Надежда Зорина, Николай Зорин

Человек, которого я убил

Пролог

До самого последнего момента он не верил, что я смогу в него выстрелить. Я тоже не верил, хоть долго и тщательно готовился к убийству. Мне не было страшно, но выстрелить я почему-то не мог. В моем представлении все происходило четко, стремительно и даже красиво. И не убийство это было, а казнь, согласованная с высшими инстанциями моей совести. Я должен всего лишь спустить курок и привести приговор в исполнение. Все просто. Сколько раз я прокручивал в голове эту сцену, сколько воображаемых выстрелов произвел! Назначил место и время. Рассчитал до секунды каждый эпизод казни. На все про все должно было уйти не больше пяти минут. Сегодня утром я был удивительно спокоен, так что же происходит теперь?

Он стоит передо мной и не верит, что сейчас умрет. Я тоже не верю, хоть и целюсь прямо в него. Сцена затягивается, напряжение понемногу спадает. За окном стучит дождь. По лицу его растекается улыбка, мои губы вздрагивают от едва удерживаемого смеха. Вот бы перевести все в шутку! Я вдруг понял, что не хочу его убивать! Еще утром хотел, а сейчас не хочу. Я… не смогу в него выстрелить.

Но палец, онемевший от напряжения, не мой палец, чужой – я его совершенно не чувствую! – нажимает на спуск. Со страшным грохотом разбивается зеркало. Его удивленное лицо – отражение моего удивления.

Эхо выстрела звучит в моей голове, вызывая страшную боль. Ослепительно ярко сверкают осколки. Запрокинутое лицо убитого мной человека, такое знакомое до мельчайших черточек, пробуждает ужас. Рука моя разжимается, что-то с громким стуком падает на пол. Пистолет. Уже абсолютно ненужный, лишний. Думал, не смогу, думал, ничего не получится. Смог. Получилось. Вот он лежит, удивленный и мертвый. Кажется, я даже уложился в эти назначенные пять минут. Что же дальше? Голова ужасно болит и мешает сосредоточиться. Я написал записку, в которой изложил причины убийства, значит, прятаться не собирался. Остается дождаться ареста. Скорей бы пришли!

Жду. Не приходят. Мертвая ночь. Мертворожденный дождь. Мне не вынести этого ожидания! Наедине с убитым не пережить эту ночь.

Пячусь, пячусь, не в силах оторвать от него взгляда, пячусь, пячусь и натыкаюсь спиной на дверь. Дверь распахивается, сбегаю по лестнице вниз.

Мокрая, скользкая, темная улица. Ветер, деревья тревожно шумят. Выстрел, конечно, услышали соседи – когда я вернусь домой, все изменится. Да разве я туда вернусь?

Бегу, беззвучно скользя, по черному мокрому тротуару, в ужасе убегаю прочь. И вдруг со всей отчетливостью понимаю, что убийство было напрасным. Теперь ничего не изменишь. Непоправимо и жутко.

Бегу, убегаю туда, где не было выстрела, где все по-другому, где можно начать сначала. Бегу, спотыкаясь, от себя, от него.

Улица кончилась. Город неузнаваем и страшен. Я заблудился, словно в кошмарном сне. С мокрой листвы падают капли с мутным, тягучим, мертвым стуком. Падают капли, и… слышатся чьи-то шаги. Кто-то тоже бежит по этой улице кошмаров, кто-то меня догоняет.

Удивление так и не сошло с его лица, но прибавилось еще какое-то выражение: боли, отчаяния. Мне нечем перед ним оправдаться.

– Убийство было бессмысленным, – повторяет он мою мысль, – убийство было совершенно бессмысленным, и теперь ничего не исправить. Ты оплатил все счета, перед тем как меня убить, раздал все долги, но этот счет никогда не закрыть, этот долг никогда не будет погашен. Ты оставил записку для тех, кто меня найдет, оправдал мою смерть, обвинив в том, в чем я виноват не был.

– Я не помню твоей вины, я забыл… – Слова мои выходят с трудом. Не слова, а капель с мокрых мертвых деревьев. – Твое устранение казалось единственным выходом, а теперь я больше ничего не знаю.

– Мое устранение было ошибкой, – печально говорит он и смотрит на меня мудрым взглядом постигшего главную тайну. – Возвращайся домой, этой ночью мы должны быть вместе.

Возвращаюсь, иду с обреченностью приговоренного, хоть и понимаю, что весь этот разговор мне просто почудился. Холодно и черно, не горят фонари. Как трудно найти дорогу назад, дорогу… к разбитому зеркалу.

Холодно и черно. Мокро капает сверху. Холодно и черно. Ноги больше не повинуются мне. Холодно и черно… Вот и дом, мой дом, где… Сегодняшней ночью я забыл о чем-то очень важном.

Часть первая

Глава 1

Арест запомнился смутно – пришли, позвонили в дверь, увели. Я их ждал. И хоть мысль моя все время ускользала, сразу протянул записку. Она должна была все объяснить. Но они не пожелали оставить меня в покое: все доводили вопросами, на которые я не знал ответа. Где, когда, при каких обстоятельствах впервые зародилась мысль об убийстве? Кем приходится мне убитый?

– Записка, – в отчаянии шептал я, – прочитайте записку.

Наверное, они меня не слышали или не понимали, потому что снова и снова возвращались к началу: где, когда, почему? Я не мог им ответить, перед глазами стояло лицо человека, которого я убил. Когда-то в неком пространстве. Я бежал, убегал от кого-то, мы вместе с кем-то бежали, мокрый черный асфальт скользил под ногами. Я пытался им все это рассказать, но они не желали слушать.

– Не угрожал ли он вашей жизни, – подсказали наиболее благоприятный для меня вариант, – или жизни кого-нибудь из ваших близких?

– Не знаю… не помню, – честно ответил я.

Моей честности они почему-то совсем не поверили. И с последней надеждой, просительно заглянув мне в глаза, предложили новое:

– Не нужно его выгораживать. Не нужно ничего скрывать. Доверьтесь нам, расскажите всю правду.

Правда! Если бы я сам ее знал!

Был выстрел, и затем наступила непроглядно черная ночь. Я бежал, было мокро и холодно. Потом я вернулся… Да, кажется, так. Пришли они, позвонили в дверь, увели. Ах да, я передал им записку!

– Записка, – снова начал я, – там все написано, там полная правда. Я забыл… но, когда писал, помнил.

– Записка приобщена к делу, – сурово, уже без тени сочувствия сказали мне. – А теперь расскажите подробно, не упуская ни малейшей детали, как вы стали убийцей.

Я не хотел никаких для себя оправданий и смягчения приговора тоже не хотел, но, когда оказался в тюрьме, мне навязали адвоката.

– Полагается по закону, – объяснили они и оставили меня с ним наедине.

– Беляев Семен Александрович, – представился адвокат и, заскрипев всеми своими членами, медленно, будто несмазанный железный дровосек, опустился на стул.

Сначала он мне совсем не понравился. Его мертвенно-бледное лицо просто испугало, его заторможенно-механические движения наводили на мысль о зомби. Мне казалось, что он давно уже умер, но был каким-то колдовским способом оживлен. Но потом я к адвокату привык и даже привязался, хоть и доставлял он мне немало мучений. Вопросами он, впрочем, меня не терзал, сам рассказывал мне обо мне, выстраивая линию защиты. Получалось, что не убить я не мог – это была самая натуральная самозащита.

– Неправда, – возражал я, – никто в это не поверит, ведь причина убийства указана в записке.

– Записка утеряна, – спокойно объяснил он, – пропала из дела. – Семен Александрович подмигнул, и мне стало ясно, кто этому поспособствовал.

– Но родственники, – не унимался я, – его родственники, они не согласятся с таким поворотом, добудут какие-нибудь доказательства…

– Успокойтесь, никаких родственников у него нет. Человек, которого вы убили, – неизвестно кто. При нем не нашлось никаких документов, не поступило никаких заявлений, отпечатки пальцев не дали никакого результата. Неустановленная личность. Волноваться совершенно не о чем. – Адвокат положил мне руку на плечо, я попытался ее стряхнуть – ничего не вышло. – Самозащита…

– Но не было никакой борьбы. Он стоял и не верил, что я смогу выстрелить. Я тоже не верил…

– Борьба началась давно, – перебил адвокат, – задолго до этого. Стоит только слегка напрячь память, и все встанет на свои места. Вспомните – коридор, длинный, белый и страшный.

Коридор… Да, я помню. Запах отчаяния оглушает меня. Голос адвоката расплывается, слабеет, остается где-то позади. Я в коридоре один. Ноги подкашиваются, не желают идти туда, куда идти невозможно. Пытаюсь сбежать, ухватиться за голос адвоката, но ничего не получается. Скольжу по коридору, меня уносит вперед, к страшной цели. Вот сейчас доскольжу и узнаю правду. Я не хочу ее знать! Надрывно, захлебываясь, словно от рыданий, стучат часы. Мне их не видно, но помню: часы были, часы несли нечто важное, часы приближали к… Нет, не надо! Я не хочу вспоминать!

– Не хотите – не надо. – Голос Семена Александровича, моего милейшего адвоката, возвращает в реальность. – Но уж поверьте, он был там, он виноват в том, что тогда произошло.

Перевожу дыхание – господи, как же мне плохо!

– Ладно, на сегодня достаточно. Отдыхайте.

Беляев прощается и уходит. Меня уводят в камеру. Можно спокойно жить. До утра.

В моей камере всегда одинаково тусклый свет, тишина, изредка нарушаемая приходом охранника, застоявшийся воздух, которым с непривычки и дышать невозможно, и полное отсутствие событий. Никаких визитов родственников, никаких писем извне – с «того света», как я это называю. Со временем я и к этому привык. Настолько, что не хочу теперь никаких изменений.

А первое время, конечно, скучал, требовал свиданий. Но и охранник, и следователь, и даже мой адвокат – все смотрели на меня как на неразумного ребенка, который просит невозможного. Теперь мне больше ничего не надо, я полюбил свою клетку, сжился с существованием в тюрьме, мне совсем не плохо в надежной утробе камеры. Я забыл обо всех, кого оставил в том, внешнем, мире, разучился любить все то, что было когда-то так дорого. И даже мое преступление перестало мучить, лицо человека, которого я убил, не являлось больше в кошмарах. После допросов и бесед с адвокатом, вернувшись к себе, впадаю в какую-то сладкую дрему… Но неизменно наступает утро. И снова следователь со своими «где, когда, почему?», и снова экскурсы в мою невиновность с проводником-адвокатом.

Однажды я спросил, кто его нанял, чтобы меня защищать. Беляев рассмеялся потусторонним смехом и ответил:

– Одно из главных условий нанимателя – это тайна. В ваших интересах не знать, на кого я работаю. – И тут же перевел разговор на другое:

– Вот вы считаете, Максим, что ваша жертва – действительно жертва, невинно пострадавший, и не желаете сойти с этой точки, а между тем… – И бросил меня в новое мучительное воспоминание.

Я шел по улице летним днем, нес в руке букет колокольчиков. Свидание было назначено в парке, на третьей скамейке от центрального входа, где слышна только флейта (по мере приближения к оркестру к ней прибавляются все новые и новые инструменты). Улица была прямо-таки наводнена магазинами. Мое отражение в витринах почему-то меня пугало. Я старался не смотреть, сосредоточиться на предстоящем свидании, проникнуться ожиданием счастья, но мое размноженное зеркалами лицо все время попадало в поле зрения.

Нет, нет, это было не тогда, счастье на тот момент уже закончилось, я шел, чтобы с ней расстаться.

Она уже ждала на скамейке. Увидев меня, поднялась и пошла навстречу. Я протянул ей букет, она улыбнулась так по-детски радостно, что я чуть было не отступил от принятого решения. Но смог, смог преодолеть слабость, сказал то, что должен был сказать: «Мы видимся в последний раз».

Она не поверила, опять улыбнулась и каким-то несвойственным ей кокетливым движением прикрыла лицо букетом. И тогда мне стало совсем легко довести до конца задуманное.

«Мы не должны больше встречаться, – жестко проговорил я. – Никогда».

– А ведь она была вашей невестой, – сочувственно проговорил Беляев. Я вздрогнул, потому что совсем забыл о его присутствии. – Это из-за него вы расстались.

– Возможно, – неуверенно согласился я. – Но при чем тут самозащита?

– Вы не могли поступить по-другому, – упрямо сказал адвокат и нахмурился. – Вы были счастливым, успешным человеком, а он все разрушил.

– Ну хорошо, я согласен. Только не надо больше меня мучить этими воспоминаниями. Я вам верю – иначе я поступить не мог. Что же вам еще?

– Не верите! И продолжаете мучиться.

– Неправда! Мне давно уже все равно, и если бы не вы, я вообще ни о чем бы не думал.

– Да нет, вам только так кажется. На самом деле вы все еще пытаетесь понять, кто этот человек и почему вы его убили. И пока не успокоитесь окончательно, я не могу быть уверенным за исход суда.

Я попросился в камеру, но Беляев на этот раз проявил твердость.

– Нет, – сурово проговорил он, – мы еще не закончили. – И вдруг лицо его совершенно преобразилось, жесткость сошла с него. Он улыбнулся какой-то лирической улыбкой, словно погружаясь в приятные, трогательные воспоминания.

– Бессонница. Гомер. Тугие паруса.

Я список кораблей прочел до середины, —

нежным голосом, на несколько тонов выше, чем его обычный, не зачитал, а скорее пропел он начало моего любимого стихотворения детства. Мама всегда читала его напоследок – и сон, бережно подхватив, уносил меня на одном из этих волшебных парусников. Весь смысл стихотворения для меня тогда сводился к этому безмятежному уплыванию в сон. Но сейчас вдруг стало отчего-то тревожно. Я вдруг отчетливо понял: что-то тогда упустил. Был там иной, зловещий смысл, не понятый мною в детстве. Нерасшифрованное предсказание.

Небо темнеет, солнце погасло, на море шторм. Ветер ужасно шумит. Дождь бьет в окно. Тусклое бра еле-еле освещает комнату. Чужую пугающую комнату. Я не знаю, как здесь оказался. Ах да, наша поездка в Грецию. Эта комната – гостиничный номер. Мы взяли напрокат яхту – но разразился шторм.

– Тогда все обошлось, – все тем же лирическим тоном, подражая голосу моей матери, сказал Семен Александрович, – но могло и не обойтись. Вспомните, кто настоял на том, чтобы взять яхту именно в этот день.

– Он был там с нами?

– Он уже тогда делал все, чтобы разрушить вашу жизнь.

– Хватит, хватит! – взмолился я. – Отпустите меня, я хочу в свою камеру.

– Ну… ладно, – нехотя проговорил он и позволил охраннику увести меня.

В камере ничего не изменилось за время моего отсутствия, хотя я успел пережить так много за это утро. Бросился на нары, мечтая поскорее впасть в свою сладкую дрему без снов, без мыслей и воспоминаний, но ничего не вышло. Слишком уж адвокат растревожил мне душу, слишком много ран разбередил. Зачем он меня мучает, ведь должен, наоборот, защищать? Не сменить ли мне адвоката?

Я растянулся на нарах, закрыл глаза, все же надеясь, что придет безопасная, безболезненная пустота, но увидел его, свою жертву. Он притаился в какой-то темной подворотне, хорошо мне знакомой. Он прятался, он выжидал момента, чтобы напасть. Но не на меня. На очень близкого мне человека. На мою мать. Это было связано с Грецией. Там он не смог меня достать и вот сейчас готовился нанести новый удар.

Нет, мне рано менять адвоката. Он прав, совершенно прав. Человек, которого я убил, – совсем не жертва. Скорее уж жертва я. Он разрушил мою жизнь, довел до преступления. А может, в этом-то и состояла его главная цель – сделать меня убийцей?

Я вскочил, прошелся по тесной камере, снова улегся. Перед глазами опять возникло его лицо. За секунду до выстрела. О чем он подумал? О том, что я не смогу нажать на спуск? Сейчас я в этом совсем не уверен. Возможно, он знал, что нажму, рассчитывал на это.

Закрываю глаза и оказываюсь в белом страшном коридоре – он следует за мной. Открываю – он с ехидным смехом ретируется. Закрываю снова и иду по улице, наполненной витринами, – он отражается в них. Прогоняю видение, но он посылает легким взмахом руки меня в новое: Греция, ночь, разбитая о скалы яхта. Лицо человека, которого я убил, накладывается на лицо адвоката. Да ведь они похожи. Как похожи противоположности: черное – белое. И оба не оставляют в покое, и оба заставляют вспоминать то, что вспоминать невыносимо. Только цели у них разные: у одного – оправдать убийство, у другого – обвинить в нем, измучить меня еще больше, сделать мою жизнь невозможной.

С громким скрежетом лязгает замок массивной двери. Оказывается, уже наступил вечер – мне приносят ужин. Не чувствуя вкуса, быстро съедаю его и снова валюсь на нары – спорить с моими мучителями.

Ночь проскакивает незаметно – ни отдыха, ни облегчения не принося, – и я опять попадаю в тяжелое, как трудные роды, утро.

Проходит много времени, прежде чем я окончательно успокаиваюсь. Сколько? Недели, месяцы, годы? Пытаюсь подсчитать – не получается, спрашиваю у адвоката, но он дает такой многословный ответ, что я совершенно запутываюсь. А впрочем, все равно. Меня больше ничто не тревожит, ничто не интересует, ничто не в состоянии причинить мне боль. Воспоминания затерлись и перестали быть мучительными. Лицо человека, которого я убил, сливается с прочими лицами – я уже не могу отделить их одно от другого. Теперь я наконец впал в настоящую спячку. Допросы следователя, разговоры с адвокатом казались какими-то не особенно обременительными сновидениями, которые проплывали мимо, не задевая меня. Я в них попросту не участвовал. Я и в жизни, в своей собственной жизни отказался участвовать. Но тут…

Сначала был суд. Я отнесся к нему вполне равнодушно, решение меня не интересовало. Приговорят к десяти годам, к пожизненному – какая разница? Время для меня остановилось и больше ничего не значило. Обвинитель и защитник отчаянно сражались за мою душу, а мне не было никакого дела до того, кто из них выйдет победителем. Мой сон не прервется – так думал я. И страшно ошибся.

Меня оправдали и выдворили на свободу.

Яркие краски, громкие звуки, буйные запахи жизни оглушили меня, как только я оказался за воротами тюрьмы. Первым желанием было повернуть назад, но двери такого безопасного пристанища были закрыты наглухо. Беляев с торжественной улыбкой – мне показалось, слегка злорадной – распахнул дверцу машины и пригласил садиться. С тоской посмотрев на утраченную обитель, я полез в салон.

– Ну вот, все закончилось, – сказал адвокат, – все самое плохое для вас позади.

Я кивнул – разговаривать было слишком утомительно. От свежего воздуха разболелась голова. Листва на деревьях, которые проносились мимо окон, казалась непереносимо яркой. Некоторое время мы ехали молча, но потом Семен Александрович не выдержал, стал расписывать прелести вольной жизни – с каким-то фальшивым восторгом, словно и сам не верил тому, о чем говорил.

Он все болтал и болтал. Я его почти не слушал. Мне так хотелось вновь погрузиться в сон. Но вдруг прервав себя на половине фразы, Беляев остановил машину.

– Все! – сказал он, распахивая дверцу с моей стороны. – Моя миссия закончилась. Всего наилучшего.

Я по инерции вышел, ничего не понимая. Мелькнула мысль, что это какая-то шутка, сейчас он мне все объяснит. Но Беляев резко взял с места и укатил. Это было так странно, так неожиданно, что я все не хотел верить, все ждал, что вот сейчас он вернется и заберет меня отсюда. Я не знал, как мне жить дальше, я не знал даже, куда мне идти, чувствуя себя заблудившимся ребенком.

Ждать дольше было бессмысленно. Он не вернется. Теперь нужно справляться как-то самому. Я огляделся – оказывается, адвокат привез меня к воротам парка, хорошо мне знакомого, можно сказать, почти родного. Здесь когда-то я часто бывал, с этим парком у меня было связано очень многое. Специально Беляев привез меня сюда или это чистая случайность?

Неуверенной походкой я вошел в парк. Предчувствие какой-то неотвратимой беды охватило меня. Пошатываясь, дошел до третьей скамейки, где когда-то было назначено прощальное свидание. Скамейка была нагрета солнцем, но от ее тепла меня почему-то бросило в дрожь. Ветер переменил направление – и послышались звуки флейты. Значит, мой оркестр на месте, значит, ничего не изменилось за время моего бесконечно долгого отсутствия, значит, все хорошо, пора успокоиться и просто снова начать жить. Но предчувствие беды стало сильнее и отчетливее.

Я встал и пошел по дорожке, приближаясь к оркестру от этапа к этапу – игра с самим собой, придуманная мною в той прежней, счастливой жизни. У третьей скамейки от входа слышна была только флейта, но если двигаться навстречу оркестру, то через пару метров к ней прибавляется скрипка, потом, еще через пролет от скамейки к скамейке, вступает гобой и так далее. Инструменты все прибывают, оркестр разрастается. Сколько себя помню, они всегда играли в этом парке и репертуар почти не менялся. Некая постоянная величина, на которую сейчас так важно было опереться. Но чем ближе я подходил к оркестру, тем тревожнее мне становилось. Мне вдруг представилось, что, когда я услышу все инструменты в единой гармонии, произойдет нечто страшное. Не повернуть ли назад, не сбежать ли, пока не поздно?

Но звуки музыки настойчиво звали меня к себе, и я послушно двигался навстречу им – и так дошел до площадки, на которой играл оркестр. Остановился, пытаясь сосредоточиться на мелодии, отвлечься от всех своих дурных предчувствий, – ничего не вышло: голова так сильно закружилась, что пришлось ухватиться за дерево, звуки расплылись, в поле зрения попался черный блестящий ботинок, отбивающий такт. Музыка внезапно смолкла. Ботинок остановил свое движение. Человек, которому он принадлежал, вышел из тени дерева и повернулся ко мне.

Я знал, что мне нельзя просыпаться, что, как только я покину спасительные стены тюрьмы, возмездие настигнет, но не думал, что оно будет таким жестоким. Печальным, пронизанным болью взглядом на меня смотрел человек, которого я убил.

Глава 2

Сочувствие иногда может ударить больнее, чем самое жестокое оскорбление, слова утешения бывают страшнее самых безнадежных прогнозов. Уж Полина-то это знала. И потому не бросилась тут же на помощь, хоть и потрясена была его болью и ужасом, а просто стояла неподалеку и выжидала, когда настанет подходящий момент. Стояла и перебирала в голове различные, наиболее щадящие варианты начала разговора: «Что с вами случилось? Вас кто-то испугал? Вам не помочь?»

Подходящий момент так и не настал. Ни один из вариантов не годился. Но ждать дольше Полина просто не могла. Похоже, никто, кроме нее, не слышал этого ужасного крика, значит, и на помощь прийти никто, кроме нее, не может. Она села на скамейку, на которую он до этого прямо-таки рухнул, повернулась к нему и сказала по возможности нейтральным, без слащавого сочувствия голосом:

– Не стоит отчаиваться, на каждую ситуацию можно посмотреть с другой стороны.

И поняла, что сморозила страшную глупость, что любой из вариантов, которые она отвергла, был бы предпочтительнее. Он посмотрел на нее совершенно диким взглядом и бросился прочь из парка.

Ужасно расстроившись, Полина побрела домой, постукивая впереди себя тростью. И тут до нее дошел невероятный смысл ситуации: она видела этого человека, действительно видела, не так, как видят во сне, а как видит зрячий.

