нельзя, но не было сил сопротивляться.

— Я же никогда не причиню тебе физической боли, чего ты тогда боишься? — спросил он меня почти посреди самого секса, уже не рукоблудия, а тотального проникновения сущностей.

— Боль душевную?

— Так это будет после. Чего ты сейчас боишься?

Он прав.

Откинуться, положить голову удобно, дать крови притечь к нужным органам, остановить время страха. А дальше танец накрахмаленных простыней.

Я не помню, как толком все это было.

Было хорошо, главное, что все в тумане. Прогресс на лицо.

— Научишь меня, как засыпать рядом с мужчинами?

— Ты никогда не спала рядом с мужчинами? — Он удивился, принес нам по банке тоника из холодильника. — Больше ничего нет, прости!

— Ничего страшного, — я поджала ноги под себя. — Нет, ну я спала с мужчинами, но не высыпалась. Ворочалась всю ночь.

— Нет, ты правда идеальная героиня для Вуди Аллена. Давай договоримся сразу, если я буду храпеть — разбуди меня!

Я проснулась одна в номере.

Без записок, завтраков в постель и даже сопения в спину.

Судя по тому, сколько я спала, он и вправду не храпел.

Я набрала ему.

Телефон зазвонил где-то на территории номера и моего трясущегося как осиновый листок сердца.

И где мне теперь его искать? Представляете, сейчас окажется, что он сбежал, мне придется с позором объяснять, что нечем платить за номер.

Я резко подскочила с кровати, все вокруг закружилось, я придумала себе рак мозга и снова легла под одеяло ждать реанимацию в виде открывающегося номера.

Прошло минут сорок. Я досконально изучила потолок. И зачем малярам теперь так много платят? Даже поковыряться взглядом не в чем.

Макс вернулся, когда я снова уснула. Мне снился чудодейственный сон, что я каталась на слонах от театра Станиславского до Ленинской библиотеки.

МММ приехал в другой одежде, прямо в которой он лег на кровать и обнял меня.

Самое эротичное для моей души — когда шея касается шеи. Это самые нервно-откровенные дружеские объятия.

Я получила их от любовника.

Вот что странно.

— Безумно хочется почистить зубы. К подобным номерам вряд ли предлагают зубные щетки?

— Могу дать тебе свою.

Направившись в ванную, я чистила зубы и принимала душ одновременно, стараясь не намочить волосы.

Так хотелось спросить: «А куда ты ездил?» Но еще больше мне хотелось быть не похожей на мою мать, кстати, которой не мешало бы сообщить, что все нормально.

Я набрала ей sms, сидя на унитазе: «Вряд ли ты поверишь, что тебе пишет труп из моргальной ячейки номер 1253, поэтому все нормально. Я у Сашки. Скоро буду».

Как я уже говорила, это скоро растянулось до понедельника.

— Там не похолодало?

— Нет, обещают сегодня ночью грозу!

— Снова только обещают?

— Ага! Я как раз сейчас в машине слышал. Ездил переодеться. А то ходить три дня в одном и том же безмерно неприятно. Не в армии уже.

— Ты служил?

— А ты как думала!

Мое поколение росло иначе, и в моем представлении, особенно среди сверстников, в армию шли либо гопники, либо неудачники.

Все мало-мальски адекватные персонажи поступают в институты или отмазываются. Уже прошло то время, когда люди шли служить, потому что так положено — ибо отец служил, дед воевал, даже бабушка участвовала в сражениях, ну как после такой истории не пойти служить.

Макс так и сделал. Потом поступил в МГИМО на МО.[8] Доучился там до конца или нет, не знаю. Макса страшно спрашивать — любой заданный ему вопрос боязлив с моей стороны. Я боюсь!

На улице собирались тучи. В могучие кучки. Творили дождь. Точнее планировали выпустить его к середине ночи, если никаких накладок не произойдет.

— Поехали узнаем, все ли закрыто дома, у меня рабочие вечно оставляют окна открытыми, воров-то я не боюсь — там и охрана, и пока уносить нечего, а вот если дождь зальет…

— Все лучше, чем номера гостиницы.

— Вчера тебе тут нравилось.

— Это было вчера, — я уже стояла в дверях.

Мы забыли зубную щетку и зарядку для телефона, а еще одну их тех ночей, которые приятно вспомнить в этом номере. Ведь если мыслить логически, то для того чтобы вспомнить какое-то событие, о нем необходимо забыть — хотя бы на некоторое время. Значит, эту ночь я уже не вспомню!

У Макса в машине играл последний диск Паффа Дэдди — до сих пор не могу привыкнуть называть его Пи Дидди. Пошло как-то звучит.

— Как вы познакомились с Никой? — спросила я, когда мы уже свернули в его поселок.

Макс замялся. Подумал какое-то время, стоит ли отвечать на этот мой вопрос, потом выключил музыку и произнес:

— Я ее изнасиловал. Даже не зная ее имени.

— И потом прожил с ней семь лет?

Меня чуть не стошнило, стало дурно и душно. Закружилась голова.

— Вот видишь, ты сразу наделала выводов. Уже осуждаешь, собираешься бежать и писать предъяву, а она меня любила. Да все очень по-дурацки вышло. Рассказывать?

Я на секунду задумалась, как быстро мы успеваем осудить людей и как редко выслушиваем до конца, прежде чем вынести вердикт «виновен» или «любим».

Кивнула головой.

— Когда я в семнадцать лет поступил в Военный университет — первое время жил в Хамовнической казарме, что на Парке культуры — знаешь наверняка такое желтое здание, воинская часть на Комсомольском проспекте. С нами еще жили курсанты училища — дирижеры фиговы. Как-то дали нам увольнительную, мы выпили штучки по три коктейлей мерзких, вроде джин-тоника — они только появились… В общем пошли мы слоняться, ветрило, холодрыга, мы давай дальше квасить — я, старший по роте, Серега Филимонов и командир взвода, непонятно как затесавшийся в наших кругах старшина, Олег, фамилию не помню, Митяев… Или не Митяев??? Около метро есть школа с достаточно большой территорией, и в те времена туда можно было без особого труда попасть, никакой охраны тогда и в помине не было, что ни место, то трансформаторная будка, хозздания, площадка, закоулки — одним словом хоть оборись, хоть обосрись. Мы там стояли и выпивали. Подошла девчонка лет тринадцати, симпатичная, но совсем еще девчонка, может, у нее и месячных-то не было. Кого-то ждала. Тут один Олег Митяев, который старшина, и был старше нас лет на пять, раз и ее схватил, в шутку, рот заткнул рукой. Мы со вторым пареньком стояли в ступоре безумном, а Митяев раз и начни ее трахать. Ну и потом нас заставил. Не хотелось ему одному нести вину — у меня не получилось, я физически не мог. В ту ночь меня страсть как избили… Ваще сипец был. В общем, спустя все доносы и обсуждения, нас с Серегой Филимоновым исключили — разбираться детально никто не стал. Он попал в Камчатские ключи,[9] я — в Татищево.

Макс говорил о Камчатских ключах и Татищево так, как будто я знала, о чем идет речь. А еще у него сильно отросли волосы — ему пора стричься.

Я сидела, забравшись с ногами на пассажирское сиденье. Мы давно уже приехали, но забыли выйти из машины.

— Теперь ты понимаешь, почему я тебе сказал, что редкая девушка радуется встрече со мной. Хотя зря я тебе все это рассказал. — Но ты же ее не насиловал? — Зато смотрел и ничего не сделал. Ты сейчас можешь начать говорить: «Ну а с другой стороны, что ты мог сделать?» — а мог многое, просто не стал. Эти два дятла еще знаешь, что сделали: портфель — не портфель, а сумку такую через плечо сперли. Думали, что там деньги. Проездной себе забрали — одним словом, караул, тебе повезло, что ты в те времена под стол ходила пешкодралом. Там тетрадки были, дневник — я и запомнил имя и фамилию. Столько лет я пережевывал всю эту историю.

— А как ты потом ее нашел?

— Приятель принес на работу диск с базой данных МГТС, ну и сидели, делать было нечего — мы тогда первый проект по градостроительству и преображению облика Москвы делали, и бывали у нас свободные минутки, пока ждешь подписания очередного разрешения. Ну вводили всех кого не лень, ввел ее имя и фамилию, узнал, где живет.

— И что? Просто приехал и познакомился? Позвонил в дверь и сказал «Привет»?

— Да нет, устроил розыгрыш тот еще. Попросил всех друзей звонить в течение недели и спрашивать меня. Она, ну или тот, кто подходил, все время говорил, что тут такой не живет. Потом курьером отправили документы. И был повод позвонить со стенаниями «Простите великодушно, секретарша случайно перепутала номер, а документы к утру нужны», ну и все как по маслу.

— А если бы ты приехал и тебя на пороге встретила бы ее мама с этими документами, а не она?

— Я же тебе говорил, что мне фартит по жизни. Потому что я знаю, чего хотеть.

Меня не покидало ощущение, что я вламываюсь в чужую жизнь, наставила везде «жучков» и камер наблюдения, и мне это ничего не дало. Так я и блуждаю по собственным заблуждениям.

Залил дождь. Тучи собрались с силами к полуночи и выжимали себя как губки.

— Конец жаре!

Мы не включали «дворники».

Потом разом вылетели из машины, проверять, закрыты ли окна, бегали по разным этажам.

— Слушай, а раз мы дома, может, откроем все окна, чтобы продуло, ну зальет и зальет, я вытру! Главное ведь, чтобы не коротнуло!

Коротнуть тут могло только меня. От незнания, как противостоять этой влюбленности и стоит ли это делать.

Все-таки Небо № 7 — прекрасная точка для обсерватории, все просматривается как на ладони. Но нам туда, простым смертным, пока рановато.

Облако № 6

Практические советы по людоводству

Ты не забывай: ты навсегда

в ответе за всех, кого приручил.

Ты в ответе за твою розу.

© Антуан де Сент-Экзюпери

Поэтому я и не выращиваю цветы.

Выведение человека на чистую воду или хотя бы на нужную вам орбиту отношений — задача не из легких.

Но именно этот процесс предстоял моей матери.

Я не могу сказать, что она была против моего общения с Максом, просто еще отчетливее, чем я, осознавала, что это те отношения, у которых нет будущего. И это сомнительное настоящее с неочерченным обручальными линиями прошлым, ничего, кроме слез и боли, не принесет. Но разве не это называют женской школой жизни?

Счастье одноформатно, а боль — она же есть вселенная. Красивая такая боль, ненавязчивая.

Когда я не уехала вчера вечером из номера, я подписалась под тем, что потом будет больно, будет ремикс воспоминаний и рэндом мыслей, кровью в мыслях поставила фамилию, что я буду засыпать, мечтая проснуться в следующей жизни. Ведь для девушки каждое завтра — попытка начать новую жизнь.

У мамы эта жизнь начиналась сейчас, и в этой жизни она просила говорить ей правду и ничего, кроме правды. Собственно говоря, поэтому я и предпочитала помалкивать.

Оказывается, Эмиль сдал маме, что я поймала такси в неизведанном направлении, оставив Женю одну дома, что мама считала вообще недопустимым, ну и самое ужасное, она видела Друга из Бронкса, в планы которого не входило видеть меня той ночью.

Мама не могла мне простить не секс с Максом (потому что прав на него даже у меня было больше, чем у нее), а ложь.

Мне самой было мерзотно от факта этого вранья.

Но как можно в трезвом, да даже пьяном, уме сказать маме, что ты уехала в гостиницу «Космос» на встречу с маминым знакомым?

Вот вам и полеты в небо за счастьем.

Мы сидели за столом и завтракали. Я даже не успела принять душ, потому как аппетит разыгрался не по-детски — я готова была смести полхолодильника.

— Судя по тому, сколько ты ешь — к полудню ты вычитаешь себе новый диагноз — булимию. В справочнике фельдшера еще остались болезни, которых у тебя нет?

— Да, — сказала я с набитым ртом, — у меня еще нет подагры и старческого склероза, ну и импотенции тоже не наблюдается.

Мой телефон раскалывался от звонка Друга из Бронкса. Я предпочла ему бутерброд.

Телефон кричал радостной мелодией из рекламы «Пежо». Paaaa-rty, paaa-aaaa-rty![10]

Мама задала вопрос в лоб, в бровь, в глаз и в вынос мозга одновременно:

— Ты с ним виделась после этого? Вы общаетесь?

— Да нет… Что ты…

Закон подлости решил напомнить о своем существовании. Телефон расползся в вибрации по столу, показывая то мне, то маме имя на дисплее — МММ.

Но хуже было не имя, а мелодия, стоящая на него — никто, кроме такой дуры, как я, не мог поставить песню Alsou — Always on my mind.[11]

Обычно я ставила самую позорную мелодию на человека, чьего звонка ждала больше, чем пришествия Миссии. Так я расплачивалась в жизни за радость минутным позором. Воспитание души, в котором Лотман не участвует.

И еще, не берите меня в шпионаж и в разведку!

Я была расколота на сотни постыдных частиц.

— Ну да! Я влюбилась! Для него это, наверное, просто секс! И я не знаю, что с этим делать!

— Жить! — радостно сказала мама.

Она нашла мне работу — отныне до первого сентября я секретарь у Нонны Брушевской, руководительницы одного из проектов по озеленению г. Москвы.

Я улыбнулась, вспомнив, как Фима нагадил на зеленый коврик возле канцелярского магазина «Комус», и представила себе свою работу, уже видела себя, деловито берущую трубку и проносящую Нонне кофе по свистку.

— Мам, а вот мне просто интересно, зачем вообще получать высшее образование, если все равно приходится начинать с кофе?

— Потому что почти все начинается с кофе. Как утро.

Вам, наверное, интересно, почему за месяц единственный человек, с которым я общалась, был Друг из Бронкса?

Все просто.

Мне просто очень больно сказать, что я проиграла. Смотреть, как мои сверстники будут хвастаться только что полученными дипломами и обручальными кольцами?

Я же аутсайдер.

Спустя пару часов я уже сидела в приемной Нонны, за маленьким столиком, с почти доисторическим компьютером.

Все, что требовалось освоить, — это как пользоваться кофеваркой и какую кнопку нажать, чтобы перевести звонок. Одним словом, много мозгов не надо.

Я завела на рабочем столе папку и складывала туда краткие характеристики персонажей, которых списывала с приходящих к Нонне людей.

Все шло не так плохо, мы с Максом флиртовали по телефону, обменивались трогательными колкостями, но предложений увидеться от него не было. Я свыклась с новым диагнозом «поимели и бросили», который обязательно внесу в медицинские справочники!

И все было бы вообще прелестно, если бы одним утром не пришел один старый мужлани-ще на переговоры к старушке Нонне, у которой я планировала выпытать максимум информации про Макса.

— Добрый день! Нонна Владимировна вас примет через пять минут. Что-нибудь хотите? Чая? Кофе? Вот, присаживайтесь, — начала я прыгать вокруг него, как коктейльная собачка.

Так сильно и так много мне последний раз приходилось унижаться в шестом классе, когда физрук не хотел мне ставить зачет за прогулы. Но там цель хоть что-то оправдывала.

— Не хочу я сидеть, я к Нонне хочу побыстрее, понимаешь ты меня? О… — посмотрел он на меня и чуть ли не пальцами начал тыкать. — У тебя глаза, как коровы из рекламы молока «Домик в деревне»! Цвет один в один!

У него зазвенел телефон. А у меня в ушах от ярости.

— Да, я заехал к этой жирной суке, из-за одной подписи я ебашил полдня! — кричал он себе в мобильный. — Да я тебе говорю, что она жирная и на левой руке у нее бородавка. Ща погоди, тут от нее выходят!

Он влетел в кабинет.

Меня распирало.

Тут Нонна связалась со мной по громкой связи и начала отчитывать, почему я не предложила ему хотя бы воды.

Я не выдержала и зашла в кабинет:

— Ноныч, ты меня прости, что на «ты» при людях, но этот гондон только что назвал тебя жирной сукой, а мне сказал, что мои глаза, как у рогатого скота!

Нонна покраснела и вскочила из-за стола:

— Даже если бы он меня назвал жопой с пальцем и вылил бы весь словарь русского мата, ты должна была молчать. Ты соображаешь, кто это?

— Гондон старый.

— Он из префектуры ЦАО, он и должен быть гондоном. Ты могла бы не заступаться за мою честь, ты не понимаешь, что мы теряем миллионы из-за таких, как ты… И пока ты тут, ты будешь лизать жопу всем, кто будет входить, потому что это, мать твою, важные люди. А ты тут кто?

— Нонныч, я не знаю, кто я… Но ты и правда жирная сука! И заметь, это не мешает быть ему гондоном.

Я вышла, хлопнув дверью!

Так свежо и хорошо мне давно не было.

Yahoo.ею! Кайф! Свобода! Безденежье!

Мама предложила мне выйти в окно. Или в дверь, но с вещами. До ее возвращения из Франкфурта оставалось дня два максимум. Эмиль не появлялся дома уже почти неделю, и я с чистой совестью перестала пополнять холодильник.

Вообще с едой в моей семье странные отношения. В один прекрасный день мы с отцом, открыв холодильник, обнаружили там пару бумажек денег и записку: «Хотите есть? Пойдите и купите. Магазин через дорогу». Так мама начала писать свои женские романы, а мы — бороться с гастритом.

Кстати, сегодня мой день рождения!

Среда обитания: Небо № 7.

Условия проживания: ходить в бесшумных тапочках и не будить по утрам раньше двенадцати. И главное, ни при каких условиях не работать у детской подруги матери.

Москва слезам не верит, но лить их почему-то заставляет постоянно.

— Я предлагаю оштрафовать осень за превышение скорости. Пусть взяточничает бабьим летом… — сказала я в никуда. И это никуда ответило мне порывом ветра. Интересно, это как расценивать?

* * *

Единственное, о чем я сейчас жалела, что не досмотрела фильм «Достучаться до небес», который включила на компе, пока работы не было, что не узнала, как и какой азбукой Морзе достучаться до тех самых небес. Все, что мне оставалось, — выбежать из этих чужих переулков Замоскворечья. Вдохнуть упоительный душный воздух поглубже, так чтобы он засел во мне крепко-накрепко. Навечно. В кармане не было денег, в кармане вообще не было ничего, кроме телефона. А заметьте, у меня сегодня день рождения!

Я попросила у аккуратной стаи абитуриентов возле педагогического института сигарету. Потом у прохожего зажигалку. Сладостный никотин дал толику искомого спокойствия.

Я набрала Сашке. Он должен был мне помочь, был просто обязан меня услышать. Он был первым и единственным, кто позвонил поздравить, — другие просто не знали новый московский номер.

— Привет! — сказал он мне, запыхавшись.

— Я, видимо, не вовремя!

На собственное удивление я получила утвердительный ответ. Ну как подарок на день рождения.

— Как закончишь — позвони!

Друг из Бронкса был идеальным рентгеном слез сквозь голос. Он знал меня так досконально, что по одному только слову мог определить, все ли в порядке.

Не прошло и минуты, как он перезвонил.

— Быстро ты!

— Рассказывай, что случилось. А лучше скажи, где ты, я приеду.

— Не знаю. Сейчас вывеску прочитаю — я на Татарской улице. Давай я поеду тебе навстречу. Только у меня денег с собой нет, есть карточка, но она Эмиля… В общем, долгая история. Я могу и на метро подъехать — скажи только куда.

— Поймай машину — я все оплачу. Встретимся на Патриарших. Там есть небольшое кафе «Ателье». Я так понимаю, к выходу в люди ты не готова.

— Шить будем?

— Зашиваться.

Друга из Бронкса мне приходилось слушаться, потому что хоть кого-то надо слушаться, иначе можно задохнуться от собственной авторитарности. Он был мне как брат и отец в одном лице. Он был тем единственным, которому я доверяла. Хотя и этого делать не стоило.

Все же правильно мама говорит, я соткана из сомнений.

— Мне кажется, моя жизнь рухнула, — выпалила я на выходе из машины. — Ах, да, ты должен ему сто пятьдесят рублей.

— Ты из-за Макса так?

— Нет. Из-за матери.

— Что случилось?

— Если я тебе расскажу правду, ты не поверишь.

— А тебе не кажется, что это все-таки из-за Макса?

Я подняла глаза на Друга из Бронкса.

— Ну почему так отвратительно устроен мир, что я не могу нажать на кнопочку и влюбиться в тебя, а ты в меня? Мы с тобой так идеально друг друга понимаем, и дались нам все эти люди.

— Я тоже часто об этом думаю. Но… где-то на небе, в которое я не верю, так решили…

Я долго и пристально смотрела на Сашку, тут поняла, что он очень изменился за три года — у него появились первые мимические морщины, от обиды и ярости.

Шорох балеток официантки разбудил меня от задумчивости.

— Мне виски с колой.

— Два, — показал пальцами Друг из Бронкса.

— А тебе не кажется, что я чуточку рехнулась? — сказала я, захлопывая меню.

— А тебе не кажется, что ты чуточку влюбилась? — улыбаясь, спросил Друг из Бронкса.

— Одно и то же по сути.

— Ну фиг знает.

Он не переставал улыбаться. Он очень любил, когда я искренняя. А в этих переживаниях я была настоящей. Не той, которая рубит с плеча и бесчувственно судит, а той, которая уже слишком сильно напугана собой, чтобы притворяться.

От Друга из Бронкса всегда очень вкусно пахло, по-родному. Этот запах внушал мне спокойствие, стоило мне только уткнуться носом в его шею — понимала, что в домике, и сейчас меня никто не тронет. Такая подмена ценностей и настроений.

— Знаешь, по чему я скучаю? — не дождавшись согласия, я продолжила фразу: — По мокрому подбородку и вкусу чуть ржавой воды и зубной пасты. Этот вкус железа, что сначала кажется, что ты поранил десны. По даче скучаю, по утренним крикам соседей, по тишине и старому поскрипыванию дощатого пола, по запаху в чулане.

— Ты романтик или просто по пьяни пробило на ностальгию?

Сегодня я сражала общество наповал своими неожиданными выходками.

— Надеюсь, что второе. Хотя фиг знает, — я с точностью повторила интонацию Сашки и его коронное «ну фиг знает».

— Нет, ну если ты очень хочешь, мы можем сейчас поехать на дачу, но только для этого нам нужно как минимум воспользоваться услугой «Трезвый водитель».

— Мне все равно. И мне завтра не надо на работу. И потом у меня вроде как день рождения. Ужас, да, всю жизнь мечтала так встретить двадцать один год. Кстати, я назвала боссиху жирной сукой и уволилась.

— Все. Понял. Поехали. СЧЕТ!!!

Спорить с Другом из Бронкса бесполезно, хотя мне иногда и это удавалось. Помню, пару дней назад мы с ним долго сидели в гримерке, ожидая, когда подопечный Сашки пойдет выступать, и нашли колоду карт — я обыграла его трижды в покер. Мне везло на стриты и флэши.

И именно поэтому спорить с ним сейчас мне казалось как минимум неразумным.

— Только обязательно купим зубную пасту. — Мне было жизненно необходимо сдаться с достоинством. Пасть стоя или что-то вроде того. Что у меня не просто разыгралась детская ностальгия, а есть на эти чувства свои разумные и веские доводы.

Я не была на той даче лет шесть, а может, семь. Но я точно знала, что в Салтыковке ничего не меняется.

Есть такие небольшие поселки в трех километрах от МКАДа, которые еще не захватили агломерации, но строиться там никто не желает. Они длительное время остаются нетронутыми в ожидании жилищной войны.

В пятнадцати минутах ходьбы был круглосуточный супермаркет, он появился там еще в девяносто четвертом году, с камерами хранения и тележками, когда и в самых благополучных районах Москвы не всегда можно было найти подобный праздник жизни.

Сашка купил мне зубную пасту, самую дорогую из предложенных, я — «Достучаться до небес» (я не могла простить тому гондону из префектуры, что не досмотрела на Тилля Швайгера), встретились мы, как вы сами понимаете, около стойки с виски и ромом. Когда «Трезвый водитель» достопочтенно поставил машину возле калитки и удалился, перед нами встала первая задача — как попасть за калитку, о смене забора никто из нас не подозревал, видимо бабушка, редко приезжающая в августе для того, чтобы собрать урожай яблок, решила защитить орешник и другие плоды от соседской шпаны. Забор сделали достаточно высоким, из светлого дерева — некрашеный, как раньше темно-зеленой краской, но где наша не пропадала. Друг из Бронкса подсадил меня, и я все-таки усилием воли и мечтой все же выпить за собственную возможность баллотироваться в президенты перепрыгнула на участок.

— Ничего себе.

— Что такое? — испуганно спросил Друг из Бронкса, перекидывая пакеты.

— Елка выросла. Она долгое время не росла, потому что все новые побеги мы обгрызали за отсутствием жвачки. Бабушка так удивлялась. А теперь хоть хороводы води.

— Можем обгрызть. Или срубить перед Новым годом.

Пахло ночью. Это такой сугубо дачный запах, почти выветрившихся костров, деревьев, цветений, соседского приготовления еды. Пахло даже звездами. Они были видны мне впервые за долгое время. И воздух был — как будто талый и прозрачный.

Тишина на дачах особенная — шумная и живая.

Друг из Бронкса молчал. Он никогда не видел меня в подобных условиях, хотя и подозревал, что за черным английским юмором и несколько наигранным высокомерием стоит вот эта песочница возле забора, потрескавшийся асфальт узкой дорожки к дому, шесть соток детства, одним словом.

Мы подошли к крыльцу. Я поставила пакеты и сумку и достала из-под кухонного подоконника ключ.

— А вы не боитесь так его оставлять? — спросил Сашка.

— Во-первых, что тут можно украсть, во-вторых, у соседей кавказская овчарка, а в-третьих, кто будет искать ключ под ржавым подоконником? Да и пока вор будет исследовать все коврики и перемычки, соседи проснутся.

Я открыла ключом деревянную дверь. В темной прихожей шумел АГВ. На удивление долго и чертыхаясь, я искала выключатель. Наконец зажегся свет. Где-то на кухне загудел холодильник.

— Мы приехали на дачу, чтобы сидеть дома? — задался вопросом мой спутник.

— Погоди, стаканы возьму.

Мы сели на крыльце и смотрели на соседские сосны.

— А я им так завидовала, — нарушил тишину мой голос классификации «сопрано».

— Кому?

— Соседям. У них были сосны на участке.

Сашка рассмеялся в голос. Он всегда видел во мне куда большего ребенка, чем следовало бы.

— Чужой луг всегда кажется зеленее.

— Только что придумал?

— Ну почти.

Я улыбнулась и сделала еще глоток. Дул ветер, с ветром приходил лай собак.

Желтая краска с дома почти облупилась. Так я подошла почти вплотную к первому пониманию уходящего времени. Мне сначала хотелось бежать в магазин, закупать тику-риллу и шпатели. Но кому это нужно? А впустую трудиться не хотелось. А что, если так и надо? Уметь творить безрассудности впустую?

— А чего ты тут со мной сидишь, вместо того чтобы отсыпаться дома? — спросила я Друга из Бронкса. — Да и Женька вряд ли оценит!

— А тебе никогда не приходило в голову, что дружба — это ответственность?

— Я бы не обиделась, если бы мы поехали домой. Или если бы ты сказал, что занят и не приехал.

— Знаешь, мне один мудрый человек рассказал, что «занят» в китайской письменности состоит из двух иероглифов — «мертвый» и «сердце». Так что для тебя я всегда свободен.

— Во всех смыслах?

— Во всех, — чуть поразмыслив, ответил Сашка.

Его всю жизнь губила любовь к периферийным взглядам. К открытым глазам, незнанию многого, простоте душевной, он пытался в этом найти настоящее и грел на груди волков, потом сожалел и снова начинал отапливать его не стóящих. Такой вот современный, но не своевременный легкий налет наивности. Видимо, некоторое удаление от МКАДа добавило периферийную искорку и в мой взгляд, томный в Москве и чистый здесь, не замусоренный радиоволнами.

Друг из Бронкса (которого я решила разом переименовать в Друга из Салтыковки) сидел на крыльце, как говорится, глубокой посадкой, расставив широко колени, облокотившись дорогой кожаной курткой о грязные ступени. Перекинув одну ногу через его, расположилась я. Когда я выпаливала очередную пыльную мысль, по инерции дотрагивалась ладонью до его колена. Все, что между нами было, — инерция. Странное слово, но показательное. Я могла обниматься с лучшим другом и спать с ним в обнимку — но не могла подпустить так близко Макса. Почему?

Я задумалась над тем, что счастье — только миг. И этот миг был на скамейке напротив крыльца — до сих пор видела отца, сидящего там лет пятнадцать назад, глядящего, откуда дует ветер, и твердящего, что завтра будет дождь. Как он шутил. И рассказывал друзьям, какой была мама в молодости: «Касательно совместных вылазок Ната обычно жила так. В кино — пойду, целоваться не буду. Пить — не стану. Откажется, а потом жалеть будет, что шампанское не попробовала, и начинала спрашивать, какое оно было. И все время пробовала все из моей тарелки, Наташка моя!»

Никогда не понимала, как мама может быть Наташей и откуда у мам вообще берутся имена?

Мама никогда не задумывалась, что счастье может быть эмоциональным расчетом. А его иллюзия может быть не только эмоциональным расчетом, но и простым коварством, это я про Эмиля. А я боюсь с самого детства и размышляю по вечерам, как бы не спутать счастье с его иллюзией…

— Знаешь, Машкин, а мне не по себе от происходящего! Я знаю, что мне врут. Врут партнеры по ресурсу, заметь, ну не просто так они поставили меня генеральным директором, и случись что, сама понимаешь, кому отдуваться придется, знаю, что мне врет Женька, по мелочам, но где-то она мне врет. Да и… знаю, что надо в себе заткнуть это, но я так боюсь, что со временем, проходя по улице, я вместо «Привет, мы раньше не встречались?» получу: «Эй, а это не ты засадил моего шестнадцатилетнего сына в тюрьму?»

— В смысле?

— Да, когда мы закрывали ресурсы конкурентов, у меня был вариант засадить шестнадцатилетних ребят, и если бы они нам не продались, так бы и пришлось сделать. Ничего не поделаешь — это жизнь.

— А я не смогла бы.

— Ты только не обижайся, но называя работников префектуры гондонами, ты далеко не уйдешь. Я все думаю, куда бы тебя на работу устроить — взял бы тебя к себе писать, да ты в клубах ни черта не смыслишь, да и много платить я тебе не смогу. Ты сделай резюме — и я постараюсь тебе помочь.

