Арто Паасилинна

Воющий мельник

Часть I

Дурацкая мельница

глава 1

После войны приехал в губернию с юга высокий мужчина, назвавшийся Гуннаром Хуттуненом. Он не пытался подрабатывать земельными работами, как все южане, а просто взял и купил старую мельницу в Суукоски на берегу реки Кеми. Местным жителям эта сделка казалась убыточной: мельница не работала с 1930-х годов и разваливалась на части.

Хуттунен заплатил за мельницу и поселился над ней. Местные землевладельцы и члены кооператива до слез смеялись, когда услышали новость: видно, не перевелись еще на свете дураки, хотя много их полегло в войне.

В первое лето Хуттунен починил гонторезный станок, доставшийся ему вместе с мельницей, и дал объявление в газету «Вести Похьолы». Начиная с этого момента все сараи в Суукоски стали крыть гонтом, это выходило дешевле, чем заводской толь, который к тому же было не достать: немцы сожгли всю Лапландию и стройматериалы стали страшным дефицитом. За рулон рубероида в деревенском магазине приходилось отдавать по шесть килограммов масла. Тервола, хозяин магазина, знал цену вещам.

Гуннар Хуттунен ростом был метр девяносто, русые непослушные волосы, угловатый череп, крупный подбородок, длинный нос, глубоко посаженные глаза, большой крутой лоб. Высокие скулы, узкое лицо. Уши, правда, несколько крупноваты, но зато они не торчали, а были аккуратно прижаты к голове — наверняка родители в детстве заботились о том, чтобы он спал правильно. Младенцу нельзя позволять крутиться в колыбели, если уши у него великоваты: чтобы мальчик не вырос лопоухим, его надо все время поворачивать.

Гуннар Хуттунен был стройным и осанистым. Где обычный человек делал шаг, Хуттунен делал полтора. По его следам на снегу казалось, будто человек не шел, а бежал. С первым снегом Хуттунен смастерил себе лыжи, да такие длинные, что до крыши доставали. Хуттунен держал прямой широкий лыжный шаг, отталкиваясь при ходьбе двумя палками одновременно. По дыркам от палок можно было сказать, что здесь проходил Хуттунен.

Было не очень ясно, откуда он родом. Одни говорили, что из Илмайоки, другие уверяли, что он приехал то ли из Сатакунта, то ли из Лайтила или из Кииккойнен. Однажды Хуттунена спросили, что привело его на север. Он ответил, что на юге у него сгорела мельница. А с мельницей и жена. Ни за ту, ни за другую страховку так и не выплатили.

— Вместе сгорели, — добавил он многозначительно.

Собрав из-под обломков мельницы все, что осталось от жены, и предав земле, Хуттунен продал участок, лицензию на водопользование и уехал. К счастью, здесь, на севере, нашлась подходящая мельница, и пусть она еще не на ходу, денег за гонт ему пока на жизнь хватит.

Однако деревенский писарь уверял, что по церковным книгам Гуннар Хуттунен значился холостяком. Как у него тогда могла сгореть жена? Сколько ни судачили, правду так и не узнали, и интерес к этой теме постепенно угас. Подумаешь, там, на юге, и раньше жены сгорали или их сжигали, но не перевелись же они совсем!

На мельника часто нападали периоды глубокой депрессии. Он мог вдруг бросить работу и уставиться в пустоту колючим, суровым и каким-то печальным взглядом. Собеседник невольно вздрагивал, попав в его поле зрения, а разговор с мельником оставлял грустный, если не жутковатый осадок.

Но не всегда мельник был мрачен. Иногда ни с того ни с сего мог развеселиться. Затевал игры, смеялся, шутил, курлыкая, скакал как сумасшедший по березовой роще. Он щелкал суставами пальцев, размахивал руками, изгибал шею, что-то объяснял, бурно жестикулируя. Рассказывал какие-то безумные истории, весело шутил над гостями, хлопал фермеров по спинам, хвалил их ни за что, хохотал, бил в ладоши.

В такие дни молодежь любила собираться на мельнице в Суукоски посмотреть на веселые представления мельника. Как в старые добрые времена, они проводили вечера, играя в игры, перебрасываясь шуточками. Всем было весело и тепло в уютном старом доме над мельницей.

Бывало, Гунни разводил во дворе костер, гости подкидывали в него сухую дранку и жарили рыбу.

Мельник великолепно изображал лесных зверей, и деревенская молодежь соревновалась, кто первым их угадает. То прикидывался он зайцем, то леммингом, то медведем. То махал длинными руками, словно ночная сова, то, задрав морду к небу, выл, словно волк, да так жалобно и надрывно, что дети испуганно жались друг к другу.

Иногда Хуттунен изображал деревенских жителей, и публика без труда их узнавала. Если он притворялся коротконогим толстяком, что требовало от мельника немалых усилий, все сразу будто видели толстого фермера Гнусинена.

Летние вечера и ночи были самым веселым временем года, молодежь их ждала с нетерпением, иногда неделями. Жители боялись идти на мельницу, а если приходилось — старались сделать дело тихо и быстро. Настроение мельника отпугивало гостей.

Чем дальше, тем дольше длились эти приступы, в такие дни мельник вел себя резко, нервы его были как оголенный провод, он мог ни за что накричать на человека. Угрюмый и злой, мог даже не отдать заказчику гонт, буркнуть: не дам, не готово.

Тот уходил ни с чем, хотя вдоль моста лежало несколько стопок свежеструганого гонта.

Зато когда Хуттунен был в настроении, ему не было равных: он паясничал, словно веселый клоун, ум его работал с быстротой станка, движения были мягкие и непринужденные, он веселил и удивлял народ, сердце радовалось, глядя на него.

А бывало, в самый разгар веселья, снова неожиданно уставится в одну точку, вскрикнет пронзительно и побежит по гнилому водяному желобу за мельницу, через реку, в лес, подальше от людских глаз. Деревья гнулись и трещали, мельник несся через чащу, а когда через час-полтора уставший и запыхавшийся он возвращался на мельницу, деревенская молодежь разбегалась по домам, в страхе рассказывая всем, что у Гунни опять началась черная полоса.

Гуннара Хуттунена стали считать в деревне помешанным.

Те, кто жил близко к мельнице, рассказывали в церкви, что Гуннар воет, как лесной зверь, особенно морозными зимними ночами. Он выл с вечера до полуночи, и деревенские собаки были вынуждены отвечать ему тем же. Вся деревня не смыкала глаз. Бедный Гунни, совсем с ума сошел, жаловались жители, даже собак заставляет выть.

Надо с ним поговорить. Взрослый мужик, а воет. Где это видано, чтобы человек выл, как дикий волк.

Но заговорить об этом с мельником никто не решался. Жители надеялись, что он сам одумается и прекратит безобразничать.

Вообще, можно и к вою привыкнуть, говорили те, кто ждал своего заказа на гонт. Сумасшедший, зато хорошую дранку стругает, и недорого.

Он обещал мельницу починить, лучше его не злить, а то уедет к себе на юг, поддакивали фермеры, которые планировали засеять пшеницей поля на берегу реки Кеми.

глава 2

Однажды весной, когда сходил лед, Хуттунен чуть вовсе не лишился своей мельницы. Тяжелая талая вода нахлынула на плотину и вырвала из нее двухметровый кусок. Толстые льдины набились в гнилой желоб, пробили его гнилые стенки, сломали водяное колесо и снесли бы мельницу, если бы Хуттунен вовремя не спохватился и не открыл штормовой шпигат. Талая вода вышла через люк и, минуя мельницу, вернулась в нижнее течение реки.

Новая вода все прибывала, неся с собой толстые куски льда. Они бились о стены старой мельницы так, что она накренилась. Мельник испугался, что тяжелые жернова продавят перекрытие над турбиной и ее сломают.

Хуттунен вскочил на велосипед и помчался к магазину.

Весь мокрый, запыхавшийся, он закричал продавцу Терволе, отмерявшему крупу:

— Продай мне взрывчатку!

Старухи в магазине пришли в ужас при виде потного мельника, требующего взрывчатку. Тервола, прячась за весами, потребовал от Хуттунена разрешения на покупку и пользование взрывчатыми устройствами. Тот закричал, что льдины снесут мельницу, если их не взорвать. Встревоженный Тервола продал наконец мельнику взрывчатку, моток запального шнура и корзину пистолей. Сложив все в картонную коробку, Хуттунен привязал ее к багажнику и покатил в Суукоски.

Вода все прибывала, льдины с грохотом стучали о старые качающиеся стены мельницы.

Тервола закрыл магазин и вместе со старухами поспешил в Суукоски посмотреть, что там происходит. Перед выходом Тервола успел-таки позвонить в церковь, чтобы настоятель тоже поспешил в Суукоски смотреть, как у Хуттунена рухнет мельница.

Послышались первые взрывы. Когда народ из магазина и церкви собрался на обрыве, раздался второй взрыв. Ледяная крошка и щепки взлетели в воздух. Детям запретили подходить близко. Мужики спрашивали у мельника, что делать. Они хотели помочь.

Но Хуттунену было не до них. Схватив пилу и топор, он побежал по краю желоба до самой плотины, по бревнам и льдинам перебрался на другой берег и стал выбирать подходящую ель, будто на продажу.

— Щас Хуттонену не до вытья, — заметил толстопузый фермер Гнусинен.

— Да, нынче ему не до лосей и медведей, хоть и публика собралась, — пошутил кто-то, и все засмеялись.

Старый невозмутимый полицейский Портимо приказал соблюдать тишину.

— Не издевайтесь, у человека беда.

Хуттунен выбрал высокую ель. Несколько сильных ударов под корень, дерево накренилось в сторону реки, тогда он взялся за пилу.

Зеваки на берегу недоумевали, с чего это вдруг мельник бросился валить деревья, когда нужно мельницу спасать.

— Да забыл он уже про мельницу, захотелось дров порубить! — пошутил работник по имени Лаунола, вместе с другими прибежавший из церкви.

Хуттунен услышал его слова с другого берега. Рассердился, кровь забурлила в жилах, он готов был ответить тому как полагается, но взял себя в руки и продолжил пилить.

Огромная ель закачалась, Хуттунен вытащил пилу, распрямил спину и ударил по стволу топорищем. Пушистая крона упала в бурлящую реку, разбивая льдины. Толпа вскрикнула. Только сейчас люди поняли, для чего мельник стал валить лес: ель медленно качалась у плотины, преграждая путь льдинам. Вода просачивалась через мохнатые лапы на сломанное водяное колесо, но лед они не пропускали. Самое страшное осталось позади.

Гуннар Хуттунен вытер пот с лица, прошел по мосту к мельнице, где его ждала толпа.

— Вот тебе и дрова, — пробурчал он Лауноле.

Народ заволновался: мужики извинялись, что не успели ничем помочь, хвалили Хуттунена, мол, молодец, быстро у тебя голова сработала ель-то срубить.

Представление закончилось, но жители деревни расходиться не собирались, к месту действия спешили запоздавшие. Последней прибежала толстая жена фермера Сипонена. Задыхаясь, она спрашивала всех, что тут произошло.

Хуттунен же приготовил еще один заряд и закричал:

— Что, слишком короткое представление? Ну так вот вам еще, чтоб не зря пришли!

Мельник стал изображать журавля, прыгал на одной ноге по берегу, курлыкал, изгибал шею, будто ища в снегу лягушек.

Растерянные жители отходили от него подальше, успокаивали, кто-то сказал, что он, дескать, помешанный.

Но не успела толпа разойтись, как Хуттунен запалил фитиль, и тот зло зашипел. Публика пустилась наутек. Но не успела она отбежать и на пару шагов, как Хуттунен бросил взрывчатку в реку, там она и взорвалась. С глухим треском разлетелись вода и куски льда, обдав зевак холодными бразгами. С криками народ ринулся прочь и, добежав до трассы, остановился, бросая гневные проклятия в сторону мельницы.

глава 3

После наводнения Хуттунен занялся ремонтом мельницы. Он заказал на лесопилке три телеги бруса, досок и фанеры. Купил у Терволы два ящика гвоздей, мелких и четырехдюймовых. Нанял в деревне трех рабочих вбить сваи в плотину.

Через несколько дней уровень воды восстановился. Хуттунен расплатился с рабочими и принялся за ремонт водяного желоба. Он полностью заменил ту часть, что шла от плотины к гонторезному станку, на что ушло полтора грузовика пятидюймовых досок.

Стояли ясные теплые дни, дул ветерок, что еще надо строителю? Хуттунен был человеком дела и хорошим плотником. Работа так его увлекла, что даже спать не хотелось. В четыре-пять утра вставал, шел к желобу, тесал доски и брус, в полдень готовил кофе и снова принимался за работу. В жару он оставался в доме подольше, дремал, просыпался к вечеру, бодрый и готовый к работе. Поев, бежал к плотине. До ночи раздавались с мельницы стук топора и удары молотка.

В деревне Гуннара считали дважды больным — на голову и на работу.

Прошло полторы недели, водяной желоб был готов. Он подавал воду из реки в нужном направлении, заставляя работать мельницу и станок. Ремонт станка Хуттунен начал с того, что починил водяное колесо. Лопасти пришлось менять, они совсем прогнили. Зато ось, на которой держалось колесо, еще могла послужить.

Хуттунен разделся, оставшись в одних трусах, прыгнул в реку и начал устанавливать колесо. За этой работой застала мельника нежданная гостья.

На мосту стояла женщина лет тридцати, светловолосая, в теле. Одета она была в платье в цветочек, на голове — светлый платочек. Миловидная, с пышными формами, ее нежный, как у девочки, голос Хуттунен не услышал за рокотом реки.

— Господин Хуттунен! Господин Хуттунен!

Женщина смотрела, как мускулистый мельник боролся с ледяной водой, пытаясь установить водяное колесо, а оно никак не хотело садиться на ось — слишком сильное течение.

Поднатужившись, мельник наконец установил колесо, отбежал подальше. Оно завертелось, сначала медленно, затем все быстрее.

Хуттунен издалека любовался своей работой:

— Вот тебе, будешь у меня знать!

Укротив водный поток, Хуттунен услышал нежный женский голос:

— Господин Хуттунен!

Мельник обернулся. На мосту стояла красивая молодая женщина. Сняв с белокурой головки платочек, она приветливо махала ему, живое воплощение солнца и ветра. Хуттунен смотрел на нее снизу, на ее крепкие ляжки и мускулистые икры. Платье, развеваясь на ветру, открывало ее трусики, чулки со швом и пояс. Она, видимо, не догадывалась, что все было так прозрачно, а может, и не стеснялась вовсе демонстрировать свои округлости.

Хуттунен выскочил из воды и быстро оделся.

Женщина спустилась с моста и протянула ему руку.

— Председатель огородного кружка Роза Яблонен.

— Очень приятно, — только и выговорил Хуттунен.

— Я здесь новенькая. Хожу по домам, помогаю. Я уже шестьдесят домов обошла, но еще много осталось.

Председатель огородного кружка? Что она забыла на мельнице?

— Жена Гнусинена сказала, что вы живете один, — объяснила она, — и я решила вас навестить. Одинокие люди тоже могут разводить огород.

Председатель начала рассказывать о своей работе, она говорила, что овощеводство — лучшее занятие для сельского жителя. Овощи — прекрасное дополнение к рациону, в них полно витаминов и полезных веществ. Даже на пятачке земли, если засеять его зеленью и овощами, при правильном уходе, разумеется, можно собрать столько урожая, что небольшая семья будет всю зиму питаться здоровой пищей. Надо лишь начать и проявить усердие. Это того стоит!

— Что, если и вам завести огород? Овощи сейчас в моде, даже мужчине не стыдно заняться их разведением и потреблением.

Хуттунен сопротивлялся. Он говорил, что живет один, ему вполне хватает мешка репы и брюквы, которые он, если приспичит, купит у соседей.

— Без разговоров, за дело! Для начала я дам вам немного семян. Пойдемте подыщем подходящее место для грядки. Никто из огородников еще не пожалел.

Хуттунен пытался объяснить:

— Так я еще это… сумасшедший. Разве вам в церкви не говорили?

Председатель огородного кружка хихикнула в платок, будто всю жизнь работала с сумасшедшими. Она решительно схватила мельника за руку и повела к мельнице. Там она обозначила в воздухе границы будущего огорода, мельник только крутил головой за ее белой ручкой. Под огород отводилась довольно большая площадь. Он покачал головой. Председатель немного сузила границы — обратной дороги нет. Она воткнула по углам огорода четыре березовые ветки.

— Для такого крупного мужчины этого даже мало, — сказала она и принесла портфель.

Усевшись на траву, председатель огородного кружка достала из портфеля пачку бумаги и начала ее раскладывать. Ветер уносил листки, Хуттунен их собирал и приносил ей. Все ему стало казаться чудесным, радостным: он протянул листы председательше, она мило засмеялась и поблагодарила. Мельник так обрадовался, что чуть не завыл от счастья, но вовремя сдержался. Пусть гостья думает, что он обычный человек, хотя бы первое время.

Председатель записала Гуннара Хуттунена в члены огородного кружка, нарисовала ему эскиз будущего огорода, написала названия культур: свекла, морковь, брюква, горох, лук, травы. Она хотела включить в список раннюю капусту, но потом вычеркнула, потому что не было саженцев.

— Давайте для первого раза ограничимся обычными овощами. Со временем можем расширить ассортимент, — решила она.

Председательша выдала мельнику пакетики семян, пообещав, что деньги он может отдать в следующий раз.

— Вначале надо посмотреть, примутся ли они… Я уверена, что скоро вам, господин Хуттунен, откроются новая жизнь и чудеса овощеводства.

Хуттунен сомневался, что у него получится заниматься огородом, ведь он никогда раньше ничего подобного не делал.

Председатель огородного кружка не считала этот вопрос достойным обсуждения: прочитав ему лекцию о правильном уходе за растениями, дав четкие указания по возделыванию и удобрению почвы для каждой культуры, она объяснила, какой ширины должны быть ряды, как глубоко сажать семена, чтобы они принялись.

Вскоре Хуттунену стало казаться, что огород — самое увлекательное в мире занятие, тем более для него, так как летом на мельнице работы особой нет. Он пообещал сразу же взяться за дело, достал из сарая лопату и тяпку.

Председатель огородного кружка внимательно следила, как этот здоровый мужчина, орудуя тяпкой, ворочает огромные комья земли. Она взяла комочек, помяла, понюхала и сказала, что у него самая лучшая земля в деревне.

Увидев, что председательша запачкала ручки, Хуттунен ринулся на мельницу за ведром, зачерпнул в реке воды и принес ей.

— Ой, ну что вы! Не стоило, — сказала она, покраснев, и поболтала рукой в ведре. — Вот вы из-за меня брюки до колен намочили, что теперь делать?

Черт с ними, с этими брюками, думал счастливый мельник. Главное, что она довольна.

Хуттунен принялся с воодушевлением орудовать тяпкой, оставляя в земле глубокие борозды, словно после плуга.

Председательша сложила бумаги в портфель, взяла велосипед и протянула мельнику руку:

— Если возникнут вопросы, обращайтесь, я живу у Сипоненов, на втором этаже. Не стесняйтесь, возможно, я что-то забыла рассказать.

Председатель огородного кружка покрыла свои золотые кудри платком, повесила на руль портфель и уселась на седло. Ее широкий зад полностью скрыл сиденье велосипеда. Она ехала вниз по дорожке, а ветер приветливо раздувал ее легкое платье.

У леса председательша остановилась, оглянулась на мельницу и задумчиво произнесла:

— Боже мой…

Разгоряченный мельник теперь не знал, за что браться. Председательша огородного кружка уехала и торопиться было уже некуда. Он пошел на мельницу, оперся о жернов, потер руки, закрыл глаза, вспомнил их встречу. Вдруг напрягся, выскочил на улицу, побежал к реке и с головой окунулся в ледяную воду. Выйдя на берег, он дрожал, зато был спокоен.

Вернувшись на мельницу, Хуттунен посмотрел из окошка на дорогу и тихо что-то пробурчал, но выть не стал.

Вечером Хуттунен снова принялся рыхлить огород и до ночи удобрял его навозом. Потом снова перекопал и посеял семена, которые ему дала председатель огородного кружка.

Светало. Он полил грядки и пошел спать.

Счастливый мельник завалился на кровать: теперь у него был собственный огород, а это означало, что очаровательная председательша к нему скоро опять заедет в гости.

глава 4

Все последующие дни Хуттунен ремонтировал мельницу. Он починил побитый желоб между мельницей и гонторезным станком. Заменил одну или две доски. В нижней части поменял несколько бревен — они совсем прогнили. Если встать на край желоба и подвигаться, он раскачивался, пропуская воду, и колесо крутилось слабее.

Через пять дней Хуттунен сделал пробный запуск. Он перекрыл доступ воды к станку, чтобы вся вода поступала в мельничную турбину. Жернова завертелись сначала медленно, потом быстрее.

Убедившись, что турбина работает хорошо и на лопасти поступает достаточно воды, Хуттунен поднялся выше, смазал все оси и подшипники, спрыснул маслом самые мелкие шарниры. При помощи рейки натянул на вращательное колесо оси просмоленный ремень, обмотал вокруг барабана. То же самое Хуттунен проделал с верхним жерновом, затем он обмотал ремень передачи вокруг втулки, чтобы тот не слетел с ведущего колеса. Ось турбины повернулась, натянула ремень, тяжелый верхний жернов пришел в движение. Если бросить туда пригоршню зерна, мельница наполнится ароматом свежемолотой муки.

Мельница заработала. Жернова глухо скрипели, натягивая ремень, лопасти стучали, мельница сотрясалась, а внизу, где была турбина, под напором воды издавало неясные звуки водяное колесо.

Хуттунен опустил ремень на другую шестеренку, и второй жернов заработал.

Хуттунен облокотился на пустой мучной короб и, закрыв глаза, слушал знакомый скрип. Лицо его было спокойно, ни следа обычного веселья или печали.

Жернова крутились и крутились, только спустя некоторое время Хуттунен закрыл шлюз, колесо замедлило ход и совсем остановилось. Снова воцарилась тишина, прерываемая лишь тихим журчанием реки.

На следующий день Хуттунен пришел в магазин сообщить, что берет на помол прошлогоднее зерно.

Продавец Тервола искоса посмотрел на мельника.

— Мне пришлось записать динамит на себя. Полиция спрашивала, есть ли у тебя разрешение. В следующий раз не продам, ты и без того чудной.

Хуттунен прошелся по магазину, как будто не слышал ворчания Терволы, взял из коробки бутылку пива и закурил. Папиросы закончились, и мельник, разорвав пачку, нацарапал на ней объявление, что мельница в Суукоски снова работает и можно приносить зерно. Выдернув из двери старую кнопку, он приколол свое объявление.

— Зачем ты, несчастный, бросил взрывчатку в реку, да еще у всех на виду?

Тервола взвешивал жене учителя пакет сухофруктов. Хуттунен положил пустую бутылку обратно и бросил на прилавок монеты.

Тервола посмотрел на весы и снова заворчал:

— Правду говорят, лечиться тебе надо.

Хуттунен резко повернулся, посмотрел ему в глаза и спросил:

— Скажи, Тервола, почему у меня морковь не всходит? Я ее каждый божий день поливаю, земля вся черная, но никаких признаков жизни.

Тервола проворчал, что речь сейчас не о том.

— Вот наша дочь уже второе лето ходит к тебе на мельницу. Куда это годится, чтобы дети по ночам бегали рассказы всяких дураков слушать?

Хуттунен положил кулак на весы и сказал:

— Ровно десять кило. Ставь гири.

Затем сам бросил несколько гирь на весы и снова опустил чашу.

— Теперь мой кулак весит пятнадцать кило.

Тервола попытался убрать его кулак с весов. Пакет с сухофруктами упал, сухие яблочные дольки рассыпались по полу. Жена учителя отскочила.

Хуттунен схватил весы и вышел, сорвав зубами свое объявление. Во дворе магазина стоял колодец, мельник бросил весы в ведро и аккуратно опустил их в воду.

Из магазина выбежал Тервола, крича, что это была последняя капля.

— В психушку тебя надо, немедленно! Все, Хуттунен, отныне в мой магазин тебе вход заказан!

Хуттунен пошел к церкви, размышляя, как же так вышло. Ему было не по себе, но когда он вспомнил про весы в колодце, настроение улучшилось.

У кладбища он остановился и повесил на воротах объявление, которое все это время нес в зубах.

Объявление гласило:

«Мельница в Суукоски снова работает. Хуттунен».

Оттуда Хуттунен отправился в деревенский ресторан, где, выпив бутылку пива, объявил завсегдатаям из разных концов губернии:

— Передайте всем, у кого есть зерно, пусть приносят его в Суукоски. — Допил пиво и ушел. В дверях он обернулся и добавил: — Обработанное зерно и кормовое не беру. Мельница от них портится.

У дома Сипонена мельник замедлил шаг, заглянул в окна второго этажа — там ли председатель огородного кружка? Поискал глазами ее синий велосипед. Не видать. Наверное, разъезжает, учит детишек, как вести огород, раздает хозяйкам семена и рецепты овощных блюд. Вспомнив свой пустой огород, мельник почувствовал легкую ревность при мысли, что в этот самый момент председательша учит каких-то нерадивых сорванцов, как прореживать морковь, толстых матрон — как правильно срезать салат, а к нему даже не зашла. Заглянула бы на секунду, посмотрела, как усердно он рыхлит и удобряет почву, как аккуратно сажает семена! Все по инструкции.

Или это злая шутка? Взрослый мужик, точно ребенок, возится в огороде. Мало, что ли, над ним тут насмехаются, дураком считают… Неужели и она туда же? От одной этой мысли ему стало тошно.

Гуннар Хуттунен повернулся и, кипя от гнева, побежал в Суукоски.

Навстречу ему из магазина ехала жена учителя. Увидев мельника, она остановилась и прижалась к обочине.

Добежав до мельницы, Хуттунен осмотрел огород. Он был по-прежнему пуст и безжизнен.

Поливая забытые богом и председательшей грядки, Хуттунен чувствовал себя тоже брошенным и забытым. Ему стало грустно, он закрылся в своей каморке, скинул резиновые сапоги и, не поев, завалился на кровать. Несколько часов он ворочался с боку на бок, пока наконец не заснул. Спал он беспокойно, его мучили смутные тяжелые сны.

глава 5

Хуттунен проснулся затемно, взглянул на карманные часы, они показывали четыре. Отличные часы. Хуттунен купил их во время перемирия у одного разорившегося немецкого солдата в Риихимяки, тот уверял, что им не страшны ни вода, ни время. Немец не обманул. Однажды Хуттунен на спор засунул часы в рот, вошел в сауну, пропарился два часа, дважды нырнув в озеро. Опустившись на дно, он полежал, слушая, как громко тикают часы под водой. Давление там было больше, чем в сауне, и то они тикали. Когда Хуттунен вытащил часы изо рта, вытер их насухо, оказалось, что они прекрасно работали, будто все время пролежали в сухом кармане. Часы ходили без сбоя.

Заводя часы, Хуттунен вспомнил о председательше. Она говорила, что если возникнут проблемы с огородом, он должен прийти к ней за советом.

А что, если правда пойти к ней за советом по поводу огородных дел? У него была веская причина для визита — он усердно поливал землю в течение шести дней, а все еще никаких признаков жизни. Вот он и спросит ее, вдруг это испорченные семена? Попросит другие. Вполне разумные основания для официального визита. Кто ему запретит пойти к ней сейчас в гости?

Хуттунен выпил полкувшина холодной воды, вскочил на велосипед и поехал к дому Сипонена.

Деревня словно вымерла: на пастбищах ни коровы, в полях ни души, только птицы щебетали, разбуженные летней зарей, да сонные собаки лениво лаяли на велосипед. Из труб не поднимался дым, все спали.

Собака Сипонена гавкнула, услышав, что Хуттунен въехал во двор. Дверь была не заперта, и мельник вошел в сени. Занавески были задернуты.

— Здрасте.

Первым проснулся работник Лаунола, сонно ответил на приветствие. Из комнаты вышел хозяин, низенький пожилой мужичок, чем-то похожий на слона. Близорукий Сипонен, зевая, подошел к мельнику, посмотрел снизу вверх, узнал гостя, предложил ему сесть.

За хозяином вбежала жена, приземистая и такая толстая, что ноги не влезали в резиновые сапоги — приходилось разрезать голенища до середины икры.

Она поздоровалась, посмотрела на стенные часы и спросила:

— Опять с мельницей что случилось? Чего ты среди ночи прибежал?

Хуттунен сел за стол, закурил, предложил папиросу Сипонену, который только натягивал штаны.

— Да ничего. Спасибо за вопрос. Вот решил заглянуть, давно не виделись.

Хозяин сел напротив, закурил папиросу, вставленную в мундштук. Он внимательно посмотрел гостю в глаза, но ничего не заметил.

Лаунола вышел по нужде, вернулся и, так как с ним не говорили, отвернулся к стене и захрапел.

— А что, председательша дома? — спросил Хуттунен.

— Спит, наверное, у себя, — ответил Сипонен, указав на лестницу, которая вела на второй этаж, под самую крышу.

Хуттунен затушил папиросу и двинулся к лестнице.

Хозяева недоуменно переглянулись. Послышались тяжелые шаги мельника по ступеням, гул, видно, ударился головой о потолок. Стук в дверь и женский голос, дверь закрылась.

Жена Сипонена полезла на лестницу послушать, что там наверху происходит, но ничего не было слышно.

Сипонен прошептал:

— Поднимись повыше, только не скрипи. Иди же, иди, потом мне расскажешь. Не скрипи! Черт возьми эту толстую бабу, вся изба колышется.

Удивленная ранним визитом председательша принимала Хуттунена в ночной сорочке.

Он стоял в маленькой тесной комнатке, в одной руке держа кепку, другую протянул для приветствия.

— Доброе утро, госпожа председатель… Простите, что я к вам в такое время, думал, тут уж точно вас дома застану. Я слышал, вы с утра до вечера разъезжаете по округе, помогаете.

— Но в это время я обычно дома. Который час? Наверное, и пяти нет…

— Неужели я вас разбудил? — испугался мельник.

— Ничего… Хуттунен, садитесь, пожалуйста, зачем стоять… Тут потолки низкие. Большие комнаты с высокими потолками нынче дороги.

— А тут у вас красиво… У меня-то там даже занавесок нет, на мельнице-то. В комнате… На самой-то мельнице они не нужны.

Хуттунен присел у печки на табуретку. Собирался было закурить, но передумал. В женской комнате было как-то неприлично.

Председательша сидела на кровати, откинув спутавшиеся ото сна кудри, она была прелестна. Большие груди колыхались под сорочкой, вырез которой открывал нежную ложбинку. Глаз не оторвать.

— Я каждый день ждал, что вы приедете ко мне, на мельницу. Я весь огород-то засеял, как договаривались. Пришли бы, посмотрели.

Роза Яблонен нервно засмеялась.

— Да я как раз собиралась на следующей неделе.

— Что-то долго все это. И семена никак не всходят.

Председательша его успокоила, сказав, что пока рано, их только недавно посеяли. Надо потерпеть. Он может спокойно возвращаться домой, корнеплоды точно уже дали всходы.

— Значит, мне уйти? — уныло спросил он.

Мельнику не хотелось уходить.

— Я приеду посмотреть на ваш огород на следующей неделе, — пообещала председательша. — А сейчас не самое удобное время для визита, я же здесь квартирантка. Хозяйка строгая, хоть и толстая.

Хуттунен решил потянуть время:

— Можно я еще полчасика посижу?

— Поймите же, господин Хуттунен…

— Я пришел, потому что вы сказали, что можно в любое время, если будут вопросы.

Роза Яблонен была смущена. Она бы с удовольствием позволила этому красивому и странному мужчине сидеть возле печки, но это было как-то неприлично. Странно, что она его совсем не боялась, хоть и говорят, что он сумасшедший. Но все-таки надо было его как-то выдворить, нельзя ему тут засиживаться. Что хозяева внизу подумают?

— Увидимся в рабочее время… Например, в магазине или в кафе, на улице или в лесу… только не здесь.

— Значит, надо мне идти…

Тяжело вздохнув, Хуттунен надел кепку и бросил прощальный взгляд. У Розы Яблонен не оставалось сомнений: мельник влюблен, иначе почему он был такой грустный?

— До свидания, Хуттунен. Увидимся в более подходящем месте.

Его грусть немного развеялась. Он схватился за дверную ручку, вежливо кивнул и распахнул дверь. Дверь ударилась обо что-то тяжелое и мягкое. На лестнице послышался громкий вой и что-то грузно покатилось. Оказалось, что жена Сипонена все это время стояла, прильнув к двери, и слушала, о чем говорит мельник с квартиранткой, а когда дверь открылась, ударив ее в ухо, она потеряла равновесие и покатилась по крутой лестнице. Хорошо еще, что жена Сипонена была толстая, как бочка, и мягко скатилась по ступеням на пол. Сипонен ее поднял — из уха текла кровь, она орала так, что стекла дрожали.

Прибежал Лаунола.

Мельник и председательша спустились вниз.

Хозяйка ревела на полу.

Сипонен гневно взглянул на Хуттунена и закричал:

— Черт тебя принес среди ночи к мирным людям, еще и жену мою убил!

— Да жива еще твоя жена, — успокаивал работник.

Хозяйку перетащили в комнату, уложили на кровать.

Покончив с этим, Хуттунен ушел. Он сел на велосипед и на всех скоростях помчался на мельницу.

Сипонен, стоя на крыльце, кричал ему вслед:

— Если моя баба не оправится, будешь мне платить за утерю кормильца! Судиться с тобой буду!

Собака Сипонена лаяла еще долго.

глава 6

Неделю Хуттунен смотрел на пустой огород, не решаясь показаться в деревне. Но тут его одиночеству пришел конец. Председатель огородного кружка приехала на мельницу, дружески поздоровалась и принялась щебетать про свои грядки. Ростки салата уже показались, скоро и морковка пойдет, уверяла она. Взяла с Хуттунена деньги за семена и дала инструкции, как пропалывать и рыхлить почву.

— Самое главное тут — аккуратность.

Счастливый мельник приготовил ей кофе с баранками.

Разобравшись с огородом, Роза Яблонен вернулась к теме его последнего визита.

— Мы должны серьезно поговорить о вашем поступке.

— Этого больше не повторится, — пообещал пристыженный мельник.

Роза сказала, что и первого раза было больше чем достаточно: жена Сипонена не встает с кровати, даже свой коровник забросила. Сипонен вызывал врача.

— Доктор Эрвинен осмотрел ее со всех сторон, народ созвали — такая толстуха, одному никак. Ухо прописал промывать, наложил повязку. Дверная ручка попала прямо в ухо, наверное, в нем все дело. Доктор туда кричал и сказал, что слух есть, хотя жена Сипонена притворяется глухой. Направил ей фонарик в глаза, очень близко, и вдруг как закричит в больное ухо! Эрвинен сказал, что барабанная перепонка у нее так и подскочила, значит, слух где-то там есть, но муж не верит. Потом мы все вместе кричали ей в ухо, заглядывали в глаза, но так ничего и не добились. Сипонен сказал, что из-за вас его жена оглохла и вам это дорого станет.