Авария настолько прочно связывалась у нее с рисунками Кати Семеновой, восемнадцатилетней девушки, трагически погибшей четыре с половиной года назад, что, когда Полина ее снова и сно ва переживала в своих наполненных болью кошмарах, представлялась статически, в виде рисунка. Полина была словно персонажем картины, нарисованной девушкой с огромными, наполненными ужасом глазами. Нарисованная машина надвигается на нее, и невозможно пошевелиться, невозможно убежать, невозможно предотвратить неизбежное. Эта статичность и была основой кошмара, собирала вокруг себя боль и делала ее непереносимой. Время от времени на картине появлялись новые персонажи. Они приходили извне, из того мира, в который Полине вход был закрыт. Их появление предварялось псевдободрыми, псевдожизнеутверждающими голосами и разнообразными запахами. Вот Виктор, ее детективный помощник, рассказывает, какое сегодня замечательное утро, даром что уже середина сентября, воздух наполняется запахом лилий – и вот он уже стоит на нарисованном тротуаре, в нескольких метрах от нее, но помочь все равно ничем не может. Вот мама, подавив рыдания, – плакала что ли бы уж открыто, ведь так еще хуже, – бодро рассказывает, что у них на работе ввели новые правила, запах совершенно бесполезных апельсинов наполняет палату – и вот уже апельсины раскатились по дороге, мама кидается, чтобы их собрать, из-за этого и происходит авария. Вот Анастасия, мать Кати, вполголоса разговаривает с медсестрой о том, как трудно терять ребенка, запахи духов обеих перемешиваются – и обе, все так же беседуя, перелетают на рисунок.

Приходит следователь и почему-то прямо в палате допрашивает Виктора, тот подробно рассказывает о том, как Анастасия Семенова наняла их для расследования обстоятельств гибели своей дочери, что дело теперь застопорилось, но авария, конечно, никак не связана… Нарисованная Полина пытается предупредить Виктора, чтобы он ни в коем случае не рассказывал о рисунках, но не может даже пошевелить губами. К счастью, Виктор и сам все понимает – о рисунках ни слова. Следователь уходит по нарисованной зебре, как и полагается дисциплинированному пешеходу, и избегает столкновения.

Персонажи все прибывают, им уже не хватает места на картинке, и вот бумага не выдерживает, рвется – врач (от него так невыносимо пахнет йодом!) каким-то крикливым шепотом приглашает в бытие и сообщает, что ей страшно повезло. Но за обрывками бумаги сплошь чернота. Полина пытается сквозь нее пробиться – ничего не выходит. Отчаяние накатывает с такой силой, что, кажется, разорвется сердце. Но на помощь приходит боль – боль уносит, уносит от окончательного понимания катастрофы.

Информация о том, что она ослепла, поступает теперь небольшими порциями. Ее руки прикованы к кровати какими-то хитроумными ремнями, на глазах плотная повязка. И не один уже врач, а все, кто приходит ее навестить, говорят, как ей повезло: ведь могла бы погибнуть, а так…

А так… Что ей делать теперь, было совершенно непонятно, смерть, безусловно, была предпочтительнее. Ей двадцать пять, впереди целая жизнь, наполненная темнотой, огромная жизнь в беспомощности и полной ненужности. Для родителей она станет обузой, Виктор будет вынужден подыскивать себе новую работу, потому что детективное агентство придется закрыть, гибель Кати Семеновой так и останется непроясненной. А главное… Да, главное – совершенно непонятно, что теперь делать, как жить дальше.

Но знакомые, родственники, друзья, персонал больницы – все наперебой, жизнерадостно-фальшивыми голосами утешали ее, утверждая, что жизнь – это главное. А однажды она услышала, как ее родная тетя – ну кто мог от нее такого ожидать? – сказала маме, что зато теперь они с отцом могут быть за Полину спокойны: всегда на глазах, всегда под присмотром, ни в какую историю больше не попадет и распрощается наконец с такой опасной, такой неподходящей для женщины профессией частного детектива. Слова сочувствия бывают оскорбительнее пощечины, и не только не утешают, а, наоборот, причиняют страшную боль.

А вообще-то тетя права. Родители могут быть за нее спокойны. Ничего с ней больше случиться не может, и не только детективом, никем ей больше не быть. Она станет безвольной куклой, которую будут по своему желанию перемещать в невидимом ей пространстве. Одели, умыли, посадили за стол – ешь! Вывели на балкон – дыши воздухом! Раздели, уложили в постель – спи! Удобно и просто. Иногда, не часто, только по долгу совести, ее будут навещать друзья и знакомые, притворяться, что ничего особенного не происходит, все в порядке вещей. А если она позволит себе загрустить, примутся снова и снова убеждать, что самое ценное для человека – это жизнь.

Первое время от всех этих мыслей спасала физическая боль. Она подступала – и мысли съеживались, трусливо втянув голову в плечи, бежали прочь. Боль разрасталась, боль заполняла все пространство. Но приходила медсестра, делала укол – и мысли, виновато потупившись, возвращались назад. Правда, ненадолго. Обезболивающие, которые ей вводили, обладали снотворным эффектом. Очень скоро одурманенные лекарством мысли начинали зевать и, улыбнувшись, как усталые дети, погружались в сон.

Сны теперь изменились, перестали быть статичными рисунками, раскрасились яркими красками и заменили реальную жизнь. Во сне Полина видела, забывала о своей слепоте, свободно передвигалась в пространстве, продолжала расследовать незавершенное дело, была самой собой, той живой, жизнерадостной, как до аварии. А потом, уже проснувшись, обманывала себя, что непроницаемая темнота вокруг, сквозь которую невозможно пробиться, – из-за повязки на глазах. И вспоминала свои сны, и продолжала скользить по инерции в расцвеченном красками мире, и строила планы на будущее, и… Но опять являлась медсестра, снимала повязку. Обнаженным глазам становилось холодно и страшно. Обманывать себя больше не получалось. Темнота не уходила. И можно было сколько угодно воображать лицо женщины, которая производила над ней все эти ужасные манипуляции, настоящего лица она все равно никогда не увидит. И рук ее не увидит, и палаты, где лежит, и коридора за ней, когда позволят встать, и улицы… Ничего никогда не увидит. В ее жизни всегда будет царствовать вечная ночь, неправдоподобно черная и глубокая, каких не бывает в реальной жизни.

Однажды Полина проснулась от того, что два человека, мужчина и женщина, о чем-то громко и ожесточенно спорили. Голоса были незнакомыми, и сначала она подумала, что это новый врач выговаривает за что-то новой медсестре, та, оправдываясь, объясняет, почему допустила ошибку. Но тут Полина сообразила, что давно уже наступила ночь. Настоящая, не только для нее, для всех. Почему же они так шумят? Неужели не могут говорить потише, ведь разбудят все отделение!

Она стала вслушиваться в их бурный диалог и вдруг поняла, что никакой это не диалог вовсе. Каждый вел свою партию, не слыша другого. Каждый спешил рассказать свою историю. Ей, Полине, рассказать. Для того они сюда и пришли. Но почему же они говорят одновременно? Так ничего понять невозможно.

– Пожалуйста, говорите потише, – попросила Полина.

Оба голоса послушно замолчали.

– Вы хотели о чем-то мне рассказать? Я с удовольствием вас послушаю и помогу, но говорите по очереди.

Некоторое время стояла тишина, обычная, ночная, какая наступает, когда все отделение засыпает. Полине даже показалось, что разговор ей просто послышался. Но тут заговорила женщина:

– Уже совершенно стемнело, но никто из нас не решался включить свет. Мы сидели на кухне. Он знал, что я от него собираюсь уйти, что никак не могу сказать об этом. Резко звякнула ложечка, ударившись о блюдце. В тишине, в темноте этот звук вызвал боль. Мы оба синхронно вздрогнули, совсем как раньше, и оба одновременно рассмеялись и рассердились на этот неуместный смех. И тогда в раздражении я крикнула: «Ну да, ну да, ты все правильно понял!» А он… Если бы я могла все повернуть назад, если бы могла!

– Он подумал, – перебил женщину мужчина, – что я его попросту обкрадываю. Но ведь эту фирму мы организовали вместе. Ему надоело делиться, вот в чем все дело. Он даже денег на киллера пожалел, сам решил меня устранить. Киллер бы не промахнулся.

– Он был всегда таким интеллигентным человеком, – снова вступила женщина, – а тут стал кричать, совсем как какой-нибудь пьяный слесарь. Так некрасиво себя повел. Все добивался, чтобы я ему ответила, чем тот, к которому ухожу, лучше его. Это уж просто какая-то пошлость!

– Ряды чисел в своем банковском счете мой компаньон неизменно умножал на два и все представлял, какая была бы огромная сумма, если бы не приходилось со мной делиться. Ну и доумножался. Его теперь посадят, а я… Его ведь посадят? Я видел его лицо, я его узнал, хоть он и попытался загримироваться. Всегда был дурак. А стал еще жадный дурак.

– На холодильнике в вазе стояли цветы. Они его жутко раздражали, с самого начала, я это видела. А тут схватил букет и выбросил в окно. Цветы мне подарили на работе, а он-то подумал… Идиот! Неужели он полагал, что, если бы это были те цветы, я вот так поставила бы их на нашей кухне? У меня был день рождения, а он даже не вспомнил об этом. Я…

– Его обязательно посадят! – прикрикнул на женщину мужчина. – Это я вам говорю! Должна же в этом мире быть какая-то справедливость!

Мужчина и женщина опять заговорили одновременно и очень громко. Полина попыталась их успокоить, но они ее не послушались. Женщина заплакала, мужчина застонал, протяжно и жутко, словно боль его сделалась невыносимой. Полине их было ужасно жалко, но и слушать дальше эту отчаянную какофонию, в которой нельзя больше было разобрать ни одной связной фразы, она не могла. Презирая себя за малодушие и слабость, она нажала на кнопку вызова медсестры. Голоса тут же смолкли, будто звонок прозвучал в палате. Ушли или просто притаились? Интересно, как обустроена палата, – есть здесь какие-нибудь места, где можно было бы спрятаться?

Медсестра была недовольна, что ее разбудили, но, судя по всему, никаких посторонних в палате не увидела. Полина не стала ей ничего рассказывать, попросила сделать укол, чтобы как-то объяснить вызов.

Укол помог, она тут же уснула. Вот только сны были какие-то странные. Чужие сны. Продолжения историй мужчины и женщины, которые приходили к ней этой ночью рассказать о себе. Женщина пострадала в результате крушения поезда, когда ехала к своему новому мужу. Мужчина выстраивал план мести своему компаньону. Она не понимала, что происходит.

Весь следующий день они ее донимали: вклинивались в разговор с мамой, перебивали такой всегда обстоятельный отчет врача о ее состоянии, вторгались в сны. Полина попросила Виктора описать ее палату. Оказалось, что все помещение, довольно большое, поделено на отдельные боксы. В боксах справа и слева от нее находились две девушки, обе в сознании – пострадали при взрыве на заводе бытовой химии. Версия о том, что эти голоса – бормотание соседей в бреду, провалилась. И потом, кроме нее, их никто не слышал. Что же тогда это такое?

Ночью они совсем распоясались. Женщина умоляла своего покинутого мужа о прощении, но так зло, так яростно, будто продолжала его ненавидеть. Мужчина, представляя, что находится в зале суда, давал свидетельские показания против своего обидчика. И не было никакой возможности их усмирить – они ее совершенно не слушали. Лишь под утро мужчина наконец замолчал. Ярость женщины сменилась тихими всхлипами. Но вступил третий, неслышный до этого голос, слабенький, тонкий, почти детский. И тогда Полина пришла к неприятному открытию, что обрела способность слышать мысли и видеть сны посторонних людей. Не всех, только некоторых, ведь ни родителей, ни Виктора, ни медперсонал, ни ближайших своих соседок она совершенно не слышала.

Утром Полина рассказала об этом врачу, подробно, не упуская ни малейшей детали. Тот сначала пришел в необыкновенное и непонятное волнение, потом, видимо, чтобы скрыть свою растерянность, загрузил ее медицинскими терминами. Из его объяснений она поняла лишь то, что никаких особых способностей у нее не появилось – это побочные действия лекарств и последствие травмы.

– Все пройдет, как только вы поправитесь, – сказал врач под конец, – а поправитесь вы обязательно.

И он оказался прав. Голоса преследовали Полину еще несколько дней, а когда состояние окончательно стабилизировалось и ее перевели из реанимации в обычную палату, отстали.

Первое, чему она научилась в своей новой жизни, – это пользоваться телефоном. Как только смогла самостоятельно садиться в постели, сразу и приступила к освоению такого привычного раньше, но теперь чужого, холодного, совершено непослушного аппарата. Это было совсем не просто, сначала через раз попадала не туда, куда звонила, а о том, чтобы, например, послать SMS, вообще не шло речи. Но в конце концов она справилась.

Как справилась и со всем остальным: пить, не захлебываясь, аккуратно есть, одеваться, передвигаться в пространстве. Она твердо решила, что, когда ее выпишут из больницы, будет жить одна, в своей квартире, ни за что не станет той безвольной куклой, которой представила себя вначале. Родители изо всех сил сопротивлялись ее самостоятельности, Полина изо всех сил сопротивлялась их опеке. Из-за этого постоянно возникали конфликты. Мама пыталась кормить ее с ложечки, папа, стоило ей сделать попытку подняться с постели, подхватывал на руки. Для них она снова стала беспомощным младенцем. Временами Полине казалось: родители, как и тетя, рады, что жизнь ее снова в их руках, что теперь-то, по крайней мере, все зависит от них. Это ее просто выводило из себя, и сопротивление переходило в самую настоящую войну.

Но главное испытание ждало их всех впереди. Когда родители приехали забрать ее из больницы, Полина объявила, что возвращается к себе. Вот так сразу, без всякой подготовки и рубанула. Мама даже не сразу нашлась что сказать. Папа от неожиданности заговорил слишком резко.

– Ты не можешь так поступить с нами! – закричал он на Полину, будто это они стали беспомощными калеками, а она их бросала. – Это ни на что не похоже!

– Предательство – вот как это называется! – смогла наконец обрести дар речи и мама. – Мы уж точно не заслужили от тебя такого!

Родители категорически отказались везти ее домой, и тогда пришлось пойти на обман. Полина от них попросту сбежала. Из туалета вызвала такси, пробралась через черный ход на улицу и тут… тут-то и поняла, что преувеличила свои возможности. Разнообразие звуков, которое она раньше и не замечала, совершенно сбило ее с толку, Полина никак не могла выбрать верное направление, заблудилась в больничном дворе, налетела на дерево, сильно стукнулась головой и потеряла сознание. Санитарка из чужого отделения нашла ее лежащей на мокрой земле, подняла страшный шум и, не проявив никакого сочувствия и понимания, сдала с рук на руки родителям.

– Вот видишь, – подытожила ситуацию мама, как показалось Полине, торжествуя, – ты не можешь жить одна.

Родители увезли ее к себе, и только через месяц она предприняла новую попытку побега. Помог ей в этом Виктор. Он единственный из всех не считал Полину беспомощной и верил, что она вполне справится.

Полина справлялась. Научилась готовить еду, в основном из полуфабрикатов, которые покупал для нее тот же Виктор. Сама убирала в квартире, довольно легко заново овладела всей бытовой техникой: микроволновка, пылесос и стиральная машина оказались более покладистыми, чем телефон. Родители сдались, не донимали больше назойливой и в общем бесполезной опекой, да и визиты их стали реже. Все потихоньку налаживалось. Вот только непонятно было, что делать с огромным пространством свободного времени, свалившимся на нее. Чем его заполнять? И убивало вынужденное заточение, но улицы Полина боялась.

И опять на помощь пришел Виктор. Он первым заговорил с ней об этом. Был конец декабря, народ активно готовился к Новому году, толчея на улицах стояла невообразимая, но по ночам все стихало. Шел снег, приглушая тревожащие звуки. Даже машины звучали по-другому, словно шины были обернуты ватой. Однажды Виктор, засидевшись допоздна (специально, как потом поняла Полина), предложил:

– Пойдем погуляем?

И так естественно, так буднично у него это вышло, будто все последнее время они только и делали, что гуляли по ночам.

– Как ты это себе представляешь? – возмутилась и даже слегка обиделась Полина.

– А что такого? Просто выйдем на улицу. Погода прекрасная, снег, и совсем не холодно.

Они оделись и вышли. Виктор взял ее под руку – ничего особенного, все так гуляют. Первые несколько метров Полина прошла очень осторожно, но чем дальше они уходили от дома, тем легче ей становилось, словно дом сдерживал ее движения, нашептывал: ничего не получится. А Виктор делал вид, что не замечает ее скованности. Бережно, но совсем ненавязчиво поддерживал и как бы между прочим пояснял маршрут.

– Ого! – восклицал он вдруг. – «Букинист», видать, совсем разорился, половину помещения сдал под всякую дребедень. – И Полина понимала, что они проходят мимо букинистического магазина – два квартала направо от дома.

– Пора бы постричься, – озабоченно говорил он, – зарос. Не знаешь, в «Светлане» нормальные мастера?

– Да, неплохие, – будто бы проникаясь его заботой о стрижке, отвечала Полина, соображая, что вот, значит, они повернули к парикмахерской.

Она запоминала маршрут по каким-то другим, непонятным зрячему ощущениям. Телом, слухом, запахом и чем-то еще, каким-то пробужденным в последние месяцы чувством.

Ночные прогулки стали теперь ритуалом. Каждую ночь они выходили из дому и бродили по притихшему городу. Постепенно маршруты разнообразились и удлинились. Походка Полины сделалась уверенной – она больше не боялась упасть или налететь на невидимое препятствие, лишь изредка опиралась на руку Виктора, предпочитая идти рядом, самостоятельно. Не каждый бы и понял, что она слепая.

Однажды вечером Виктор позвонил и сказал, что заболел и прийти не сможет. Полина обрадовалась: она давно хотела прогуляться одна, но не знала, как сказать об этом Виктору, чтобы не обидеть. Положив трубку, поспешно начала одеваться, будто боялась, что кто-то ее остановит, не пустит или она сама, испугавшись в последний момент, передумает. Ведь было действительно страшновато: а вдруг собьется с пути, не найдет дорогу домой, попадет под машину, да мало ли что! От волнения и какой-то судорожной торопливости не сразу смогла справиться с молнией на куртке, шнурки на ботинках запутались, ключ никак не вставлялся в замочную скважину… Но она справилась, почти бегом, лишь слегка касаясь перил, спустилась по лестнице – и вот в полном одиночестве оказалась наконец на улице. Снег захрустел под ногами, слежавшийся, февральский снег, совсем не так, как хрустел вчера и позавчера, когда они гуляли с Виктором. И запахи изменились. И все ощущения приобрели новую окраску.

Постояла немного во дворе, привыкая к свободе и независимости, и двинулась вперед. Она рассчитывала, что первая прогулка будет короткой, пробной. Пройдется для начала по самому легкому маршруту – «Букинист», парикмахерская, ночной магазин – и вернется домой. Но свобода шампанским ударила в голову, Полина все шла и шла по накопленным ориентирам и никак не могла остановиться. Мебельная фабрика – две троллейбусные остановки от дома, скверик наискосок от фабрики – отважно перешла дорогу, довольно оживленную днем, музыкальная школа, филармония… Ей казалось, что она видит все эти здания. Ну или сможет увидеть, как только откроет глаза. И совсем, совсем не было страшно. Пробежала мимо собака. Громко откашлялся запоздалый прохожий. Проехала машина. Но пора было все же поворачивать назад. Сориентировавшись, Полина уверенно пошла обратным маршрутом. Ей вдруг представилось, что она похожа на старую слепую лошадь, которая непонятно как всегда безошибочно находит дорогу домой, и Полина почувствовала невероятную нежность ко всем слепым лошадям. Вспомнила, как, увидев однажды слепую женщину на улице, прониклась какой-то безысходной жалостью, и поняла, что была не права: слепота не безысходна, можно жить и быть счастливой и в слепоте. Себя-то Полина уж точно сейчас не жалела. А чего жалеть? Ведь она доказала, что преспокойно сможет существовать самостоятельно, без опеки.

Снова где-то неподалеку откашлялся прохожий. По голосу кашель был точно такой же, как в первый раз. Полина подумала, что это тот же самый человек, но мысль эта не вызвала ни подозрений, ни тревоги – просто маршруты их прогулок совпали. Ей, конечно, и в голову не могло прийти, что все это время она была под присмотром.

Виктор, поговорив с Полиной по телефону, забеспокоился. Она явно что-то задумала, это было понятно по ее тону. Совсем не расстроилась, когда узнала, что он не сможет прийти, небрежно выразила сочувствие и постаралась поскорее закончить разговор. Словно куда-то спешила. Куда? Неужели решила выйти на улицу одна?

Выскочив из постели, Виктор стал быстро одеваться, радуясь, что не завел машину в гараж, а оставил у дома.

Он успел как раз вовремя. Полина не успела никуда уйти, стояла посреди своего двора, наслаждалась свободой и была так абсолютно, так безгранично счастлива, что он просто не решился ее окликнуть. Потом она медленно двинулась по улице. Виктор последовал за ней, осторожно, чтобы себя не обнаружить, чтобы не спугнуть ее счастье, но готовый в любой момент прийти на помощь.

Никакая помощь не понадобилась. С каждым пройденным кварталом походка Полины становилась все увереннее, она прекрасно ориентировалась на невидимой улице. Так дошли они до филармонии – удивительная, фантастическая прогулка, удивительная, просто фантастическая победа! Теперь Виктор шел еще осторожнее, боясь все испортить, но тут вдруг на него напал приступ кашля. Пробегавшая мимо уличная собака слегка притормозила и с удивлением посмотрела на него, а Полина, кажется, не обратила на кашель никакого внимания. Слава богу, все обошлось.

С этой ночи Виктор постоянно незримо сопровождал ее на прогулках. Маршруты с каждым разом все расширялись и усложнялись. Он нарочно «затянул» свою болезнь, не зная, какую придумать еще отговорку, и боясь, что в конце концов его хитрость выплывет наружу. Но Полина слишком поглощена была своей свободой и слишком хотела длить ее и длить, чтобы особо задумываться.

К середине марта она уже настолько освоилась на улице, что потихоньку стала выходить и днем. Этот момент Виктор пропустил и узнал о ее новом этапе, когда однажды Полина пришла к нему в гости.

– Взяла такси. Ничего особенного, – объяснила она свой потрясающе неожиданный визит – новое чудо – и весело засмеялась, словно могла видеть его поглупевшее от удивления лицо.

– Но как ты… – начал Виктор, но Полина его перебила:

– Очень просто – набрала номер и вызвала. – И с едва сдерживаемой гордостью нарочито небрежным тоном рассказала о своих самостоятельных прогулках.

Виктор бурно выражал восхищение, разыгрывал ужас, и ему казалось, что голос звучит фальшиво, и было неловко оттого, что он вроде как ее обманывает.

– Здорово! – подытожил он Полинин рассказ и окончательно смутился.

А вообще, все действительно было здорово. Полина легко адаптировалась в новом своем состоянии, стала почти прежней, тем легким в общении, жизнерадостным человеком, каким была до аварии. Его любимой Полиной, – впрочем, это была такая глубокая тайна, которую он и себе бы никогда не открыл.

– А не выпить ли нам арбузного чаю? – предложил Виктор. Арбузным чаем они называли между собой пиво. Это была старая шутка, никто уже не помнил, с чего она пошла. – Нужно ведь как-то отпраздновать событие.

– Выпить, конечно, выпить, – в тон ему проговорила Полина и, хитро посмотрев на него – он мог бы поклясться, что она именно посмотрела! – достала из сумки, с которой приехала, две бутылки «Баварии».

– Ну ты даешь! – только и сказал Виктор, не желая унижать ее расспросами о том, как ей удалось самостоятельно купить пиво.

Посиделки за чашечкой арбузного чая затянулись до позднего вечера. Уже сто лет они не общались так легко и непринужденно. Виктор признался, что устроился в одну юридическую фирму, и Полина совсем не обиделась – простила отступничество или не подала виду.

– Но это временно, – заверил ее Виктор, – как только ты окончательно поправишься, я вернусь в наше агентство.

– Ты думаешь, это возможно? – Слегка захмелевшая Полина мечтательно улыбнулась.