— Не надо, я знаю, что как только с друзьями начинаешь работать или хоть как-то пересекаться по делу, то дружба гаснет.

— А Женька снова ушла с работы.

— Саш, только не подумай, что я параноичка, но почему каждый раз, когда вы миритесь, она уходит с работы, а каждый раз, когда расходитесь, устраивается?

— Не знаю. И даже знать не хочу. И думать. И больше не задавай мне подобных вопросов, — он сказал это так грубо и дерзко, что меня передернуло.

— Жениться на ней смог бы?

— Со временем — да. А сейчас я как представлю, что в моей квартире появятся эти горы бабьего хлама — мне не по себе становится, все эти баночки, скляночки, тряпки, до которых нельзя дотрагиваться, да меня в дрожь от всего этого бросает.

— А о хороших сторонах этого вопроса не думал?

— Да я и в ресторанах могу есть. Нет, не созрел, не готов. Не могу.

— Просто не хочешь.

— Я тут девушку встретил, сидели в Блэке уже под утро с приятелем, ты меня знаешь — я шампанское не люблю, а тут захотелось, подходит одна официантка, говорит, что шампанского нет, а спустя сорок минут мне приносит бокал. Очень милая девушка. Она часто обслуживает мой столик.

— Ты ей хоть чаевые оставляешь хорошие?

— Думаю, да. Только на этот раз я не так просто отделался. Обещал сводить ее на свидание. По иронии судьбы она живет недалеко от моей дачи, поеду туда на днях и к Сашке заеду.

— Опять потянуло на периферийные взгляды? А как же Женька?

— А что Женька? Я Женьку люблю.

— Я ту Сашу не знаю, но я за нее, просто потому, что мне Женя не нравится.

— Ты ей тоже.

Я в этом не сомневалась.

Нам было лень идти смотреть фильм «Достучаться до небес» — как можно думать о чужих жизнях, когда над тобой гигабайты чужих звезд, и только одна твоя — счастливая!

Не знаю как до небес, но вот до зеленых чертиков мы в ту ночь достучались.

Если бы все происходящее с нами смогло бы уместиться на театральный помост, то следующие события звучали бы следующим образом: явление второе «А поутру они проснулись», действие первое «Невменоз». Я попробовала открыть глаза, казалось, веки присоединили к товарному составу, и сумбурно пропыхтела:

— Блин, все, больше никогда. Слышишь, Саш, никогда больше, — почти прохрипела та половина меня, которая проснулась.

— Что никогда больше? Пить не будешь? Где-то я уже это слышал.

Почему-то именно тогда, когда хочется есть, — есть нечего. Нет под рукой забитого холодильника, а лишь пустующий годами дом, нет сил дойти до магазина, хочется отломить кусок свежего белого хлеба, намазать майонезом и положить сверху кольца репчатого рука, или сварить яйцо всмятку и, заедая бутербродом с маслом, есть его, слегка посолив. Какие устрицы, о чем вы.

Мы приехали в Москву, как только закончились утренние пробки.

Я вспомнила, что мы так и не выпили за мой день рождения. Плюнула на это и решила, что раз не пили, то мне все еще двадцать, а не двадцать один.

В лифте стоял утренний дурман парфюмерных магазинов — все куда-то бежали и торопили, боялись не успеть, да и просто опаздывали.

Для подобного утра придумано спутниковое телевидение. И я даже способна предположить, что для подобного начала дня придумано похмелье. Момент, когда раздвигать шторы необязательно и можно отдаться одиночеству разом. Утро после дня рождения. Именно для этого лежания на диване в пижаме до самого вечера созданы ноутбуки. Во имя лени и ради нее. Правда, ноутбука у меня не было и писать не хотелось.

В такие моменты позволительно разрешить себе услышать телефон не с первого звонка и принципиально смотреть фильмы на английском языке. Но не мечтать.

Настоятельно рекомендую вам не мечтать с похмелья!!!

С третьего гудка одним рывком.

— Зачем ты звонишь мне на домашний телефон?

— На это у меня есть достаточно серьезные причины: ты наконец узнаешь, где он у тебя дома находится, сотрешь с него пыль и вряд ли скажешь, что у тебя параллельный звонок. Мобильный у тебя выключен, и пришлось снова поиграться базой данных МГТС, — Макс всегда был в прекрасном расположении духа, — и потом ты сейчас имеешь официальный автоответ «Занято»!

Тенденция «занято» меня настораживала.

Занятость — та тенденция, которая делает людей счастливыми, но те почему-то постоянно жалуются.

— Я случайно проехал пункт своего назначения и оказался в твоих краях, не забывай, я же теперь знаю, где ты живешь. Дай, думаю, зайду! — сообщил мне МММ.

Судя по интонации в его голосе, он еще не сопоставил фамилию моей мамы с именем и не вспомнил то лицо, которое он наблюдал по выходным дням у уже известных всем Брушевских.

— Все отлично, конечно, но меня дома нет… а так бы с радостью приняла бы тебя в гости. Я уже почти в дверях стою, собираюсь убегать. Вот уже к лифту подхожу, — все же похмелье вещь отвратительная.

МММ смеялся в голос:

— Маш, ты чего?

— Что — чего?

— Смешная ты. Посмотри, по какому телефону ты разговариваешь — если бы ты шла к лифту, уже были бы помехи. Я все равно сейчас заеду.

На самом деле у меня была один раз история, как я вышла из дома, положив в сумку домашний телефон. Чесслово.

— Я просто хотела соригинальничать. Да, у меня не вышло, но что теперь? Не давиться же?

— Почему не давиться — можно. Только подожди, пока я доеду до тебя.

— Давай честно. Вот у тебя высвободилось время, и ты тратишь его до меня. Я для лишнего времени, а не для запланированного.

— Когда ты будешь много работать и заниматься делом, ты вспомнишь свои слова и рассмеешься.

Друг из Бронкса говорит, что я очень трогательная с похмелья. Я посмотрела в зеркало. Лицо было обнаружено. И цвет его даже соответствовал вчерашнему.

— Хорошо, приезжай!

Я потрогала домашний телефон со всех сторон. Он действительно пыльный, а я существую. Ох уж эти утренние непреложные и прописные.

Стоит ли спрятаться?

Спустя полминуты раздался звонок в домофон, — я и правда слишком обнаружима, потому как дверь подъезда выходит на Остоженку.

— Собирайся, одевайся, поехали поедим, не знаю, что там еще по списку надо сказать! — Макс, не снимая ботинок, прошел по коридору, знаете, как это обычно делают мужчины, чтобы оглядеть комнаты, есть кто дома или просто показать свою заинтересованность обстановкой в квартире.

Я услышала шаги возле маминой спальни.

— Черт, отчим проснулся… Проходи в мою комнату.

Обстоятельства действия были элементарны и для Ватсона, и для меня: я затолкала Макса практически пинками, закрыла за ним дверь и выдала себя хлопком.

Если придумывают бесшумные стиральные машины, неужели так сложно создать бесшумные замки?

— Мама еще не приехала? — Эмиль отличался странной чертой не здороваться, не улыбаться, не прощаться. Ему казались слова вроде «привет» и «пока», а особенно «доброе утро» бессмысленной тратой времени.

— Нет, она только к вечеру!

— Ты прикинь, Фима проблевался прямо на ковер возле кровати! — стоило ему это сказать, как виновник сей вонючки вылетел из спальни и побежал принюхиваться к дверной щели, учуяв, что я скрываю не вора, но как минимум гостя.

— У тебя кто-то есть?

— Подружка школьная заехала.

— Ну, тогда ладно!

Я открыла дверь, чтобы Фима своими когтями не разодрал ее в клочья, и знакомство моих любимых мужчин состоялось.

— Кофе хочешь? — спросил меня Эмиль.

— Я не пью кофе. Концептуально и категорически!

— Ладно, тогда убери блевотину. Интересно, от чего он?

— А ты его сегодня кормил?

— Сегодня нет.

— Сейчас почти три. Собака привыкла есть в семь утра. Тебя же мама предупредила и даже на холодильнике написала.

— Могла бы и сама покормить.

— Я? Я вообще не жилец в этой квартире — меня попросила мама с чемоданами на выход.

— Снова в Лондон?

Эмилю тоже стоило бы поработать с Нонной и тем гондоном — нашли бы много общего.

Хотя, судя по манерам и ролевым моделям, они бы образовали новую прослойку общества, осадок общества, я бы даже осмелилась выразиться.

Я забежала в комнату — Макс и Фима подружились, я наклонилась ко второму и шепотом пообещала, что, как только уберу его голодную блевотину, тут же принесу ему еды. Поцеловала его и обняла, тот начал давать мне лапы — думая, что, может, хоть за такие выкрутасы он получит крошку еды. Мне было безумно жаль Фиму, хотелось забрать его из этого ужасного дома. Но куда???

Кто бы меня забрал??!

Пришлось отыскать таз, налить туда воды, марганцовки и на коленях оттирать блевотину. Фима решил быть интеллигентным — и сделал это прямо у изголовья, так чтобы от ковра аромат тут же доносился до Эмиля. Я бы на его месте поступила бы также.

Пока я терла, в комнату зашел Эмиль и откровенно уставился на меня:

— Кстати, а почему ты за эти два дня не появилась дома? Ты что, боишься со мной вдвоем ночевать в отсутствии матери?

— А что, есть чего бояться? Кстати, смотреть сзади на женщин, стоящих на коленях, негуманно.

— Мне кажется, или ты со мной флиртуешь?

— Кто? Я? Ты упал?

— Да шучу, я…

Я почти дотерла ковер, на котором уже осталось лишь мокрое пятно, как вдруг увидела браслет Тиффани под кроватью — этот стандартный, как у Риз Уизерспун в «Блондинке в законе» — цепочка с сердечком. Как сразу вспомнила Женю, которая писала кипятком от подобных украшений, которые, не стесняясь, принимала в дар «якобы от родни», хотя мало кто в это верил, за исключением Друга из Бронкса.

В данный момент мне было плевать на Женю, мне было не плевать на какую-то девушку, которую Эмиль, не стесняясь, привел в квартиру моей матери в момент отсутствия.

Я подобрала браслет и убрала в карман, стараясь сделать это так, чтобы Эмиль не заметил.

— Какой же ты гондон, — сказала я ему на выходе из комнаты.

— Прости? — Он почти включил на меня бычку, и я больше всего боялась, что сейчас Макс выйдет из комнаты и начнется полноценный скандал.

— Сказала, пардон!

Мы оба понимали, что взаимопонимания нам в этот пасмурный день не достигнуть, да и сдалось нам это взаимопонимание.

Я вернулась в комнату к МММ. Он даже не смотрел по сторонам.

Послышался хлопок входной двери, это Эмиль уехал, как всегда, с кем-то встречаться по важным вопросам, к вечеру ждать не просил. Я и не буду. Не собираюсь ждать мужчин, которые могут собраться за пять минут, даже не почистив зубы и при этом целовать мою мать.

— Это все сюрпризы, которые несет твоя квартира? — спросил меня Макс, развалившись у меня на кровати.

— Нет, не все. В гардеробной у меня морг. А в плите — крематорий.

Я повернула рукоятку громкости на колонках возле монитора. Терпеть не могу тишину, когда мне пакостно внутри.

— У тебя что, нет ноутбука?

Я отрицательно покачала головой.

— Денег нет.

— Судя по тому, где ты живешь — не скажешь.

— Ты же сам знаешь, что квартиры иногда просто достаются. У меня нет даже работы, да и зачем мне ноутбук.

— Так люди себя обычно уговаривают после тридцати. Да зачем мне это — мне не нужно, когда они просто не могут себе этого позволить.

— Факт.

— Что за старье ты слушаешь? — спросил он, прислушиваясь к почти шедевральному исполнению «Moonriver» госпожой Хёпберн.

— Твою молодость. Эй, кому из нас 33?

— Да у нас беда с арифметикой, меня еще в проекции не было, когда слушали эту песню. Снова ты все напутала. Откуда столько цветов? У тебя был праздник?

— Да, мне исполнился двадцать один год. Но все цветы мне подарила мама — лучший друг. Все остальные уверены, что я до сих пор в Лондоне.

— День рождения — дата, когда ты всем обязан своим существованием. Терпеть не могу праздники, — МММ ничего не любил, кроме сна и субботнего хоккея.

— А я люблю наряжать елку и Новый год.

— Я тоже, — лучше поджать хвостик (перед этим его отрастить) и не распространяться, — кстати, о возрасте, я еще и вяжу! — я достала из-за дивана небольшой пакетик с шерстью и даже показала несколько сумок, сделанных собственноручно.

— Ух ты! С заклепками и с подкладкой — как все серьезно! Хорошо тебе — можешь позволить себе всякой дурью маяться. Со скуки.

— Знали бы вы, работающие, как тяжело круглые сутки думать о жизни. Уж легче работать, честное слово. Пахать в поле.

— Так кто тебе мешает?

Я закрыла эту тему и ушла на кухню. Стала мыть чистые стаканы, чтобы шум воды перебивал вопрос. Может, забудется.

МММ пришел ко мне и повторил вопрос. Как на экзамене. Я взяла полотенце и начала вытирать стаканы, надеясь замаскировать свои неудачи.

— Куда меня возьмут? И к чему тебе мои проблемы? Я два с половиной года, первые шесть месяцев вводные, чтобы терминологию освоить, прожила в Лондоне. Проучилась в Королевской академии Изящных искусств, потом умер отец, не стало денег. Я вернулась. Я недоучка с сомнительными успехами. Поступить здесь в институт я смогу только следующей весной. На работу меня не берут — везде говорят, что нужен диплом. Я ничего не умею. Сумку могу связать и шарф.

— Какая же ты глупая. Неужели ты думаешь, что человек с дипломом будет умнее и талантливее тебя?

— Откуда ты знаешь, что я талантливая? Ты не читал ничего.

— Ну, отодрать заклепку и подкладку от сумки Dior может только девушка, точно уверенная в том, что она творит. А чем ты хочешь заниматься по жизни? Давай разберемся, может, я помогу тебе найти работу.

— В том-то проблема, что я не знаю. Все кажется конвейером — окончил юрфак, идешь носить стаканчики, потом папочки, потом бумажки перекладывать и так до судьи. Но я не такая!

Трамвая ждать необязательно.

— Кем был твой отец?

— Театральным режиссером. В душе, потом начал заниматься продажей костюмов и реквизита и перешел на другую часть сцены. Потом умер от тромбоза. Раз и все. В чем смысл жизни? Занять себя так, чтобы только об этом не задумываться?

— Почему же, — МММ заглянул в холодильник, достав оттуда банку яблочного варенья, — мне в детстве рассказывали, что в абрикосовом варенье. А у тебя, видимо, в яблочном!

— Не ешь прямо из банки, тогда все загниет или протухнет, — дала я ц.у.

— Хорошо ты обо мне думаешь!

— Почему у тебя нет детей?

— А ты в курсе, что я мог бы быть твоим отцом, если бы постарался как следует двадцать лет тому назад?

— В тринадцать лет???

Забавно. А мой отчим годится мне в братья.

— Ладно, вернемся к работе — чем бы ты хотела заниматься?

— Любить! Как говорил отец одной милой писательницы Арины Холиной «Все, что угодно, — панель, сбыт наркотиков, торговля оружием — главное не работа в офисе».

МММ погрустнел разом. Подумал, что я одна из них — охотниц за мужчинами, лишь бы ничего не делать — так я наоборот гонюсь за ним для того, чтобы хоть что-то делать.

— Замуж за меня пойдешь?

— Ты из жалости, да?

— Это самая неожиданная реакция на предложение руки и сердца.

— Давай руку и сердце. Положу в морозильник, потом продам на органы — вот тебе и средства к существованию.

— Какая ты!

Я улыбнулась. Тому, что уже двадцатую минуту терла один и тот же стакан полотенцем. И задумалась, а люблю ли я его так, как любят девушки своих женихов, когда восторженно орут «да»? Вы когда-нибудь заходили на сайты, вроде одноклассники. ру или в контакте. ру, смотрели на фотографии однокашников, на эти счастливые морды, загорающие в Турции и на Бали, на эти свадебные перетасовки? Смотрели. И вам было противно и омерзительно. А еще немного завидно и обидно. Самую малость.

Неужели из всех видов связи мне досталась такая неаккуратно слепленная любовь? Казус бытия — не более.

Вспомнила еще одни слова одного умного (не такого, конечно, как Аринин папа) мужчины — Ивана Сергеевича.

Тургенева.

«К любви может привести какое угодно чувство, кроме жалости». А твердил он это такими словами, вполне доказываемо — «Все чувства могут привести к любви, к страсти, все: ненависть, сожаление, равнодушие, благоговение, дружба, страх, — даже презрение. Да, все чувства… исключая одного: благодарности. Благодарность — долг, всякий человек платит свои долги… Но любовь — не деньги». Июнь 1881 г.

Подумаешь, прошло 128 лет — а браки все так же строятся на жалости и благодарности. Может, это самая безопасная форма отношений с правильной расстановкой мужчины и женщины по книжным полкам?

После смерти отца в голову залезла странная мыслишка — до мысли она еще не оформилась, что я не достойна любви.

«Ты же не любишь меня?!» — маячил вопрос-утверждение, который стоило бы задать (предъявить) МММ, но поставьте себя на мое место — у вас бы хватило храбрости произнести эти слова? И поверьте, моей жизненной мудрости уже хватает, чтобы понимать процентную вероятность «нет».

— Ты точно говоришь это не из жалости?

— Из жалости можно подать десять рублей в переходе, но не разделить жизнь.

— Ты однажды подал мне целых двадцать!

— Придираешься к словам?

— С тебя беру пример!

— Дурной пример, надо заметить!

Мы смотрели друг на друга, как в идиотских мелодрамах. На секунду мне даже показалось, что я слышу нервные всхлипывания и сморкания где-то рядом. Рассекретили.

— Твоя взяла, какой походкой надо идти в ту самую страну «Замуж»?

— Да я и сам не знаю. Для начала тебе придется ко мне переехать. Так что давай собирать вещи. А что твоя мама скажет на эту новость?

— Она последнее время часто говорит, что у меня только три варианта развития сюжета: замуж и к доктору Майорову.

— А третий какой?

— В смысле?

— Ну вариант, ты перечислила только два.

— Замуж за доктора Майорова.

— Он же страшный. И зануда.

— Я то же самое маме сказала.

— А она что на это?

— Она трубку повесила еще до того, как я умудрилась открыть рот.

— Мне почему-то кажется, что у тебя очень хорошая мать.

— Только не начинай. Чужая душа потемки.

Я решила как раз ей позвонить:

— Ты уже приземлилась?

— Да, ты прости, что я вчера так на тебя накричала, мне потом Нонна все рассказала, ей тоже досталось — ты, конечно, перегнула палку, но не могу не согласиться — она действительно жирная сука! Кстати, Эмиль поставил тебе в комнату цветы, которые я для тебя купила? Ты дома? Ты вчера напилась? Где ночевала?

Мама обладала невыразимым умением запихнуть в одно предложение жирную суку, цветы, мой день рождения и сводку гидрометеобюро.

Я решила не отвечать на эту кучу вопросов, потому что если уж начинать говорить, то придется рассказать про Фиму, который наблевал на ковер, а там я не выдержу и ляпну про браслет.

— Мама! Я выхожу замуж!

— Прими антипохмелин!

— Мама! Я серьезно! Я правда выхожу замуж!

— Прими аспирин, антипохмелин и алька-зельцер!

— Мама! Я правда выхожу замуж. За мужчину!

— Он живой? Не придуманный? Ходит и разговаривает? Я должна это увидеть!

Я обернулась к Максу, состроила хитрую морду, которую я делала в детстве, когда понимала, что жертва попалась на крючок — точнее папа в клей на стуле. Обещала себе не думать о нем и не мешать душевную печаль с замужеством по жалости-благодарности.

— Ты готов к встрече с мамой? — отвернулась я от телефонной трубки.

— Да хоть сейчас, — сказал МММ.

Я продублировала сказанное им прородительнице своей.

— Отлично, я сейчас как раз собиралась заехать домой. Буду через полчаса.

Вряд ли мама поняла, что дома ее ждет Макс — как максимум она готова была увидеть случайного встречного-поперечного или пьяного Друга из Бронкса.

Я выкинула браслет на стол.

— Это что такое? — спросил Макс.

— Нашла под кроватью мамы с отчимом. И это не мамин браслет.

— Откуда ты знаешь, может, и ее. И тем более он мог ей его подарить в последние дни, и ты могла об этом и не знать.

— Эмиль мог подарить маме браслет Tiffany amp;Co? Ты смеешься? Он ей даже бижутерию не дарит. Какое Tiffany amp;Co, о чем ты… Я хочу рассказать все маме… — такой я вынесла вердикт. Помолчала, поразмыслила, представила, как я ей сообщу, и добавила… — но не могу!

— Я бы не стал рассказывать. Это не твоя жизнь и не твоя история. Пусть сами разбираются. Да и ты сама знаешь, что делали с гонцами, если те приносили дурную весть…

Уйдя в эти странные переживания, я напрочь забыла, что мама и Макс давно знакомы и сейчас произойдет тот странный момент истины, хотя в нашем случае я бы со спокойной совестью переименовала бы его в момент лжи.

Что скрывается за идеальными отношениями? Конечно же идеальная ложь.

Полчаса растянулись на десять с половиной. Около двенадцати мы с МММ, наконец, упаковали все вещи в машину, их оказалось не так много — когда живешь на две страны, привыкаешь к минимуму — путешествуешь по жизни налегке. Может, хватит называть это одиночеством, а просто легкостью бытия? С ней никогда не страшен перевес жизненного багажа.

Спустя какое-то время я обязательно начну отвечать на вопрос «Вы счастливы?» банальными словами «Одинока в браке».

На выносе очередных пакетов мы столкнулись в лифте с мамой, та удивилась, сначала увидев только меня:

— Ой, прости, я так закрутилась! Я сразу после прилета в издательство, они снова предложили наигадчайший вариант обложки, я вся нервная и на таблетках.

— Мам? — Я посмотрела на нее удивительно заботливо.

МММ улыбался во весь рот. Пытался скрыть улыбку и не засмеяться, оттого смотрел на потолок.

— Что?

Мама перевела взгляд на Макса, как тот не выронил сумки, не понимаю. Но он был действительно рад этой встрече, как радуются старые друзья, случайно встретившись в Хитроу. (В московских аэропортах испытывать приступы радости можно только в очень пьяном виде.)

МММ взял меня за руку и придержал, так чтобы мы последними вышли из лифта, обнял меня за плечи, потеребив затылок (я считаю это очень интимным, это вам не минет за барной стойкой), и прошептал:

— Теперь я понимаю, в кого ты такая пошла. Хочешь ты этого или нет — вы одинаковые.

Меня разрывало на части. От нежности и агрессии. Разом.

— Эмиль не звонил? — Мама кинула ключи, скинула туфли одним рывком и направилась к холодильнику, оценив пустоту, даже повесившейся мышки не было, она грустно налила себе стакан воды, теплой, вылив из чайника.

— Ну и давно вы знакомы? — Тон мамы естественно был подобран равнодушный. Иной нам не идет.

— Не очень. Месяца три! — Макс отвечал за меня, понимая весь спектр эмоций, которые испытывали две женщины, находящиеся на одной кухне, да еще и связанные семейными узами.

— А как познакомились? — Мама улыбалась, пытаясь быть как можно более легкой и воздушной в своем допросе.

Еще мне показалось, что она скорее ревнует меня к Максу, нежели наоборот.

Мы с МММ замялись.

— На дне рождения Эмиля, — зачем-то ляпнула я. Хотя мы понимали, что все знают правду.

— Ух ты! Вы знакомы?

Мама чуть не упала, подумав, что еще и у Макса с Эмилем есть своя история.

— Нет. Просто я сидел этажом ниже, Маша спустилась покурить, и как-то все завязалось.

— Маша! Ты куришь? — спросила мама.

Приехали.

Любовь, похожая на анекдот. Иначе не скажешь.

— Ладно, сбагрили дочь и сбагрили. Забирай ее. Не буду задерживать. — Мама провожала меня в последний путь.

— Внуков мне сделайте! — крикнула она в сторону лифта.

МММ сделал вид, что не слышал последней фразы. Меня это насторожило. Осталось узнать, что у него аллергия на собак, и я вам расскажу, что значит остаться у разбитого корыта.

Мы в сотый раз за день ехали в лифте. Честно говоря, меня уже напрягали эти нажимания кнопок и взгляды вперед. Молчания. МММ не выносит разговоров в лифте, как будто его подслушивают. Может, он и прав.

— Мне очень нравится твоя мама! При чем уже давно! — сказал он на выходе.

— Так еще не поздно все переиграть? Мама выйдет за тебя замуж, а я останусь тут жить с Эмилем. И возрастные пропорции соблюдены.

— Тебе что, он нравится или ты «Лолиты» начиталась?

— Какая разница, — я пристегнулась, потому что машина МММ отвратительно устроена — начинает пищать, если не пристегнешься, он больше всего боится, что не вылетят подушки безопасности.

Как мой отец. И где были эти подушки безопасности, когда отлетал тромб? А есть ли такие подушки для обломков сердца при крушении мечты?

— У вас что-то было? — спросил он про меня с Эмилем.

Я молчала. Молчала, пыталась успокоиться, не наговорить лишнего.

— Какой смысл тебе жениться, если ты мне не доверяешь? Если ты меня не знаешь?

МММ сделал погромче музыку. Он, как мама — не выяснял того, что считал глупым.[12]

Облако № 7

Дом — внутри палата № 6

Thought you said, thought you said that you loved me

Thought you said, thought you said that you need me…[13]

(с) P. Diddy feat. Brandy

Мы приехали в дом, который уже стал почти родным. Все потихоньку обрастало нужным для жизни реквизитом. Уже были полотенца, и не было необходимости вытираться простынями. Была посуда, не было только еды. Зато теперь была женщина в этом доме. Интересно, я тоже вхожу в список реквизита?

Я взяла чистое белье и начала стелить постель. Это было единственное действие по дому, которое я сделала без того, чтобы спросить разрешения. Меня не покидало чувство, что я нахожусь в чужом доме, на чужой территории — и в чем страшно признаваться, с частично чужим мужчиной.

Я не могла разрешить себе сесть к нему на диван и уткнуться в его шею — мне все время казалось, что для этого нужно слишком много общих воспоминаний.

МММ включил телевизор и смотрел один из последних выпусков новостей.

Будь он Другом из Бронкса, я бы кинула в него подушкой с криками «ты что не знаешь, что мне кошмары после новостей снятся».

Я постелила постель.

Думала начать разбирать вещи, как сразу задалась вопросом: «А можно ли?»

— Куда я могу положить свои вещи? — крикнула я ему со второго этажа.

— Куда хочешь. Это теперь и твой дом. Кстати, ты уже решила, как ты будешь его обустраивать?

— А вдруг мы не сойдемся во вкусах?

— Ну мы возьмем какую-нибудь пробную территорию, вроде кабинета — и на примере одной из комнат посмотрим, какая из тебя жена.

— Почему ты меня так резко забрал из дома?

— Я не могу смотреть на то, как ты живешь, и оставить тебя там — зная, что могу дать тебе куда больше.

— А что ты сможешь от меня получить?

— Молодую жену.

— Дело просто в молодости и возрасте?

— Давай не будем ничего усложнять. Все решения на сегодня нами уже приняты.

Я, молча, ушла разбирать вещи, всунула ноги в домашние штаны и забралась на кровать смотреть второй телевизор.

Однажды мне папа сказал: «Семейные отношения рушатся тогда, когда включается второй телевизор».

Рушились, не начинаясь.

Теша себя иллюзиями чужого совершенства, я набрала сообщение другу из Бронкса, сообщив о случившемся, потом стерла, решив не делиться. Ничем не делиться. Первый раз за жизнь осознала выражение «Не выносить сор из избы». Мусор по вечерам выносить — вообще дурная примета считается.

Я почти уснула…

В штанах Макса, которые висели на стуле возле кровати, зазвонил телефон. Один раз, второй.

— У тебя телефон звонит! — крикнула я ему, не выдержав больше этого воя. Меня безумно бесит, как люди игнорируют телефонные звонки, не видя, что окружающих раздражает эта безответная вибрация.

— Уже ночь, я не буду подходить!

— А вдруг что-то важное!

— Подождут до утра! Если бы звонил кто-то из близких — была бы другая мелодия.

Мы легли спать, он пролистал список непринятых вызовов, не увидел в нем ни одного знакомого номера.

Я не могла уснуть, думая, что буду делать завтра и как мне добираться до Москвы, если вдруг захочется навестить цивилизацию.

Снова зазвонил телефон. Макс подскочил с кровати, возбужденно спрашивал, что произошло, просил какую-то «маленькую» не плакать, по ходу разговора одевался, спускался вниз, ничего мне не объясняя, дальше я услышала, как завелась машина, открылись ворота, и он уехал.

Наутро он мне скажет, что просто не хотел меня будить?

Я проснулась и начала гулять по дому. Разобрала все вещи, пыталась разрыдаться — но не вышло: видимо, помимо доверия, в Москве еще и дефицит слез — и обошла каждую комнату, включила везде свет, потому что до ужаса боюсь темноты и быть одной в незнакомых домах. А он меня оставил. Уехал, ничего не объяснил?

«Маленькая» — именно так он к ней обращался — либо дочь, либо любовница. Но зачем тогда было подбирать меня, как маленького бродячего щенка, из жалости? Просто из жалости обрекать на одиночество в четырех стенах?

«И никто не подарит кусочек печенья, если хозяина нет… И всегда Новый год и всегда день рождения, если хозяин с тобой»… гав-гав!

Я уснула с рассветом, повыв на луну и устав маяться в сомнениях и мыслях. Сон на удивление посетил меня крепкий, как хороший одно-солодовый виски. Я проснулась не через три секунды, как планировала, а спустя пару часов, когда вернулся Макс. Я обернулась — и он уже лежал рядом, и даже обнимал меня, спал он как обычно — только горбинка на носу подсвечивалась утренним солнцем иначе, я первый раз просыпалась с ним так рано утром, когда солнце светит под углом тридцать градусов.

Может, мне все это приснилось и он никуда не уезжал? Тогда мама права, и мне пора — как минимум к доктору, а Майорову или не Майорову, прейскурант покажет.

Я снова задремала, уже спокойно и уютно, сняв оборону со своей нервной системы.