Хуттунен умоляюще взглянул на председательшу, надеясь, что плохие новости на этом закончились, но она продолжала:

— Доктор Эрвинен считает, что жена Сипонена должна встать с постели и начать работать. А та жалуется, что у нее отнялись все конечности, и продолжает лежать. Она всем говорит, что парализована и что больше никогда не встанет с кровати. Ну, раз она так решила, тут уж Эрвинену нечего сказать. Он ушел, бормоча, мол, хочет — пусть лежит хоть до Судного дня. Сипонен пригрозил, что найдет врача получше, который обнаружит у его жены паралич, и тогда Гунни пусть только попробует не раскошелиться!

Вон оно, значит, как повернулось, думал Хуттунен. Жена Сипонена славилась на всю округу как самая ленивая и толстая, а теперь у нее появился прекрасный предлог валяться в кровати. Лаунола, пронырливый тип, конечно, подтвердит всё, что хозяева прикажут.

Председатель призналась, что рассказала Хуттунену об этом, потому что не считала его виноватым, и к тому же он ей нравился.

Может быть, пора перейти на «ты»?

— Только будем на «ты», когда мы одни, чтобы никто не слышал, — попросила она.

Мельник пришел в неописуемый восторг. С того момента председатель называла его не иначе как Гуннар.

Хуттунен подлил ей кофе. Тогда председательша подняла главный вопрос — о его раннем визите.

— Гуннар, могу я тебе задать очень личный вопрос? Такое щекотливое дело, о нем много в деревне толкуют.

— Спрашивай, я не рассержусь.

Ей было трудно начать. Она отхлебнула еще кофе, разломила баранку, взглянула в окно, хотела поговорить про огород, но решила все-таки задать вопрос.

— В деревне поговаривают, что ты не такой, как все…

Хуттунен смущенно кивнул:

— Знаю… Они считают меня помешанным.

— Ну да… Вот я вчера пила кофе у жены учителя, и там мне рассказали, что у тебя не все дома… Что ты можешь быть опасен, и все такое. Жена учителя сказала, что однажды ты ни с того ни с сего схватил в магазине весы и спустил их в колодец. Это, наверное, все выдумки, нормальные люди так не поступают.

Хуттунену пришлось признаться, что он действительно спустил весы Терволы в колодец.

— Пусть ручку покрутит — достанет.

— А еще рассказывают про динамит, и еще… Это правда, что ты зимой воешь?

Хуттунену стало стыдно. Пришлось сознаться и в этом.

— Ну, бывает, подвываю… Но я не со зла.

— А еще говорят, что ты изображаешь разных зверей… и глумишься над деревенскими, над Сипоненом и Гнусиненом, над учителем и Терволой… Это тоже правда?

Хуттунен признался, что, бывает, на него находит, и просто необходимо выкинуть что-нибудь эдакое.

— Как будто в голове стучит. Но так я не опасен.

Председательша молчала. Ей было грустно. Она смотрела, как трогательно мельник разливает кофе.

— Давай я тебе помогу, — промолвила она и взяла его руку в свою. — Ужасно, когда человек воет от одиночества.

Хуттунен закашлялся и покраснел. Председатель огородного кружка поблагодарила за угощение и стала собираться.

Хуттунен встрепенулся:

— Подожди, не уходи, разве здесь тебе не хорошо?

— Если в деревне узнают, что я к тебе захаживаю, меня уволят с работы. Сейчас мне точно пора.

— А если я брошу выть, ты придешь ко мне еще?

Хуттунен начал торопливо говорить, что если она боится встречаться у него на мельнице, то почему бы им не встречаться в другом месте, например в лесу? Он пообещал подыскать подходящее место, где они могли бы иногда видеться, не вызывая подозрений.

— Но это должно быть надежное место, — сомневалась она. — И не слишком далеко, а то я заблужусь. На мельницу я могу приходить только дважды в месяц, как к другим огородникам, а то начнутся сплетни. Союз огородников этого не потерпит.

Хуттунен обнял ее. Роза не сопротивлялась.

— Не такой уж я дурак, чтоб не понять, — прошептал он.

Для дальнейших встреч мельник предложил Леппасаари, островок, поросший ольшаником, в километре от деревни, если идти вдоль реки. Хуттунен уверял, что туда никто не сунется, это красивое укромное местечко, и совсем недалеко.

— Я сделаю мостик через ручей, чтобы тебе не надо было надевать резиновые сапоги.

Председательша пообещала завтра же прийти туда, если Хуттунен пообещает больше не создавать себе проблем.

Хуттунен дал слово быть человеком.

— Я буду тихо сидеть тут в Суукоски и не выть, даже если очень захочется.

Председательша напомнила ему, как важно каждый вечер поливать саженцы, потому что лето выдалось сухое и солнечное. И ушла.

Счастливый Хуттунен остался на мельнице, посмотрел на серые стены и подумал: не покрасить ли ее? Например, в красный.

глава 7

Во дворе мельницы, в столитровом котле Хуттунен варил, помешивая на среднем огне, красную охру. Он был счастлив и полон энергии, предвкушая завтрашнее воскресенье, когда он встретится с председательшей огородного кружка.

Хуттунен заранее соорудил из двух бревен мостик через ручей. В ольшанике он построил шалаш, пол устелил травой. Комары туда не залетали — женщины не любят, когда их комары кусают. Роза Яблонен наверняка обрадуется, думал счастливый мельник.

Красная охра с ржаной мукой дали красивый темно-красный цвет. Краска была готова, значит, в воскресенье мельница засияет по-новому. Вышло совсем недорого: мука у Хуттунена была своя, а охру и купорос пришлось купить.

Во двор въехал на лошади Гнусинен. В телеге лежала дюжина мешков с зерном, а сверху восседал сам упитанный фермер. Мельник обрадовался, что сосед привез ему на молотильню прошлогоднее зерно.

Хуттунен подбросил дров в огонь, на котором кипел котел, и помог Гнусинену привязать коня.

— Ишь ты, маляром заделался? — поинтересовался Гнусинен, пока они таскали мешки с зерном. — Я прочел тут на воротах кладбища, что твоя мельница снова на ходу, и вот притащил, что осталось… Раз есть своя мельница, надо пользоваться. Даром, что ли, вода под ней течет!

Хуттунен включил мотор, развязал мешок и высыпал первую порцию зерна.

Мельница наполнилась ароматом свежей муки.

Они вышли во двор, Хуттунен угостил гостя куревом, а сам подумал: все-таки дельный у него сосед, этот Гнусинен, не то что Сипонен и его ленивая баба.

— Хороший у тебя мерин, — похвалил Хуттунен, показывая расположение.

— С норовом, а так ничего.

Гнусинен кашлянул. Хуттунен сразу понял, что сосед не только за мукой приехал. Неужели новости от Сипонена привез? Или от Терволы? Или от учителя?

— Так, между нами… Мы же соседи, хочу тебя, Гунни, предупредить. Хороший ты мужик, нет к тебе претензий… Одна в тебе беда. Тут в общественном комитете поговаривают, я ж председатель…

Хуттунен затушил папиросу, зарыл бычок, насторожился: к чему это он клонит?

— Как тебе объяснить… Многие на тебя жалуются. Пора бы тебе бросить это вытье и прочие выходки. Даже в комитет на тебя написали.

Хуттунен сурово взглянул на соседа.

— Говори прямо, чего они хотят?

— Я же сказал. Ты должен перестать выть. Куда это годится — взрослый мужик с собаками соревнуется! Прошлой зимой и вот весной — всей деревне не давал ночами спать. Моя жена всю весну глаз не сомкнула, тебя все слушала, и дети плохо учиться стали. Дочь двойки стала приносить. Вот что значит не спать по ночам, а летом пропадать на мельнице и слушать твои дурацкие сказки.

— Ну весной я не так часто выл-то, — оправдывался Хуттунен. — Всего-то пару раз по-настоящему…

— Ты оскорбляешь людей, паясничаешь, издеваешься. Вот и учитель Коровинен жаловался. Ладно бы ты только зверей изображал, так ты еще и динамит в воду швыряешь.

— Да это же шутка была!

Гнусинен распалился, с пеной у рта он набросился на мельника:

— Шутка! А сколько ночей я из-за тебя просидел без сна, слушал, как ты подвываешь у себя на мельнице, вот так, узнаешь?

Подняв руку и повернув лицо к небу, Гнусинен завыл. От его пронзительного крика даже конь встрепенулся.

— Вот так ты всю округу на уши ставишь. Совсем с ума сошел! А эта твоя «пантомима»? То ты медведь, то ты лось, то какая-нибудь чертова змея, то журавль… Посмотри ты хорошенько, подумай, по-людски это?

Гнусинен заходил по двору, переваливаясь, словно медведь, рычал и махал руками, вставал на четвереньки, ревел, так что его конь от испуга стал рвать удила.

— Это был медведь, узнал? А вот это кто, угадай! Сколько раз ты его показывал!

Гнусинен поскакал вокруг котла с краской, фыркал и бил копытом, точно олень, тряс головой, рыл землю, нагибался, делая вид, что ест ягель. Потом из оленя он превратился в лемминга: поджал губы, встал на задние лапки, злобно фыркая в сторону Хуттунена, забился под телегу.

Хуттунен наконец не выдержал:

— Хватит, идиот! Тоже мне мужик, не можешь как следует зверя изобразить! Если я медведя и показывал, то не так бездарно и неуклюже.

Гнусинен перевел дух и заставил себя успокоиться.

— Я это к тому, что если ты не бросишь свои глупости, комитет свяжет тебя и отправит в психушку в Оулу. С доктором Эрвиненом я уже говорил. Он сказал, что у тебя не все дома. Что ты маниакально-депрессивный сумасшедший. Ворвался ночью и лишил жену Сипонена слуха. Припоминаешь? В магазине украл весы и бросил в колодец. Терволе теперь приходится крупу на глаз вешать, сколько скандалов из-за этого.

Хуттунен разозлился. Кто дал Гнусинену право приходить сюда, на мельницу, жаловаться и угрожать? Фермер чуть было не схлопотал по толстой морде, но мельник вовремя вспомнил предупреждение Розы Яблонен.

— Забирай свою муку, зерно и проваливай! Не буду тебе ничего молоть. И чертову клячу свою убирай с моего двора или будешь ее из реки вылавливать!

— Смелешь то, что я тебе прикажу, — ответил Гнусинен с ледяным спокойствием. — Есть еще в мире закон, ты у меня узнаешь. Может, у себя на юге тебе такое сходило с рук, но у нас не пройдет. Я тебя предупредил, повторять не буду.

Хуттунен бросился, остановил мельницу. Смолотую муку развеял по полу. Затем взвалил на спину тяжеленный мешок с зерном, выбежал на мост, снял с пояса нож и вспорол его. Зерно посыпалось в реку, а за ним полетел и мешок. Такая же участь постигла остальные мешки.

Гнусинен испугался, отвязал своего мерина и помчался к трассе, откуда закричал мельнику:

— Это была твоя последняя шутка, Гунни! Ты испортил пять мешков отборной пшеницы, я этого так не оставлю!

По реке плыли мешки. Хуттунен пренебрежительно плюнул в их сторону. Мельница безмолвно глядела на все это действо, во дворе дымилась охра. Хуттунен зачерпнул ковшом темно-красную краску и побежал за Гнусиненом. Тот стегал коня изо всех сил, конь встал на дыбы и поскакал галопом, колеса телеги так и взвизгнули.

Грозные крики Гнусинена эхом разносились под топот копыт:

— Найдется и на дурака управа! Вязать подлеца!

Течение унесло зерно. Усталый, Хуттунен вернулся на мельницу. Сгреб рассыпанную на полу муку пером глухаря и выбросил из окна в реку.

глава 8

Полицейский Портимо, старый служака и старший деревенский констебль, благодушно крутил педали видавшего виды велосипеда, направляясь на мельницу в Суукоски.

Подъехав к мельнице, Портимо заметил, что Хуттунен начал малярные работы. Одна стена была уже выкрашена. У другой на стремянке стоял сам мельник и красил серые стены красной краской.

Гунни дома, значит, не зря приехал, лениво думал Портимо.

Он прислонил велосипед к южной стене мельницы, к той, что еще не была покрашена.

— Ты, вижу, начал обживаться, — крикнул он Хуттунену, который спускался с лестницы, держа банку с краской.

Достали папиросы. Хуттунен дал полицейскому прикурить. Чертов Гнусинен наверняка уже нажаловался, что он выкинул зерно в реку.

Сделав несколько затяжек, мельник спросил:

— По делу или просто в гости?

— Я бедный полицейский, зерна у меня нет. Вот по делу Гнусинена приехал.

Докурив и обсудив покраску, полицейский Портимо приступил к официальной части. Он достал из кошелька и протянул мельнику счет. Хуттунен прочитал, что должен Гнусинену пять мешков зерна, принес карандаш и деньги, заплатил и расписался.

Деньги были небольшие, но все-таки он сказал:

— Не зерно — одна шелуха. Даже свиньям не скормишь. Все там, в реке.

Полицейский Портимо пересчитал деньги, убрал вместе со счетом в кошелек, со значением посмотрел на реку.

— Смотри, Гуннар, не возгордись. Когда пристав-то наш услышал про эти мешки, сказал, что тебя надо арестовать. Я его немного успокоил, нашли компромисс. Гнусинен дело тебе говорил. Про твои эти дурацкие выходки.

— Сам он дурак.

— Он сказал приставу, что говорил с врачом, Эрвинен пообещал выдать бумагу, что ты сумасшедший. Возьмут тебя и запрут в сумасшедшем доме в Оулу. Я бы на твоем месте угомонился. И Сипонен тоже. А еще, говорят, ты спустил в колодец весы из магазина. Жена учителя приходила, жаловалась и сам Тервола звонил, говорит, что пришлось весы разобрать, потому что теперь они неточно показывают, что покупатели не доверяют его весам. Каждый день в магазине ссоры из-за этого.

— Есть у тебя счет? Давай сюда, заплачу за его чертов безмен.

Полицейский Портимо прошел по мосту к водяному желобу, спрыгнул на землю, набрав воды в прохудившийся сапог. По берегу дошел до плотины. Хуттонен шагал позади. Полицейский попытался вытащить бревно, но оно было крепко вбито в дно.

— Мельницу ты в порядок привел, молодец. Не помню даже, чтобы она такой была, разве когда только построили, — похвалил Портимо. — Я помню, когда здесь в Суукоски ее только поставили. Шел 1902 год. Мне было шесть лет. Много муки на ней смололи. Правда, во время войны она пострадала. Хорошо, что ты ее починил, теперь не надо доски и муку из Кеми и Лиедаккалы возить.

Хуттунен, воодушевившись, сказал, что хочет последний кусок этого желоба поменять, вообще красота будет!

— Приделать бы сюда еще пилу. Силы реки хватит. Парочку водяных колес или гонторезный станок побольше и пристроить отвод. Надо будет сделать насыпь, чтобы он был поближе к земле, а так, если сверху полетит, то и убить может. Сколько человек так жизни лишилось! — Полицейский недоверчиво смотрел на место для будущей пилы.

— Если насыпать сюда шестьдесят возов камней и гравия — будет опора для пилорамы. Наверху сделаю склад для бревна и бруса, с запасом.

— А… Теперь понял. Но все-таки нельзя же пилить и строгать одновременно.

— Конечно, колесо-то одно. Да много ли мне надо? Семьи у меня нет.

— Ну да, ясное дело.

Полицейский Портимо представил себе новую пилораму.

Он с симпатией взглянул на Хуттунена и серьезно промолвил:

— Раз у тебя всякие такие планы и мельницу ты починил, перестань заниматься этой ерундой. Я тебе как друг советую. Если тебя отправят в Оулу, мельница развалится, и, кто знает, кто на твое место придет.

Хуттунен кивнул.

Они спустились с плотины. Портимо взял велосипед, помахал на прощание рукой.

Самый приятный человек в деревне, хоть и полицейский, думал Хуттунен.

Потом он вспомнил о Розе. Вот они два настоящих понимающих друга. Завтра он увидит ее в ольшанике, если дождя не будет. По радио обещали солнечный день и высокое давление во всей Фенноскандии.

Хуттунен опять принялся за мельницу. Если работать всю ночь, к утру в Суукоски будет красная мельница. Говорят, в деревню когда-то приезжали девушки из Хельсинки с одноименным представлением. Они выступали в Кеми и Рованиеми. И юбки у них такие короткие, что видны были трусики и подвязки чулок.

Хорошо работалось в прохладе белых ночей. Рука устала, но спать не хотелось: Хуттунен думал о красивой красной мельнице и встрече с председательшей.

Всю ночь он упорно трудился. Когда воскресное солнце осветило северо-восточную стену мельницы, работа была сделана. Хуттунен отнес в сарай стремянку и оставшиеся два ведра краски. Искупался в реке, дважды обошел свое творение, восхищаясь его красотой. Веселенькая получилась мельница!

В прекрасном настроении он вошел в дом, перекусил колбасой и выпил кружку простокваши. Затем направился в сторону Леппасаари. Было раннее утро, и уставший мельник, укрывшись в прохладе навеса, заснул со счастливой улыбкой на губах.

глава 9

Хуттунен проснулся от колыхания простыни-занавески.

Робкий женский голосок прошептал:

— Гуннар… Я пришла.

Сонный, он высунул голову, пригласил засмущавшуюся председательшу войти в белое пахучее гнездышко.

Она раскраснелась, залепетала, что не должна была сюда приходить, что нельзя им так встречаться, что жена Сипонена все еще лежит и вставать не собирается… А сколько времени? Похоже, будет хорошая погода…

Они сидели на травяной кровати, смотрели друг другу в глаза и держались за руки. Хуттунену захотелось ее обнять, но председательша отшатнулась.

— Я не для этого пришла.

Мельник довольствовался поглаживанием ее колена. Роза Яблонен тем временем думала, что сейчас она наедине с сумасшедшим, на пустынном острове в лесной чаще. Как она вообще пошла на такой риск? Мало ли что взбредет ему в голову, и некому спасти. Задушит, изнасилует… А куда спрячет труп? Наверное, привяжет к ногам камни и бросит в реку. И только волосы будут колыхаться на поверхности. Хорошо, что у нее не перманент. А может, он ее разрежет на куски и закопает? Роза представила раны на шее, талии и бедрах. Она вздрогнула от испуга, но руку не убрала.

Хуттунен неподвижно смотрел ей в глаза.

— А я мельницу покрасил. В красный. Вчера Портимо приходил, хвалил.

Председательша снова вздрогнула: что за дело полицейскому?

Хуттунен рассказал про историю с Гнусиненом и про счет.

— Пристав заставил заплатить за гнилое зерно как за первосортное. Хорошо, мешков было всего пять.

Председательша стала настаивать, чтобы Хуттунен показался доктору Эрвинену. Неужели он сам не понимает, что болен?

— Дорогой Гуннар, на карту поставлено твое душевное спокойствие. Умоляю тебя, поговори с Эрвиненом.

— Эрвинен всего лишь деревенский врач, что он понимает в душевных болезнях, сам дурак, — сопротивлялся Хуттунен.

— Попроси, пусть лекарство тебе выпишет, если не получается у тебя, как у людей. Есть же успокоительные, он тебе даст. Если у тебя нет денег, я одолжу.

— Стыдно нести врачу свои проблемы, — пробормотал Хуттунен и отдернул руку.

Роза посмотрела на него с нежностью, погладила по волосам, положила руку на высокий горячий лоб. Если сейчас между ними что-то будет, думала она, наверняка родится ребенок. Сейчас рискованно. А бывают ли вообще у женщин безопасные дни, совершенно безопасные? Такой большой мужчина, ему стоит только прикоснуться, и сразу получится ребенок. Сын. Даже подумать страшно. Вначале станет расти живот, и к осени она уже с трудом будет забираться на велосипед. Союз огородников не отпустит ее в декрет. Хорошо, что ее отец погиб в Зимнюю войну, он бы не перенес удара.

Председатель огородного кружка представила себе сына мельника: крупный младенец с жесткими волосами и длинным носом. Сразу метр ростом. Она будет бояться давать грудь безумному сыну сумасшедшего мельника. Малыш не будет лепетать, как обычные младенцы, а сразу начнет выть, как его отец. И попискивать. Обычная детская одежка ему будет мала, придется шить штаны из мешковины. В пять лет у него вырастет борода, а в школе во время утренней молитвы он завоет. На уроке природоведения станет изображать различных животных, и учителю Коровинену придется выгонять его из класса. А ей будет уже неудобно ходить на кофе к жене учителя. Днем мальчик будет носиться по округе и срывать объявления со столбов. А что еще они с отцом придумают вечерами… подумать страшно!

— Нет. Мне пора. Не надо было вообще приходить. Вдруг кто-то видел?

Хуттунен положил ей руку на плечо. Она осталась.

Есть в нем что-то умиротворяющее, надежное, сложно взять и уйти. Роза Яблонен не хотела уходить. Ей хотелось остаться на целый день и даже ночь здесь, за белой простыней. Обычно сумасшедшие ее пугали, а этот почему-то нет. Гуннар обладал какой-то притягательной силой, которую умом не понять.

— Я не переживу, если тебя схватят и отправят в Оулу.

— Не до такой же степени я безумен…

Председатель огородного кружка промолчала. Она считала его именно таким… И в деревне постоянно говорили о сумасшедшем Гуннаре. Как бы ей хотелось остаться с ним наедине и чтобы никто посторонний их никогда не видел! Она считала его безумие нормальным, даже веселым, она бы его никогда не упрекнула за это. Да и кто своей голове хозяин? Но деревенские этого не понимали.

Роза стала представлять себе, как они женятся. Гуннар ведет ее в церковь, их венчают в старой губернской церквушке. Новая церковь для этого слишком велика и уныла. В день Святого Михаила. К Иванову дню не успеют сшить платье. Для Гуннара закажут черный костюм, чтобы потом можно было ходить на внезапные похороны. Решено, свадьба на Михайлов день. А весной как раз родится ребенок. Весенние дети — подарок судьбы: летом они пьют не только молоко, но и овощные соки. Теперь Роза представляла себе милую румяную девочку.

И заживут они втроем на красной мельнице. Дочка будет мирно засыпать под журчание ручья. И не будет капризничать, Гуннар смастерит для нее колыбельку, покрасит голубой эмалью. В новое жилье она принесет из дома Сипоненов занавески и сервант из карельской березы. В избушке будет висеть кашпо с цветами, четыре плетеных стула. Ну, хотя бы два. Радио — на окно, чтобы было видно с улицы. В спальню обязательно двуспальную кровать и ночные столики по обе стороны. Зеркало. Она каждую неделю будет мыть полы и выбивать ковры. Выбивалку можно купить в магазине Терволы. И в магазин будут они ходить всей семьей, Гуннар будет везти детскую коляску. А захочет — останется выпить пива и посудачить с мужиками про зерно. Она может прогуляться назад с женой учителя.

Нет, это невозможно. Если она сейчас же не уйдет, то точно будет ребенок, сумасшедший ребенок от сумасшедшего отца.

Но почему-то председатель огородного кружка никак не могла уйти. Она пролежала с мельником в душистой тени все воскресенье до вечера. Они были счастливы, болтали, держались за руки, Хуттунен гладил ее икры.

Когда опустилась вечерняя прохлада, Хуттунен проводил Розу Яблонен до дороги, где она села на велосипед и поехала к Сипоненам. Мельник повернулся и зашагал в противоположном направлении, к мельнице.

Во те здрасте! Я люблю председательшу, подумал он.

Заходящее солнце так красиво окрасило мельницу, что Хуттунену захотелось завыть — от любви и счастья. Потом он вспомнил, что обещал Розе поговорить с доктором Эрвиненом.

Мельник накачал заднюю шину и сел на велосипед. Было почти одиннадцать, но спать не хотелось.

глава 10

Эрвинен жил в старом деревянном доме напротив кладбища, в конце длинной березовой аллеи. Тут была и приемная для больных, и собственное хозяйство старого холостяка.

Хуттунен постучал, и доктор, поджарый мужчина лет пятидесяти, сам открыл ему дверь. Было уже поздно, Эрвинен вышел в пиджаке и тапочках.

— Здравствуйте, доктор. Я пришел к вам на прием, — поздоровался Хуттунен.

Эрвинен пригласил пациента в дом. Мельник рассматривал комнату: на каждой стене висели картины на охотничью тематику. Над камином — набитые головы животных, на стенах и на полу — чучела диких зверей. Пахло трубочным табаком. Это было суровое мужское жилище — огромная комната одновременно служила гостиной, библиотекой и столовой. Несмотря на то что в столовой давно не убирали, Хуттунену она показалась уютной.

Мельник погладил лежавшую перед креслом-качалкой шкуру лося и спросил, сам ли доктор убил животных, чьи останки так богато украшали комнату.

— Большую часть я лично подстрелил, остальные мне достались в наследство от покойного отца. Вот, например, эта рысь и куница на камине. Таких сейчас не найти, перевелись. Я тут на севере обычно на птиц охочусь, ну и на лис, нескольких лосей мы тут с секретарем палаты завалили…

Эрвинен принялся воодушевленно рассказывать, как он и командир батальона в Восточной Карелии еще во время войны завалили примерно тридцать три лося. Эрвинен служил в батальоне врачом, что позволяло ему свободно передвигаться. Он и рыбачил, а сколько рыбы было!

— Однажды мы с майором Караккой наловили целых шестнадцать лососей!

Хуттунен ответил, что прошлой осенью у мельницы тоже наловил много форели и хариуса. Знает ли доктор, что наша река особо богата ими, если идти вверх по течению?

Эрвинен был доволен: не часто попадались достойные собеседники, с кем можно поговорить об охоте и о рыбалке. Мельник, сразу видно, в делах разбирался. Эрвинен пожаловался, мол, чертовски жалко, что в устье реки Кемийоки построили плотину Исохаара, и лосося стало мало. Как было бы здорово наловить рыбы в Кемийоки и зажарить на костре! Но правительству нужно электричество, между маленьким злом и большим добром выбрали последнее.

Эрвинен достал из буфета два бокала на длинных ножках и наполнил их прозрачной жидкостью. Хуттунен поднес бокал к губам и тут же догадался, что это чистый спирт. Напиток обжег горло, медленно опустился на дно желудка, оставив крепкий осадок. Хуттунен сразу же почувствовал прилив бодрости и уважения к доктору.

Тот рассказывал, каких гончих с собой следует брать, когда идешь на зайца.

Затем доктор продемонстрировал Хуттунену коллекцию ружей, которая занимала почти всю стену: тяжелое охотничье, выточенное из японской военной винтовки, изящный штуцер Sako, малокалиберная винтовка и два дробовика.

— У меня только одноствольный русский дробовик, — скромно признался Хуттунен. — Но осенью хочу достать прицельное ружье. Прошлой зимой ходил к приставу за разрешением, но он не дал. Сказал, что я и дробовик должен ему сдать. Чего это он вдруг? Я же больше по части рыбалки.

Эрвинен повесил ружья на стену, осушил бокал и спросил официальным тоном:

— Что беспокоит мельника?

— Ну, говорят, что я немного… не в себе… ну, вы знаете…

Эрвинен уселся в кресло-качалку, покрытое медвежьей шкурой, и изучающе посмотрел на Хуттунена.

Затем кивнул и ответил тоном старого товарища:

— Есть немного. Я не специалист в этой области, но вряд ли ошибусь, если скажу, что ты, Хуттунен, неврастеник.

Хуттунен чувствовал себя просто ужасно: ему было стыдно говорить о таких вещах. Сам-то он осознавал, что он особенный, он всегда это знал. Но какого черта всем остальным до этого дело? Неврастеник… Ну, неврастеник, и что?

— А есть от этого таблетки? Выпишите, доктор, лекарство, пусть жители деревни успокоятся.

Эрвинен задумался. Вот перед ним живой пример: мужик, который страдает врожденным нервным расстройством в мягкой, но ярко выраженной форме. Как тут поможешь? Никак. Ему бы жениться и забыть обо всем. Но кто за чокнутого пойдет? Женщины и так сторонятся больших мужиков.

— Как врач, я бы спросил… Это как-то связано с привычкой выть по ночам, особенно зимой?

— Да, было пару раз прошлой зимой, — смущенно признался Хуттунен.

— А что заставляет таким образом выть? Некая навязчивая идея, которую можно прогнать только так?

Хуттунену хотелось уйти, но Эрвинен повторил вопрос, и пришлось ответить:

— Это… происходит автоматически… Вначале появляется желание вскрикнуть. Голову сдавливает, выходит такой громкий вой. Может, я мог бы сдержаться, но пока только так получается. И сразу отпускает. Взвоешь пару раз — и все проходит.

Эрвинен припомнил, что Хуттунен изображал лесных зверей и людей. С чем это связано? Что он этим хотел сказать?

— Иногда на душе так весело, хочется шутить, может, иногда заходит слишком далеко. Обычно я угрюмый, редко такое находит.

— А когда ты в печали, хочется выть, так? — быстро спросил Эрвинен.

— Да, когда грустно, это помогает.

— Ты часто говоришь сам с собой?

— Когда выпью, да, о чем только не говорю… — признался мельник.

Эрвинен подошел к буфету, достал пузырек с таблетками и протянул Хуттунену. Таблетки надо принимать, когда становится совсем плохо, и главное — не превысить дозу. Достаточно одной таблетки в день.

— С войны остались. Сейчас их сняли с производства. Принимай только в крайних случаях, увидишь, как подействуют. Но только тогда, когда совсем край и хочется завыть.

Хуттунен убрал пузырек в карман и готов был уйти, но Эрвинен сказал, что спать пока не собирается, и пригласил гостя выпить еще по маленькой. Доктор разлил спирт и залпом выпил.

Некоторое время пили молча, потом Эрвинен снова заговорил об охоте. Он рассказал, как охотился ранней весной в Туртоле. У него были два карельских пса-медвежатника, охотились на медведя, тогда они еще выводили потомство в Туртоле. Он приобрел лицензию на охоту. Вместе с хозяином леса подъехали на лошадях к берлоге, лошадей оставили в километре от места, а сами пошли на лыжах с собаками.

— Знаешь, какой адреналин, когда первый раз идешь на медведя! В голову ударяет сильнее, чем война.

— Понимаю, — ответил Хуттунен и опрокинул бокал.

Эрвинен разлил еще и продолжал:

— У меня были тогда знатные собаки! Как учуяли медведя, сразу рванули! Только снег летел во все стороны, когда они забрались в берлогу, вот так!

Эрвинен встал на корточки, изображая собак, которые будили спящего медведя.

— И вылез медведь, как ему не вылезти! Собаки вцепились ему в зад намертво, вот так!

Эрвинен, рыча, рвал зубами шкуру медведя на кресле, в том месте, где должен быть хвост, шкура сползла на пол.

— Я не мог стрелять, боялся попасть в собак! — продолжал доктор, сплевывая шерсть, наполнил бокалы и продолжил представление.

То он изображал собак, то взбешенного медведя. Доктор так вжился в роль, что даже пот на лбу выступил. Когда ему наконец удалось застрелить воображаемого медведя, он живописно отрезал ему язык и бросил собакам. Широкий жест привел к тому, что Эрвинен опрокинул пепельницу. Не заметив этого, охотник вонзил лесному царю нож в горло и пустил на белый снег кровь, потом нагнулся к туше убитого медведя и стал жадно пить его горячую кровь. Кровь была воображаемой, и вместо нее охотник хлебнул спирта. Весь красный, он встал с пола и уселся в кресло-качалку.

Представление произвело на Хуттунена такое сильное впечатление, что он не выдержал, вскочил и принялся изображать журавля.

— Прошлым летом на болоте в Посио я видел журавля. Он вот так доставал лягушек! Вот так он их заглатывал! — Хуттунен показывал, как журавль извлекал лягушек из болотной жижи, как они исчезали в его длинном горле, поднимал ногу и кричал высоким голосом.

Доктор изумленно следил за представлением. При чем тут журавль? Мельник, что, решил отомстить ему его же оружием? Или Хуттунен правда чокнутый — изображает журавля, которого даже не застрелил. Пронзительные журавлиные крики бесили Эрвинена. Он решил, что безумный мельник решил своим безумным способом высмеять его.

Доктор встал.

— Прекратить! Я не потерплю в своем доме такого издевательства, — строго сказал он.

Хуттунен прервал представление, успокоился и тихим голосом заверил доктора, что не хотел его обидеть. Он просто хотел показать, как ведут себя животные на природе.

— Вы же, доктор, тоже медведя изображали! У вас хорошо получилось!

Эрвинен разозлился: история с медведем была для наглядности, а не чтобы мельник его начал передразнивать, да еще так по-дурацки. Оскорбительно. При этом у него же в доме!

— Убирайся вон!

Хуттунен был ошарашен: неужели доктор из-за такой ерунды рассердился? Удивительно, насколько люди обидчивы. Мельник попытался извиниться, но Эрвинен даже слушать не хотел. Осушив оказавшийся под рукой бокал мельника, он сурово указал на дверь, не спрося даже денег за лекарство.

У Хуттунена звенело в ушах, он выбежал во двор. Ему было и страшно, и стыдно. Он пересек двор и скрылся в березовой аллее, позабыв про велосипед.

Эрвинен выскочил на крыльцо, посмотрел вслед мельнику и произнес:

— Сам чокнутый, а еще издевается! Болван неотесанный, ни хрена в охоте не понимает.

глава 11

У кладбища Хуттунен остановился, он чувствовал неприятный осадок на душе и в животе. Из-за чего доктор так рассердился? Поил-поил, а потом рассердился. Что за человек! Хотелось завыть, но Хуттунен не посмел.

Тут он вспомнил про таблетки, достал из кармана пузырек, открыл крышку и высыпал в ладонь маленькие желтые шарики. По сколько их надо принимать? Такие маленькие, подействуют ли?

Хуттунен сунул в рот полпригоршни, разжевал горькое лекарство и проглотил.

— Вот черт.

Таблетки оказались настолько горькими, что Хуттунену пришлось запивать их водой из кладбищенского колодца. Мельник прислонился к памятнику некоего Раасака и стал ждать эффекта.

Скоро он почувствовал головокружение: успокоительное смешалось со спиртом. Дальше — хуже. Сердце забилось часто и тяжело. В голове шумело от мыслей. Лоб горел, язык пересох, появилось огромное желание хоть чем-то заняться. Могильные камни вдруг показались мельнику какими-то недоделанными, наскоро сбитыми, да и расположены они были кое-как, совсем не там, где надо. Надо их выстроить в правильном порядке. А деревья — они тоже росли где попало. Лучше их все срубить и засадить кладбище новыми. Старая низенькая церковь с красными стенами вдруг показалась Хуттунену забавной, а новая, большая и желтая, вызвала приступы истерического смеха.

Мельник хохотал в голос, все его веселило: надгробия, деревья, церкви и даже кладбищенская ограда.

Навязчивая потребность что-то делать погнала Хуттунена дальше. Он вспомнил, что оставил во дворе у доктора велосипед, и ринулся туда с бешеной скоростью, так что кепка слетела, а на глаза навернулись слезы.

Добежав до места, бегун резко затормозил, оставив в щебенке глубокий след. Пошел за дом взять велосипед. Стоит, голубчик!