– А почему не возможно? Напишу заявление и уйду из фирмы, – будто не понимая, что она имела в виду, сказал Виктор. Он только хотел поддержать в ней мечту, но вдруг подумал, что с Полиной действительно все возможно. – Почему не возможно? – разошелся ее бывший помощник. – Аренда оплачена на год вперед, я иногда захожу туда проверить что да как. Все в полном порядке. Знаешь, Полинка, – в хмельном восторге он обнял ее за плечи, – мы с тобой еще таких дел наворочаем!

– Наворочаем! – согласилась Полина и, не пролив ни капли, разлила остаток пива по двум стаканам.

– Может, я сбегаю? – Виктор пощелкал по опустевшей бутылке.

– Не стоит, и так уже два раза за добавкой ходили.

Этот вечер оставил в обоих невероятно приятное послевкусие, хоть больше никогда о возобновлении работы в детективном агентстве они не говорили.

Начало мая выдалось невероятно жарким. Возможно, потому состояние здоровья Полины несколько ухудшилось. Собственно, ухудшение это сводилось лишь к одному: она снова стала слышать посторонние голоса. Вернее, один и тот же голос. Он принадлежал тяжело больной пожилой женщине и проявлялся каждый раз во время прогулок по «театральному» маршруту – от филармонии два квартала вниз к театру музыкальной комедии, потом – через небольшой сквер мимо оперного. Вероятно, старушка жила в этом районе – где именно, Полина так и не смогла понять. Голос был совершенно реальным. Если она и сходит с ума, то как-то уж слишком реалистически. Чаще всего женщина жаловалась на то, что не может больше приходить в парк кормить голубей, а сын отказывается заменить ее. Иногда из-за сильной боли старушка впадала в какие-то странные длительные обмороки – и голос пропадал, но Полина отчетливо, будто сама находилась в этом обмороке, видела сны наяву. Эти сны были повторяющимися и очень навязчивыми. Многоэтажный недостроенный, но заброшенный дом. Она все поднимается и поднимается по внешней, ничем не огороженной лестнице, боится упасть вниз и никак не может вспомнить, зачем поднимается. Дорога, с двух сторон окруженная густым, непроходимым лесом. Начинает темнеть, она понимает, что нужно успеть до того, как наступит ночь, но дорога ни как не кончается. Зачем и куда она идет? В начале пути помнила, а теперь забыла. Эти сны ее мучили, но зато, когда приходила с работы старушкина невестка и прогоняла боль уколом, Полина испытывала точно такое же, как и больная, чисто физическое облегчение.

К концу мая и сны, и голоса пропали. Погода установилась, состояние Полины улучшилось.

Виктор подарил ей трость (деликатный подарок, который она и могла принять только от него) – и возможности Полины значительно расширились. Ни время суток, ни скопление народа, ни оживленные перекрестки – никакие препятствия ей больше были не страшны. Поначалу, правда, она чувствовала себя неловко: идти по улице с тростью – все равно что с табличкой «Слепая» на груди. Но, увидев, как много она дает ей преимуществ, попросту перестала об этом думать. Все это глупые комплексы, решила Полина и совершенно успокоилась.

Теперь она спокойно могла приходить в парк. Он давно ее привлекал разнообразием запахов, звуков, энергетикой какой-то праздной, не омраченной заботами свободой. Люди, находящиеся в парке, словно излучали другие волны, более теплые, ласковые, что ли, чем когда шли, спеша по своим делам, по улицам. Полина довольно часто прогуливалась в этом районе, но раньше войти в парк опасалась – огибала его по периметру, а за ограду не заходила. Слишком много там было препятствий: деревья, бордюры, фонтан, разнообразные беседки, бегающие по дорожкам собаки и дети. Трость позволила решить все эти проблемы. Парк стал любимым местом ее прогулок.

Но сегодня она с самого начала, как только пришла сюда, почувствовала себя странно. Что-то в самой атмосфере парка изменилось. И запахи изменились, и звуки. В голове постоянно возникали какие-то непонятные образы, навеваемые этим парком.

Полина села на скамейку неподалеку от оркестра – оркестр тоже сегодня был каким-то другим: словно подменили музыкантов, оставив тот же состав инструментов и репертуар. Ей представилась девушка, чужая, незнакомая, она ее никогда в жизни не видела, которая сидит на этой самой скамейке и слушает этот самый оркестр. И так проникается музыкой, как Полина никогда проникнуться не могла. Звучит Хандошкин, простая, но берущая за душу вещь. Девушка начинает плакать. С ней что-то случилось перед тем, как она пришла в парк.

Полина встряхнулась, прогоняя наваждение. Оркестр играл Генделя. Менуэт. Она стала про себя подпевать, чтобы снова не очутиться в чуждом видении, заставила себя представить огромный зал, залитый светом свечей, танцующие пары… Но свечи вдруг одна за другой начали гаснуть, зал сжиматься, воздух стал затхлым и спертым – таким с непривычки и дышать невозможно, – пронеслась в голове фраза, сказанная кем-то другим. Лязгнул замок, тяжело, со скрипом открылась массивная дверь тюремной камеры.

Усилием воли Полина вернула себя в «танцующий» зал. В зеркалах отражались пары, держащиеся за руки, словно в детской игре. Свечи снова ярко горели. Дамы и их кавалеры старательно выполняли фигуры танца. Полина снова дирижировала своей фантазией – только бы не соскользнуть, только бы не сбиться с ритма, только бы не перепутать фигуры. Пока идет все хорошо…

Но вдруг с ужасающим грохотом разлетается зеркало. Осколки усеивают… не зал, а незнакомую комнату. И сразу за этим слышится чей-то отчаянный, страшный крик.

Крик не смолк, даже когда наваждение прошло. Полина вскочила со скамейки. Музыка больше не звучала – концерт был окончен. Музыканты спокойно двигались, складывая свои инструменты, люди в парке продолжали свою прогулку, будто ничего не произошло. А крик длился и длился. Неужели никто, кроме нее, его не слышит? Неужели это опять только голос, внутренний голос человека, находящегося неизвестно где, один из тех голосов, которые ее временами преследуют? Но сейчас он слишком явственен, слишком отчетлив, слишком реален и… слишком страшен. Такого отчаяния и ужаса в человеческом голосе она не слышала никогда. Полина сделала несколько испуганных шагов по направлению к голосу – и тут увидела человека, который кричал. Черты лица его были искажены, руки сжимали ствол дерева, словно он боялся упасть. Она хотела тут же броситься к нему, помочь, успокоить, но удержалась, побоявшись ранить его сочувствием. И замерла, не зная, что предпринять. Стояла, перебирая в голове подходящие варианты начала разговора. Стояла, не сводя с него взгляда, выжидая подходящий момент. И ничего не могла придумать.

Но вот он наконец отлепился от дерева, прошел, пошатываясь, к скамейке и прямо-таки рухнул на нее. И замер, переживая новый виток непонятного ужаса. Что с ним случилось? Что могло его так страшно испугать? Она не могла больше ждать и села к нему на скамейку.

– Не стоит отчаиваться, на каждую ситуацию можно посмотреть с другой стороны, – сказала она успокаивающим тоном и совсем было собралась рассказать о себе, чтобы как-то его подбодрить, на своем примере показать, что все в жизни можно пережить, но поняла, что фраза прозвучала до невозможности глупо и пошло, и она не только не смогла его успокоить, но, наоборот, еще сильнее испугала. Он посмотрел на нее совершенно диким взглядом, вскочил и бросился прочь из парка.

Ужасно расстроившись, Полина побрела домой, постукивая впереди себя тростью. И тут до нее дошел весь невероятный смысл ситуации: она видела этого человека, действительно видела, не так, как видят во сне или в воображении, а как видит зрячий. А через мгновение поняла еще одну невероятную вещь: этого человека она видела раньше. Перед самой аварией. На рисунках Кати.

Глава 3

Я хотел убежать, но смог сделать только несколько шатких шагов до скамейки. Я кричал, страшно, надрывно, мучительно, как обезумевшее животное, но не слышал собственного крика. Голова взорвалась болью, лицо человека, которого я убил, поплыло, исказилось и вдруг распалось на отдельные фрагменты, словно в разбившемся зеркале.

Я упал на скамейку, сжал голову руками, пытаясь унять эту адскую боль и успокоиться. Конечно, мне все это только привиделось, конечно, там, у дерева, никого нет. Или есть, но совсем другой человек, просто некий прохожий, не моя жертва. Ведь так не бывает…

Боль немного утихла, разумные доводы помогли, и я действительно начал успокаиваться, но тут явственно услышал позади себя печальный, проникнутый сочувствием голос:

– Я мертв, а ты жив. Ты должен все вспомнить.

Он стоял у меня за спиной, никуда не исчез, не разбился.

– Так не бывает! – выкрикнул я, но опять сам себя не услышал. Он тоже меня не услышал.

– Ты обязан все вспомнить, пройти весь путь до конца – и вернуться, – продолжал он своим проникновенным голосом. – Ты сбежал от меня и пытаешься убежать от себя. А нужно всего лишь найти дорогу назад.

Если бы он на меня напал, попытался убить, выкрикивал слова обвинения, мне не было бы так страшно. Но его сочувствие, его какая-то прощающая печаль вводили в самый кошмарный кошмар. Я понял, что мне от него не избавиться – теперь он будет преследовать меня повсюду и не оставит в покое.

– Уходи! – зашелся я в немом, неслышимом крике.

Кто-то опустился рядом со мной на скамейку и точно таким же проникновенным, как моя жертва, голосом сказал:

– Не стоит отчаиваться, на каждую ситуацию можно посмотреть с другой стороны.

Я повернулся на голос. Слепая девушка в упор смотрела на меня. Слепая девушка меня видела.

Черные, не отражающие света очки и эта характерная трость… Нет, я не мог ошибиться.

Реальность разбилась. Мне больше не на что опереться. Не разбирая дороги я бросился прочь.

Все повторялось: асфальт скользил под ногами и слышались чьи-то шаги у меня за спиной. Улицы вытянулись и искривились, изменив до неузнаваемости город. Я бежал, убегал от себя, от него. Я не знал, куда я бегу. Но вдруг оказался во дворе своего дома. Ну что ж, не самая плохая комбинация кошмара. Здесь, по крайней мере, я смогу укрыться.

В кармане пиджака обнаружилась связка ключей – адвокат позаботился, чтобы мне все вернули. Три ключа. Один из них точно от квартиры, а два других… Не помню от чего. Да это сейчас совершенно не важно.

Вошел в подъезд, поднялся на свой этаж, открыл дверь квартиры…

Все. Теперь я на какое-то время в безопасности. Стараясь не смотреть на темный прямоугольник на стене в прихожей – здесь когда-то висело зеркало, – прошел на кухню.

Я вдруг почувствовал жуткий голод, ведь с самого утра ничего не ел. Но когда открыл холодильник – он был прямо-таки до отказа забит продуктами, – аппетит совершенно пропал. Продукты, конечно, купила мама. Я представил, как она носится по магазинам, загружая тележки, выбирая все то, что я больше всего люблю, а сама… Отношения с родителями у меня совершенно разладились, и, конечно, они никогда не смогут смириться с тем, что их сын – убийца. Никто из родственников и знакомых ни разу не навестил меня в тюрьме, никто не встретил, когда меня оправдали и выпустили.

Я обошел квартиру – везде был полный порядок, именно такой, свойственный моей личной территории, несколько своеобразный. Тут тоже постаралась мама. Хотела, чтобы все выглядело так, будто я отсутствовал буквально несколько часов, – стерла тряпкой вместе с пылью эти долгие месяцы – или годы? – моего заключения. Расставила все по своим местам – никаких следов обыска, никакого ощущения присутствия посторонних людей. Такая забота, смешанная с полным отречением от меня, действовала хуже, чем откровенная ненависть. Призрак убитого мною человека выглядывает из каждого угла. Нет, и дома я не смогу от него укрыться. Он разрушил мою жизнь, а теперь и мертвый не оставит меня в покое.

Меня охватила такая злость, что, если бы он оказался сейчас опять передо мной – кажется, снова смог бы в него выстрелить. Убить второй раз!

Убить убитого… Истинное безумие, но в этом есть рациональная мысль. Я должен его убить в себе, побороть, победить, уничтожить. Или он меня уничтожит. Та самая самозащита, о которой говорил адвокат. Обыкновенная законная самозащита. Но прежде всего я должен перестать мучиться, перестать ощущать себя убийцей. Понять, что жертва я, а не он.

Обзвонить всех знакомых и близких и устроить праздник по поводу моего освобождения. Смотреть открыто всем в глаза, быть уверенным в своей невиновности – и тогда они тоже уверятся в этом. Пригласить, доказать…

Я бросился к телефону, взял трубку – и вдруг понял, что почему-то не могу припомнить ни одного номера, не могу никуда позвонить. Он опять победил, заблокировал мою память. Потом я вспомнил, что в телефоне ведь есть записная книжка… Но желание звонить совершенно пропало. Ничего не получится, я всегда буду проигрывать. Остается лишь признать себя окончательно побежденным, снова впасть в спячку – моя квартира подходит для этого точно так же, как тюремная камера, – и не пытаться жить.

Я лег на диван, укрылся с головой пледом и вскоре провалился в то блаженное состояние безразличной пустоты.

Звонок телефона вырвал меня из моего прекрасного беспамятства, как когда-то охранник из камеры, как адвокат из тюрьмы. Я схватил трубку – она лежала на полу возле дивана, видимо, принес ее с собой с вечера. Нет, специально положил рядом, потому что… потому что ждал звонка. Ждал и знал, что мне позвонят. Вот так, среди ночи. Ждал и боялся.

– Да! – закричал я в трубку, но голоса своего не услышал. Как тогда в парке, как тогда, давно, до… всего.

– Отца увезли в больницу, – тихо-тихо проговорила мама. Как тогда… – Я здесь, с ним. Приезжай. Все очень плохо.

Я заметался по квартире, забыв, что сделал тогда. Такси, нужно вызвать такси, набрать номер и вызвать такси, подсказал мне кто-то заботливый, прощающий все на свете, перед кем я был виноват. Но вдруг понял, что опять разучился пользоваться телефоном. Тогда мне был предложен другой вариант: поехать в больницу на своей машине, но и им воспользоваться было невозможно: я никак не мог отыскать ключ. Не только от машины, но и от всей комбинации. Значит, придется добираться пешком.

И снова улица, темная, страшная. Снова мокрый асфальт… Ах нет, я все перепутал – мокрый асфальт был не тогда. А впрочем, не важно. Там впереди зеленым неоновым светом залиты тротуар и стоянка, там впереди… стеклянные двери, там впереди… неизбежность конца.

Двери с услужливостью привратника мертвого царства распахиваются передо мной. Прохожу вестибюль – и оказываюсь в коридоре, в том самом, длинном белом коридоре больницы. Запах отчаяния оглушает, ноги подкашиваются, не желают идти туда, куда дойти невозможно… куда я всегда боялся дойти и на полпути поворачивал назад. Теперь повернуть не получится. Во всем виноват тот, кого я встретил сегодня в парке.

Запах отчаяния усиливается. Я дошел. Мама смотрит на меня в упор, но, кажется, не видит. Или не узнает. Или не хочет узнавать. Сажусь рядом с ней на кушетку. Беру ее за руку – и рука не хочет меня узнавать. Какая неудобная, твердая кушетка! Наверное, ее специально сделали такой, чтобы хоть на какое-то время отвлечь от ужасного ожидания, чтобы мама наконец перестала так прямо держать спину и облокотилась на меня.

Хирург с усталым, размытым чужой болью лицом появляется в том конце коридора. Мы поднимаемся, чтобы пойти ему навстречу, но он каким-то дирижерским жестом приказывает нам остаться. Подходит, прячет взгляд и фальшивым голосом, будто говорит неправду, пытается объяснить, как обстоят дела.

– Поздно привезли, слишком поздно. Процесс зашел далеко. Диагноз был поставлен неверно, и теперь… Необходима срочная операция. Мы сделаем все, что сможем, но нужно быть готовыми ко всему.

Неверно поставленный диагноз – вот оно что! Врачебная ошибка. В которой, однако, виноват не только врач, поставивший неверный диагноз, а кто-то еще. Там, за множеством дверей, в конце этого бесконечного коридора, умирает мой отец.

– Не имеет смысла здесь ждать. – Хирург чуть повышает тон: мы со своими скорбными лицами ужасно его раздражаем. – Операция может занять больше пяти часов. Идите домой. Все будет известно утром.

– Да, – соглашается мама, но не трогается с места. – Конечно-конечно, мы все понимаем. Диагноз часто поставить трудно. Никто не виноват.

Она ошибается, бедная моя мама, ох, как же она ошибается! Я снова беру ее за руку, но она руку отдергивает.

– Пойдем. – Я поднимаю ее за плечи – плечи дрожат.

– Итак, до утра, – говорит хирург и уходит по коридору.

– До утра, – механически отвечает мама, – до утра, до утра.

Будет ли утро? Кушетка не отпускает, ужасно неудобная, твердая, сделанная на заказ специально для таких случаев. Мы остаемся. Я знаю, кто виноват. Я знаю, что исправить уже ничего невозможно. Напротив висят часы. Мне кажется, я слышу, как они стучат, мне кажется, я вижу, как передвигаются стрелки. Время идет, приближая нас к страшному утру.

Стрелка передвинулась на час. Я явственно ощущаю присутствие некоего третьего. Он здесь, где-то рядом.

– Мне нужно на минуту уйти, – говорю я маме. Она никак не реагирует, напряженно смотрит на часы, она меня просто не слышит.

Поднимаюсь и иду по коридору. Коридор разветвляется на два рукава. Куда повернуть – направо? налево? Как было тогда? Не помню.

Но вот я опять явственно ощущаю его присутствие. Он у меня за спиной. Резко, чтобы застать врасплох, оборачиваюсь. Никого. Нервы на взводе. Его не было здесь. Мне это только показалось.

Возвращаюсь назад. А ведь именно это он советовал мне сегодня в парке – вернуться назад.

Мама все так же напряженно смотрит на часы. Кажется, она даже не заметила моего отсутствия. Стрелка передвигается еще на час. Ничего не происходит.

Отчаявшаяся тишина. Только часы стучат. Я не могу больше ждать.

Двери в конце коридора распахиваются. Мама вскрикивает и бежит навстречу человеку, закутанному, словно мумия, в белое. Я тоже иду ему навстречу, безнадежно, как на эшафот. Вот сейчас зачитают приговор…

Хирург срывает маску с лица, закуривает прямо в коридоре и вдруг, как-то неестественно громко засмеявшись, поздравляет нас с успешно проведенной операцией. Из операционной выходят еще врачи и медсестры. Все нас поздравляют, будто это мы сегодня совершили великое чудо: спасли жизнь самого близкого человека.

Мой отец выжил. В чем же тогда состояла вина человека, которого я убил? И почему так явственно ощущалось его присутствие здесь этой ночью? Какую роль он сыграл в том, что произошло? За что я его убил? Почему я так боялся дойти до конца этого больничного коридора, когда все кончилось благополучно? Он не оставит меня в покое, пока не вспомню, не восстановлю свою память, давшую сбой в тот момент, когда я спустил курок, словно не ему, а себе в голову выстрелил. Психологическая травма, такое бывает, я когда-то читал… Мне нужно избавиться от этой травмы во что бы то ни стало. Избавиться от травмы и все вспомнить, а не впадать в спячку. Моя жертва все равно не даст мне уснуть.

Я должен найти ответ.

Оставляю маму и счастливую группу в белых халатах радоваться сегодняшнему утру, а сам ухожу все дальше и дальше от них по коридору. Мне нужно найти ответ – во что бы то ни стало, любой ценой. Голос хирурга, этой ночью победившего смерть, настигает меня.

– Теперь вы можете отдохнуть, – размеренно, как гипнотизер, говорит он, – все самое страшное закончилось. Отправляйтесь домой со спокойной совестью.

– Нет, – отвечаю я ему и упрямо продолжаю продвигаться вперед – мне нельзя останавливаться. Дохожу до разветвления коридора – перекрестка дорог, – в прошлый раз я так и не смог решить, куда повернуть: направо или налево. Возможно, поэтому и не нашел ответа. Но сейчас я проверю обе возможности, дойду до конца.

Поворачиваю направо. Позади слышатся шаги. Шаги меня догоняют – не стану обращать внимания, не стану оборачиваться, все это очевидные препятствия, чтобы мне помешать узнать правду.

– Максим! Подожди!

Мама! Самый иезуитский способ выбран, чтобы меня сбить. Я не могу не остановиться.

Господи, как же она запыхалась! Видно, долго бежала.

– Там нет выхода. Кажется, ты заблудился. Ну не удивительно – такая ужасная ночь.

Мама улыбается, я беру ее под руку – она доверчиво опирается на меня, все недоразумения между нами забыты. Нервной скороговоркой рассказывает, что пережила и что передумала за то время, пока шла операция. Я тоже рассказываю. Мы идем вместе по коридору, сделавшемуся совсем нестрашным. И вдруг мама останавливается и озабоченно смотрит на меня.

– Ты не должен никого обвинять в том, что случилось. Никого, – с нажимом на каждом слове повторяет она, – слышишь? Это просто несчастное стечение обстоятельств, ты меня понимаешь?

– Понимаю, – лгу я и еле-еле сдерживаюсь, чтобы не выдернуть руку и от нее не сбежать. Все испорчено, ничего уже не исправить.

– И в том, что произошло потом, тоже не было ничьей вины. Послеоперационное осложнение – проблема ослабленного организма, а не…

И тут я не выдерживаю. Бросаю ее посреди коридора и убегаю. Впереди приоткрытая дверь, в щель просачивается темнота. Там, за этой дверью, самое страшное, но я очертя голову назло себе, назло маме, назло всем, кого люблю, бросаюсь туда.

Деревянная лестница. Взлетаю по лестнице вверх, комната… освещенная тусклым бра… Голова разрывается от боли на ужасные кровавые осколки – и я просыпаюсь.

Просыпаюсь, но темнота, еле-еле освещенная тусклым светом, не кончается. В ужасе бьюсь, пытаясь из нее вырваться, мне представляется, что я ослеп, и вспоминается девушка из парка. Запутываюсь в чем-то мягком, удушливая шерсть закрывает мне рот, перекрывает дыхание. Отчаянно борюсь с невидимым врагом – и наконец его побеждаю. Это всего лишь плед, которым я закутался с головой, перед тем как уснуть. За окном тусклый, как бра из моих время от времени повторяющихся кошмаров, рассвет.

Неприютное, серое, холодное утро. Но меня почему-то неодолимо тянет выйти на улицу. Мне кажется, что, если останусь дома, пропущу нечто важное.

Непроснувшийся город пуст, как в каком-нибудь фантастическом фильме. Тревожно и немного жутко. И свет ненужных уже фонарей тревожен и жуток. И звук моих шагов, слишком громкий в этой сонной тишине, меня пугает. Я представляю себя неким монстром, разгуливающим по опустевшему городу.

Но тут к грохоту моих шагов прибавляется еще один звук – странный, я не сразу могу определить его суть, но подающий неясную надежду. Останавливаюсь и прислушиваюсь. Легкое ритмичное постукивание… Каблуки? Нет, так может постукивать трость по асфальту – трость слепого.

Иду на этот почему-то обнадеживающий звук, стараясь ступать неслышно, чтобы его не спугнуть, не потерять. Сворачиваю на перекрестную улицу – и вижу ее, девушку из парка. Ну конечно, это она, никто другой не мог бы мне встретиться на этой фантастической улице. Иду за ней осторожно, еле-еле касаясь ногами асфальта. Как уверенны ее движения, как легко она ориентируется в невидимом для себя пространстве! Трость ей совсем не нужна, она и без нее совершенно легко и свободно движется.

Трость нужна мне. Для того чтобы я ее услышал и пошел за ней.

Девушка остановилась возле какого-то здания офисного типа, открыла ключом дверь и вошла внутрь. Я тихонько подошел ближе. В окнах на первом этаже зажегся свет. Зачем нужен свет слепой?