Примерно через пару снов — не знаю уж, сколько они длились в этой фазе сна, — снова раздался этот пугающий звонок. Макс снова подскочил и уехал.

И тут меня понесло, сквозь колесницу снов градом лились слезы, их можно было насобирать в бидон для соления огурцов или высушить и добавлять в ванну.

Нет, мне не приснилось — он даже не написал sms: «Уехал на работу. „Маленькая“ — это фамилия босса» или что-то вроде. То ли в этом доме напрочь отсутствовали формы приличия, то ли пора изучать основы крепких мусульманских семей. Однако можно ли было об этом подумать, связываясь с человеком, носящим фамилию Михайлов???

Я кое-как провалялась в кровати до полудня.

Спустилась вниз, кружилась голова — от нервов и от голода.

Если бы я не знала, что такое диагноз «вегетососудистая дистония», подумала бы, что у меня портится зрение и я слепну. Согласно восточной философии, порча зрения прямо соотносится с нашим умением воспринимать действительность. Близорукость приходит к нам как болезнь, если мы не хотим видеть, что происходит с другими людьми, не считаемся с ними, не сопереживаем, дальнозоркость — когда перестаем слушать себя, и уделять себе внимание. Равняемся на чужие идеалы.

Согласно данной филармонии мнений я должна была ослепнуть.

На кухне я нашла записку, написанную на скорую руку: «Машунь, у подруги беда случилась. Прости, если разбудил. Позвони, как проснешься».

Сил подняться на второй этаж за своим телефоном я не откопала, зато нашла городской (или загородный, как правильно говорить, когда находишься в двадцати километрах от МКАДа?) телефон — позвонила Максу. Он не взял трубку.

Пришлось идти за своим.

Скинул.

Я села в позу лотоса и начала дышать на восемь тактов — только это дало телефону вторую жизнь, а не участь быть разбитым о стену.

В холодильнике было по-прежнему пусто, чуда не случилось и даже чудо-йогурта на его полках не появилось. Моя мама говорит, что в любом доме можно найти что покушать — но это был тот случай, когда ноль на ноль действительно давал ноль. Ни макарон, ни риса, даже картошки не было — ничего, кроме виски и пакета сока.

Начать пить с самого утра? Может, доктор Майоров и не такой страшный. А что касается занудства — так это дело поправимое.

В кармане было триста семьдесят рублей. Я решила пойти на разведку и найти магазин. Должна же быть в этих краях хоть какая-то палатка? Ну хоть деревенский магазин — я уже согласна на соль и спички!

Поиски магазина успехом не увенчались — и почему я не Google? Или Яндекс? На Яндексе же найдется все — а уж пара бутербродов и подавно.

Когда я уперлась в Ярославское шоссе — стало ясно, нужно двигаться в какую-то из сторон, я поймала маршрутку и доехала до «Макдоналдса» в районе Мытищ. Оставив сто рублей на то, чтобы добраться обратно, я устроила себе пир духа. Слава Богу, я знать не знаю, как считать калории и как переводится слово «диета», и мне плевать на уровень холестерина в крови, я столько переживаю, что любое вещество моментально расщепляется до воды и углекислого газа, не оставаясь в тканях.

И тут я задумалась над странным вопросом: а как мне просить у Макса денег и будет ли он мне их давать, как покупать еду, если у меня нет источников дохода?

Вы спрашиваете, почему у меня нет денег, хотя мама писательница? Мама считает, что в двадцать лет уже нужно самой себя содержать, и считала содержание отца непозволительной роскошью, когда я вернулась — она была готова меня кормить, ютить, покупать одежду, но не более. Хочешь денег — иди работай!

А я что сделала?

Я хоть когда-нибудь научусь слушать маму?

Именно ее мне сейчас и хотелось послушать:

— Мама, привет, ты можешь привезти мне денег, а то я в Мытищах и у меня сто рублей всего?

Мама была ошарашена таким сообщением на автоответчике.

И перезвонила почти сразу.

— Прости, милая, я приеду как только смогу — ты понимаешь, тут человека на моих глазах сбили, приписали в свидетели… С человеком все нормально, ну может, переломы небольшие, даже ботинки не слетели. А меня как свидетеля заделали. Сейчас выполню свой долг перед отчизной и сразу к тебе…

А что ребенок голодный — да какая разница, главное — выполнить долг перед отчизной. У чужого человека сломаны ноги — это катастрофа, а у ребенка сломана жизнь — но это может подождать.

Я вышла со своим подносом на улицу и села за столик. Люди за соседними столиками кидали голубям дольки картошки по-деревенски. Я расправила бумагу и уже нацелилась откусить аппетитный кусочек чизбургера, как прямо на мой поднос сел голубь и начал клевать картошку, за ним прилетел второй, третий. Один из них, не стесняясь в крыловыражениях, начал лопать чизбургер прямо с моей руки. Я пыталась спасти хотя бы роял де люкс, лежащий по соседству.

Тщетно.

Я просила общество прийти мне на помощь. Общество веселилось и радовалось, но никто не спешил спасать меня. Что нужно этим людишкам? Хлеба и зрелищ, а точнее чизбургер и посмотреть, как другой остался без хлеба насущного.

На последние деньги я купила бутылку «Бонаквы» и хот-дог по соседству. Села на лавочку на автобусной остановке и прождала маму около двух часов. Так противно и мерзко мне не было давно.

Мама сняла блокировку с дверей, и я впрыгнула в чуть прокуренный ментолом воздух.

— Поехали в Абрамцево!

— Только не к Нонне! — испуганно умоляла я мать одуматься.

— Да не к Нонне — там есть неплохой ресторанчик «Галерея».

— Я думала, что это ресторан на Страстном бульваре. Ты ничего не путаешь?

— Ну там еще одна «Галерея», не такая мажорская, без Венгерова и Федорова, устраивающих пьяный дебош.

— Мне все равно — я хочу есть!

Я поведала маме отвратительную историю ночи.

— Подожди еще пару дней. Уйти ты всегда успеешь. По крайней мере, не делай ничего, пока точно не разберешься, что произошло.

На сытый желудок думается действительно лучше, да и события воспринимаются спокойнее. МММ позвонил мне и просил прощения за случившееся, обещал приехать в самое ближайшее время и все объяснить, спрашивал, почему я не взяла деньги, которые он оставил на тумбочке возле кровати, и просил не утруждать маму везти меня.

Прибыл очень быстро, как будто пробок не существует и в помине, но при матери говорить не стал — для меня это был не самый лучший знак.

— Вчера Ника во время выступления сломала ногу. Всю ночь ее оперировали, вставили шурупы, потом она тебе сама все расскажет…

— Она мне расскажет?

— Да, она дома. Пока ее мама в Уральске, она будет жить с нами. Я попрошу тебя ухаживать за ней, пока я буду на работе, очень прошу. Я понимаю, что для тебя будет сложно, но ради меня постарайся пересилить себя, ладно?

Он потеребил меня по голове, как будто мы решили плевую проблему, вроде выбора фильма на вечер.

— Как долго ее мама будет в Уральске? — пыталась я оценить масштабы катастрофы.

— Вернется через пару недель.

Пару недель???

— У нее что, нет друзей, которые могли бы ей помочь?

— Есть. Это я.

— Только сегодня ты сам, я так же, как и ты, не выспалась, у меня голова кружится, а с завтрашнего дня я вся в Никином распоряжении, — от неимения выбора я шла на уступки.

— Эй, ты же вроде спала, когда я уходил?

— Вроде.

Тут Макс понял, что я слышала все, и понял, как сильно переживала. Почувствовал себя говном, но вида не подал.

Ника лежала в гостиной и смотрела телевизор, на ней была ночная рубашка и свитер МММ, диван был разложен, на нем постелено свежее белье, взбиты подушки. Она пила чай, улыбалась, извинялась, хлопала заплаканными глазами. Она имела право утыкаться в его шею с их общими воспоминаниями, могла говорить без умолку о том, через что они прошли, а я — только слушать.

— Привет! — сказала она почти шепотом.

— Как ты? — я спросила у нее, сев на пол рядом с диваном. — Хочешь чего-нибудь?

— Хреново, если честно. Хочу сдохнуть.

У нас с Никой было одно общее — мы обе стояли на черте слома жизни. Что за ним, ни одна из нас не знала. Но это странное чувство незнания, как жить дальше, и зависимость от одного и того же мужчины сводили с ума и заставляли жить, что было главным в данной ситуации.

Я пошла спать. Снова ворочалась, Макса не было, он сидел с Никой и уговаривал ее сделать правильные выводы и не отчаиваться. Повторял, что он рядом.

Рядом с НЕЙ.

Голова была ватная от отсутствия нормального сна уже третьи сутки, от событий и вегетососудистой дистонии из-за смены погоды. Я спустилась вниз, чтобы взять воды и запить таблетку, Ника лежала, уткнувшись в Макса, и плакала, он гладил ее по волосам, нежно и проникновенно.

Мне хотелось вызвонить Друга из Бронкса и заняться тем же самым, кому еще можно вырыдать все накипевшее и наболевшее при температуре кипения — только лучшему другу.

* * *

Мне бы накапать пару десятков капель дождя, разбить их об оконное стекло. Я не верю больше в идеальных! Если бы тот самый идеал существовал — его бы разобрали на органы. Искать МММ, который был со мной еще вчера, нужно среди металлолома.

В нашем возрасте сердце уже всегда б/у.

Пойду поищу любовь в мусорке. Но и там ЕЕ бинты, ЕЕ салфетки, огрызки и даже первый в ЕЕ жизни окурок.

Может быть, есть люди, которым не дано быть счастливыми? Может быть, я в списке этих людей? Расскажите, как оттуда самоудалиться?

Часть вторая

Heart//:Only you/ Дождливые тучки!

Дождливая тучка № 1 Здравствуйте, я ваша неприятность!!!

Who will take your dreams away

Takes your soul another day.

What can never be lost is gone,

It’s stolen in a way.[14]

© Marianne Faithful

Говорят, что браки совершаются на небесах… Так куда потом возвращать бракованный товар? А если мне не дали чека?

В небесной канцелярии, наверное, выстроилась огромная очередь недовольных.

Вся сложность человеческих отношений начинается тогда, когда ты понимаешь, кто именно тебе нужен, а этот «именно» думает в обратном направлении бытия. Это не дилемма и не провокация, это любовь как казус бытия.

Я долго пыталась придумать слова, характеризующие взрослость. Ведь что-то должно свидетельствовать о преодолении атмосферы и вылете в открытый космос? Не могу сказать, что мое взросление произошло через слово «ответственность», но что-то подсказывало, что за последние дни я прибавила в мудрости. Что вообще такое взрослость? Уж не данные ли в паспорте?

Сам переход из гомосапиенса привычного в гомосапиенса взрослеющего для меня определяется отношением ко сну… Уже прошли те времена, когда я выбирала не спать вообще, чем на два часа прилечь. Я выбираю сон.

Папа однажды сказал: «Перед замужеством определись, кто ты — сова или жаворонок». Я лично пока металась между ночной бабочкой и сонной мухой.

МММ разбудил меня в половине восьмого, чтобы оставить нужные ц.у. Он собирался на работу так деловито быстро и бодро, как будто отоспал все свои законные девять часов. Меня всегда потрясала в мужчинах такая выдержка — некоторые именовали ее «армейской закалкой». Просто до Макса я видела только хлюпиков, которые бегали по жизни, как летом комар трусцой по светящемуся монитору. И тех, и других давили все кому не лень.

Несмотря на обилие мыслей, мой мозговой компьютер находился в спящем режиме.

— Тебе повезло, что я не завтракаю и не пью кофе, — Макс улыбался, глядя, как я, потягиваясь и посапывая, еще с закрытыми глазами, пытаюсь нащупать тапочки.

Раньше я всегда ходила босиком, но у Макса слишком холодный дом, я хотела сказать пол, но как всегда оговорилась, видимо, дело в утре.

Макс, уже одетый, пахнущий началом дня и зубной пастой, присел на кровати возле меня и снова укрыл меня одеялом.

— А я не занимаюсь сексом по утрам, — зачем-то выпалила я практически речитативом.

МММ сделал вид, что не услышал меня, но с кровати привстал, поцеловав меня в темечко. Взял со стола телефон и убежал вниз.

Я не услышала хлопка двери, и гнетущее любопытство заставило подойти к перилам лестницы на первый этаж.

Ровно так же, как и со мной, МММ прощался и с Никой, такими же движениями, хотя нет — ее он одарил и мягким подергиванием носа — когда ты согнутым указательным пальцем пытаешься сделать вид, что поднимаешь сам нос.

— Нос выше, прорвемся! — он еще раз обнял ее, взял документы с тумбочки и уехал на работу.

Вы сейчас подумаете, что я совершила опрометчивый поступок — но я так и не спросила за все время общения, чем именно он занимается. Знала слово «торговля». Все.

Он никогда не надевал рубашек с галстуками и тем более костюмов. У него не было точного времени, к которому приезжать на работу. Я не понимала, по каким принципам он живет, и следственно под какие фигурные образцы семейного быта придется подстраиваться мне.

Нужно было попросить денег — на случай, если захочется есть или, в конце концов, что-то приобрести (или срочно вывозить Нику) — я не знала цели, но знала, что деньги в разумных количествах дают человеку спокойствие. А у меня в душе была яркая буря в стакане воды. А может, бордо.

Я вернулась в спальню и посмотрела на тумбочку — там все еще лежало пять тысяч рублей.

— Если понадобится, я могу взять деньги, которые ты оставил? — я позвонила ему задать столь меркантильный вопрос.

Однажды отец на отдыхе оставил деньги как чаевые горничной, я подумала, что это мне на конфеты и мороженое, взяла их со стола. А вечером услышала, как папа кричит, что мало того что в номере не убрались, так еще и чаевые взяли. Уборщице нагорело. Мне было очень стыдно — но я не призналась, потому что было уже поздно — вина уже была положена в чашу «случайно виновного». Но я точно знала уже тогда — мне этот грешок обязательно вернется, как минимум двукратно.

За опять появившимися мыслями я прослушала то, что говорил Макс, и попросила его повторить, сославшись на перебой связи.

— А для кого еще я их оставил? Если понадобится больше — в ящике лежат в конверте евро. По идее Ника должна проснуться поздно, но я тебя попрошу встать около десяти — ты же понимаешь, что пока я не забрал костыли, которые, оказывается делаются на заказ по росту, она без твоей помощи не сможет даже в туалет сходить. Я написал Нике номер твоего телефона, так что если что — она тебя вызовет.

Ах да, все время забываю, что я девочка по вызову.

— Ты во сколько будешь дома? — задала я шаблонно-женский вопрос.

— Не знаю пока. Не очень поздно.

— Ладно, удачного дня!

— И вам.

Я вернулась на лестницу, которую именовала наблюдательным пунктом, и села на холодные стеклянные ступеньки… Они были прозрачные — под лестницей стоял рояль. Не знаю, зачем он Максу — видимо, достался от дедушки или бабушки. Подобные реликвии есть в каждой семье — хотя рамки семьи мне кажутся безумно размытыми, крепких семей, хранящих традиции, почитающих стариков и фамильные ценности я не встречала в России.

— Ты чего там сидишь, прячешься? — послышался голос Ники.

— Не хотела тебя будить!

— С ума сошла? Давай спускайся, будем завтрак готовить!

— Ты лежи, я сама все сделаю. Тебя в туалет проводить?

— Было бы неплохо! — Она улыбалась. — На самом деле, сегодня мне уже получше. Не фонтан, еще не придумала, как жить дальше, но и вешаться не собираюсь.

— Правильно, как со сломанной ногой забираться на табуретку??!

Ника засмеялась.

— Ты права! Ну что, пошли в туалет?

Я подошла к дивану и наклонилась к Нике, та правой рукой опиралась мне на плечи, а левой помогала себе встать с дивана — спустя полминутки мы, кряхтя, попрыгали на одной ноге к туалету. Помочь человеку спустить трусы, придерживать особенно крепко, понимая как больно — просто присесть.

— Ладно, я тебя оставлю! Как закончишь — кричи. — Я уже почти вышла из туалета, как Ника меня окрикнула:

— Стой! Мне очень неловко, но ты не могла бы принести мне журналы?

— Я не уверена, что они есть. Я пойду посмотрю…

— Не знаю, куда именно Макс убрал мою сумку, но в ней лежит какой-то…

Сумка стояла рядом с диваном, как и телефон, который, если бы у нее была лишняя рука, Ника бы обязательно взяла с собой в туалет.

Я принесла ей журналы, снова закрыла за ней дверь.

Понимая, что сама она из туалета не выйдет — я могла быть уверенной, что никто меня не застанет за прочтением чужих сообщений. Знаете, какой соблазн?

Это было мучительно — а вдруг у нее громко работает клавиатура? Что тогда? Тогда я попаду в безумно неловкую ситуацию. И потом нельзя читать чужие письма. Неужели вы никогда не были женщиной?

Женщина — это вечное преодоление любопытства и поиск баланса слабости и силы.

К слову о слабости… Ника сказала, что закончила, и просила ее вынести.

Мы снова оказались на кухне.

— Знаешь, если честно, я себя так ужасно чувствую! — сказала Ника, тщательно прожевывая хлопья и мюсли без молока.

— Хочешь, я дам тебе обезболивающее? — я сразу предложила, потому что на удивление запомнила, где Макс хранит лекарство.

— Да нет! Пока не сильно болит… Я себя чувствую отвратительно, потому что беспомощная — ну ты представь себе, когда ты не можешь сам в туалет сходить, это же абсурд.

— Это же временно!

— Я понимаю, что временно. Ты же понимаешь, что мне придется уйти со сцены. А на что жить? Чем заниматься?

— А сколько лет ты танцевала?

— С шести лет — уже почти двадцать два года. Ты представь себе — выкинуть двадцать два года из жизни.

Воспоминания, как и прошлое, — гравитация. А чтобы полететь или просто улететь от прошлого — нужно преодолеть эту самую силу гравитации, подумала я… и еще до совместного завтрака накидала на салфетке сценарные заметки. Отцу бы понравилось, он бы сразу сказал, как правильно развести эту мизансцену.

— Ты чего будешь есть? — спросила я Нику.

Она засмеялась и улыбнулась.

— Раньше я на завтрак ела половинку киви и грейпфрутовый сок. Ничего больше нельзя было. Сначала страсть как мечтала о манной каше, потом научилась не думать.

— Сейчас посмотрю! — манки не было, я сделала себе в телефоне заметку обязательно ее купить. — Нет, пока мы с тобой каши не сварим, зато могу сделать тосты, будем есть их с маслом и джемом, и еще я сварю яйца. Тебе вкрутую или всмятку?

— Давай и так и так! И еще я очень хочу кофе со сливками.

Мы не стали собирать диван и завтракали, поставив подносы на простыню. Включили телевизор — и смотрели сериал по ТНТ. Мы могли себе позволить все — мы же слабые женщины.

После того как мы уговорили по три тоста с абрикосовым джемом, пришла очередь кофе. Я уже года три, как не употребляла кофеин, но обещала за компанию выпить полчашки. Нике я насыпала все две с половиной ложки, себе сделала горячее молоко с кофейным вкусом.

— А давай покурим! — сказала Ника. — Я до вчерашнего дня курила всего пару раз в жизни, оба раза, чтобы взбесить Макса.

— Смотри, ты уже улыбаешься, я пойду поищу.

Курит ли Макс (или действительно делает крайне редко, не сохраняя сигарет), я не знала, поэтому искать сигареты в этом доме — что иголку в стоге сена. Однако когда я собиралась, то кинула в сумку ту злосчастную пачку маминых сигарет.

— Ура! Сигареты есть, одна проблема, зажигалки нет!

— Мне вчера Макс давал сигарету, и зажигалку он брал с подоконника. — На подоконнике действительно оказалась зажигалка, а еще на тот же подоконник я кинула тот злосчастный браслет Тиффани. Я взяла его в руки и начала крутить на пути к дивану.

Мы пили кофе и курили, стряхивая пепел в пустую тарелку.

Ника посмотрела на браслет:

— Это тебе Макс подарил?

— Нет. Не поверишь, нашла под кроватью матери и отчима. Мама в те дни была во Франкфурте, и тем более моя мама никогда не наденет такое украшение, потому что считает это дешевым кичем для молодежи. То, что подделывают, вызывает у мамы приступ бешенства.

— Ты думаешь, была любовница?

— Ну а кто еще мог оставить? Не собака же притащила с прогулки.

— Будешь говорить маме? — Ника и впрямь озадачилась моей проблемой, она проявила такое участие, что мне уже не была в тягость забота о ней.

— Пока не решила. С одной стороны, я питаю личную неприязнь к Эмилю и не хотела бы, чтобы моя мать с ним продолжала жить. С другой стороны, я не хочу быть гонцом, несущим дурную весть.

— Ты говоришь, как Макс, — заметила Ника и была права. — Но тут я должна тебя остановить. У тебя личные счеты с Эмилем, и ты их хочешь свести. А вдруг твоя мама с ним счастлива? Сколько ей лет? Любая женщина боится старости, и из двух зол — стареть одной или стареть с изменяющим мужчиной — она выбирает второе. И в последнюю очередь она хочет думать о том, что кто-то знает об изменах мужа. Верных мужчин не бывает.

— А каково мне жить с этим?

— А каково ей будет с этим жить, ты не подумала?

— Но он же рано или поздно от нее все равно уйдет, я уверена. Просто тогда она еще больше к нему привяжется.

— Или разочаруется и будет легче. Не решай за других людей.

Я пошла мыть посуду. Ника смотрела на меня и наблюдала за каждым движением.

— Вот смотрю я на тебя, и мне тоже не терпится — встать на ноги, взять губку и научить тебя, как быстрее мыть посуду. Нужно сначала всю намылить, а потом ополоснуть.

— Зато мне всего двадцать один, — прошептала я себе под нос и продолжила делать так, как делаю.

В мой монастырь просьба вносить устав исключительно на каблуках.

Я вышла на воздух, взяв пачку сигарет, — расположилась на крыльце и дышала пасмурным утром, как эвкалиптом. Мне уже надоедало писать заметки на салфетках, и я решила, как только появится возможность, привезти сюда компьютер и провести Интернет — чтобы было чем себя занять. Макс был яростным противником и того, и другого, считая, что для этого существуют офисы. Но что делать нам? Безработным и обездоленным?

Друг из Бронкса пропал на пару дней. Голос у него был мрачный и бездушный.

— Саш, что случилось?

— Я такая тварь.

— Так, теперь по порядку.

— Помнишь, я тебе рассказывал про Сашку?

— Помню, конечно, ты еще обещал меня с ней познакомить.

— Знакомство откладывается. Я тогда собирался даже Женьку бросать, думал, что все — надо отдохнуть, Сашке пообещал, что приму решение. Так тут мне Женька рассказывает, что ее ограбили в ее Зеленограде, ты прикинь, мою женщину ограбили? Какой-то урод нож ей приставил к горлу!

— С ней все в порядке?

— Более-менее, отделалась испугом, украли только браслет и кошелек. Одним словом, забрали все самое ценное. Но больше всего меня потрясают ее родители — они были так спокойны, я рвал и метал, а они были спокойны…

— Она сходила в милицию?

— Да что ходить — она от испуга даже лица его не помнит, да и что это даст… Ладно, подарю я ей такой же браслет на день рождения, он у нее через пару месяцев как раз. И кошелек сейчас поеду куплю. Вот бывают же уроды на свете. Я как подумаю, что какая-то мразь касалась моей женщины, мне так тошно становится. А я ничего не могу сделать, но только если бы я в ту ночь был с ней, а не с Сашей, ничего бы не случилось.

— Нельзя думать о жизни в сослагательном наклонении, оно уже случилось, тут ничего не поделаешь.

— Я просто не понимаю, почему она должна страдать — да, она совершила одну ошибку — тогда с этим люберецким бандитом поцеловавшись, но она же пьяная была. Сколько раз я подобным образом грешил, и ничего — мне ничего за это не было. А она страдает.

Мне казалось, что меня сейчас разорвет на сотни миллиардов нейтронов и протонов.

— Сашк, мне очень жаль — прости, мне надо бежать! Ты приезжай ко мне на днях в гости. Я правда теперь за городом живу, но ты же сможешь выкроить время.

Я вернулась в дом холодная, злая и рассерженная, с циничным пониманием, что счастье в неведении, но ты уже в ведении и потому несчастна.

— Ник, а если бы ты узнала, что твой отчим изменил твоей маме с девушкой твоего лучшего друга, ты бы рассказала?

Ника почти подпрыгнула на диване:

— Ну ничего себе — я думала такое только во французских мелодрамах случается. А тут на тебе. — Ее скорее забавляла данная ситуация.

Меня же она скорее удручала.

— Сама посуди, как раз за пару дней до того, как обнаружить браслет, мы сидели вместе с Женей у меня дома, потом мне понадобилось срочно уехать, и я оставила ее дома, уже на выходе из подъезда я столкнулась с Эмилем — он шел домой, один, без мамы. Они в тот вечер поругались на какой-то вечеринке.

— Ты говоришь, как Эркюль Пуаро. Как будто расследование ведешь.

— Слушай, а это идея!

— В смысле?

— Надо провести расследование, я понимаю, что звучит как полная глупость, но мне же сейчас все равно заняться нечем — поскольку я безработная. И если я узнаю, что это была разовая измена, то я промолчу, но если уличу их в романе — расскажу матери.

— Ты не торопись с решением, рассказывать матери или нет.

— Нет, ты не понимаешь, если это вскроется когда-либо и мама и Сашка узнают, что я была в курсе, но скрыла информацию, они мне никогда не простят. Как и я никогда бы подобное не простила.

— А я бы предпочла вообще не знать.

— Помнишь, как в фильме «Брат» — сила в правде!

Руки чесались залезть в Интернет. Я как информационный бомж — мечтала порыться во всемирной помойке.

Мы с Никой, будучи в ситуации полного, почти опустошающего безделья, решили дать волю женскому любопытству.

Но это не значит, что, переключившись на ситуацию с Женей и Эмилем, я перестала косо посматривать на Никин телефон. Каждый раз, когда она уходила в туалет, я брала прибор в руки, но потом в страхе новой правды откладывала в сторону.

Мы с Никой поведали друг другу все тонкости наших положений — сломанной учебы и сломанной карьеры. И нас уже начало объединять нечто большее, чем Макс.

Я достала из гардеробной чемодан — оттуда вынула огромный пакет с шерстью, спицы и крючки, схватила все в охапку и потащила к Нике.

— Знаешь, отец мне в детстве сказал, что самый тяжелый труд — это ничегонеделание. А поскольку мы слабые и к самой тяжкой ноше не подготовлены, то будем вязать. Ты умеешь? — спросила я изумленную Нику.

— Нет. В детстве вязала какие-то салфетки крючком, но на этом все ограничилось.

— Тогда смотри — вот это спицы, они отличаются по размеру, например для толстой шерсти. — Я показала ей клубок акриловых ниток лазурно-голубого цвета. — Вот для них надо брать спицы размера шесть с половиной.

— Откуда ты все это знаешь? Тебя мама учила вязать?

— Да, еще в детстве, но я почти не вязала — а когда приехала в Лондон, то вязала перед сном, это отвлекало меня от процесса скучания. И давало некоторый отдых глазам после продолжительного сидения за компьютером.

— Ты много всего связала?

— Завтра разберу чемоданы и покажу тебе. Ладно, что ты будешь вязать?

— Обычно все вяжут носки!

— Нет, носки это тебе пока рано. Может, начнешь с шарфика?

Ника послушно кивнула — я показала ей, как набирать петли, как провязывать чулочную резинку и как взять — лицевыми и изнаночными.

Мы успели пообедать, устроить пару полдников, и я занялась ужином. Под словесным руководством Ники сделали ризотто. Как любил Макс.

Вдуматься если только — бывшая женщина моего мужчины учит меня налаживать быт.

Минуло девять часов вечера. Десять…

Пробки давно рассосались, и автострады свободно принимали водителей и пассажиров на борт скорости, несущей по домам. Макса в их числе не было. Как и ответа на входящий звонок.

И если я уже начинала нервничать, то Ника сохраняла камневидное спокойствие.

— Может, все-таки начнем есть без него? Запомни, будешь все время его ждать — заработаешь голодный гастрит.

Я положила еду на тарелки, налила по бокалу вина и отправилась на Никин диван есть свой законный ужин за просмотром «Тридцатилетних» по СТС.

— Он всегда такой был? — Я задала этот вопрос так, что самой стало неловко — Макс же не машина, и я не могу наезжать на бывшего водителя за небрежную эксплуатацию.

— Нет, — сказала она с набитым ртом, — раньше было еще хуже. Возвращался под три ночи. Вечная работа, встречи, переговоры, а потом с партнерами в рестораны-кабаки все обсуждать. Я первое время пыталась вытянуть его за уши — потом смирилась. Запомни, в будни ты для него существуешь условно, зато он никогда не работает в выходные.

— То есть для него женщина существует только два дня в неделю? А остальные?

— А что остальные? А остальные он делает так, чтобы этой женщине было комфортно с ним существовать.

Я решила, что отвлекать повторным звонком бессмысленно, и легла спать, сначала оказав Нике помощь в принятии условного душа и походе на трон.

Легла спать одна — в холодном доме, укрывшись холодным одеялом, глядя на занавешенное тучами небо, сквозь тюль сожаления. Я не могу сказать, что мне сейчас не хватало Макса или я испытывала какой-то страх, скорее чувствовала себя вернувшейся с ознакомительного курса «Здравствуйте, я Ваша реальность».

Поскольку я не могла покидать просторы участка ввиду возложенной на меня миссии помощи травмированным, я набралась наглости и оставила Максу записку с просьбой забрать мой компьютер из дома и подумать, как нам подключить Интернет.

Вечером того дня он принес пакет, небрежно протянул его мне, когда я уже спала. Пообещав, что открою утром, я уснула. Кажется, мое любопытство и правда изживает себя — особенно в плане подарков.

Утром я проснулась, забыв про могучий дар, и может, и не вспомнила бы, если бы от скуки не решила вылизать весь дом — в коробке был обнаружен ноутбук и специальный модем, куда необходимо поместить сим-карту — вот до чего техника дошла.

Естественно, уборка была заброшена и я пыталась разобраться с тем, как осуществить выход в открытый космос — а точнее Интернет.

— Я тут пишу Максу список того, что нам нужно, он обещал отправить водителя за покупками. Давай подумаем, какие нам фильмы купить! — крикнула снизу Ника.