Эрвинен, сидя перед камином, потягивая спирт и думал о Хуттунене. Ему было неприятно сознавать, что он уронил достоинство в глазах деревенского мужика. Может, мельник издевался из добрых побуждений? Может, у бедняги просто такое странное чувство юмора с очень странными проявлениями? Доктор никогда не должен терять самообладание перед пациентом. Везет ветеринарам! Они в таких случаях могут запросто объявить, что у животного бешенство, и приказать усыпить. Хозяин последует совету и зарежет корову или лошадь, и подобный представитель животного мира больше не доставит врачу хлопот.

Эрвинен мечтательно прикрыл глаза, но тут же испуганно открыл, услышав во дворе громкий треск. Он сразу узнал голос мельника. Схватил со стены ружье, перетянул пиджак ремнем и пулей ринулся на улицу.

За домом он чуть не налетел на мельника, который нес на плече велосипед и явно был не в себе: глаза стеклянные, изо рта пена, движения резкие, напряженные.

— Ты что, безумец, все таблетки проглотил? — закричал Эрвинен, но мельник его не видел и не слышал. — Иди сейчас же спать, черт тебя дери!

Мельник оттолкнул вооруженного доктора, сел на велосипед. Эрвинен обеими руками вцепился в заднее колесо, ружье упало. Хуттунен уже набрал скорость — он даже не почувствовал доктора. Метров двадцать Эрвинен бежал за велосипедом, пока ему не пришлось остановиться: тапочки слетели, а босиком кому захочется тормозить бешеного велосипедиста, да еще и на щебенке.

Мельник оглашал криками березовую аллею. И ни одного осмысленного слова в его криках врач разобрать не мог.

Ревя и пыхтя, Хуттунен на всех парах мчался по деревне, заезжал в каждый дом, будил жильцов, приветствовал их, разговаривал, пел, выл, хлопал дверьми и пинал стены, Вся округа дрожала от его бурного веселья. Собаки рвались с цепей, женщины причитали, а пастор молился.

Жители позвонили приставу Яатиле, чтобы тот как официальное лицо пришел и успокоил мельника, но в тот самый момент к нему во двор въехал Хуттунен, подбежал к дому и ударом ноги открыл дверь. Яатила бесстрашно выступил навстречу гостю.

Хуттунен попросил воды — во рту пересохло. Но воды незваному гостю пристав не принес, вместо этого достал из кладовки дубинку, огрел мельника по голове, так что у того искры из глаз посыпались.

Мельник выбежал во двор и продолжил путь.

Пристав позвонил полицейскому Портимо, но тот уже был в курсе:

— Телефон звонит уже два часа без передыха. Говорят, с Хуттуненом припадок.

— В наручники его и в кутузку! Слишком долго вся деревня страдала от его выходок.

Полицейский Портимо натянул резиновые сапоги, взял пистолет, наручники, веревку и отправился разыскивать мельника. Ему было страшно, мельник был явно не в настроении. Такие приказы старому полицейскому были не по душе.

Господи, прошу, пусть он утихомирится. Всем нам от этого будет лучше, думал Портимо.

Полицейский без труда выяснил, где находится преступник, — летние ночи короткие. У Сипонена во дворе стоял шум и гам. Мельник уже и до них добрался. Похоже, мельника голыми руками не возьмешь.

Вокруг Хуттунена суетились самые активные жители деревни: продавец Тервола, учитель Коровинен, пастор с женой, кто-то еще, сам Сипонен и его работник Лаунола. Собака Сипонена вертелась между ногами, стараясь ухватить Хуттунена за штаны — ее же натаскивали на медведя. Председатель огородного кружка, стоя в ночной сорочке, с ужасом следила за происходящим, молилась и причитала. Злая и любопытная жена Сипонена, позабыв про неизлечимую болезнь, соскочила с кровати, пробралась к окну посмотреть, как народ травит сумасшедшего мельника.

Мужикам удалось кулаками и пинками привести мельника в себя, и когда Портимо подоспел к месту событий, у него вырвали из рук дубинку и надавали преступнику так, что он скорчился от боли.

Из последних сил Хуттунен извернулся, схватил Лаунолу за щиколотку и укусил. В истошном крике потонули шум и гам собравшихся.

Численное превосходство противника и нервное истощение вынудили мельника сдаться. Портимо надел на него наручники, учитель с продавцом связали несчастного, пастор уселся ему на голову и слез только тогда, когда услышал, что приехала повозка. Хуттунен извернулся и укусил пастора за зад, но тот даже не почувствовал.

Сипонен залез в повозку и повез драгоценный груз в полицию.

У кладбища дорогу преградил Эрвинен.

С ружьем в руках он закричал:

— Стой! Я должен осмотреть больного!

Эрвинен заглянул связанному мельнику в глаза и тут же на месте поставил диагноз:

— Сумасшедший, точно сумасшедший.

Хуттунен уставился на доктора безумным взглядом, не узнал, но кричать перестал.

Эрвинен нашел в кармане мельника пузырек с таблетками, быстро сунул себе в карман, вытер пену, которая шла изо рта безумного мельника, и объявил:

— В камере держите его связанным. Утром напишу ему направление в Оулу.

Сипонен стеганул коня и поскакал к зданию полиции. Эрвинен заметил, как полицейский Портимо вытер лоб задержанного собственным платком.

Дома Эрвинен высыпал песок из тапочек, повесил ружье на стену. Пузырек с таблетками убрал обратно в шкаф. Увидев, как мало в нем осталось, удрученно покачал головой. Глотнул медицинского спирта прямо из горла и как был, в тапочках, завалился спать.

Жена Сипонена приготовила кофе Терволе, учителю и пастору, который гладил сурового пса. Неожиданно вспомнив про свою неизлечимую болезнь, она победно ударила себя в грудь и упала на пол, чтобы как можно скорее ее, больную, вернули обратно на кровать. Там она еще долго жаловалась на страшные увечья, из-за которых она навсегда теперь прикована к постели.

Роза Яблонен всю ночь не сомкнула глаз. Она переживала за своего Гуннара, которого по непонятному велению судьбы у нее отобрали. Печаль одинокой женщины в одинокой комнате превратилась в любовь и безутешное горе.

Хуттунен заснул в камере как был, связанный. Только на следующий день он пришел в себя на заднем сиденье автомобиля. Рядом сидел полицейский Портимо.

Мягко, почти извиняясь, он сказал мельнику:

— Подъезжаем к Симо, Гуннар.

глава 12

Больница для душевнобольных — огромное здание из красного кирпича, больше походило на казарму или тюрьму.

Полицейский Портимо осмотрел здание и пробормотал:

— Не нравится мне это место… Ты, Гунни, не сердись на меня. Я не виноват, работа у меня такая. Была б моя воля, я б тебя отпустил.

Хуттунена зарегистрировали и выдали больничную одежду: старую пижаму, тапочки и носки. Пижамные штаны оказались ему коротки, рукава тоже. Пояс не дали. Деньги и остальное имущество конфисковали.

Затем его повели по темным коридорам в палату, где уже было шесть пациентов. Ему указали на кровать, мол, можете начинать болеть.

Дверь с грохотом захлопнулась, ключ повернулся. Связь с внешним миром оборвалась. Хуттунен только тогда понял, что он в сумасшедшем доме.

Палата была холодная и мрачная, из мебели — семь железных кроватей и стол, прикрученный болтами к бетонной стене. В одной стене было окно с решетками, по нему было видно, что толщина стены около метра. На стенах кое-где виднелись трещины, замазанные штукатуркой. С потолка свисала яркая лампочка без плафона.

Пациенты — кто сидел, кто лежал на койках, на новенького никто даже не обернулся. На соседней койке, закрыв глаза и бормоча что-то непонятное, сидел трясущийся старик. На другой — лысый мужчина помоложе, он, не мигая, смотрел в угол. Третий, похожий на плаксивого ребенка, был самый молодой, лицо его постоянно менялось: то он был весел, то грустен, наморщит лоб — и тут же яркий рот искажает непроизвольная глупая улыбка.

У двери стояла одинокая кровать, на которой лежал крупный, на первый взгляд абсолютно здоровый мужчина. В руках у него была книга.

В конце комнаты сидели еще двое мрачных мужчин, которые смотрели друг на друга не отрываясь, сверкая глазами, и при этом ничего не говорили.

Обитатели палаты являли собой воплощение безнадежности и апатии. Хуттунен попытался подружиться с безумцами.

Он засмеялся, поздоровался и спросил старика:

— Ну, как живете?

Тот не ответил. Единственный, кто ответил на приветствие, был человек с книгой. Хуттунен попытался расспросить, какие у них тут порядки, кто откуда. Но все впустую. Молчаливые пациенты не хотели знакомиться.

Хуттунен покорно вздохнул и завалился на кровать.

Ближе к вечеру в палату вошел румяный санитар.

Засучив рукава, будто пришел побороться, он бодро обратился к Хуттунену:

— Это тебя сегодня утром привезли?

Хуттунен кивнул и спросил, почему остальные пациенты с ним не говорят.

— Ну, они такие… тихие сумасшедшие. Всех новеньких сначала селят в эту палату. Так лучше, у буйных постоянно что-то не так.

Санитар объяснил Хуттунену, что от него требовалось:

— Будь человеком и не возникай. Кормят тут дважды в день. Раз в неделю — баня. В туалет можно выходить, когда захочешь, там — толчок. Если посрать, сообщи заранее. По понедельникам приходит доктор.

Санитар ушел, заперев дверь на ключ.

Хуттунен вспомнил, что был четверг. Значит, врача он увидит только в понедельник. Время есть. Он снова лег на кровать, пытаясь уснуть. От таблеток, которые дал ему Эрвинен, клонило в сон, но заснуть так и не удалось.

Вечером зашел санитар и объявил отбой. Пациенты повиновались. Лампочка на потолке погасла — санитар выключил ее в коридоре.

Хуттунен не спал, слушал, что снилось соседям. Двое-трое храпели. В палате было душно, в углу кто-то попердывал. Мельник хотел вначале разбудить засранца, но вспомнил, что там спали самые безнадежные.

— Пердите, что с вас взять…

Хуттунен подумал, что в таком месте любой сойдет с ума, если вовремя не выйдет. Было жутковато лежать в темной комнате, да еще в окружении умалишенных. Какая польза от этого лежания? Неужели заточение кого-то вылечивало? Все закрыто, определено — пациенту даже малую нужду не разрешалось справлять самому. Один поход в туалет чего стоил: санитар внимательно следил сверху, чтобы пациенты не испачкали унитаз. Унизительно.

Первые несколько ночей Хуттунен не мог заснуть: он потел, ворочался, вздыхал. Ему хотелось выть, но он сдерживался.

Днем было лучше. Некоторые пациенты уже отвечали. Юноша, у которого постоянно играло лицо, подошел к Хуттунену и стал объяснять, что тут да как, но бедняга говорил так путано, что мельник ничего не мог понять, только кивал и соглашался:

— Да-да. Ах, вот оно что!

В столовой стояли шум и гам. Многие пациенты ели руками, размазывали кашу по лицу, роняли приборы и глупо хохотали, хотя это было строго запрещено.

Каждый день в палату заходила худощавая женщина и обзывала пациентов лентяями, бездарями, свиньями.

— Такой здоровый мужик, а дурачком прикидывается, — зло бросила она Хуттунену.

Иногда заходил санитар, приносил лекарства. Он раздавал таблетки и следил, чтобы пациенты их приняли в его присутствии. Если кто-то медлил, он закатывал рукава, разжимал пациенту челюсти и засовывал таблетку в горло. Куда деваться, приходилось подчиняться.

Когда Хуттунен спросил, почему ему не давали таблетки, санитар зло ответил:

— В понедельник и тебе выпишут. Веди себя как человек, а то переведем к буйным.

Хуттунен поинтересовался, как там у буйных.

— Там буйные. И всё, — ответил санитар и поднес волосатый кулак к носу Хуттунена, тот отвернулся.

Он ненавидел отвратительного жестокого санитара, который сразу применял силу, если пациенты не подчинялись приказу ложиться в постель. Хуттунен надеялся встретиться в понедельник с врачом и покинуть это место, тогда перед уходом он покажет грубияну, а пока придется терпеть.

В понедельник Хуттунена отвели в кабинет к доктору.

Неряшливый бородатый доктор то снимал, то надевал на нос очки. Иногда он вытаскивал из кармана грязный платок, заботливо протирал стекла, дышал на них и опять усердно вытирал. Хуттунен отметил про себя, что доктор был нервным, небрежным и недалеким.

Мельник спросил, когда его выпишут.

Доктор просмотрел лежавшие перед ним бумаги и задумчиво произнес:

— Вас же совсем недавно к нам доставили. Отсюда так скоро не выходят.

— Но я же не сумасшедший. — Хуттунен пытался говорить максимально здоровым голосом.

— Конечно, нет! А кто же сумасшедший? Известное дело, я здесь единственный сумасшедший.

Хуттунен попытался объяснить, что он мельник, и его очень ждут в Суукоски. Сейчас лето, а к осени он должен привести мельницу в порядок.

Врач поинтересовался, почему именно к осени.

— Понимаете, в Финляндии сбор урожая как раз осенью. Фермеры приносят зерно на молотильню.

Врач, видимо, остался доволен ответом, снял очки и, понимающе кивая, начал их протирать.

Потом водрузил очки на нос и произнес:

— А то, что вам там надо молоть, нельзя ли по-другому как-то смолоть?

Доктор поинтересовался, был ли Хуттунен на войне. Положительный ответ зажег в глазах врача искру. Он спросил пациента, где тот воевал. Хуттунен рассказал, что во время Зимней войны он служил в Каннасе, а во Вторую мировую — в Восточной Карелии.

— На передовой?

— Конечно… Таких, как я, всегда на передовую бросают.

— И как, тяжело приходилось?

— Бывало.

Врач что-то записал в тетрадочку, бурча себе под нос:

— Военный психоз… это нам знакомо.

Хуттунен стал возражать, что во время войны у него никаких проблем с нервами не было, да и сейчас по большому счету нет, но доктор дал ему знак выйти.

Когда мельник отказался выходить из кабинета, доктор оторвал взгляд от бумаг и объяснил:

— Случаи военного психоза, они… сложные, особенно запоздалые. Это требует продолжительного лечения. Смиритесь, мы сделаем из вас человека!

Санитары отвели Хуттунена в палату. Дверь за ним с грохотом захлопнулась.

Мельник устало опустился на кровать. Выхода нет: он пленник этих глухих стен, в полной зависимости от настроения чокнутого доктора, обреченный влачить свои дни в компании безнадежно больных на голову пациентов. Сколько его тут продержат? Годы? А может, ему суждено умереть за этими каменными стенами? Неужели отныне его единственной забавой станут ворчливая уборщица и санитар, размахивающий кулаками?

Тяжело вздохнув, мельник лег и попытался заснуть. Сон не шел. Голову сдавило, хотелось завыть. Но как тут завоешь, все услышат.

Хуттунен проснулся, у его изголовья стоял человек.

— Тихо, делай вид, что ничего не слышал.

Хуттунен открыл глаза и вопросительно посмотрел на гостя.

— Я не сумасшедший, остальные этого не знают. Пойдем к окну поболтаем. Ты иди, я за тобой.

Хуттунен направился к окну. Чуть позже подошел и таинственный приятель.

Выглянув в окно, он сказал как бы про себя:

— Как я тебе уже сказал, я не сумасшедший. Мне кажется, ты тоже.

глава 13

Ему было лет сорок, широкое лицо, здоровый вид.

Говорил он дружелюбно и спокойно:

— Я Хаппола. За руку здороваться не будем, а то эти чокнутые заподозрят.

Хуттунен рассказал, что еще несколько дней назад был обычным мельником. Рассказал, как пытался уговорить доктора его выписать, но тот не согласился.

— А я торговал недвижимостью, но война помешала и вот куда занесла. Отсюда тяжело вести дела. На свободе было бы гораздо проще. Ничего, скоро я покончу с этим безумием. У меня дом, может, построю еще магазин или мастерскую.

Хаппола рассказал, что дом сейчас сдает в аренду, а деньги получает на банковский счет. Ему-то тут, в больнице, деньги ни к чему — все оплачено.

Первый дом для сдачи в аренду он построил еще в 1938 году, там же, в Оулу. Тогда у него было аж десять семей жильцов. Но потом началась война и его отправили на фронт. В Зимнюю войну он весь остров Суомуссалми на лыжах исходил.

— Страшное было время. Многие из нашего отряда полегли. Тогда-то я и решил, что если эта война закончится, второй раз на фронт не пойду.

Во время перемирия он взял новых жильцов на места погибших. Дела спорились, он даже подумывал жениться. Но ранней весной 1941-го в Оулу стали появляться немецкие солдаты, и чем ближе к лету, тем отчетливей чувствовалось в воздухе приближение войны. Хаппола начал думать, как откосить от армии, если снова начнется война.

— Я стал хромать, жаловался на сильную потерю зрения. Но врач справку не дал. Кто-то, наверное, ему настучал, что я здоров, — я иногда забывал и переставал хромать и щуриться.

В общем, в тылу отсидеться не светило. Чуткий нос предпринимателя унюхал, что в воздухе пахнет настоящей войной.

— Тогда я решил притвориться сумасшедшим. Вначале все смеялись, думали, что шучу. Но я не сдавался — на войну не хотел. Тяжело пришлось: играть сумасшедшего это тебе не просто так, надо быстро соображать и быть последовательным, иначе не поверят.

— А как ты сумасшедшего разыгрывал? — заинтересовался Хуттунен. — Выл?

— Сумасшедшие не воют… Я просто начал нести всякие глупости, в результате все решили, что у меня паранойя. Врал, что соседи собираются сжечь мой дом, что меня пытались отравить газом прямо в гараже. Когда врачи мне выписывали лекарства, я кричал, что это яд. Даже написал об этом в газету. С этого все и началось. Я начал писать доносы. Однажды пошел в полицию и заявил, что директор банка пытался меня разорить. Этого оказалось достаточно, чтобы меня мигом доставили сюда. Успел в последний момент — через неделю Гитлер объявил войну России, а несколько дней спустя в войну вступила Финляндия.

Хаппола пролежал в психушке всю войну. Его считали безнадежным. За годы войны он поправился на шесть кило.

— С одной стороны, тут хорошо, но оказалось, что я с этими придурками застрял надолго.

Когда Финляндия вышла из войны и объявила о сдаче оружия, Хаппола начал показывать симптомы выздоровления. Правда, потом началась война в Лапландии, и болезнь вернулась. Лишь когда Германия пала, Хаппола окончательно выздоровел. В числе других пациентов он попросил его выписать.

— Черта с два меня выпустили! Врачи хлопали меня по плечу, мол, Хаппола, Хаппола, успокойся!

Тогда он переписал свой дом на сестру, боясь, что государство его конфискует в счет уплаты за содержание в больнице.

Хаппола немного расстроился. Он по-прежнему был здоровым жителем города Оулу, но никто ему больше не верил.

— Почему ты не сбежишь? — поинтересовался Хуттунен.

— А куда бежать-то? Недвижимость — такое занятие, что не спрячешься. Придется жить в Оулу, дом-то тут. Но вот погоди, пройдет десять лет после заключения перемирия, я пойду к главврачу и выложу ему все как есть.

— А почему ты прямо сейчас не расскажешь, что все это время притворялся?

— Я много думал об этом. Не все так просто. Что толку, что меня отсюда выпустят, если сразу же посадят в тюрьму? Притвориться больным во время войны — это ж военное преступление, только через десять лет дают амнистию.

Хуттунен согласился, что разумнее всего подождать, пока преступное безумие не получит амнистию. Глупо было бы из сумасшедшего дома попасть в тюрьму.

— А как же ты отсюда дела ведешь? На окнах — решетки, двери — на замке…

— А у меня свои ключи, купил у одного санитара пару лет назад. Единственное что — по делам в город приходится ездить ночью. Редко удается улизнуть отсюда среди бела дня, да так, чтоб никто не заметил. Несколько раз в год приходится уходить днем, взимать аренду с должников, а так все остальное ночью делаю. Тяжелая работа — заниматься домом, да еще когда все тебя сумасшедшим считают.

— Не расстраивайся, они и меня считают сумасшедшим, — утешил Хуттунен.

— Ну, тебя-то ладно, а я уж скоро десять лет, как идиота изображаю. Тяжелое было время.

Хаппола еще немного посетовал на судьбу, но вскоре оживился:

— Есть в этом и плюсы: деньги за аренду идут прямо на книжку. А здесь бесплатно держат. Будет за душой кое-что, когда отсюда выйду.

Хаппола незаметно протянул мельнику папиросу. Он рассказал, что табак покупает во время вылазок в город. Когда же совсем тошно становится, он может выпить под одеялом бутылку водки.

— Но по бабам тут лучше не ходить, сразу поймают. Да и бабы здесь такие чокнутые, что иной раз побоишься приставать.

Они молча курили.

Хуттунен задумался. Похоже, отсюда никого не выпускали, неважно, пришел ты сам или насильно засадили.

Хаппола предупредил мельника, чтобы он все это держал в тайне.

Хуттунен спросил, не боится ли он, что должники на него когда-нибудь донесут.

— Им это невыгодно. Если что заподозрю — вышвырну на улицу. Слава богу, в Оулу так тяжело найти жилье, что они не станут рисковать. А за квартиру надо платить вовремя, даже если хозяин — дурак.

глава 14

Иванов день в больнице города Оулу не имел ничего общего со светлым праздником лета и радости. Зато буйные веселились всю ночь, кричали и галдели, но не в честь праздника — так было каждую ночь. Хаппола сказал, что в больнице праздники вообще не отмечают. Лишь на Рождество даже в закрытые отделения пускали небольшую группу пятидесятников, чтобы те спели свои печальные псалмы. Ощущение было неприятное, певцы настолько боялись пациентов, что старались петь быстро и грозно.

— Мы же не праздники праздновать сюда пришли, — пошутил Хаппола.

На следующей неделе два рослых санитара опять доставили Хуттунена в кабинет врача.

Врач перебирал историю болезни мельника. Теребя очки, он пригласил пациента сесть напротив, а санитарам приказал сесть у входа, на всякий случай.

Врач сказал, что изучил его историю болезни и заключение, которое написал доктор Эрвинен.

— Плохи дела. Как я и предполагал, мы имеем дело с запущенным военным психозом. Во время войны я служил майором медицинской службы, подобные случаи мне знакомы.

Хуттунен возразил, уверил, что его ничего не беспокоит, и потребовал выписать.

Доктор листал «Военный медицинский еженедельник», не удостаивая пациента ответом. Хуттунен заметил дату — 1941 год.

Доктор указал ему на статью «Военный психоз и невроз во время войны и после».

— Что смотрите? Это вас касается, — проворчал врач и протер очки. — Все эти случаи научно обоснованы. Здесь говорится, что в 1916–1918 годах третья часть английской армии, сражавшейся во Фландрии, из-за психоза и невроза была признана непригодной для передовой. Военный психоз и невроз особенно быстро прогрессируют у чувствительных ранимых натур. Заработав его однажды, он может снова проявиться без каких-либо видимых причин. Еще здесь говорится, что с 1920 по 1939 год в финской армии было зарегистрировано 13000-16000 солдат с умственными отклонениями, из которых большинство, конечно, принимали участие в военных действиях.

Доктор поднял взгляд и уставился через стол на мельника.

— В прошлый раз вы признались, что участвовали в обеих войнах.

Хуттунен кивнул, но сказал, что все равно не понимает, на каком основании доктор считает его сумасшедшим.

— Не я один.

Доктор нашел в статье очередную полезную информацию.

Санитары закурили. Хуттунену тоже захотелось, но он знал, что не имеет права даже на одну затяжку.

— Во время войны людьми недалекими руководит примитивный инстинкт самосохранения. Вместо благородной готовности пожертвовать собой, как все солдаты, такие люди, наоборот, всеми способами стараются убежать от трудностей и неприятных переживаний. Такие смельчаки, как Свен Дуфва[1], тут скорее исключение, чем правило.

Врач с отвращением посмотрел на Хуттунена, снова полистал журнал, прочитал про себя несколько подчеркнутых мест и продолжил:

— Их реакция в критических ситуациях ослабевает, они ведут себя как дети, не отдавая себе отчет в происходящем. Часто у таких людей наблюдается неряшливость, они могут пачкать стены испражнениями, есть их и тому подобное.

Доктор повернулся к санитарам с вопросом, проявляет ли данный пациент подобные симптомы.

Санитар постарше затушил бычок в цветочном горшке и произнес:

— Насколько мне известно, говна он пока не ел.

Хуттунен протестовал — немыслимо приписывать ему подобные мерзости. В ярости он вскочил со стула, но так как санитары тоже встали, мельнику ничего не оставалось, как проглотить обиду и сесть на место.

— Если начнешь выступать, мы тебя размажем по кабинету, — сказал санитар помоложе. — Так ведь, доктор?

Доктор кивнул. Он пристально смотрел на пациента.

— А теперь постарайтесь успокоиться. Я, конечно, понимаю, что ваши нервы сейчас немного пошаливают.

Хуттунен думал — будь он на свободе, завалил бы этих троих дураков одним ударом.

Доктор продолжал пересказывать статью, но теперь больше для себя, чем для санитаров и пациента.

— Шоковые реакции, порождаемые сильными телесно-психическими переживаниями, воздушные бомбардировки и разрыв тяжелых гранат, обрушение зданий и ближние бои, в которых большую роль играет бессознательный страх смерти, также могут вызвать телесные и психические нарушения. Среди телесных нарушений наблюдаются потеря зрения и слуха, психогенная анемия и слабость мышц, среди психических — заторможенность, помутнение рассудка, амнезия, которые могут привести к полному помешательству. У некоторых шоковый психоз проходит быстро, хотя после него некоторое время может наблюдаться сильная усталость, бессонница и склонность к кошмарным видениям. У других шоковый психоз замедляет реакцию и позднее, в сложных жизненных ситуациях, дает о себе знать.

Доктор прервался, внимательно посмотрел на Хуттунена и, как будто обращаясь в пустоту, спросил:

— Не напоминает ли вам жужжание мельницы бомбардировщик?

— Ну, мельница-то не такая громкая, — раздраженно ответил Хуттунен. — Во время войны я ни разу не попадал под бомбежку, если вы, доктор, это хотели спросить.

— Шоковый психоз часто бывает вызван высоким внутричерепным давлением и требует длительного лечения. Могут остаться последствия. Человек, испытывавший подобные вещи, больше не способен воевать ни на передовой, ни в ополчении. А ведь работа мельника очень ответственная. Представляю себе — надо следить за зерном и за всей машиной одновременно.

Хуттунен ответил, что работа мельника не труднее любой другой.

Доктор, не обратив внимания на его слова, стал зачитывать очередной абзац:

— Часты случаи, когда пациенты, пережившие шок и полностью выздоровевшие после ухода с военной службы, испытывают экономические трудности. В этих и других конфликтных ситуациях они реагируют нервозно. В таких случаях приступ нервозности вызван ослаблением организма пациента или новыми жизненными обстоятельствами, не имеющими отношения к военной службе.

Доктор отодвинул газету в сторону.

— Я точно определил ваш диагноз. Вы душевнобольной, маниакально-депрессивный со слабой нервной системой и неврастенией. Причина всего — военный психоз.

Доктор протер очки.

— Я вас понимаю, вам было нелегко. Здесь написано, что вы иногда воете, особенно зимой и по ночам. Еще вы изображаете животных… С этим нам еще предстоит разобраться, особенно с вашим вытьем. За свою практику я не встречал пациентов с такой сильной склонностью к вою. Обычно они или плачут, или мочатся.

Врач поинтересовался у санитаров, выл ли пациент.

— Я не слышал. Пока. Но если начнет — сразу доложим.

— Пусть воет.

Повернувшись к Хуттунену, врач добавил:

— Вот, дружочек, теперь у вас есть особое разрешение выть здесь. Надеюсь, вы не будете злоупотреблять этим в ночное время, а то другие пациенты могут впасть в панику.

— У вас я выть не стану, — произнес Хуттунен упавшим голосом.

— Прошу вас, кричите, войте во весь голос. Я придерживаюсь теории, что по звукам, издаваемым пациентом, можно сделать заключение о его болезни.

— Не буду. Не хочется.

Врач принялся уговаривать:

— Прошу вас, попробуйте, прямо здесь. Очень интересно послушать, как вы воете, когда у вас появляется такая потребность.

Хуттунен спокойно и твердо ответил, что он не сумасшедший, ну, может быть, немного не как все. За это время он увидел тут гораздо более странных людей.

Врач снова принялся протирать стекла очков.

— По мне так ваши очки уже чистые, — раздраженно добавил мельник. — Что за необходимость их все время тереть?

Доктор поспешно водрузил их на нос.

— Это безобидная привычка, повторяющаяся реакция, вы не понимаете!

Врач дал знак санитарам, чтобы те увели мельника в палату. Они схватили пациента за руки и выволокли в коридор. Тычками в спину санитары заставляли его идти быстрее.

Хуттунена уложили на койку. Дверь захлопнулась, ключ в замке грозно щелкнул.

глава 15

За эти дни Хуттунен окончательно убедился, что в ближайшее время его из больницы не выпустят, и неизвестно, выпустят ли вообще. Он попытался еще раз встретиться с врачом, но тот его не принял, только прописал лекарства, которые толстый санитар затолкал ему в рот.

Хуттунен думал о своей красной мельнице в Суукоски, вспоминал Розу Яблонен и прекрасное лето, которое осталось по ту сторону решеток. Ему стало очень тоскливо.

Хуттунен попытался заговорить с товарищами по палате, но сумасшедшие ничего не понимали. Только с Хапполой он мог время от времени тайком перешептываться.

Шли дни. Чувство безысходности усиливалось.

Хуттунен лежал на кровати не вставая и думал, какой странный поворот сделала его судьба. Он мерил глазами решетки на окнах: это они холодно и наверняка отгородили его от мира. Человеку их не раздвинуть, а дверь на замке. Хуттунен пытался разведать, возможно ли убежать через столовую, но там всегда дежурили несколько санитаров, что усложняло задачу. Других вариантов не было. Хуттунен уже начал думать, что на своих ногах он из чертовой больницы не выйдет, а после смерти его перенесут в трупную, где молодцеватый патологоанатом разрубит его тело на куски нужного размера для составления медицинского заключения.

Иногда по ночам Хуттунена охватывала тревога, приходилось вставать, бродить по темной палате несколько часов из угла в угол, как зверю в клетке. Хуттунен ощущал себя осужденным без преступления, арестованным без суда. Надежда на освобождение умерла. У него не осталось ни прав, ни обязанностей, ни выбора. Лишь мысли, лишь дикая неутолимая жажда свободы. Хуттунен чувствовал, что в палате, окруженный сумасшедшими, он и сам скоро потеряет рассудок.

И вот однажды к нему подошел худощавый молодой человек, который постоянно строил рожи. Бедняга говорил так путано, что при всем желании невозможно было ничего понять.

От его истории мурашки бежали по коже.

Мать, тоже сумасшедшая, забеременела и родила его без брака. Всю жизнь он терпел голод и жестокое обращение. Когда мать за что-то посадили в тюрьму, мальчика отдали на работу в кабак, где он трудился до потери сил, прислуживая хозяину-алкоголику и прислуге, которые над ним жестоко издевались. В школу хозяин его не отдал, а когда заболевал — не отдавал в больницу, так он перенес краснуху, брюшной тиф и двойное воспаление легких. В пятнадцать лет он украл из амбара кусок сала, хозяин засудил его, и мальчонку отправили прямиком в тюрьму. В камере его целый год избивал убийца-рецидивист. Выйдя из тюрьмы, парень все лето прятался в сараях, ел ягоды, муравьиные яйца и лягушек. Осенью в сарай привезли сено, и его поймали, но в тюрьму уже не посадили, а привезли сюда. С тех пор все шло более или менее хорошо.

Парень зарыдал. Хуттунен попытался его утешить, но тот был безутешен.

У Хуттунена стало еще тяжелее на душе. Почему жизнь так невыносимо трудна?

Вскоре молодой человек позабыл обо всем, пересел на свою койку. Его лицо менялось — было то веселым, то неуверенным, то испуганным.

Хуттунен с головой залез под одеяло, думая, что сейчас сам сойдет с ума.

Две следующие ночи мельник провел без сна. Днем он не ел, с кровати не вставал. Вечером Хаппола тайком сунул ему папиросу, но мельник лишь отвернулся к стене. Какие, к черту, папиросы, когда бессонница, а от еды тошнит!

Ночью Хуттунен опять ходил по палате. Остальные пациенты мирно спали, похрапывая. Апатичные старики в дальнем конце комнаты периодически по-пердывали. Тощий парень тихо стонал и плакал во сне. Голову как будто сжимало, в висках стучало. Горло пересохло, разум мутился.

Мельник начал подвывать. Вначале тихо и жалобно. Вдруг из гортани вырвался громкий вой, так что обитатели палаты слетели с коек и забились к противоположной стене. Хуттунен выл от души, извергая всю свою муку, жажду свободы, одиночество и тоску. Казалось, от его воя каменные стены задрожали, а железные кровати заскрипели. Лампа на потолке закачалась.

Зажегся свет. В палату вбежали три санитара, вернули мельника на кровать. Кровать заскрипела, санитары уселись на мельника и ударами заставили замолчать.

Когда они ушли, лампа погасла.

Хаппола подошел к кровати мельника и прошептал:

— Черт, ну и напугал ты меня!

Хуттунен устало ответил:

— Я здесь больше не могу. Дай ключ, я ухожу.

Хаппола все понял. Но все-таки предупредил, что бежать не имело смысла, все равно найдут и вернут. Но Хуттунен стоял на своем.

— Если я отсюда сейчас не уйду, сойду с ума.

Хаппола согласился. Уж он-то знал, как тяжело сидеть взаперти, когда душа рвется наружу.

Врожденная предприимчивость не позволяла Хапполе помочь другу без вознаграждения. Он назвал цену: шесть мешков ячменной муки. Цена приемлемая.

— Привези мне муку в Оулу, на вокзал, как только разберешься со своими делами, — сказал Хаппола. — Я не тороплю, но помни — долг платежом красен. Мне тоже в свое время пришлось заплатить за этот ключ. Все платили.

Хаппола рассказал мельнику, как три года назад помог сбежать безумной барышне, которая на свободе стала самой известной шлюхой Балтийского побережья.

— Забавная такая краля. Правда, немного буйная. Живет теперь в Оулу, ездит работать в Кокколу и Раахи, иногда до Пори доезжает. Она мне хорошо заплатила за ключ. Так что и ты не забудь про муку.

Через несколько дней Хапполе понадобилось в город по делам. Хуттунен мог сбежать с ним.

Когда больница уснула, Хаппола открыл дверь палаты. Они беззвучно проскользнули по бесчисленным тихим коридорам в кухню, затем в прачечную. В картонной коробке среди других вещей отыскали одежду мельника: она лежала сверху, так как он поступил совсем недавно. Хуттунен оделся, перетянулся ремнем с ножнами для финки, проверил кошелек. Часть денег пропала. Странно, что не все. В пустую коробку Хуттунен положил больничный халат, шапку, тапочки и поставил ее обратно на полку.