Свет, как и трость, нужен не ей, а мне. Свет в окнах – зажженный для меня маяк, сигнал, на который я должен ориентироваться. Войти вслед за ней?

Я прочитал вывеску, которая висела над входом: «Детективное агентство», страшно удивился, смутился, непонятно чему обрадовался и, так и не разобравшись со своими чувствами, вошел внутрь.

Девушка сидела, задумавшись, в офисном кресле за каким-то необъятно огромным столом. Услышав, как хлопнула дверь, она вздрогнула и посмотрела прямо на меня.

Глава 4

Рисунки Кати Семеновой представляли собой своеобразный дневник, который девушка завела за три месяца до своей гибели. На каждом из них имелась дата, но числа и названия месяцев были не просто проставлены, а входили в сюжет картины. Вот Катя сидит на скамейке, то ли в парке, то ли в каком-то сквере, по дорожке идет человек, в руке у него газета за 26 сентября. В этот день в местной «Вечерке» вышла большая статья о молодой талантливой художнице Екатерине Семеновой, как узнала Полина позже. Картинка залита радостным светом, наполнена ощущением счастья. Вот Катя и этот же человек прогуливаются по улице – электронные часы у входа в магазин показывают новую дату: 1 октября. День открытия персональной выставки Екатерины Семеновой, еще один счастливый день. Вот Катя и ее спутник входят в здание театра – на афише 16 октября. Яркий, желтый, жизнерадостный кленовый лист, летящий по ветру, слегка подпорчен темными пятнами сбоку. А дальше…

Темные пятна проступают все более отчетливо. Теперь они на всем: на дорожках, скамейках, лицах прохожих. Настроение стремительно меняется. Одиночество, боль, безнадежность, обида видны в каждом рисунке. И образ спутника тоже меняется стремительно. Он пугает ее, он ее мучает.

25 октября – обрывок театральной программы с датой тонет в луже. Равнодушный, холодный, пасмурный день – и лицо ее спутника точно такое же равнодушно-холодное, пасмурное.

4 ноября – черные, словно на траурной ленте, буквы и цифра на транспаранте. Дождь. Праздничная колонна больше похожа на похоронную процессию. Он идет в этой колонне, а Кати на картинке вообще нет.

20 ноября – дата расположена в самом центре листа. Снова дождь, безнадежный, серый. Мужчина держит в руках котенка, мокрого, жалкого, грязного. Держит брезгливо и осторожно, боясь запачкаться. У котенка глаза Кати. У котенка человеческое, Катино лицо.

Декабрь… Дождь кончился, но картины стали еще мрачнее и безнадежнее. Мертвые, пустынные улицы обряжены в снежный саван. Черные окна домов отражают лицо человека, которого она так любила. Он повсюду, повсюду, и сбежать от него невозможно. Разве что в смерть.

Катя погибла 15 декабря. Выпала из окна своей комнаты. Следствие велось недолго и не очень основательно. О рисунках никто не знал, о мужчине, с которым она встречалась, тоже. Все указывало на несчастный случай. Но спустя почти четыре с половиной года мать Кати, Анастасия, случайно натолкнулась на этот художественный дневник. Ей, психиатру по профессии, рисунки рассказали о многом. А впрочем, здесь и не психиатру было все ясно.

Анастасия обратилась в агентство Полины. В несчастный случай она больше не верила. Мужчина, изображенный на картинках, так или иначе был причастен к гибели ее дочери. В этом она была совершенно уверена.

Полина взялась за расследование этого дела. Но ничего не успела выяснить, потому что на следующий день ее сбила машина. Виновник аварии скрылся с места происшествия, его так и не смогли найти по тем скудным и путаным показаниям, которые дали немногочисленные свидетели.

Личность человека, возможно повинного в смерти восемнадцатилетней Кати Семеновой, так и осталась невыясненной. Анастасия ни в какие другие детективные агентства больше не обращалась. И вот теперь совершенно неожиданно Полина встречает его в парке.

Встречает и видит. Действительно, по-настоящему видит. Кто объяснит сей странный феномен?

С момента встречи прошло уже три часа, но Полина так и не смогла успокоиться. Ну совсем нисколько. Его искаженное ужасом, отчаянием, болью лицо все стоит перед глазами, и ничего с этим поделать невозможно. Позвонить Виктору? Поговорить с Анастасией? Попросить приехать маму?

Нет, она должна справиться сама. Все это просто какое-то болезненное явление, вроде голосов, которые ее преследовали. Нужно отвлечься – и все само собой пройдет.

Полина заварила чай, включила плеер. Но чай оставил во рту горький, металлический привкус, как когда вырван больной зуб, а музыка настойчиво уводила в парк. Их встреча снова и снова прокручивалась в голове.

Чем он был так напуган? Что вообще способно довести человека до такого состояния? Почему он встретился ей? Каким образом она смогла его увидеть?

Полина вылила в раковину остатки невозможно горького чая, вымыла чашку, аккуратно, чтобы не задеть другие, поставила в шкаф, полностью сосредотачиваясь на этом занятии, как в первые дни своей самостоятельной жизни. Озабоченно – сплошное притворство перед самой собой – провела рукой по поверхности холодильника: проверить, не скопилась ли пыль и не нужно ли заняться уборкой. Решила, что уборка совершенно необходима. Налила в ведро воды, принесла с балкона половую тряпку – в голове возникло отчетливое воспоминание: человек, которого она встретила в парке, держит в руках мокрого, замерзшего котенка, – такое отчетливое, словно она не на картинке это видела, а сама присутствовала при событиях. Вот только на лице его не было брезгливости и той гадливой жалости, как изобразила Катя. Лицо было отстраненно-спокойным.

Какую же роль он сыграл в ее гибели? И что произошло с ним сегодня?

Полина выжала тряпку и принялась мыть пол. Сообразила, что не с этого всегда начинала уборку. И вдруг ясно увидела номер сбившей ее машины. Почувствовала на секунду небывалое облегчение, словно разгадала невероятно сложную загадку, бросила тряпку, нашарила на столе тетрадь и ручку, записала номер.

– Мой вклад в расследование, – проговорила она вслух, – никто из свидетелей на номер не обратил внимания, а я вот взяла и вспомнила.

Впрочем, вклад запоздалый: следствие по ее делу давно закончилось, возобновлять его никто не будет. Разве что она сама. Но это вряд ли. Что толку? Ну найдет она виновника ее несчастий, а дальше? Мстить ему она уж точно не собирается. Так что и искать нет никакого смысла.

Нет смысла, если эта авария не связана с ее расследованием обстоятельств гибели Кати Семеновой. А если связана? Если сбили ее не случайно, а для того, чтобы не смогла продолжить расследование? Чтобы не смогла найти Катиного убийцу?

Значит, убийца все-таки был?

Но если и был, то совсем не обязательно им являлся Катин возлюбленный, тот, которого она изобразила на своих рисунках… Тот, которого Полина встретила в парке…

Тогда почему она его встретила? И главное – почему… его видела? Какой в этом смысл?

Никакого смысла нет и не может быть в болезненных видениях. Все это нужно просто выбросить из головы и успокоиться.

Полина вытащила пылесос из шкафа, собрала его и принялась яростно, злясь на себя и свои ненужные мысли, чистить ковер.

Уборка заняла много времени, но от мыслей не избавила. Приготовление сложного многоступенчатого ужина (Полина притворилась перед собой, что ужасно проголодалась) тоже. И аудиокнига – новый, во всяком случае для нее, роман Айрис Мердок – не смогла отвлечь. Рассердившись на себя окончательно, Полина легла спать.

Сон долго не шел – не мог пробиться сквозь детективные выкладки, которые навязчиво продолжали выстраиваться в голове. Но когда, уже под самое утро, мозг не выдержал и наконец сдался, ей приснился кошмар. Длинный белый коридор больницы, наполненный энергетикой отчаяния и боли. Громко стучат часы, отмеряя время чьей-то утекающей жизни. Она идет вперед по этому бесконечно длинному коридору, но с каждым шагом становится все страшнее. Где-то там, впереди, приоткрытая дверь, за ней – темнота. Это и есть ее цель. Страшная цель, она не хочет там оказаться, но повернуть назад не может. Часы замирают на несколько секунд – чье-то сердце на эти несколько секунд останавливается – и начинают стучать с новой силой. Цель приближается – дверь уже отчетливо видна, даже можно рассмотреть узор резной ручки. Осталось сделать всего пару шагов. Тишина, ужасная, давящая, только часы продолжают стучать. И вдруг эту тишины разрывает дикий нечеловеческий крик.

Крик человека, встретившегося ей в парке.

Пробуждение было резким, внезапным – сознание не поспело за телом, и потому все, что произошло с ней дальше, скорее напоминало продолжение сна. Отбросив одеяло, Полина встала и подошла к распахнутому настежь окну. Обонянием, кожей, еще каким-то не поддающимся классификации чувством ощутила, что наступило утро. Раннее, сырое, не по-летнему холодное. Постояла немного, вдыхая этот какой-то враждебный воздух – и вдруг поняла, что просто не может оставаться дома. Почему-то не имеет права. Быстро, ужасно спеша, оделась, взяла трость (она ей была сейчас совсем ни к чему в это безлюдное раннее утро) и вышла из квартиры.

Куда и зачем идет, она не знала и, если бы ее кто-то об этом спросил, очень расстроилась бы, потому что это окончательно сбило бы ее с толку. Шло ее тело, сознание все еще оставалось во сне.

На улице стояла неправдоподобная, какая-то нецивилизованная тишина, нарушаемая только стуком ее трости. Как часы из кошмара, подумала Полина и невольно стала выбивать тростью часовой ритм.

Два квартала направо, подсказала она себе, дойдя до перекрестка улиц. И тут ощутила, что больше не одна на этой пустынной улице, появился еще какой-то прохожий. Часы в голове застучали громче. Замерли на миг и опять застучали, напряженно, взволнованно. Полина сделала еще несколько шагов вперед и остановилась. Радость и невероятное возбуждение нахлынули с такой силой, что закружилась голова. Она поняла, куда принесло ее тело – к офису агентства. Открыв дверь ключом, который неизвестно как оказался в кармане ее плаща, Полина вошла в офис. Рука механически нашарила выключатель… Полина посмеялась над собой, но выключать свет не стала. Села за свой стол, откинулась в кресле. Радость снова нахлынула с необыкновенной силой. «С возвращением», – сказала себе Полина и опять засмеялась.

Стукнула дверь, зазвучали шаги. Радость сменилась предчувствием боли так резко, что она вздрогнула. Только не нужно пугаться, попросила она неизвестно кого и повернула голову в сторону пришедшего.

Конечно, это был он, человек, встретившийся ей в парке, и конечно, она его снова видела.

– Здравствуйте, – проговорил он хрипловатым, сорванным криком голосом. – Меня зовут Максим Данилов. Кажется, мы с вами уже встречались? – Он виновато улыбнулся и замолчал в нерешительности.

– Да-да, я вас прекрасно помню, – пришла ему на помощь Полина, но почувствовала, что светскость ее тона при данных обстоятельствах абсолютно неуместна и даже в чем-то оскорбительна. Она хотела исправиться, придумать другую фразу, более душевную, более теплую, но тут ей в голову пришла одна жутковатая мысль: этот человек, возможно, виновен в гибели Кати и в попытке убийства ее самой, а сейчас пришел довершить то, что тогда у него не вышло. – Присаживайтесь, – сказала она все тем же светским тоном, чтобы скрыть страх. – Что вас ко мне привело?

– Вы привели, – прохрипел он и издал какой-то дикий смешок, подтверждая ее жуткую мысль. – Я шел за вами. – И вдруг, как-то по-детски всхлипнув, совсем другим, испуганным, умоляющим голосом попросил: – Пожалуйста, помогите мне.

Страх ее сразу прошел, кроме жалости, сочувствия, желания помочь, она больше ничего не испытывала.

– Расскажите, что с вами случилось, – попросила Полина.

– Рассказать будет очень непросто. – Максим опять усмехнулся, но совсем по-другому. – И поверить вам будет непросто. Я хотел бы… – начал он, но сбился, не смог продолжить. – Я хотел… Видите ли, он не оставит меня в покое, пока… – И опять замолчал, не зная, как сформулировать свою просьбу. – Я хотел бы нанять вас расследовать одно убийство, – поймал он наконец свою ускользающую мысль и удовлетворенно вздохнул.

– Расследовать убийство? Но я… – Теперь пришла в замешательство Полина. Она хотела объяснить, что детективная деятельность осталась в прошлом, что она просто физически не может ничего больше расследовать, но неожиданно для самой себя сказала совсем другое: – Расскажите подробно все, что вы об этом знаете. – Ей почему-то представилось, что Максим поведает ей историю их отношений с Катей Семеновой.

– Я убил человека, – жестко проговорил он и сам испугался и своей жесткости, и своего признания. – А теперь этот человек меня преследует, – добавил вымученно, снова охрипнув. – Я не помню, за что я его убил, я даже не помню, кто он. И он не оставит меня в покое, пока я все это не пойму.

В его историю действительно трудно было поверить. Сначала Полина решила, что перед ней сумасшедший. Призрак, преследующий своего убийцу, – нет, это что-то из области психиатрии. Странно, что ни следователь, ни адвокат не увидели, что Максим – просто больной человек. Непонятная непрофессиональность, необъяснимая душевная черствость. Его лечить нужно было, а не судить.

– Как звали вашего адвоката? – возмущенно спросила она.

– Беляев Семен Александрович, – с готовностью ответил Максим, – да он неплохой человек, честное слово.

Имя следователя Максим вспомнить не смог, но Полина решила сама это выяснить позже.

– Когда произошло убийство?

На этот вопрос Максим тоже почему-то ответить не смог. Он совершенно запутался во времени.

– Следствие велось очень долго, может быть, год, может, два… А может, и несколько месяцев. Понимаете, там нет времени.

– Где это – там? – испуганно переспросила Полина, она все больше и больше убеждалась в его невменяемости.

– В тюрьме, – просто ответил Максим. – Там все дни настолько одинаковы, что невольно погружаешься в спячку. Я спал…

– А ваши сокамерники? Неужели…

– Сокамерники? – Максим удивленно на нее посмотрел. – Не было никаких сокамерников.

– Странно. – Что-то во всем этом было не так. От начала до конца не так. Может, Максим и сумасшедший, но дело не только в этом.

– Ужасно болит голова, – признался он вдруг. – Иногда просто невозможно вынести.

И опять ей стало очень его жалко, и захотелось немедленно помочь, облегчить его боль.

– А ваши родственники… – начала она, но он перебил:

– Мои родственники не желают иметь ничего общего с убийцей. Я их вполне понимаю и не обижаюсь. Не знаю, как бы я сам повел себя на их месте. Наверное, точно так же. Я убил человека, понимаете? Убил и даже не помню за что, не могу вспомнить, кто он такой. Этого нельзя простить. И то, что суд меня оправдал, для них ничего не значит.

– В этом сначала нужно разобраться, – горячо возразила Полина. – Ваш адвокат считал, что это была самооборона. Может, он был не так уж и не прав? Расскажите еще раз, с самого начала, не упуская ни малейшей детали, все, что с вами произошло.

– Мы стояли в прихожей у зеркала. Я прицелился, но не смог выстрелить. Он стоял передо мной и не пытался защититься. Все это продолжалось мучительно долго. Шел дождь, капли громко били в оконное стекло…

– Вы слышали, как идет на улице дождь, из прихожей?

– Слышал… Да, точно, шел дождь, это-то я хорошо помню. А потом я все-таки выстрелил – ужасный грохот и разбившееся зеркало. Да, зеркало. – Максим поморщился. – Теперь в прихожей на обоях темный прямоугольник в том месте, где оно висело, очень неприятно, все время напоминает.

– Ну хорошо, что было дальше?

– Я стал ждать, когда за мной придут и арестуют, но почему-то никто не появлялся. Кажется, вышел на улицу и долго бродил. Потом вернулся.

– Когда же приехала полиция?

– Не помню, наверное, под утро. Во всяком случае, мне казалось, что прошло много времени.

– Кто ее вызвал?

– Соседи. Наверное, соседи. Услышали выстрел и вызвали.

– Часов через пять?

– Какое это имеет значение?

– Очень большое! – Полина поднялась и возбужденно заходила по офису, не заметив, что совершенно спокойно, совсем как раньше, движется. Ходить в волнении было ее старой, давно утраченной привычкой. – Очень большое, – повторила она. – В вашем рассказе ничего не сходится!

– Вы мне не верите? – расстроился Максим.

– Верю. Вам. Но… Не знаю, тут что-то не так. Вас не могли на все время следствия поместить в одиночную камеру. Вы не могли слышать дождь за окном, находясь в прихожей. Соседи не стали бы ждать так долго, чтобы вызвать полицию. И… странно, что вы совершенно не помните, почему убили.

– Если бы можно было вернуть записку! – почти прорыдал Максим. – Мой адвокат… Он, наверное, подкупил следователя, чтобы записка затерялась.

– И это тоже странно. Но с вашим адвокатом я попробую связаться, поговорить в неформальной обстановке, может, он мне и расскажет. Хотя сомневаюсь. – Полина вернулась на место, в задумчивости побарабанила пальцами по столу. Весь рассказ Максима совершенно нелогичен, но ведь и то, что происходит с ней самой, тоже абсолютно нелогично. Почему она прекрасно видит Максима, а вот этот стол, например, не видит? И кресло, в котором Максим сидит, не видит – он словно завис в темноте. А в парке дерево, на которое он опирался, видела. – И, кроме того, мне придется встретиться с вашими родственниками, знакомыми, со всеми, кто вас хорошо знает. Мне понадобятся адреса, телефоны, любые контакты.

– Да, разумеется, – словно через силу согласился Максим. – Записывайте.

Полина достала из ящика своего необъятного стола чистый листок и ручку. Подумала и вытащила целую пачку бумаги. Максим терпеливо ждал, пока она приготовится – ему самому нужно было время, чтобы преодолеть в себе психологический барьер: имена и адреса близких людей почему-то доставляли ему почти физическую боль. Но он с собой справился.

«Родители», – написала она сверху на листе в виде заголовка. Он, слегка дернувшись, продиктовал имена и контакты, указал место работы того и другого и, вдруг воодушевившись, рассказал забавную историю из своего детства – ее Полина зачем-то тоже подробно записала. Потом все тем же восторженно-нервным тоном поведал, что собирался жениться.

«Невеста», – записала Полина на следующем листе. Максим продиктовал ей номера ее телефонов и адрес.

«Друзья и коллеги», – написала она ниже и вопросительно посмотрела на него. Максим, нетерпеливо махнув рукой, быстро продиктовал ей контакты знакомых, пояснив, что друг у него был только один, но с ним он поссорился, а с коллегами по работе давно не виделся, потому что примерно за полгода до убийства перешел на удаленную работу.

– Лучше я расскажу вам про свою невесту, – отмахнувшись от ее назойливых вопросов о знакомых, как от чего-то совершенно несущественного и мешающего, вдохновенно проговорил он. – Мы познакомились с ней в том самом парке, где встретились с вами. Она сидела на скамейке возле оркестра, слушала музыку, а потом вдруг заплакала. Меня это поразило. Простая, незатейливая мелодия так на нее подействовала. Я никогда не видел…

– Хандошкин? – перебила его Полина. – Звучал Хандошкин? Вариации на русские темы?

– Да. – Он удивленно на нее посмотрел. – Откуда вы знаете?

– Не важно. Простите, что вас перебила.

– Оказалось, что музыка здесь ни при чем, – продолжал он, испуганно на нее посматривая. – Или почти ни при чем. Из закрытого фонда, где она работала, пропала ценная книга.

– Она работала в библиотеке? – удивилась Полина. – Как ее звали?

– Татьяна.

– Татьяна? – Она с облегчением вздохнула. – А я подумала… Не важно, не важно. Пожалуйста, продолжайте. – И чтобы скрыть свое волнение, она снова стала записывать.

– Ценная книга, редкое издание… – сбившись, пробормотал Максим, и вдруг черты его лица исказились ужасом, он посмотрел на нее точно тем же взглядом, как в парке. – Что вы делаете? – закричал он. – Кто вы такая?

– Простите, кажется, я забыла представиться. Меня зовут Полина Лаврова, я…

– Вы пишете! – словно уличая ее в каком-то страшном преступлении, бросил он ей в лицо. – Пишете! Зачем вам писать то, что вы никогда не сможете прочитать?

– Ах вот оно что! – Полина обиделась, но не подала виду. – Пусть это вас совершенно не беспокоит. Записи я делаю для своего помощника. Продолжайте.

Максим долго молчал, окончательно сбившись. А когда снова заговорил, голос его звучал неровно и слабо, будто он находился не в этой комнате, а где-то далеко – в соседнем помещении или на улице.

– Книгу я смог купить по Интернету, не такая она оказалась и редкая. Через полгода решили пожениться, подали заявление и… отправились в Грецию. Он тоже отправился с нами, – совсем тихо прибавил Максим.

– Кто – он?

– Человек, которого я убил. Если верить моему адвокату… Нет, если верить моей памяти, он все время меня преследовал. Уже тогда. И потом. А может, и раньше.

– Что произошло в Греции?

– Яхта, которую мы арендовали… Был шторм, по чистой случайности мы в тот день не вышли в море. Яхта разбилась.

– Шторм, – повторила Полина задумчиво. – Разбившаяся яхта. Но какое отношение этот человек имел…

– Я точно знаю, что погибла бы она одна! – возбужденно проговорил Максим. – Он именно этого хотел. Точно так же, как с отцом. Он всегда присутствовал! Он хотел разрушить мою жизнь. Любым способом! И разрушил.

– И вы не помните, кто он такой?

– Вы должны это выяснить! – потребовал Максим.

– Хорошо, – примирительно проговорила Полина. – Я постараюсь. Но вы сказали, что не помните, почему убили. Получается, помните: он разрушил всю вашу жизнь – это ведь ваши слова…

– Вы говорите как мой адвокат. Он тоже считал, что это была…

– Нет, я имею в виду не самозащиту. Совсем другое – месть. Может, вы ему отомстили?

– Месть? – Максим озадаченно посмотрел на нее. – Это не приходило мне в голову.

– А может, наоборот – это он вам мстил за что-то… Или даже… Он знал о вас что-то и угрожал, что расскажет.

– Знал обо мне? Но ничего в моей жизни не было такого, что я хотел бы скрыть. Нет, это вряд ли.

– Катя Семенова, – твердо, глядя Максиму прямо в глаза, медленно и раздельно проговорила Полина. Проговорила и замерла, ожидая реакции, которая за этим последует.

Реакции не последовало. Никакой. Вообще. Максим ее словно не услышал.

– Катя Семенова, – повторила Полина, – девушка, с которой вы были в близких отношениях… Разве вы не помните ее?

– Катю? – каким-то безжизненным, ничего не выражающим голосом переспросил Максим. – Помню. Она погибла лет шесть или семь назад.

– Четыре с половиной.

– Да? Мне казалось, прошло больше времени. – Он вздохнул, неопределенно пожал плечами и прибавил: – Она любила рисовать закаты, сидя на подоконнике у открытого окна. Думаю, и в тот раз так было. Она постоянно рисовала и постоянно сидела у окна. У нее скопилось огромное множество разнообразных закатов.

– Но ведь была зима, – возразила Полина. – Открытое окно…

– Зимние закаты ей нравились даже больше летних.

– Вы видели ее последние рисунки? – Полина попыталась зайти с другого конца.

– Наверное, видел. Не помню. Но почему вы спрашиваете о Кате? – Наконец-то Максим напрягся и посмотрел на нее с подозрением. И вдруг опять его лицо исказилось ужасом. – Я вас видел, – испуганно прошептал он. – Раньше. При каких-то страшных обстоятельствах.

Он вскочил, бросился к двери – и тут же исчез. Она не успела его остановить и даже не услышала, как Максим вышел.

Глава 5

Ошибкой было приходить сюда. Ошибкой было рассчитывать, что эта зрячая слепая мне поможет. Полина – новая комбинация кошмара.