— Мне ничего не надо!

— Ладно, тогда будем смотреть «Отчаянных домохозяек». Кстати, я закончила шарф, вечером подарю его Максу.

Спустя полдня прогулок по Интернету, я нашла три детективных агентства. И сразу начала думать, как мне заплатить за услуги — ну не у Макса же мне брать деньги. Если он узнает, то моментально вышвырнет меня за дверь. И будет прав.

Я решилась на странное действие — продать Blackberry, несмотря на то что я поклялась во что бы то ни стало перепрошить его так, чтобы он подружился с русской сим-картой (первую неделю я разговаривала по роумингу, потом вылетела в трубу и взяла один из телефонов, подаренных маме, — Эмиль говорил, что он страшный и не модный, а мне нравился). В Москве, как оказалось, есть куча любителей скупать западную технику и адаптировать ее к местным условиям, и эти любители готовы платить неплохие деньги за данный вид удовольствий.

Прощаться с Blackberry будет очень больно, но я справлюсь! В конце концов, это же просто кусок пластика, железяки и куча мегабайтов воспоминаний.

Через пару мгновений я слетела вниз по лестнице, как ребенок утром первого января:

— Ника! Скажи мне, а водитель еще на Горбушке? А?

Ника в ужасе проснулась, подпрыгнув на диване.

— Не знаю, давай позвоним ему! А ты что-то надумала?

— Скажи, а мы можем попросить его не говорить Максу о том, что он нам покупает!

— Ну, если ты хочешь порно — то Макс не против.

— Нет, мне нужны базы данных — ГИБДД и МГТС, самые свежие.

— Только тогда нам придется за них заплатить, не будет же водитель из своего кармана это делать. Макс чеки у него, конечно, не попросит, но удивится, что пара сезонов сериалов обойдутся в такую сумму. Хорошие базы стоят тысячи три рублей как минимум. А налоговая — та вообще под несколько тысяч долларов.

— Блин. Мне Макс еще несколько дней назад оставил пять тысяч рублей. Он не удивится, если я возьму деньги оттуда?

— Я думаю, он и не вспомнит.

— Тогда ладно — звони.

Я убрала оставшиеся две тысячи в кошелек. А установив базы на компьютер, спрятала диск и браслет Tiffany amp;Co во второе дно чемодана. Кажется, это мой первый секрет. И знаете, что самое странное — я испытала такой кайф, совершая эти действия. Как будто я сбегаю с уроков навстречу свободе или вылезаю через окно на даче — что-то и детское, и безумно взрослое по продумыванию и расчету одновременно.

На улице начиналась гроза — тучи толпились на небе, как люди в час пик на переходе с «Тверской» на «Чеховскую». Сразу стемнело и стало уютно — не знаю, как вы, а я не испытываю тревоги в грозу, скорее успокаиваюсь.

Сделав две чашки какао, я забралась к Нике под одеяло.

— А почему ты, кроме того самого Друга из Бронкса, о котором я слышала, ни с кем не общаешься? — Ника стремилась узнать обо мне больше, и это было то самое «больше», о котором я не спешила распространяться.

— Дело в том, что все мои друзья думают, что я до сих пор в Лондоне. У них прекрасное образование, работа, мужья — а у меня что? Я у разбитого корыта. Макс есть — но вряд ли он захочет с ними знакомиться. А мне слушать, как они красуются — не хочется. Я не для этого заканчивала школу с серебряной медалью.

— Ты прямо, как я — мне не хочется никому рассказывать про травму, мы на пути из больницы купили мне новую сим-карту, и старую я так и не включила. Так странно — на самом телефоне сохранились старые сообщения, как из прошлой жизни. А у меня уже другая жизнь.

— Знаешь, когда в восьмом классе моя подруга наговорила гадостей про меня парню, по которому я с ума сходила, знаешь, как она объяснила мне свой поступок?

— Как?

— Маша, учись обламываться!

— Ну и стерва!

— Знаешь, сейчас я так не думаю, считаю, что обламываться я так и не научилась. Поэтому и нахожусь в переходной депрессии — из одной драмы в другую.

— А у тебя сохранилась старая сим-карта? — спросила меня Ника так, как будто наличие ее играло важную роль.

— Да, в кошельке лежит. А что такое?

— Давай поставим срок и скажем, через десять дней вставим старые сим-карты — вдвоем не так страшно.

— Можно. У меня к тебе вопрос: сегодня Макс привезет твои костыли и, учитывая это, ты бы не хотела съездить в Москву — где-нибудь пообедать и заодно заехать в детективное агентство?

Ника обрадовалась, как Фима упавшей колбасе.

— Безумно хочу! Наконец-то выберемся из четырех стен, но только как мы поедем в Москву?

— На Сашке и на маме нельзя — нужен тот, кто сохранит в тайне пункт назначения. И включать ради этого сим-карту я не собираюсь.

— Слушай, а может, договоримся с водителем Макса? — предложила Ника.

— А может, мы поедем делать тебе рентген? Ну заодно его и сделаем? Как думаешь?

— В целом можно, но Макс может захотеть поехать вместе с нами!

— Посреди рабочего дня? Я думаю, что максимум — заедет в саму больницу на полчасика. А с водителем мы договоримся — скажем, что хотим к подружке заехать — а она в этом здании секретарем работает. Не думаю, что он все будет докладывать.

— Мне кажется, или ты становишься настоящей девушкой Макса? — Ника произнесла это с такой иронией, как будто я прошла первую стадию посвящения.

Последние дни с МММ мы общались исключительно записками и редкими звонками — ну и конечно же утренними поцелуями в темечко — большинство из которых я не помнила, потому что была поглощена сонливой дремотой и настоящей жизнью, которая преследовала меня только во сне.

С момента смерти отца он не приснился мне ни разу. Не могу сказать, что я мечтала рассказывать наутро, как разговаривала с покойником, но мне иногда очень хотелось его увидеть — узнать, как дела, чем он там занимается, или хотя бы просто обнять его. Пусть даже во сне. Я ни разу не ездила на кладбище — потому что знала, что он вряд ли бы оценил мой треп ни о чем с камнем, даже если на этом камне выгравировано его имя. И тем более не одобрил бы выпитую стопку водки и положенный на нее кусок черного хлеба. Я так и слышу его голос: «Ты что, не могла в парке уток этим покормить?»

А ведь я скучаю. И в этом скучании мой эгоизм.

В ожидании завтрашних приключений нам с Никой не спалось, я помогла ей выйти на крыльцо и посадила ее на ступеньки, мы дважды с ней в нашем симбиозе чуть не рухнули наземь, но танцевальная хватка одной и перила по правую руку другой спасли.

Я вернулась домой и в этом восторженном настроении решила все-таки прочитать сообщения в ее телефоне, посмотреть фотографии — ну и просто покопаться. Я даже решила особо не шифроваться, а подошла и спросила, можно ли мне посмотреть, какие у нее есть мелодии на телефоне и перекинуть понравившиеся.

Она согласилась. Этот трюк работает почти со всеми.

Сначала я зашла в сообщения — во входящих были нетривиальные «О.К.», «Как дела?» и «Споки». Но рядом сиротливо располагалась папочка с названием «Мои сообщения», для проникновения внутрь телефон попросил меня пароль — я уже начала чертыхаться — как решила опробовать 0000 и 1234. Второй подошел — это типично женское, мужчины ставят пароли особенные — вроде двух квадратов числа даты рождения, а женщины искренне верят, что простота — залог прекрасного.

Я не могу сказать, что прочитанное повергло меня в моральный шок или вызвало какую-то бурю эмоций — скорее смятение.

У меня превосходная память на числа и даты — это мой минус.

Он переписывался с ней каждую ночь — даже ту, что проводил со мной. Рассказывал, что происходит. Я не могла знать, что именно она ему писала, но могла предположить по ответам.

«Я не говорю, что я ее люблю — просто сейчас мне с ней любопытно. А там — жизнь покажет» — любопытно ему!!!

«Ты сказала, что сейчас работа для тебя важнее — я и не трогаю тебя. Зачем ты сама начинаешь переписку и ревность?» — и тут я поняла, почему Ника в первый вечер после травмы не хотела жить — она выбрала работу и потеряла мужчину. И главное, что никто не был виноват в случившемся.

— Почему вы с Максом расстались? — спросила я ее, вернувшись за ней на крыльцо и протянув телефон.

— Да банально все вышло — сначала мы жили душа в душу, я танцевала, но редко уезжала — только летом на гастроли и не больше чем на месяц. Я же одно время танцевала в труппе Большого театра под руководством самого Игоря Л. А потом так вышло, что я прошла кастинг на участие в номере для Евровидения и понеслись концерты — постоянные поездки, мы виделись редко — и Макса это раздражало, что каждые выходные я выступаю, а ты знаешь, что выходные для него — это святое. Я начала позволять себе лишнее — если до этого я видела свои девять тысяч рублей в месяц и не знала, как прожить без него, то тут смогла сама делать ему дорогие подарки — первый из них он кинул об стену.

— А что ты ему подарила?

— Часы за несколько тысяч долларов — так долго выбирала, пыталась найти что-то особенное, гравировку делала. А его это обидело, оказалось, что я задела его самолюбие. И нельзя откупаться от любимых подарками. Такой он принципиальный.

— Но он же сам делает подарки!

— Какие? Он делает покупки и никогда никому ничего не дарит!

— А ноутбук, который он оставил? — спросила я, искренне удивляясь узнанному.

— Он его купил, потому что тот нужен. Макс считает, что единственный подарок, который может сделать женщина, — это ребенок, а он сам по себе подарок. Знаешь, я к этому привыкла — да, мне тоже иногда не хватало коробок под елкой, но потом смирилась — потому что имела все это без красочной упаковки. Тем более что логика в словах Макса, что «Я не хочу ждать праздника, чтобы купить нужную вещь любимой женщине» присутствует.

— А почему у вас не было детей, вы же так долго жили вместе?

— Обещай, что ты никогда не будешь обсуждать это с ним!

— Ладно, а ты сохрани секрет о завтрашней поездке.

— Когда еще в самом начале наших отношений я забеременела — оказалось, что рано. Квартиру он тогда снимал, а не купил, как говорил в начале, с работой у него было все хорошо, но гарантий никаких не было, да и не нужен ему был тогда ребенок. Он тогда сказал просто: «Хочешь — рожай. Я приму любое твое решение». Только потом я узнала, что в тот день убили его лучшего друга — он молчал как партизан, чтобы мне плохо не сделать, но наутро после этих слов я поехала к врачу. Я решила, что рожать нужно только в случае двусторонней заинтересованности.

Я слушала Нику с сюжетным упоением и жизненным ужасом, понимая, что это далеко не конец истории, и она продолжала свой рассказ:

— Прошло почти пять лет, и как раз в период моих гастролей я понимаю, что беременна. Меня бросило в холодный ужас — я поняла, что это в любом случае выбор: или обрывать карьеру на самом пике, я же не Анастасия Во-лочкова, чтобы подобное выкидывать, или обрывать жизнь ребенка. Помню, что уехала с гастролей — на два дня отпросилась, прилетаю из Бишкека, я там соло танцевала на дне рождения одного киргизского политика, а Макса нет дома. Телефон выключен. А дома женские сережки — причем по одной из разных комплектов, не моих естественно, в середине ночи приезжает домой. Слава Богу, один, но чувствуется, что выпил не одну бутылку вина — он даже не заметил, что я дома, и лег спать. Я просидела всю ночь в соседней комнате от спальни. Я теперь поняла, что дом он снимал в Абрамцево для того, чтобы жить, а в свою квартиру водил кого попало или друзьям ключи давал — мне это не важно. Так ты представь, я сидела в соседней комнате до утра. Когда услышала, что он там шебуршит, видимо, сушняк с утреца возымел действие, набрала ему sms: «А что бы ты сказал, если бы я была беременна?», и знаешь, что он ответил: «Я бы обрадовался, но сверился бы по срокам, мой ли это ребенок. А то с твоими разъездами…» Я кинула пару тарелок в сторону спальни и ушла. Решила сделать аборт, и когда уже заходила в кабинет, он мне позвонил со словами, что «ответил мне так с бодуна» и что «надеется, что я говорила несерьезно, а если серьезно, то уже давно пора!», но было уже поздно, я для себя все решила. От Макса я тогда ушла, сославшись, что выбираю работу и не могу делить себя напополам, и не сказав ему, что была беременна.

— Он до сих пор не знает?

— Нет, потом ему рассказала одна моя, — Ника показала пальцами кавычки, — «Приятельница». И он был в ярости. Он плакал, он орал, он кричал, что убьет меня… Я извинялась… И только в тот момент я поняла, что глупость совершила и было уже поздно. И мы простили друг друга. Потому что несмотря на постоянную занятость, такую, что времени не было думать, Макса мне очень не хватало…

— А почему ты к нему не вернулась?

— Я собиралась. Просто появилась ты. Может, если бы ты тогда не спустилась с дня рождения матери покурить на этаж ниже — я уже была бы беременна и готовилась стать матерью!

Я понимала, что Ника абсолютно не винит меня, — но адвоката хотелось подыскать и спрятать за ангелом на правом плече.

— Если Макс скажет тебе, что хочет детей, — ты способна сейчас родить ребенка? — она без спроса закурила последнюю сигарету, из тех, что у нас остались.

— Я не знаю.

— Ты подумай над этим. Я думаю, этот разговор с ним тебе предстоит. Он не стал бы привозить тебя в свой дом, если бы не был уверен, что сможет слепить из тебя хорошую жену.

— Слепить? Что значит слепить? Я же человек, а не кусок глины!

— Да что ты все в штыки воспринимаешь — он же не в гарем тебя привез! И он может сделать тебя счастливой, если ты просто научишься на что-то закрывать глаза и иногда пропускать некоторые слова мимо ушей.

Я последовала ее совету и проигнорировала Никины просьбы отвести ее в душ и налить чай. Ничего, через пару часов привезут костыли — не развалится до этого времени.

Когда замок спальни был повернут на «не беспокоить» и отказывался отворять дверь всем кому ни попадя, я включила музыку на полную громкость (то есть на ту тишину с примесями дребезжания, которую позволял организовать ноутбук) и первый раз поставила статус «Moscow» в аське, разрешив моему городу поприветствовать меня и сознавшись, что я снова гуляю постзакатными улицами и дышу правосторонним движением, я обнажила одну из сторон моей правды. Посыпались вопросы и приветствия, больше вопросы, многие хотели встретиться, чтобы хвастаться новостями.

Я решила пока ограничиться только Светкой. Рыжая, чуть полноватая, вся в веснушках, безумно фотогеничная — от нее сходило с ума пол-Интернета, однако встречаться с ними Светка не спешила — в жизни у нее была харизма и лишние килограммы, но ее фотографии… Они были великолепны. Не могу сказать, что, встретив ее, люди разочаровывались — скорее отсеивался всякий шлак (которого, надо сказать, девяносто процентов) и оставались стоящие. Был у Светки один пунктик — она любила все, связанное с Канадой, кроме красно-белого флага и кленового сиропа. Еще в шестнадцать лет она познакомилась с Владом через Интернет — ну да, такова болезнь нашего поколения, почти два года они жили вэб-камерами и фотографировали каждую минутку жизни — он жил по грин-карте в ожидании гражданства и не мог вернуться в Россию даже на две недели, Светке не давали визу, потому что ей не было восемнадцати, и как казалось посольству — веских поводов для поездки. Любовь на расстоянии возможна, но не без измен. Влад отказался прощать Светке временное распутство — а она устала ждать визы и вестей из посольства.

За время общения с Владом Интернет подарил Светке канадских друзей, которые, уже получив гражданство, с периодичностью в две недели приезжали в Москву — то один, то другой. Кому нужно было перезаключить договор на сдачу квартиры, кому забрать диплом или очередной важный документ, Светка многих из них брала жить к себе на это время — она вела свой быт вдвоем с сестрой с шестнадцати лет — родители переехали в загородный дом и слышать не хотели про московскую квартиру.

Светка была родом из семьи не олигархов, но людей, в средствах не стесненных — машины, квартиры, образование в любой точке мира — все было позволено, и работать Светка не спешила — успеется, думала она, потому и тренировалась выдавать подруг замуж. Ее советов слушаться со временем приходилось — потому что она оказывалась права: хочешь быть счастливой — умей просчитывать, чтобы получить большой куш, нужно сначала себя ужать.

Как только их роман с Владом закончился — а прервался он весьма прозаично — после получения им гражданства: когда он с чистой совестью смог покинуть пределы родины клена, они встретились на Бали, посмотрели друг на друга, переспали для вида и порядка, и наутро она съехала в другой отель. Тот придуманный на тысячах километров образ растворился как утренняя дымка, оставив неприятное послевкусие ночи и раздражение от небритой щетины. Светка поминала его не просто лихом, а лихим дурным словом. Много-много раз.

Она вернулась в Москву и решила найти себе нового Влада — как так? Светка не могла признаться подругам, что несколько лет любила неудачника. Так она, живя в Москве, перезнакомилась с половиной населения Торонто и была легендой канадских русских.

Даже в Москве ее подруги, вернувшиеся из Канады после развода девчонки, одним словом, те, кто прекрасно знал дорогу в Староконюшенный переулок, дом двадцать три, где собственно и начиналась раздача слонов, то есть порча паспортов с красочными наклейками.

Я рассказала за вечер по аське Светке, как опростоволосилась по жизни.

Она посочувствовала. Констатировала тот факт, что я дура. Но и похвалила за совместное жительство с мужчиной, которое по ее расчету не должно было так скоро со мной приключиться.

Светка была категорически против моего общения с Никой — она считала недопустимым даже обсуждать прогноз погоды, не то что обмениваться мнениями об МММ.

— Пройдет время, и тебе вообще станет ее жалко. Знаешь, сколько обездоленных по миру? Но ты же не бежишь свой гардероб отправить в Катар или Оман? Так зачем ты разбрасываешься собственным счастьем, кто она тебе, чтобы ты за нее переживала и о ней столько думала? Она же не его мать.

С его матерью я знакома не была, однако подозревала многое узнать благодаря дискам, только что установленным на компьютере — я знала, что ста процентов правды они мне не дадут, но завесу тайны приоткроют.

— А ты сама-то как? — спросила я Светку.

— Замуж захожу. Жду визы и уезжаю в Канаду на ПМЖ.

— Я надеюсь, не за Влада?

— За его друга. Может, увидимся завтра? Ты чем занимаешься?

Мне было сложно поверить в серьезность ее намерений — так как сообщения о замужестве поступали постоянно, но в последний момент Светка обычно давала задний ход — преимущественно налево.

— Я бы с радостью, просто я не могу оставить Нику, и машины у меня нет, а я теперь за городом живу.

— Какие проблемы? Я за тобой заеду. Ты только объясни, как до вас добраться.

Проблема с водителем была решена. Как и с планами на день грядущий.

Я забралась под одеяло прямо с ноутбуком и начала рыскать по просторам Интернета, нашла Сашкин дневник и дневник его Сашки, со стенаниями и страданиями. Мне было так грустно за эту девочку — он остался бы с ней, не потеряй Женька под кроватью моего отчима браслет.

Но вдруг это не ее браслет?

С чего я вообще взяла, что украли у нее именно браслет Tiffany amp;Co?

Удивительно, но в этом есть и доля моей вины, которую Саша мне припишет. «Как ты могла оставить ее одну в квартире с Эмилем?» — я уже слышала эти крики.

И написала не сложившейся подруге Друга из Бронкса свои сожаления по поводу так и не состоявшегося знакомства — для этого мне даже пришлось зарегистрироваться на сайте. Но поскольку единственное мое развлечение — прогулки по Интернету на поводке баланса, чем черт не шутит — я зарегистрировалась везде: и на дамочке. ру, и на одноклассниках. ру, и в контакте. ру, и даже на знакомствах Рамблера. Меня забавляли персонажи, которые мне писали… я посмеивалась над ними, не без сарказма отвечала и с некоторыми завела почти дружественные отношения.

Быть в заточении в Интернете — видеть целый мир без возможности его потрогать, подышать им. Жизнь ли это или очередной флэш-моб?

Дождливая тучка № 2 Кто ищет, тот зря ищет!

And still I stand this very day

With a burning wish to fly away

I’m still looking, looking for the summer.[15]

© Chris Rea

Я не могла заснуть. Переворачивалась с боку на бок, как котлета на сковородке. Времени было почти час ночи — я погасила свет Нике еще в начале двенадцатого, и она уснула почти младенческим сном. Я бродила по дому, как тень отца Гамлета, в поиске сигарет.

Интересно, а отец Гамлета курил?

Макса не было — меня начинало все это порядком раздражать, я надела платье, которое связала по приезде в Москву, схватила покрывало с кровати, тихо и осторожно, перебирая плоскость подобно подушкам кошачьих лап, достала из холодильника колу, из бара взяла виски и отправилась на улицу.

С плеером я просидела в дальней беседке еще час. Все ждала падающих звезд с неба — обещанного три года ждут, вот я и подумала, чего же я ждала три года назад…

Открылись ворота, и въехала машина.

Нет, этого я точно не ждала.

Разве что погоды у моря, сидя с глобусом.

Примерно раз в день приходила мысль, что Макс не тот, с кем бы мне хотелось провести жизнь, однако эта же мысль уходила, когда я смотрела на него. С ним было спокойно — с ним понятие страха играло роль аспирина, растворяясь молниеносно.

Я окрикнула МММ, когда тот уже потянулся открыть дверь:

— У тебя сигареты есть?

— Есть!

— Дай мне, пожалуйста, одну!

— Зачем? Ты же последние дни не курила, вот и не начинай.

Сам ты идиот, называется. А бычки в урну попали, потому что попутным ветром занесло?

— Мне проще выкурить одну сигарету. Тем более что настроение располагает.

— Возьми в бардачке, — он снова открыл машину, — и ты бы не сидела ночью — простудишься.

— Мне не холодно. Ты со мной не посидишь?

— А нужно? Я так хочу спать… Давай, покури и возвращайся! Тебя же тут никто не съест.

Я тиснула не одну, а сразу три сигареты. И благополучно ушла в ночь — в смысле продолжила сидеть как истукан на одном месте, вылупившись в сторону Макса.

Долго чиркала промокшими от воздуха спичками — пока сила трения даст огонь, пришлось возвращаться в дом за зажигалкой, брать со второго этажа ноутбук, я пересилила себя, и на пятой затяжке ввела в нужные графы данные на Эмиля. Он был прописан на Озерной улице вместе с отцом и матерью. Проверила машины — только та, на которой он ездит, и предыдущая, старенький «Пежо», точно купленный подержанным. Казалось бы, что мне все это даст?

Что я вообще пыталась найти?

Кстати, отец по базам все еще жил, счастливые компьютеры — они не чувствуют смерти, им это — одна ячейка, да пара килобайт свободного места на диске.

Интересно, а у Эмиля есть дети? Я не стала вводить имя, а ввела лишь отчество — сначала в женском лице, потом в мужском — и получила результат, что у него растет двенадцатилетний сын — кстати, поблизости — на Фрунзенской набережной. Живет с матерью и отчимом. Представляете, я могла ездить с этим Ванькой в одном троллейбусе, соприкасаться рукавами где-то в переходе в районе Парка культуры имени Горького.

Несмотря на час ночи, я написала маме sms: «А у Эмиля есть дети?» Она перезвонила, потому что редко спала ночами… пыталась писать, большей частью это называлось «Мама пытается заставить себя сесть писать».

— Нет, у него нет детей, знаешь, я тут подумала — я же не смогу ему подарить детей, а ему захочется, и он уйдет! И как ни крути, я останусь одна!

— Но бывают же мужчины, которые не хотят иметь детей — он столько работает, у него другие формы самовыражения, — сама того не заметив, я начала защищать человека, к которому испытывала открытую неприязнь. Ну не дура ли!

— Мам, я тут подумала — может, мне правда пойти работать? Ну, кофе носить сначала, но ведь это сначала…

— Что с тобой случилось? Чуть меньше недели жизни с мужчиной, и начала говорить умные вещи.

— Это я сдуру, все, пойду спать, телефон разряжается, — я кинула трубку.

Взрослость — это попытка замести следы ошибок былой молодости. Песком старости и мудрости, которую в России называют цинизмом.

Спустился Макс. В тот момент, когда я уже и его решила проверить на наличие детей и ввела фамилию в нужную ячейку. Видимо, сегодня данный вид правды не доступен. Попробую повторить попытку позже.

Находясь по одну сторону замочной скважины, приходится всегда оглядываться на свой дверной замок. Авось и тебя взломают — ведь к сердцу можно подобрать ключ, а можно просто вспомнить, что против лома нет приема.

Пока же я пыталась подобрать пароль к прошлому МММ…

Макс подошел ко мне и сел рядом, обнимать не стал. Видимо, объятия в этой осени не приветствуются.

— Что-то случилось? У тебя с Никой какие-то сложности? Ты почему домой не идешь?

— Нет, я просто почти все время дома, когда она уснула — решила посидеть на воздухе… Давай заведем собаку!

— Нет, — категорично ответил Макс.

Вы не заметили, как сильно характеризует человека привычка тем или иным образом произносить «нет»? Я говорю обычно «Да нет» или «Не особо», стараясь смягчить отказ, МММ же делает это жестко, так, чтобы не хотелось даже спрашивать причины. Мне не хотелось, но я пересилила себя и задала вопрос:

— Почему ты так категоричен?

— У меня была уже одна. Она умерла, больше не хочу. Какой смысл привязываться, когда заранее знаешь, что потеряешь через несколько лет?

— А дети?

— Дети — это другое, даже если смотреть на этот мир совсем цинично, дети — это хорошее капиталовложение в старость.

— Моя мама точно так же говорит!

— Знаю, это она у меня тиснула выражение.

Не знаю, как у МММ, а у меня пока здравый смысл не переборол потребность любить. Я безумно соскучилась по Фиме. На самом деле его зовут Серафим — папа внес его в квартиру со словами «И шестикрылый Серафим на перепутье нам явился…». Так и случилось явление лабрадора народу. Хотя даже не явление, а стихийное бедствие, которое и раскрашивает жизнь в яркие краски.

— Я хочу пойти работать, — вдруг зачем-то я решила открыть все свои мысли Максу, — пусть вначале буду кофе носить, но зато потом, может, передо мной откроются какие-то радужные перспективы, ну или в сотый раз откроется биржа труда.

— Давай я позвоню друзьям и попрошу тебя куда-нибудь устроить.

— Нет, давай я как-нибудь сама!

— Почему ты не можешь принять помощь? Что значит «я сама»? К чему приведет это «я сама»? Кроме как к разбитому корыту — ни к чему хорошему! — МММ перешел на почти крик.

Повышения на меня голоса я не терпела — мне было проще, чтобы человек спокойным и сухим тоном объяснил свою точку зрения — как отец.

В данной ситуации я списала тональность поучительной беседы на усталость и решила спокойно обосновать и свою позицию:

— Потому что мне проще самой — чтобы не получилось, как в ситуации с Нонной Брушевской.

— Я надеюсь, тебя хоть чему-то научила эта ситуация?

— Да, не принимать помощь от близких и сохранить тем самым с ними хорошие отношения.

— Как же ты не права.

— Хорошо. Но я останусь при своем мнении!

Я резко встала и вышла из беседки первая.

МММ был во мне разочарован, я чувствовала это кожей, шелестом осенних листьев и чуть разряженным воздухом наших отношений, которым я продолжала дышать.

Для меня конфликт был исчерпан. А для МММ конфликта и вовсе не было — скорее оживленная дискуссия.

Столько раз, слыша скандалы родителей, я наматывала на ус: выяснение отношений — вещь бессмысленная, ты просто берешь и спускаешь свои душевные силы в унитаз.

А я столько этих сил спускаю в Интернет, что мне не до унитазов.

— Я не хочу, чтобы моя женщина носила кофе, — сказал он, ложась в постель!

— Хорошо, тебе я не буду носить кофе!

— Перестань елозить словами, мы не в институтской курилке.

— Я очень соскучилась по собаке, — сказала я, отвернувшись в сторону окна.

— Ты меня не изменишь, меня ни жалостью, ни просьбами не возьмешь. Я упертый.

— Я и не пыталась. Просто попыталась рассказать о том, что чувствую, а ты сразу все воспринял как упрек.

Закончилось все тем, что мы еще пару часов разговаривали на повышенных тонах, проснулась Ника, Макс спустился делать ей чай и объяснять, что все отлично, а я курила в щелку окна в спальне, что положило основу новой крикотерапии. МММ на протяжении часа пытался заставить меня почувствовать себя говном, которое разбудило Нику, сорвало ему утреннюю встречу.

Мы никак не могли остановиться в борьбе за правообладание последним словом.

В результате я взяла подушку, кинув в сторону Макса свой кусок одеяла, и, вальяжно открыв дверь, крикнула:

— Я ухожу… — тут я задумалась, к кому я ухожу, и поскольку к маме я могла только уехать, ответ пришел сам по себе мне на кончик языка, — спать к Нике!

Я хлопнула дверью и пошла вниз.

Ника поворчала, что ее снова разбудили, но поделилась со мной куском одеяла.

Мы проспали уход МММ.

Но я отчетливо рисую себе картину, как он, выпивая свою утреннюю чашку остывшего какао, смотрел на двух женщин в его кровати — ЕГО женщин. Думаю, что пара эрогенных мыслей пощекотали нервы, от этой щекотки он еще более поспешно сбежал на работу.

Такое бегство от прошлых вин.

Светка приехала около двенадцати, дав нам с Никой выспаться после бурной ночи.

Она светилась как лампочка, только ввернутая в люстру — на все двести двадцать вольт.

— Светк, а что случилось, что ты такая радостная?

— Мне визу дали! До последнего все неясно было! Я через три дня уезжаю!

— Ух ты!

— Да здравствует Канада! — Она прыгала по всей гостиной.

После этих слов я сразу почувствовала неладное — если Светка решила поехать в Торонто, значит, в лесах на канадской границе точно прошла серьезная травля медведей. Просто-таки и мор.

— И надолго ты? Только не говори, что ты серьезно собралась замуж за Андрея! Господи, слетайте в Вегас и успокойтесь.

— Машка, у нас уже кольца куплены, мы двадцать третьего сочетаемся браком на Ниагарском водопаде.

— Это так банально.

— Да мне по фигу, у нас будет два свидетеля — и больше никого. Мы не будем обязаны никому — мы просто поженимся. И я останусь там жить!

— Это же та свадьба, о которой все мечтают, — ничего лишнего. А какой он, твой Андрей?