— Ты не будешь переодеваться? — спросил Хуттунен у товарища, который брел по коридору в больничной пижаме.

— Летом можно и так. Если днем нужно будет в город, тут уж другое дело. На этот случай у меня в прачечной костюмчик припрятан, но в ночных вылазках он ни к чему. Стрелки на брюках вытянутся.

Через какую-то боковую дверь они вышли во двор, усыпанный хрустящим гравием, поднялись на покрытый соснами пригорок, на вершине которого стояла старая водонапорная башня из красного кирпича. Хуттунен обернулся. Внизу, в лощине покоилась огромная печальная больница для умалишенных. Свет в окнах не горел, за ними никто не следил. Удивительно, насколько легко оказалось сбежать.

С женской половины больницы раздавались монотонные стоны. Видимо, кто-то из буйных.

Хуттунена мороз пробрал от звуков безутешных женских стенаний. Захотелось воем ответить бедной женщине, которая жалобно скулила от непонятной тоски.

Только он собрался испустить по-настоящему дикий вой, как Хаппола тихо промолвил:

— Лиза Кастикайнен. Она уже три года не переставая плачет. Осенью будет три года, я помню, когда ее только привезли сюда, завернутую в одеяло. Поначалу санитары засовывали ей кляп в рот, но потом доктор запретил, а то бы она совсем без зубов осталась.

От водонапорной башни шла дорога в город. Беглецы тихо брели в сумерках летней ночи в направлении белого города, северного Оулу.

глава 16

Двухэтажный деревянный дом Хапполы располагался в самом центре города. Краска на стенах за годы войны облупилась, но в общем здание было в приличном состоянии. Собака во дворе сразу узнала хозяина, повиляла хвостом и Хуттунену заодно. Хаппола нашел в связке ключ от дома.

— Ну, что скажешь? — с гордостью спросил он, поднимаясь по лестнице. — Вот тебе и круглый дурак с квадратными стенами! Налогом не облагается, а деньги лежат в банке. На эти деньги я могу разом купить новую машину, если права дадут. Я хотел купить «Опель Капитан», но не дали по диагнозу.

Наверху было несколько дверей. На каждой — табличка с именем.

— Квартиранты. На втором еще есть.

Хаппола открыл дверь. В комнате стояли две кровати, стол и стулья. На одной кровати лежала женщина средних лет.

— А, хозяин… Что, опять? — спросила она сонно.

— Не надо раздеваться. Я привел тебе приятеля ненадолго. Приготовь ему завтрак, но не приставай.

Женщина легла и сразу заснула.

Хаппола тем временем взялся планировать будущее мельника.

— Я бы на твоем месте продал мельницу и уехал в Америку. Если в Штаты не сможешь — поезжай в Испанию. Один приятель, майор, уехал туда после войны и, говорят, хорошо устроился. Зарабатывает на жизнь гвоздиками… А что, много при мельнице земли-то?

— Да есть, всего пара гектаров, зато мельница на ходу, я гонтовый станок поставил, почти новый. Я даже успел мельницу покрасить до того, как меня забрали. Там два жернова, для муки и для зерна. Оба работают. И желоб — верхняя часть новая, нижняя отремонтирована. Несколько лет можно муку молоть без проблем, — нахваливал Хуттунен свое детище.

Хаппола сделал пару звонков по области. Он предлагал мельницу на продажу, но покупателя не нашлось.

— Ночью такие вещи не решаются. Торговцы недвижимостью сейчас спят. Приду послезавтра днем — еще раз позвоню. Я знаю одного человека в Каяни, ему может быть интересно. Ну ладно, мне пора. Утром надо быть в кровати, когда они заметят, что ты сбежал.

Хаппола угостил мельника на прощание папиросой и беззвучно покинул дом.

Хуттунен оглядел комнату: грязные обои, на полу тканый коврик, в углу — печка. Она дымила, это было заметно по копоти снаружи. На ночном столике валялись бигуди, стоял стакан, а в нем — вставная челюсть.

Хуттунен разделся и лег на кровать. Потом встал и погасил свет. Захотелось в туалет, но он побоялся будить женщину вопросами. Кое-как он забылся сном.

Мельник проснулся от шума воды. Позывы мочевого пузыря усилились в тысячу раз. В комнате горел свет, но женщины не было.

Мельник оделся и стал нервно ждать, когда же она выйдет из туалета. Как только дверь открылась, Хуттунен рванул туда, не успев даже поздороваться.

Женщина сварила кофе и предложила ему бутерброды и булочку.

Хуттунен рассказал ей, что сбежал из лечебницы.

— Хаппола и меня оттуда вытащил. С тех пор вот покоя не дает. Дважды в неделю надо его ублажать.

Женщина причесала волосы, накрасила губы и вдела кольца в уши. На ней была обтягивающая красная юбка и белая блузка с рюшами. Она была крепкая и фигуристая.

Красавица рассказала, что приходится зарабатывать на жизнь проституцией. Хаппола запросил за ключ и жилье такую высокую цену — другого выхода нет, только снова вернуться в лечебницу.

— Но лучше уж быть шлюхой на свободе, чем сумасшедшей в сумасшедшем доме. Туда вернусь, когда больше нигде не нужна буду. Я как-никак с диагнозом.

Хуттунен поблагодарил за кофе и начал было собираться.

Женщина удивилась.

— Так и уйдешь, не воспользовавшись? Знаешь ведь, кто я.

Хуттунен поспешно проскользнул в дверь и выскочил на улицу.

Во дворе в его воображении всплыла председатель огородного кружка Роза Яблонен: прохладный навес и аромат луговых трав в тиши Леппасаари, ее нежный голос, ласковое касание рук, приятное щекотание в носу от ее волос.

Хуттунен шел к станции. По дороге он купил открытку и марку.

Подошел поезд. Позади остался Оулу, мерзкий городишко. Проезжая Туйру, Хуттунен достал открытку, написал на ней адрес больницы и послание: «Врачу: Я сбежал из вашей психушки. Вы, наверное, уже заметили. Еду в Швецию, потом в Норвегию, чтобы ни одна собака не нашла. Да, и еще: я не сумасшедший. А вы оставайтесь, протирайте свои очки. Хуттунен».

В Кеми Хуттунен опустил открытку в почтовый ящик. Он внутренне улыбался при мысли о том, как его сейчас будут искать по всей Швеции и Норвегии.

Перед отходом поезда он купил на станции десяток сваренных вкрутую яиц.

Прибыв на свою станцию, Хуттунен сошел с поезда. Он не пошел через деревню, а побежал лесом прямо в Суукоски.

Душу его переполняла радость от возвращения домой: под палящим летним солнцем красовалась красная мельница. Хуттунен проверил плотину, желоба, станок и турбину. Все в порядке. Казалось, все вокруг радовалось возвращению мельника, даже ручеек, как старый товарищ, радостно журчал.

Дверь мельницы была забита. Мельник яростно рванул ее на себя, так что гвозди и деревянный штакетник разлетелись по двору.

В доме все было перевернуто, перерыто, кровать не застелена, посудный шкаф открыт, кастрюли куда-то исчезли. Из кладовки пропали все съестные запасы, даже мешок картошки.

Со стены исчезло ружье. Пристав забрал или украли?

Не осталось даже сухарей. Голодный мельник доел яйца, купленные в Кеми, и запил водой из ушата.

Хуттунен проверил все свое движимое имущество, и к его великому возмущению многих нужных вещей недосчитался: чемодана, выходного костюма, инструментов, простыни и наволочки в цветочек, съестного (не говоря уже о большой кастрюле и ружье)…

Сердитый, он бросился на кровать обдумывать, кто стоял за этими злодеяниями. Внезапно он вскочил, побежал в угол, присел, отодрал половицу, засунул в дыру руку. Долго рылся в куче опилок. Сосредоточенность, отчаяние — и вдруг лицо его осветилось нечаянной радостью. С громким криком он отпрыгнул, держа в руке пыльную сберкнижку.

Мельник гордо взвыл, как в старые добрые времена. Вздрогнул, подскочил к окну — не услыхал ли кто. Во дворе — ни души, мельник успокоился. Он отряхнул сберкнижку от опилок, у него еще оставались деньги на счете, иначе пиши пропало.

Хуттунен снова взглянул в окно — как там его огород, который успел дать обильные всходы, пока он был в Оулу. Видимо, кто-то за ним ухаживал: ни одного сорняка, грядки аккуратно вскопаны, саженцы прорежены. Хуттунен догадался, что это председатель Роза Яблонен ухаживала за его огородом, пока он был в больнице.

Окрыленный, Хуттунен выбежал во двор и щедро полил огород. На земле он заметил следы маленькой женской ножки.

Благословенные корнеплоды, думал Хуттунен.

глава 17

Два дня мельник пялился из окошка на грядки. Он горячо надеялся, что покажется велосипед председателя огородного кружка и они вместе будут ухаживать за корнеплодами. Ожидания оказались пустыми. Председатель так и не появилась. Хуттунен недоумевал, как председатель могла так безответственно надолго оставить растения без ухода.

Прошло много времени с того момента, как Хуттонен последний раз нормально обедал. Он вспоминал густую больничную кашу, которую в свое время нехотя запихивал в рот. Сейчас от одного воспоминания у него текли слюнки. А яйца, купленные в Кеми! Он бы целую корзину съел за один присест. Но приходилось довольствоваться водой. На закуску Хуттунен выметал из половых щелей пригоршни прошлогодней муки. Мука была такая грязная, что воротило, и голод не особо утоляла.

Вечером следующего дня голод выгнал мельника из дому. Он открыл люк, ведущий к турбине, и выскользнул оттуда наружу.

Хуттунен побежал к магазину Терволы, от голода не разбирая дороги: ветки прибрежных ив хлестали его по щекам, глаза слезились, голодный комок подкатывал к горлу.

Прячась за углом магазина, Хуттунен выждал подходящий момент, когда ни во дворе, ни в магазине не было никого из деревенских. Убедившись, что в магазине остались только Тервола и его семья, он постучал в дверь.

Тервола вышел открыть. Увидев, кто к нему пожаловал, попытался тут же захлопнуть дверь, но Хуттунену удалось просунуть ногу в проем.

— Ты, Гунни, сюда не войдешь. Магазин закрыт.

Хуттунен попросил поговорить с глазу на глаз. Тервола неохотно пустил гостя, оставил дверь в жилое помещение открытой, чтобы жена слышала, о чем они беседуют.

Хуттунен уселся на мешки с картошкой, достал из упаковки бутылку пива и стал медленно пить.

Затем стал перечислять продавцу, что ему нужно:

— Гамбургеров кило, полкило жира, столько же масла, две пачки чая, кофе, сахар, пять кило картошки, папиросы.

— Я с сумасшедшими дел не веду.

Хуттунен достал из кошелька деньги.

— Я тебе вдвое больше заплачу, только продай, чертовски жрать охота.

— Я же сказал, магазин закрыт. Ничего тебе не продам, надо было тебе в Оулу оставаться. Ты преступник, ты сбежал.

Тервола немного подумал и добавил:

— Здесь без тебя было так спокойно. Вся деревня радовалась. Убирайся-ка ты обратно, не продам тебе ничего.

Хуттунен поставил пустую бутылку обратно и, бросив на прилавок пару монет, спокойно сказал:

— Я без еды отсюда не уйду. Черт возьми, я последний раз ел в прошлый четверг в Оулу, нет, в среду.

Качая головой, Тервола отошел за прилавок. Но когда Хуттунен подошел ближе, начал поспешно выкладывать на прилавок продукты. Сахар, кофе, салями, сало, масло, достал из ларя муку и картошку. Все это богатство он выложил на прилавок перед Хуттуненом, бросил на прилавок пакеты с продуктами, так, что он задрожал. Сверху кинул несколько пачек курева и коробок спичек.

— Забирай! Вор!

Хуттунен хотел заплатить, но Тервола не брал денег.

— Грабитель, забирай! Денег я у тебя не возьму, а красть — кради! Что я, старик, могу против тебя, сумасшедшего?

Хуттунен взял было пакеты, но положил их на прилавок.

— Я в жизни ничего не крал и сейчас не собираюсь! — закричал он Терволе. — Я пришел сюда за деньги все купить.

Но деньги Терволе были не нужны. Он вернул монеты мельнику, хотя тот снова и снова их протягивал.

Тервола отмерил пару килограммов манки и килограмм изюма, бросил на прилавок.

— Забирай и это!

Хуттунен больше не мог терпеть такого обращения. Он выбежал из магазина через закрытую дверь, замок вылетел и рассыпался по полу.

Тервола выскочил на порог посмотреть, куда побежит мельник. Во дворе никого не было, из леса доносился хруст деревьев. Тервола решил, что мельник побежал туда.

Вернувшись в магазин, он быстро рассовал продукты по местам и пошел в жилую половину звонить в полицию.

Продавец Тервола рассказал полицейскому все: что Хуттунен сбежал из больницы, что приходил к нему в магазин и пытался силой купить продукты, но Тервола ему ничего не продал.

— Даже деньги у него были, но я не сдался — ничего ему не продал. Только что он убежал в лес, ты должен найти его и задержать. Иначе опять начнется вытье.

Положив трубку, Портимо, вздохнув, нахлобучил фуражку и поехал на велосипеде в сторону мельницы.

Голодный Хуттунен сидел в доме, держась за голову. Дело близилось к ночи, голодной и одинокой ночи. Мельник отпил воды из ковша и устало опустился у окна. Если бы сейчас на мельницу приехала Роза, была бы надежда.

Но с холма ехал на велосипеде старик, в котором Хуттунен узнал полицейского Портимо.

глава 18

Портимо прислонил велосипед к мельнице и вошел. Входная дверь была снята с петель, значит, мельник дома.

Портимо спокойно окрикнул:

— Полиция! Хуттунен, не дури!

Хуттунен предложил полицейскому присесть, тот угостил его папиросой. Это была первая папироса за долгое время.

Сделав несколько глубоких затяжек, мельник произнес:

— Там, в Оулу, даже папиросы отобрали.

Портимо поинтересовался, как его так просто отпустили.

Тихим голосом Хуттунен признался:

— Сбежал.

— То-то Тервола и сказал, когда звонил. Пойдешь со мной?

— Не пойду, хоть стреляй.

Портимо успокоил мельника, сказав, что стрелять не будет, просто Тервола позвонил. Хуттунен поинтересовался, знает ли пристав о том, что он сбежал. Портимо ответил, что из Оулу еще не звонили и пристав не знает, что он вернулся.

— Ну и чего тогда ты за мной пришел, раз у тебя нет официального приказа?

Портимо согласился, но раз Тервола позвонил…

— Видишь ли, я должен Терволе за еду, за три месяца. Вот и пришел. С моей зарплатой лучше не ссориться с хозяином магазина. У меня же сын учится в Ювяскюля в педагогическом, станет учителем. А это дорогое удовольствие — обучать взрослого парня. Помнишь Антеро? Он просиживал тут на мельнице каждое лето, все тебя слушал. Такой длинноногий.

— А, помню… Но ближе к делу… Я чертовски голоден. В магазине еды не купил, хотя и пытался деньгами расплатиться. Я не вор. Последний раз ел нормально три дня назад, и то какую-то поганую кашу…

Портимо обещал поговорить с женой. Но каждый день они его кормить не смогут. И на мельницу еду не понесут, лучше куда-то… В лес, например.

— Полицейский должен соблюдать в таких делах осторожность. Преступников я не кормлю, ты — другое дело. Ты свой.

Портимо протянул ему папиросу.

— А не лучше тебе, Гунни, продать эту мельницу и уехать в Америку? Я слышал, что в Америке сумасшествие — норма жизни, идиоты там свободно разгуливают по улицам. Там тебя травить не станут, только работай.

— Я не знаю английского. И в Швецию не могу, языка не знаю. В моем возрасте так быстро не выучишь.

— Ну да… Но и на мельнице тебе оставаться нельзя. Со дня на день придет приказ. Тогда мне придется тебя арестовать и отправить обратно в Оулу. Полицейским тоже приходится подчиняться закону.

— А куда мне тогда?

Портимо начал перечислять: может, уйти в леса? Сейчас лето, погода хорошая. Заодно постараться через посредников продать мельницу и потом тихонько эмигрировать.

— Возьми с собой учебник какого-нибудь языка, будешь изучать в лесу. Выучишь язык, продашь мельницу, дальше через Торниойоки — в Швецию, а оттуда — куда глаза глядят.

Хуттунен задумался. Это правда, на мельнице ему больше оставаться нельзя. Но уйти в леса тоже непросто. Как там жить-то?

— А как дезертиры во время войны? Они там годами сидели, — подбадривал его Портимо. — Если дезертиры выжили, и ты справишься. А если тебя схватят, расстрел тебе не грозит. Отвезут в Оулу, и все.

Пока они разговаривали, наступила ночь. Портимо сидел у окна и смотрел, чтобы не пожаловал к ним никто посторонний. Двор был пуст.

Хуттунен спросил, кто приходил на мельницу и унес все его продукты и утварь. Портимо ответил, что он и пристав забрали топор и ружье, от греха подальше. Продукты забрала жена пастора, их раздали безработным женщинам из профсоюза.

— Обязательно было мешок с картошкой забирать? Картошка в кладовке не испортилась бы.

— Про картошку не знаю. Они, наверное, подумали, что ты в Оулу на несколько лет застрял.

— Черт, пришлось с пола муку слизывать. Так в жизни иногда все по-дурацки получается! Хотя я не дурак. Вот в Оулу, у тех точно с головой не в порядке.

Портимо вздрогнул и указал на окно.

— Гляди-ка, Гунни, кто у тебя в огороде копошится!

Хуттунен бросился к окну, даже стул уронил. В ночных сумерках не разглядеть. Человек. Женщина. Хуттунен сразу узнал председательшу огородного кружка. Сидя на корточках у свекольной грядки, она полола сорняки.

Он ринулся на улицу, перелетая через пять ступенек лестницы. Портимо из окна наблюдал, как мельник, перепрыгивая через грядки с репой, подбежал к председательше, схватил ее в объятия и поцеловал в губы. Она сначала перепугалась, но когда узнала, бросилась к нему на шею, позволила себя сжимать в объятиях.

С огорода послышались возбужденные голоса, тогда Портимо открыл окно и прошипел парочке:

— Эй, тише вы! Кто-нибудь услышит и позвонит в полицию! Быстро в дом!

Председательша огородного кружка и мельник, раскрасневшиеся от счастья, вбежали в дом.

Некоторое время все сидели молча, потом Портимо кашлянул и произнес:

— Дела у нашего Гуннара не очень. Что скажете, председатель?

Председательша кивнула. Она смущалась.

Портимо продолжал:

— Мы тут с Гуннаром решили, что ему стоит уйти в леса. По крайней мере до осени. Посмотрим, как дела пойдут.

Председательша опять кивнула и взглянула на Хуттунена — вроде согласен.

Портимо придал голосу официальности.

— Давайте, госпожа председатель, договоримся, чтобы эта информация не получила огласки. Нам по должности не положено помогать в подобных ситуациях… То есть будем держать в секрете мою вам помощь.

На том и порешили. Председательша огородного кружка должна будет сходить к жене полицейского и принести Хуттунену поесть.

Все трое покинули мельницу. Хуттунен взял с собой войлок, дождевик, на ноги надел резиновые сапоги. На пояс повесил нож.

На дороге Портимо пожал Хуттунену на прощание руку.

— Постарайся продержаться, Гунни. Работа работой, но все мы люди. Я тебя не подведу.

Портимо ушел, а мельник и председательша направились в Леппасаари.

Роза Яблонен сбегала к жене полицейского, принесла картошку и бидон с подливкой. Хоть еда и успела немного остыть, голодному мельнику она казалась сверхвкусной. Он ел беззвучно, почти давясь. Его кадык двигался то вверх, то вниз. Девушка положила одну руку ему на плечо, другой гладила волосы. Неужели у него появилась седина? В сумерках шалаша не разберешь.

Председательша сполоснула бидон. Хуттунен проводил ее до берега, но ручей переходить не стал. Когда девушка исчезла в темном ольшанике, к горлу подступили слезы.

Грустный, он вернулся в шалаш, вытянулся на лежанке из сухого сена — теперь он один. Тишина, даже птицы не нарушают ночное безмолвие.

Часть II

Изгой, или травля отшельника

глава 19

Жизнь снова загнала Гуннара Хуттунена в тупик: теперь у него не было ни мельницы, ни дома. От него отреклись, и он отрекся от людей, и неизвестно, сколько еще ему придется скрываться в лесах. Он сидел на берегу ручья, слушал, как шумит река в прохладе летней ночи, неся свои воды мимо одинокого странника. Если бы у него был рак легких, его бы не трогали, жалели бы, помогали, позволили жить среди людей, но проблема в том, что его голова работала иначе, чем у других, и жители деревни не захотели с этим мириться, отодвинули, убрали с глаз долой. Уж лучше одиночество, чем больничные решетки и несчастные сумасшедшие, утратившие интерес к жизни.

Из темной воды выпрыгнул лосось или хариус. Хуттунен вздрогнул, по воде пошли круги и снова исчезли. Да, не есть ему больше хлеба и сала, отныне он будет питаться только рыбой и дичью.

Хуттунен потрогал рукой прохладную воду и представил себя килограммовым лососем. Он плыл против течения, кружился, сновал между камней, отдыхал в водорослях, вилял хвостом, открывал жабры, выныривал на поверхность и снова уходил в глубь, быстро перебирая плавниками, несся вверх по ночной реке — аж в жабрах шумело. Но потом ему захотелось курить, пришлось отложить рыбьи проказы и задуматься о жизни.

Хуттунен боялся окончательно потерять рассудок от одиночества. Когда он долго смотрел вдаль, лоб стягивало железным обручем, приходилось энергично трясти головой, чтобы прогнать наваждение.

Хуттунен встал на ноги, сломал несколько веток, сам не понимая, для чего, бросил их в темный ручей и сказал себе:

— Так недолго и с ума сойти.

Полный серьезных дум, он улегся под навесом. Мысли бились в голове, не давая заснуть. Только с первыми птицами изгою удалось ненадолго забыться тяжелым сном.

Проснулся Хуттунен в холодном поту. Умылся прохладной водой из ручья. Солнце уже встало. Снова хотелось есть. Но настроение улучшилось: он был полон сил и жажды действия. Мельник мысленно строил планы на будущее.

Конечно, поначалу председатель огородного кружка будет приносить ему еду, но долго бедная девушка не сможет содержать здорового мужика на свою мизерную зарплату, это он прекрасно понимал. Хуттунен составил список самого необходимого для жизни в лесу: топор, нож, рюкзак, посуда, одежда — все это ему сейчас ох как пригодилось бы, но для этого надо идти в Суукоски. Утро было раннее, вряд ли его там караулят.

Он побежал через лес в деревню, пробрался знакомым путем через турбину в дом. Беглец искал рюкзак — он был почти новый, хорошо бы его найти. На войне во время отступления Хуттунен на чем свет стоял ругал свой армейский, от которого чудовищно болела спина, к тому же в него ничего не влезало, а весил он, как черт. Новый рюкзак был вместительный и прочный, со множеством ремешков, широкими лямками из войлока, его можно было закрепить на поясе, словом, упряжка и попона одновременно.

Хуттунен принялся собирать вещи.

Кастрюля, кофейник, сковорода, кружка, ложка, вилка. Или взять побольше посуды? В карман рюкзака он сунул баночки с солью и сахаром, пузырек камфорных капель и освежитель дыхания, обезболивающее — других лекарств у него не было.

Ушанку туго завернул в кусок войлока. Старую фланелевую рубашку порвал на портянки — получилось две из переда и две из спинки. Этого вместе с шерстяными носками, которые были на нем, должно было хватить надолго. Сапоги пока не прохудились, но резиновые заплаты не помешают. Осмотрел задники — в порядке. Он не косолапил и не сминал обувь, сапоги носились долго. У иных, даже если не носить, по две пары уходит в год.

Точило и напильник… Их Хуттунен запихнул в карман рюкзака. Взял из сарая пилу, оторвал рукоятку, свернул пилу в рулон, завернул в бумагу и повесил на рюкзак. Выйдя во двор, смотал бельевую веревку — некому тут пока стирать.

Пригоршня трехдюймовых гвоздей. Расческа, зеркало, бритва, помазок и мыло. Карандаш и тетрадь в синей обложке. Все пригодится. Книги? Он уже все перечитал и по нескольку раз, не стоит тащить их в лес. Радио? Слишком тяжелое. Одно радио еще можно было взять с собой, но к нему нужны аккумулятор и лампа, а они весят прилично.

Хуттунен включил радио, передавали про войну в Корее. Каждый день одно и то же, подумал мельник. Фермерам эта война только на руку, многие разбогатели на продаже леса, когда война подняла конъюнктуру. А что? Пара бревен, тройка чурбаков — вот и на новый трактор заработал. Весной Гнусинен и Сипонен столько сруба продали, что могли теперь год безбедно жить. Мельник в ярости выключил радио.

Черт, а жена Сипонена еще гневит бога, притворяется увечной; не получит Сипонен от меня ни гроша за нее, злился Хуттунен.

Иголка, нитка, пуговицы. Из старого школьного атласа Хуттунен вырвал страницу с картой Заполярья. Жаль, что компаса нет. Две пары трусов и подштанники. Варежки и шерстяные носки. Ушанку уже положил. Кожанку на меху Хуттунен свернул и пристегнул сверху.

После войны в Кокколе за большие деньги достал; как знать, может, пригодится, если придется в лесу зимовать, рассудил беглец.

Рубанок, стамеска, долото, ручная дрель. И зачем в лесу рубанок? Может, лучше оставить? Хотя для зимовки рубанок как раз пригодится — лыжи строгать. С собой-то их лучше не брать.

Хуттунен представил, как он сейчас, в разгар лета, идет с лыжами на плече.

Увидят — точно скажут, свихнулся.

Хуттунен бросил рубанок в рюкзак. Свеча, спички, бинокль. Одна линза запотела, память о битве при Свири[2], но в другую все было прекрасно видно. Надо бы вытащить слепую линзу и хорошенько протереть. Ножницы, рыболовные снасти: сеть, десяток сигнальных ламп, блесны для зимней и летней рыбалки, леска, крючки, замок на блесну, кусок свинца для грузила. Этим придется добывать пропитание, слава богу, в это время года рыбы хватает. Десяток поплавков. Прошлым летом он навязал себе достаточно переметов.

Рюкзак получился тяжелый, еле-еле взвалишь на спину. Хуттунен попытался прикинуть вес. Придется нести согнувшись.

Он выкатил рюкзак из дома на мельницу, дальше — волоком в лес. Весь мокрый, шутка ли, такую тяжесть тащить, Хуттунен спрятал рюкзак в ельнике и снова вернулся в дом. Его осенило, что в изгнании может пригодиться ведро. Место, конечно, занимает, зато весит немного. С ведром в руке Хуттунен напряженно вспоминал, не забыл ли чего важного. Вроде все взял. Взглянув на огород, подумал надрать репы, она уже, наверное, созрела.

За огородом стояли люди. Человек пять деревенских столпились вокруг пристава. Не иначе за ним пожаловали. Хуттунен пулей выскочил на лестницу. Ведро ударило о дверной проем. Боясь, что его услышат, он крепко прижал ведро к груди и залез внутрь турбины.

В тот же миг дверь распахнулась и вошли мужики.

Хуттунен узнал голос полицейского Портимо, тот объяснял собравшимся:

— Вчера тут никого не было. Ушел — нам же лучше.

Мужики ходили над самой головой мельника, люк дрожал, через щели в полу сыпались мука и мусор. Хуттунен сидел, сжавшись в узкой кабине, и молил бога, чтобы деревенским не пришло в голову завести мельницу, тогда ему точно придет конец — колесо сотрет его в порошок. На шею капала вода, видимо, верхний желоб дал течь. Надо будет осенью заделать, подумал он.

Хуттунен узнал голоса Гнусинена, Сипонена, Терволы, полицейского и пристава. Были и другие голоса — учителя и Лаунолы, работника Сипонена.

Гнусинен сказал:

— Он сюда приходил. Поглядите, пыль от муки выметена.

Мужики поднялись по лестнице, окрикнули его по имени. Пристав грозно рявкнул, мол, бесполезно, Хуттунен, сопротивляться.

— Давай, выходи! Нас все равно больше!

Но скоро они поняли, что мельница пуста, и, разочарованные, спустились вниз.

— Успел же мельницу починить до того, как умом тронулся, — произнес Гнусинен.

Мужики вышли на улицу, Гнусинен остался. Хуттунен услышал, как тот завел колесо, шарниры верхнего жернова пришли в движение.

— Может, запустим мельницу для проверки? — крикнул Гнусинен. — Может, она осень еще поработает. Сами себе зерно будем молоть.

Хуттунен не на шутку испугался. Если Гнусинен запустит мельницу, то живым ему отсюда не выйти. А завести ее легко, стоило закрыть штормовой шпигат, и вода с плотины польется прямо в кабину, приводя лопасти колеса в движение. Вначале заскрежещет ведро, а потом захрустят его кости.

Хуттунен изо всех сил вцепился в колесо, положив ведро на грудь — черт с ним, пусть сомнется. Он будет держать колесо, пока сил хватит. В уме мельник подсчитывал, сколько лошадиных сил в нем было сейчас, в середине лета. Придется попотеть, чтобы в живых остаться.

С улицы послышались крики пристава, мол, нечего на дурацкой мельнице время терять. Но тут кто-то все-таки закрыл шпигат, Хуттунен понял это по шуму воды. Первые брызги хлынули в кабину, промочив мельника насквозь. Он что есть мочи удерживал лопасти колеса. В глазах потемнело. Придется оказать колесу достойное сопротивление, раз уж борьба пошла не на жизнь, а на смерть.

Скоро из желоба хлынула вода. Хуттунен захлебывался в бурлящем потоке, но продолжал бороться и не отпускал колесо. Вода давила на лопасти, но Хуттунен не позволял им сдвинуться с места. Во рту горчило, вены на висках, казалось, лопнут. Но он не сдавался: дай воде волю — и прощайся с жизнью.

— Не крутится, — послышался голос Гнусинена. — Застряло что-то в чертовой машине.

Снаружи послышались крики, которых Хуттунен уже разобрать не мог. Воды стало меньше, скоро совсем перестало лить. Кто-то снова открыл штормовой шпигат. Хуттунен победил мельницу. Его трясло. Цинковое ведро превратилось в блюдо. В ушах — вода, в горле — ком.

Со двора снова послышался голос пристава:

— Пошли. Ночью тут Портимо покараулит.

— Назло нам мельницу запер, — сказал Сипонен, поднимаясь от водяного желоба.

Мужики ушли.

Хуттунен сидел в кабине. Когда голоса стихли, он вылез и побежал в лес, неся под мышкой блин из ведра.

Закинув на загривок тяжелый рюкзак с металлическим каркасом, он хлюпал по воде, углубляясь в чащу. Усталость валила с ног, но надо было уйти от Суукоски подальше. Фермеры наверняка уже обыскивали лес за мельницей.

глава 20

Лишь отойдя на несколько километров от деревни, Хуттунен сбросил рюкзак. Поднявшись на лесистый пригорок, он раскинул временный лагерь. Из сухих веток развел костер, высушил одежду. Одевшись, взял камень размером с кулак и попробовал вернуть ведру прежнюю форму.

Жалко, не было топора. Сложно в лесу без топора, ножом ни дров не нарубишь, ни шалаш не построишь. Без него мужик как без рук.

Хуттунен потушил костер, спрятал рюкзак под елкой. Полицейский Портимо присвоил его топор, пришло время вернуть свое добро.

Хуттунен снова отправился в деревню.

Пробраться в сарай полицейского не составило труда, так как хозяин руководил поисковой операцией, а жена его ушла в магазин и дома никого не осталось.

Хуттунен успокоил пса и вошел в сарай.

Сарай бедного деревенского полицейского являл собой жалкое зрелище. В углу — маленький мешок с дровами на день, в лучшем случае на два. В другом конце — три сырых метровых полена. Если их не нарубить сейчас, к зиме не высохнут. У двери валялся бесформенный пакет с ветками, которые полицейский за неимением собственного леса насобирал у соседей. Все тут было как-то бедно и убого.

Топор полицейского, ржавый и кривой, висел тут же, на стене, грубо вырезанное топорище рассохлось. Пила тупая и кривая. Хуттунену стало жалко полицейского — ни сухих дров, ни нормальных инструментов. Нет, был один: в колоде торчал топор, его, Хуттунена, топор. Мельник вытащил его, погладил лезвие, осмотрел.

Прежде чем уйти, Хуттунен решил нарубить полицейскому дров — за то, что топор приберег и уже несколько дней бегает по лесам, разыскивая его, Хуттунена. Надо же помочь человеку.

Нарубив дров, Хуттунен аккуратно сложил их у стены, но увидев, что хозяйка возвращается, выскочил из сарая и побежал к лесу, победно неся на плече свой топор.

Хуттунен шел по протоптанной тропинке вдоль телеграфных столбов. Провода вели к магазину, из которого Тервола звонил в полицию.

Чертовы таблетки, вспомнил Гунни.

Хуттунен со злостью глянул на гудящий провод и словно услышал голос Терволы, звонящего в Кеми, чтобы заказать продукты — мясо, сосиски, сыр, кофе, курево. К горлу снова подступил голодный комок. Хуттунен подошел к телефонному столбу, достал топор и примерился.

— Срублю, и придется тебе, Тервола, забыть о телефонных звонках!

Топор мягко вошел в основание столба — ну как не срубить? Птицы разлетелись километра на два. Мельник продолжал рубить, провода визжали и гудели. Скоро толстый столб закачался, надломился и всей тяжестью рухнул на землю. Хуттунен вытер пот и взглянул на свою работу.

— Теперь телефон у Терволы долго будет занят.

Хуттунен привык доводить дела до конца. Он разрубил столб на двухметровые чурки и аккуратно сложил в поленницу. Смотал провода и положил сверху. Когда приедут разбираться, полдела уже сделано, останется погрузить в телегу дрова и поставить новый телеграфный столб.

Дело сделано. Почему бы заодно не заглянуть в магазин? Топор есть, пусть Тервола только попробует не продать ему продукты.

В магазине было много народу. Мирная беседа резко оборвалась при появлении мельника с топором. Покупатели по одному покидали магазин, так ничего и не купив.

Тервола ушел в кабинет. Было слышно, как он поспешно набирает номер и кричит в трубку. Но связи не было. Полиция не отвечала, пристав тоже.

Перепуганный продавец вернулся в магазин.

Хуттунен бросил топор на прилавок и стал перечислять продукты по списку:

— Папиросы, пару мясных консервов, кило соли, колбасу, хлеб.

Тервола с готовностью выложил продукты на прилавок. Когда он положил на весы колбасу, Хуттунен шутки ради бросил на другую чашу весов свой топор.

— Смотри, Тервола, какой легкий топорик-то.

Вес топора заставил продавца быстро снизить цену. Увидев, что Хуттунен уходит, Тервола поинтересовался, не нужно ли ему еще чего.

— Спасибо, это всё, — бросил Хуттунен, выходя на улицу.