Где, когда, при каких обстоятельствах я ее видел? И почему она заговорила о Кате? Зачем вытаскивать из сундуков прошлое, которое никак не применимо к настоящему?

Город все еще не проснулся. Я убегал прочь от агентства по совершенно безлюдной улице, она нисколько не изменилась за время нашего разговора с Полиной.

Где, при каких обстоятельствах я видел ее? И почему так важно сейчас это вспомнить? Этот страшный эпизод – всего лишь эпизод! – не поможет восстановить картину в целом, не поможет понять, почему я стал убийцей.

Луч восходящего солнца окрасил окно дома, мимо которого я проходил. Чья-то комната залита красным. Как когда-то та, другая комната. Я стоял у окна и смотрел на закат, один из тех, которые любила рисовать Катя. Я стоял у окна… Я готовился к чему-то очень важному. Для себя или для того, кто еще там находился? Комната была залита красным. Я боялся отойти от окна. Боялся того, кто находился вместе со мной в этой комнате, боялся сделать то, к чему готовился и что сделать было необходимо. Я стоял у окна и не мог оторваться от заката. Где, в каком пространстве находится это окно? Из окон моей квартиры не видны никакие закаты.

Телефонный звонок вывел меня из закатного транса. Я резко обернулся – и с размаху налетел на… закат. Точную копию, двойника, близнеца того, на который я так долго смотрел. В углу за шкафом, залитым красным, произошло шевеление. Громко стукнул, ударившись об пол, какой-то тяжелый предмет. Я поднял трубку – и все изменилось: появилась возможность дышать, отпала эта страшная необходимость доделать то, чему помешал закат. Не обратив внимания на упавший предмет, я выбежал из комнаты.

И наступило счастье, какого никогда не наступает в обычной человеческой жизни, только в фантазиях, за которые изо всех сил цепляешься. Такое огромное счастье, что выдержать невозможно. Я гнал машину, уносясь из кошмара в счастливейший сон.

Я гнал машину и не мог, просто физически не мог сбавить скорость, совсем как до этого не мог оторваться от заката. Движение – эта бешеная гонка – помогало мне уцепиться за те невероятные слова, которые я услышал по телефону, и не сойти с ума.

Страшный грохот, визг тормозов, человеческий крик и звон разбившегося стекла вывели меня из этого транса скорости.

Мокрый, закатного цвета асфальт был усыпан осколками. Безжизненное лицо девушки, лежащей на усыпанном стеклами асфальте, было тоже окрашено в закатный цвет.

Полина. Полина Лаврова. Теперь я все вспомнил.

По странному – смешному, мучительно смешному, потому что в тот момент я был в самой настоящей истерике, – стечению обстоятельств ее привезли в ту же больницу, где лежал мой отец. Почему я ни разу ее не навестил?

Потому что…

Гудение мотора и скрип шин в третий раз – и уже окончательно – вывели меня из транса, из транса воспоминаний, не позволив дойти до конца. Оборачиваясь, я зажмурился, боясь натолкнуться на отраженный в зеркале закат, на усыпанный стеклами в закатный цвет окрашенный асфальт. Но ничего страшного не произошло. Машина, затормозившая возле меня, была очень знакомой, но совершенно целой, обыкновенной, не пострадавшей ни в одной аварии. Из машины вышел вполне живой и здоровый человек, Беляев Семен Александрович, мой пропавший адвокат.

– Здравствуйте, Максим! – Он протянул мне руку. – Куда направляетесь в такую рань?

– Да так, прогуливаюсь, – не захотел я вдаваться в подробности.

– Дело хорошее! – весело согласился Семен Александрович. – Хотите, я вас подвезу?

– Да нет, не стоит, здесь недалеко, я ведь уже почти дома.

– Ну это как сказать! – Адвокат слегка нахмурился. – Садитесь! – Он взял меня под руку и настойчиво потянул к машине. – Есть одно небольшое дельце. Но вы не волнуйтесь, это ненадолго.

Я сел на переднее сиденье и вдруг понял, что в этой машине уже ездил. Причем много раз, а не только когда возвращался из тюрьмы на свободу. Все ощущения были знакомы: запахи, скрип дверцы, да и сам воздух был каким-то родным, моим собственным. Я просунул руку за сиденье, чтобы проверить одну мысль, которая меня ужасно взволновала.

– Пристегиваться не обязательно! – почти прикрикнул на меня Беляев и тут же смягчил свою грубость улыбкой. – Дороги сейчас абсолютно пустынны.

Но я успел нащупать этот предмет – маленький ламинированный кусочек картона. Незаметно достал, слегка приоткрыв ладонь, заглянул… Да, это была она – визитка Беляева, которую он мне дал… Не помню когда.

– Что вы на это скажете? – спросил я его уличающим тоном.

Адвокат, едва взглянув, поморщился:

– Ну да, это ваша машина. Если вы это имеете в виду.

– Это. Но почему?

– Вы дали мне на нее доверенность, – недовольно проговорил он. – Неужели забыли? В моей сел аккумулятор, и мы с вами договорились.

– Не помню, – почти грубо ответил я и отвернулся.

За окном мелькали дома и деревья, и с каждым кварталом все быстрее и быстрее.

– Потише! – прикрикнул я на него совсем уж грубо, но адвокат не удосужил ответом. – Нельзя ли ехать помедленнее? – попросил я, сдерживая злость, и повернулся к нему.

Никакого Беляева Семена Александровича, моего адвоката, в машине не было. За рулем сидел и гнал во всю мощь человек, которого я убил.

– Ты вспомнил не ту аварию, – проговорил он своим печально-проникновенным голосом. – Та почти и не имела никакого значения. По обыкновению, ты все перепутал.

Ужас и ярость накатили с такой силой, что потемнело в глазах.

– Какого черта, – заорал я на него, – ты делаешь здесь?!

– Ты должен пройти весь путь до конца и вернуться, – не замечая моей ярости, спокойно, тихо и печально сказал он. – Вернуться ко мне.

– Кто ты такой? Почему бы тебе просто не рассказать, кто ты такой и за что я тебя убил? К чему устраивать весь этот спектакль? К чему так мучить?

– Точно так же, как ты, я ничего не помню. Я не знаю, кто я такой и за что ты меня убил. Мелькают какие-то фрагменты воспоминаний – и только. Точно так же, как у тебя.

– Но ты ведь знал, что авария, которую я вспомнил, – не та авария.

– Потому что ты сам это вспомнил, – все так же печально проговорил он и еще прибавил скорости. Деревья и дома за окном практически слились в непрерывную линию.

– Куда мы едем сейчас? – нервно выкрикнул я, хватаясь двумя руками за сиденье, чтобы не повалиться вперед.

– К той, первой, аварии. С которой все, собственно, и началось. Греция была позже.

– Останови! Я не хочу! Выпусти меня отсюда!..

Но тут прогремел взрыв, и я, обезумев от ужаса, сам погнал его вперед:

– Быстрее! Пожалуйста, умоляю, быстрее!

Но мой своевольный водитель, наоборот, сбавил скорость – деревья и дома замедлили бег, и я ясно различил здание библиотеки, где работала Татьяна, моя невеста. А еще через секунду увидел ее саму – она перебегала дорогу.

Столкновение я ощутил всем своим телом. Голова ударилась о лобовое стекло и взорвалась болью.

– Ты был тогда за рулем! – закричал я, проваливаясь в глубокий обморок – в темноту, тишину и покой. В пустоту и полное забвение. В долгожданную смерть.

Но смерть моя оказалась слишком короткой. Я не успел насладиться покоем. Тусклый свет горящего где-то над моей головой бра постепенно высветил предметы бытия: шкаф, кресло, стол. Я лежал на спине на какой-то ворсистой поверхности – на ковре? на полу? на диване? Пустая зеркальная рама смотрела на меня укоризненным взглядом ослепленной жертвы. За окном шумит дождь… Нет, это волны ударяются о берег. Шторм начался еще днем. За аварией следовала Греция. Но что предшествовало аварии?

Я стоял у окна и смотрел на закат, нарисованный Катей…

Нет, это была другая авария, не связанная с тем, почему я его убил.

Хорошо бы найти в себе силы, подняться и отыскать Татьяну.

Я сделал над собой невероятное усилие, рванул свое тело – и провалился в новый обморок: вернулся в реальность.

Мотор машины ровно гудел, дома и деревья за окном бежали навстречу умеренно быстро – Беляев Семен Александрович был дисциплинированным водителем и никогда не превысил бы в неположенном месте скорость. Одно было странно: наша поездка началась ранним утром, а теперь в разгаре был уже день. Улицы заполонены прохожими, на дорогах густой поток машин.

– Почему мы так долго едем? – испуганно спросил я своего адвоката.

– Пробки, – коротко и равнодушно бросил он. – А впрочем, вот мы уже и приехали.

Семен Александрович остановил машину, толкнул дверцу и радостно произнес:

– Вот и все, моя миссия закончилась. Выходите.

Я по инерции вышел, смутно припоминая, что нечто подобное уже было. Огляделся, куда он меня привез, со все нарастающей тревогой. Ну так и есть! Парк. Мой парк, где… Неужели все повторится?

Беляев захлопнул дверцу и резко взял с места, оставив меня на перепутье повторений.

Я медленно, словно не по своей воле – да так оно, по существу, и было! – вошел в парк. Хотел сесть на третью скамейку от входа, но она оказалась занята. Это немного сбило меня с толку, но и почему-то – я не мог бы объяснить почему – успокоило. Пошел по дорожке, надеясь и боясь услышать звуки оркестра. Долго шел, но даже флейты еще не услышал. Неужели оркестра не было, не пришли музыканты сегодня в парк? Но все скамейки были заняты, ни одной свободной. Мне просто необходимо было куда-то сесть – я так устал за это невозможное утро!

Площадка, где обычно играл оркестр, оказалась пуста. Они действительно не пришли. Я впервые за утро смог вздохнуть с облегчением: повторение либо может быть полным, либо оно вообще не может осуществиться. Найти бы еще свободное место. Ноги просто отказываются больше удерживать мое неподъемное тело.

Свободной скамейки мне найти так и не удалось, но, когда проходил мимо террасы летнего кафе, на глаза мне попался соблазнительно пустой столик в углу с четырьмя абсолютно свободными стульями. Я прошел на террасу и с наслаждением плюхнулся на один из стульев. Я понимал, что устал, но только тут в полной мере ощутил, до какой же степени измотан. Откинулся на спинку, прикрыл глаза и тут же стал проваливаться в сон. Блаженный, желанный сон утомленного человека. И какой-то прекрасный образ стал проявляться… Но его грубо разбили.

– Максим! – обрадованно заговорил знакомый женский голос у меня над головой. – Как хорошо, что я вас здесь встретила!

Открыл глаза, поднял голову – и, конечно, увидел Полину. Она была чем-то сильно взволнована и, кажется, действительно была рада нашей встрече.

– У меня для вас очень важные новости, – в возбуждении проговорила она, усаживаясь на стул напротив. – Не знаю, правда, хорошие или плохие. Но сначала я бы хотела все-таки уточнить, когда в последний раз вы виделись с адвокатом Беляевым?

– С Беляевым? – Ее вопрос меня удивил, я ожидал чего угодно, только не этого. – Сегодня утром, сразу после нашего с вами разговора.

– Этого не может быть! – испугалась неизвестно чего Полина. – Нет, никак этого быть не может!

– Но почему?

– Адвокат Беляев Семен Александрович погиб год назад. Но это еще не самая главная новость. А главная… Она касается непосредственно вас…

Но главную новость я так и не смог дослушать – мое истерзанное сознание не выдержало испытаний этого утра и рухнуло в пропасть. Громкий звук, похожий на пистолетный выстрел, сопроводил меня в небытие.

Глава 6

Максим исчез так стремительно и беззвучно, что уже минут через пять после его ухода Полина стала сомневаться, а приходил ли он вообще, или все это ей только почудилось. Тогда и вчерашняя встреча в парке тоже просто почудилась? Но все происходило так отчетливо и видимо.

Видимо… Несмешной каламбур. Или какая-то насмешка судьбы. Почему все-таки она его видит? Никого и ничего больше, только Максима? Есть в этом хоть какой-нибудь смысл или это просто болезненная галлюцинация?

Интересно, у слепых бывают галлюцинации?

Полина заставила себя рассмеяться – ее насильственный, неестественный смех прозвучал в этом пустом офисе как-то зловеще.

Что вообще она здесь делает? Зачем пришла в агентство, в котором не была почти год? Десять месяцев – зачем-то уточнила она.

Ее тело привело сюда. Она шла, безвольно ему повинуясь, шла, как идут за поводырем. А Максим шел за ней, точно так же безвольно.

Безвольно… Ей вдруг вспомнилась его последняя фраза: «Я видел вас. Раньше. При каких-то страшных обстоятельствах» – и ужас, исказивший его лицо. Неужели это он убил Катю, пытался убить ее саму, а потом, все напрочь забыв и увидев Полину на улице этим странным ранним утром, пошел за ней? Память не помнила, но помнила совесть. Совесть и привела его сюда, за больной своей совестью он и шел безвольно.

И в парке испугался, увидев ее. Не помнил, кто она такая, но совесть подсказала, что эта слепая девушка связана с каким-то страшным эпизодом в его жизни.

Не сходится! Совершенно не сходится! Если уж он такой совестливый, не смог бы хладнокровно убить… Но он сам признался, что убил. Не Катю, а какого-то неизвестного человека. И из его рассказа выходит, что убил достаточно расчетливо и хладнокровно. Убил и забыл, кто его жертва и за что убил. И окончательно сошел с ума, представляя, что его преследует убитый? И обратился к ней, чтобы она выяснила?.. Совершенно ничего не сходится!

Если он говорит правду, – а по всему видно, что он верит в то, о чем рассказывает, – то Катю он не убивал и на Полину не покушался. Это было бы нелогично. Но с другой стороны, и в его рассказе, и в его поведении все нелогично. Просто какой-то бред сумасшедшего!

Может, это и есть ответ на все вопросы? Максим – попросту сумасшедший. Сошедший с ума убийца.

В таком случае ему нужна помощь. Срочная помощь. Нельзя в таком состоянии запросто разгуливать по городу, нельзя оставлять его одного. И прежде всего нужно поговорить с его родителями.

Полина придвинула к себе телефон, по памяти набрала номер, который дал ей Максим. И тут же испугалась своих поспешных действий: может, и Максима никакого не существует, а она звонит в такую рань незнакомым людям. Но мгновенно нашла аргумент в пользу звонка: кто же тогда дал ей этот телефон, если Максима не существует? И пока сомневалась, правильно ли она поступает, ей ответили.

– Слушаю, – сказал встревоженный женский голос.

Растерявшись, Полина сказала совсем не то, что собиралась:

– Здравствуйте, Зоя Михайловна, вас беспокоят из частного детективного агентства по поводу вашего сына Максима.

Женщина довольно долго молчала, а потом неожиданно раздраженным голосом бросила в трубку:

– Не знаю, при чем здесь детективное агентство, но по поводу сына спрашивайте у сына. Он здесь не живет, и я за него давно уже не отвечаю. – И отключилась, не пожелав выслушать Полину. Звонить второй раз было совершенно бессмысленно – ясно, что эта женщина не станет с ней разговаривать. Во всяком случае, по телефону. Может быть, при личной встрече…

Тогда она попыталась связаться с Татьяной, невестой Максима. Ее реакция почти в точности повторила реакцию Зои Михайловны. Оставался еще близкий друг и парочка бывших коллег по работе. Но с другом Максим, как сам он признался, рассорился, а бывшие коллеги вряд ли могли в данном случае помочь. Максим с ними давно не общался, потому что примерно за полгода до убийства окончательно перешел на удаленную работу, о чем всегда мечтал. По профессии он был веб-дизайнером.

Что еще предпринять, Полина не знала. И тут ей в голову пришла одна мысль, которая ее очень смутила. Ведь с самим Максимом она связаться не сможет, он не оставил никаких своих контактов. Она о нем почти ничего не знает, кроме той сомнительной истории, которую он рассказал о себе. Стоит ли в таком случае начинать расследование?

Да ведь пока ни о каком расследовании речи не идет. Она только хочет ему помочь. Больной человек, каким, почти без сомнения, является Максим, не должен оставаться один. Особенно больной человек, совершивший убийство. Это просто опасно и для него, и для других людей. Значит, расследование все же необходимо. Для начала расследование с целью поиска местонахождения самого клиента. Но одна, без помощи Виктора, с этим она справиться не сможет, и значит…

Полина снова придвинула к себе телефон и набрала номер Виктора.

– Привет! – бодро поздоровалась она, когда тот взял трубку. – У нас появился новый клиент, – сообщила Полина уверенным тоном, бодростью и деловитостью прикрывая свои сомнения. И, не дав ему опомниться, спросила: – Ты не мог бы приехать в агентство как можно скорее?

Он очень удивился и, кажется, даже слегка испугался.

– Где ты? – тревожно спросил Виктор, а узнав, что в офисе, разволновался еще больше. – Я сейчас приеду, никуда не уходи! – прокричал он в трубку, и Полине представилось, как он на ходу натягивает на себя одежду и мчится по лестнице в незавязанных ботинках.

Приехал он действительно очень быстро. Полина не успела до конца придумать убедительных объяснений, откуда взялся этот новый клиент, почему она с ним не составила договор и вообще с какой такой стати они должны браться за это сомнительное дело.

– Привет! – запыхавшись, поздоровался Виктор, влетая в офис. – Что случилось? – И бросился к ней с таким видом (Полина настолько ярко это представила, что все равно что увидела), будто это она сумасшедшая и сбежала из-под опеки.

– У нас новый клиент, – отчаянно-деловым тоном проговорила Полина и опять, не дав ему опомниться и начать задавать вполне очевидные вопросы, на которые она не могла ответить, продолжила: – Максим Данилов. Вот круг его знакомых и родственников. – Она придвинула ему исписанные листы. – Дело несколько нестандартное. Обычно наши клиенты – жертвы преступлений или близкие жертв. Нам поручают вычислить преступника, собрать о нем сведения. Здесь все наоборот: наш новый клиент – убийца. И он хочет знать, кто его жертва и причины, по которым он совершил это преступление. Максим…

– Подожди! – перебил ее Виктор. В его голосе было столько боли и ужаса, что Полина слегка испугалась.

– Впечатляет, да? – с фальшивым легкомыслием засмеялась Полина. – Я и сама в полном ауте. Когда он мне все это рассказал…

– Дело не в том! – снова и на этот раз довольно резко перебил ее Виктор. – Что ты здесь делаешь? Как вообще…

– Знаешь, – Полина опять хохотнула, – все получилось в высшей степени случайно. Думаю, без руки Провидения не обошлось. У меня была бессонница, ну ты знаешь, со мной такое часто бывает. Вышла прогуляться, забрела в этот район, подумала, почему бы не зайти проверить, как тут у нас что. А может, ностальгия заела. В общем, зашла. И тут появляется он. У него был такой вид…

– Вид?

– По голосу было понятно, – быстро нашлась Полина и отметила для себя, что Виктору ни за что не станет рассказывать о том, что действительно видела Максима. Слишком уж его все это шокирует. А еще о вчерашней встрече в парке не стоит рассказывать, ну и… вообще, в эту историю – действительно необычную, разве она этого не понимает? – придется внести корректировки. – Чувствовалось, что человек по-настоящему испуган и потрясен. Мы должны ему помочь.

И она рассказала историю Максима, адаптируя ее по ходу, делая более удобоваримой для восприятия и не такой безумной. В ее изложении история звучала таким образом. Максим Данилов убил человека, который представлял для него опасность: то ли знал о нем что-то и пытался шантажировать, то ли просто по каким-то причинам (зависть, ненависть и так далее) сделал его жизнь невыносимой. Перед тем как совершить свое преступление, Максим написал объяснительную записку. Убийство оказалось для него слишком большим потрясением. В результате стресса он забыл, почему совершил это преступление и кем является человек, которого он убил. Записка пропала из дела. Максим считает, что это заслуга адвоката – она противоречила линии защиты, выбранной им. Максима оправдали, квалифицировав его действия как самооборону. Но как только он вышел на свободу, начался новый этап наказания: теперь Максима преследует человек, которого он убил. Понятно, что все это тоже только лишь следствие стресса. Но ему очень важно разобраться, что произошло на самом деле – кто этот человек и чем он так ему помешал.

К концу своего рассказа Полина поняла, что даже в таком очень подправленном виде эта история более чем сомнительна. Для Виктора. И для любого, кто бы ее услышал. Но лично ее, как ни странно, когда она все это проговорила, выстроив в систему, история окончательно убедила.

– Я думаю, мы должны начать с его адвоката, – деловито проговорила она. – С родственниками Максима я уже пыталась связаться – они не идут на контакт. Ты, кстати, захватил ноутбук?

– Да, взял, – подавленно сказал Виктор. – Я ведь всегда беру его с собой. И потом, ты просила…

– Захватить ноутбук? – Полина рассмеялась над его смущением: она понимала его состояние и то, почему он взял компьютер. Не на всякий случай даже и не только для того, чтобы ей подыграть. Он взял его интуитивно, неосознанно, точно так же, как она сегодняшним утром пришла в офис, в котором сто лет не была. – Я не просила тебя его взять с собой. Это уж твоя инициатива. – Она специально его уличила, чтобы смутить окончательно и отвлечь от дальнейших расспросов. – Ну что ж, прекрасно. Пробей тогда адвоката Беляева Семена Александровича. Я бы хотела с ним встретиться.

– А что пробивать-то? – угрюмо спросил Виктор.

– Ну… все. Телефон, адрес его конторы и так далее.

– Но разве Максим…

– Представь себе, он и этого не помнит. Выборочная память, знаешь ли.

– Странный клиент, – хмыкнул Виктор, но компьютер включил и сердито принялся за дело.

Работал он молча и, как показалось Полине, довольно долго. В офисе стояла какая-то раздраженная тишина, нарушаемая лишь стуком клавиш. Полина закрыла глаза и крутанулась в кресле – голова слегка закружилась, знакомое, но подзабытое ощущение. Это была еще одна старая привычка: думать с закрытыми глазами, покручиваясь в кресле. Все возвращалось, все становилось на свои места. И сейчас, с закрытыми глазами, так легко было представить, что не было этого ужасного года, не было аварии, жизнь, та, прежняя, обычная, наполненная делами и смыслом жизнь, продолжается.

Она прокрутила в голове еще раз рассказ Максима. Не ту редакцию, которую озвучила Виктору, а подлинный вариант. Он больше не вызывал в ней никакого протеста, теперь она окончательно поверила в историю Максима. Ну а те небольшие несоответствия, на которые она сама ему указала… При желании можно найти им объяснения. Например, одиночная камера. Почему она решила, что его не могли поместить на все время следствия в одиночку? Да в наше время чего только не бывает, существуют даже камеры повышенной комфортности, были бы деньги, а деньги, судя по всему, у Максима есть. У Максима или у его родственников. Каким-то образом же адвокат подкупил следователя, чтобы замылить записку. Да и дождь Максим вполне мог слышать из прихожей, если двери были открыты. И запоздалый приезд полиции объясним: Максим совершенно путается во времени – могло пройти полчаса, от силы сорок минут, а ему в том отчаянно-потрясенном состоянии показалось, что длится это бесконечно долго. А что касается призрака жертвы…

– Когда, говоришь, был суд? – отвлек Виктор ее от последнего пункта объяснений.

– Получается, вчера. Или позавчера.

– И на этом суде присутствовал адвокат Беляев? – Тон Виктора, насмешливо-жесткий, насторожил Полину.

– Да, – неуверенно сказала она. – Так утверждает Максим.

– Так утверждает Максим! – взвился Виктор. – Так утверждает Максим, – повторил он, передразнивая то ли Полину, то ли самого себя. – А факты утверждают, что ни вчера, ни позавчера Беляев ни на каком суде присутствовать не мог. Разве что на том самом, высшем, страшном, или как его там? Потому что он уже год как мертв.