— Очень хороший, фотограф, он не из богатых, не из тех моих канадцев, которые на «кайеннах» в университет ездят, он работает на трех работах — фотографирует туристов, когда те на каноэ катаются, снимает свадьбы и работает джуниор-копирайтером в рекламном агентстве. Снимает небольшую квартиру. У него нет золотых гор.

— Светка, знаешь, что самое странное, я была уверена, что ты согласишься выйти замуж только за потомственного аристократа, продолжающего потомственный бизнес, с традициями и прочими примочками!

— А он первое время вообще в «Макдоналдсе» работал!

— И ты не стесняешься об этом говорить? — я была тотально шокирована Светкой.

— Я этим даже горжусь. Я другая, я с ним счастливая — не хочу жить в Москве! Терпеть не могу уклад этого города — устала.

— Скажи, а ты бежишь за счастьем или просто убегаешь из Москвы? — Я столько раз сама задавала себе этот вопрос, что, казалось, выучила наизусть варианты ответов.

— А разве это не одно и то же? В Москве сложно быть счастливой! В Москве так редко видно небо.

— Знаете, почему я люблю загород, а не квартиру? Покупая землю, есть иллюзия того, что тебе принадлежит и маленький кусочек неба, можно лечь в мокрую траву и смотреть в никуда, щурясь от закатного солнца, сдувая комаров с носа…

— Хватит философствовать — терпеть не могу это занятие. Ну что? Поехали! — скомандовала Светка.

Мы дотащили Нику до машины, принесли подушки — и она по-королевски разлеглась на заднем сиденье.

На въезде в мой город грез и рухнувших надежд все та же пробка — крупные автострады вроде Ярославки и Ленинградки — мне напоминают бутылки шампанского — чем дальше от дна, тем быстрее и ярче.

— Куда сначала поедем? На рентген или к детективу вашему?

— А что ближе? — спросила Ника.

— Ближе дютюктив, бэйби!

Я всегда представляла себе, что детективное агентство просто обязано находиться в небольшом переулке, а еще лучше тупике, на задворках центра Москвы — люди туда входят исключительно в плащах, на входе употребляя странные комбинации слов и паролей.

Но нет… В Москве все всегда иначе. Этот город — иной, и все происходящее в нем — иначе.

Агентство называлось достаточно бульварно — «Коршун». И жил этот коршун, которого, оказалось, зовут Василий Иванович, на пятом этаже НИИ на задворках Стромынки.

— С тобой сходить? — спросила Светка.

Ника идти отказалась, ссылаясь, что на пятый этаж мы ее можем не доволочь, да и до лифта ей было лень прыгать.

Я пошла одна.

Мне не было страшно — несколько волнительно разве что, хотя я списывала невроз на вегетососудистую дистонию. Мой любимый диагноз.

Из будки охранника доносились «Гости из будущего».

Нет, все-таки есть какие-то атрибуты московской жизни, которые не изменились за время моего отсутствия.

Другое дело — люди.

Я решила скосить под дурочку и пройти без предъявления документов. Раньше мне подобные хитрости удавались не раз. Но Москва не могла так просто простить мне предательства. Злопамятный, сука, город!

— Я в агентство «Коршун»!

— Документы предъявите, пожалуйста.

Мне в последнюю очередь хотелось светить своим паспортом, тем более что этот почитатель «Гостей из будущего» вполне мог вести параллельный бизнес, предлагая за определенную сумму назвать имя и фамилию человека, сделавшего запрос, жертве. И жертвы, я уверена, отстегивали бы неплохие деньги за данный вид возможности свалить вину на другого.

На удивление, в моей сумке были Никины документы, так как мы решили, что брать с собой две сумки — непозволительная роскошь. И нужно хоть что-то оставить для бедных несчастных воров, которые могут в любой момент забраться в дом в наше отсутствие.

Охранник послушно записал в свою тетрадочку: Пескова Вероника.

Мне показался мой поступок условно-подлым — даже если ее накроют с поличным, Друг из Бронкса, как и мама, ни в жизни не догадаются, как связано все это со мной — хотя бы потому, что не смогут провести параллель от Ники к Веронике.

Я поднялась на пятый этаж — поблуждала по коридорам: не запутаться в государственных зданиях — что есть картошку из «Макдоналдса» без сырного соуса. Как минимум странно и очень на любителя.

— Здрасти! — я чуть не сделала реверанс человеку, которого увидела. Он был похож на нэцкэ — если бы его заламинировать или заформалинить, получился бы отличный экземпляр. Хотя нет — еще было что-то от Ленина. Или это уже стереотип — и все седовласые старики с блестящими и лакированными лысинами похожи между собой.

А еще у папы в одной из старых театральных постановок выяснилось, что Ленин — это реинкарнация Чингисхана, как бы долго за поеданием сыра «Хохланд» папа ни пытался мне объяснить, что «Дочка, это фантастика», я все равно написала это в контрольной по истории. А вы думали, почему у меня медаль серебряная, а не золотая? Историк мне так и не смог простить такого позора, и я уверена, до сих пор рассказывает своим ученикам эту притчу-басню, да что там скрывать — легенду.

Василий Иванович предложил мне присесть на старенький, потертый временем кожаный диван, налил прохладного кофе, к которому я не притронулась. Я согласилась из вежливости, ввиду того, что чай Коршун, как видимо и его клиенты, не употреблял.

— Понимаете, какая ситуация, — начала я изливать свою проблему как психоаналитику, — я подозреваю своего отчима в измене. И я почти уверена, что он изменяет моей маме с девушкой моего лучшего друга.

Я поведала ему всю заветную историю.

Он слушал молча. Только записывал. В основном имена и факты — эмоции он пропускал мимо ушей.

— Знаете, теперь я понимаю, кто пишет сценарии сериалов — такие как вы! — мне показалась шутка уместной.

Как всегда, смешной она показалась только мне. Никакой из меня клоун — я ходячая трагикомедия. В лучшем случае.

— Все зависит от того, что именно вы хотите узнать. И хотите ли вы это знать? — после того как я выговорилась, изрек Коршун.

— А какую информацию вы можете мне предоставить?

— Все зависит от того, что именно вы хотите узнать и как глубоко мы планируем копаться.

— В смысле? — мне уже настойчиво казалось, что я пришла не к частному детективу, а к психоаналитику.

— Знаете, я не склонен вводить клиентов в заблуждение и говорить им, что помогу решить их проблему. Люди приходят к частным детективам от недоверия — когда им нужно лишь подтверждение собственной паранойи. Но для чего? Знаете, сколько девочек сейчас повадились просто приходить, чтобы прошмонать лучшую подругу или парня? В результате теряют обоих. Их приводит сюда банальное любопытство. Вы уверены, что эта правда подарит вам счастье?

— Она подарит мне свободу! Свободу от лжи!

— Что же, Господь вам судья. — Мне показалось, что этой фразой он обрушил всю Божью кару на меня.

Хотелось под душ!

— Но вы же понимаете, что я делаю это из любви и ради спокойствия?

Коршун улыбнулся моим заблуждениям. В конце концов, такие как я — и есть его добыча.

Мы договорились встретиться через неделю, и он сможет дать мне первые данные.

Я подписала несколько бумаг (в качестве Вероники Песковой) — он в свою очередь поставил подпись под словами «Гарантирую конфиденциальность данных запросов». Понятное дело, что договора были практически липовыми и абсолютно дубовыми по содержанию, а платеж проходил черным налом.

Уже когда я дошла до лифта, я попросила его еще об одной вещи — узнать, чем занимается Макс…

Вот дура, неужели спросить не могла?

Но об этом запросе я, естественно, ни Светке, ни Нике, которая формально и делала этот запрос, не скажу. Ни за какие коврижки, коктейли «бурный оргазм» и новые романы Стивена Фрая.

Когда я спускалась по ступенькам, ведущим от лифтов к выходу, поскользнулась и упала — благо пролетела всего три ступеньки, однако сильно ударилась зубами об пол.

Я рассказала девчонкам о случившемся, авось пожалеют. Светка улыбнулась, видя, что я все так же улыбаюсь во все тридцать три зуба:

— И как? Вкусно? — спросила она про грязь.

— Ага! Как орбит вкусная грязь!

Мы рассмеялись. Ника уткнулась в телефон. Достаточно загадочно или даже обескуражено.

— Макс просит меня съехать как можно быстрее ради тебя! — это был первый пучок обвинений, который Ника кинула в мою сторону.

Дождливая тучка № 3

Над сомнениями во лжи

Мужчине проще отказаться от двадцатилетней связи, чем от связи с двадцатилетней.

© Интернет

Мы повезли Нику на рентген — несмотря на то, что саму операцию ей делали в НИИ Склифосовского (в заветном здании, которое упоминается в каждом первом романе), последующее лечение и диагностику, прошу заметить, тот же хирург, проводил в частной клинике «Неболит» на Ленинском проспекте.

У меня же болело все. Особенно совесть.

Поскольку Нику все еще приходилось поддерживать — мы со Светкой довели ее до кабинета и усталые плюхнулись в глубокие кресла туманно-сумеречного холла. И уставились в очередную ересь по СТС.

Прошло тридцать минут.

Сорок.

Ересь по ТВ завершилась, и мы со Светой принялись шугать рыб в аквариумах.

— Смотри, вон та рыжая на Нику похожа, — Светка вдула щеки и начала пародировать голос.

Скрипнула дверь кабинета.

Я уже подпрыгнула, чтобы помочь Нике преодолеть очередное расстояние в пространстве, но показался незнакомый нам субъект — в халате медсестры.

— Ну что там? Долго еще? — спросила Светка.

— Нет, уже заканчивают. Ей повезло, врач сказал, что через полгода сможет хоть на лед, хоть на сцену, хоть в горы и слалом осваивать!

Мы обрадовались! Я тому, что этот кошмар в виде странного сожительства точно закончится.

Ника вышла в слезах. Ее подергивало в нервной дрожи, уже больше походящей на конвульсии.

— Эй, ты чего? — спросила я.

— Врач сказал, что о карьере балерины я могу забыть.

Мы со Светкой проглотили языки. Вот и поужинали.

Светка взывала к здравому рассудку и сдержанности путем sms, которые умудрялась набивать, находясь за рулем.

— Знаете, что я решила, — начала я свой монолог, за содержание которого Светка испугалась до потери загара, — что пора бы мне съездить и поговорить с Эмилем. Начистоту.

— Думаешь, что это лучший вариант? — Светке было необходимо быть уверенной, что я не совершаю данный поступок в состоянии аффекта и злости на Нику.

— Абсолютно!

— Тогда подъезжай в «Sky Bar», как закончишь с выяснением отношений.

Я была абсолютно уверена, что мамы нет дома — на уровне интуиции, подсознания и фактов, ведь мама никогда, если заходит домой, не забывает выключить автоответчик, а мне только что сказали, что я могу оставить свое сообщение… холодильнику.

А вдруг я сейчас застану Женю с Эмилем? Что тогда? Как на такое принято реагировать, никто не знает?

Такие мысли лезли мне в голову, пока я поднималась в лифте. Я пыталась гнать эти мысли прочь, хотела бросить их на ветер и в пустоту. Разумно.

Эмиль только встал и, судя по звукам струящейся воды, был в душе.

Поскольку мне безумно хотелось есть, я решила приготовить нам с Эмилем завтрак и выяснить все за необременительной трапезой.

Я сделала свой волшебный омлет из 6 желтков и 4 белков, бекона, зелени, лука, картошки и помидоров, тосты с сыром и даже сварила кофе.

— Тебе что-то от меня надо, ведь так? — спросил Эмиль. Он зашел на кухню мокрый, голый и вытирал поочередно то волосы на голове, то половые органы.

— Не совсем. Но ты мыслишь в верном направлении, — я протянула ему стакан свежевыжатого апельсинного сока. — Не могу смотреть, как ты пьешь сок прямо из бутылки!

Эмиль пил подобные вещи залпом — особенно с утра. Для него утро начиналось около четырех вечера. И не зависело от прогноза погоды.

В какой-то момент он поперхнулся, обнаружив на дне стакана браслет.

— Это что за номер такой? — зло спросил Эмиль.

— Это не номер, это браслет, который я еще неделю назад нашла под кроватью в вашей спальне. Мама была во Франкфурте, ты был дома один. Ты спишь с кем-то еще?

— Да. А что в этом такого?

Эмиль закурил. Был спокоен как удав.

— А если мама узнает?

— Она знает. Думаешь, у нее никого нет?

Я села и начала есть омлет, понимая, что еще минута, и аппетит меня покинет. Слезы катились прямо в тарелку, солить не требовалось. Я так хотела заступиться за честь мамы, а у меня не получилось.

— А если вы все равно спите с другими людьми, почему живете вместе?

— Потому что любим друг друга! — Эмиль пододвинул стул и сел завтракать рядом со мной. — Эй, не плачь, все же хорошо! Я не собираюсь причинять твоей матери боль.

Потом неожиданно для нас обоих он запел «Не плачь, девчонка, пройдут дожди…». Пел так красиво, обнимая меня и утирая слезы.

— Я думала, что ты плохой. А ты оказался еще хуже — теперь я даже не могу найти виноватого.

— А обязательно его искать?

— Значит, ты правда любишь мою маму?

— Очень. Но это не мешает мне сейчас хотеть тебя поцеловать.

Если честно, я себя ловила на том же желании, но всячески списывала его на нервный гастрит.

Мы доели. Я загрузила стаканы и тарелки в посудомойку. Мы смотрели друг на друга, смеясь.

— Мир?

— Мир-то мир, а браслет-то чей? Не Женькин?

— Какой Женьки? — спросил Эмиль.

— Помнишь, девочка сидела у нас дома.

— С ней мы только флиртовали! Неплохая девочка, но нет в ней чего-то животно-сексуального, не самка она…

— А зачем ты изменяешь маме? Чего тебя в ней конкретно не устраивает?

— Ее никогда нет рядом — постоянные поездки, разъезды, в остальное время она пишет ночами. А я мужчина, и я хочу секса, иногда даже тепла… Но это не мешает мне любить твою маму, она увлекательная, насыщенная, интересная, зрелая, опытная, мудрая… Все, совсем я себя пацаном выставил.

— Дай сигарету, родственная ты моя душа! Мне тоже все время не хватало мамы!

— Ну так возвращайся домой. — Эмиль протянул мне самокрутку.

— Это слишком опасно! Учитывая, что желание поцеловать промелькнуло и у меня. Все-таки ты тот еще козел.

Я решила ехать к девчонкам. Мне казалось, что душа моя побывала в душе, и огромный слой грязи утек далеко по канализации, и по законам физики уже не вернется.

В дверях я обняла Эмиля, а он вместо отцовских объятий наградил меня достаточно сильным, с поджатием, долго не отпуская руку после удара, шлепком по заднице и словами:

— Больше никогда не надумывай проблем. Хватает и реальных, чтобы еще придумывать!

Он был прав. Во всем, кроме шлепка.

— Kiss my ass! — крикнула я ему вальяжно и игриво, заходя в лифт.

— Any time! — ответил он.

У меня флирт с собственным отчимом. И какую из проблем я решила, спрашивается???

Я внеслась в «Sky Bar» взмыленная и возбужденная. Рассказывать девчонкам о случившемся или не стоит?

Светка пила чай с марокканской мятой, Ника — пятый по счету коктейль.

Когда я проходила к их столику, меня за руку схватил юноша, от неожиданности я взвизгнула на все заведение:

— Машка, ты чего тут делаешь? Я был уверен, что ты в Лондоне!

— Привет, Витя! — черт, черт, черт, я не хочу ничего объяснять. — Да вот, вернулась!

— Я вас, кстати, не представил, это Гера — писатель и редактор.

Витя — в свое время учился стилистике у моей мамы, выпускник журфака, мы познакомились еще в 2003 году, сейчас Витя руководит порталом Dj.ru — и что-то мне подсказывает, что с Другом из Бронкса у них взаимная нелюбовь. Витя постоянно тусовался с кем-то относительно звездным — ну планетками такими, людьми, состоявшимися в профессии, но еблом на каждом шагу не торгующими.

Герман приятно отвлекся от беседы и разглядывал меня с присущей писателю тщательностью. Ему было за тридцать, как Максу, но они были диаметрально противоположными типажами.

— Ты все там же живешь? Я как-нить в гости заеду, Германа с собой возьму, — констатировал Витька.

— Нет, я теперь за городом. Я помолвлена, — мне почему-то было жизненно необходимо подчеркнуть, что я почти замужем.

— Когда для женщины был проблемой? А в гости заедем! Я с твоего разрешения потом возьму у Вити номер.

Герман был достаточно высокий и вычурной внешности. Особенной. От него за версту пахло похотью и сарказмом.

Мне не оставалось ничего, кроме как улыбнуться и попросить разрешения присоединиться к подругам.

Позднее мы образовали некоторый симбиоз и дружественно выпивали. Все, кроме Светки.

— Господи, когда же у тебя машина появится и я перестану извозчиком работать? — сетовала Светка на судьбу.

Ника была изрядно пьяна, ее клонило к флирту с Витей, который открыл рот, когда, уронив зажигалку, нагнулся поднять — и увидел под столом гипс.

Времени было уже около восьми — что было положено по закону подлости (как и в каком чтении принять поправки, я до сих пор не выяснила), позвонил Макс, спрашивая, как мы поживаем. Я, чувствуя себя виноватой за случившееся, объясняла, что мы ездили делать рентген и сейчас ужинаем. Он фыркнул, сказав, что будет дома уже через час.

Почему-то именно мой кусок счета предпочел оплатить Герман и именно мою руку отвел далеко от счетовой папки. Мне показалось это вульгарным. А как же Ника? За нее заплатил Витя, ну а Светкин чай — для нашего счета был каплей в море. Каплей рассудка в море алкоголя.

Ну а что поделать? Сегодня пятница.

Раньше я безумно радовалась этому дню — что, наконец, наступила пятница-развратница и я вольна… А теперь я не вольна и не хочу быть вольной.

Пока мы пытались прорваться сквозь практически онкологические пробки до дома, Ника уснула на заднем сиденье, а из меня выветрился весь алкоголь. Я погрустнела.

— Светк, а как ты поняла ситуацию с ногой? Думаешь, сестра напутала?

— Возьми и спроси у Ники. Мне кажется, все иначе. Но я не хочу сообщать тебе о своих выводах — особенно при таком раскладе. Ты зря с ней так носишься — отстранись, еще немного и тебе вообще жалко ее станет.

— Но она столько знает про Макса! Она — как створки окна в большой мир, в его жизнь.

— Узнав ее Макса, ты рискуешь не открыть своего Макса, такого, каким он может быть с тобой, и только с тобой.

— Ты права.

— Я знаю.

Светка не была оптимисткой. И тем более пессимисткой. Ей удавалось найти баланс будильника и ночи как истинной реалистке.

Я же пыталась не винить себя, смахивая свою вину на погодные явления и стрессовые факторы — сначала чуть не поцеловать собственного отчима, потом взрослый мужчина оплачивает мой счет, откровенно говоря, что муж — не помеха. И я молчала, и этим молчанием соглашалась.

Определенно, гормональный день. Может, сегодня новолуние? Пойду. Повою на луну. Макса все равно нет дома, хотя он и обещал.

Дождливая тучка № 4

Хороня истину за тумбочкой

Самая опасная ложь — это истины, слегка извращенные.

© Лихтенберг Г.

Мы провели два очень хороших дня с Максом. Их не хочется описывать, потому что счастье с ним однолико и банально. Спрятано в рамках дома и быта, оно не представляет интереса ни для кого, кроме нас — это и есть противофаза светскому образу жизни.

Я была уверена, что он не посмеет проявлять чувства ко мне при Нике, что он будет сторониться меня при ней — и уже морально приготовила себя к этому явлению.

— Сфотографируешь нас? — попросил он Нику и, обратившись ко мне, добавил: — Ника закончила Академию фотографии, я сегодня с дизайнером созванивался, предлагаю сделать дверь в кабинет стеклянную — с нашими черно-белыми фотографиями, по-моему, интересно может получиться?

— Тебе не кажется, что это культ личности?

— Что ты знаешь о жизни?

— О твоей ничего!

— И слава Богу.

Ника фотографировала спор.

Друг из Бронкса болел вторую неделю. Ему нездоровилось: то на руках экзема, то нейродермит, потом простуда — никак не мог поправиться, да еще и гастрит обострился. Я каждый день собиралась поехать его навестить, но, как известно, у меня большие проблемы с выходом в открытый космос ввиду отсутствия транспорта. Мне показалось, что последнее время я потеряла его из вида, мы отдалились или даже разлетелись, уже нет того родства страданий — когда из горла да разом, и закуривая, то в клубах, то в кабаках, то на дворовой паутинке.

— Ты не хочешь съездить со мной навестить Сашку, он болеет, я очень давно обещала, ты же сам понимаешь, что своим ходом это сделать достаточно сложно?

— А как же Ника? Кто-то же должен быть рядом с ней. Хочешь — возьми мою машину.

— Но у меня нет доверенности.

— Я тебя научу решать данный вопрос.

— Ты не боишься давать мне машину? Она же все-таки не тридцать тысяч долларов стоит, чтобы вот так давать девчонке погоняться.

— Я еще раз повторяю, тебя научить решать подобного рода вопросы? Бери ключи, пока я не передумал.

Я обняла Макса и убежала в Москву. В первую же совместно-жительскую субботу свинтить — я дала маху. Но тварь я дражащая или право имею??!

Когда я представляю, что мои одноклассники, а главное, одноклассницы, сели за руль — мне сразу хочется бежать в метро и избегать наземного транспорта.

Именно поэтому на половине перекрестков мне хочется выпить волшебный коктейль из корвалола, пустырника и валерьянки. А что еще вы хотите от женщины, чья любимая книга — настольный медицинский справочник Фельдшера, м???

У Сашки на «приеме» по стечению обстоятельств в виде отъезда Женьки в Китай я столкнулась с Сашей № 2, то есть временной пассией Друга из Бронкса.

Она была обходительна и мила. Высокая стройная брюнетка, с сильными руками, волевыми кистями и обворожительной улыбкой. Она тоже была настоящей. Ох уж эта любовь Друга из Бронкса к периферийным взглядам.

— Привет, я Маша!

— Я так и поняла!

Сашка лежал в больнице на обследовании уже третий день. Никаких болезней у него не нашли, кроме сдвига по фазе, то есть невралгии, которая есть у всех. Врач пытался объяснить Сашке, что тот ничем не болен. Но ему этот вариант категорически не нравился.

А вы знаете, что восемьдесят пять процентов болезней носят психосоматический характер и большая их часть происходит из-за чувства вины? Мы самоистязаем себя переживаниями о сделанном. В то время как здоровье — это забыть.

— Я подумала, что журналы и фрукты тебе привезли все кому не лень, поэтому купила полное собрание сочинений Пушкина.

Друг из Бронкса помрачнел.

— Шучу, шучу, держи! — Я протянула ему пакет, в котором лежали все сезоны «Друзей» и пара свежих комедий!

— Лучше отдайте мне все сигареты, что у вас есть!

Мы с Сашкой вывернули содержимое сумок наизнанку и сдали все, включая последние табачинки в швах.

— От меня Женька ушла, — прошептал он мне на ухо. — Я хоть и сам виноват, но мне очень плохо.

Время посещения подходило к концу, мы с Сашкой двинулись к двери.

— Тебя подвезти? — спросила я ее, грустную и уж очень задумчивую.

— Ты в сглаз и приворот веришь?

— Слабо, если честно! А что такое?

— Ко мне сейчас сестра подошла, которая за Сашкой ухаживает, и сказала, что его сглазили судя по признакам — у него даже обострения по луне начинаются.

— Ну все мы приливно-отливные существа, согласись.

— Я не спорю, но очень уж Сашке плохо… У тебя нет никакой гадалки или экстрасенса знакомого?

— С тех пор, как у моего психоаналитика поехала крыша и та начала орать, что я перешла на сторону темных сил, я предпочитаю с этим контингентом не пересекаться.

Я вдруг вспомнила ладони Друга из Бронкса, засунула свой скептицизм куда подальше и изрекла:

— Ладно, давай съездим! Узнаем, что все хорошо — и никому не будем про это рассказывать!

Я позвонила Светке, не то чтобы она увлекалась походами к бабкам, но после пары случаев гадалкам верила. Иногда, когда чувства входили в стадию безысходности, она ехала, пила крохотную чашечку кофе, тасовала карты и получала ответ, стоит ли переживать и томиться в печали, али жить начинать?

Мы взяли Светку с собой.

— У тебя есть что-нибудь из Сашкиных вещей с собой? — спросила меня Светка.

— Есть, у меня в сумке плеер его — один раз я не успевала купить новый, опаздывала на самолет, и он мне свой отдал.

— Отлично!

Я начала ржать в голос:

— Девчонки — вы прикиньте, рассказать кому-нибудь, как мы ездили отмораживать Друга из Бронкса. Нам не поверят!

— Когда ты в контрольной по истории написала, что Ленин — реинкарнация Чингисхана, тебя мало заботило, поверят тебе или нет, — решила осадить меня Светка, радостно попивающая Redd`s на пассажирском сиденье.

Гадалка жила на ул. Удачная, в поселке Солнечный в Солнечногорском районе Подмосковья. Мне показался данный факт уже даже не тавтологией, а тривтологией. Правда, в доме номер тринадцать.

Ей было за тридцать, но меньше сорока, она жила в небольшом аккуратном домике, постройки середины девяностых годов. Когда мы более пристально присмотрелись, оказалось, что дом разделен — и ей принадлежит всего треть, и построен он достаточно давно, а свежая лишь облицовка.

В доме приятно пахло деревом и осенью. Все-таки чувствовалось приближение ноября — деревья рвало в клочья как беременную женщину во время токсикоза. А вы думали, каково это — вынашивать у себя в чреве весну?

— Проходите, садитесь.

Наше трио выглядело вполне забавно — рыжеволосая девушка со звездой Давида на груди, брюнетка с православным крестом, и я — блондинка с католическим. Если честно, я не принадлежала ни к какому вероисповеданию тотально, просто католический крест не боязно выронить из ворота и показать окружающим, он меньше, и чисто эстетически притягательнее, хотя с возрастом я все больше прирастаю к православию. То ли намоленный дух чувствуется, то ли страх смерти уходит, но мне проще, когда рядом стоит старинная икона, которая была с моими прапрадедами, прадедами и дедами на войне — я и рожать с ней пойду.

Галина попросила ту, которая лучше знает Друга из Бронкса, перетасовать карты — я протянула ей плеер.

Мы все сидели в ожидании новостей. Я уже представляла и не могла от этого сдержать свой саркастический смешок, как мы будем водить вокруг него хороводы, поить его волшебной росой, которую заблаговременно соберем с папоротников, варить отвары, потом брызгать их на его одежду, и так, пока нас не определят в дурдом.

— Проблемы со здоровьем у него от бессилья, отдыхать ему нужно ехать скорее, там он единственную свою встретит!

Понятное дело, что Сашку такой вариант не особо радовал.

— А девушка его — вон рядом с ним блондинка, обижена на него сильно, не порча это — обида, и сам он ощущает себя виноватым, она лишь культивировала в нем чувство вины. Вот что сделайте — сходите в церковь и свечки поставьте за него, за Женю! Только со светлыми намерениями, — повторила она для Сашки.

Та устремила взгляд в пол и улыбнулась.

— Мне мама один раз историю рассказала, что на работе у моей крестной один мужик увлекся черной магией, шаманил, ножницы подкладывал сломанные в кресла, в общем жуть всякую творил. И крестная пошла в церковь и помолилась за него. А наутро он погиб в автокатастрофе, все в машине выжили — ни царапины ни на ком, а он всмятку, — решила я поделиться своими соображениями по данному поводу. Мне правда мама рассказывала.

Светка от моего рассказа уронила на пол телефон и побледнела. Она очень не любила сталкиваться с тем, что не могла объяснить. Гадания для нее — как прогноз погоды, а вот настоящая мистика ее пугала. Впрочем, как и любого нормального человека.

— Купите вашему другу икону Казанской Богоматери, и пусть носит с собой!

Я сразу представила, как заставить тотального атеиста носить с собой икону, и еще раз усмехнулась.

Мы протянули ей полторы тысячи рублей.

— Это слишком много. Давайте я вам погадаю тогда.

С одной стороны, вся логическая часть меня требовала сказать решительное и категорическое «нет», с другой стороны, во мне еще больше говорила природная часть — женщина, которая была влюблена.

— Давайте!

Галина протянула мне колоду карт. Попросила посидеть и сосредоточиться на том, что меня волнует.

Меня волновало, что будет спустя месяцы.

— Ну, что я могу тебе сказать, тот, в кого ты сейчас влюблена — человек взрослый и властный, прощает он тяжело, и женщина есть рядом с ним, и не отпускает она его. Но, что самое интересное, он ее тоже держит — да крепко. Женщина русая — ей чуть меньше тридцати, обида у нее в душе и одиночество.

— Мы из-за нее расстанемся?

— Расстанетесь вы из-за тебя. Увлечение у тебя будет на стороне — мимолетное. Не миновать его… Горечь будет, печаль и болезни. Сходи ко врачу — что-то с гинекологией будет — ближе к Новому году. Но справишься — катастрофы никакой. А в конце зимы — в начале весны встреча тебя ждет, и жизнь твоя изменится на сто восемьдесят градусов. И старое уйдет и позабудется, и в свою струю войдешь. Только смотри, потом не вернись — соблазн будет. Там карта неопределенности…

Я сразу вспомнила еще одну забавную историю, как моей приятельнице Дашке нагадали, что та забеременеет, ну та решила, что раз не миновать, то зачем предохраняться. И что бы вы думали — забеременела.

Вот и я решила взять трубку на Германа. Это же просто телефонный разговор.

Мы оставили еще пятьсот рублей и уехали.

— Да не верю я во все это, — отчитала я рядом сидящих, паркуясь около церкви.

— Однако свечки ставить идешь и икону купишь! — заметила не без иронии Светка.

— Это дело другое.

— Да все мы мнительные, мы же женщины.

Нашим бабьим полком мы провели в церкви почти час, ставя свечки за здравие Николаю Угоднику, Казанской Богоматери и за упокой — я передавала «привет» отцу, не надеясь получить отчет о доставке сообщения.

А еще я попросила у Бога детей. Не сейчас, попозже. Пусть пошлет, если надумает.

Вопрос детей — единственный мой аргумент в пользу существования Неба № 7, потому как получить из ничего что-то может только Бог или сверхмогучий фокусник.