Мельник внимательно следил из лесной чащи, как народ со всех ног кинулся за полицейским. Хуттунену захотелось сразу съесть колбасу, но разумнее было вернуться в лагерь — не самый подходящий момент для обеда.

глава 21

Весь день Хуттунен, уже в лагере, слышал крики и собачий лай — решил, что это подняли тревогу из-за мельника, сбежавшего из больницы. Чтобы лучше разглядеть, что происходит, Хуттунен влез на сосну. Пришлось проделать это дважды, так как в первый раз он оставил бинокль внизу, а невооруженным глазом было не разглядеть, что творилось в деревне.

Даже в одну линзу мельнику удалось разглядеть столпотворение на дороге. Собаки бегали без поводков, туда-сюда сновали на велосипедах деревенские. На перекрестке караулили фермеры с ружьями. Остальные наверняка прочесывали лес, но этого с сосны не увидишь.

Хуттунен слез, потушил костер и на всякий случай собрал рюкзак. Председательша обещала прийти к нему ночью в Леппасаари. Если переполох в деревне не утихнет, она может побояться.

Деревня утихла, лишь когда зашло солнце. Собак посадили на цепь, а фермеры разошлись по домам ужинать. Хуттунен побрел в направлении ольшаника.

Оказалось, что днем здесь кто-то уже побывал: навес исчез, повсюду валялись веревки и колышки. Хуттунен сложил колышки в кучу, веревку смотал, пробормотал:

— Пусть остается как есть.

Он боялся, что Роза побоится прийти, но она все-таки пришла, тихонько прокравшись по мосткам, которые сделал для нее Хуттунен. Она несла ему корзинку, из которой торчала бутылка молока. Хуттунен обнял девушку и сразу принялся за еду, она же рассказывала ему последние новости.

Мельника объявили в розыск. Не надо ему было врываться с оружием в магазин.

— И этим топором еще колбасу стал мерить, — укоряла председательша. — Теперь Тервола точно подаст на тебя в суд за то, что помешал работе магазина. Пристав получил из Оулу письмо о том, что ты сбежал и что тебя надо немедленно поймать. Дело приняло серьезный оборот.

Хуттунен уже закончил есть, а председательша все продолжала:

— И зачем ты срубил телеграфный столб? Пришлось вызывать бригаду из Кеми, так до сих пор не починили. Знакомая, что на телеграфе, сказала, если захотят, могут тебя за это в тюрьму посадить.

Хуттунен молчал, уставившись на темную реку. Потом вытащил из кармана бумажник, достал сберкнижку и протянул председательше.

— Деньги нужны. Можешь снять оттуда все? Дорого тебе содержать взрослого мужика.

Выдрав листок из синей тетради, Хуттунен написал доверенность, Роза Яблонен вписала свое имя, а в качестве гарантов Хуттунен указал Юсси Журавля и Хейкки Волка. У каждого был свой почерк. Хуттунен предупредил, что на счете у него немного, но, если не шиковать, вполне достаточно, чтобы дотянуть до осени или даже до зимы.

— Буду рыбачить, чтобы сэкономить на еде.

Председательша сказала, что в ольшанике им больше встречаться нельзя, их раскрыли. Гнусинен принес в деревню простыни из шалаша. Позднее Роза Яблонен своими глазами видела, как жена пристава и учительша стирали их в реке вместе со своим бельем и развешивали на веревке.

Новым местом для свиданий была выбрана развилка Реутуаапа, в пяти километрах от церкви на восточном берегу реки Кеми. Председательша обещала приехать туда через неделю на велосипеде. Пока поиски в разгаре, им лучше не видеться. В деревне и так на нее стали косо поглядывать.

— Да, плохи дела… Одно радует — очень красиво зеленеет твой огород! Морковка созрела, скоро и репа станет величиной с голову. Я буду его пропалывать и удобрять, ты не беспокойся. Когда они угомонятся, заходи, Гуннар, за свежими овощами. В них витамины для тебя. Не поверишь, мой милый, как полезны витамины. Особенно в лесу.

Председательша поехала домой. Хуттонен исчез в ночи.

На следующий день Роза Яблонен направилась к директору банка Хухтамойнену.

Банкир предложил ей присесть, сигарету, но тут же захлопнул портсигар и сам курить не стал.

Роза Яблонен протянула ему сберкнижку Хуттунена и доверенность.

— Мельник Хуттунен звонил мне из Оулу и приказал снять все деньги. На питание в больнице.

Банкир полистал сберкнижку, прочитал доверенность, улыбнулся.

— Выходит, Хуттунен вам эти письма по телефону передал?

Председательша поспешно ответила, что бумаги пришли с утренней почтой, их принес почтальон Пииттисярви.

— Вы, госпожа Яблонен, прекрасно знаете, что самое важное для нас, банковских работников, — банковская тайна, — начал банкир заботливым отеческим тоном. — Я постоянно твержу своим служащим, главному бухгалтеру Сайле и госпоже Кюмяляйнен, что банковская тайна не подлежит разглашению. Она крепче врачебной. В работе банкира, скажу я вам, есть три главные вещи. Первая, номер один, чтобы на счете лежало все, до копейки. Здесь ошибки недопустимы. Во-вторых, номер два, банк должен быть ликвидным, защищать свою платежеспособность. Неаккуратность при выдаче займа даже большим банкам чести не делает. Я бы и в производство не советовал вкладывать, если банк при этом что-то теряет. И, в-третьих, номер три, самое главное: банк обязан строго следить за соблюдением банковской тайны. Информация о вкладчике не должна просочиться. Без разрешения клиента и даже с его разрешения. Я бы сравнил банковскую тайну с военной — даже в мирное время она не подлежит разглашению.

Роза Яблонен не понимала, к чему все эти разговоры про банковскую тайну. Означало ли это, что Хухтамойнен отказывается выдать ей деньги?

— Всем известно, что мельник Гуннар Хуттунен сбежал из Оулу. И у меня, госпожа Яблонен, есть основания подозревать вас в том, что вы взялись за него решать его дела, когда он сам этого сделать не может.

Банкир убрал сберкнижку и доверенность в сейф.

— В связи с этим вынужден сообщить, госпожа Яблонен, что наш банк не может выдать деньги господина Хуттунена. Он объявлен душевнобольным. К тому же он в бегах. Надеюсь, вы понимаете, что банк не имеет права выдавать денег человеку, который сам не способен за ними прийти по причине потери рассудка. К тому же у Хуттунена не имеется адреса. Может быть, вы знаете, где он скрывается? Я об этом не спрашиваю, я не полиция. Я занимаюсь вкладами, преступления не по моей части. Понимаете, к чему я веду?

— Но это же деньги Хуттунена! — пыталась возразить председательша.

— Так-то оно так, это его собственность, и я этого не отрицаю. Но без официального разрешения я эти деньги никому не отдам. Иначе они, образно говоря, уйдут прямой дорогой в лес. Представьте, дорогая моя, что бы началось, если бы банки вдруг стали выплачивать сбережения своих клиентов лесам и болотам?

Председательша заплакала. Как она объяснит это Хуттунену?

Тогда Хухтамойнен написал письмо: «Банк не выдает данных сбережений и процентов третьим лицам, только Вам лично и только при предоставлении непосредственного официального разрешения. С уважением, Ваш А. Хухтамойнен, банкир».

— При этом, как я уже сказал, я соблюдаю банковскую тайну. Поэтому если кто-то, к примеру пристав Яатила, придет и спросит меня, по какому вопросу приходила Роза Яблонен, я покачаю головой и буду нем как рыба. Если официальные лица потребуют от меня рассказать, где скрывается господин Хуттунен, я, даже если бы знал, буду молчать. Вот это я называю банковской тайной. Это святое. Я могу сказать полиции, что вы приходили брать кредит… скажем, на швейную машинку.

— У меня уже есть швейная машинка, — заплакала Роза Яблонен.

— Ну, тогда я скажу, что вы приходили посоветоваться, стоит ли частному лицу вкладывать свои сбережения в государственные облигации. Прямо скажу — не стоит. Корея сейчас в таком положении, что если у кого есть лишние деньги, надо вкладывать их в недвижимость. В отличие от облигаций цена на землю скоро подскочит. Все, конечно, зависит от того, как долго еще продлится война, но, похоже, что мир Азии еще несколько месяцев не светит, то есть как минимум до следующего лета, попомните мои слова. Ой, что-то я заболтался, прошу меня извинить, госпожа Яблонен.

Председательша Яблонен уходила из банка ни с чем. Ей хотелось плакать, но она сдерживала слезы, проходя мимо любопытных служащих. Только выехав на трассу, она остановила велосипед и разрыдалась, громко и безутешно. Банк забрал себе деньги ее любимого Гуннара, а до зарплаты еще больше двух недель.

глава 22

Болота Реутуаапа тянулись более чем на десять километров, образуя бесформенные топкие участки с озерцами темной воды. С запада в них впадала речушка Сивакка, за которой возвышалась небольшая сопка Реутуваара. Туда-то, в пустынные земли, где до ближайшей дороги километров пять, Хуттунен и направился. Там, где Сивакка круто извивалась у подножия сопки, Хуттунен сбросил рюкзак. Подножие сопки было покрыто ягелем, а сразу за рекой начиналась вязкая топь. Между сопкой и болотом открывалось прекрасное место для лагеря — надежное, красивое и безопасное. Где-то далеко курлыкали журавли. У сопки шумели вековые сосны, а в тихой реке плескались форель и хариус.

Хуттунену этот островок в излучине реки сразу приглянулся. Он окрестил его Домашним.

Весь следующий день Хуттунен строил лагерь. Он нарубил сухостоя, скатил его к лагерю, порубил на чурбаны в несколько метров — чтобы в темную холодную ночь можно было развести костер.

Для жилья Хуттунен соорудил прочный деревянный навес. Крышу покрыл мохнатыми ветвями вековых елей, сверху уложил более короткие, переплетя их так, чтобы они не пропускали влагу. Чурбан из толстой березы поставил под навесом — для защиты от пламени костра. Землю выложил двадцатисантиметровым слоем мха, сверху — мягкими ветками с макушек молодых елей, аккуратно отломав острые кончики, чтобы ночью спину не кололи.

Затем он развернул пилу, выстругал для нее деревянное основание с ручкой, сверху натянул веревку. Новой пилой спилил сосну на уровне человеческого роста, сверху соорудил сайбу[3], вырубил в стене отверстие, чтобы рюкзак проходил. Туда Хуттунен поместил продукты, посуду и сам рюкзак.

Валуны размером с человеческую голову он откатил к реке, из них выложил очаг, нагнул над ним березу — получился гибкий и самораспрямляющийся держатель для котелка. В пятидесяти метрах от лагеря, где сопка круто поднималась вверх и открывались болота, Хуттунен прибил между двух сосен палки — одну для сиденья, другую — для спинки. Под ними выкопал метровую яму. Туда раз-два в сутки будут падать испражнения.

Хуттунен любил сидеть на этих жердочках, смотреть на простиравшиеся вокруг бескрайние болота, по которым аккуратно ступали журавли и вечно спешили куда-то водяные птицы. Однажды Хуттунен видел на другом конце болота серого медведя, который время от времени привставал на задние лапы. Но взяв бинокль, увидел в знойном тумане болот лишь журавлей — медведь исчез. Убежал? А может, не было никакого медведя?

Хуттунен воткнул в прибрежную осоку палки для сушки сетей. Для переправы через реку соорудил из бревен плот и прикрепил его колышками к «пристани» рядом с очагом.

Перед входом Хуттунен повесил календарь. Выпилив из бревна дощечку в две ладони шириной и три длиной, обработав ее рубанком, он вырезал даты по горизонтали и по вертикали. Каждое утро он втыкал в число нож — вот и прошел день. Вообще, отшельник давно потерял счет времени. По его расчетам, шла вторая половина июля. За точку отсчета он брал Иванов день. Хуттунен вырезал на сосне цифры для дней и месяцев. Черника поспела — значит, точно июль.

Июль выдался жаркий. Рыба клевала хуже, чем ранней весной или в августе. Благородная рыба была сыта и пуглива, ночи были для нее еще слишком светлые, а вода в реке слишком теплая, она усыпляла холоднокровную речную форель. Хуттунен взял поплавки, но для форели они не годились. На блесну удалось поймать лишь несколько щук, но если их зажарить на углях, получится очень даже ничего.

На жирную рыбу Хуттунен ставил сеть, заходил ниже и начинал мутить воду, рыба пугалась, уплывала и попадала прямо в западню. Форели и хариуса было столько, что впору солить, но для этого нужна посуда, которой у мельника не было. Хорошо еще догадался захватить рубанок. Осенью можно будет выстругать из сухостоя бочки. Несколько бочек соленой рыбы помогут выжить зимой. Речной лосось — жирная рыба, но если ее правильно засолить, простоит до конца зимы.

Хуттунен думал даже построить на зиму сауну и маленький домик. Спать на морозе под навесом — такая перспектива его совсем не радовала.

Еще ревматизм схватишь!

Хуттунен хотел построить маленький, метра три, сарайчик. Из мебели — койка и столик, в углу можно поставить шкаф, а на стену повесить оленьи рога для красоты. В дальнем углу выложить из камня очаг, у двери прорубить окно.

Хорошо бы достать где-нибудь стекло и кусок трубы — дымоход сделать, а крышу можно и корой покрыть, размышлял Хуттунен.

Хуттунен любил выйти из лагеря и пойти куда глаза глядят. Он часто забирался на сопку и смотрел в бинокль на деревню, на ее малюсенькие домики, на церкви — большую новую и маленькую старую. В ясную погоду на западе можно было увидеть дым от скорого поезда. Сам поезд было не слышно — не видно, не видать и рельсов, но по направлению дыма можно было определить направление, вез ли он пассажиров из Кеми смотреть Лапландию, или тех, что Лапландию уже посмотрели, вез домой, в Рованиеми.

На болотах было много сочной прошлогодней клюквы, зацвела морошка, значит, скоро созреет. Лето обещало быть урожайным. Черники тоже было вдоволь — отшельник каждый день собирал в берестяной коробок по литру — по два. Особенно вкусна она бывала по вечерам после кофе.

Хуттунен наслаждался летней безмятежностью. Иногда в солнечный день шел на сопку загорать. Подложив под голову штаны, ложился на мягкий мох, жарился на солнышке, глядел на облака и представлял себе разных чудесных животных. Легкий ветерок разгонял комаров. Было так тихо, что, казалось, можно услышать, как мысли разговаривают друг с другом. То безумные, то вполне нормальные — нескончаемый поток, от которого голова тяжелела.

А когда шел дождь, мельник сидел под навесом и смотрел, как тяжелые капли скатываются по крыше на землю: угли шипели, а ему было тепло и сухо. После дождя рыба особенно хорошо клевала, даже сеть была не нужна, форель жадно впивалась в поплавок у самого берега.

По ночам Хуттунен любил смотреть на бледное звездное небо, напевая себе под нос. Песня перерастала в тихое подвывание, оно становилось все громче — и вот из горла отшельника вырывался громкий дикий вой. На душе становилось легче. Услышал свой голос, такой чужой, животный — и одиночество отступило.

Прогуливаясь вдоль бесконечных голых болот Реутуаапа, Хуттунен иногда по привычке изображал лесных зверей, которых ему удалось разглядеть в бинокль. То он ходил по болоту, покачиваясь, словно олень-рогач, бегал по воде, спасаясь от комаров, мычал и рыл землю, а то вдруг расправлял крылья и яростно пускался в полет, словно дикий гусь. Набирал высоту, исчезал за лесом, чтобы вернуться в другом обличье и, разбрызгивая ил, спуститься в камыши. Превратившись в журавля, он вытягивал шею, прохаживался, высматривая лягушек и черных щук, которые, когда сходил весенний лед, заплыли в болото и стали пленниками ржавой воды.

Журавли побросали лягушек, вытянули шеи и, накренив голову на бок, внимательно разглядывали длинноногого мужчину, расхаживающего по болоту. Вожак стаи поднял клюв к небу и издал долгий ответный крик. Только тогда мельник пришел в себя, снова принял человечий облик и удалился восвояси. Он сидел под темным навесом, курил и думал, что такая жизнь ему вполне даже по душе.

Была бы еще Роза рядом!

глава 23

Неделя пролетела незаметно. Наступил день, когда Роза Яблонен обещала встретиться с Хуттуненом на развилке Реутуаапа. Нетерпеливый отшельник пришел на место загодя. Он хорошо помнил здоровые пышные формы, синие глаза, золотые волосы, мягкий и нежный голос. Мельник залег в лесу близ дороги. Время шло, комары кусали, но Хуттунен их не замечал, так страстно он ждал встречи.

Около шести вечера Хуттунен заметил на дороге женщину на велосипеде. Это она, Роза! Он так обрадовался, что готов был выскочить ей навстречу, но сдержался — договорились в лесу, и он будет ждать ее в тени елей.

Председательша подъехала к развилке. Бросив велосипед на обочине, она перепрыгнула канаву и шмыгнула в лес. Боязливо оглядываясь, прошла метров двадцать вдоль трассы и стала ждать, что ее заметят.

Только Хуттунен собирался выйти к ней и обнять, как послышался хруст веток. Лось? Олень? Да нет, Гнусинен и Портимо! Потные и запыхавшиеся, они пробирались сквозь чащу, преследуя добычу. Залезли на кочку и стали наблюдать. Роза Яблонен их не замечала. Судя по всему, они бежали за ней от самой церкви и явно готовили отшельнику коварную ловушку.

Хуттунен попятился, встал на кочку под кроной пушистой ели, откуда мог видеть и слышать, что происходит у дороги. Он изнывал от тоски, но приблизиться к девушке не смел — преследователи слишком близко. Они утирали пот и били комаров. Тяжело им, видно, пришлось — председательша-то ехала на велосипеде и по гладкой дороге.

Знала ли Роза, что за ней следили? Неужели ее принудили содействовать общине и полиции, сделали приманкой? Неужели она тоже хочет, чтобы его арестовали и отправили в лечебницу, в тесную больничную палату помирать от черной апатии и горького безделья?

— Гуннар, любимый Гуннар! Это я! Я пришла!

Хуттунен затаил дыхание, он не решался выйти из укрытия. В руках у Гнусинена он заметил ружье. Неужели его считали убийцей, зачем с ружьем пришли?

Полицейский Портимо сел на кочку перевести дыхание. Но и он внимательно смотрел по сторонам.

Хуттунен беззвучно залег под елью, сжав зубы. Сердце его разрывалось от криков председательши.

— Гуннар! Где же ты, милый?

Прождав довольно долго и не получив от мрачного безмолвного леса ответа на свои отчаянные призывы, она поставила корзину с едой под елку, прикрыла платком и, грустная, вернулась на трассу.

Гнусинен был разочарован. Он что-то рявкнул полицейскому, но что — Хуттунен не разобрал.

Вся в слезах, председательша села на велосипед. Хуттунену захотелось завыть во весь голос, словно он был огромным волком, безжалостным вожаком стаи. Но он сдержался.

Председательша поехала по дороге в сторону деревни и вскоре исчезла за поворотом.

Гнусинен и Портимо никак не обнаружили своего присутствия, председательша, похоже, не знала, что за ней следили. Она не предала его, наоборот — принесла еду, как и договорились неделю назад. Налившимися кровью глазами Хуттунен глядел на корзину, которую Роза Яблонен оставила под елью.

Как только велосипед скрылся из виду, Гнусинен бросился осматривать содержимое корзины. Портимо последовал за ним и тоже неохотно порылся в припасах.

— Черт бы его побрал! Молоко и хлеб, — злился фермер, вытряхивая продукты на землю.

Хуттунен видел, что в корзине была бутылка молока и свертки промасленной бумаги, от которых шел аромат свежеиспеченных булочек.

— И даже булочки, дьявол его дери!

Гнусинен разорвал пакет с продуктами, оттуда вывалились сало, пачка кофе, хлеб. На дне корзины лежало несколько килограммов овощей: репа, морковь, свекла. На землю упал букет ноготков, перевязанный ленточкой.

Гнусинен схватил его и погрозил в сторону леса.

— И цветы ему! Еще не хватало чокнутым цветы носить!

Портимо аккуратно сложил продукты в корзину.

— Брось, Гнусинен… Председательша просто хотела порадовать нашего Гунни. Пойдем, оставь корзину, сюда он больше не вернется.

Гнусинен откусил от булки огромный кусок.

Запихивая в рот ароматное тесто, он продолжал ворчать:

— Да ты попробуй! Такие лакомства этому разбойнику принесли… Возьми, Портимо!

Портимо пробовать не стал. Заботливо завернув булочку в бумагу, он поставил корзину на землю и собрался было уходить, но Гнусинен схватил ее и закричал:

— Нет уж, пусть голодает! Эту вкуснятину я Хуттунену не отдам!

В подтверждение своих слов он швырнул букетом ноготков в ближайшее дерево. Портимо смотрел в другую сторону, как назло туда, где стоял Хуттунен. Пригляделся. Взгляды отшельника и полицейского встретились. Портимо удивленно кашлянул, отвернулся и пошел к дороге, приказав Гнусинену следовать за ним.

Дожевывая булку, Гнусинен вышел на дорогу. Опустив корзину на землю, он поправил ружье и тут же снова схватил. Они шагали в сторону деревни. Гнусинен что-то громко вещал с набитым ртом. Портимо ему не отвечал, он был погружен в свои мысли.

Когда голодный, удрученный Хуттунен вернулся в лагерь, его ждал еще один неприятный сюрприз. Кто-то переправил плот на другой берег и привязал. Но кто? И сколько их? Неужели его вычислили и окружили? Неужели жители деревни нашли его укрытие?

Перебравшись через пороги выше по течению, Хуттунен пошел за плотом. Стряхнув рыбьи потроха и серебристую чешую, он облегченно вздохнул — какой-то рыбак-бродяга воспользовался его плотом. Вряд ли он заметил лагерь за прибрежным кустарником.

Хуттунен спустил плот метров на сто вниз по течению. Вернулся в лагерь, приготовил скудный ужин, на десерт у него была сладкая черника с запахом коры. Но мысли были совсем не сладкими. Он чувствовал бессильный гнев на жителей деревни. Они устроили на него охоту, травлю, хотели взять на поруки. Если бы он мог выйти против них на равных, один на один — другое дело. Но сейчас Хуттунен повержен рукой закона. Беззащитный изгнанник, лишенный всего, начиная с еды и заканчивая любовью. На него, как на преступника, открыли охоту, у него вырывали кусок изо рта, следили даже за его женщиной, словно она была шпионом.

Отдохнув, отшельник решил на пару дней перебраться вверх по течению, порыбачить. Сетями здесь, у лагеря, рыбу уже не поймать, попадались только щуки. Хуттунен верил в щедрость верховья реки, он взял с собой коробку красных поплавков, несколько блестящих блесен, соль и хлеб в надежде поесть свежей рыбы. Заткнул за пояс топор.

Тяжело ему было оставлять уютный Домашний остров, но летом рассиживаться некогда, надо запасаться на будущее, которое может принести с собой еще больше бед.

Поднимаясь вверх по реке Сивакка, Хуттунен ругал Гнусинена:

— Чертов хомяк!

глава 24

В доме пристава гости играли в покер. Яатила пригласил доктора Эрвинена и продавца Терволу поиграть вечерком в карты. Начали с обычных салонных игр, но когда Эрвинен разлил спирт в бокалы из-под шерри, было решено в качестве закуски сыграть в открытый покер.

В дверях появилась девка, которую жена пристава почему-то звала горничной. Неохотно сделав книксен, сообщила, что с приставом желает поговорить некий господин. Яатила не хотел прерывать игру и идти в кабинет, поэтому приказал провести гостя в комнату. У Яатилы был шанс заполучить трех дам: две на столе и одну в колоде. Последнюю карту не сдадут. Он сделает Терволу, но у этого дьявола Эрвинена тоже могло быть трио. Пристав сделал-таки ставку, Эрвинен посерел. «Он мог и специально посереть, — подумал пристав, — старый лис!»

В тот самый момент в комнату вошел человек, пропахший дымом и рыбой. Пристав поинтересовался, с чем к нему пожаловал гость в такое позднее время. Человек сказал, что рыбачил в Реутуваара.

— И что, много наловил? — рассеянно буркнул пристав, забирая последнюю карту. Бубновая шестерка. Не дама. Не стоит пока сообщать об этом противнику. Самые лучшие карты, две дамы, на столе. Тервола вышел из игры, зато Эрвинен, у которого, похоже, был одномастный стрит, поднял ставку, а на эти деньги можно хорошее ружье купить.

— Рыба-то есть, — ответил мужик, выдвигаясь из дверей посмотреть на игру. Ему были видны карты Эрвинена, но ни одна мышца его лица не выдала приставу, какие карты были у врача. Пристав смотрел мужику в глаза, играл бровями, но старик только отвел взгляд.

— Значит, рыбы наловил, — уточнил пристав и принял ставку Эрвинена.

Когда карты открыли, оказалось, что врач блефовал: у него на руках была жалкая двойка пик. О, судьба! Весь горшок с деньгами достался приставу.

Он разлил спирт всем, кроме рыбака, а у гостя официальным тоном спросил:

— И по какому делу вы ко мне пришли?

Рыбак сказал, что нашел на берегу Сивакки, со стороны Реутуаапа, новехонький бревенчатый плот.

— И стал я думать, кто ж его мог построить-то. Ну, я там поискал и нашел. Целый лагерь нашел, новехонький. Вот и пришел, это, доложить приставу, что стоит там лагерь, на берегу реки.

Пристав не понимал, какое он к этому имеет отношение.

— В лесу полно всяких сараев и шалашей. Какое отношение это имеет к административным делам?

Рыбак смущенно вернулся к двери, откуда доложил извиняющимся голосом:

— Я просто того, этого, подумал, вдруг этот Гунни Хуттунен-то, сумасшедший мельник, может, он построил шалаш-то. В деревне говорят, он из психушки сбежал и теперь вот по лесам прячется.

Эрвинен насторожился и приказал мужику вернуться в комнату, спросил про лагерь.

— Ну, лагерь такой, новый, добротный. Навес там, это, дрова — надолго хватит. Сайбочка такая, чтобы звери не залезли. А в лесу, это, туалет видел, а на берегу — плот, я же сказал.

— Ну и что собой представляет плот и все остальное? — спросил пристав.

— Ну, вроде как, это, плотник работал. Все аккуратно выстругано, на берегу, это, рогатки, вроде как для сушки сетей.

— Точно Хуттунен, — решил Эрвинен. — Мельник рукастый, хотя моторика у него слабовата. Собирайтесь, возьмем его тепленьким.

Пристав позвонил полицейскому Портимо, приказал собрать фермеров и явиться к нему. С оружием. Будет две машины.

Через полчаса во дворе дома пристава собрались фермеры. Были и Портимо, Сипонен, Гнусинен, учитель Коровинен, работника Лаунолу тоже взяли — за компанию. В машину Эрвинена сели Сипонен, Гнусинен и Лаунола, остальные поехали с приставом. Пропахшего рыбой проводника взяли с собой показывать дорогу.

На всех скоростях доехали до дороги на Реутуаапа, охотники вылезли из машин. Был вечер, но еще не стемнело.

Пристав считал, что необходимо застать Хуттунена врасплох. Лагерь следует окружить, разрушить и взять мельника в плен. Рыбак должен показать дорогу. Необходимо соблюдать тишину, чтобы не спугнуть добычу раньше времени.

— А стрелять можно, если он в лес рванет? — поинтересовался Сипонен, грозно помахивая одностволкой.

— Постараемся взять живым, но если не получится, в целях самообороны можно стрелять. Вначале, разумеется, по ногам, и только потом в голову и живот.

Полночь еще не наступила, а бойцы уже добрались до Сивакки. Растянувшись редкой цепью, отряд с хлюпаньем перебрался через реку и пошел туда, где, по словам проводника, находился лагерь. На берегу реки увидели плот — кто-то перегнал его ниже по течению, заметил рыбак.

Пристав шепотом приказал, чтоб часть бойцов обыскала лес за лагерем, вторая часть должна была остаться в засаде. Берег обыскивать не стали — не настолько же мельник идиот, чтобы побежать к реке, где самая топь.

Группа захвата неслышно окружила лагерь. Пристав дал свисток. Охотники на коленях поползли по мокрой земле, никто не жаловался на промокшие коленки — не до того было.

Через полчаса кольцо вокруг лагеря сомкнулось. Пристав просигналил к нападению. С громкими криками и шумом одиннадцать вооруженных фермеров выскочили из ночной чащи.

Лагерь оказался пуст. Под навесом никто не спал. Уплыла рыбка! Бойцы окружили проводника, каждый высказал вслух свое мнение о его умственных способностях. Рыбак ответил, что ему пора домой, и исчез в лесу.

Гнусинен достал из сайбы рюкзак и вытряхнул содержимое на землю. Каждую вещь тщательно досмотрел, будто проверяя, на самом ли деле они принадлежали Хуттунену. Портимо взглянул на рюкзак и однозначно установил, что это рюкзак Гуннара.

— Гунни с ним прошлой зимой ходил, когда мы с ним на тетеревов охотились в Пууккокумпу. Два воскресенья подряд ходили, и оба раза по полдесятка птиц приносили. Без собак, заметьте.

— Нашел товарища для охоты! — взвился пристав.

— А что? Тогда он еще из больницы не сбежал, — парировал Портимо.

Пристав приказал охранять лагерь. Отряд рассеялся по лесу. Курить и говорить было строго-настрого запрещено. Надо было молча лежать в темноте и ждать, пока Хуттунен не вернется. Охотники надеялись, что он скоро придет, тогда-то они его и схватят.

Так они пролежали недвижимо всю ночь. Хуттунен не явился. Утром окоченевшие мокрые фермеры собрались на совещание.

— Тут его ждать бесполезно, — заявил Эрвинен, которому затея порядком надоела, — это мы уже поняли. Наверняка Хуттунен прячется за какой-нибудь сосной и смеется над нами. Я не собираюсь из-за какого-то идиота валяться в болоте.

Лаунола первым поддержал Эрвинена.

Но тут вмешался Сипонен:

— Если я прикажу, ты у меня Хуттунена до Рождества караулить будешь, — пригрозил он Лауноле. — Я тебе, сукин сын, за это деньги плачу!

— Работа работе рознь. Это вам не сено косить и не дрова рубить, это как на войне, как на Свири в 1944-м.

Пристав прервал их, заявив, что и правда следить дальше за лагерем бесполезно. Мельник что-то пронюхал и ушел. Он приказал снести лагерь. Бойцы с энтузиазмом принялись за работу.

Сипонен снес навес, а еловые ветки побросал в реку. Эрвинен с учителем снесли сайбу. Дрова сбросили в реку. Лауноле приказали снести туалет и закопать яму. Но сперва пристав хотел оценить количество испражнений и понять, сколько мельник прожил в лагере. Костровые камни скатили в реку, самодельный вертел изрубили, рогатки для сушки сетей сломали. Финальным аккордом пустили плот вниз по течению. Единственное, что не удалось уничтожить — календарь, вырезанный на сосне. Сверившись с собственным календарем, пристав установил, что последний заруб был сделан два дня назад.

— Без инструментов и снаряжения Хуттунен рано или поздно явится в деревню, — предположил пристав. — Надо будет предупредить всех праздных жителей, чтобы были бдительны. Ради безопасности губернии необходимо как можно скорее задержать психически больного мельника и отправить на лечение.

Гнусинен закинул рюкзак Хуттунена на спину. И, выполнив разрушительную миссию, отряд отправился в деревню.

В тот самый момент в лагерь вернулся и Хуттунен, таща на палке десять килограммов рыбы. Он был доволен, мечтал, как доберется до Домашнего острова и первым делом приготовит бодрящий кофе.

глава 25

Ярость охватила Хуттунена, когда он увидел, что сделали с его Домом. Все, что он построил, кто-то сровнял с землей, вещи забрал. Хуттунен облазил все кусты, но ничего не нашел. Плот спустили вниз по реке, туалетные жердочки варварски изрубили на куски, а сам туалет закопали.

С губ Хуттунена сорвались страшные ругательства.

Снова его загнали в угол. Без инструментов, снаряжения, без укрытия в лесу не выжить, а у него осталось из одежды только то, что на нем, одна блесна, поплавок, нож да топор.

Это дело рук фермеров и пристава, это они нашли и разгромили лагерь, решил Гунни.

Хуттунен сжал топорище так, что суставы пальцев побелели, и убийственным взглядом уставился на блестящее лезвие.

Сложив из веток костер, Хуттунен пожарил рыбу. Еда была пресной — соль осталась в рюкзаке, который тоже забрали. Отшельник удрученно обсасывал обуглившиеся косточки, запивая водой из реки.

Оставшуюся рыбу Хуттунен закопал в угли и покинул Домашний остров.

Следующую ночь он провел под кронами елей на сопке Реутуваара. Посреди ночи проснулся от холода, забрался на самый высокий камень и сердито уставился в направлении деревни.

Деревня спала мирным сном. Там, в теплых кроватях, нежились те, кто лишил его дома. Хуттунен угрожающе завыл, вначале тихо, потом во весь голос, громко и безумно. Его вой звонким эхом долетел до спящей деревни. Собаки проснулись, залаяли, боязливо ощерившись. Вскоре все до последней шавки подняли лай и вой. Они пытались по-своему ответить на зов Хуттунена. Откуда-то издалека, из соседней деревни, откликнулись местные дворняги и не замолкали до утра, пока Хуттунен не заснул.

Деревня всю ночь не сомкнула глаз.

Хозяева в одних носках подходили к дверям, слушали вой и возвращались, говоря женам:

— Гунни воет.

Те со страхом охали и думали про себя, что пора бы оставить мельника в покое. Теперь бедняжка плачет, что его лишили всего.

Утром пристав Яатила позвонил Сипонену и приказал, чтобы Роза Яблонен явилась к нему на допрос.

Однако от госпожи Яблонен он не получил никаких полезных сведений. Она понятия не имела, где находился мельник Гуннар Хуттунен. Пристав предупредил ее, что укрывать мельника противозаконно. Хуттунену сейчас нужно лечение, а деревне — покой.

Яатила зевал, пил крепкий кофе. От переполоха, который устроили Хуттунен и деревенские псы, он тоже всю ночь не спал.

Днем пристав и полицейский Портимо, взяв собак, отправились к сопке Реутуваара искать следы мельника. Ищейки не понимали, чего от них хотят, и след не брали, хотя полицейский и пристав совали им в нос вещи мельника. Зато псы дружно залаяли на белку, прыгавшую по деревьям. Раздосадованный пристав выстрелил в белку, хотя шкурка ему была совсем не нужна. Из пистолета трудно попасть в мелкого зверька, но Яатила продолжал стрелять, а кусок меха продолжал нагло скакать с ветки на ветку, дразня собак. Разъяренный пристав погнался за белкой, но так и не подстрелил ее — закончились патроны. В конце концов Портимо к несказанной радости собак приложил зверька из дробовика. Полицейский протянул окровавленное тельце приставу, тот зло швырнул его в кусты.

Собаки почуяли волю, и домой их было не загнать. Пристав поручил это дело полицейскому.

Когда пристав вернулся в деревню, ему пришлось долго объяснять собравшимся, в кого и зачем стреляли.