– Мертв? – Полина была так потрясена, что в первый момент не нашлась что ответить. – Это точно? – проговорила она наконец.

– Точнее не бывает! Двадцать шестого июля прошлого года застрелен в своей квартире. Следствие связало убийство с его профессиональной деятельностью. Убийцу не нашли. Судя по всему, действовал киллер.

– Киллер? Профессиональная деятельность? – переспросила Полина, испытав странное, необъяснимое облегчение.

– Так написано в этой статье. Как все обстояло на самом деле, кто знает? Обычный висяк, а раз так, проще всего убийство связать с профессиональной деятельностью и свалить на киллера.

– Ну да, – расстроенно согласилась Полина и совсем уж подавленно добавила: – Это как черепно-мозговая травма. Если врач не может объяснить того или иного явления, объясняет последствием травмы. Легко и просто, и думать не надо, есть готовая формулировка.

– Ну при чем здесь это? – возмутился Виктор и, чтобы отвлечь ее от ненужных мыслей, предложил: – Давай-ка я пробью этого нашего клиента. Узнаем, что он еще напутал. Ты говоришь, он веб-дизайнер? В последние полгода перед убийством работал удаленно? – И с нарочитой живостью застучал по клавишам, но вдруг издал какой-то сдавленный звук и замер.

– Что там? – заволновалась Полина.

– Погоди минутку, – нетерпеливо отмахнулся Виктор. – Проверю по другому источнику. – И опять застучал по клавишам.

Виктор работал, а Полина волновалась все сильнее. Ей вдруг стало казаться, что прошло несколько часов, и она поняла Максима: время действительно может растягиваться до бесконечности и определить его бывает очень трудно. Снова сдавленный вскрик Виктора, пауза, новая быстрая гамма. Вскрик, пауза…

– Да что там такое?! – не выдержала Полина.

– Понимаешь, – совсем другим тоном – испуганно-бережным, что ли? – проговорил Виктор, – тут такая штука. Максим… либо он совершенно сбрендивший тип, либо… – Голос Виктора стал еще более расстроенным, но вдруг, словно разозлившись на какие-то свои мысли, он яростно закончил: – Либо водит тебя за нос. Потому что ни в этом году, ни в прошлом он не совершал никакого убийства. Его вообще нет в милицейской базе, абсолютно законопослушная личность.

– То есть как это – не совершал убийства? – возмутилась Полина. – Проверь получше. Этого не может быть.

– Получше? – свирепо прокричал Виктор – кажется, он рассердился не на шутку. – Получше некуда. Из самых разных источников явствует, что твой Максим все последние два года спокойно себе работал, создал массу сайтов, принимал участие в конференциях и вообще… Либо он врет самым беззастенчивым образом, либо… Я и не знаю.

– Ну зачем ему врать?

– Понятия не имею! – Виктор закрыл ноутбук, показывая, что больше не намерен принимать участие во всей этой глупости. Некоторое время они оба молчали, рассерженные друг на друга.

– Слушай, – первой заговорила Полина, – но, может, он совершил убийство не сейчас, а раньше. Например, четыре с половиной года назад.

– Почему четыре с половиной?..

– Ты просто проверь, хорошо? – Ей пришла в голову одна мысль, которой она пока не хотела делиться с Виктором.

– Ладно, – буркнул он. – Не вижу в этом никакого смысла, но если ты хочешь…

– Хочу.

Виктор опять включил компьютер и долго терпеливо работал. А у Полины в голове сложилась четкая картина: Максим четыре с половиной года назад совершил убийство, об этом узнала Катя и, не пережив такого удара, выбросилась из окна. Максима оправдали, выпустили на свободу, но пережитый в свое время стресс дал о себе знать спустя несколько лет. И вот теперь…

– Не совершал он никакого убийства, – раздраженно проговорил Виктор, закончив работу, – ни четыре года назад, ни четыре с половиной, ни пять, ни десять. За свою тридцатипятилетнюю жизнь Максим Данилов ни разу не попал в поле зрения органов. Я даже по ГИБДД его пробил – и там все чисто. Не человек, а сплошной Серафим.

– Пробил по ГИБДД? – насторожилась Полина – ей пришла в голову еще одна мысль, которой, впрочем, она также с Виктором делиться пока не собиралась. – А какая у него машина? И… какой номер?

– Бордовый «форд», номер… – Он назвал номер. – А что?

– Нет, ничего. – Мысль ее, к счастью, не оправдалась. – А пробей-ка еще один номерок, – попросила она и назвала тот самый номер, который ей вспомнился вчера во время уборки.

Виктор бросил на нее странный взгляд, но послушно выполнил просьбу.

– Владелец машины Дубровин Дмитрий Александрович, – сказал он через некоторое время. – Ну и кто он такой?

– Понятия не имею.

– Слушай, – проговорил Виктор с едва сдержанной обидой, – может, ты мне все-таки объяснишь хоть что-нибудь?

– А что я должна объяснить?

– Почему именно четыре с половиной года и при чем тут марка машины Максима? При чем здесь этот Дубровин? Да и все остальное. Ты звонишь ни свет ни заря, говоришь, что у нас появился клиент, потом рассказываешь какую-то безумную историю. И ничего толком не объясняешь. Как, по-твоему, я должен на это реагировать?

– Объясню, обязательно, но позже. Пока я и сама не до конца понимаю.

– Ну, в любом случае расследование можно считать завершенным. Максим никого не убивал, а посему… Кстати, как вы договорились о связи? Нужно ведь составить договор, – запоздало спохватился Виктор.

– Договор… – растерялась Полина. Сначала она все боялась, что Виктор об этом спросит, а потом отвлеклась. – Договор мы составим. Завтра. Или послезавтра. Сейчас как-то не до того.

– Хорошо, – неожиданно легко согласился Виктор. – Завтра так завтра. Честно говоря… – Он замялся, не зная, как сказать Полине, что ему давно уже нужно быть на работе, но она вдруг все поняла сама.

– Прости, я совершенно забыла, – очень смутилась Полина. – Беги. Извини, я тебя страшно подвела.

– Ничего, перебьются, – пробурчал Виктор. – Ты смотри тоже тут не особо задерживайся. Иди домой, приляг, ты же всю ночь не спала.

– Да-да, – нетерпеливо проговорила она, – иди уж. Я только Максиму позвоню. – Тут она откровенно обманывала, никакого номера Максима у нее не было, а у Виктора сначала не сообразила спросить, а потом это выглядело бы слишком подозрительно. – Договорюсь о встрече на завтра и пойду домой.

У нее возникла странная уверенность: как только Виктор уйдет, Максим вернется в агентство. Услышав, что машина ее помощника отъехала, Полина откинулась в кресле и стала ждать. Вот сейчас хлопнет дверь, раздадутся шаги…

Но прошло довольно много времени, а он так и не появился. Может, Виктор прав, это действительно только какой-то глупый розыгрыш? Почему его нет ни в одном полицейском протоколе?

Нет, на розыгрыш не похоже: разыграть такой ужас вряд ли возможно, и потом… она его видела. Есть в этом хоть какой-то смысл? Или, наоборот, факт ее видения опрокидывает всякий смысл? Факт видения! Смешно, в самом деле! Факты здесь вообще ни при чем, не на них нужно опираться. Факты объявили войну ощущениям и памяти. Беспамятству, впрочем, также. Максим утверждает, что убил человека. Он это знает, помнит и чувствует. Факты опровергают убийство. Нигде оно не зафиксировано, единственный свидетель, на которого Максим может сослаться, мертв.

Мертв. Застрелен в своей квартире.

Нет, нет, об этом лучше вообще не думать. Там все ясно и просто: киллер, профессиональная деятельность. На кого на кого, но на киллера Максим уж точно не похож. Человек, приходящий в такой ужас, не способен на хладнокровное убийство…

Убийство, которое совершил Максим, и было вполне хладнокровным. Он этого не только не отрицает, но наоборот – подчеркивает. «Я долго и тщательно готовился к убийству», – вспомнилось ей. Фраза звучала немного иначе, но смысл был тот.

Полина достала чистый лист бумаги, записала эту фразу. Подумала немного и зачеркнула. Представила Максима, стоящего в прихожей с пистолетом в руке. Представила себя на его месте. Услышала стук капель в оконное стекло. Прицелилась. Лицо жертвы представлялось неясно – просто некое лицо некоего человека. Кто он такой? По какой причине она собирается его убить? Почему он до последнего момента так и не поверил, что она сможет выстрелить?

«До самого последнего момента он не верил, что я смогу в него выстрелить. Я тоже не верил, хоть долго и тщательно готовился к убийству», – записала Полина новую редакцию начала рассказа Максима. И тут мысли – чужие и в то же время как будто ее собственные – понеслись, понеслись, она едва успевала записывать. Строчки набегали одна на другую, буквы плясали по строчкам, но она, конечно, этого не видела, да ей было все равно. Важно поскорее записать, а почему это важно, она не смогла бы ответить. Лист кончился, под рукой оказалась твердая гладкая поверхность стола. Полина нетерпеливо выхватила из пачки другой лист и продолжила записывать.

Она писала словно под диктовку (своих или чужих воспоминаний?) – и вдруг совершенно ясно увидела всю сцену. Увидела и ощутила. Холодная темная улица, не горят фонари, слышатся чьи-то шаги, кто-то ее догоняет. Лицо ее жертвы, все такое же расплывчатое, общее для всех человеческих лиц, приобрело новое выражение – отчаяния? боли? «Убийство было совершенно напрасным», – говорит ей человек, которого она убила. Которого убил Максим – конечно, Максим, – небольшая оговорка, ничего больше.

Этой ночью они должны быть вместе, и потому нужно возвращаться домой.

«Как трудно найти дорогу назад, дорогу… к разбитому зеркалу.

Холодно и черно. Мокро капает сверху. Холодно и черно. Ноги больше не повинуются мне. Холодно и черно… Вот и дом, мой дом, где… Сегодняшней ночью я забыл о чем-то важном».

Дописав последняя фразу, Полина вернулась к первому листу и крупными, четкими, почти печатными буквами написала сверху: «Пролог». И тут ей окончательно стало все ясно.

Факты не имеют никакого значения, на них опираться не стоит. Важно лишь то, что видишь, слышишь и помнишь. Или не помнишь, но знаешь, что все так и было. А еще Полина поняла две вещи: Максима она обязательно встретит сегодня в двенадцать часов в парке и что времени у них очень мало. Времени просто в обрез, нужно торопиться.

Спрятав исписанные листы в ящик стола под стопку каких-то старых журналов, Полина взяла трость и вышла из офиса.

Такси она вызвала уже на улице, чтобы не терять ни одной драгоценной минуты.

Максима в парке не оказалось. Полина долго и совершенно безрезультатно бродила по дорожкам, оборачиваясь на каждый вскрик, каждый возглас. Но за всеми этими вскриками и возгласами видения не следовало – они принадлежали людям, отдыхающим в парке, обычным праздно гуляющим жителям города. Максима среди них не было.

Ну конечно, не было и быть не могло. Какая же она дура! Да разве мог он прийти туда, где ему встретился призрак убитого им человека? С чего она, вообще, решила, что он окажется здесь?

С того, упрямо возразила Полина себе, что ни в каком другом месте он и не мог оказаться. Преступника тянет на место преступления. Человека, преследуемого призраком, тянет туда, где этот призрак ему встретился первый раз.

Но Максима не было.

И оркестра не было тоже. Музыканты решили сегодня взять выходной. Отсутствие оркестра почему-то ее расстроило еще больше.

Она очень устала и захотела пить. Было довольно прохладно и пасмурно, но как-то удушливо липко. Наверное, потому, что ночью шел дождь. Проходя (наверное, уже в третий раз!) мимо террасы кафе, она решила заказать себе воды и немного отдохнуть от бесплодных блужданий.

И тут она его увидела. Максим сидел в углу и, кажется, дремал. Полина, обрадовавшись, ринулась к нему, чудом не сбивая на своем пути невидимое множество столиков и стульев.

– Максим! – закричала она, не заботясь, что может его испугать своим неожиданным появлением. – Как хорошо, что я вас здесь встретила! У меня для вас очень важные новости, – возбужденно проговорила Полина, отодвигая невидимый стул и усаживаясь напротив него. – Не знаю, правда, хорошие или плохие.

Радостное возбуждение вдруг совершенно прошло, она почувствовала какую-то гнетущую усталость и полное бессилие. Ничего, попыталась подбодрить себя Полина, еще ничего не известно, все будет зависеть от его реакции.

– Но сначала я бы хотела все-таки уточнить, – продолжала она, – когда в последний раз вы виделись с адвокатом Беляевым?

– С Беляевым? – Максим удивленно на нее посмотрел – этот вопрос застал его врасплох и, как показалось Полине, был ему неприятен. – Сегодня утром, сразу после нашего с вами разговора.

Ну вот и все, подумала она, никакие доводы уже не помогут.

– Этого не может быть! – изо всех сил запротестовала она против такого очевидного факта. – Нет, никак этого быть не может!

– Но почему? – спокойно и даже как-то невинно спросил Максим, и она прямо-таки вцепилась в это его спокойствие. Насочиняла себе невесть что, напустилась она на себя с отчаянной злостью, а все, может быть, еще и не так.

– Адвокат Беляев Семен Александрович погиб год назад, – проговорила она, в страхе наблюдая за его реакцией. – Но это еще не самая главная новость. А главная…

Максим побледнел и судорожно стал хватать воздух, будто перед каким-то приступом.

– Она касается непосредственно вас…

Закончить Полина не успела. Максим вскрикнул и вдруг исчез. От неожиданности и ужаса она выронила трость. Та с невыносимо громким, словно выстрел, стуком ударилась об асфальт.

Глава 7

Тусклый свет бра еле-еле освещал комнату, в которой я пребывал уже много часов. Я не знал, что это за комната, где, в каком пространстве она находится, но все здесь было знакомым: и мебель, и пустая зеркальная рама, и воздух, и запахи, и шорохи за окном. Правая рука совсем затекла, я ее не чувствовал, и ноги от долгого бездействия стали словно чужие. Невыносимо болела голова. Наверное, из-за этого я никак не мог вспомнить, как здесь оказался и что собирался сделать. Кого-то найти? Кого-то позвать? Кого-то дождаться?

– Максим! – Знакомый женский голос позвал меня, но я не смог определить, с какой стороны он раздается – с улицы? из соседней комнаты? Попытался подняться, но почему-то ничего не вышло. – Максим! – Голос прозвучал совсем близко. Кто она, эта женщина? Татьяна? Или, может быть, Катя? – Максим! – Голос меня оглушил, раздавшись над самым ухом. – Вернитесь, пожалуйста! Куда вы пропали?

Полина. Она хотела сообщить мне нечто важное. Вероятно, это ее я здесь жду.

Память постепенно начала возвращаться. Я стоял у окна и смотрел на закат… А потом встретился с Полиной. Ах да, был еще адвокат, Беляев Семен Александрович. Который… год назад умер.

Умер. Это не укладывается в голове. Мы встретились с ним на пустынной дороге, и вот теперь он умер.

Не теперь, год назад. Это непоправимо и жутко. Ничего невозможно исправить, когда человек умер.

– Полина! – в отчаянии закричал я – голова взорвалась такой нестерпимой болью, что потемнело в глазах, и комната исчезла. А когда приступ боли прошел, я увидел Полину. Она сидела напротив и встревоженно всматривалась в мое лицо.

– Что случилось, Максим? – нервным, звенящим голосом спросила она. – С вами все в порядке?

– Да, теперь все хорошо. – Я осторожно помассировал все еще нывший висок. – Небольшой обморок, со мной в последнее время такое бывает. Ничего страшного.

– Головные боли? – сочувственно улыбнулась она. – Мне это знакомо. Но вам уже лучше?

– Почти все прошло, – соврал я. – Так вы сказали, что мой адвокат погиб?

– Год назад был застрелен в своей квартире.

– Ужасно! Мне очень жаль. Я ведь был с ним неплохо знаком. Благодаря ему я на свободе.

– Да, но вы говорили, что вышли из тюрьмы только вчера. – Голос ее стал жестким. – Как же тогда вы объясните, что именно Беляев выступал в роли вашей защиты?

– Только вчера? – недоуменно переспросил я. Мне казалось, прошло больше времени. – Ну да, вчера…

– А еще вы сказали, что виделись с ним сегодня, – совсем уж обличающим тоном проговорила Полина и совершенно сбила меня с толку. Соображал я все еще туго. И тут произошло нечто такое, отчего я опять чуть было не грохнулся в обморок.

Он появился на террасе неслышно, мой черный человек, моя жертва. Сел за соседний столик и уставился на нас с Полиной своим фирменным, то ли обличающим, то ли всепрощающим, но все равно требующим ответа взглядом.

– Вы хотели сообщить еще что-то, – проговорил я, цепляясь за реальность. – Что-то очень для меня важное.

– Хотела, – Полина печально на меня посмотрела, – но сейчас это уже вряд ли имеет какое-то значение.

– И все-таки? – В сущности, мне было все равно, что она ответит, – боковым зрением я наблюдал за своей жертвой. Настаивал на продолжении разговора только для того, чтобы не потерять сознание. Мне сейчас был важен процесс произнесения слов, а не ее ответы, в которые я вряд ли смог бы вникнуть.

– Вы никого не убивали, – безжизненным голосом сказала Полина.

И тут моя жертва первый раз возмутилась.

– Какая чушь! – закричал человек, которого я убил. И я с ним был совершенно согласен.

– Чушь! – продублировал я его ответ.

– Я тоже так считаю, – согласилась Полина. – Но это убийство не зафиксировано ни в полицейских протоколах, ни в материалах суда. И свидетелей вашего преступления вряд ли возможно найти.

– Мой главный свидетель сидит за соседним столом, – со сдержанным гневом, будто она высказала некую кощунственную вещь, произнес я. – Мой главный свидетель, человек, которого я убил, хоть сейчас подтвердит. Уж он-то никак не может ошибиться.

– Он сейчас здесь? – робко и как-то смиренно спросила она. – В таком случае не могли бы вы его описать? На кого он похож?

– Трудно сказать.

– А не похож ли он на адвоката Беляева?

Этот вопрос меня так удивил, что я даже не сразу нашелся что ответить.

– При чем здесь Беляев? – запинаясь, проговорил я наконец.

– При том, что, вероятней всего, именно его вы и убили.

Ее заявление настолько меня обескуражило, что даже протеста не вызвало. Вот уж это-то была полная чушь. Я посмотрел на свою жертву за соседним столиком – тот сидел, стыдливо потупившись, словно открыли какую-то постыдную тайну, словно сорвали с него маску, а заодно и всю одежду.

– Нет, нет, нет! – наконец нашел я в себе слова для протеста. – Он, – я показал в сторону человека пальцем, как невоспитанный ребенок, – ни в коем случае не адвокат Беляев.

– Где и когда вы познакомились с Беляевым? – не пожелала отступать от своей абсурдной идеи Полина.

– В тюрьме! – выкрикнул я. – В тюрьме мы с ним познакомились. Где же еще? Адвокат полагался по закону, так мне объяснили, когда началось следствие…

– Ну да, – нетерпеливо отмахнулась Полина, – вы рассказывали. Но раньше, до этого, разве вы не встречались?

– Нет, конечно, – уверенно начал я и запнулся. Не к месту выскочила фраза из моего обморочного сна: «Мы встретились с ним на пустынной дороге».

Я посмотрел на Полину, она улыбнулась и одобрительно кивнула:

– А дальше?

Оказывается, эту фразу из сна я произнес вслух. И тут память, словно вытащили пробку, стала вытекать из меня неотвратимыми толчками, как вино из бочки.

– Мы встретились с ним на пустынной дороге, – повторил я, – был поздний вечер, да фактически уже наступила ночь. У его машины сел аккумулятор. До города оставалось километров тридцать, кругом ни души. Он был просто в отчаянии, когда я притормозил, чтобы узнать, не нужна ли помощь.

– Когда это было?

– Не знаю… Давно.

– Ну хорошо, что было дальше?

– Я подвез его до самого дома, по дороге мы разговорились, он сказал, что адвокат, и дал мне визитку. Я сначала отказывался: в самом деле, зачем мне адвокат? А он пошутил: от сумы и от тюрьмы… Незаметно, чтобы его не обидеть, я сунул визитку под сиденье. А потом… – Я замолчал – память дала сбой, отказалась выдать мне информацию о том, что было потом.

Полина опять улыбнулась и кивнула, поощряя к продолжению:

– Да, что было потом?

– Не помню. Кажется, до моего ареста мы больше не виделись. Второй раз встретились уже в тюрьме.

– В тюрьме, – протянула она задумчиво. – И кто же его нанял вас защищать?

– Он не сказал. Может, кто-нибудь из моих родственников? Нашел визитку в моей машине и позвонил?

– Может быть. Но у меня другая версия.

– Интересно послушать, – насмешливо сказал я, немного бравируя и кривя душой: мне и в самом деле было интересно.

– Ваше преступление не зафиксировано ни в одном официальном источнике. И вы не помните свою жертву, хоть постоянно с ней сталкиваетесь. Вы совершенно путаетесь во времени. Адвокат Беляев год назад был застрелен в квартире. А вы утверждаете, что…

– Я утверждаю, что совершил убийство в своей собственной квартире, – возразил я, – а адвокат…

– И в этом пункте то и дело возникают несоответствия. Вы говорите, что застрелили свою жертву в прихожей, а между тем…

– Все так и было.

– Ладно, оставим. Я думаю, это была не ваша квартира и произошло все не в прихожей, а в комнате. Знаете, зеркала вешают не только в прихожих. Год назад вы застрелили Беляева и скрылись незамеченным с места преступления, не оставив улик против себя. Вы говорили, что долго и тщательно готовились. Убийство Беляева в самом деле было хорошо продуманным и подготовленным – убийцу так и не нашли, связали его смерть с профессиональной деятельностью и решили, что действовал наемник. Возможно, вы на это и рассчитывали. Хладнокровно убили и остались безнаказанным. Но вы не тот человек, который после такого может продолжать жить как ни в чем не бывало. Ваша совесть постоянно напоминала о содеянном, ваша психика в конце концов не выдержала. Подсознательно вам хотелось, чтобы вас арестовали и посадили. И вот вы представили…

– Ерунда! – закричал я на нее в отчаянии. – Полная чушь! Все было совсем не так!

– А как?

– Я убил человека, который испортил мою жизнь, который представлял собой постоянную угрозу жизни моих близких…

– И вы не помните, кто он такой? – насмешливо спросила Полина. – Но почему этим человеком не может быть Беляев?

– Потому что… – Я вдруг почувствовал невероятную усталость, мне расхотелось спорить, сопротивляться, любая версия, которая четко объяснила бы события, сейчас меня бы устроила, пусть даже версия с адвокатом. – Знаете, – признался я, – они действительно иногда меняются местами – адвокат и жертва.

– Ну вот! – обрадовалась Полина. – Остается только вспомнить, как все происходило на самом деле. Я вам помогу. – Она прикрыла глаза – хотя лично я необходимости в этом не видел – и проговорила задумчивым тоном, словно озвучивая свои личные воспоминания:

– До самого последнего момента Беляев не верил, что я смогу в него выстрелить. Я тоже не верил, хоть долго и тщательно готовился к убийству..

– Замолчите! – закричал я в ужасе. – Все было не так! Абсолютно не так! Моя жертва – не адвокат Беляев. И убийство произошло не год назад, а… Не помню, но не год назад точно!

– И сегодня вы встречались с Беляевым?

– Встречался! – отрезал я. – И он был жив! Не мертвее меня!

Я отвернулся от Полины, и взгляд мой наткнулся на мою жертву. Он все так же сидел, потупившись, но к стыдливости прибавилось выражение какой-то изможденной обессиленности. Он был измучен не меньше меня. И в первый раз мне стало его жалко. Захотелось протянуть через столик руку и похлопать его по плечу: ничего, старина, прорвемся, расследование еще не закончилось, Полина – умная, целеустремленная девушка, она нам поможет, докопается в конце концов до истины.