Но гадалка сделала свое дело — я начала думать о романе с Максом как о чем-то конечном. Ограниченном временными рамками, как и без карт предсказывала моя мама.

Почему нам постоянно нужна правда или хотя бы варианты ответов и прогнозы событий, все больше и больше? Кто владеет информацией — тот владеет миром. Я сразу увидела на месте президентов стран шаманов и прорицателей. Кто больше?

Дождливая тучка № 5 Уходя ухожу, но сердце задерживается

I need more than you’re giving me

Skin deep

Get down to the bone

Heart and soul,

I’ve got to have it all.[16]

© Natasha Thomas

Герман просил встречи. Сказал, что не будет обременять, и открыто заявил о желании заняться сексом. Он был из тех мужчин, которые не оставляют смазанных впечатлений. Они могут причинить тебе боль, если ты не знаешь, чего хочешь или наивно веришь в то, что для них ты одна-единственная.

Но я точно знала, что именно такой человек, как Герман, за трехчасовое рандеву даст тебе почувствовать себя единственной, самой красивой, не будет тратить время на обсуждение фондовых рынков и инвестиций компании «Евраз», он считал, что жизнь дает нам слишком мало времени. И спешил, спешил, спешил… При этом ведя размеренный образ жизни.

Я проговорила с ним почти всю дорогу до магазина. Мне очень хотелось манки. Сварить каши — положить по центру кусок сливочного масла и, начиная с краев, поедать белое солнце на тарелке.

Сумка по привычке лежала на заднем сиденье, я потянулась за ней и нашла на полу стопку газет, где увидела фамилию и имя Макса в статье с забавным названием «Кто давал взятки генералу Шамилю Керимову?».

Нужно сначала купить манку — и только потом читать, это было непременное условие.

«В ходе длительной прослушки спецслужб телефона Михайлова Максима, президента компании „Окна 21 века“, выяснилось, что ежемесячно Керимов получал от них товара на почти пятьдесят тысяч долларов, далее этот товар проходил как приобретенный и уходил в свой назначенный путь — на благоустройство г. Москвы. Насколько нам известно, за это Керимов делал компании удобные условия на долгосрочную аренду зданий, в том числе одного из памятников архитектуры, которые впоследствии компания „Окна 21 века“ продавала, занимаясь открытием филиалов крупных компаний по франчайзингу».

Гадалка была не нужна, чтобы понимать границы данного скандала.

Когда мы думаем, что они нам изменяют, они чаще всего работают. Когда мы начинаем в это верить — они в этот же миг зовут на свидания других. Такие противофазы бытия.

В моем случае Макс действительно вечерами работал.

Но почему он мне не сказал? И как ему удается сохранять такое спокойствие?

Я тут же отменила встречу с Германом на следующей неделе и понеслась домой. Делать коронный вид женщины «Как ни в чем не бывало». Главное — улыбаться, быть милой и обходительной. А силикон подтянется.

Дома тоже не обошлось без бури в стакане кефира. Ника плакала и разбила пару тарелок о стену. Судя по осколкам, кидала с размаху и на взводе.

Макс спокойно курил в саду, замерзший, но не желающий покидать беседку.

Я понимала, что надо подойти и поговорить… за жизнь, а точнее за «Коммерсант».

У нас вечный секс втроем: я, он и мой мозг.

А еще мне хочется, чтобы задул ветрище, сносящий крышу и шарфы с плеч, залил дождь, портящий мэйкап и почему-то скрывающий печаль, даже от самой себя. Тогда можно было бы удалиться спасать имущество от осени, а не мысли от печали.

Я люблю дождь. Но в такую погоду неизменно приходит чувство апатии и высохших внутри тебя слез. Значит, я люблю апатию???

С ногами на кресле, кутаясь сразу в несколько шарфов, звук на мизер, чувства на random.

«Побойся дождя. Он не пройдет бесследно», — написала мне осень.

Сотни вторых дыханий открываются и закрываются.

Когда градусы идут на минус, хочется роста чувств. А они карлики.

Карлики мои чувства. Не видно их сидя за столом, что же будет, если эти чувства сядут за руль? Как же они увидят путь??? Посветите фонариком, направьте.

Я понимала, что наша с Максом связь потерялась среди баз данных МГТС и шелеста газет.

— Какую ты хочешь собаку? — спросил меня МММ, от чего я сразу опешила, подумав, что он пьян.

— Лабрадора шоколадного!

— А бернский зененхунд тебе не нравится?

— Нравится! А что случилось?

— Ты готова сейчас родить мне сына?

— А дочку нельзя?

— Не юли — ты же сама понимаешь, о чем я спрашиваю.

— Думаю, да, но мне хотелось бы быть уверенной.

— Ты хочешь, чтобы я на тебе женился? Я же пообещал — значит, я так и сделаю.

— Не в этом дело. Прошла неделя, а мы почти не виделись за это время.

— Сегодня ты сама уехала.

— Пообещай, что не будет как сейчас — что я сутками без тебя. Я не требую от тебя меньше работать, я просто прошу иногда быть со мной — даже в те полчаса после трудового дня — поговори со мной.

— Как назовем мальчика, я решил, а как девочку? — для него все было решено и просто.

Я забралась на лавку и уткнулась в него, шея к шее. Я старалась не думать о плачущей Нике в доме, я старалась думать о себе.

— Пошли спать!

— Ты уже спать хочешь? — поинтересовался Макс.

— Для Ники, а сами фильм какой-нибудь включим, поваляемся в тишине, только я осколки уберу!

— Если я согласился на собаку, это еще не значит, что я буду в субботний вечер смотреть кино!

— Как скажешь, но кличку для собаки выбираю я!

— Ладно, пошли кино смотреть! — МММ игриво шел на компромиссы, но я знала, что если речь зайдет о чем-то серьезном, то мое мнение не будет учитываться. И во многом это правильно.

Ника плачет. Я слышу и чувствую эти слезы. Я заставляю себя убрать фактор сочувствия.

Мы часто делаем что-то для других — зачастую и себе в ущерб, в тайной надежде, что эти люди поступят так же. Но они не обязаны и не должны, и когда они этого не делают, мы обижаемся сначала на них, потом на себя, и так до обиды на жизнь. А стоит ли? Может, нужно было изначально думать о себе?

Во всем доме погас свет. Мы хотели детей и друг друга, Ника — сдохнуть.

Сначала мы занимались сексом слишком страстно, забывая все недельные переживания, все иначе — без надобности покидать женщину, что-либо стимулировать — только целенаправленное семяизвержение.

Меня не покидали мысли о Нике — они прилипли ко мне, как жвачка. И мысли о детях. Я не хочу, чтобы мой ребенок был зачат под женский плач бывшей женщины отца!

— Макс, прости, я так не могу!

— Тебе больно или неудобно?

— Нет, я не могу! Я пыталась не сострадать, но мне ее жалко.

Я кубарем слетела вниз, кое-как нацепив халат, на голое и потное тело, накапала волшебный коктейль из валерьянки и пустырника Нике, укрыла вторым пледом и пообещала, что все обязательно наладится.

Она уткнулась заплаканной щекой мне в шею.

Макс сидел на ступеньках и наблюдал за этим зрелищем. Молча. Тихо.

Но мы слышали дыхание друг друга!

Есть близости, которые не разорвать. Сшиты крепко. Как джинсы Levi`s.

— Знаешь, а я, наверное, удивительная женщина, — прошептала Ника, — я научилась кричать молча!

Она это прошептала столь надрывно и голосисто, что мне показалось, что каждый полутон шепота был выверен шумометром, а встроенный эмоциональный тонометр показывал показания давления на меня этих слов — антициклон, дамочка! Антициклон!

— Что случилось, рассказать не хочешь? — спросила я Нику.

— Хочу, безумно хочу, но ни за что на свете не расскажу!

— Из солидарности к Максу? Или благосклонности ко мне?

— Вряд ли из второго.

— Могла бы и соврать для разнообразия!

— А толку? Да вы посмотрите на себя — вы же заврались вконец, он о тебе выспрашивает у Нонны Брушевской, ты у меня… Да вы хоть раз сядьте и поговорите. И не надо говорить, что ты спустилась сейчас из жалости. Мне твоя жалость не нужна, а Максу передай, что пусть заберет свои слова обратно, иначе… — Ника заразительно тревожно всхлипнула и уткнулась в подушку.

Мне безумно захотелось пройтись по магазинам. Посреди ночи. Это такое странное женское свойство — думать, что новая жизнь начинается с новой сумки и туфель, потом заглянуть в салон и поверить, что новое «я» имеет отправную точку «маникюр». И слепо верить в каждодневное начало новых жизней.

Сегодняшняя «я» умирала. Завтрашняя «я» начинала свой разбег.

По показаниям зимометра наутро должен выпасть первый снег.

Утром мы все проснулись по разным комнатам. Мне нужно было завести икону Другу из Бронкса, и я до сих пор не могла придумать, под каким именно соусом (кетчупом или майонезом) подать причину этого подарка.

Я стояла на кухне в трусах и футболке и пила молоко из пакета, как Эмиль, почесывая живот, — меня очень улыбало это сходство, и я не упустила возможности тут же об этом ему написать.

Макс со мной не разговаривал — я понимала, что поступила по-скотски, уйдя утешать Нику посередине секса. Светка бы отвесила мне хороший подзатыльник, а Друг из Бронкса еще сильнее.

— Прости меня, пожалуйста! Ты снова прав, а я дурочка! Но ты же прекрасно понимал, что я так поступлю.

— Есть такое дело, — начинал оттаивать МММ. — Ладно, проехали, вчера у всех был тяжелый день! Как твой Мишка?

— Сашка! Его зовут Сашка, ты мог бы уже запомнить! Он неважно.

— Да ладно тебе, пацан молодой — он справится, было б ему сорок — я бы еще понял переживания.

Тут я поняла, что Максу через каких-то семь лет стукнет сорок, а мне будет всего двадцать восемь. Я поперхнулась молоком, которое продолжала пить из пакета. Да к тому же облилась. Все выглядело вполне сексуально — однако ничто так не раздражает меня, как запах провизии, исходящий от тела… Уж лучше пот…

— Ты не хочешь покраситься в брюнетку? Мне кажется, тебе очень пойдет, — вдруг запел новый сонет МММ.

К такому звуковому сопровождению я не была готова и поперхнулась бы во второй раз, но, увы, молния дважды в одну цель не метит.

— Но я не хочу! — начала я хоть как-то оправдываться. — Хотя я об этом и не задумывалась, я привыкла быть блондинкой.

— Терпеть не могу блондинок! — сурово сказал МММ.

Я выпала в осадок и уже была готова написать химическую формулу этого осадка, как Макс продолжил свой террористический монолог:

— Нет, ты очень эффектная, но, поверь мне, взрослому и мудрому мужчине, — на этих словах он чуть засмеялся, — тебе правда будет лучше темненькой! Я хоть раз тебе советовал что-то плохое???

Мне иногда кажется, что с точки зрения мужчины брак — это усыновление. Сам факт инцеста отменяется, однако головной боли как с тройней.

— Нет, ты почти всегда прав, но ведь это мое тело!

— Да, но внутри этого тела будет расти мой ребенок!

Мне стало не по себе. Мне стало по нему… И даже не по барабану.

Я допила свой литр молока и уехала дальше отмораживать Друга из Бронкса, которому на удивление становилось лучше. Учитывая, что за его здравия мы поставили практически парафиновый завод, то не удивительно.

Сколько еще мысли будут скатываться как капли дождя до его голоса??? Сколько еще чувства будут сворачиваться рельефами в снежинки?

Счастье всегда автономно.

Я решила во всем сознаться Другу из Бронкса. Потом передумала и показала газеты и статьи. Сашка пожал плечами и изрек:

— А ты чего хотела? Мой совет, не лезь в это. Его работа — его проблемы. Я вот никогда Женьке не рассказывал про сложности, во-первых, она все равно не поймет, во-вторых, будет зря переживать. Женщина должна думать, что у мужчины все под контролем!

— Ты по ней скучаешь?

— Очень. Ты знаешь, почему мы с ней расстались — я прижал ее к стенке, требовал сказать правду, кричал, давил. Сказал, что пусть правду хоть под ментами говорит — что я ее заставлю!

— Ты с ума сошел такое делать? У тебя вообще все дома? — Я в секунду подумала, что Друг из Бронкса вполне заслужил нейродермит на руках.

— Ну а что мне оставалось делать? Я же понимал, что она мне врет. Да и вы подлили масла в огонь!

— Что значит, мы подлили масла в огонь? Сначала ты нам рассказываешь, как она тебя обманывает, а потом ждешь, что мы будем ее уважать??? Да ты не хочешь никакой правды — она тебе не уперлась ни разу. Хотел бы правды — сделал бы как я…

Я чуть не протрепалась ему про частного детектива.

— А что ты сделала???

— Спросила в нормальной дружеской беседе. — Я начала врать.

Сначала врушка. Потом лгунья. А теперь, кажется, уже совсем ничтожество.

Вопрос только, для чего я вру? Для спасения кого? Себя. И только.

Вердикт: не оправдана.

— Помоги мне ее вернуть! — сказал Друг из Бронкса.

— Как я это сделаю, сам посуди! Мы же с ней не общаемся.

— Ты же меня знаешь — и понимаешь, что я не со зла.

— Не со зла — ты просто козел!

— А если я ей песню напишу? У меня есть рэпер знакомый — он куплеты отчитает, я припев спою… Я даже текст почти придумал…

— Она этого стоит?

— Мне не важно, я все равно попробую ее вернуть.

— А как же Сашка? Она же так влюбена в тебя!

— Сашка — замечательная, я уверен, что еще не раз буду думать о ней и тоже пытаться вернуть. Но я без Женьки не могу. То ли тюфяк совсем стал, то ли привычка… Женька хочет жить вместе, а я не могу себе пока этого позволить.

— Как это не можешь? У тебя бизнес оценен в два лимона, ты тратишь в день не меньше трех штук рублей ни на что, это не считая клубов, шмоток… И не можешь позволить себе снять квартиру?

— Ну я же не полный баран — я не хочу жить с женщиной и ограничивать ее в чем-то. Моя женщина будет получать все самое лучшее, она не будет экономить. Вот ты сейчас позвонишь Максу и скажешь, что ты хочешь сумку Birkin — он же тебе не откажет???

— Не знаю, может, и откажет! Но я не буду просить!

— А я хочу, чтобы моя женщина, если хочет — просила и получала. Я хочу, чтобы она была счастлива. Да и потом, я не уверен, что завтра все будет также… Что про меня не появится разнос-статья в «Коммерсанте», не появятся молодые и новые и не скинут меня с моей полочки Интернета. Где мне уже очень хорошо сидится.

Я поцеловала Друга из Бронкса в нос, взяла телефон Женьки. Взгрустнула за Сашку (девочку).

Уже выходя, я положила в ладонь Друга из Бронкса икону. И сказала правду:

— Все будет зашибись!

— Ну фиг знает, — сказал он свое коронное выражение.

Я остановилась у ближайшего мало-мальски приличного салона красоты, достала из кошелька кредитную карту, дополнительную к счету Макса… До этого мне было стыдно ей пользоваться — ведь это не мои деньги. И слово «наши» я не любила употреблять, мне казалось, что «наше» — это ущемление прав человека.

— Как думаете, мне пойдет быть брюнеткой?

Девушка кивнула головой и пошла смешивать краску. Я смотрела на себя в зеркало и прощалась с прошлой жизнью с улыбкой. Срезать ногти — оставить аккуратный бордовый маникюр, стать такой, какой нравится ему…

Замужем — это всегда за кем-то, за плечом, за человеком, за его веским словом… «за» — это забота.

Я заехала в ЦУМ — раньше это место выпадало мне только, если мама провинилась или у меня глубокая депрессия, а советов, как жить дальше, у родителей нет.

Мне нужна была мужская помощь. Нравиться себе — важно, нравиться любимому мужчине — еще важнее. Я прибегла к достаточно странной помощи — Эмиля.

Как мужчина, знающий меня, он точно посоветует нужное.

— Что любят мужчины в женщинах? — спросила я его, примеряя шелковое платье молочного цвета.

— Слабость! — ответил Эмиль и протянул мне рельефную рубашку с рукавами-воланами, из нежнейшего хлопка. — Мягкость, мужчинам важно покровительствовать — иначе какой смысл мужчины.

— А как же откровенная сексуальность, сила, мужчин же тянет к самкам???

— Смотри, какое дело, кричащую самку хочется трахнуть, иногда отужинать и трахнуть, иногда сделать это дважды. Вот посмотри, что выбирают женщины — нечто кричащее, вопящее и не всегда приятное на ощупь. Мужику главное, чтобы оно было мягкое и облегало… Чтобы хотелось дотронуться.

Эмиль просто обезвредил биологическую парфюмированную атаку (тут опять же мнения мужчин и женщин не совпадают) — даю бесплатный совет, хотите дольше, больше и сильнее — для секса лучший запах Dior «Midnight Poison» или D amp;G «The one».

— Смотри как, всего за полдня мы привели тебя из неотесанного подростка в приличную девушку! С тебя домашний обед, чтобы все по-взрослому: на первое — солянка, на второе — фаршированные рисом с мясом перчики или лучше картофельное пюре и рыбные котлеты, и непременно компот из сухофруктов!

— Я с некоторых пор боюсь кормить мужчин, после этого они начинают предлагать мне руку и сердце, но, право, что я могу приготовить из руки, и тем более из мужского сердца?

— Котлеты! — радостно сказал Эмиль. — А теперь тебе надо в солярий и там же переоденешься. И помирись с Максом, твой вчерашний номер отвратителен. Уйти во время секса спать к бывшей девушке мужа…

— Мама рассказала?

— А кто еще?

— Кстати, он мне пока не муж. Слушай, а почему ты новое кино не снимаешь?

— Буду снимать. У меня сейчас тот возраст, когда безумно хочется свалить из этой страны к чертовой матери. Я же приехал в Россию транзитом — думал, чуток тут отсижусь, а потом в Штаты свалю… А затянула она, Москва…

— Ты хочешь уехать?

— Предложили бы — уехал… Но там я никому не нужен, да и здесь уже на пятки наступают. Так что думаю, снова буду снимать пару клипов в месяц, а остальное время бухать и любить твою мать.

Заманчивая перспектива.

— А почему ты не сказал матери про сына?

— Ты как про него узнала?

— Какая разница…

— Да я его не видел, она забеременела от меня случайно, аборт делать отказалась и сама решила воспитывать, а у меня тогда не было сил вмешиваться… Мне кажется, я не отец — вон глянь, я собственную падчерицу хочу трахнуть, а ты про детей…

Женские биологические часы мне напоминают бомбу. Отсчитывающую желания как секунду: хочу замуж, хочу детей. Пора-пора-пора!

В машине Шарль Азнавур исполнял свою «Вечную любовь», конечно же не собственной персоной. Женщина во мне менялась с каждой секундой до неузнаваемости.

Кстати, за все время совместного жительства Макс никогда мне не говорил, что любит. Такие простые слова «Я тебя люблю», все, что угодно — зиму вместо лето, звезды с небо и луну на палочке — лишь бы не сознаваться.

И тут до меня дошло, уже чуть более сильно ударив в поддых: он мне так и не сказал «Я тебя люблю»!!! Вот, Нецензурный человек!

Я посмотрела на Эмиля и спросила:

— Вот ты часто маме говоришь, что любишь ее?

— Когда вижу, стараюсь напоминать, а так… Не знаю. А это важно?

Лекции по мужской логике следует конспектировать навечно.

Я позвонила Максу и пригласила на ужин.

По моим подсчетам он как раз должен был вернуть Нику домой — к маме на попечение и опеку.

Макс согласился радостным согласием, но ресторан выбрал сам. Ему хотелось стерляди в «Обломове». Ужасно пижонский выбор.

Мы с Эмилем наводили антураж — срывали этикетки и наряжали меня прямо в машине, припаркованной на Петровке. Мне не привыкать — я часто переодевалась на виду и никогда не испытывала чувства стеснения. Что мне скрывать? Да и кому интересны чужие прелести за стеклом невымытых машин??!

Уже прошли те времена, когда в воскресенье я мучилась похмельем, сегодня мне натирали душу чувства, ибо пока я нелюбимая. И не факт, что будущая жена. Может, лишь девушка, которая временно ведет хозяйство?

— И не стыдно тебе при мне оголяться? — поинтересовался Эмиль, поправляющий мне платье на плечах.

— Так мы же вроде все выяснили, я не хотела тебя задеть и даже не понимаю, что я такого сделала…

— Несмотря на то что я женат на твоей матери и люблю ее, это не значит, что мужчина во мне не проявляется. Не дразни зверя.

— Скажешь тоже, зверя…

Дождливая тучка № 6 Любить тебя — тяжелый крест, дай руки подкачать, любимый!

Не отрекаются, любя,

Ведь жизнь кончается не завтра.

Я перестану ждать тебя,

А ты придешь совсем внезапно.

Не отрекаются, любя.

© В. Тушнова

Честно говоря, пара десятков нервозных ежиков пробежали по моей кровеносной системе.

Понравится ли Максу?

Это ли он хочет во мне видеть? Мысли о нем занимали то пространство, которое раньше было приватизировано скорбью. Видимо, я забываю отца, а ему (если верить маме) нет до меня дела на Небе № 7, думаю, он отсиживается там, в облачном районе поднебесья вроде Сохо и наслаждается свободой от рамок и условностей.

Я решила, что раз у нас все в отношениях идет через причинное место, то вполне можно сказать слова чувств первой. Терять мне еще нечего или уже нечего.

Макс всегда садился лицом к входу, новая «я» поднималась по лестнице ресторана, шла за провожатым, скидывая прилипающие к блеску темные волосы на плечи, вспоминая ту встречу в «Simple Pleasures» на дне рождения Эмиля.

Я ждала удивления или восторгов, а получила лишь улыбку, команда, данная хозяином ситуации, была выполнена отлично.

— Я люблю тебя! — Я произнесла это вместо «привет», того слова, которое Макс никогда не использовал в обиходе. Положила на колени платья салфетку, открыла меню. Не совсем открыла, конечно, а прикрылась им… Так, чтобы не видеть пронзительного взгляда Макса.

— Ты все сказала? — спросил он, как будто я только что послала его к едрене фене или ядрене матрене.

— Нет, не все! Очень сильно! — Я думаю, мне не надо объяснять вам, сколько душевных сил я затратила на это наречие. Положила меню на стол, обратилась к официанту, который стоял, пришитый к столу, и вынужденно наблюдал это татьяно-ларинскую сцену. — Я выбрала, принесите мне щавелевый суп! И мятный чай.

— Цвет волос красивый, я же говорил, что тебе пойдет!

Я смотрела на него и улыбалась, не понимая, как можно быть таким непроходимым истуканом, как можно не слышать моих мыслей, не чувствовать моих слов и подтекстов.

Вместе со стерлядью он резал мое сердце, не просто напополам, а на множество мясистых образований.

Он попросту съел меня, вытер рот салфеткой, сделал несколько глотков чая.

— Ты не любишь меня, так и скажи.

— Ну вот, ты опять за свое женское, — начал МММ свою занимательно-познавательную речь. — У тебя в жизни будет еще очень много «Я тебя люблю», у меня, надеюсь, что только одно… Именно поэтому я скажу эти слова только своей жене.

— Ты же предложил мне выйти за тебя замуж! Ты передумал?

Меня кидало в холодный пот. Я поняла, что название ресторана «Обломов» в точности отражало содержание разговора.

— Нет, что ты! Я буду рад — ты только скажи «Да», ты тогда сказала лишь что-то про жалость — это не да и не прыжок с криками «я тебя люблю».

— Да.

Я всегда мечтала — ну росла-то я на фильмах уже часто американских, что предложение мне сделают как-то особенно — что это будет не постслезный синдикат, а нечто волшебное — с кольцом в красивой коробочке, которое застолбит мою отданность мужчине. Бред, конечно, но я же женщина и имею право хотеть сказку в жизни. Хотя бы на один вечер.

— Ну вот и хорошо. Давай чего-нибудь сладкое съедим или ягод?

— Почему-то мне кажется, что тебе все равно на меня…

— Если я зол на тебя за ночную выходку, это вовсе не значит, что я не люблю тебя и никогда этого не скажу. Если я захотел от тебя детей, то, наверное, я уже многое для себя решил. И если ты этого не понимаешь, то я не собираюсь разжевывать каждое свое действие.

Я молчала.

Макс добавлял пилюль:

— Только не надо сейчас театрально вставать из-за стола и уходить, кидать салфетку на стол и класть деньги в счет. Ты красивая. И дети у нас будут красивые.

Я улыбнулась. И добавила:

— Обязательно! Я имя для девочки придумала… Элеонора. По-моему, красиво.

— Обсудим…

Мы засмеялись на весь ресторан, потому что уже полностью предугадывали реакции друг друга на те или иные упреки.

Я все время забываю, что ему тридцать три и его биологические часы уже начали давать отсчет. Механизм самоуничтожения-то в запуске.

Отец всегда говорил, что в человеке заложена очень странная программа — самоуничтожения.

Себя я уничтожила сегодня в салоне красоты. Я перестала быть собой — я стала ЕГО женщиной. Как оказалось, это вещи разные.

Мы приехали в темный и тихий дом, который в первый раз в жизни показался мне теплым. И моим.

— Ты прочитала газеты?

Я кивнула головой, вспомнив, что по дурости убрала их в бардачок.

— Можно, я потом тебе все объясню или вообще не будем поднимать эту тему!

— Нужно!

В конце концов, мне не нужна прямо сейчас правда — это может подождать до утра. Вторника или даже конца следующей недели.

Или даже следующей жизни?

— Напиши, — шепнула я Максу на ухо, подойдя сзади.

— В смысле?

— Если можешь сказать только своей жене после свадьбы, то напиши…

— Могу только на теле языком.

— Меня устраивает этот вариант.

В доме было тихо. О Нике ничего не напоминало. Это был стертый файл — и корзина очищена.

Мы целовались в гостиной без мысли, что можем кого-то разбудить. Он проводил пальцами по волосам, глубоко заводя ладони в локоны — пряди струились глубоко между его пальцев.

Я ни на секунду не закрывала глаз. Мне было страшно моргнуть — не хотелось упустить из вида и секунды происходящего.

— Ты сегодня очень хорошо выглядишь! Что с тобой случилось?

— Я тебе сказала, как только вошла в «Обломов».

От МММ очень вкусно пахло. Хотелось прислониться щекой, губами, всем прислониться к телу, пробираясь сквозь фронт трудно расстегивающихся пуговиц его рубашки, сквозь звон мелочи, падающей из кармана джинсов, сквозь грохот ремня, падающего на пол. Сквозь молчание и далекий лай сумасбродных псов.

Мне было приятно страшно — я понимала, что обратного пути не будет, что я отдаю свою жизнь и свое тело человеку, без которого пока могу… Но еще минута, две, да что я вру, МММ может больше — минут пятнадцать, я уже не смогу быть уверенной, что выживу без него.

МММ — это Мы: Маша, Макс и кто-то М…

Это тот секс, после которого не хочется курить.

Это тот секс, до которого не пьешь шампанского.

Хотя… У меня есть подруга Настя. Настины родители пытались зачать ее в течение года — но ничего не получалось, в новогоднюю ночь они изрядно напились, так что бы вы думали: ровно через девять месяцев в роддоме уже визжала Настя. Нормального цвета, без отклонений, правда уж больно серьезная.

Около трех ночи мы спокойно отсыпали свои законные девять часов отдыха, но некто, именованный Германом, решил позвонить мне…

Первым проснулся Макс. Он долго бегал глазами по комнате, понимая, что именно издает такие вибрации. Потрогал оконное стекло, потом увидел некоторое свечение, которое создавала моя сумка. Прочитал на определителе «Герман» и кинул мне с воплями: «На, бери трубку и разговаривай». Я испугалась не на шутку, но ответила, сказала, что сплю.

Герман был человеком смекалистым и сразу догадался, что я дома.

Голос его был пьян и томен.

— Подруга звонила с телефона молодого человека.

Я положила телефон на тумбочку, поставив на беззвучный сигнал. Решила, что уснуть сейчас самое то — или, по крайней мере, сымитировать этот самый сон.

Ложь во спасение одного губит другого. Все зависит лишь от того, по какую сторону лжи тебе посчастливилось очутиться! И ни Ватсон, ни Шерлок — только самому спасаться, а чаще самой…

— Думаешь, я не чувствую, когда ты врешь, — сонно сказал Макс, садясь на край кровати. — Мне Ника все рассказала, а ты вон ее утешать бегала…

— Но у меня же ничего с ним не было.

— А какого черта ты знакомишься с «кем попало»?

— Он не «кто попало»!

— А телефон зачем надо было давать и беседу поддерживать? Не будет человек в ночи звонить девушке, если та не дала повода.

— И если ты думаешь, что я посажу себя в клетку, живя с тобой, то ты ошибаешься.

— Я просто не хочу, чтобы моя женщина вела себя как шлюха, вот и все.

Макс четко расставил приоритеты словом «шлюха».

Я решила не спорить.

И, проглотив обиду, как снотворную пилюлю, уснула младенческим сном.

Утром я проснулась, когда Макс уже уехал. Громко включила Lara Fabian и пела, не зная французского. Мне можно.

Пока не раздался звонок от мамы:

— Ты как там? Нормально? Интеллигентно скушала новость?

— Какую новость?

— Значит, спокойно. Значит, тебя совсем не раздражает, что он сделал Нике такой подарок?

— Какой, к черту, подарок? Мам, прими антипохмелин, что случилось?

Мама поняла, что передала мне новость явно зря. Я сразу вспомнила, что Макс подарков не делает, и поежилась.

— Он ей танцевальную студию открывает. Уже даже помещение нашел, деньги вложил — она персонал подбирает. Хочешь пойти к ней администратором?

Если бы я была беременна, то на этих словах у меня вполне мог случиться выкидыш.

Меня не ставят в известность, и я чувствую себя дурой. И даже если бы со мной советовались по этим вопросам, то я все равно ощущала бы себя полной идиоткой. Такая статистика состояний.

— Хочу! — ответила я.

Повесила трубку.

Почистила зубы третий раз за утро.

И на маршрутке, такси и других перекладных поехала продавать свой Blackberry, чтобы расплатиться с частным детективом. Конечно, я могла снять деньги с кредитки Макса, но я слишком боялась вопросов. Он задает их так проникновенно и чувствует ложь, как облизанный палец направление ветра. Который с моря дует и беду нагоняет.