В сквернейшем настроении Яатила закрылся в кабинете.

Как назло, позвонили из Оулу и спросили, удалось ли задержать пациента-неврастеника, некоего Хуттунена. Пристав проворчал, что пока нет, но они делают все возможное.

— И вообще, какого черта вы его отпустили! Такие больницы надо строить с крепкими запорами, чтоб никто не сбежал, а у вас пациенты среди бела дня по улицам разгуливают! Лучше следите за своими психами! — орал пристав в трубку.

На том конце провода сухо ответили, что больной данной психбольницы родом из вышеназванной губернии, в которой, судя по всему, сумасшедшие не только зерно молотят, но и другие посты занимают, и что задержанием мельника обязан заниматься местный пристав. После жарких и безрезультатных препираний пристав в гневе бросил трубку.

В следующую ночь Хуттунен не выл. Он пробрался в деревню. Прячась за домами, изгнанник добрался до Суукоски. Чтобы заглушить ужасный голод, выкопал несколько корнеплодов — репу и морковку. На мельницу заходить не стал — побоялся засады.

Мерзкая собака Сипонена даже ухом не повела, когда Хуттунен шел мимо. В избе и в каморке все спали, но на втором этаже горел свет. Председательша не спала.

Хуттунен бросил камешек в ее окно и спрятался за кустом черной смородины. Свет погас. Окно отворилось, высунулась кудрявая головка. Глазами, полными слез, председательша оглядывала двор.

Хуттунен вышел из-за куста и прошептал с любовью:

— Моя дорогая Роза, ты деньги с книжки сняла? Бросай бумажник.

Девушка грустно покачала головой, прошептала что-то, но Хуттунен не разобрал слов, тогда она кинула ему записку. Хуттунен развернул листок и прочитал: «…Банк не выдает данных сбережений и процентов третьим лицам, но только вам лично и только при предоставлении непосредственного официального разрешения. С уважением, Ваш А. Хухтамойнен, банкир».

Хуттунен не понял. Он страстно шептал, вопрошал, кричал так, что собака Сипонена в другой части двора проснулась и сонно гавкнула. Роза Яблонен вздрогнула, черкнула что-то на бумаге и бросил Хуттунену.

«Дорогой Гуннар. Встретимся завтра в 6 веч. В лесу за молочным сараем Гнусинена».

Отшельник скрылся в лесу. Собачий лай разбудил Сипонена. В трусах и с ружьем в руках он выскочил во двор, проверил сарай и сауну, долго вслушивался в тишину ночи, смотрел в лес, куда смотрела собака. Но поскольку собака прекратила лаять, он прикрикнул на нее и вернулся в дом.

Хуттунен почистил репу и съел. Интересно, почему банкир не согласился выдать председательше его деньги? По какому праву Хухтамойнен вел себя так по-свински? Хуттунена обуял гнев. Закопав оставшуюся репу в землю, он побежал к банку.

Банк располагался на первом этаже двухэтажного каменного здания. На втором этаже жил Хухтамойнен с семьей и, наверное, кто-то из служащих — вряд ли маленькая семья банкира занимала весь этаж. Хуттунен оглядел банк. Там, в сейфе, хранились его сбережения. Вначале он хотел выломать дверь и забрать деньги, но сейф без динамита не открыть. Лучше вернуться в рабочее время. Правда, с голыми руками в банк было лучше не соваться. Одного топора мало, ружье будет убедительнее.

Хуттунен вспомнил прекрасную коллекцию ружей в доме Эрвинена. Одно можно и позаимствовать, тем более сейчас, когда сезон охоты закончился.

Вечером того же дня Хуттунен встретился в лесу с председательшей. Она была напугана и вся дрожала. Хуттунен прошептал ей на ухо слова любви, обхватил руками испуганное тело, успокаивал, расспрашивал.

Роза Яблонен поведала ему, сколько всяких ужасов произошло с последней их встречи, протянула ему деньги, но Хуттунен отказался.

— У тебя же, моя бедная, такая маленькая зарплата, не надо! Я сам свои деньги заберу.

Хуттонен попросил председательшу позвонить вечером доктору Эрвинену и сказать, что его срочно вызывают к больному в Кантоярви, за двадцать километров.

— Скажи, что там какая-нибудь девица Пууккокумпу рожает и доктор должен срочно приехать сделать ей кесарево.

На вопрос председательши, зачем обманывать доктора, Хуттунен ответил, что ему позарез нужно на некоторое время вытащить доктора из дома. Если Эрвинен уедет в другую деревню, Хуттунен успеет забежать к нему в приемную и взять лекарства.

— Мне нужны успокоительные, которые мне давал доктор. Они у него в шкафчике над камином. Я видел, как он их оттуда доставал.

Роза Яблонен понимала, что Хуттунену нужны успокоительные, и все-таки боялась.

— Но это же воровство! И ложный вызов — тоже нехорошо. Вдруг там никто не рожает и, вообще, нет там девицы с такой фамилией?

Хуттунен молил о помощи. Разве не полезно доктору время от времени упражняться в своем искусстве? А Хуттунен, как-никак, болен, это факт. Конечно, они действуют своевольно, но другого выхода нет. Его голова не выдержит напряжения. А если он пойдет в аптеку, его сразу посадят в кутузку и на первом же поезде этапируют в психушку. Как иначе?

Роза Яблонен пообещала вечером позвонить Эрвинену. Она боялась, что доктор узнает голос. Но Хуттунен успокоил ее, сказав, что все женщины умеют изменять голоса, ведь даже некоторые мужчины на это способны.

— Ладно, я позвоню. Про девицу Пууккокумпу не знаю, но есть в Кантоярви одна беременная, Леена Ланкинен. Я скажу, что у нее угроза выкидыша.

Председательша рассказала Хуттунену, как ходила в банк, о допросе и угрозах пристава. Хуттунен рассердился — ну уж эти чиновники! Много они себе позволяют!

— Что же они тебя, невинную, травят! Ты же из психушки не сбегала, ты же здоровый человек. Оставили бы хоть женщину в покое. Хватит им того, что на меня днем и ночью облаву устраивают!

Расставаясь, председательша подарила Хуттунену поцелуй и двести граммов копченого сала. Обалдевший от счастья мельник так и застыл: в руках узелок с вкусным салом, а на губах — поцелуй горячих губ.

Когда Роза Яблонен выехала на дорогу, отшельник развязал узелок, достал сало и слопал вместе со шкуркой — так был голоден.

глава 26

Карманные часы Хуттунена показывали восемь. Он из леса следил за домом Эрвинена, скоро доктору придется спешить — в Кантоярви будет выкидыш.

Около восьми вечера Эрвинен, недовольный и сосредоточенный, торопливо вышел из дома. В руках у него был врачебный саквояж, на ногах — резиновые сапоги. Роза Яблонен справилась с заданием.

Эрвинен завел машину и помчался в Кантоярви. Как только машина скрылась из вида, Хуттунен бросился к двери. Она была заперта. Пришлось лезть через окно.

Оказавшись в доме, Хуттунен ринулся в дальнюю комнату за охотничьим ружьем. Выбор был богатый: на стене висел дробовик, маленькое ружье, ружье для охоты на лося, штуцер и двустволка — один ствол был для пороха, другой для пуль. Хуттунен решил взять одно ружье, штуцер. В ящике письменного стола нашел нужные патроны. Легкое, это оружие вполне отвечало его задачам. Из него можно было убить даже лося, правда, для охоты на птиц оно не очень подходило.

Хуттунен решил позаимствовать у Эрвинена еще кое-что. Воровать не хотелось, он надеялся при случае возместить врачу потерю. Сейчас же было не до закона — без снаряжения в лесу не выжить. Его вещи украли, кто ему мешает взять чужие? Пристав, деревенские жители и сам Эрвинен отняли у него все. Сейчас он делает то же самое, вот так!

У Эрвинена был прекрасный рюкзак, гораздо лучше, чем у Хуттунена. Конечно, у врача рюкзак должен быть лучше, чем у мельника. Рыболовные снасти тоже были что надо. Поплавок врач мог и получше сделать, зато выбор блесен богатый. Походной посуды у доктора нашлось столько, что глаза разбегались. В спальне мельник нашел рулон пушистого войлока, прицепил его сверху на рюкзак. Снял со стены и положил в рюкзак новый бинокль. Компас, карту области с топографическими отметками — теперь они его.

Упаковав в рюкзак необходимое, Хуттунен еще раз осмотрел дом. Ничего не забыл? Мелькнула мысль — оставить записку, мол, кто и зачем приходил. Но когда Хуттунен вспомнил разрушенный лагерь, резко передумал.

— Там, в Реутуаапа никто не извинялся. Вот тебе, докторишка, испробуй на своей шкуре, каково это! Нечего было писать, что я сумасшедший!

Хуттунен вышел тем же путем, что и вошел. Беззвучно проскользнув в лес, он добежал до берега реки Кеми. Завтра ночью надо будет перебраться на западный берег, наверняка его будут искать на сопке Реутуваара.

Переплыть реку на государственном пароме он не мог, пришлось взять чью-то лодку и спрятать пока в осоке. Он прошел по берегу еще несколько километров, спать пришлось в ельнике, завернувшись в докторский войлок.

Утром странник вернулся к лодке, взяв ружье и горсть патронов, он снова спустил лодку на воду.

— Надо бы в банк сходить.

Долго, словно птица над лесом, кружил Хуттунен вокруг деревни, подбираясь обходными путями к банку. Было рано, банк был закрыт. Хуттунен решил подождать до открытия. Зарядил ружье.

Как только банк открылся, Хуттунен с ружьем в руках вошел внутрь.

Служащие испугались, а главный бухгалтер ринулся в дальнюю комнату за Хухтамойненом. Банкир побелел от страха. Сумасшедший, да еще с ружьем, вызвал у служащих естественное волнение.

Хуттунен не стал палить по людям, а спокойно объявил:

— Я пришел снять деньги. Все, с процентами.

Банкир Хухтамойнен прибежал и взволнованно попытался объяснить:

— Господин Хуттунен, вот и вы… Ваши сбережения у нас в полной сохранности, в этом сейфе, но мы их не можем вам выдать…

Хуттунен сделал вид, что заряжает ружье.

— Это мои деньги. Чужие мне не нужны, а свои я возьму.

— Я ни в коем случае не отрицаю, что у вас тут был счет и деньги, — залепетал перепуганный Хухтамойнен, — но ваш счет заблокирован. Губернский опекунский совет перевел ваши средства на свой счет. Из Оулу пришла бумага, что вы как бы находитесь на пожизненной опеке… Вам нужно взять у фермера Гнусинена разрешение на получение денег. Я даже сам могу сейчас ему позвонить, чтобы он дал вам такое разрешение.

— Никуда ты не будешь звонить. А вот приставу по-любому расскажешь. И какое Гнусинен имеет отношение к моим деньгам? Своих ему, что ли, мало?

Банкир сказал, что Гнусинен возглавлял Опекунский совет и на этом основании сам распоряжался деньгами тех, кто находился на попечении этого совета.

— Я тут совершенно ни при чем, — уверял Хухтамойнен.

— Но я свои деньги все-таки заберу. Где расписаться?

Дрожащей рукой банкир протянул бланк, Хуттунен написал свою фамилию и дату. Хухтамойнен выложил деньги на стол. Сумма небольшая, но на несколько месяцев хватить должно.

Из дальней комнаты послышался голос бухгалтера. Хуттунен прошел в комнату и обнаружил, что тот говорит по телефону.

— Неподходящий момент для звонков, — сказал Хуттунен.

Перепуганный бухгалтер поспешно повесил трубку.

Покончив с банковскими делами, Хуттунен пообещал Хухтамойнену, что если у него появятся лишние деньги, в его банк он больше их не положит, а вложит в государственные облигации.

— Не доверяю я таким банкам, откуда собственные деньги приходится с ружьем забирать.

Хухтамойнен попытался разрядить обстановку.

— Вины банка здесь никакой нет. Мы лишь следуем букве закона и приказам начальства, какими бы грубыми они ни были… Здесь произошло столько недоразумений… Прошу вас, господин Хуттунен, не теряйте доверия к нашему банку. Я бы даже не назвал это происшествие ограблением, это далеко не так. Когда все уладится, надеюсь, вы снова воспользуетесь нашими услугами. Старые клиенты в нашем банке — как друзья, вот увидите. Уверен, что мы сможем даже договориться о возможности выдачи вам кредита… Но это в будущем, конечно.

Хуттунен скрылся в лесу.

Служащие банка были в оцепенении, первым пришел в себя бухгалтер и побежал звонить приставу. Банкир лично поговорил с приставом. Он сказал, что мельник Гуннар Хуттунен несколько минут назад совершил вооруженное ограбление.

— Он ограбил банк. Потери невелики, его сбережения их покроют. Но ограбление банка является тяжелым преступлением, надеюсь, вы соберете людей и устроите погоню. Хуттунен только что скрылся в лесу.

глава 27

Отшельник бежал по лесу к реке Кеми. Прыгнув в лодку, он переплыл бурный поток, гребя так, что весла гнулись. Пристав сейчас устроит большую облаву, нельзя терять ни минуты.

Слухи о его походе в банк долетели до западного берега — на паром стояла очередь машин и десяток мужчин на велосипедах, почти у каждого на плече ружье. Хуттунен обогнул паром в ста метрах ниже по течению.

Его окликнули:

— Эй, мужик! Приходи к церкви, Гуннар Хуттунен ограбил банк и украл у Эрвинена рыболовные снасти и двустволку!

Гуннар не ответил, а продолжал грести.

— Да он не слышит. Кричи громче! — сказал другой голос.

Хуттунену пришлось остановиться и ответить.

Он надвинул кепку на глаза и крикнул:

— Съезжу на станцию и вернусь!

На том и порешили, Хуттунен скрылся из вида.

Привязав лодку на берегу, он побежал в лес. Медлить было нельзя. Хорошо еще что те, на пароме, его не узнали.

Хуттунен достал докторский рюкзак, вынул карту и взял курс на чащу западного берега Кеми, ориентируясь на холм Пууккокумпу, который с трех сторон окружали болота, а с четвертой огибал маленький ручей. До места было добрых десять километров, зато там Хуттунен мог быть в безопасности, по крайней мере, до завтрашнего дня. Приставу придется собрать сотню бойцов, если он захочет прочесать лес до самого Пууккокумпу. К тому же искать его все равно начнут на восточном берегу, со стороны острова Реутуаапа.

Весь день Хуттунен провел в Пууккокумпу. Название места говорило само за себя — высокий холм, покрытый ельником, деревья стройные, остроствольные, словно ножи. Время от времени Хуттунен поглядывал в бинокль — что происходит на другом берегу реки Пуукко и на болотах? Не ищут ли его?

Хуттунен несколько раз пересчитал деньги. Все точно, ровно столько он положил в банк год назад, плюс проценты. Как только суматоха утихнет, он пойдет за продуктами в соседнюю губернию. Вот и рыболовные снасти пригодились. И дичь можно подстрелить на ужин. Он осмотрел ружье — красивое, добротное. Магазин на пять патронов, оптический прицел. Но с охотой сейчас лучше подождать, по выстрелу его сразу вычислят.

Вечером, увидев в бинокль человека, Хуттунен так и передернулся от страха. По болоту бежал невысокий мужчина, неся на спине что-то тяжелое. Хуттунен присмотрелся. Что он тащит? Казалось, на спине у него был какой-то сосуд, словно большая темная бочка. От Хуттунена до болот было километра два, на таком расстоянии не разглядишь, но ясно одно — человек очень спешил. Толстяк бежал по топким болотам и, несмотря на тяжелую ношу, даже не останавливался передохнуть. Он направлялся в сторону Пууккокумпу. Хуттунен зарядил ружье и стал ждать гостей. Если он один, то Хуттунен не будет прятаться. Но рюкзак на всякий случай Хуттунен припрятал в кустах.

Человек приближался. Хуттунену удалось рассмотреть в бинокль, что на спине он нес перепачканную сажей пятидесятилитровую бадью. Металл тихо позвякивал. На другом плече висели какие-то палки и трубки.

Добравшись до холма, человек, явно старик, остановился, снял ношу, тяжело вздохнул и побежал обратно. Налегке он передвигался довольно быстро. Видимо, какое-то срочное дело.

Хуттунен не понимал, зачем старик бросил свою черную бадью посреди болот. С какой целью?

Человек исчез в лесу. Хуттунену хотелось сходить посмотреть, что это за бадья, но он не решился. Кто знает, для чего старик ее сюда приволок? Может, это огромная бомба, чтобы заманить в ловушку любопытного мельника? Люди жестоки, их ум коварен, лучше быть зрителем, покуда возможно.

Через некоторое время старикашка снова выбежал из леса, таща на спине сосуд, который, казалось, был даже тяжелее первого. Теперь понятно, почему он убежал — перенести сюда, в пустынные болота, остальные вещи.

Хуттунен в бинокль наблюдал за странным несуном. Теперь тот тащил блестящий сосуд, поменьше первого, но, судя по всему, гораздо более увесистый — сам он уже не бежал, а торопливо шел в направлении Пууккокумпу и первой бадьи.

Когда старик подошел ближе, Хуттунен смог рассмотреть на его спине двадцатилитровую молочную цистерну, видимо, полную, потому что с каждым шагом ноги его уходили в землю. Добравшись до места, старик свалил на землю тяжелый груз, перевел дыхание и снова взвалил на себя черную бутыль. Хуттунен убрал бинокль, взял ружье, взвел курок и стал ждать развития событий.

Старик двигался к его наблюдательному пункту. С ружьем наготове Хуттунен спрятался за елями. Кто знает, какие намерения у этого мужика?

Только когда бедняга взобрался на вершину холма, Хуттунен его узнал. Это был почтальон Пииттисярви. Его знали все, и Хуттунен, и все деревенские. Хороший мужик, но горький пьяница, а что делать? Сколько хороших мужиков себя водкой сгубило… Хуттунен несказанно обрадовался — к нему шел человек, и его не Яатила подослал. Пииттисярви было лет пятьдесят, он овдовел еще до войны и теперь весело жил себе на скромную зарплату почтальона, вечно без денег и часто под мухой. Бывало, он разносил письма навеселе, а посылки — в страшном похмелье. Трезвый он был кротким тихоней, но когда выпьет, мог даже самым зажиточным фермерам, которым повезло больше, чем ему, резать правду-матку в глаза.

Задыхаясь, Пииттисярви все-таки забрался на гору, бросил на землю тяжелую ношу — бадью и трубки. Весь в мыле, как загнанная лошадь, руки дрожали от тяжелой работы, на лице — страдание, пот ручьями стекал на одежду. Он утерся грязным рукавом, подержался за сердце. Над его головой кружило густое облако комаров, но у старика даже не было сил отмахнуться. Затем он повернулся и пошел за цистерной.

Управившись с делами, Пииттисярви наконец успокоился, сел у цистерны и закурил. Видно, он совсем обессилел, так как прикурить смог лишь с третьего раза — спички гасли в дрожащих руках.

— Черт тя дери…

Старик валился от усталости, злился, и немудрено — столько километров пробежать по болотам с таким грузом, и у здорового-то мужика настроение испортится.

Хуттунен с ружьем в руках вышел из укрытия.

— Здорово, Пииттисярви.

Почтальон вздрогнул от неожиданности так, что папироса упала. Он узнал мельника, и усталая улыбка озарила морщинистое лицо.

— Гунни, черт тя дери! И ты тут!

Пииттисярви поднял с земли упавшую папиросу, предложил Хуттунену, тот, в свою очередь, поинтересовался, что привело почтальона на гору. И что за посудины он притащил.

— Ты что, не знаешь о самогонном заводе?

Пииттисярви рассказал, как он построил самогонный завод в Реутуваара — старое, проверенное место. И брага уже забродила, утром надо было сливать, а тут вдруг шум, гам в лесу, люди с ружьями. Собаки лаяли, звали Хуттунена. От сигнальных выстрелов весь лес гудел.

— Ну, ты понимаешь, пришлось давать дёру. И забирать с собой завод. Весь день таскаюсь с ним, переплыл реку, лодку в суматохе упустил. Потом сюда. Весь день в мыле. На восточном берегу все еще шумят. Ох, я тебе скажу, тяжело мне сегодня пришлось!..

Пииттисярви отдышался, взглянул на бадью, на цистерну, на трубки и счастливо улыбнулся.

— И все-таки мне удалось спасти завод от их жадных лап! Во время войны-то, когда наши отступали, у меня похожий случай был. Наш батальон оставался последним в Каннасе, с пулеметом, а когда стали отступать, пришлось на себе тащить эту чертову махину. Правда, самогонный аппарат куда тяжелее. Пулемет что — взял и побежал, а тут скачи по болотам туда-обратно.

Хуттунен извинился, что из-за него почтальону пришлось так надрываться. Но веселый старикашка только махнул рукой:

— Да брось ты, Гунни. Я тебя не виню, это все пристав крутит. Возьми папироску!

глава 28

Той же ночью Хуттунен с почтальоном перенесли самогонный аппарат в прибрежные заросли реки Пуукко. Пииттисярви не терпелось приступить к варке, так как брага уже хорошо забродила, а во рту у него безнадежно пересохло. Ночь была тихая и прозрачная, и дым мог их выдать. Лишь утром, когда поднялся легкий ветерок, они развели из сухих веток костер, поставили бадью на огонь и залили туда терпкую брагу. В пустую цистерну от браги Хуттунен зачерпнул ледяной воды из ручья и вылил в ведро. Закипевшая брага пошла по змеевику, сконденсировалась, и самогон закапал в тару.

Пииттисярви на правах шеф-повара снял пробу прозрачного напитка, счастливо сморщился и предложил Хуттунену. Но тот отказался, сказав, что последнее время пьет только безалкогольные напитки.

— С ума сошел, от самогона отказываешься? — удивился выпивоха, но быстро смекнул, что трезвый помощник ему только на руку, и перестал уговаривать мельника составить компанию.

— Тем лучше, мне больше достанется.

Хуттонен пошел ловить рыбу. Перед тем как уйти, он принес варщику еще полное ведро холодной воды.

Поймав двух тайменей, Хуттунен вернулся к заводу и нашел Пииттисярви уже очень пьяным. Почтальон предложил ему, как самому трезвому, взять на себя приготовление самогона, тогда у Пииттисярви останется время напиться как следует.

Но вначале Хуттунен зажарил рыбу, разведя костер рядом с самогонным баком. У почтальона оказались с собой соль, хлеб и кусок соленого сала. Они ели красную рыбу руками, посыпая шипящую горячую мякоть солью и закусывая хлебом.

Хуттунен признался, что давно нормально не ел, с тех пор как разнесли его лагерь в Реутуаапа. Пииттисярви последний раз плотно поел два дня назад, когда ходил на почту за письмами и газетами. Обычно он летом не успевал нормально перекусить, потому что метался между письмами и самогонным заводом.

— Только зимой можно поесть по-человечески, когда писем нет. Зимой я себе почти каждый день готовлю, хоть и один живу.

Пииттисярви предложил Хуттунену перспективное сотрудничество: пока один раздает письма, другой следит за работой самогонного завода. Три раза в неделю почтальон должен был разносить письма в деревне на станции и два раза — в соседней деревне. Свободные дни не хотелось тратить на варку самогона, потому что надо было и самому успеть напиться. За такую услугу Пииттисярви обещал Хуттунену позаботиться обо всех его почтовых делах.

Хуттунен удивился — какие у него тут, в глуши, могут возникнуть почтовые дела?

— Давай выпишем тебе «Вести Похьолы»! Повесим почтовый ящик недалеко от станции, я буду носить тебе письма и газеты, как всем нормальным людям. Ты и сам можешь кому-нибудь писать, я письма отнесу, куда скажешь. Да хоть этой нашей новенькой председательше! Говорят, она к тебе неравнодушна.

Хуттунен задумался: да, Розе надо написать, он прав. А газет мельник не читал с тех пор, как его в психушку упекли.

Значит, по рукам. Но на сколько месяцев выписывать «Вести Похьолы»? Решили, что на весь год выйдет слишком накладно, да и положение у него сейчас довольно нестабильно. Хуттунен заплатил почтальону за квартал, и тот пообещал принести свежий номер, когда в следующий раз пойдет на почту.

Хуттунен нацарапал короткое письмо Розе Яблонен на счете из банка, который нашел в бумажнике. Карандаша не было, пришлось писать обугленной палочкой.

Он разложил перед почтальоном карту Эрвинена, чтобы выбрать место для постоянного лагеря и самогонного завода. Зоной дислокации стал лес вверх по течению Пуукко, за ней снова начинались болота. Хуттунен нашел это место утром, когда ходил рыбачить, и оно ему показалось более надежным, чем Пууккокумпу, где они уже варили самогонку.

Хуттунен выбрал место, куда Пииттисярви повесит почтовый ящик. Три раза в неделю он будет ходить проверять почту. По выходным и иногда на неделе Пииттисярви будет наведываться за самогоном.

— Почту за выходные я тебе прямо сюда приносить буду, самому ходить не придется.

Хуттунен попросил почтальона добыть ему немного соли, сахара, кофе и копченого сала. И, конечно, папирос. Дал денег.

После обеда Пииттисярви должен был идти в деревню разносить письма. Он умылся из ручья, прополоскал горло, чтобы прогнать самогонный дурман. Перед уходом дал мельнику инструкции, что делать, если брага слишком нагреется или если самогон перестанет литься.

— Если брага выкипит, считай, все погибло. У меня такое было летом 1939-го. Тогда осенью жена померла, вот я и думал, чем себя занять. Ну вот, и выкипела вся брага. Я уж эту бутыль мыл, скоблил несколько дней, пока в порядок привел. Ребята, которые тот самогон выпили, отравились, а один чуть не помер. Потом помер, когда Зимняя война-то началась, осенью. Не от моего самогона.

Назначив Хуттунена ответственным за производство, Пииттисярви направился в сторону почты. Он быстро пересек широкое болото, весело напевая, миновал лес. На почте первым делом выписал «Вести Похьолы» на три месяца, записал на свое имя на всякий случай.

Раздав вечернюю почту, Пииттисярви зашел домой, взял пилу, молоток, гвозди, несколько досок и кусок толя. Распихав все это по почтовым сумкам, проехал на велосипеде мимо станции и скрылся в лесу. Там он бросил велосипед и пешком пошел к месту, где они договорились соорудить мельнику почтовый ящик. Выбрав подходящего размера сосну, он стал приколачивать коробку.

Из почтальона получился бы хороший плотник. Пииттисярви вначале соорудил из реек каркас, затем прибил к нему ящик и потом все это — пригвоздил к сосне. Затем отрезал кусок толя для крышки — теперь дождь не зальет.

Если «Вести Похьолы» намокнут — беда небольшая, но с ценными отправлениями небрежность непростительна.

Отрезав от своего ремня две тонкие полоски, почтальон приделал к крышке ящика петли. Ремня хватило бы и на дюжину петель. Пииттисярви взгрустнул, вспомнив, что купил ремень в Кеми, когда ездил свататься. Тогда он был упитанный, а после смерти жены приходилось каждый год делать новые дырки.

В хорошей форме меня Хильда держала, пока жива была, вспомнил он жену, и комок подкатил к горлу исхудавшего старика.

Ящик был готов, оставалось покрасить. Пииттисярви задумался: в желтый, по форме? Летом незаметно, а вот зимой яркий желтый цвет может привлечь внимание. Пииттисярви решил не красить, хотя лично он ненавидел класть почту в серые и неухоженные ящики.

Однажды он принес почту Сипонену, не удержался и раскритиковал его убогий ящик:

— Покрасил бы ты, богатый барин, свой ящик. А то, как в скворечник, газету опускаешь! Мне-то все равно, куда «Крестьянку» твоей жене бросать.

Но на самом ящике почтальон все-таки выдолбил рожок — символ финской почты и имя владельца: «Гунни Хуттунен». Затем бросил внутрь номер «Вестей Похьолы», пробуя свое творение. Ну вот, пусть теперь Гунни почту читает, думал он.

глава 29

Изгнаннику пришлось строить новый лагерь. Он перенес свое имущество и самогонный завод на песчаный пологий берег Пуукко. Место это он назвал Жилой Склон. Первым делом соорудил навес и только потом установил самогонный аппарат. Вырыл в болотистой почве земляную печь, чуть подальше — яму, куда сложил вещи, рюкзак, рыболовные снасти и ружье. Только после этого приступил к варке самогона.

После первой перегонки получилось около десяти литров вонючего пойла. Если его еще раз очистить, останется литров семь. Конечно, если бы Пииттисярви сам готовил самогон, он бы спокойно выпил первач, еще горячим. Но так как за работу взялся трезвый и ответственный человек, спирт прошел вторую перегонку. Получилось целых шесть литров прозрачного, словно осенний лед, и крепкого, как спирт Эрвинена, алкоголя. Хуттунен попробовал, жидкость обжигала рот, он с отвращением сплюнул.

— Лучше не пить, а то снова голову потеряю.

Хуттунен убрал бадью, вымыл аппарат, спрятал приборы в яме. Затем вскинул ружье, взял снасти и отправился на поиски еды. Он шел на запад, туда, где прошлой зимой охотился на уток с полицейским Портимо. Приятные воспоминания — дичи даже без собак настреляли много. Портимо тогда оставил своего серого пса дома, медвежатник для охоты на дичь все равно не годился. Да, если бы это лето было таким, как прошлое, он бы тут один не слонялся, охотился бы вместе с Портимо. А сейчас на полицейского столько хлопот навалилось!

Лучший месяц лета упускает, пока за мной гоняется. Тяжело ему, бедняге, наверное, на друга охотиться, жалел Портимо Гунни.

С местом Хуттунен не ошибся — подстрелил несколько птиц, а по дороге домой наловил в реке несколько килограммов рыбы и набрал коробок черники.

Прекрасная жизнь, только одиноко. В лес ходить не надо — птицы тут же висят на деревьях, берестяные короба с соленой рыбой лежат в холоде на дне реки. Чтобы чем-то себя занять, Хуттунен отправился за почтой. Выписал ли Пииттисярви ему газету?

Хуттунен легко нашел почтовый ящик там, где и договорились, в лесу за станцией. Покружил вокруг, проверяя, нет ли засады. Но лес был такой тихий и пустой, что отшельник решился подойти ближе. На ящике стояло его имя.

Теплая радость разлилась по телу изгнанника: теперь у него была привязка к миру — серый грубо сколоченный скворечник на краю деревни. Пииттисярви сдержал слово.

Но пришла ли почта? Он боялся заглянуть внутрь. Если ящик окажется пуст, разочарование разобьет ему сердце.

Открыв ящик, отшельник удивился: две газеты и толстое письмо, на конверте женской рукой выписано его имя. Хуттунен узнал почерк — от председателя огородного кружка Розы Яблонен!

Отбежав от ящика на несколько сот метров, он укрылся в густом ельнике и распечатал письмо. Это было нежное любовное послание. Хуттунен читал и краснел от счастья. Голова кружилась, строчки расплывались, на глаза набегали слезы, руки дрожали, сердце стучало. Захотелось выть от радости и восторга.

К письму прилагалась маленькая брошюра с надписью: «Заочное отделение Института народного образования. Экономический факультет».

Роза Яблонен приложила брошюру к письму с просьбой к дорогому получателю «не выбрасывать брошюру, а ознакомиться с ней и взяться за учебу, потому что сейчас у Гуннара как раз есть время. Никогда нельзя сдаваться, надо, несмотря на все трудности, постоянно развиваться. Лишь так настоящий финн может достичь счастья и успеха, что принесет также пользу его родине».

Хуттунен побежал к лагерю, преодолев за полтора часа больше десяти километров, залег под навесом, снова и снова перечитывал письмо от председательши, пока не выучил его наизусть. Только потом стал листать газету.

В новостях говорилось о войне в Корее. Где-то далеко в Азии шла сложная война, которая за лето превратилась в позиционную. Хуттунен помнил, как зимой американцы, корейцы и китайцы попеременно побеждали. Сейчас фронт остановился на 38-й параллели, и Советский Союз вел переговоры о перемирии. В газете была фотография военного джипа, набитого офицерами, на заднем плане — артиллерия и высокие горы. Под фотографией было написано, что войска ООН постоянно патрулируют дороги во избежание засад. Но на крыле автомобиля почему-то развевался американский флаг. Хуттунен надеялся, что стороны договорятся. Если заключат мир, цена на дерево в Финляндии упадет, тогда богатые фермеры, такие как Сипонен и Гнусинен, не смогут больше наживаться на крови невинных корейцев.

Начали появляться новости об Олимпиаде. Похоже, она будет проходить следующим летом в Хельсинки. В свое время Хуттунен прыгал с осиновым шестом на 3,90 метра и даже думал участвовать в Олимпийских играх. Но потом началась Зимняя война и Олимпиаду пришлось отложить. Война закончилась, но Хуттунен не сможет участвовать — как только он высунется из леса, его повяжут.

В газете писали, что впервые в Олимпиаде примут участие советские спортсмены. Подумаешь. Ну да, у них, наверное, хорошие метатели молота, судя по тому, как далеко они метали ручные гранаты в битве за Свирь.

В марафоне, может, они и возьмут медали, но в велогонках финские солдаты их точно сделают. Если, конечно, будут велогонки.

Прочитав газеты, Хуттунен взялся за брошюру, в которой всячески расхваливалась польза заочного образования. «Энергичный способный предприниматель/ница может быстрее и с наименьшими затратами добиться хорошего положения, чем работники других сфер».

Хуттунен задумался: конечно, легче заниматься предпринимательством, чем корячиться на старой мельнице, а если заморозки, то вообще зерна не будет. На одном гонторезном станке придется жить. На пилораму денег все равно нет. А тут еще, говорят, появились электрические мельницы, на которых можно молоть зерно, не покупая лицензию на водопользование. В этом смысле смена профессии — дело хорошее. С другой стороны, где ему, в его положении изгоя вести дела, когда он даже на собственной мельнице показаться боится?

С третьей стороны, чтение — полезное времяпрепровождение, тут не поспоришь. В брошюре написано, что экзамены сдают в письменном виде: «У нас может учиться любой, окончивший школу, независимо от места жительства, возраста и наличия свободного времени. Он может жить где угодно, главное — чтобы туда регулярно приходила почта, и учиться тогда, когда хочет и время позволяет».

Казалось, этот курс был придуман специально для Хуттунена, он именно сейчас планировал свое будущее. Какая разница, где учиться — в лесу или на мельнице? Пииттисярви носит ему почту в лес, а учителям из института сообщать об этом не обязательно.

Хуттунен поужинал половиной тетерева с клюквой и завалился под еловый навес, положив ружье рядом. Перед сном он еще раз перечитал письмо председательши.

Может, жизнь моя и устроится, раз эта председательша мне такие страстные письма пишет, размышлял мельник полный надежд, засыпая от запаха еловой смолы.

глава 30

В воскресенье к отшельнику пришли гости — почтальон Пииттисярви и председатель огородного кружка Роза Яблонен. Щуплый почтальон с тяжелым рюкзаком и в окружении густого облака комаров шел впереди, за ним спешила белокурая пухленькая председательша. Они изрядно устали от долгой дороги, председательша чуть не падала. Но при виде Хуттунена вся ее усталость улетучилась. Она кинулась ему на шею, мельник взвыл от счастья.