– Иллюзия, только иллюзия, – говорила между тем Полина, но таким добрым, успокаивающим тоном, что я готов был опять с ней согласиться.

– Возможно, – ответил я, не отрывая взгляда от своей жертвы, он тоже, соглашаясь, кивнул. – В сущности, все иллюзия. Можете ли вы поручиться, что сами существуете или я существую в реальности, а не являюсь лишь плодом вашего воображения? – сонно проговорил я и зевнул. Мне стало умиротворяюще спокойно – мой фантом, с которым я наконец примирился, тоже зевнул, деликатно прикрывая свой призрачный рот призрачной ладонью. Это напомнило один разговор с Беляевым, состоявшийся в тюрьме. Речь шла о моей поездке в Грецию. Эта поездка в воспроизведении адвоката как-то связывалась с эпизодом из моего детства. Уплывание в сон на волшебных парусниках в стихах Мандельштама. И вот тогда Беляев, читая стихи тоном моей матери, для большей убедительности точно так же зевнул. И выражение лица было точно такое же. И… Но за что я мог его убить? Невозможно представить, чтобы этот безобидный человек мог испортить мне жизнь. Нужно вспомнить, все хорошо вспомнить, и тогда…

Зазвонил телефон. Полина, извинившись, вытащила мобильник и недовольно заговорила – звонок отвлек ее от нашего разговора. Потом тон ее стал озабоченным, а потом она точно так же, как за несколько минут до этого я, протестуя, закричала:

– Все было не так! Абсолютно не так!

Но ее собеседник точно так же, как до этого она меня, смог убедить ее в своей правоте. Растерянно, виновато она проговорила:

– Спасибо. Да. Я все поняла. Жаль, теперь придется искать другой вариант. – Отключила мобильник, чтобы он больше не прерывал разговора, и, разочарованно посмотрев на меня, сказала: – Звонил мой помощник. Моя версия с треском провалилась. Вы не убивали адвоката Беляева. Киллера задержали полгода назад, он дал показания.

Я был разочарован не меньше, чем она. Молча, забыв поблагодарить ее – а впрочем, благодарить было не за что, – поднялся и пошел из кафе. Следом за мной двинулась моя призрачная жертва.

Глава 8

Максим поднялся и пошел прочь, не сказав ни слова. Звякнув, стукнулся об асфальтированный пол террасы какой-то металлический предмет – очевидно, выпал у него из кармана. Полина хотела его остановить, указать на потерю, позвать назад для продолжения разговора, но не смогла заставить себя даже шевельнуться. Долго сидела, удрученная своим поражением, хотя еще час назад больше всего боялась, что ее версия об убийстве адвоката подтвердится. Кто-то прошел мимо, задев ногой тот металлический предмет, который выпал из кармана Максима. Нужно поскорее поднять, пока его не переместили на недосягаемое для ее слепоты расстояние.

Предметом оказалась связка из трех ключей. Их нужно было срочно вернуть. Но как? Максим успел уйти уже далеко, теперь его ни за что не догнать, не найти.

Полина включила мобильник и набрала Виктора, узнала у него телефоны и, на всякий случай, адрес своего капризного клиента, наплевав на подозрительность помощника – пусть думает что хочет. Тем более он и сам вдруг загорелся расследованием, приехав на свою работу, еще раз изучил все материалы, связанные с убийством Беляева.

Долго и безуспешно пыталась дозвониться до Максима. Ну и ладно, спохватится, сам ее разыщет, рассердилась Полина, сунула ключи в карман, подняла трость и вышла из кафе. Времени и так слишком мало, чтобы терять его попусту.

У центральных ворот парка вызвала такси. Ей нужно было поскорее вернуться в агентство и все обдумать.

Таксист оказался человеком навязчиво душевным и обременительно чутким. Заботливо усадил в машину, хотя этого совершенно не требовалось, всю дорогу развлекал ее рассказами из жизни вымышленных слепых его знакомых, желая подбодрить, – хорошо, что ехать было недалеко и рассказы его закончились раньше, чем Полина окончательно вышла из себя.

В офисе она первым делом записала разговор с Максимом, его последнюю встречу с адвокатом и весь его сегодняшний день. Так легче было анализировать. Но вдруг спохватилась, что многое из того, что сейчас написала, Максим ей не рассказывал. Скомкала лишние листы с отсебятиной, хотела швырнуть их в корзину, но передумала, тщательно разгладила и приобщила к рукописи. Представила его жизнь в тюрьме и тоже записала, чтобы выявить все несоответствия и противоречия по-новому.

«В моей камере всегда одинаково тусклый свет, тишина, изредка нарушаемая приходом охранника, застоявшийся воздух, которым с непривычки и дышать невозможно, и полное отсутствие событий», – записывала рука Полины, а в голове отчетливо возникала картина, и ощущения ее становились все отчетливее и отчетливее. Она уже почти задыхалась, тишина давила с такой силой, что выдержать дольше она не смогла и стала проговаривать все, о чем пишет, вслух, чтобы слышать свой голос.

– Тусклый свет, тишина, застоявшийся воздух, – повторила Полина. А потом снова, только в обратном порядке. Ей вдруг показалось, что ключ к разгадке находится где-то здесь, в этих словах.

Застоявшийся воздух, которым с непривычки… Вот оно! Именно эта фраза возникла у нее в голове тогда, в парке, перед первой встречей с Максимом. Эта чужая фраза извне. Откуда она взялась? Максим, судя по всему, уже тогда находился где-то поблизости. Это его фраза. А вернее… это фраза того, кто ему ее внушил, «продиктовал». Конечно, никакой тюрьмы не было, как не было ареста, как, вероятно, не было и убийства.

Что, если кто-то для каких-то целей попросту гипнотизирует Максима, внушая ему все эти картины и мысли? Тогда все становится на свои места – и его путаность во времени, и несоответствия между фактами и «воспоминаниями». Он никого не убивал, но ему внушили, что убил. Он не был в тюрьме, но «помнит» ее отчетливо. И нет никакого призрака жертвы, которая его преследует, и не встречался он сегодня с погибшим адвокатом. Все это лишь внушение.

Гипнотизер находился в парке вчера, именно тогда у Максима впервые произошла «встреча» с убитым им человеком. Вполне возможно, что этот «убитый» и есть гипнотизер. Или «адвокат» гипнотизер. Потому они и меняются временами местами – он представляется Максиму то в том, то в другом образе.

Гипнотизер находился рядом, возможно, сидел на соседней скамейке, потому до нее долетел обрывок фразы, потому и возникали все эти непонятные, чужие картины в ее голове вчера. Волна задела и ее, сидящую поблизости. Возможно, если расспросить людей, находящихся вчера в этом радиусе, с ними тоже происходило в этот момент нечто странное. Но это, конечно, только ее домыслы. Здесь бы посоветоваться со специалистом. Вот только где его взять?

Анастасия, мать Кати! Можно обратиться к ней. Она психиатр, у нее могут быть знакомые, занимающиеся гипнозом.

Полина набрала номер Анастасии Семеновой и, пока в трубке звучали гудки, мысленно подготовилась к разговору.

Кажется, ей начинало везти: Анастасия сама владела гипнозом и на практике его применяла, а кроме того, сразу согласилась помочь. Договорились, что она через час заедет за Полиной в офис и они вместе отправятся к Максиму домой. Пришлось, правда, приоткрыть карты, рассказать, что Максим Данилов, ее новый клиент, тот самый человек, в которого, возможно, была влюблена ее дочь. Анастасия должна была выяснить, находится ли он в гипнотическом трансе, и, если это так, попытаться вывести его из транса.

Дожидаясь Анастасию, Полина решила продолжить свои записи. В этом теперь, до встречи с Максимом, не было большого смысла, но у нее возникла какая-то непреодолимая потребность. Ей опять представилась камера, в которой он находился во время следствия, душная и плохо освещенная. И вдруг из этой камеры она перенеслась в какое-то другое место. Здесь тоже царил полумрак.

«Тусклый свет бра еле-еле освещает комнату», – записала она и, прищурившись, изо всех сил напрягая зрение, попыталась рассмотреть окружающую ее обстановку. Но видение, внезапно возникнув, точно так же внезапно исчезло. Что это за комната, она не успела понять. Лязгнул засов массивной, чуть ли не бронированной двери, на пороге появился человек в форме охранника, разбивая покой. Где-то далеко, через множество комнат от той, тускло освещенной, в которой она снова оказалась, зазвонил телефон. И Полина решила, что это звонит Виктор Максиму, хотела опередить его, первой взять трубку, но почувствовала, что почему-то не может пошевелиться. Видно, все еще пребывала во сне – охранник не смог ее разбудить. Телефон вдалеке продолжал надрываться. Охранник повел ее по коридору, забыв надеть наручники. Телефон дал последний сигнал и наконец замолчал.

В кабинете, куда привел ее охранник, были серые стены. За столом сидел человек в строгом официальном костюме, и она никак не могла решить, кто это – следователь или адвокат. Он указал ей на стул напротив и, дождавшись, когда она усядется, повел странный и для следователя, и для адвоката разговор:

– Смысл стихов, недопонятых в детстве, может оказаться пророческим. Максим не услышал предупреждения в мандельштамовских строках и спокойно отправился в Грецию. Этого делать не следовало. Но что самое страшное, и мать Максима тоже не смогла понять, какую опасность для нее таят греческие атрибуты культуры. А что скажете вы?

В коридоре загремели шаги.

– Факты слишком противоречивы, – ответила Полина, прислушиваясь к шагам. Они шли сюда, они приближались. Она понимала, что, как только человек войдет в кабинет, все для нее, да и для Максима тоже, изменится. Хотела этого и боялась.

Дверь распахнулась.

– Простите, я немного опоздала, – громко проговорила Анастасия.

Полина тряхнула головой – видения пропали, она снова погрузилась в темноту. Рука затекла до того, что почти онемела – слишком сильно она сжимала ручку и слишком быстро и долго писала.

– Что это? – удивленно спросила Анастасия, потянувшись к исписанным листам.

– Записи для Виктора, – как можно спокойнее ответила Полина, убрала в стол рукопись и улыбнулась Анастасии. – Мы снова работаем вместе.

– Вот и отлично! – оптимистичным тоном прокомментировала Анастасия – слишком оптимистичным, чтобы поверить в ее искренность. Конечно, она сомневалась в ее возможностях: разве может слепая что-то там расследовать? Любой бы на ее месте сомневался. – Ну что ж, пойдемте. Ваш клиент нас, наверное, уже заждался.

– Да, пора ехать, – согласилась Полина. Объяснять, что Максим не только не заждался, но и вообще не в курсе их визита, она посчитала лишним. А потом ей пришло в голову, что Виктор почему-то был бы против этой поездки, и она выключила телефон.

Анастасия заботливо усадила ее в машину (совсем как тот навязчивый таксист, подумала она), но, к счастью, развлекать рассказами о слепых пациентах не стала. Дорогой они говорили о Максиме, о Кате и о Полининых планах на будущее.

Во дворах Анастасия слегка заплутала: номера домов шли в каком-то странном порядке. Полина подсказала ей, как лучше проехать, и сама удивилась, откуда она это знает. Поднимаясь по лестнице, она обогнала Анастасию на целый пролет и остановилась точно у нужной квартиры на четвертом этаже.

– Вы здесь уже были? – спросила Анастасия, запыхавшись.

– Нет, – абсолютно честно ответила Полина, но не стала пояснять, что у слепых совсем другие способы знать и видеть.

– Вы так уверенно здесь ориентируетесь, – с сомнением в голосе проговорила Анастасия.

Нащупав в кармане ключи (не забыть отдать их Максиму!), Полина позвонила в дверь. Неожиданно громко и злобно совсем рядом залаяла собака. Анастасия в ужасе закричала, но, к счастью, Максим уже открывал – Полина услышала, как щелкнул замок. До смерти перепуганная дама первой влетела в квартиру, довольно чувствительно толкнув Максима и оттеснив Полину.

– Закройте дверь! – истерически прокричала она вместо приветствия.

Полина улыбнулась совершенно ошарашенному Максиму и попыталась сгладить неудачное начало визита:

– Некоторые люди боятся собак, а у вас здесь бродят прямо какие-то волкодавы.

– Это Шериф, соседей сверху, – объяснил Максим. – Вообще-то пес спокойный, не знаю, что на него нашло.

Максим выглядел так, словно его внезапно разбудили. Интересно, какие сны ему снились, подумала Полина.

– Познакомьтесь. Это Анастасия, – представила она свою пугливую спутницу. Та ничего не сказала в ответ, только издала какой-то возмущенный звук – кажется, Максим ей не понравился. Ну, понять ее можно – все-таки он был возлюбленным ее погибшей дочери и возможным виновником ее смерти.

– Максим, – тихо проговорил он, рассеянно всматриваясь в ее лицо. – Мы с вами раньше не встречались?

Анастасия опять ничего не ответила. Недовольно и как-то брезгливо она озиралась по сторонам, временами останавливая на Полине тревожный взгляд.

– Не пройти ли нам в комнату? – предложила Полина.

– Конечно-конечно! – смутившись, спохватился Максим, толкнул двухстворчатую застекленную дверь, и они оказались в довольно большой, хорошо, но несколько своеобразно обставленной комнате. – Присаживайтесь. – Он кивнул на диван.

Женщины сели: Анастасия, неуверенно устроившись на самом краешке сбоку, Полина – вполне свободно и непринужденно, даже откинулась на спинку и положила руку на подлокотник. Максим остался стоять в дверном проеме, робко переминаясь, не зная, как себя вести.

Надо бы ему хоть что-нибудь объяснить, подумала Полина, пока Анастасия не начала свой сеанс, а то явились нежданно-негаданно.

– Давайте я помогу вам приготовить кофе, – предложила она. И, не дав Максиму опомниться, увела его из комнаты.

– Кто она? – спросил он, когда они пришли на кухню. – Мне кажется, я ее где-то видел раньше. Давно.

– Да, давно, – подтвердила Полина. – Это мать Кати.

– Мать Кати? – Он слегка от нее отстранился. – Но я никогда с ней не встречался. Хотя… Ну да, я мог ее видеть на похоронах.

– Вы были на похоронах Кати?

– Конечно, я ведь ее хорошо знал одно время. И эта ее внезапная смерть, этот несчастный случай…

– Несчастный случай? – жестко проговорила Полина. – Вы в этом уверены?

– Зачем вы ее привели ко мне?

– Она… может помочь. Если моя теория верна…

– Катя совершенно ни при чем! – резко выкрикнул Максим. – И не нужно ворошить прошлое. Все это не имеет к настоящему никакого отношения!

– Катя при чем. Но Анастасия здесь не поэтому. Она поможет вам, лично вам. Где у вас кофе?

– В шкафу, прямо перед вами, – сердито буркнул Максим и не сдвинулся с места, чтобы помочь ей. Полина сама нашла банку с кофе, турку и чашки, сама все приготовила, поставила чашки на поднос и понесла в комнату. Но тут Анастасия выхватила у нее из рук поднос – ни Максим, ни Полина не слышали, когда она появилась на кухне.

– Вы же ошпаритесь! – возмутилась она. – Давайте лучше я отнесу.

Женщины снова уселись на диван, взяв в руки по чашке, Максим от кофе отказался и устроился в кресле напротив. Вид у него был измученный и больной. Все молчали. Полина ждала, что Анастасия поведет разговор, направляя его в нужное для их целей русло, но пауза все затягивалась и затягивалась. Обстановка становилась все более напряженной.

– Греческая атрибутика, – сказала Полина первое, что пришло ей в голову, не выдержав гнетущей тишины. – Какую роль она сыграла в жизни вашей мамы?

Максим вздрогнул и посмотрел на нее таким взглядом, словно она сказала какую-то бестактность.

– Вы имеете в виду колье с изображением похищения Елены? – наконец спросил он.

– Да… наверное, – неуверенно согласилась Полина.

– Я привез его из Греции маме в подарок, а потом… Из-за него она чуть не погибла.

– Из-за колье?

– Из-за колье. И из-за… из-за того, который… – Максим покосился на Анастасию и тихо добавил: – Из-за одного человека.

– Которого вы убили? – громко уточнила Полина – получилось грубо и зло. – Расскажите, как это произошло, – попросила она, смягчая голос.

– Он стоял в подворотне, – начал Максим и надолго замолчал, то ли не зная, продолжать или нет, то ли вспоминая. Анастасия допила кофе и со стуком поставила чашку на блюдце. – Но напал на нее не он, – снова заговорил Максим. – Не этот человек, а какой-то наркоман, парень лет двадцати. Все было представлено так, будто нападение случайно, будто ее хотели просто ограбить, сорвать с шеи колье.

– Тогда какую роль сыграл тот человек?

– Я не помню. Но знаю, что роль его была главной. Точно такой же, как во всех остальных случаях. – Он опять покосился на Анастасию, ее присутствие явно его нервировало. Она все так же молчала – может, готовилась к сеансу раскодировки, а может, еще не решила, нужно ли что-то делать. В любом случае ее молчание на всех действовало угнетающе. Полина уже начинала жалеть, что привела ее сюда, и стала сомневаться в своей новой версии о гипнозе. Но все же решила продолжить их общий план.

– В каких случаях? – спросила она – для Анастасии: сама о них в общих чертах уже знала. Суть сводилась к тому, что человек, которого он убил – или считал, что убил, – представлял собой постоянную угрозу его близким.

Максим опять надолго задумался. Анастасия продолжала молчать. Полина сердилась на нее все больше и больше.

– Отец, – шепотом произнес Максим. – Врач, к которому отец обратился, поставил неверный диагноз. Из-за этого он чуть не умер.

– Врач поставил неверный диагноз, – повторила Полина. – Значит, этот человек был врачом?

– Нет, не врачом. – Максим покачал головой. – Но он… он был виноват. Главным образом он и был виноват, а врач… это только способ. Способ достижения цели. Точно так же, как наркоман в случае с мамой. А потом мы с Татьяной поехали в Грецию… Нет, Греция была раньше. Но все равно. В том, что произошло там, тоже был виноват только он. И с Сашкой, с моим лучшим и единственным другом… Мы поссорились из-за него, потому что Сашка… – Максим вдруг ужасно занервничал, кинул тоскливый взгляд на Анастасию и еле слышно закончил:

– Он тоже чуть не погиб… Я плохо помню, что тогда произошло, но… я знаю, что именно этот человек все и подстроил.

– Что подстроил?

– Не помню. – Максим закрыл ладонью лицо и долго так сидел. А потом вдруг резко откинул руку и посмотрел на Полину точно так же, как тогда в парке. – Он сидел за рулем, когда произошла авария, – медленно проговорил он.

– Какая авария? – испуганно переспросила Полина. Анастасия шевельнулась рядом и тяжело вздохнула. – Вы имеете в виду аварию, в которой пострадала я?

– Нет, – быстро сказал Максим. – Это была другая авария. Не знаю. Они тоже все время путаются и меняются местами, эти две аварии. Адвокат… нет, человек, которого я убил, говорил, что ваша авария ни при чем, она не имеет лично для меня никакого значения, но мне почему-то кажется, что имеет. Я стоял у окна и смотрел на закат перед тем, как произошла авария. Та или другая, не помню.

– На закат? Когда это было?

– Не помню.

– Закат у вас связывается с аварией, – уточнила Полина. – И вы говорили, что Катя…

Максим и Анастасия синхронно вскрикнули, но Полина упрямо продолжала:

– Что Катя рисовала закат перед тем, как погибнуть. Что она вообще любила рисовать закаты, сидя на подоконнике…

– Хватит! – не выдержала Анастасия. – Пойдемте. – И взяла Полину за руку.

– Подождите! – Полина вырвала руку. – Мы еще не закончили. Скажите, Максим, а где сейчас человек, которого вы убили?

– В той комнате, – испуганно прошептал он, словно боялся, что призрак его услышит.

Полина вскочила и теперь уже сама схватила Анастасию за руку:

– Пожалуйста, помогите, пойдите туда и постарайтесь его задержать. Он и есть гипнотизер, я уверена. И думаю, нужно вызвать полицию. И позвонить Виктору. – Полина ужасно разволновалась, Анастасия принялась ее успокаивать, но выполнить ее просьбу не поспешила.

– Быстрее! – прикрикнула на нее Полина. – Неужели вы не понимаете…

– Пойдемте, – настойчиво проговорила Анастасия, крепко обняла ее за плечи и насильно повела из комнаты.

Максим потрясенно наблюдал всю сцену, но не делал ни малейших попыток вмешаться. Полина вырывалась, но Анастасия держала крепко.

– Вы никого не убивали! – прокричала Полина и снова попыталась вырваться. – Человек, который находится в соседней комнате, внушил вам убийство. Вызовите полицию. Это преступление.

Но Анастасия уже вывела ее из квартиры. Дверь захлопнулась.

– Зачем вы это сделали?! – напустилась на Анастасию Полина, когда та насильно затолкнула ее в машину. – Этот человек в соседней комнате, он все слышал и понял, что его раскрыли. Теперь вообще неизвестно, что может случиться с Максимом.

– Ничего он не слышал и ничего не случится, – устало и немного раздраженно проговорила Анастасия. – Нам нужно с вами поговорить.

– О чем поговорить? – Полина всхлипнула. – Вы совершенно ничего не сделали, обещали помочь, а сами… Я понимаю, что Максим не вызывает у вас никаких добрых чувств, потому что…

– Давайте поедем ко мне и там спокойно поговорим, – перебила ее Анастасия и нажала на газ. – Как глупо было не взять с собой никакого успокоительного, – пробормотала она про себя, но Полина услышала.

– При чем здесь успокоительное? – взвилась она. – Вы должны были помочь, вы обещали!

Но Анастасия ничего не ответила и молчала до самого дома.

Держа Полину под руку, она помогла ей подняться по лестнице (только тут девушка сообразила, то оставила трость в квартире Максима). Осторожно ввела в квартиру, бережно усадила в кресло. В этой настойчивой заботе было что-то оскорбительное. Словно с сумасшедшей, подумала Полина и хотела опять возмутиться, но поняла, что Анастасии рядом нет.

– Все хорошо, – снова возник ее голос рядом через довольно короткое время, – сейчас вам станет легче. – Полина почувствовала какой-то влажный холод в предплечье, запах спирта – и сразу за этим резкую мгновенную боль. – Я сделала вам укол, – объяснила Анастасия, – простите, что не предупредила, но я боялась…

– Что я не позволю? Стану сопротивляться? Не нужно со мной обращаться как с сумасшедшей.

– Вам нельзя волноваться, простите еще раз. Лекарство подействовало мгновенно, по телу растеклось тепло, все стало нестрашно и как-то безразлично.

– Видишь ли, Поленька, – ласково проговорила Анастасия и нежно погладила ее по голове, – Максима нет. Он существует только в твоем воображении.

– Что значит – нет? – попыталась возмутиться Полина, но почувствовала, что это ее почему-то совсем не трогает.

Часть вторая

Глава 1

Перед тем как провалиться в черную дыру пробуждения, пройти все круги ужаса и отчаяния, Полина побывала в своем самом прекрасном, самом светлом сне. Потом она всю жизнь пыталась его вспомнить, тосковала по нему, как по утраченному счастью, но сюжет затерялся в суетливой житейской реальности. Наверное, так душу грешника, прежде чем низринуть в ад, проносят по райским кущам. Чтобы мучения его стали еще ужаснее: теперь он знает, чего лишился, куда никогда не сможет попасть.

Впрочем, это был не совсем сон. Она слышала голоса людей извне, ощущала, как ее перемещают, но все эти звуки и ощущения преломлялись в каком-то невиданно блаженном свете. Потом все стихло, она осталась одна, но сон – не сон продолжался. Ей представлялось, что она лежит на мягчайшем матрасе из листьев необыкновенно красивых растений, издающих чудесный аромат. Она слегка шевельнула рукой – листья издали тонкий мелодичный звук. Ее тело, как чуткая скрипка, которую положили на рояль, пропустило через себя этот звук, завибрировало, рождая свою собственную музыку. Музыка разрослась в ней, заполнила ее всю – и вот уже она не Полина, а чистая субстанция звука. Всевидящая и всепонимающая, всю мудрость мироздания воплотившая в этот чистый звук.