Нечто походящее на порно из раздела «анимэ» не покидало меня последние несколько минут. Вот она интернеторизация общества — когда эротические фантазии начинают иметь расширение mpeg.

Я люблю думать о сексе в общественном транспорте. Это придает шарма и очарования. Некоторый эксгибиционизм засекреченных мыслей.

Иногда мне начинает мерещиться (креститься, как вы понимаете, я пробовала, но не помогает), что любовь, та, о которой слагают песни, абсолютная, толкающая на дуэли и наполеоновские планы, возможна только без права обладания человеком.

Получив такого рода полномочия, мы теряем жажду жизни и в пресыщении ищем забавы, другим словом — извращения.

Я подъехала раньше на тридцать минут. Впервые за долгую и продолжительную историю нашего с МММ общения (который дал мне гигабайты спокойствия) по телу бежал невроз, немного дергался глаз, руки чуть холодели и съежились, ропотно давая сосудам проявить себя на коже.

Я тонкокожий человек — потому и невротичка.

Бывает так — ты стоишь возле памятника Энгельсу, на перепутье миров, глядя на Кремль вдалеке, на храм Христа Спасителя, чувствуя дыханием речной воздух набережной и запах из прошлого — запах шоколада и «Красного Октября», этого аромата уже давно нет — а ты его ощущаешь. И тут помимо просто города этого аромата ты замечаешь толпу, ты не ощущаешь себя ее частью. Столько людей? А есть ли души? И какого размера должно быть небо, чтобы все мы там поместились? И если мы не можем найти свою вторую половинку в городе, когда у нас есть телефон, Интернет и ареал обитания, то что будет там? Неужели там будет в сто раз больше одиночества? Во сколько раз небо больше Москвы? В вечность. Ни больше ни меньше.

До приезда Василия Ивановича оставалось двадцать пять минут.

Я чувствовала себя обнаженной. Так странно многим людям снится, что они оказываются голыми на улице — мне пока ни разу. К чему бы это?

Соседи по лавке открыто обсуждали закрытие книжного на углу — что уже отгородили часть зала, скоро совсем мало книг останется, говорили о Вишневском — разговоры были банальны, но миролюбивы. Вокруг слонялись голуби, то взлетая, то продолжая свой незамысловатый крестный ход. Некоторые из них, не стесняясь, подходили к людям с вопрошающим выражением глаз, — привыкшие, что старички да старушечки достанут из хозяйственной сумки полиэтиленовый пакетик многоразового использования и начнут кормить остатками собственного хлеба, без жалости и сожаления прощаясь с едой.

Меня передернуло от этих мыслей. Нет, это все происходит в параллельном мире.

Я хочу есть. Как в детстве, когда выходишь в парк кормить уток — больше всего на свете хочется макнуть кусок булки в молоко и рассасывать прямо во рту.

Голуби подбирались все ближе. Потом их что-то спугнуло… Я не услышала ни звука среди уличной какофонии происходящего. Они разом упорхнули, еще более обнажив осень, да что там осень — начало ноября, перед глазами.

На телефоне была утренняя sms от Макса: «Если ты в Москве — подъезжай в „Вертинский“ — пообедаем, у меня там по работе встреча в два, к трем жду», поэтому я и назначила Василию Ивановичу встречу здесь. А Максу ответила «ок».

Все знают эти отвратительные слова — «ок», «хор», «норм», так пусто и звонко от этого, что даже голуби оставили меня. Я хотела дождаться момента свободы и пойти в сторону набережной.

— У нас с тобой глаза цвета Москвы-реки, — написала я Другу из Бронкса.

— Такие же грязные? — переспросил он.

— Нет, такие же родные.

Вдруг я обнаружила на своем плече экскременты одного из покинувших меня голубей.

— К деньгам, — констатировала действительность. Этот факт синхронно подтвердили мои соседи по ситуации.

Пятидесятилетний смуглый мужчина, с глубокими прокуренными морщинами, он ел мороженое, и было понятно, как этот новомодный вкус пломбира его обременяет, но он ел, пытаясь из крохотных наслаждений, как из пазла, собрать одно большое прошлое.

Его пальто было смятым в изгибах, в некоторых складках затаился пепел, а в кармане льготный билет, вряд ли по инвалидности, за спиной багаж опыта, ценность которого — воспоминания.

События. Осознание. Смирение. Воспоминания. И как ни странно, в любом из случаев ностальгия.

Макс вышел из машины и направился в сторону злачного ресторана «Вертинский», постоял около входа полминутки, из соседней машины вышла Ника, точнее выпрыгнула с помощью костылей. Ей сменили гипс — и поскольку травма была на левой ноге — она умудрялась водить.

Я не выдержала и позвонила Максу:

— Прости, что снова мешаю тебе, как там твоя встреча по работе?

Я смотрела, как он нежно поцеловал ее в щеку. И, поддерживая, повел внутрь.

— Хорошо, вот только подъехал, сейчас своего финансиста жду.

Сказать ему «ты лжешь»? И потерять? Это не компромиссы. Это чужое бесчувствие в твою сторону.

Подавленные приступы одиночества хуже толпы перед сломавшимся эскалатором, хотя второго я не видела лет десять. Отпразднуем день рождения этому одиночеству.

У меня передозировка лицемерием.

Макс спустя пару минут снова оказался в поле моего зрения — он вышел что-то забрать из машины. Хлопнул дверью с такой силой, что голуби, мигрировавшие в ту сторону, снова разлетелись, кто куда.

Я закрыла глаза, а когда открыла, его уже не было. Идеальный мужчина может только присниться.

По губам меня била осень. По чувствам близость. Зимы.

Горестный пепел обиды я стряхивала холодными и грустными пальцами.

Приехал Василий Иванович:

— Ну что, Машенька? Готовы?

— Вам не кажется, что я совершаю нечто не совсем верное?

— Я вам уже говорил, если не хотите быть похожей на всех этих женщин — не копайтесь.

— Я не хочу быть обманутой.

— Забавная вы, Машенька, — он протянул мне диск, — вы уже обмануты, и уже обманываете. Представьте себе, он, так же как и вы, сейчас копается в чужих жизнях. Неужели вам нечего скрывать?

— Думаю, что нет.

— А перед лицом Бога?

— Возьметесь за разведку? Есть он или нет, если найдете — попросите передать моему отцу привет! — Я посмотрела на Василия Ивановича с обвинением, как будто он был виноват во всех истеричных песнопениях, что крутят по радио для самобичевания.

Помните, что делали с гонцами, принесшими плохую весть?

— Кстати, насчет сокрытия — вы же тоже дружбу от него скрываете?

— Откуда вы знаете?

— Я с Женей пообщался — такая профессия, она мне рассказала, как сильно ревнует к вам Сашу. И вы знаете — за дело. А знает ли Макс, что вы с Сашей ночевали вдвоем у тебя на даче в твой день рождения? И кто знает, что там было?

— Но у них же отношения — она должна ему доверять и понимать, что если бы между нами что-то могло быть, оно уже было бы.

— Проповедуя такой стиль отношений, вы решили меня нанять, чтобы выяснить подробности о жизни своего жениха?

— Я ему об этом со временем расскажу. И поверьте, мне уже стыдно за сделанное.

Врала. Блефовала.

Мы смотрели пристально друг на друга. Он с мудростью и пониманием. Я внимала к жалости.

— Хорошо. — Он удалился. — Вот диск, тут его жизнь, в папке «Максим», минимальная информация. И новости о Жене. У них с Эмилем ничего не было. Саше она изменяла с другим. Но браслет у нее действительно украли.

«Плохо! Как же мне плохо», — подумала я. Открыла ноутбук, вставила диск. И прямо на лавочке начала изучать «узнанное».

Его мать умерла от рака, когда ему было чуть больше двадцати. Лимфосаркома. Отец военный — сейчас работает в Министерстве обороны.

Макс действительно никогда не был женат.

Я видела частично его фотографии с документов — с первого паспорта, со второго, с военного билета. Даже пару детских фотографий видела. Прочитала статью в журнале как об отличившемся октябренке.

За конфликтные отношения с преподавателями в мае 1992 г. был исключен с факультета военного переводчика Военного университета. В ноябре 1992 г. был призван на службу в ракетную дивизию в Татищево.

Василий Иванович потрудился и приложил карту, из которой я узнала, что Татищево находится в Саратовской области, а также приложил пару статей, в которых рассказывалось, что служить в Татищево в те времена боялись все.

Макс закончил службу старшим лейтенантом.

Это значило, что все у него получилось. И он не боялся армейских забав.

В середине девяностых Макс вместе с двумя армейскими друзьями открыл небольшую компанию по установке пластиковых окон, часто делая совместные проекты с так называемым «департаментом облагораживания денег Москвы». В марте 1997 г. одного из них, Сергея Филимонова, убили в подъезде собственного дома на Фрунзенской набережной.

До сих пор Макс помогает жене и сыну Филимонова, крестным отцом которого является. Я вспомнила, как мы проезжали церковь, в которой он крестил сына Сергея. Я поняла, почему он не хотел рассказывать мне эту историю.

Интересно, а он мстил за него?

А в журнале «Друг» один раз написали про его собаку — водолаза по имени Маршал… Жуков, что ли???

Я увидела фотографию собаки.

Дальше я не смогла прочесть, потому что начала рыдать в полный голос. Я получила то, что хотела. Пришло полное осознание того, что я сволочь и на самом деле люблю порядочного человека, который просто не разменивается по мелочам.

Что касательно меня…

Все скрыто.

Капал дождь.

Все скрыто.

Дождь зарядил свою волну осени. К нему прибавился снег. Они слились в потоке.

Все ложь.

Наступала зима, имея численное превосходство снежинок над каплями дождя.

Правда.

А потом из-за туч выберется солнце, и настроение загрузит новую фоновую заставку на жизненный дисплей.

— Знаешь, у меня есть мечты! Правда, есть! Они смешные, и я не хочу тебе в них признаваться, — начала я нести в трубку Максу, который подумал, что я напилась или еще того хуже…

— Ты же прямо сейчас мне в этом признаешься, к чему такое предисловие?

— Мне бы тоже хотелось, чтобы армия сейчас была престижна, а не пристанище для лохов.

Ведь по факту бытия, мужчина, который не служил, — и не мужчина вовсе.

— Что это с тобой?

— Вот умеешь ты отбить всякое желание делиться.

— Ну и не делись тогда. Твои мечты — это твои мечты. Но мечта номер один мне понравилась.

Интересно, Макс хоть раз в жизни ошибался?

Боюсь, что во мне.

— А еще я хочу научиться рисовать!

— Давай ты мне все это при встрече расскажешь, ты скоро подъедешь?

Когда (так и хочется написать это английское as soon as, в переводе — отложить на восьмой день недели) я выйду замуж и, может, обрету женское счастье, такое призрачное и недосягаемое, обязательно научусь рисовать. Непременно в минуты ожидания ближнего. Иначе какой во всем смысл?

Я почему-то склонна влюбляться осенью. Не весной, как все нормальные люди, мои репродуктивные амбиции особенно остро воспламеняются к октябрю. Так получилась, что к ноябрю я полюбила.

Мой Интернет не покидал меня даже на улице!

Открыв прогноз погоды, я поняла, что ближайшие пару месяцев я буду любить, в холод так просто прижиматься к любимым — кожа не прилипает к другой коже.

— А еще мне страшно. Мне же когда-то тоже будет тридцать, и будут те, кому будет двадцать, и ты начнешь мне изменять… А для меня ты будешь одним-единственным, и ты уйдешь от меня. Сначала мы просто перестанем проводить вместе выходные — потому что у тебя женщина — как баланс. Его просто надо свести — чтобы циферки примерно сошлись…

— Может, ты приедешь и мы поговорим об этом лично?

Я видела, как он помогает Нике сесть в машину, целует ее в щеку и возвращается в ресторан.

— Мне так нужна любовь или теплота! — продолжала я.

— Давай я подарю тебе плед. Согревать будешь себе душу.

Кстати, о тепле, когда я просматривала прогноз погоды — так оказывается, все далеко не так, как я представляла, думая, что левая температура для пессимистов, а правая — для оптимистов, оказывается, это просто дневные и ночные показатели.

Я закрыла ноутбук и ушла согревать сердце самым любимым человеком на земле. Прошу занести в протокол, с пониженным содержанием кофеина в крови и прочих телесных сегментах.

Дождливая тучка № 7

Не кладите сердце в морозильник

Я все отдам

За продолжение пути.

Оставлю позади

Свою беспечную свободу.

Не потерять бы в серебре ее одну,

Заветную.

© Би-2 «Серебро»

Мне было очень тяжело молчать — я постоянно хотела сознаться Максу в содеянном, но страх потерять перевешивал.

В голове крутилась просьба Друга из Бронкса помочь ему вернуть Женьку. Я совсем забыла о нем в последние дни — все, что у меня накапливается, я отдаю Максу, мне кажется, что я замаливаю бочки собственных вин, и может, со временем, я прощу себя.

Сама. А там и Макс подтянется.

В один из дней я набралась мужества и открыла папку с историей про Женьку.

У Женьки был роман. С владельцем сети бензоколонок в Зеленограде и Солнечногорске.

Ему было за сорок, у него было трое детей — старшему исполнялось двадцать в декабре.

Насколько Женька созналась Владимиру Ивановичу — а тот спровоцировал разговор, дав взятку лифтеру и застряв с девушкой Друга из Бронкса в лифте на пару часов.

У них с бензоколоночником были платонические отношения. Это он подарил ей тот самый набор Tiffany amp;Co.

Разводиться он не собирался, но с Женькой общаться ему нравилось — поцеловать ее, покровительствовать — он тоже ждал, когда она повзрослеет и скинет юношеское оперение.

Они целовались несколько раз. Переписывались красивыми сообщениями.

Больше Женька Другу из Бронкса в последнее время не изменяла.

Я позвонила ей и назначила встречу. Хотелось найти поводок для сердца.

Она приехала взволнованная, в синем плаще — она выглядела по-весеннему, несмотря на неделю первоснежья.

— Я знаю, что ты меня не любишь, и поверь, это взаимно. И конечно же я мечтала бы, чтобы Друг из Бронкса женился на Хайди Клум, но есть одна загвоздка: любит он тебя. Прости его.

— Это он тебя ко мне отправил как дипломата?

— Нет, я сама. Помнишь, ты тут в лифте застряла? Ну это был подосланный дядька. Долго рассказывать. Я хотела узнать, не полная ли ты… Одним словом… — Мне безумно сложно давались подобного рода разговоры.

— Знаешь, а я рада, что у моего мужчины есть такой друг. Вряд ли кто из-за меня проверял бы Сашку. Хотя мы привыкли доверять людям.

— Вы, мы, что за деление — мы из одного теста слеплены. Да, Жень, ты сама его порядочно обманывала, так что хватит тут строить девственницу перед непорочным зачатием. Кстати, раз уж такая история, можно задать тебе только один вопрос?

Когда ты приняла от взрослого мужчины в подарок набор Tiffany amp;Co, о чем ты, черт возьми, думала? Ты же прекрасно понимала, что такие подарки не дарят просто так.

— Но он подарил мне его просто так. Он не просил меня ни о чем, я не спала с ним. Он даже не склонял — целовались, да. А секса не было. Ну а что мне было делать? Саша блядует по клубам, а я сижу дома? Что?

— Ты мстила ему?

— И да, и нет! И знаешь, отчасти почему я приняла подарок? Потому что среди вас, мажоров, мне тяжело. А с этим как-то спокойнее — как знак, что и у тебя за спиной кто-то стоит.

— А почему вы с этим мужчиной только целовались?

— Он знал, что Сашка у меня первый мужчина, и просто трахнуть и бросить не хотел, а разводиться и начинать что-то серьезное не намеревался. Да, он мне нравился, но не ты одна тут реалистка — я тоже в жизни кое-что понимаю.

— Ты зачем от Сашки ушла?

— Потому что не могу больше. Наши отношения не движутся — мы встречаемся три года, жить не живем, видимся редко, гарантий нет. Я живу, постоянно думая, что он от меня уйдет к какой-нибудь мажористой блондинке восемнадцати лет.

Я вспомнила Сашку (девочку) — ничего блондинистого, мажористого и тем более восемнадцатилетнего в ней не было.

— А мне кажется, что ты просто набиваешь себе цену!

Женька кивнула. Куда ей было деваться?

— Есть такое дело.

— У Сашки вон проблемы со здоровьем из-за тебя, руки в пятнах, гастрит, ты уж вернись к нему, пожалуйста! И запомни раз и навсегда: если он еще раз из-за тебя будет так переживать — я тебе руки оторву, и ты из Зеленограда больше чем на сто метров не выйдешь! — Я сама ужаснулась грозности своего голоса. — Вот. Смотри, какой парадокс. Так должны мужики за женщин заступаться. А ты посмотри, что творит с нами время.

Мне подумалось, что Макс обязательно бы за меня заступился, в любых слововыражениях и действиях. Он бы отстаивал мою честь до последнего. Вздоха. Выдоха. Интонации.

Мы выпили чашек по пять фруктового чая, и Женька поведала мне всю историю с бензоколоночником, понимая, что спустя пару лет и бутылку мартини я проболтаюсь Сашке. Но это будет «потом».

Мы садились по разным такси — я впервые ехала к Максу на работу, оттуда мы собирались вместе отправиться домой, но подумала, что неплохо было бы заехать по дороге к маме, да и просто прогуляться до нее по Арбату.

Так что я посадила Женьку в ту машину, которую поймала — в Зеленоград не каждая первая машина поедет.

Женька открыла окно и спросила:

— А у Сашки в последнее время кто-то был? Только скажи мне честно! Не ври мне, прошу!

— Только его правая рука!

В данной ситуации я точно знала, во чье спасение лгу. И какая цель оправдывала какие средства.

Есть та категория мужчин, через которую нужно просто пройти, нет — не мимо, обогнуть их или срезать жизненный путь не получится. Проходя через них, мы преодолеваем себя и становимся сильными. И только избранные остаются с ними навсегда.

Каждой девушке когда-то многое надоедает — ходить в лифчике, например, смотреть на градусники, облака перед выходом из дома, брать зонт, если погода нелетная, ну или на худой конец метлу, двадцать четыре часа в сутки выискивать нужный для счастья выгодный генофонд.

Захотелось начать жить с одним.

Я телеграфировала собственной жизни: «Сегодня я не выпущу из ушей Фила Коллинза зпт буду танцевать под дождем тчк отправилась на поиски дождя или капающего кондиционера вскл».

За голосом мистера Коллинза я пропустила четыре звонка с незнакомого номера, когда нашла капающий кондиционер, остановилась под вывеской обувного магазина на старом Арбате и сделала ответный вызов.

Трубку поднял мужчина, за тридцать — судя по голосу.

Мой любимый цвет. Мой любимый размер! Господи, я же без пяти минут замужем.

«Ненавижу мужчин по утрам!» — сказала бы сейчас моя мама.

— Утро доброе? — спросил голос на другом конце трубки.

— Если я скажу, что это не так, вы же мне не поверите! Чем обязана?

— Один ваш знакомый режиссер прислал мне ваш сценарий. Скажите, вы не хотели бы продать его?

Ну и зачем я только тогда оставила Эмилю свой ноутбук???

— Я не знаю. Он же незаконченный.

— Почему незаконченный, я прочитал — мне показалось, что дело только за диалогистами. У вас получилось одно — показать, что вы знаете, о чем пишете. И название мы хотели бы оставить ваше — «Гравитация» звучит очень выигрышно. Быть может, мы даже сохраним имена — и героя вашего отца будут также звать, Вячеслав Миронов.

— Странно, а мне говорили, что я не вижу сути вещей.

— Вас обманывали. Скажите, а мы могли бы встретиться?

— Да, конечно, когда бы вам было удобно?

— Прямо сейчас. Вы могли бы подъехать в ресторан «Небо»?

— Это бывший «Sky Bar»?

— Он самый.

— Дадите мне полчаса, чтобы доехать?

— Да, мы ждем!

Мои мечты начинали сбываться — может, вот-вот она — новая жизнь, где не нужно носить кофе или сидеть дома сутками!!!

Я посмотрела на мокрые от слякоти замшевые сапоги, на мокрые от капель с крыш волосы, на всю эту утреннюю драму, остатки которой стекали по моему лицу.

Знаете, в жизни каждой женщины бывает такой момент, когда у нее остается только один вариант развития событий — стать счастливой.

В одиночку достанется порция в два раза больше, повторяла я в мыслях, понимая, что Макс не разделит моего успеха со мной.

С неба капал первый зимний дождь, он убивал снег капля за каплей, я поскальзывалась и ускоряла шаг, снова поскальзывалась, оступалась и шла дальше. А так хотелось Нового года.

— Мам, а ты умеешь делать из чучела человека за пятнадцать минут? — крикнула я с порога.

— Легко, — сонно ответила мама, на другой бок переворачивается и засыпать снова не стала, а поднялась на постели, чтобы выслушать все мои кричащие в никуда фразы восторга.

Уже через двадцать минут я нарушала все правила дорожного движения, забыв дома все документы на мамину машину, и пользовалась правилами левостороннего движения — кажется, мне удалось построить свой Лондон.

Я подъехала: вот оно — мое Небо № 7. И до новой жизни осталось проехать лишь семь этажей на лифте, поправить прическу, улыбнуться, найти незнакомца по телефону, приложенному к уху.

За угловым столиком в креслах уютно и деловито сидели двое мужчин, один из них, тот, что небритый и курящий, махнул мне рукой.

Я подошла к ним как невеста к алтарю, с такой же радостью и приглушенной нервозностью.

— Я Гриша, — повторно представился мой собеседник, — а это Николай!

— Маша, — не знаю, зачем я представилась, вроде всем и так было понятно, что из всех присутствующих на встрече Маша — это я.

— Ну что, готовы попробовать себя как сценаристка в кино?

— Вы думаете, у меня все получится?

— Я думаю, у вас уже все получилось. У тебя все получилось, ничего, что я так на «ты» перешел?

— Мне даже приятно!

— И ты даже не спросишь, какой твой шкурный интерес?

Позвонил Макс. Это был первый раз, когда я не взяла на него трубку, просто выключив звук. Игнорировала светящееся имя.

— Мне было бы интересно, но это не главное.

— Будь ты сценаристом со стажем, мы предложили бы тебе десять процентов от бюджета картины, надеюсь, ты понимаешь, о каких суммах идет речь, но поскольку ты дебютантка, то в твоем распоряжении пять процентов. Поверь, это очень и очень круто.

У меня от этих цифр закружилась голова. Но на этот раз я приняла за вегетососудистую дистонию счастье, упавшее на меня в буквальном смысле слова с неба.

— А вы тоже в кино работаете? — спросила я Николая.

— Нет, хочу предложить вам книгу написать — выпустим одновременно с фильмом.

— Может, на «ты» перейдем?

— Я не против. — Он закурил сигарету, вальяжно и бережно прикурив и мне. — А ты в курсе, что она станет самой молодой писательницей? — спросил он Гришу.

— В курсе. Станет известной. И зазнается.

Если честно, я уже начала это делать, когда представила Сашку с Женькой, разглядывающих мое имя в титрах, Макса — читающего мой роман, и себя…

Мы обговорили детали, смотрели контракты, а потом просто болтали ни о чем.

— На что потратишь гонорар, уже придумала?

— Деньги сделают деньги!

Они улыбнулись моему ответу — видимо, он отличался от тех, что им предлагали прошлые авторы. И тут я уже хотела бежать и бронировать билет до Лондона…

Я что, любила Макса от безысходности?

Посмотрела на своих новых знакомых, на внезапно нагрянувшую весну посреди ноября, я решила чуть повременить — взять тайм-аут, посоветоваться с Максом, показать его юристам, маминым юристам…

Гриша ушел в уборную. Мы остались с Николаем вдвоем курить уже обеденные сигареты:

— Еще какое-то время назад я бы потратила все деньги, которые заработала, на билет до Лондона и продолжение образования там.

— Зачем? Ты написала учебную работу и за небольшое время довела до сценария. Только в России можно, ничего не имея за спиной, стать тем, кем даже не мечтал… Заплатив свою цену, преодолев силу гравитации и вылив дождь из слез.

От земли меня отделяли какие-то семь этажей, но я была на седьмом небе от счастья…

К сожалению, данный вид услуг предоставляется в обмен на горький опыт. И горьким шоколадом не откупиться от превратностей судьбы…

Последние полтора часа я любила себя так сильно и искренне, что забыла про Макса, который еще утром был мне жизненно необходим.

Рыбка на песке шевелила плавниками и чувствовала себя отлично.

Это я про себя.

Меня просили в кратчайшие сроки доработать сценарий и спрашивали, смогу ли я к Новому году переработать это в книгу.

Когда я проходила практику на небольшой английской киностудии, специализирующейся в основном на производстве сериалов и программ-розыгрышей, то полюбила дедлайны — в дедлайны перестаешь себя жалеть, уничтожение вопроса «зачем?», одним словом, почти совершенство бытия.

Макс был обижен. Он не понимал, почему нельзя было предупредить его заранее. Почему нельзя было написать короткое сообщение или выйти в туалет, чтобы поговорить с ним.

Если честно, я этого тоже до конца не понимала. Я даже не подумала об этом — настолько меня захлестнула волна сбывающейся мечты.

Я показала Максу контракт и попросила совета. Он отложил его в сторону и всячески игнорировал этот разговор.

— Знаешь, однажды я уже в подобной ситуации потерял любимую женщину и ребенка. Второй раз я не хочу. Поэтому выбирай: либо я, либо творческий кураж.

— Двум смертям не бывать, а одной не миновать, — прошептала я, — и в каком пьяном бреду я могла подумать, что можно иметь все?

— Маш, ты должна выбрать! Я просто знаю, чем все это закончится. Ты зацепишься на съемочной площадке — пойдешь работать, потом книги — это вечные редакторские правки и журналисты, ты перестанешь бывать дома, и все закончится. Мне нужна женщина, а не рабочая лошадь с прокуренными волосами!

— А если я просто продам сценарий и дальше все будет, как есть?

— Ты же прекрасно знаешь, что так не получится.

— Ты не понимаешь, я хочу быть для тебя идеальной, но я не хочу, чтобы меня постоянно пытались переделать — лепили из меня что-то. Макс, ты все равно бессменный житель моего сердца, но я ухожу, мне пока рано отдавать себя целиком… Я не готова. Утром я уеду.

Уход от мужчины — это как прыгнуть с парашютом, дни мучений и сомнений, много минут сдерживающего инстинкта самосохранения на выпаде — один решительный шаг и свобода.

Мой первый выход в открытый космос состоялся, да, вниз что-то тянуло, но мне абсолютно не требовался пол, чтобы стоять ровно.

— Я птица сильная! Птица гордая!

Раз уж отношения потерпели полное фиаско, я решила признаться и рассказать все про частного детектива.

— Знаешь, что ты сделала? — тихо сказал Макс. — Ты уничтожила все в наших отношениях. Я откладывал эти истории на потом — я был уверен, что расскажу их честно своей жене, когда мы будем вместе завтракать на веранде, да или просто сидя в пробках, когда ты как всегда будешь забираться с ногами на сиденье.

Макс не кричал. Не ругался.

— Хорошо, я наутро уеду.

— Давай я отвезу тебя домой прямо сейчас — ночь ничего не изменит. Знаешь, что самое странное, еще две недели назад женщина, которую я любил больше жизни, сломала свою карьеру, сфальсифицировав диагноз, и готова была целиком отдаться мне. Но я выбрал тебя. Из ответственности, потому что не мог бросить. Я хотел от тебя детей. А ты куришь в кабаках с мужиками…

— Я так и думала насчет ее диагноза. Так вот почему ты купил ей балетную студию.

— Это тебе тоже твой горе-сыщик сказал?

— Нет, это дошло до меня сплетней от мамы, которой рассказали Брушевские.

— Кто бы сомневался.

Макс закурил, смахнул снег, дождь и лед как на дне коктейля с лобового стекла. Попросил меня сесть в машину.

Я слышала лай соседского бернского зенен-хунда и не могла сдержать слез.

Наутро все пройдет. Наутро станет легче.

В моменты личной драмы работа спасает как никогда. Потому что, если бы сейчас не было работы, меня бы уже ничего не спасло и мои чувства порхали по комнате, как раненый попугай, все крича: «Позвони Максу! Вернись!»

Я любила его и любила себя. И эти две любви никак не могли ужиться.

Часть третья

Любовь без права обладания

Грозовая туча. Единственная

Простите мне мою любовь

Ложь открывает тому, кто умеет слушать, не меньше, чем правда. А иногда даже больше!

© А. Кристи

Я пролежала сутки молча в кровати, от стресса у меня поднялась температура до тридцати восьми, и я снова подумала, что у меня сифилис. Когда на теле появилась сыпь, я уж было решила, что это корь. Оказался нейродермит. Прописали валерьянку, пустырник, корвалол.

Мама сварила мне куриную лапшу, которую я так любила в детстве. С пассированным лучком и морковкой, корнем сельдерея, зеленью. А лапшу делали собственноручно — ножом коверкая тонкий слой теста. Потом тесто сушилось или на батарее, или в духовке.

Эмиль все время предлагал выпить, но я отказывалась.

Мама принесла какую-то волшебную настойку по рецепту троюродной бабки.

— Любовь травами не лечится, это еще Овидий сказал, не ко мне претензии, к Овидию, — сказала мама…

— Да нет, все проще, как говорил не Овидий, конечно, а Сент-Экзюпери, мы любим того, о ком заботимся…

— Это кто ж тебе такой рассказал?

— Макс.

— Никакой роман не проходит даром, хоть поумнела. Скучаешь по нему?

— Как по воздуху.

— Он отойдет. Поверь мне.

— После того как я ему созналась про сыщика, вообще не уверена. Мам, он такой хороший. У него даже недостатки положительные.

Эмиль мне налил ванну со специальными маслами — было приятно, что они так трогательно пытались привести меня в чувство.

Я иногда опускалась с головой на дно и плакала тридцать секунд, потом выныривала и пыталась ощутить жажду жизни.

Раздался звонок. Я каждый раз надеялась, что позвонит Макс. Однако позорная мелодия Алсу так и не появилась на поле битвы.

— Что делаешь? — спросил меня голос приятной наружности.

— В ванне лежу, читаю энциклопедию «Радости секса»! — решила я иронизировать, чтобы хоть как-то вернуться в прошлую себя.