Пииттисярви терпеливо ждал, пока закончатся объятия и вытье, затем кашлянул и осведомился:

— Ну что, Гунни, сварил?

Хуттунен указал ему на схрон, достал из прохладной жижи бадью, открыл крышку и дал почтальону понюхать. Старичок сунул голову внутрь, послышался довольный рев. Благодарный Пииттисярви сообщил, что он тоже принес мельнику кое-что жизненно важное.

— Иди, смотри.

Они вернулись в лагерь, Роза Яблонен уже варила кофе. Пииттисярви вытряхнул на травяной пол содержимое рюкзака. Там было все необходимое: огромное количество соли и сахара, пакет кофе, пакет муки, крупа, кило сала, два кило масла… Со дна рюкзака почтальон достал кочан капусты, пучки моркови, репы, стручки гороха, свеклу, сельдерей, брюссельскую капусту, несколько кило молодого картофеля.

Хуттунен с нежностью взглянул на председательшу, та скромно и счастливо улыбалась.

— Не забудь, Гуннар, сварить овощи… Лучше вначале порежь их кусочками. Все с твоего огорода, кроме капусты и сельдерея.

— Как мне вас благодарить, — пробормотал мельник. Он посмотрел на маленького почтальона и то, что он принес, — от самой деревни ведь тащил.

— Пришлось тебе, Пииттисярви, попотеть!

Тот по-мужски заскромничал:

— Подумаешь, рюкзак с капустой… А помнишь, как я с этой чертовой бадьей бежал с восточного берега в Пууккокумпу? Вот там пришлось попотеть. Не было бы мое, бросил бы в лесу, пусть пристав обнюхается, веришь, нет?

В кармане рюкзака лежали писчая бумага, конверты, карандаши, ластик, точилка, линейка, тетради, книги и несколько сборников с заданиями из института. Хуттунен сердечно поблагодарил гостей за подарки.

А вот и почта — «Вести Похьолы» и счет из Кеми за ремень передачи, который мельник заказал весной. Дорогой ремень, подумал Хуттунен и бросил счет в костер.

— Вы, это, не обижайтесь, я пойду, — пробурчал Пииттисярви.

Он расчувствовался и поспешил удалиться с бутылью самогона. Но кофе закипел, и почтальону не удалось так быстро улизнуть. Роза Яблонен засыпала в кофейник «Блондинку Йоханну». Пииттисярви залпом выпил свою чашку, не став ждать, пока остынет. Выдыхая пар, он вылез из-под навеса, сказав, что пойдет погуляет и вернется через пару часов.

— Занимайтесь своими делами, я не подсматриваю.

Был прекрасный воскресный день. Прохладный августовский ветерок согнал комаров вниз к болоту. Солнышко припекало, ручей сонно журчал, воздух был полон болотных ароматов. Председательша и Хуттунен болтали без умолку, планировали его будущее, вздыхали, целовались. Отшельник был готов пойти и дальше, но председательша его остановила. Она, наверное, боялась, что получится ребенок, от рождения сумасшедший, думал он. Роза обмолвилась, что хотела бы выйти за него замуж, но позже, когда все успокоится. Делать детишек она пока не решалась.

Роза Яблонен хотела родить ему ребеночка, но только когда он выздоровеет. Она все силы приложит, чтобы он выздоровел. Потом можно и детишек заводить сколько угодно. Но если он не вылечится, о детишках придется забыть.

— Мы можем усыновить одного или двоих. Возьмем здоровеньких в роддоме в Кеми, их бесплатно отдают, когда родители-бедняки сами прокормить не могут.

Хуттунен старался понять. Да, тяжело, наверное, с рождения дураком быть…

Он начал думать, кому продать мельницу. Написал письмо Хапполе — вдруг тот найдет покупателя? Уже август, он должен был выйти из больницы, отлежав свои положенные десять лет.

Хуттунен диктовал письмо председательше, она записывала. Мельник давал Хапполе полную свободу вести дела. Наклеил марку.

На ужин Роза Яблонен сварила овощной суп. Хлеб, сало, салат из овощей, тертые корнеплоды и толченые ягоды в берестяных коробах. Мужчины похвалили суп, Роза Яблонен покраснела и откинула локоны со лба. Хуттунен смотрел на нее не отрываясь. От любви сводило конечности, захотелось походить вокруг костра.

После еды гости должны были вернуться в деревню — путь неблизкий, а Пииттисярви уже тепленький. Хуттунен пошел их провожать, хорошо, что без сумок. Председательша утомилась — она не привыкла к долгим прогулкам. Пииттисярви тоже запыхался, но по другой причине. Хуттунен шел между ними и подбадривал как мог.

Пииттисярви без остановки болтал и смеялся, председательша нежно опиралась на руку Хуттунена. Так они дошли до дороги, где молодые нежно распрощались. Кто знает, когда им суждено снова увидеться? Они дали слово писать друг другу письма, а Пииттисярви пообещал денег за доставку не брать.

— Так принесу, чего зря марки лепить. Без марок обойдемся, не переживай, приятель… Сквозь пальцы буду смотреть. Телеграф не обанкротится, Гунни, если ты через раз будешь марки клеить.

Проводив гостей, Хуттунен переправился на другой берег реки Кеми, дошел до сопки Реутуваара и там устроился на ночлег.

Ближе к полуночи он завыл высоким пронзительным воем, который, наверное, даже в деревне услышали. Прервавшись на перекур, он подумал, что фермеры теперь снова будут искать его на сопке и по берегу реки Сивакка.

Вот я и обозначил свою территорию, порадовался Гунни.

Покурив, Хуттунен снова завыл, жалобно, долго, порой угрожающе и пронзительно, словно загнанный зверь. Сразу полегчало. До чего же приятное занятие, давно он так не выл!

Навывшись вдоволь, Хуттунен замолчал, прислушался — деревенские собаки ответили дружным хором. Той ночью в деревне никто не сомкнул глаз.

С чувством выполненного долга Хуттунен покинул сопку Реутуваара и к утру уже был на западном берегу, в лагере. Усталый, лег под навес и задумался: идет человек за сорок километров, дважды берет чужую лодку, дважды переплывает реку, так всю ночь — и ради чего? Чтобы один раз нормально повыть.

глава 31

Дни стали дождливыми, погода переменчивой. Жизнь пробовала одинокого отшельника на стойкость: ночи холодные и туманные, днем — смертельная тоска. Единственное, что принесла с собой перемена погоды, это хороший клев. Шел лучший месяц для рыбалки — последний месяц лета. Рыбу солить было не в чем, поэтому лишнюю он ловить не мог.

Хвойная крыша дала течь. Чтобы как-то ее заделать, Хуттунен надрал с толстых берез кору и покрыл ею крышу, словно гонтом. Течь перестало. Он стал жечь костер и в дневное время, от этого становилось как-то теплее и уютнее. Но время все равно тянулось медленно. Мысли больше не радовали, в голову лезли одни глупости.

Хуттунен стал читать книги и учебники, которые принесла председательша. Первой в руки попала книга по медицине некоего Г. Фабрициуса под названием «Невроз и другие нервные заболевания». На последней странице перечислялись все достойные внимания исследования, написанные в Финляндии по данной теме.

Хуттунен принялся искать описание своей болезни. Многие симптомы ему в той или иной степени были знакомы. В разделе «Сверхчувствительные и легко раздражимые натуры» он во многом узнал себя. А в главе, где рассматривались сексуальные расстройства на нервной почве, Хуттунен для себя ничего не нашел. С этим у него было все в порядке. Единственное, что мешало, — страх Розы Яблонен родить сумасшедшего ребенка.

В книге рассказывалось о пациентах, которые страдали от «навязчивых идей, т. н. навязчивых неврозов или психастении». Хуттунену пришлось признать, что у него тоже наблюдались описанные симптомы, но при этом он не чувствовал себя психастеником. В конце концов он так и не получил ответа на главный вопрос — каким психическим заболеванием страдал он. А так книга интересная, даже забавная. Особенно Хуттунену понравились примеры из жизни психопатов, например рассказ из главы 14:

«Мужчина среднего возраста, никогда раньше не покидавший Германию, стал ездить по странам и континентам, рассказывая, что родился в Южной Африке, в городе Претория, столице государства Трансвааль. Во время Англо-бурской войны он якобы совершал небывалые подвиги, принимал участие в 42 сражениях, за заслуги перед отечеством президент Крюгер дал ему имя и титул барона. Во время представлений мужчина продавал открытки, на которых был изображен он сам в военной форме (рис. 3)».

На рисунке действительно был изображен человек, одетый в шикарный офицерский мундир. Приятный, Хуттунену он сразу понравился. Но его до глубины души возмутило то, как немцы отнеслись к этому близкому ему по духу человеку. В книге говорилось, что «полиция вмешалась и доставила его в психиатрическую лечебницу для медицинского осмотра с диагнозом психопат, типа вруна и путешественника». Финскую точку зрения на данный вопрос представлял Фабрициус, он утверждал, что пациента «пока нельзя считать преступником, но в цивилизованном обществе недопустимо, чтобы человек зарабатывал на жизнь, теша публику лживыми историями, пусть даже увлекательными и веселящими народ».

Хуттунен разозлился и отбросил книгу. Можно представить, что за осмотр немцы устроили бедняге, а это когда было! У них-то врачи построже будут, чем в Оулу, хотя в Оулу был сущий ад.

Следующие дни Хуттунен провел в усердном учении: выполнил задание по письменной речи, прочитал раздел о главных и придаточных предложениях.

Особенно ему понравились примеры сочинительных и подчинительных предложений:

«Награда за усердие — большое счастье, усердие гонит сон»;

«Мы идем в поход и проведем в лесу весь день»;

«Мы пойдем в поход, только если будет тепло».

Содержание заинтересовало отшельника гораздо больше грамматической структуры. Он думал о своих походах, к сожалению, ему придется так все лето гулять, несмотря на холод. Уж пристав Яатила об этом позаботится.

Хуттунен познакомился с глухими и звонкими согласными в конце слова — удивительно, взрослые люди, а занимаются ерундой — сочиняют правила для таких очевидных вещей. Гораздо понятнее была глава о редукции гласных. Хуттунен попробовал некоторое время говорить как написано и смеялся до слез. Хорошо, что никто не слышал.

Учебник по экономике и праву заинтересовал его гораздо больше, чем письменная речь. Учебник написали некие И. В. Кайтила и Эса Кайтила. Они что, родственники? Или супруги?

Текст был сухой, но информация подавалась ясно и просто. Для домашней работы надо было прочитать только первые двадцать страниц. Дождливых дней было достаточно, и Хуттунен проштудировал всю книгу от корки до корки. Затем приступил к домашней работе.

В первом задании требовалось сравнить оптовую и розничную торговлю. Хуттунен подумал о Терволе.

После ответа он добавил комментарий от себя:

«В нашей деревне розничный торговец Тервола продает еду душевнобольным только при виде топора. Легче у оптовика купить, чем у него».

Интересный был вопрос и про Банк Финляндии — почему он не выплачивает проценты по вкладу. Хуттунен ответил, что Банк Финляндии — центральный банк страны, так писали Кайтила и Кайтила. Он хотел еще дописать в качестве примера банкира Хухтамойнена, который вкладчикам не то что проценты, даже сбережения не возвращает, в общем, ведет себя гораздо хуже, чем Банк Финляндии, но потом передумал. Какое дело Обществу народного просвещения до личных дел Хуттунена? Здесь главное учеба, а не то, как Хухтамойнен ведет банковские дела.

«Что такое рамбурсный кредит? Что такое облигация?»

Экономические термины казались Хуттунену забавными и хорошо запоминались. Жаль, он в молодости не изучал экономику. Учеба давалась ему удивительно легко, да и в жизни могла пригодиться. Вот если богатый предприниматель начал бы выть, ему, наверное, сошло бы это с рук, другое дело, когда простой мельник стал голос подавать. Хорошо, хоть сейчас он взялся за ум.

Хуттунен предвкушал день, когда получит диплом об окончании экономического факультета. Наверное, к Рождеству уже пришлют, он быстро учится. Если здесь, в лесу, он пройдет всю программу, никто больше не посмеет его называть сумасшедшим дураком. Заплатит приставу двойной штраф за вой, и, кто знает, может, ему разрешат вести бухгалтерию оптовых закупок на каком-нибудь складе. Или он уедет в другую губернию и устроится на мельницу, если таковая найдется.

Тут Хуттунен вспомнил, что не сможет получить диплом на свое имя: из соображений осторожности курс был записан на Пииттисярви, значит, и диплом выпишут на почтальонишку. Хуттунен будет владеть знаниями, но без бумажки они ничто.

С другой стороны, для Пииттисярви будет ощутимая польза. Так, старик носил себе письма и пил самогон, а тут с неба свалился диплом экономиста. Умей он вести дела, быстро бы поднялся до заведующего почтовым отделением. Тот, что сейчас, похоже, вообще не учился экономике.

Хуттунен попытался представить Пииттисярви в роли заведующего: старик будет сидеть за широким столом, на носу очки и ставить официальные печати на заказные письма.

Бедный изгой порадовался этой картине и стал собирать учебники.

Да все равно, кто из нас станет ученым, Пииттисярви или я, подумал отшельник, вспомнив принцип переучета.

Пятница выдалась теплая и облачная. Хуттунен положил готовые домашние задания в конверт, написал письмо председательше, наклеил марки и отправился к почтовому ящику. Там, наверное, его уже ждет несколько газет, а может, и еще что, например письмо от Розы.

К вечеру Хуттунен был на месте. Он крадучись приблизился к заветной сосне. Никого нет, место надежное. В ящике лежали несколько газет и письмо от Розы. В нем она горячо объяснялась ему в любви и сообщала, что его продолжают искать на восточном берегу реки Кеми. Говорят, что пристав разозлился и страшными словами отругал полицейского Портимо за то, что тот все лето не может его найти.

В газете «Вести Похьолы» было объявление о соревнованиях по легкой атлетике, которые пройдут в воскресенье на деревенском стадионе, около церкви. Сам губернатор обещал присутствовать, как раз ехал к ним с проверкой. В газете была описана программа соревнований и визита губернатора.

Хуттунен тоже хотел посмотреть соревнования. Почему нет? Если забраться на высокий холм или на дерево и смотреть в бинокль Эрвинена… Крики со стадиона, ясное дело, досюда не долетят, но это не важно. Главное, увидеть, кто победит, ну и самого губернатора, конечно.

— И за билет платить не надо.

глава 32

В воскресенье Хуттунен затемно покинул Жилой Склон, чтобы успеть к церкви, пока жители деревни не проснулись. Он, как всегда, взял рыбацкую лодку, привязанную на берегу, и переплыл реку Кеми.

Деревня спала. Утро было прохладное, почти осеннее, еще не рассвело. Хуттунен стал искать подходящее место, чтобы следить за соревнованиями и при этом оставаться незамеченным.

Рядом с деревней было два крутых пригорка, но они не подходили, так как с одного были видны лишь крытая дранкой крыша новой церкви и колокольня, а вид с другого закрывала сама колокольня. Третий вариант — смотреть соревнования издалека, с сопки Реутуваара, но на таком расстоянии даже в сверхсильный бинокль Эрвинена не разглядишь спортсменов.

Самый лучший обзор был с башни пожарной станции, но туда не очень удобно лезть, потому что на первом этаже жил дорожный мастер. Оставался единственный вариант — колокольня новой церкви. Но как туда пробраться?

Хуттунен пробежал через кладбище, подергал дверь церкви — заперта. За ризницей находилась дверь в подсобное помещение, но и она была заперта. Открыв окно, Хуттунен пролез внутрь и аккуратно закрыл его изнутри.

В темной мрачной комнате пахло плесенью. Хуттунен зажег спичку — перед ним было большое помещение с земляным полом. Наверное, тут хранилось вино для причастия. Не дай бог, наткнуться на кучу костей давно почивших. Сколько бы спичек он ни жег, ни одной бутылки вина, ни одной кости на глаза не попалось. Вместо этого Хуттунен разглядел кучу заплесневелых кирпичей, тачки и сухой бетон. Значит, это место использовали для хранения строительных материалов. И людей здесь никогда не хоронили, саму церковь построили всего полвека назад.

Из кладовой шла лестница наверх. Дверь наверху была открыта. Хуттунен оказался в ризнице, оттуда мог беспрепятственно пройти в просторный храм. Он был обшит доской и выкрашен серо-синим. Даже в полутьме было заметно, что краска облупилась — огромные куски штукатурки падали прямо на пол. Когда-то фермеры губернии, стараясь всех переплюнуть, построили такую огромную церковь, что теперь их дети не справлялись с ремонтом. Из-за недостатка веры или из-за нехватки денег — этого Хуттунен не знал.

Мельник не удержался от искушения посидеть в кресле проповедника. Он принял позу священника и изумленно взвыл. Эхо разнесло вой по церкви, Хуттунен вздрогнул и поспешно слез. Он перешел на галерею. За органными хорами шла винтовая лестница в башню.

Лестница делала семь витков вокруг своей оси, прежде чем вывести в шестигранную тесную башню. С потолка свисало два колокола — большой и малый. Окна в башне были круглые, словно в сауне. Естественно, без стекол, чтобы колокольный звон разносился далеко. Когда Хуттунен выглянул в одно из окон, у него дух захватило, так высоко он забрался.

С головокружительной высоты открывался прекрасный вид на деревню и на синие дали соседних губерний. Лучше всего был виден стадион — как на блюдечке. Отсюда было видно сразу всех. Лучшего места не найти. Хуттунен навел бинокль на песчаную арену. Ну что ж, он готов, можно начинать.

Время почти десять. Соревнования начнутся через час. Хуттунен еще раз изучил многообещающую программу: сразу же после вступительной речи губернатора начнутся состязания в разных видах спорта. В конце программы — забег на четыреста метров с препятствиями и стометровка. Хуттунен сам когда-то бегал четырехсотметровки с препятствиями. Во время сражения при Свири он даже победил в состязании между дивизиями, за что получил увольнительную на пять суток. Отпуск он провел в Сортавале, где умудрился потерять ботинки с шипами и заполучить стадо лобковых вшей.

С кладбища доносились голоса — к церкви в сопровождении кантора приближался настоятель. Только тогда Хуттунен вспомнил, что было воскресенье, а это значит, что скоро начнется служба. Ну и бог с ней. Тут, на колокольне, он в безопасности, ему какое дело до того, что творится внизу? Послушает псалмы и, чтобы убить время, тоже может подпевать. А после службы начнется главный номер программы — соревнования по легкой атлетике.

Внизу, в храме, послышался шум. Двери хлопали, полы скрипели. Кантор выдавил из органа несколько нот. Хуттунену показалось, что кто-то взбирается по лестнице. Пастор? Но какого черта он тут забыл? Хуттунен забрался повыше, прислушался — сомнений не было, кто-то карабкался на колокольню.

И тут Хуттунен догадался — конечно, звонарь пришел созывать народ!

Какая неудобная ситуация — и не спрячешься, башня малюсенькая. Шаги приближались. Прыгать вниз — тоже не вариант.

По крутой лестнице поднимался Лаунола. Как только он вошел в башню, Хуттунен ударил его кулаком по голове. Лаунола чуть не свалился вниз, но мельник успел его вовремя спасти от неминуемой смерти, зажав в объятия и затащив под колокола. Лаунола был без сознания, но дышал ровно. Сердце билось, все в порядке. Хуттунен снял с Лаунолы рубаху, скомкал и заткнул ему рот, связал руки за спиной его же ремнем. Лишив звонаря возможности двигаться и говорить, Хуттунен передвинул его поближе к окну — утренний ветерок быстро приведет беднягу в чувства.

— Ты что, звонарь? — зло буркнул Хуттунен.

Работник в ужасе уставился на мельника и замотал головой.

— А где же звонарь?

Лаунола изобразил на лице больного.

— А, ты, значит, вместо него пришел в колокола звонить?

Лаунола кивнул.

Хуттунен вытащил из кармана часы, черт, скоро начнется служба. Время звонить в колокола. Лаунолу допускать до них нельзя — он точно забьет тревогу и народ побежит в башню смотреть, что стряслось. Придется Хуттунену в это воскресенье взять церковные колокола в свои руки.

Мельник попытался вспомнить ритм, который отыгрывал звонарь. Были паузы, это он точно помнил. Какой-то особый мотив? Он понятия не имел. Лучше пусть будут равномерные удары.

Хуттунен взял веревку от малого колокола и сильно дернул. Тот покачнулся, накренился. Он еще раз потянул за веревку, теперь колокол достиг предельного положения и, вернувшись на место, зазвонил так, что барабанные перепонки чуть не лопнули. Второй рукой Хуттунен потянул на себя язык большого колокола, тот ответил еще более грозно. Хуттунен попеременно дергал то один, то другой, так что получалось довольно стройно. Мельнику даже казалось, что у него хорошо получалось призывать богобоязненный народ к молитве.

Хуттунен задумался: долго еще звонить? Десяти минут хватит или надо больше? Работа тяжелая, а еще приходилось следить за Лаунолой, сидевшим у окна — тот, видно, только и думал, как сбежать.

Хуттунен вспотел, громкие раскаты колоколов сотрясали церковь. Этот инфернальный звон слышали, наверное, на другом конце губернии, если не в Рованиеми — теперь все узнают, как громко приходится в этой набожной губернии созывать христиан на молитву.

Хуттунен мельком взглянул на часы — без одной минуты десять. Ровно в десять можно остановиться, ведь и пастору надо слово предоставить. В ушах так и гудело от дьявольского звона.

Ровно в десять Хуттунен отпустил веревки. Маленький колокол ударил еще пару раз, большой — один. В башне воцарилась тишина.

Внизу послышались смиренные песнопения. Необычный воскресный концерт ни у кого не вызвал подозрений.

Проповедь наверху была слышна плохо, зато к заключительному псалму Хуттунен с удовольствием присоединился.

Служба закончилась, народ вышел из церкви и направился к стадиону. В это воскресенье десятину не собирали — звонарь был болен, а его заместитель сидел связанный в башне. Но никто из жителей деревни особо не огорчился. Хуттунен чувствовал легкие уколы совести: из-за него голодные дети неверных теперь останутся без пожертвований, и он дал слово, что, когда станет богатым предпринимателем, возместит общине этот ущерб и отправит детям деньги.

На стадионе орали громкоговорители. Хуттунен пересел поближе к окну, поднес к глазам бинокль Эрвинена. Он видел группу спортсменов в тренировочных костюмах и человек сто зрителей. На дальнем краю поля около ворот была огорожена ложа с несколькими стульями. Впереди всех сидел губернатор, вокруг него — влиятельные лица деревни: пристав, глава Коммунального совета, доктор Эрвинен, настоятель церкви, зажиточные фермеры, среди которых Гнусинен и Сипонен. Первый пришел в сопровождении жены, второй наслаждался свободой.

Хуттунен искал глазами председательшу Розу Яблонен. Он внимательно рассмотрел каждого и вдруг увидел ее — она стояла за стадионом, на опушке возле кладбища. Рядом — толпа молодых женщин в разноцветных платках и юбках. Хуттунен так обрадовался, что чуть не взвыл в знак приветствия.

Заговорил губернатор. Громкоговорители были установлены так, что в башне его речь слышалась дважды. Казалось, он сам себя передразнивал. Губернатор подчеркнул важность таких соревнований и призвал народ при возможности всегда в них участвовать. Затем губернатор перешел к теме репарации, которую Финляндия обязана выплатить, а для этого финны должны бросить все силы на спортивные достижения.

— За каждый, хоть на секунду, хоть на десятую долю секунды опоздавший поезд на границе с СССР Финляндии приходится платить огромный штраф — таков договор о репарации. Пусть для нашей молодежи это послужит наглядным примером того, что на финишной прямой промедление недопустимо.

Затем губернатор заговорил о предстоящей Олимпиаде в Хельсинки. Он надеялся, что следующим летом губернские спортсмены тоже смогут принять в ней участие и подарить Лапландии много золотых и серебряных медалей.

После этого начались соревнования. Лаунола придвинулся к Хуттунену, наверное, тоже хотел посмотреть. Хуттунен особой симпатии к нему не питал, но все-таки подвинулся и позволил работнику сесть у окна. Несчастный заместитель звонаря с благодарностью стал смотреть соревнования по метанию копья.

Какой-то житель Кантоярви метнул копье прямо в ложу губернатора. Спортсмен, несмотря на прекрасный результат, был немедленно дисквалифицирован.

В прыжках с шестом использовали новые бамбуковые шесты. Хуттунен ожидал отличных результатов, но его ожидания не оправдались — победитель едва превысил 3,45 метра.

Когда ему вручили награду — ложку, Хуттунен не выдержал и крикнул:

— Слабак!

Его крик раздался над стадионом. Зрители и гости взглянули на небо. В тот самый момент с кладбища с громким карканьем вылетела стая черных ворон. Губернатор и зрители снова уставились на арену.

Хуттунен с интересом следил за бегом с препятствиями. В нем участвовали всего три спортсмена и фотограф из «Вестей Похьолы», который, размахивая фалдами фрака, бежал с ними рядом, делая снимки. В этом забеге, подумал Хуттунен, победил фотограф, так как перед самым финишем спортсмен сильно ушиб колено и его пришлось нести к доктору Эрвинену в гостевую ложу. Эрвинен вежливо поклонился губернатору, снял со спортсмена форму и ударил по колену. Воздух сотряс пронзительный крик.

Хуттунен и Лаунола досмотрели соревнования до конца, но больше, чем победители, Хуттунена интересовала председатель огородного кружка, чьи золотые кудри нежно развевал августовский ветер.

глава 33

Покончив с официальной частью, губернатор отправился в гости к приставу. На берегу реки Кеми его уже ждала натопленная сауна, на веранду вынесли соленья, сварили кофе. Помимо пристава почетную свиту губернатора составляли доктор Эрвинен, настоятель церкви, глава коммунального совета и банкир Хухтамойнен. Учителя не позвали, зато в число избранных попал Гнусинен благодаря своему большому имению и деньгам, заработанным на Корейской войне.

Речь как раз зашла о войне, об Олимпиаде, репарациях, индустриализации Лапландии и лесозаготовках, которые сейчас развернулись и на государственных землях.

— Наш народ еще встанет с колен, — вещал голый губернатор, вылезая из холодной реки.

После сауны гости прошли в дом, где открыли бутылочку коньяка. Выпили по одной — губернатор, к сожалению, оказался трезвенником.

— А propo, как говорится, остался еще один нерешенный вопрос… Уже до Рованиеми докатились слухи, что у вас в губернии завелся сумасшедший, который отказывается ложиться в лечебницу по доброй воле. Говорят, он развлекается тем, что воет по ночам.

Пристав поперхнулся. Он попытался замять дело, мол, дураков везде хватает.

Но тут Эрвинен и Гнусинен, раскрасневшиеся от коньяка, пустились наперебой рассказывать губернатору о проделках мельника Гуннара Хуттунена. Они уверяли, что тот опасен, вооружен и всю деревню держит в страхе и что никто с ним справиться не может.

Пристав попытался смягчить краски, уверял, что мельник совсем не опасен, простой мужик, разве что немножко не в себе, не стоит относиться к его выходкам серьезно.

— Я бы скорее отнес мельника Хуттунена к добродушным дурачкам… Ну, немножко буйный, зато безобидный и в глубине души вполне законопослушный.

Но губернатор уже достаточно наслушался всяких историй.

— Сомнению не подлежит тот факт, что в моих лесах разгуливает на свободе вооруженный сумасшедший, который к тому же представляет опасность для жителей. Пристав Яатила! Вы должны усилить поиски. Его необходимо немедленно доставить в больницу. Для таких, как он, в обществе отведено специальное место.

В тот самый момент со стороны сопки Реутуваара послышался тоскливый вой. Окно в комнату было приоткрыто, губернатор распахнул его, чтобы лучше слышать. Лицо его засияло от возбуждения.

— Волк? Это волк воет?

Пристав подошел к окну, прислушался.

— Конечно, волк. Самец-одиночка. Наверное, из России перебежал, — заверил пристав, пытаясь прикрыть окно. — Летом он опасности не представляет.

Губернатор не дал закрыть окно, сказав, что первый раз в жизни слышит вой настоящего дикого волка.

— Это самое яркое переживание в моей жизни! Плесните-ка мне, пристав, по этому случаю еще коньяка!

Но тут Эрвинен разрушил очарование момента, язвительно заявив:

— Никакой это не волк. Я хорошо знаю голос своего пациента. Это мельник Хуттунен воет.

— Вот всегда он так, — подтвердил Гнусинен. — Это не нормальный волк, а сумасшедший Хуттунен. Ты и сам это, Яатила, прекрасно знаешь.

Приставу пришлось сознаться, мол, сейчас, когда он прислушался хорошенько, ему тоже показалось, что похоже на Хуттунена.

Губернатор взорвался от бешенства. Возмутительно! Кто допустил! Какой-то безумец терроризирует всю его губернию! Почему его до сих пор не поймали?

Пристав объяснил, что в это время года мельника не поймать — тут нужны много охотников, собаки и доля везения. А в губернии всего один полицейский, Портимо, и тот не справляется — уже несколько раз давал мельнику сбежать. Пусть Хуттунен пока воет, а осенью, да с первым снегом, пристав положит конец этому безобразию. Сейчас же ничего не поделаешь.

Но губернатор был настроен решительно:

— Я сделаю так, что сюда приедет из Рованиеми рота пограничников с собаками. Уж одного-то сумасшедшего в лесу мы поймаем! Если у вас, пристав Яатила, не хватает людей и собак, я лично займусь этим.

Окно закрыли. Губернатору налили кофе.

Пристав Яатила, злой и недовольный, сидел в своем кресле-качалке. Его работу раскритиковали. Всему виной длинный язык Эрвинена и этот болван Гнусинен… И, конечно, черт бы его драл, Хуттунен.

Спустя некоторое время пристав предложил губернатору попытаться заключить с мельником перемирие, договориться.

— Неужели нельзя его помиловать? Мы бы разрешили ему выйти из леса, сказали бы, что с него снимается обвинение за прошлые проступки и что его не повезут в больницу… Я уверен, он бы вернулся и мог бы жить с людьми. Можно взять с него письменное обещание никогда больше не выть вблизи жилищ. Местная председатель огородного кружка намекала, что у нее какие-то отношения с мельником. Вот мы бы и покончили с этим неприятным делом.

Губернатор задумался, но не уступил.

— Нет. Так не пойдет. Преступника еще можно помиловать, почему нет, но помиловать сумасшедшего? Это не в наших полномочиях. Выход один: отправить нарушителя в больницу на постоянное лечение. Я не позволю, чтобы в моих лесах выл человек!

Из прихожей послышались голоса. Девка доложила приставу, что его хочет видеть некий Лаунола.

Пристав вышел.

Из их торопливой беседы губернатор уловил имя мельника и попросил пристава пригласить гостя в комнату.

— Расскажите-ка, молодой человек, что вам известно про этого мельника Хуттунена.

Лаунола поклонился и стал рассказывать, как вызвался замещать больного звонаря.

— У него расширение легкого, лежит в кровати, лекарства-то не помогают… А денег, чтобы к другому врачу пойти, нет… Вот и ходит к этому… Эрвинену.

— Давай, Лаунола, к делу, — прикрикнул Эрвинен. — Губернатору не интересно слушать про сопливые легкие звонаря.

Лаунола рассказал, как утром поднялся на колокольню, а там его поджидал Хуттунен.

— Гунни влепил мне так, что я упал, потом связал. Ни убежать, ни крикнуть. Потом он сам в эти колокола зазвонил, а после службы мы вместе смотрели соревнования. И господина губернатора там видели.

Лаунола сказал, что Хуттунен весь день его держал в плену, и только вечером они покинули башню. Мельник запер его в подвале, Лаунола вылез оттуда через окно и вот явился к приставу.

— Это все.

Работника отпустили.

Когда дверь захлопнулась, губернатор решительно произнес:

— Какая неслыханная наглость! Если ваш мельник такое выкидывает, его надо в срочном порядке задержать, даже если придется задействовать войска. Безумец звонит в колокола в храме Господнем! Можно ли себе вообразить более жестокое преступление против религии?

Губернатор снова открыл окно, все, затаив дыхание, прислушались, но сопки Реутуваара хранили молчание. Хуттунен ушел в свой лагерь.

глава 34

Прошло несколько дней. В лагерь Хуттунена на Жилом Склоне явился его старый знакомый, Хаппола.

Хуттунен лежал под навесом, читая учебник Кайтилы и Кайтилы, как вдруг кукушки, вспорхнув с крыши, нарушили его покой. Хуттунен встретил гостя с ружьем в руках.

Узнав товарища по психбольнице, мельник удивился:

— Как ты сюда попал?

— Ты написал — я пришел. Еле нашел! Далеко же ты забрался. Точно все описал, как найти, в письме-то. Только почтовый ящик как ни искал — не нашел.

Хаппола был весел и полон сил: новая кожаная куртка, штаны-галифе с кожаной вставкой для верховой езды, на ногах — новые сапоги с высокими голенищами.

Хуттунен поставил кофейник на огонь, отрезал приятелю кусок хлеба и сало.

Выпив кофе, Хаппола перешел к делу. Он рассказал, что пару дней назад выехал из Оулу, переночевал в Кеми и прямиком отправился на мельницу в Суукоски.

— Вчера и сегодня осматривал твою мельницу.

— Ну как, хороша, что скажешь? — нетерпеливо спросил Хуттунен.

Хаппола согласился — мельница была в приличном состоянии. Свежевыкрашенная. Плотина довольно крепкая. Водяные желоба пригодны к использованию. А вот ремень передачи ему не понравился. На это Хуттунен ответил, что еще весной заказал новый, для зернового жернова. Он лежал на станции, осталось только заплатить по счету.

— Я в мельницах не разбираюсь, — ответил Хаппола. — Но жернова для крупы показались мне новее, чем для зерна. А ты знаешь, что на крупу сейчас спроса нет.

— Зерновые жернова тебе еще годы прослужат, — уверял Хуттунен.

— Но больше всего мне не понравилось, что нижние бревна почти все сгнили, — продолжал Хаппола. — С южной стороны как минимум три придется менять. И в желобах. Я поковырял их ножом, лезвие вот досюда вошло, хоть и левой рукой бил, — сказал Хаппола и показал, насколько вошел нож.

Хуттунен согласился, что несколько бревен в желобах придется поменять. Мельница же построена на сваях, поменять в ней несколько бревен дело не хитрое.

— Поднять домкратом, выбить старые, поставить новые и снова опустить на сваи, делов-то. Плотник за день — за два управится.

— Да, но цена будет ниже. И учти, мне вся мельница не нужна, зерновой бизнес — не моя сфера, — ответил Хаппола.

Хаппола все-таки предложил свою цену. Деньги небольшие, на них можно было купить разве что маленький домик или пару-тройку рабочих лошадей с упряжью и телегами. Пришлось согласиться — здесь, в болотах, лучших предложений ждать не приходилось. По рукам, половина дела сделана.

Хаппола обещал прислать деньги сразу, как получит бумаги на свое имя.