— О чем читаешь?

— Да так, даосистская система продлевания полового акта у мужчин, оттягивание эякуляции.

Трубка вешается. Конец связи. Занавес.

Я перезвонила номеру, помешавшему моей депрессии проникать в центральное водоснабжение г. Москвы.

— Кстати, кто это был? — спросила я с гнильцой в голосе!

Мою депрессию трогать категорически запрещается!

— Это Николай! Книжку-то писать будем?

— Не знаю. У меня личная драма. А в таком настроении я могу писать только матерные стишки.

Он засмеялся.

— Может, тебе валерьянки попить или на слонах покататься?

— Я фанатка «Новопассита»! А если слона — то в молочном шоколаде. Между прочим, я до сих пор реабилитируюсь после той встречи!

— Когда будем договор-то подписывать?

— А это обязательно?

— Да. Ты сдаешь сценарий, он уже тянет на книгу, но я думаю, тебе труда не составит обработать все до литературного текста.

— Меня столько лет учились убирать литературщину из текса, что вернуть ее обратно — святое дело!

— Тогда до следующей недели!

— Пока-пока!

Еще спустя пару дней я начала выходить на улицу, надевая темные очки-капли и разглядывая прохожих, как героиня французского кино.

В моем городе грез ничего не меняется и это прекрасно, все те же ночные лица, родные. Все те же места, с запахами и музыкой моей жизни. Низ живота наполняет старое чувство темных очков и безумно нежного куража, не событийного, а внутреннего. Кажется, что каждый прохожий дышит твоими ощущениями, что у всех в этом городе личная драма.

Мне нравилось ходить в кафе «Гоголь-моголь» с ноутбуком и писать там, поедая блинчики со свежими ягодами. Пить фреши. Отмахиваться от сигаретного дыма и просить официанта принести мне бесплатных газет, листать их, не читая, для антуража.

Я нервничала и переживала из-за случившегося так нестерпимо яростно, что у меня прекратились месячные. Естественно, диагноз, который я придумала, не заставил себя ждать — дисфункция яичников.

Врач, правда, предполагал что-то с мочевой системой, поэтому настоятельно просил пописать в баночку и отдать ему сей экземпляр для точной формулировки диагноза.

С врачами так скучно — вот другое дело справочник Фельдшера.

Мне его папа иногда читал перед сном — я засыпала так лучше. Папа всегда знал, что у меня за детская болячка, и ставил диагнозы безошибочно, еще до приезда врачей.

Иногда я подслушивала разговоры за соседними столиками и записывала особо понравившиеся слова людей: «Как только нам вдруг тоже стал нужен от них секс, они тут же зажались и стали настаивать на платоническом общении. Мужчины двадцать первого века».

Или вот еще… Диалог двух романтиков:

— Слушай, а как найти идеального мужчину?

— Прийти в банк спермы и заказать. Одним словом, по базам данных!

— ГИБДД или прописки не подойдет?

— Да хоть по форбсу, все равно или женат, или пидорасом окажется!

Я же притихла в ожидании, когда захочется свернуть горы. А пока было только одно делание — свернуться калачиком в той постели, на входе в которую отныне стоит фейсконтроль.

Мне пришлось дать первое определение любви, с моих уст его сорвала мама и подарила одной из героинь своей книги:

«Любовь — это, наверное, когда весь мир сосредотачивается в одном sms, даже если оно придет с другого континента, в голосе, во сне, куда ты ходишь, чтобы увидеться с человеком, в чувстве вины, что ты долго его замечала, в отсутствии влечений к кому бы то ни было, кроме самого объекта, в каких-то внутренних запретах и цензуре мыслей, здоровой, когда уходит свобода блядства и ты остаешься одна за решеткой собственных чувств. И нет телефона. И нет службы спасения.

И как никогда ощущалась молодость, не с развратом размешанная, не с сексом разбавленная, и не с усталостью смешанная грусть. Это было родное течение жизни».

Внутри меня вместо крови тек предмет моих недоразумений (плод несостоявшейся семейной жизни).

В декабре грозилось наступить лето.

Где-то плюс. Красота и чайная кружка недосыпа.

Безразличие — то самое чувство, застывшее в его нутрях.

Он — та самая мечта, чтобы не больно. Та самая реальность, что больнее.

И кажется, что сотни струн, натянутые сквозь недра моих терпеливых и приятных страданий, ослабли, что канифолью покрытый смычок, больше не издают звуков. И тишина, тихое поскрипывание и посапывание, видимо это собака храпит или я так дышу.

Пришло ведь то, за чем гналась, но дура, что не убегала.

Вот оно — уже через неделю мне переведут деньги и я смогу улететь в Лондон и закончить начатое.

Но Лондон в мыслях ассоциировался со странным словом «равнодушие», но как души могут быть равны и как их вообще сравнивать?

Потерянные строки, делитну[17] вдохновенье, пойду и напишу сто строк.

Без малого рассказ, без много роман. И чьих-то слов столпотворенья.

Хочу найти, хочу отнять. Но не чужое, а свое.

Забрать, схватить, бежать и гнать.

Подальше мысли о… безразличии Макса ко мне.

* * *

Если о ком-то очень сильно думать — он обязательно позвонит. С Максом этот номер уже не прокатывал, или он очень сильно переживал за мою репутацию, опасаясь, что мелодия Алсу зазвучит в моей сумке в публичном месте.

Я думала о книге. Как правильно начать и как закончить. Середина была готова. Я предпочитала думать в ванне — мне казалось, это самое безопасное пространство для размышлений — тут мало острых углов, и жизнь протекает по кранам и законам сообщающихся сосудов.

Подул ветер с книжной стороны в виде входящего вызова, не на дуэль, конечно.

Диалог был столь банальный, что я предпочитаю сообщить только последнюю его часть.

— Вы хотите спросить, что я делаю сегодня вечером? — Я игриво перешла на «вы».

— Нет, хочу вам об этом сообщить. Договор пришло время подписывать.

— Ладно, куда деваться!

— Хочешь стать звездой — забудь про небо и засучи рукава.

— Мне нечего засучить…

— Попрошу без намеков.

Но мне же правда было нечего засучить.

Я приехала подписывать договор на почти дописанную книгу — я думаю, все авторы знают, что такое «почти дописанная книга» — как прогноз погоды от гисметео.

Издательство оказалось далеким от того, что я представляла… Никаких белых стен и аккуратных стеллажей, но книгами действительно было завалено все пространство.

Я поставила подпись на основном договоре, и пока мне готовили акт о сдаче-приеме книги, пила свой остывший чай.

Телефон зазвонил — звонили из моей поликлиники.

Отлично, всегда мечтала в пятницу вечером узнать, что у меня дисфункция яичников.

— Мария?

— Да.

— Здравствуйте, меня зовут Ирина, сейчас я соединю вас с врачом.

— А это не может подождать до понедельника?

Мне было бы неприятно вести разговоры о дисфункции яичников или прочих женских вопросах при издателях.

— Думаю, что для вас будет лучше узнать все сегодня.

Я испугалась не на шутку, просканировав в голове за раз всю медицинскую энциклопедию.

— Добрый вечер! Это Виктор Сергеевич, с яичниками у вас все нормально. Все куда проще оказалось — вы беременны, срок шесть недель.

Вот вам и цена подписанных договоров и раннего успеха. Ничто не приходит бесплатно. Но разве я досрочно не заплатила нужную цену по прейскуранту? Сколько еще авансов потребует счастье? Пора писать жалобу на Небо № 7.

Биологические часы остановились — они временно не кричали и не требовали продолжать род человеческий.

Ушедшая любовь объявлена в розыск. Нашедшему просьба спрятать подальше.

Грозовой ливень

Струи печали. Отчаливаем!

It`s time to be brave

Say I`m not afraid, not anymore

I used to be cold, now the

temperature`s changed

It just ain`t the same

I`m not afraid, i`m not afraid

Cus I`ve become brave

As the light of day straight into a cave

To show me the way, that I might be saved

Now I`m turning the page

Thanks to the power of love I can love

Because I am brave[18]

© Jennifer Lopez — Brave

Я быстро поставила подписи на всех документах и убежала, как школьница с урока, к которому не подготовилась.

Села в мамину машину, включила радио.

Шел снег огромными хлопьями, которые не обязательно заливать молоком. Снег шел сам по себе, и ему не требовались люди для подтверждения уникальности. Его любили и ненавидели. С точки зрения специалистов по связям с общественностью у снега была уникальная слава и беспрецедентная известность.

Договор я подписала около девяти вечера.

Было без пяти минут двенадцать — я так и не сдвинулась с места, сидя с ногами на пассажирском сиденье, игнорируя входящие вызовы. За рулем моей жизни было пусто.

Снегом завалило всю машину — я была припаркована в своей реальности, и никто из прохожих не видел меня. Я покидала реальность, зарываясь в сугробе мыслей.

У меня было время до понедельника решить, что делать. Срок еще позволял сделать безоперационный аборт — так называемый «укол смерти».

Растить ребенка одной? Когда я только встала на ноги? Что я дам ребенку? Он вырастет и будет винить меня в отсутствии отца. Что у всех есть папы, а ему не досталось.

И спросит, почему Макс ушел. И мне придется сказать правду. И нести этот крест, но руки для такого креста я пока не накачала.

А будет ли потом шанс?

Наверное, будет…

Многие женщины делают аборт. И потом рожают. Живут и улыбаются.

Я не заметила, как наступила полночь, и также не заметила, что весь вечер я прослушала «Русское радио». А там каждую полночь играет Гимн России.

Как будто Новый год, включила «дворники», и в одном из бликов даже углядела поздравляющего Президента. Почему-то Ельцина. Который тоже мигрировал на Небо № 7.

Я решила в понедельник сделать аборт и улететь в Лондон.

Как, наверное, большинство женщин, попавших в подобную ситуацию, я никому не сказала о случившемся и даже не стала рыться в Интернете в поисках информации. Ну что будет, если я увижу все это в картинках?

Нервный срыв?

А что изменится?

Я застыла в молчании выходных.

И тайном ожидании звонка от отца ребенка.

Мама с Эмилем как всегда уехали к Брушев-ским в Абрамцево, они, наверное, рассказали Нонне, что я в среду улетаю.

Мне кажется, за этот приезд в Москву я стала старше на жизнь.

И ошибок совершала на три чистки кармы.

Странно было думать, что через несколько дней Новый год. Время пролетело слишком быстро — мне иногда кажется, что только пилоты реактивных самолетов могут понять ток минут.

Мы не наряжали елку — Эмилю все время было лень доставать игрушки с верхней полки в гардеробной, а маме — протирать пыль с елки.

* * *

Понедельник наступил согласно правилу, что «пиздец (как и все хорошее, что со мной случается) подкрался незаметно».

И был таков.

Телефон звонил не переставая. Это же понедельник — а это значит, что диалогисты внесли свои поправки по сценарию, а в издательстве уже выбрали редактора. Все хотели успеть запустить свои механизмы до праздников. Потому что в новогодние праздники город вымирает.

Москоу-мамонт.

Звонили знакомые номера, и не только. Не переставая. Хотя как моему телефону перестать звонить, если кнопка «выключить» не работала и отрубить его можно было, только вынув блок питания. Мои руки слишком дрожали, чтобы произвести данную процедуру без ущерба для окружающей среды.

Звонили не те люди.

Мне нужен был один.

Позвонит до 15.00 — не зайду в этот кабинет. Я загадала на его звонок, Макс должен позвонить, он обязательно почувствует и позвонит.

Без пяти минут судное время.

Дурацкое это слово — аборт.

Как в песне про волны, которые бушуют и плещут, и по неясным причинам «бьются о борт корабля». При чем тут дети, аисты и мужчины?

Я слышала о статистике абортов с тринадцати лет, но почему-то никогда не вписывала себя в группу риска…

За час до судного времени я все же решила сказать маме о том, что собираюсь сделать, не аргументируя, просто тихо прошептала, что мне было очень страшно. Она кричала в трубку, что кинула машину в центре и бежит ко мне на метро, просила перенести на час и еще подумать.

Мне казалось, что если очень сильно думать, то он обязательно перезвонит.

Выключен или недоступен. Потом автоответчик.

Рядом на столе лежал «Коммерсант» — в нем статья про отца моего ребенка.

Моего. Твоего.

Он ничей.

Его не будет.

Я повернула ручку кабинета.

Стоит ли рассказывать, с какой скоростью проносится жизненная история в такие моменты? Сколько-сколько воспоминаний в секунду?

На днях Новый год.

Елки не будет, и ребенка… Ребенка тоже не будет.

Мама внеслась в клинику с криками, что отнимет у них лецензию и перестреляет всех врачей.

Я улыбнулась и засмеялась.

Зашла в кабинет ко врачу и тихо сказала:

— Я буду рожать! Скажите мне, как себя вести, что есть и чего не делать!

— Вы уверены?

— Разрыв с мужчиной моей мечты — еще не повод лишать маму внуков.

Но если родится девочка, Эмиль с ней будет гулять только в моем присутствии.

— Ну это надо было так вляпаться, — жаловалась я маме за обедом в «Гоголь-моголе»!

— А я так рада!

Мама улыбалась, гладила меня по плечу и волосам, подливала чая в чашку… Мы в кои-то веки нашли тот тактильный контакт, который потеряли еще в детстве.

— Я рада, что у нас появится новый член семьи! Неужели мы втроем не воспитаем из ребенка человека?

Я сразу подумала над характерами меня, мамы и Эмиля, ужаснулась, поморщилась и поняла, что предстоит много веселого, упоительного, страстного.

— Мам, мне же будет очень тяжело устроиться по жизни!

— Твой отец когда-то сказал, что чем в более сложную ситуацию попадает человек, тем больше человеческих качеств приобретает и тем большего добивается. Кто знает? Зато теперь ты знаешь, что не имеешь права сдаваться. Ты хотела быть сильной — тебе придется.

— Как назовем?

— Если мальчик, то давай как папу. Ему будет приятно!

— Вечно ты со своим небожительством!

Мама позвонила Эмилю и обрадовала его хорошей новостью. Тот кричал, что практически удвоил библейский результат. Ведь он станет дедом, не будучи отцом (как думает мама и как знаю я).

— А в Лондон слетай, поживи там пару месяцев — я к тебе вылечу в ближайшее время. Тебе нужно сменить атмосферу.

— Знаешь, что я на днях поняла?

— Ау.

— Что плачу под русский гимн.

— Ты мне лучше скажи, ты зачем билет взяла на новогоднюю ночь?

— Он дешевле и потом не хочу встречать Новый год без Макса. В праздники начинаешь чувствовать себя особенно одинокой.

— Ты уже не одинока.

Об этом я не подумала. Однако прикинула, что до 2026 г. я полностью буду прикована к несовершеннолетнему чуду. Но мне нравилась подобная занятость, она не подразумевала неприкаянного слоняния по задворкам мира.

— Давай елку нарядим!

Весь вечер мы наряжали елку, вешая на нее старинные фамильные игрушки, рассматривали папины фотографии и рассказывали о нем Эмилю.

Он понимал, что ему придется стать дедом. Может, поэтому с тех пор он отращивает бороду…

— А вы сами где будете отмечать Новый год?

— Видимо, на пути из Шереметьево-2 домой. Вечером только с Брушевскими в ресторане посидим. Пойдешь с нами?

— Нет, не хочу видеть ничего, что напоминает о Максе.

— Как знаешь!

Ладно, мне следует паковать чемоданы. Главное, по ошибке не положить туда прошлое. Таких перегрузок не выдержит ни один самолет.

Солнце

Пусть всегда будет

Широкий простор для мечты и для жизни,

Грядущие нам открывают года.

Нам силу дает наша верность Отчизне.

Так было, так есть и так будет всегда!

© Гимн России

Мне нужно было выходить через сорок минут из дома. Самолет ждать меня отказывался, как и аэропорт работать по особому расписанию.

На лестничной клетке пахло оливье. На балконе — петардами.

Фима уныло спал на кожаном диване, понимая, что из-за салютных перестрелок ему предстоит бессонная ночь. Он пообещал мне больше не блевать на ковер.

Я упаковала чемодан. Покидала я Москву налегке — я понимала, что скоро начну набирать килограммчики и придется обновлять гардероб, честно говоря, пополнять гардероб всегда приятно.

— Машка, у нас неприятности, — молвила мама.

Что еще можно было ждать от вечернего звонка родителей в новогоднюю ночь?

— Что случилось?

— Водитель, который должен был нас отвезти из Абрамцево в Москву, не приехал, будь он неладен, мы не знаем, как выбраться! Дома есть запасной комплект ключей от машины, ты езжай и оставь ее на стоянке — только место запомни, мы скажем, что парковочную карту потеряли и завтра заберем.

— Ладно, с Новым годом, мам!

— А вещи не бери, чтобы не таскать! Только самое необходимое! Я тебе DHL вышлю самое необходимое, а остальное сама привезу через несколько дней.

Мама отменила все встречи и поездки по регионам до февраля и решила посвятить время мне. Точнее уже нам.

Я решила, что ноутбука и денег будет вполне достаточно, добавила ко всему паспорт, трусы и домашний костюм. Поцеловала Фиму и поехала спешащей навстречу шампанскому в аэропорт.

Была сильнейшая метель.

Это самая снежная зима из всех, что я помню. Казалось, небо хочет превратить нас в пломбир. Из Сахары слепит вафельный рожок. Мне захотелось съесть целый мир, он казался мне очень аппетитным.

Это еще одно сомнительное приложение к беременности.

На выезде из Москвы меня остановили.

— Можно, пожалуйста, ваши документы! — Меня окружили сразу несколько сотрудников правоохранительных органов.

Я была уверена, что сейчас они заставят меня подуть в трубочку — они, мне кажется, перед Новым годом берут кредиты и потом досрочно гасят их из средств, заработанных в новогоднюю ночь.

Это такая ночь, что алкоголя в крови нет только у беременных.

— Выйдите, пожалуйста, из машины, руки за голову! Эта машина несколько часов назад была заявлена в угон.

— Да вы что, издеваетесь! Возьмите документы и проверьте. Это недоразумение какое-то. Ей-богу, посмотрите, у меня в сумке билет на самолет — я опаздываю, отпустите меня, пожалуйста.

Второй сотрудник взял с заднего сиденья мою сумку. Улыбнулся, увидев имя в паспорте.

— Ну что, поехали в отделение, будете давать показания!

Как в американских боевиках мне был разрешен только один звонок — оперуполномоченный Орлов отобрал у меня мобильный еще в милицейской «Тойоте». Странно, я думала, что они в основном на «Фордах» разъезжают.

У меня есть один звонок.

Кому позвонить?

Ответ, который напрашивался сам собой, — семь цифр Макса. И быть ему обязанной до конца дней? Пустить псу под хвост те слезы и стенания, одинокий Новый год и бытье стаканов об пол от боли?

Нет, уж лучше за решетку.

Друг из Бронкса? Я не могу — у них и так сейчас слишком много проблем. Да и после того, что случилось — у меня нет моральных сил ему звонить. Однако я пересилила себя и позвонила. Длинные гудки. Еще длиннее. Тогда, когда он нужен больше всех на свете — он просто не слышит, считая, что я звоню по мелочам.

Мама? Нет, маму я люблю, ей я звонить не буду.

И когда я решилась позвонить Максу, я ударила себя по рукам… Одумалась.

— Прости, что звоню в такое время — тут такая история… — Я собранно и сдержанно обрисовала ему ситуацию. — Ну сам посуди, как может наша машина быть в угоне???

— И что? Ты где? Скажи адрес, я сейчас приеду. — Дед будущего ребенка бежал на спасение.

Я бы выкурила сигарет пятнадцать, если бы не была беременна.

Мне не было страшно, вот именно страха я не ощущала. Противно было, непонятно — тоже. Но вот страшно — вряд ли. Я понимала, что от меня уже ничего в этой ситуации не зависит. И органы просто хотят денег. Конечно, в голове крутились и вертелись вопросы, иногда танцуя танго — почему именно я? Почему именно мою машину?

Зашел Эмиль.

Он за пятьдесят минут и триста долларов добрался из Абрамцево в Москву.

Орлов странно посмотрел в сторону вошедшего:

— Это к тебе, что ли?

— Да, ко мне, — ответила я, пожав плечами.

А что им, интересно, в Эмиле не понравилось?

Спустя полчаса мы уже сидели в машине и пили виски с яблочным соком. Эмиль — виски, а я — яблочный сок соответственно. Нас попросили подождать час и обещали вернуть документы.

Как оказалось, была ошибка в номере машины, и рейс я свой пропустила по ошибке незнакомого человека.

— Кстати, денег им все-таки пришлось дать, чтобы отпустили сейчас, а не под утро… А то они могут придраться, и ничего ты тут не докажешь.

— И сколько ты им дал?

— Да мелочи, три тысячи рублей!

Спустя минут пятнадцать на мой телефон упали три тысячи рублей и sms от Макса: «Я думал, ты позвонишь!»

— Вот сука! — Я улыбалась во весь рот, потому что мне льстило это больше, чем все комплименты, которые мне отвешивали по жизни!

— Что такое? — спросил Эмиль.

— Я себе чуть только что жизнь не искалечила. Я остаюсь в России!

— Вот тебя кидает. Но я рад, так что случилось?

— Макс сегодня был на тусовке Брушевских?

— Ненадолго заезжал.

— И мама с ним разговаривала? И что водитель за вами не приехал, ты знаешь от мамы?

— Ну да… К чему ты ведешь?

Я показала Эмилю сообщение от Макса.

Он выпил виски из горла за наше счастье.

Я чувствовала кожей, как в нескольких километрах от моего рая взлетает мой уже чужой самолет.

Новый год наступал. Я включила первую попавшуюся волну на радио.

Диджеи отсчитывали «Пять, четыре, три, два»…

— С Новым годом! — провопили мы с Эмилем, топая ногами.

— Можно я тебя поцелую? У нас было принято в Лондоне целовать на Новый год!

Эмиль немного смутился, пожал плечами и потянулся ко мне.

Мы поцеловались пару минут, после чего я со спокойной совестью выдохнула никотин (полученный от поцелуя с Эмилем), включила на полную громкость музыку и кричала во всю глотку, подпевая Гимну России, уже не знаю, кто его теперь исполняет.

— Не обижайся, мне это нужно было для разрядки! — начала я оправдываться.

— Ты если что — обращайся!

— Но-но-но! Я же беременная женщина.

Я забралась на сиденье с ногами.

В заснеженное окно постучала мужская рука с моим паспортом. Я узнала Макса по тонким пальцам и ухоженным ногтям.

Опустила стекло, посмотрела на него.

— Можно я не буду тебе ничего сейчас объяснять? — Я использовала знакомую нам обоим формулировку.

— Нужно.

В меня возвращались силы.

Я чувствовала себя выставочной болонкой голубых кровей, готовой перегрызть глотку стафордширскому терьеру! Я чувствовала, что море по колено и небо раскрашено акварелью из моей сумочки. Это такое удивительное чувство, которое Бог кладет под елку в особо хорошем расположении духа.

Кому позвонить, когда просто ночь или когда просто холодно, когда страшно и кажется, что вскрывают замок или когда просто прокололось колесо? Ему.

Вам говорят, что все хорошо — и так с самого детства. А потом двери спальни и створки правды закрывают. И уже ребенком ты направляешься в лифтовую шахту заблуждений, думая, что мама у папы одна, и папа у мамы один… Ты взрослеешь, пытаешься докопаться до истины, а когда ее, наконец, обнаруживаешь — кидаешь все силы на погребение выкопанных правд. Чтобы никто и никогда.

Мы создадим новые.

Эмиль поехал пьяный за рулем в сопровождении милиции в Абрамцево к маме, а мы с Максом отправились домой.

Я сидела с ногами на пассажирском сиденье машины.

— Как ты? — спросил он меня на первом же светофоре.

— Работаю звездой. Подрабатываю человеком. В свободное от работы время. Шучу. — Я все та же.

— Еще любишь меня?

— Но это не мешает мне жить!

— Любишь авиапрогулки?

— Нет, пожалуй, я сначала освою парашютный спорт. Тем более плохо представляю тебя за штурвалом! И тем более меня как-то и без полетов укачивает…

— А зря, я тут авиаправа получил!

— Давай немного повременим с этим! Скажи, ведь ты вернул меня только потому, что я жду ребенка. Снова из жалости?

Макс остановил машину, съехав на обочину:

— И давно ты знаешь об этом?

— Около двух недель.

— Ты не собиралась мне об этом сообщить?

— Я была уверена, что ты примчался, потому что до тебя дошел сплетенный марафон от Брушевских.

— Ни коим разом. Мне сказала мама, что ты улетаешь, и я захотел с тобой попрощаться.

— Ты думал, что я сделаю аборт. Был в этом уверен…

— Ну да…

— Ты не прав! Ух ты! Я первый раз сказала эту фразу относительно тебя, и это чертовски приятно!

— Я и не знал, что в этот Новый год будет раздача слонов! Ты останешься со мной навсегда?

— А ты как думаешь?

— Хочешь, мы прямо завтра заведем собаку?

— Только после того, как ты мне расскажешь про Маршалла.

Дома были друзья Макса, среди них была Ника. Брушевские, мама и Эмиль обещали подтянуться позднее.

Я знакомилась с файлом на рабочем столе своего компьютера.

Слушала живые истории, приукрашенные сюжеты которых оспаривались.

— Как твоя студия?

— Отлично. Пока работает как часы. Много детских групп. Пойдешь ко мне работать администратором или… да хоть финансовым директором. — Ника рассмеялась и добавила: — Тебе очень идет быть брюнеткой!

— Ты знаешь, я думаю, что не создана для каждодневной работы. По мне, лучше детьми заниматься, и может, со временем буду втихаря писать детские книжки и издавать их под псевдонимом!

Макс спускал со второго этажа коробки со слайдами, Эмиль устанавливал проектор, мы приступали к просмотру диафильмов.

МММ крутил свою молодость по стене дома, детство, родителей.

Я слушала шутки окружающих, пыталась им понравиться, для меня было важно аккуратно и симпатично выглядывать из-за спины любимого человека. Ведь на дне моего чемодана всегда будет место для тайн. Но этим я предпочитаю заняться после тридцати.

Знаете, в чем залог счастливых человеческих отношений? «В доверии», — скажете вы и соврете. Потому что мы с вами знаем, что в умении скрывать правду. Но и это мы скроем. Такой человеческий рефлекс. Инстинкт самосохранения.

Жизнь — вечный побег от чувства гнетущего одиночества, со взлетами на виражах страсти и падениями в омут зависимостей, на дно чужого бокала и под родное одеяло.

Позади любого успеха стоит, ворчливо посапывая и напоминая о себе, личная драма, позади любой счастливой семьи, с воскресными завтраками на аккуратной веранде — сломанные и исполненные кем-то иным мечты.

Но все эти люди могут быть счастливыми, если научатся договариваться с собой, что сделали единственный правильный выбор.

И не жалеть.

Никогда не жалеть.

— А я иду и улыбаюсь! — Я кинула в МММ новогодний снежок. Утренний и мягкий.

Он его заслужил — честно разбудил в двенадцать и повез выбирать бернского зенен-хунда.

— Попрошу не только заметить, но еще и занести в протокол, что за щеки я тебя не тяну.

— Кстати, мне тут нашептали, что компания МТС первой на территории СНГ обещает дать отечественным сим-картам возможность проживания в Blackberry!

— А жизнь-то стала налаживаться! — Я решила, что одного снежка мало.

И вправду безумно хотелось куриной лапши.

Все остальное у меня было.

Оставшееся я не хотела иметь.

Сегодня.

Завтра, вчера и всегда.

Жалобы на жизнь отправляйте по адресу god@sky.com

И если вам вдруг ответят, пожалуйста, обратитесь к специалисту в психоневрологический диспансер))

Примечания

1

capslock.

2

Компания Apple не предоставила мне за роман «Бимайн» первый экземпляр iphone, поэтому пиарить буду только Blackberry.

3

Ты та, которая делает меня особенным! Детка, сейчас ты заставляешь меня жить, познавать, любить на полную катушку.

4

МММ — Мужчина Моей Мечты.

5

Здесь и далее rhythm&blues.

6

МММ — Мужчина Моей Мечты.

7

От слова oldschool — стиль в одежде, возникший в Южной Калифорнии. Родился от определенного дизайна обуви у скейтеров.

8

МО — международных отношений.

9

Особо неблагополучная дивизия «Ключи».

10

Party — вечеринка.

11

Always on my mind — всегда в моих мыслях.

12

Читатель, наверное, думает что у меня насущная тема — замужества. Но автор ОЧЕНЬ туда хочет и всячески намекает своему избраннику, что ПОРА!!! =)

13

Мне послышалось, что ты любишь меня, мне послышалось, что я тебе нужна.

14

Тот, кто забирает наши мечты, в любой момент может забрать и душу. То, что не может быть потеряно, может быть просто украдено.

15

Я снова переживаю этот самый день с навязчивым желанием улететь в поисках лета.

16

Мне нужно больше, чем ты мне даешь. Чтобы продирало до костей, до дрожи в коленях, сердцем и душой — только так!

17

От delete — удалить.

18

Чтобы не мучить вас переводом, скажем просто: «Не бойтесь любить!»

Content

Свешникова Мария Небо № 7

Мария Свешникова Небо № 7 Апофеоз романа в трех частях

Часть первая Ломаю дрова. Дорого

Облако № 1 Ненужные дети

Облако № 2 ОБМАНия. В стране туманов и обманов

Облако № 3 Ремикс нравов: любовь и доллары

Облако № 4 Наука лжи. Канд. минимум

Облако № 5 На седьмое небо глядя…

Облако № 6 Практические советы по людоводству

Облако № 7 Дом — внутри палата № 6

Часть вторая Heart//:Only you/ Дождливые тучки!

Дождливая тучка № 1 Здравствуйте, я ваша неприятность!!!

Дождливая тучка № 2 Кто ищет, тот зря ищет!

Дождливая тучка № 3 Над сомнениями во лжи

Дождливая тучка № 4 Хороня истину за тумбочкой

Дождливая тучка № 5 Уходя ухожу, но сердце задерживается

Дождливая тучка № 6 Любить тебя — тяжелый крест, дай руки подкачать, любимый!

Дождливая тучка № 7 Не кладите сердце в морозильник

Часть третья Любовь без права обладания

Грозовая туча. Единственная Простите мне мою любовь

Грозовой ливень Струи печали. Отчаливаем!

Солнце Пусть всегда будет

Примечания