— У меня в Кеми есть знакомый нотариус. С долгами осталось только выяснить, но я тебе доверяю, не будем тратить время, — решил Хаппола, довольный тем, что покупает первую в своей жизни мельницу.

Заговорили о больнице. Хуттунен все выспрашивал, как Хапполе удалось сбежать. Тот нахмурился.

— Чертова психушка, сколько лет жизни угрохал впустую! Последние пять лет вообще просто так провалялся.

Хаппола рассказал, что когда наступил тот самый день — десять лет с начала болезни, он пошел к врачу и сказал, что уже полностью здоров. Вначале его и слушать не хотели, но потом, когда Хаппола рассказал про свою двойную жизнь в городе, ему наконец-то поверили. Пришлось докторам признать его здоровым. Но на волю не выпустили, поставили условие.

— Эти черти позвали больничного завхоза, лучше не придумали. Тот сказал, что здоровым не полагается бесплатное содержание, и сунул мне под нос счет за пять последних лет. Сказал, что если не заплачу, не выпустят. Меня засунули в одноместную палату вроде камер для буйных и пригрозили надеть смирительную рубашку, если не расплачусь.

Хаппола требовал объяснений, по какому праву у него вымогали деньги за еду и содержание за пять лет, на что ему ответили, что с него бы взяли и за все десять, но за давностью срока могут только за пять. Пришлось Хапполе раскошелиться за все больничные удовольствия.

— Ловко они этот счет закатали. Завхоз оказался жадный малый. За еду влепил чуть ли не ресторанные цены, с обедом и ужином, плюс какие-то расходы на обслуживание. И аренда! Как будто пять лет в гостинице провел. За все эти радости надо было расплачиваться на месте. Как только я переступил порог больницы, сразу понес счет адвокату, так что зимой мы с ними рассчитаемся. А тогда надо было платить, я и заплатил.

Хаппола злился. Он напомнил Хуттунену, какой едой они питались в больнице.

— Я эту кашу десять лет жрал. Тебе она не понравилась, а я жрал, и, черт возьми, во что мне это встало!

— Да, харчи не ахти какие, — согласился Хуттунен.

Он вспомнил ежедневный больничный рацион: овсяную кашу из кормовых зерен, с комками и ошметками. Ее почему-то всегда приносили холодной.

— Вот так нашего брата в госучреждениях разувают, — жаловался Хаппола. — Хорошо, что Корея еще воюет. Я вон уже продал шестнадцать гектаров Кийминского леса. Этими деньгами с больницей и расплатился, а на то, что осталось, тебя выручу с мельницей. У меня в Кайани есть на нее покупатель, не простаивать же ей.

Хуттунен поинтересовался, как там их соседи по палате.

— Как всегда, — тряхнул головой Хаппола. — Только Кряхтинен помер в начале июля. Тот, что с утра до вечера сидел в углу, нахмурив лоб. Взял однажды вечером и помер — свалился в угол и отдал концы. Вместо него поселили дурака повеселей — тот ржет по любому поводу. А тощего помнишь? Бедняга тяжело переживал, что ты сбежал. Несколько недель все меня спрашивал, когда ты вернешься. Базарную уборщицу перевели на женскую половину. А как она стала там на них орать, сумасшедшие тетки взяли и вздули ее хорошенько. Ее с переломом ноги отправили в Дом милосердия. Наши бабы хорошо постарались, ее теперь, дай бог, только к Рождеству выпишут. А нам прислали новую уборщицу, мужика. Лентяй. Этот хоть молчит, но ни черта не делает.

— А врач?

Хаппола ответил, что врач по-прежнему протирает очки.

— Он, конечно, рассердился, услышав, что я здоров и готов им сделать ручкой. Орал, топал ногами, успокоился, только когда пришли санитары и пригрозили, что наденут на него смирительную рубашку. Для него, понятное дело, был удар: вот так десять лет возишься с человеком, как с сумасшедшим, а он тебе раз — приходит и сообщает, что здоров.

— Да он сам невротик.

— И не говори. Самый чокнутый врач во всей Финляндии.

Хуттунен провел приятеля по лагерю, показал ружье, снасти Эрвинена, самогонный аппарат почтальона, рассказал про себя и свою учебу. Сказал, что сейчас ему живется хорошо, но долго он так не протянет — зимой в лесу тяжело, да и деревенские могут его выследить по снегу. Рассказал, что собирается построить домик подальше. Но нужно вначале с деньгами разобраться.

— Да, жизнь изгоя — не сахар.

Хуттунен рассказал, как стал изучать экономику, показал учебники и задания, выдал пару-тройку бизнес-терминов.

Хаппола с интересом слушал, а потом сказал:

— Не был бы ты сумасшедшим, я бы взял тебя компаньоном. Сейчас меня интересует оптовая торговля. Давай, окончи свою учебу, а там посмотрим. Может, откроем оптовую фирму в Кеми или Оулу. Я бы ездил в командировки, а ты бы вел бухгалтерию и текущие дела.

Угостив гостя на прощание соленой лососиной, Хуттунен проводил его до трассы.

Расставаясь, Хаппола пожал мельнику руку:

— Завтра же, как решу вопрос с мельницей, оставлю тебе записку. Деньги получишь сразу, как будут готовы документы, об этом не беспокойся.

Хуттунен вернулся в лагерь. Впервые за долгое время он почувствовал уверенность в будущем. Теперь у него точно будут деньги. С учебой тоже вроде получается. Скоро он сможет уехать с Розой Яблонен за границу и начать новую жизнь!

глава 35

Неделю спустя Пииттисярви снова принес Хуттунену почту и корнеплоды. Роза Яблонен в письме просила Хуттунена больше не выть — сам губернатор пригрозил отправить военных, если вой и хулиганства не прекратятся. В конце письма Роза признавалась ему в горячей любви, наказывала прилежно изучать основы экономики, а корнеплоды резать кусочками в салат.

Еще одно письмо, от Хапполы. Хуттунен вскрыл его, предвкушая победу — вот и продана мельница, осталось только подписать бумаги и получить деньги!

Но его ждало разочарование: Хаппола писал, что не может купить мельницу, так как она была конфискована и передана во владение Общественной судебной комиссии. Хуттунена объявили недееспособным, таким образом, он не имел права продавать или закладывать свое имущество.

«Значит, сделка не состоится. Попробуй обжаловать незаконное изъятие, тогда я куплю твою мельницу. Держись. Хаппола».

Хуттунен схватил ружье, засунул ствол в рот и хотел тут же застрелиться. Пииттисярви пытался успокоить друга, говоря, что только сумасшедший станет стреляться.

— Они только того и ждут.

Хуттунен подумал — прав почтальон.

— Тогда я сожгу эту чертову мельницу, и дело с концом!

Вскинув ружье, Хуттунен направился в сторону деревни. Пииттисярви побежал было за ним, но отстал на полпути в болотах. Хуттунен исчез в лесах.

Ну, думал почтальон, в таком настроении да еще с ружьем Хуттунен даст деревне жару!

Был вечер. Трясина хлюпала под сапогами, грязь разлеталась во все стороны — Хуттунен бежал к трассе. Обогнув станцию, он переправился через реку Кеми и помчался в Суукоски. По дороге надрал бересты.

Мокрый от пота, добежал до мельницы, рывком открыл заколоченную дверь и вошел в избу.

Набрав в поленнице охапку сухих дров, он быстрыми точными движениями настрогал стружку и отнес вниз, где между крупяным и зерновым жерновами соорудил костер. Засунул кору и стружку между поленьев, достал из кармана спички. Чиркнул пару раз, но руки тряслись от ярости, и спичка погасла.

Хуттунен огляделся. Все было такое привычное, такое добротное — жернова, балки, короба с мукой, мешки. Казалось, они умоляли хозяина — не жги!

Хуттунен убрал спички, собрал дрова в охапку, поправил ружье и вышел на улицу. Дрова привязал к багажнику велосипеда, вспрыгнул на него, словно на боевого коня.

— Я сожгу эту деревню ко всем чертям! — крикнул он.

Хуттунен мчался по дороге, ружье гулко стучало прикладом о раму. Мимо пролетели дома Гнусинена, Сипонена, магазин. У магазина Хуттунен сбавил скорость — думал поджечь кабинет Терволы, но передумал, это слишком мелко. Он жаждал жертвы посерьезнее. Лишь у пожарной башни Хуттунен остановился. Не начать ли с нее?

Но тут взгляд его упал на кладбище и новую церковь — самое внушительное здание во всей губернии.

Сердце радостно забилось:

— Лучше подожгу ее, тогда они у меня узнают!

Хуттунен проехал через кладбище к главным воротам. Во дворе было пусто, но дверь открыта. Он занес дрова в церковь и, присев у алтаря, принялся сооружать костер. Приклад ружья громко стукнулся о пол, по огромному пустому залу прокатилось эхо.

Хуттунен встал, достал из кармана спички. Злым, жаждущим мести взглядом оглядел огромное пустое пространство. Взор упал на икону у алтаря, изображавшую распятого Христа. Хуттунен погрозил иконе кулаком.

— Вот ты, добренький! Зачем ты из меня дурака сделал?

Мельнику показалось, что Христос серьезно взглянул ему в глаза, страдание на лице Спасителя сменилось удивлением, затем приветливой нежностью.

Он заговорил с изгоем, и тихие своды ответили эхом.

— Не дури, Хуттунен. Все у тебя в порядке с головой. Вот и в институте тебе хорошие оценки поставили. У тебя ума больше, чем у Гнусинена и Сипонена, вместе взятых, и гораздо больше, чем у настоятеля церкви, хотя у него и был шанс стать умнее в университете. Мне он всегда не нравился, низкий, отвратительный тип.

Хуттунен слушал и удивлялся. Неужели он окончательно сошел с ума, раз с ним уже иконы разговаривают?

Христос продолжал добрым, но звучным голосом:

— У каждого свой крест, Хуттунен… И у тебя, и у меня.

Собрав волю в кулак, Хуттунен ответил Христу:

— Но в моем случае это уже слишком! Сколько уже на меня эти черти охотятся! Несколько недель я мерз в лесах, а до этого вообще запихнули в психбольницу… Нельзя ли мне крест полегче?

Христос понимающе кивнул:

— Твои беды, Хуттунен, ничтожны по сравнению с тем, что люди со мной когда-то сделали.

Лицо Христа стало серьезным от воспоминаний:

— Всю жизнь меня гнали… И под конец распяли живым на кресте. Вот это настоящая мука, Хуттунен. Ты себе не представляешь, какая жуткая боль, когда медные гвозди-пятидюймовки пронзают тебе запястья и ступни, а лоб царапает терновый венок. Потом крест подняли. Это было самое ужасное. Ни одному человеку этого не понять, если он сам не был распят.

Христос серьезно взглянул на Хуттунена:

— Я много страдал.

Хуттунен отвел взгляд от алтаря, помял коробок в руке, не зная, что ответить.

Христос продолжал:

— Но если ты, Хуттунен, правда решил сжечь эту церковь, пусть будет так. Мне она никогда не нравилась. Мне больше по душе старая, на обрыве. Строительство этой, новой, — плод непомерных амбиций губернских стариков. Но только не разводи костер прямо тут, у алтаря. Иди в ризницу или в притвор — огонь сюда и так придет, стены-то сухие. И сними ты это ружье — нехорошо входить с оружием и дровами, церковь все-таки.

Хуттунен стыдливо поклонился иконе, собрал дрова и отнес их в притвор. Там он быстро развел костер. Кора и стружка вспыхнули ярким пламенем. Густой дым наполнил храм.

Скоро стало невозможно дышать, и Хуттунену пришлось открыть дверь. Он вернулся в церковь, сел на скамью и потер глаза. Удивительно, такой маленький костер и столько дыма, наверное, потому что в церкви не было ветра.

Клуб дыма вылетел через открытую дверь на улицу, пролетел над кладбищем и, минуя пожарную башню, направился в сторону деревни.

А люди уже бежали с ведрами.

Хуттунен пытался раздуть костер сильнее: подул на угли, они зажглись, и пламя взвилось к потолку. Из-за дыма ему приходилось все время выбегать к алтарю.

С улицы доносились крики пожарных, они лили воду, отчего в церкви стало еще больше дыма. Костер зашипел, и пламя погасло.

Пожарных Хуттунен не видел, но, судя по голосам, их было много. Пора было уходить, против такой толпы даже ружье не поможет. Он набрал в легкие побольше воздуха и ринулся к дверям. Перепрыгнув через костер, закрывая руками слезящиеся глаза, вырвался на свежий воздух. Народ в страхе отшатнулся и пропустил мельника. Вскоре зрение вернулось к Хуттунену, он побежал через кладбище и, взяв несколько препятствий в виде могильных камней и ограды, исчез в лесу.

К месту происшествия прибыл пристав Яатила убедиться, что пожар потушен.

Узнав, что мельник Хуттунен пытался сжечь церковь, он громко и торжественно объявил:

— Утром начнем большую облаву. Я позвоню в Рованиеми, пусть пришлют солдат и собак.

глава 36

Утром на станции остановился товарный поезд, что было само по себе очень странно. Двери последнего вагона-теплушки отворились, из него выскочила рота пограничников в медных касках. Они привезли с собой армейскую палатку, полевую кухню, двух собак, пулеметы. Сержанты кричали роте строиться. Командующий, здоровый молодой лейтенант, доложил приставу Яатиле о прибытии погранотряда.

— С приездом, пограничники! Перед вами стоит трудная и опасная задача, но я верю в вас и особенно в ваших собак.

Пристав предложил лейтенанту сигарету.

Сержанты приказали прибывшим построиться, солдаты дружно замаршировали к пристани. Кобылу Гнусинена запрягли везти суповой котел.

Собак и лейтенанта посадили в машину пристава. Здоровые, мохнатые немецкие овчарки, невеселые и нервные, сидели в намордниках — на всякий случай.

Лейтенант похлопал пса и похвастался приставу:

— Этого зовут Гроза границ, а того — Полосатая морда. С этими ребятами лучше не шутить.

От причала отряд направился в деревню, затем на стадион, где к нему присоединилось ополчение с рюкзаками и дробовиками. Всего, если считать женщин и детей, народу собралось даже больше, чем на губернские соревнования.

Пристав громким голосом отдавал приказы. Солдатам и ополчению раздали пайки и карты местности. Фермеров разделили на роты по десять человек. Солнце припекало, прекрасная погода для большой охоты. Раздали патроны. Пограничники готовили пулеметы к бою.

— Да, скоро тут запахнет жареным, — сказал кто-то.

— По мне, так на человечинку гораздо веселее охотиться, чем лесные пожары тушить. В прошлом году на Иванов день в Наркаусе две недели без толку убили. Вышли — вот такой жирный слой сажи на морде.

— А я во время войны, бывало, ловил десантов. Ловить сумасшедшего в лесу, наверное, что-то типа того.

— Хорошо, хоть нам в этот раз каски раздали. У этого чокнутого, говорят, топор. Если он прямо по каске бить не будет, не пробьет.

Лейтенант приказал соблюдать тишину и слушать инструкции пристава.

Тот продолжал:

— Повторяю, человек вооружен и чрезвычайно опасен. Если он не сдастся по первому приказу, придется применить силу. Вы понимаете, о чем я.

Обратившись к лейтенанту, пристав тихо добавил:

— Между нами… Если увидите этого Хуттунена, можете стрелять в него без предупреждения.

— Есть.

Поисковый отряд разделился на две группы: первую в сопровождении двух гражданских кинули прочесывать восточную часть леса, а основной отряд переправили на другой берег и приказали прочесывать западную часть леса. На станции пристав организовал командный пост.

Услышав о происходящем, почтальон всерьез забеспокоился о самогонном заводе. Опережая солдат, он гнал велосипед к почтовому ящику Хуттунена. Спрятав велосипед в лесу, Пииттисярви бросился спасать завод и заодно предупредить Хуттунена об опасности.

Прибыв на место, почтальон обнаружил, что лагерь пуст. Он тихо окликнул Хуттунена. Ответа не последовало. Топора и снастей тоже не было, видимо, мельник отправился рыбачить.

Пииттисярви разобрал агрегат и спрятал его части в корнях вековых елей. Вытащил из болота бутыль — в ней оставалось литров пять самогона.

На рюкзаке Хуттунена почтальон нацарапал послание:

«Хуттунен, на тебя прислали солдат. Ноги в зубы. Твой Пииттисярви».

Почтальон взвалил бутыль на спину и побежал. Он надеялся добраться до трассы до того, как ищейки придут на болота, тогда он будет в безопасности. А пока надо было спешить, даже покурить некогда. Хорошо, что можно было периодически заправляться самогоном прямо из бутыли.

Второй раз за лето почтальону приходилось эвакуировать завод. И если в прошлый раз надо было бежать, то сейчас надо было нестись изо всех сил.

Пииттисярви несся по топким болотам, сквозь чащу, а в голове стучала одна-единственная мысль: надо успеть перебежать трассу, пока солдаты не вошли в лагерь.

Тем временем солдаты привычно и быстро развернули поисковую цепь. Они беззвучно передвигались по лесу, и наш маленький потный почтальон бежал им прямо в лапы. Овчарка взвыла. Она в мгновение ока разорвала бы беднягу в клочья, если бы не подоспел пограничник и не надел на нее намордник.

Почтальона и бутыль немедленно доставили на станцию, в командный пункт. Яатила провел краткий допрос и приказал полицейскому Портимо отправить задержанного в кутузку. Самогон варварски вылили на землю. Слезы навернулись на глаза несчастного письмоносца.

К вечеру пограничники нашли лагерь Хуттунена, разнесли его в щепки и принесли Яатиле записку почтальона.

Пристав направился прямиком в кутузку и хорошенько отчитал почтальона свинцовым прутом. Пииттисярви плакал, стонал, молил о пощаде, да так ее и не получил. Яатила требовал сведений о местонахождении Хуттунена. Почтальон ничего не рассказал. Яатила показал переписку — домашние задания в Институт народного образования, любовные письма и последнее письмо Хапполы. Через кого Хуттунен получал письма?

Синий от ударов Пииттисярви был несгибаем.

— Хоть убей, друга не предам.

Пристав еще раз ударил почтальона, но тот молчал. Раздраженный, Яатила покинул камеру.

— Чтобы я тебе, псу такому, почтовую тайну открыл! — крикнул ему вслед почтальон.

Яатила вызвал на допрос Розу Яблонен. Она ни в чем не созналась, хотя пристав и угрожал ей Сельскохозяйственным обществом и самим губернатором. Она только рыдала и просила помиловать Хуттунена, говорила, что если его простят, он по-хорошему выйдет из леса. Пристав запомнил ее слова.

— Знаешь, как называются женщины, которые сумасшедших укрывают? — зашипел он презрительно. — Они хуже шлюх!

А на Живом Склоне собаки напали на след Хуттунена. Виляя хвостами, они тащили за собой солдат через реку Пуукко. Следы были свежие, собаки волновались, прибрежный тростник так и трещал под их натиском. Они рычали и гавкали, не обращая внимания на приказы пограничников заткнуть пасть.

Хуттунен как ни в чем не бывало удил рыбу в заводи Пуукко. Он поймал двух хариусов и уже подумывал возвращаться в лагерь. Закурив, уныло смотрел на тихо струящуюся реку. День клонился к вечеру. Надо бы написать Розе о последних новостях. Раз мельницу продать не удалось, ему придется двинуться дальше на север, забраться поглубже в лес и построить избу для зимовки. Надо будет выстругать лыжи и короба заодно. Будет собирать ягоды и охотиться на дичь. Хорошо, конечно, завалить лося, чтобы на всю зиму хватило.

Вдруг чуткое ухо отшельника уловило за журчанием ручья лай собак. Прислушавшись, он различил низкие мужские голоса. Хуттунен достал бинокль — что там, на другом берегу? Вечернее солнце играло на медных касках солдат в серых мундирах. Две огромные овчарки бежали туда, где сидел Хуттунен. Он сразу понял — по его душу явились, вскинул ружье, побросал снасти и помчался по болотам в сторону холма Пуукко.

Собаки добежали до места недавней рыбалки и принялись остервенело рвать рыбу на куски. Хуттунен прицелился, выстрелил. Овчарка взвыла и рухнула замертво. Пограничники спрятались. Вторая овчарка собралась было переплыть болото и бежать к холму, где залег Хуттунен, прижимая ружье к щеке.

Когда пес приблизился метров на пятьдесят, Хуттунен выстрелил еще раз, перевернулся и беззвучно замер в болоте.

Солдаты расширили цепь, готовясь штурмовать холм. Послышалась короткая пулеметная очередь.

Хуттунен сломя голову бросился на север, думая, как несладко придется, если суровые пограничники возьмут его живым.

Всю ночь военные бегали по лесу, но Хуттунена и след простыл. Под утро все собрались на Жилом Склоне, куда Гнусинен приволок полевую кухню. Разбили армейскую палатку, усталые бойцы поели и повалились спать.

Погибших овчарок пограничники привязали к палкам и снарядили четверых солдат отнести в деревню.

Когда усталая процессия пришла к командному пункту, Яатила закричал вне себя от гнева, указывая на собак:

— Вы что, своих собак на церковной земле собрались хоронить?

Лейтенант разозлился:

— Не ори! Нашли же они лагерь твоего сумасшедшего.

Лейтенант приказал похоронить собак, солдаты принялись копать могилу у развилки, рядом с трансформатором. Неподалеку стоял дом фермера Расти, где собрались на вечернюю службу прихожане.

Послышались тихие песнопения.

Лейтенант выругался.

— Копайте быстрей! Чертова деревня, еще и псалмы поют.

А в доме священник молился о Хуттунене:

— Великий Господь, помоги мельнику Хуттунену как можно быстрее попасть к тебе в Рай, предай его в лапы солдатам, во имя крови и тела Иисуса Христа, аминь!

глава 37

Трое суток солдаты и ополчение прочесывали окрестности, но безрезультатно. Ни с чем вернулись фермеры домой, повесили ружья на стены и снова взялись за хозяйство. Пограничники сложили палатку, отвезли полевую кухню на станцию и принялись грузить свое имущество в теплушку. Без всяких формальностей теплушку прицепили к товарняку, идущему на север, гудок — и нет военных.

В память о большой охоте остался холмик на развилке, где покоились доблестные псы. Детишки повадились каждое воскресенье собираться у него и петь собакам псалмы, те самые, что пел священник Лескела на собраниях прихожан.

Раз в день пристав Яатила являлся в кутузку, порол почтальона, но безрезультатно. Упрямый почтальон стойко выдерживал побои и не выдавал тайну переписки.

Раз ни военные, ни оружие не помогли поймать Хуттунена, Яатила решил прибегнуть к хитрости. Он вызвал Розу Яблонен и сообщил ей, что правление решило помиловать Хуттунена, но прежде он все-таки должен выйти из леса.

— Пойдем вместе в отделение, там ты скажешь Пииттисярви, чтобы он отнес мельнику от моего имени письмо о помиловании, в котором будет все официально изложено. Даю слово, мы как-нибудь замнем проделки вашего мельника, отделается небольшим штрафом.

Пристав написал письмо Гуннару Хуттунену, председательша вложила записку, в которой умоляла Хуттунена прийти в деревню и сдаться властям. Он будет помилован.

Пристав и председательша отправились уговаривать почтальона Пииттисярви передать письма Хуттунену.

Почтальон недоверчиво покосился на конверт, но когда пристав поставил на письмо о помиловании официальную печать и сзади заклеил его сургучом, Пииттисярви уверовал, что справедливость наконец восторжествовала, и пообещал доставить послание адресату. Почтальон потребовал, чтобы его отпустили одного и чтобы никто не знал, куда и кому он несет письмо.

Приставу пришлось согласиться. Тут же в камеру принесли плошку горячего супа с мясом, папиросы, а после еды деревенский массажист Асикайнен смазал почтальону спину мазью, так как у бедняги все тело было в черных твердых синяках — отметки от ударов свинцовой палки пристава.

Когда стемнело, дверь в камеру отворилась, Пииттисярви выпустили на свободу — пусть идет, выполняет задание.

Пристав приготовил почтальону неплохое сопровождение: Лаунола, Гнусинен и он сам проводили Пииттисярви до самой станции, затем неслышно крались за ним по лесу.

Пииттисярви оглядывался, проверяя, нет ли кого. Не заметив преследователей, он отнес письма и вернулся на трассу.

Как только ящик Хуттунена был найден, почтальона снова схватили и кинули в кутузку. Никакие доводы не действовали, единственное — в этот раз не били — приставу было некогда, надо было успеть поставить дозор.

Полтора дня пристав и фермеры сторожили почтовый ящик Хуттунена, пока капкан наконец не захлопнулся. Около пяти часов утра Хуттунен, сильно изголодавшись, пришел проверить почту. Лаунола стоял в дозоре и сразу побежал доложить об этом приставу.

Хуттунен осторожно подошел к ящику. В лесу было тихо, и он решился заглянуть. Бедняга несколько раз перечитал письма пристава и председательши, и, когда понял, какое блестящее предложение они ему делали, в сердце вернулся мир, он успокоился. Бедный изгой уже совсем потерял надежду, письма придали ему сил, казалось, жизнь снова обрела смысл. Ловушка захлопнулась. И раненого зверя охотники пристреливают.

Положив письма в карман, Хуттунен направился к трассе. Он шел в сторону причала, но не успел сделать и нескольких шагов, как на него с двух сторон набросились. Совершенно не ожидавшего такого поворота Хуттунена повалили на землю, руки и ноги туго стянули веревками. Пристав несколько раз ударил отшельника дубинкой по спине, так что кости затрещали. Гнусинен пригнал повозку, и скоро земля задрожала под копытами старой клячи, которую гнали к причалу. В телеге лежал связанный Хуттунен, на нем восседали пристав и Гнусинен.

У пристани лошадь остановилась, запыхавшись от галопа. Хуттунен недвижимо лежал в телеге, грустно глядя в небо, не говоря ни слова.

Новость о том, что мельника поймали, донеслась до деревни. Когда паром причалил к берегу, там уже собралась толпа. Счастливые жители губернии пялились на опасную добычу, лежавшую на дне повозки. Наконец-то! Ну что, Хуттунен, спрашивали они, хочешь повыть? А в колокола позвонить? Или опять будешь церковь поджигать да банк грабить, смотри-ка, на лошади прискакал!

Учитель деревенской школы Коровинен захватил фотоаппарат. Он протиснулся сквозь толпу, попросил пристава развернуть клячу так, чтобы на фотографии было видно лошадь, пристава и связанную добычу. Хуттунен отвернулся, но Лаунола силой повернул его голову в нужном ракурсе. Вспышка, Хуттунен зажмурился. Когда фотоэкзекуция закончилась, пристав дал указания Гнусинену, тот ударил кобылу и умчался.

Изгнанника отвезли в отделение. Пристав вызвал туда полицейского Портимо. Мельника и полицейского усадили рядом на бетонную скамью. Пристав надел наручники на левую руку полицейского и правую руку Хуттунена. Только после этого он развязал преступника.

Оставив Портимо и Хуттунена в камере, вот так — рука об руку, пристав вышел и сказал полицейскому:

— Сиди здесь, сторожи этого идиота.

Щелкнул замок, шаги пристава затихли у кабинета. Портимо и Хуттунен остались вдвоем.

— Снова тебя поймали, Гунни, — грустно вздохнул полицейский.

— И на старуху бывает проруха.

Утром пристав вызвал к себе в кабинет преступника и его охранника. Там их уже ждали Сипонен, Гнусинен и Эрвинен. Пристав протянул полицейскому листок — направление в психиатрическую больницу города Оулу и билеты на поезд.

Портимо взял документы и произнес:

— Слово надо держать, пристав, нехорошо это — Гунни в Оулу опять отправлять.

— Молчать! Обещания, данные умалишенным, не имеют официальной силы. Ты, Портимо, заткнись и выполняй задание. Поезд отходит в одиннадцать, до отправления Хуттунена надо накормить. Поедете в вагоне проводника, и ты, Портимо, отвечаешь за Хуттунена головой.

Эрвинен зло взглянул на мельника.

— Ну что, Хуттунен, веселое у тебя выдалось лето, долгое, но ему пришел конец. Я, как доктор, могу тебя заверить, больше тебе в нашей губернии не веселиться. В направлении написано, что ты неизлечим, до самой смерти. Твоя песенка спета, Хуттунен.

Хуттунен заворчал, оскалился, исподлобья взглянул на фермеров, столпившихся в кабинете, те в страхе отшатнулись, пристав вытащил из ящика стола пистолет. Из горла Хуттунена вырывалось глухое рычание, зубы так и сверкали. Портимо с трудом удалось его успокоить, но он еще долго рычал, словно волк, загнанный в угол. Глаза его сверкали от молчаливой ярости.

Машина отвезла полицейского и отшельника домой к Портимо, там его накормили последним ужином. Жена полицейского зажарила рыбу. На стол подали свежую простоквашу, домашний хлеб и масло. На сладкое жена полицейского испекла блинчики. Хуттунен и Портимо, прикованные друг к другу, молча ели, один левой, другой правой рукой.

Приставу казалось, что они слишком затянули с едой.

— Ешьте быстрей! Что это твоя баба затеяла чокнутого блинами кормить, еще чего не хватало! Я хочу поскорей покончить с этим.

Пришла Роза Яблонен. Она всю ночь проплакала. Не проронив ни слова, она села рядом с Хуттуненом, положила ему руку на плечо.

Повернувшись к приставу, упавшим голосом произнесла:

— Я тоже дура, поверила предателю.

Пристав многозначительно кашлянул. Он торопился ехать. Хуттунен и Портимо встали из-за стола. Хуттунен сжал левой рукой ручку председательши, посмотрел ей в глаза и вышел из избы под неохотным водительством полицейского.

Во дворе Портимо простился с женой. Отвел Хуттунена в гараж, свистнул пса. Лохматый медвежатник кинулся к хозяину, прыгнул на него, радостно виляя хвостом, облизал лицо, лизнув заодно и Хуттунена, которому пришлось присесть на корточки.

— Ну, давай теперь со всеми собаками попрощаемся! — злился пристав.

Он проводил полицейского и Хуттунена до машины, дверцы захлопнулись, машина тронулась. К причалу уже примчались самые быстрые велосипедисты. Машина въехала на паром. На станции их уже ждала толпа, вся губерния пришла посмотреть, как Хуттунена отправят в последний путь, в Оулу.

Пристав спросил у начальника станции, нет ли задержек в расписании, тот ответил, что поезд должен прийти вовремя.

— Тогда почему еще не пришел? — закричал Яатила.

— Одно дело расписание… — ответил тот.

И вот поезд прибыл. Тяжелый паровоз остановился у станции. Хуттунена и Портимо проводили до вагона проводника. Они вместе протиснулись в двери, раздался свисток, и поезд тронулся.

Хуттунен стоял у открытой двери, из-за него выглядывал полицейский. Мимо проплывали станция и толпа зевак. Хуттунен открыл рот, воздух пронзил громкий вой. Гудок паровоза в сравнении с ним казался жалким писком. Толпа отшатнулась.

Вагон оставил зевак позади. Двери закрылись. Колеса заскрипели по рельсам, состав удалялся. Лишь когда гул колес совсем затих, народ начал расходиться. Последними станцию покинула жена полицейского, поддерживая рыдающую председателя огородного кружка. Пристав сел в машину и уехал.

— Надо же, провожать мельника больше народу пришло, чем когда губернатор приезжал, — ворчал начальник станции, сворачивая зеленый флажок.

глава 38

Хуттунен и Портимо так и не явились в больницу города Оулу. Пристав Яатила исколесил всю страну, пытаясь их найти — как сквозь землю провалились. Даже Интерпол не мог дать никаких сведений об их местонахождении.

Осенью Роза Яблонен переехала жить к жене полицейского Портимо. Они вместе вели хозяйство и сдружились на почве увлечения полезными корнеплодами. С тяжелой мужской работой им помогал Пииттисярви, у которого появилось много свободного времени после того, как его уволили с почты.

В октябре серый пес полицейского убежал из дома. В лес. Зимой на снегу видели его следы. Он был не один — рядом шел здоровый волк, судя по следам, самец-одиночка. В особо морозные ночи с сопок Реутуваара часто раздавался громкий волчий вой и собачий лай.

В деревне поговаривали, что волк и пес повадились делать ночные набеги на деревню и что жена полицейского с председательшей их тайно подкармливали.

Говорят, под Рождество волк и пес залезли в курятник Сипонена. Все двадцать кур были уничтожены.

Перед праздниками Гнусинен зарезал жирного поросенка и вывесил тушку в сарае. Ночью она исчезла. В сарае обнаружили свежие волчьи и собачьи следы. Тушку так и не нашли.

Зимой мохнатые твари напали на пристава Яатилу и доктора Эрвинена. Те рыбачили на озере Реуту, как вдруг из леса выскочили волк и пес. Плохо бы пришлось рыбакам, не успей они вскарабкаться на сосну. Был сильный мороз. Сурово рыча, волк и пес продержали своих жертв на дереве полтора дня, сожрали всю их провизию и сбросили термосы в прорубь. Пристав отморозил руку до локтя, а Эрвинен — нос. Так бы их и сожрали, не попадись добрый охотник, который спас бедолаг от неминуемой смерти.

Жена Сипонена пристрастилась каждое воскресенье ездить в церковь. Так как она все еще жаловалась на ушиб, Лауноле приходилось возить ее на телеге. В церкви на первой скамье она занимала целых пять мест, что поделаешь, несчастная парализованная женщина.

Во время очередной поездки тощий волк и лохматый пес напали на повозку на реке Кеми. Конь вздыбился и порвал удила. Сани опрокинулись, Лаунола ускакал, а толстая жена Сипонена осталась на растерзание хищникам. Так бы ее и съели, если бы она не убежала на своих толстых ногах и не спряталась в избе паромщика. Следы несчастной парализованной вызвали всеобщее восхищение, особенно среди тех, кто разбирался в спорте.

Местные мужики испробовали все средства, но им так и не удалось пристрелить хищную парочку. Слишком они были хитрые и наглые, к тому же прекрасно работали в паре.

А когда темными морозными ночами с сопок слышался протяжный волчий вой, люди говорили:

— Наш-то Хуттунен натуральней выл.

Примечания

1

Герой поэмы Йохана Людвига Рунеберга, выказавший небывалую храбрость, выступив один против врага в битве на мосту Кольонвирта. В его образе финский поэт превозносит храбрость и мужество простого человека, несмотря на его недалекость (прим. пер.).

2

Река в Лапландии. 21 июня 1944 года советские войска форсировали Свирь, заставив финские войска отступить (прим. пер.).

3

Кладовая, амбарчик на сваях (прим. пер.).

Content

Арто Паасилинна
Воющий мельник

Часть I Дурацкая мельница

глава 1

глава 2

глава 3

глава 4

глава 5

глава 6

глава 7

глава 8

глава 9

глава 10

глава 11

глава 12

глава 13

глава 14

глава 15

глава 16

глава 17

глава 18

Часть II Изгой, или травля отшельника

глава 19

глава 20

глава 21

глава 22

глава 23

глава 24

глава 25

глава 26

глава 27

глава 28

глава 29

глава 30

глава 31

глава 32

глава 33

глава 34

глава 35

глава 36

глава 37

глава 38

Примечания