Звук хотел оставаться чистым, не обретать материальности, не соединяться с инструментами, но субстанция Полина понимала, что сделать это придется, иначе он останется только в ней одной и никогда не будет услышан.

Музыканты уже расселись по своим местам на площадке парка, готовые начать концерт. Нужно было спешить. Распавшись на отдельные ноты, она тронула листья, как струны, взмахнула рукой – и оркестр заиграл, музыка обрела тело. Но это была совсем другая, совсем новая мелодия, не из их обычного репертуара, она рассказывала каждому о каждом все то, о чем он так мучительно пытался узнать. Полина была этой мелодией, это она и рассказывала, жадно вслушиваясь в свой рассказ. Лицо Максима просветлело, лицо его жертвы обрело покой и превратилось в точную копию…

– Так вот в чем дело! – закричала Полина, перекрывая своим криком оркестр. Разгадка так очевидна, ответ все время лежал на поверхности, почему же ни Максим, ни она этого не увидели? Но теперь он узнал…

Не узнал, не услышал. Его просветленное лицо было застывшим и статичным – это всего лишь кадр из будущего, после того, как она ему скажет. Нужно спешить, нужно очень спешить, потому что, если она опоздает, предсказание ее видения не сбудется. Пленка порвется как раз на месте его просветления. Нужно спешить, поскорее проснуться.

Полина усилием воли открыла глаза, изгнала себя из счастливого, постигшего истину сна – и провалилась в черную дыру пробуждения.

Непроницаемая темнота, музыка смолкла внезапно, словно нажали на кнопку «стоп». Истина, открывшаяся ей, испугавшись темноты и тупой тирании телесного, капитулировала.

Сон кончился, и иллюзия развеялась. Свет погас – звуки, запахи, ощущения и предметы, не преломляясь больше в его волшебных лучах, обрели свое обыденное значение: стук часов на тумбочке, кровать в комнате ее квартиры, домашние знакомые запахи, головокружение и легкая боль в предплечье. Все это еще следовало упорядочить. Но сначала узнать, сколько времени она проспала. Потому что… нужно спешить.

Полина протянула руку к будильнику (стекло снял Виктор, чтобы она могла определять время на ощупь) – и промахнулась. Рука ее прошла, не встречая препятствий, не только мимо будильника, но и тумбочки – рука ее провалилась в черную дыру слепой пустоты. И тут же часы остановились, перестали стучать. И кровать под ней превратилась в чужую, и привычные домашние запахи улетучились – комната, чужая, неизвестная, заполнилась запахом тревожно знакомых духов. Куда она попала? Что произошло?

Постепенно память начала восстанавливать цепочку событий: визит к Максиму, Анастасия, укол и, как кульминация, ее слова: «Максима нет. Он существует только в твоем воображении».

Как и часы – фантомный ход времени, как до этого сон. Максима нет, все это лишь ее безумные видения. Иллюзия расследования – история болезни.

Полина села на чужой кровати, ощупала вокруг себя чужую, враждебную пустоту. Куда она все же попала?

Поднялась, сделала несколько неуверенных шагов вперед, вытянув руки, наткнулась на какой-то предмет – он с грохотом провалился в черную бездну. Села на корточки, чтобы понять, на что налетела, – это оказался обыкновенный стул. Поставила на место, пошла, обогнув его, дальше. Руки уперлись в стену, гладкую, холодную, – в домашних комнатах таких стен не бывает. Пошла вдоль стены, наткнулась на дверь. Нащупала ручку, повернула, но дверь не открылась. И тут ею овладели такой ужас и отчаяние, что она рухнула на пол и разрыдалась.

Сколько времени это продолжалось, она не знала: часы не шли, время превратилось в сплошную иллюзию. Но ей показалось, что прошел не один час, прежде чем она услышала, как щелкнул замок в двери. Этот щелчок и это потерянное ощущение времени вызвали в ней новый взрыв отчаяния и безнадежности, напомнив о том, чего не существует в реальности.

Запах тревожно знакомых духов усилился, голос враждебно ласковый произнес:

– Проснулись, Поленька? Вот и хорошо.

Руки, назойливо заботливые, подняли ее с пола и усадили на стул.

– Успокойтесь, не нужно плакать, все хорошо.

– Где я? Куда вы меня притащили?

– Я привезла вас в свою клинику. – Рука Анастасии нежно и осторожно погладила ее по лицу, совсем как тогда, перед началом ее безразличия, перед объявлением приговора: «Максима нет. Он существует только в твоем воображении».

– Понятно! – Полина зло рассмеялась.

– Нам нужно поговорить, – серьезно, игнорируя ее издевательский смех, проговорила Анастасия. – Ничего страшного с вами не произошло, все это вполне закономерно. Вы должны это понять и успокоиться.

– Да что вы! Я абсолютно спокойна! Подумаешь, сошла с ума. Вполне закономерное явление, правда?

– Ну зачем вы так, Поленька? – Анастасия положила руку ей на плечо: холодная, тяжелая рука – непосильный груз. Полина явственно ощутила, как плечо ее прогнулось. – У вас просто произошел нервный срыв, что вполне объяснимо. Вы перенесли тяжелейшую физическую – да и психологическую – травму. Долго были не у дел, и вам начало казаться, что жизнь для вас обессмыслилась, ведь так?

– Не совсем. – Груз давил на плечо, мешая сосредоточиться. – Так было только вначале, а потом…

– Правильно, – согласилась с ней Анастасия. – Потом вы придумали Максима, человека, который обратился к вам за помощью. И связали его образ с тем мужчиной, которого видели на рисунках моей дочери. Катенька была вашим незаконченным делом. Вас это тоже мучило, потому что привыкли все доводить до конца. Я вас понимаю. Катя, авария и человек на рисунках – звенья, которые вы соединили в единую цепь. Вполне логично, с вашей точки зрения…

– С точки зрения сумасшедшей – вы это имели в виду? – Полина опять зло рассмеялась. Она понимала, что Анастасия права, и это ее раздражало.

– С точки зрения здравого смысла, если хотите.

Анастасия убрала руку. Стало легче дышать, тело расслабилось, мысли раскрепостились. И тут она впервые с момента этого безапелляционного приговора – Максима нет – усомнилась в его неоспоримости. А как же ключи? Ключи, которые он потерял?

– Ключи, – выдвинула она свой аргумент, – откуда они могли взяться?

– Ну мало ли, – слегка растерялась Анастасия, не ожидавшая с ее стороны никаких возражений.

– И я точно помню, – вдохновившись первым успехом, проговорила Полина, – тот момент, когда Максим открыл дверь. Помню свои ощущения: на вас залаяла собака, и в этот самый момент щелкнул замок, я подумала, что нужно не забыть отдать ключи…

– Вот-вот! – обрадовалась неизвестно чему психиатр. – Вы сами и открыли дверь.

– Вы не могли этого видеть, потому что были отвлечены собакой.

– Ключи были у вас в руке.

– Потому что я как раз о них вспомнила и подумала, что нужно отдать Максиму.

– Но не отдали!

– Да просто забыла. Вы влетели в квартиру, чуть не сбили Максима, я стала объясняться с ним и отвлеклась от ключей.

– Если ключи были у вас, как же тогда сам Максим попал в квартиру?

Теперь растерялась Полина – этот довод ее убедил: действительно, как?

– Может, он потерял запасные ключи, у него была еще одна связка? – неуверенно возразила она.

– И он носил их обе в кармане? Вряд ли. – Анастасия улыбнулась, но, конечно, Полина увидеть этого не могла. – Я думаю, в манипуляции с ключами была с вашей стороны маленькая подсознательная хитрость. Вы сами открыли дверь, и сделали это наполовину неосознанно. Но чтобы оправдать свои действия перед собой и передо мной, заранее вытащили связку из кармана и придумали объяснение: только что вспомнили, что ключи нужно отдать.

– А с собакой тоже неосознанная хитрость? Не могла же я знать заранее, что она как раз в нужный момент появится и отвлечет вас.

– Собака – случайность. Не было бы собаки, вы нашли бы другой выход из положения.

– Вы не видели, как я открываю дверь, – упрямо проговорила Полина. – Не могли этого видеть.

– Да это не так и важно, – спокойно возразила Анастасия. – Того, что я увидела, было вполне достаточно. В квартире никого, кроме нас двоих, не было. Вы разговаривали с воображаемым собеседником. Знаете, жутковатое зрелище. Даже мне стало не по себе…

– Несмотря на ваш богатый опыт общения с отъявленными психами?

– Зачем вы так? – мягко укорила ее Анастасия, но, кажется, обиделась. Потому что чем еще можно объяснить то, что она сказала потом? – Максим существует только в вашем расстроенном воображении – это факт, который вам принять придется, хотите того или нет. Вы придумали клиента, новое дело и связали его с незаконченным, последним. Мне трудно об этом говорить, ведь это касается моей дочери. В вашем сознании выстроилась довольно четкая картина: в агентство приходит человек, предлагает работу, по которой вы так скучаете, рассказывает историю – не очень убедительную, честно говоря. Вы приступаете к расследованию и тут же обнаруживаете связь с прошлым – Катя. Но как только к расследованию подключается ваш помощник, дело разваливается – убийство не зафиксировано нигде. Тогда вы придумываете новый вариант: да, Максим не совершал убийства, но кто-то хочет ему внушить эту мысль. Расследование, таким образом, продолжается. Нужно ведь выяснить, кто это делает и для каких целей. С вашей стороны это не игра, а твердая убежденность, что все так и есть. Вы не можете отличить вымысел от реальности. У вас серьезное психическое расстройство, Полина.

Анастасия опять победила – смогла ее убедить. Полина почувствовала невыносимую усталость, ей захотелось остаться одной. Вернуться в свой сон.

Просветленное лицо Максима вдруг выплыло из ее чудесных видений. А ведь он тоже хотел вернуться в свой сон. Но никакого Максима не существует – это нужно принять. Вот и Виктор подтвердил…

Виктор! Как же она не заметила такого грубого просчета? Виктор как раз подтвердил обратное. Адреса, телефоны, которые ей продиктовал Максим, оказались реальными. И адрес, по которому они поехали с Анастасией, пробил Виктор. Максим существует. Все факты указывают на это.

Если, конечно, и Виктор не замешан в чем-то… В чем? Просто подыграл ей, чтобы не расстраивать? Понял, что она сошла с ума, и не захотел давить на ее больную психику? Очень в его духе!

– Мне нужно позвонить Виктору. Где мой телефон?

– Я ему уже звонила, – устало проговорила Анастасия, – но не смогла дозвониться. Мобильный, судя по всему, он отключил, ни на работе, ни в офисе его нет.

– Все равно. Отдайте мой телефон.

– Да у вас его никто не забирал, здесь не тюрьма. – Анастасия поднялась, повозилась немного в другой половине комнаты – взвизгнула молния сумки, что-то выпало и покатилось по полу (губная помада, определила Полина) – и положила ей на колени телефон. – Вот, пожалуйста.

Виктор действительно не отозвался ни по одному из телефонов. Анастасия удовлетворенно прокомментировала бесплодные Полинины попытки:

– Видите, что я говорила! Думаю, он сам позвонит позже. А сейчас вам хорошо бы отдохнуть. Кажется, наш разговор оказался для вас слишком утомительным.

Она довела Полину до кровати, помогла ей улечься – Полина покорно дала себя раздеть и укрыть одеялом, и забота Анастасии не казалась ей больше навязчивой. Все так, все правильно: врач и должен заботиться о больном. А в том, что она больна, у Полины не осталось никаких сомнений.

Глава 2

«У нас новый клиент», – сообщила Полина и, не дав ему опомниться, обрушила поток информации, от которой ему стало просто физически дурно. Виктор не знал, что и думать, как реагировать на весь этот идиотский бред. Клиент – убийца, не помнящий, кто его жертва. Маразм какой-то!

Но главное не это. Главное – почему этот самый клиент зашел к ним в агентство как раз в тот момент, когда на Полину напал приступ ностальгии? Караулил он ее, что ли? А если караулил, то зачем? Или это простое совпадение? В такие совпадения Виктор не верил.

Чем дольше он думал, тем больше ему все это не нравилось. Странный, мягко говоря, клиент, странное поведение Полины – она явно чего-то недоговаривала, что-то скрывала и говорила каким-то нарочито деловым тоном, временами срываясь на откровенный болезненный восторг. Очень его тревожило ее настроение. Но как сказать ей об этом? Да он вообще постарался не подать виду, хоть и стоило это больших усилий, потому что единственным желанием было схватить ее в охапку, посадить в машину, увезти домой и закрыть на замок. Ну что она задумала, какое расследование?

В свое время он ей, конечно, подыграл. Тогда они оба размечтались, представили, как было бы здорово начать новое дело. Но теперь… Да он и сам хотел бы поверить в мечту. Может, не меньше Полины. Видеть ее здоровой, жизнерадостной, востребованной – за это он, не задумываясь, отдал бы полжизни.

А если все правда – у них в самом деле появился клиент, пусть странный, пусть необычный, но… Взять и забыть на минуточку свои сомнения и включиться в работу? Какое это было бы счастье – работать снова вместе. Ну что ему стоит чуть-чуть притвориться перед ней, перед собой, сделать вид, что у них все по-старому, маленький шаг в прошлое?.. В конце концов, чего только не бывает в жизни, может, действительно пришел человек, потерявший память, обратился за помощью? Убил, защищаясь, случайно, его оправдали, выпустили, а он на нервной почве забыл, кого и за что убил… Нет, нереально! Все это бред сивой кобылы! Но Полина вполне верит ему, даже не сомневается в том, что Максим рассказал ей правду. Разве трудно и ему поверить? Ну почему он вдруг так испугался? Выглядит она вполне здоровой, только немного возбужденной. Так любой бы на ее месте возбудился. Он вот и сам…

Но странный клиент, как только Виктор начал собирать о нем сведения, перескочил в разряд очень странных. Один адвокат чего стоит, Беляев Семен Александрович, с год назад почивший. Покойник защищал безумца. Милая парочка! А дальше выяснилось, что и защищать этого Максима Данилова было совершенно не от чего. Не убивал он никого, чист перед законом как младенец. Зачем же тогда он сплел всю эту бредятину? Или это не он сплел, а… Полина? Нет! Тут скорее другое: Максим решил разыграть… Или даже так: какой-то шутник решил разыграть Максима. Однажды, прогуливаясь ранним утром, увидел свет в окнах детективного агентства, зашел, представился Максимом Даниловым и рассказал весь этот бред, представляя, как тому позвонят из агентства и скажут: «Господин Данилов, к сожалению, мы не смогли выполнить ваш заказ – не нашли человека, которого вы убили».

Да, все так и было. Виктор ужасно разозлился, представив эту идиотскую сцену, – мечта разбилась о глупую шутку. Да тут еще выяснилось, что договор Полина не составила и контактов Максима у нее нет. Ну, с контактами не проблема, в сотовой связи у него одноклассник, а с прочими адресами-телефонами вообще легче легкого разобраться. Посоветовав Полине пойти домой и лечь спать, Виктор помчался на работу. Он уже давно опаздывал.

Но как только немного разгребся с делами, его стали мучить новые сомнения. Что, если это не шутка? Что, если Полине грозит опасность? У нее нет врагов, но все же…

Он снова, и теперь более тщательно, стал собирать материалы «по делу Данилова». Оказалось, что киллер адвоката Беляева полгода назад пойман, выяснилось, что Максим около года назад прикупил недвижимость за городом, а главное… В паспортной базе он нашел фотографию Данилова. И тут его беспокойство за Полину достигло предела – захотелось все бросить и мчаться к ней. Это был тот самый человек, которого изображала Катя Семенова. В свое время, сразу после несчастного случая с Полиной, он хорошо изучил это лицо. С портретами этого человека он обошел всех знакомых Семеновой, потому что именно его тогда подозревал в умышленном наезде. Но тщательное и долгое расследование ни к чему не привело: никто не знал этого человека, никто вместе с ним Катю не видел.

И вот теперь он появляется в офисе, плетет нелепую историю об убийстве. Что все это может означать? Увидел, что она в агентстве, решил, что собирается продолжить расследование, и задумал от нее избавиться? Но почему не избавился? Момент был вполне подходящий: раннее утро, на улице ни души, в офисе она одна, беззащитная слепая девушка. И потом, он что, все эти десять месяцев сидел у нее под окном, опасаясь, не начнет ли она расследование, и вот дождался? Бред! И к чему эта идиотская история? Она-то уж вообще не пришей кобыле хвост. Никакого нет смысла Данилову на себя наговаривать.

Да есть ли здесь, вообще, в чем-то смысл?

Виктор немного успокоился, но все же ему очень хотелось сейчас быть рядом с Полиной. Так, на всякий случай. Но даже позвонить лишний раз он не мог, особенно сейчас, когда между ними проскользнуло некое недоверие и недовольство друг другом. Решит, что он ее опекает, что сомневается в ней, в ее способности вести расследование, и рассорится с ним окончательно. Для звонка нужен повод, деловой, реальный. Но где такой взять?

Киллер адвоката Беляева – чем не повод? Он позвонит и расскажет ей о том, что поймали киллера. С точки зрения реального расследования эти сведения для нее ничего не стоят, но зато она поймет, что Виктор продолжает их общее дело, отнесся ко всему вполне серьезно, а он сможет узнать, так, между прочим, где она и все ли в порядке.

Но вот тут-то он промахнулся. Сведения о киллере для нее оказались очень важны, но почему-то расстроили.

– Жаль, теперь придется искать другой вариант, – непонятно проговорила она и отключила мобильник.

По крайней мере, он узнал, что она в парке, в многолюдном месте, и в ближайшее время опасность ей не грозит.

Но тут его отвлекли: заставили заниматься основной работой – срочно подготовить отчет. Виктор писал механически, не переставая думать о Полине, Данилове и о том, что все это значит и какие для нее могут быть последствия. В конце концов он стал путаться в фамилиях и числах, делать элементарные ошибки, в сердцах отбросил от себя эту невыносимо мешающую ему работу и набрал номер мобильника Максима. Он не знал, что ему скажет, не знал даже, что именно он у него хочет узнать. Самым подходящим, пожалуй, было бы задать воландовский вопрос: «Вам не приходилось, гражданин, бывать когда-нибудь в лечебницах для душевнобольных?» Или что-нибудь в этом роде. Но Максим не отозвался. Тогда он позвонил по двум домашним – в квартиру и в дом, но и там никто не взял трубку.

Виктор снова попытался сосредоточиться на отчете, и ему даже удалось написать три вполне связных абзаца, но потом мысли опять потекли в другую сторону. Что он за тип, этот Максим, и какого черта ему нужно от Полины?

Она ему говорила, что утром пыталась поговорить по телефону с его матерью и невестой, но контакта не получилось – нужна личная встреча. А если ему с ними встретиться?

Ну и что он скажет? «Уважаемая Зоя Михайловна, дорогая Татьяна, не замечали ли вы в последнее время за вашим сыном и женихом каких-нибудь странностей? Не сообщал ли он вам о том, что кого-то там убил? Ах, вы даже знаете кого?! Вот и прекрасненько! Не могли бы поделиться со мной этими чрезвычайно важными сведениями?»

Ерунда какая-то!

Виктор снова прозвонил Максиму – безрезультатно. Переключился на отчет и написал еще четыре абзаца. Потом опять позвонил и опять поработал.

В два часа он не выдержал, отпросился с работы и поехал к Данилову.

Данилова дома не оказалось. Но Виктор продолжал упрямо давить на кнопку звонка. Он слышал сумасшедший трезвон, раздающийся за дверью пустой квартиры, но не желал вот так запросто сдаться и уйти ни с чем. Выломать к чертовой матери эту дверь, подумал он в бессильной ярости, и затряс ручку, и тряс до тех пор, пока из соседней квартиры не выглянула какая-то растрепанная бабуля.

– Чего долбишься, видишь, нет его, – напустилась она на Виктора. – Уходи, я сейчас милицию вызову!

– Полицию, бабуля, полицию, – в какой-то вдохновенной злости рассмеялся Виктор.

– Все одно, тебе не поздоровится, убирайся!

– А давно его нет? – Виктор ткнул кулаком в дверь.

– Я что, за ним слежу? – проворчала соседка и о чем-то надолго задумалась. – Дня два или три. Нет, два. Точно. Два дня назад он вышел на ночь глядя, часов уже девять было. Да, девять, «Время» как раз началось. Слышала, как дверь хлопнула, выглянула в окно – он сел в такси и укатил. С тех пор и не видела.

– А как он вообще в последнее время? – Виктор неопределенно покрутил рукой в воздухе.

– Что – как?

– Ну, ничего странного не замечали?

– А, так вы из милиции? – обрадовалась неизвестно чему бабуля.

– Почти, – не стал разочаровывать ее Виктор.

– Нормальный мужик, – затараторила она, – вежливый, положительный, тихий. Попоек не устраивает, собак не держит, как некоторые.

И она начала подробно рассказывать о том, как жутко топает соседская собака сверху, но Виктор ее прервал:

– Спасибо большое, вы очень помогли следствию.

Ему вдруг пришла в голову одна совершенно нелогичная, но страшная мысль: Максим Данилов в их офисе вместе с Полиной. Он сбежал по лестнице вниз. Позвонил Полине, она не отозвалась, и тогда мысль приобрела прямо-таки осязаемую форму. Виктор запрыгнул в машину и помчался в агентство.

В офисе стоял резкий запах чужих духов, но не было никого. Видимо, Полина действительно недавно с кем-то здесь встречалась – судя по запаху, с женщиной. Это его совершенно успокоило. Но от пережитого стресса – той страшной картины, которую нарисовало его обезумевшее воображение, – он почувствовал ужасную усталость. Опустился в Полинино кресло и довольно долго сидел, приходя в себя. С кем она здесь встречалась? Вероятно, они разминулись в каких-нибудь несколько минут. Понятно, почему не ответила на звонок – отключила телефон, чтобы он не мешал разговору. Она всегда так делала. Он, впрочем, тоже. Все хорошо, ничего страшного не произошло. И не произойдет. Разве может с ними еще что-нибудь случиться после всего?..

И все-таки – с кем же она здесь встречалась?

Виктор открыл ящик стола, надеясь найти какую-нибудь запись. Полина иногда по старой привычке делала пометки. Во всяком случае, дома на ее столе он видел тетрадь с номерами телефонов, какими-то короткими набросками мыслей и прочим. Но никаких записей об этой встрече он не нашел, зато наткнулся на Полинину рукопись.

Сначала ему показалось, что это что-то вроде протокола разговора Полины с Даниловым, только смущало слово «Пролог», потом понял, что это роман.

Полина пишет роман о Максиме?

Не понятно почему, это его ужасно взволновало. И стало немного жутко. И неудобно его читать. Словно он незаконно, без спросу проник в сокровенную тайну Полины. Было в этом что-то непорядочное и…

Виктор отодвинул от себя стопку, решив, что просто не имеет никакого морального права читать рукопись. Это было бы равносильно тому, как красть из ящика чужие письма или от праздного любопытства заглянуть в чужой дневник.

Впрочем, любопытство его было совсем не праздным. И не любопытством вовсе… Но все равно!

Верхний лист от резкого движения отделился от рукописи и спланировал на пол. Виктор поднял его и случайно выхватил глазами первую строчку: «До самого последнего момента он не верил, что я смогу в него выстрелить». И не удержался, прочитал всю рукопись до конца.

Убийство. Тюрьма. Встреча с призраком. Мучительное беспамятство. Груз вины. И все это ей рассказал Максим? История ей показалась интересной, и она решила ее записать? Нет, тут что-то другое. Не похоже это на запись чужой исповеди. Если и исповедь, то… То чья? Полинина? Она уж точно никого не убивала и не могла даже в мыслях захотеть убить.

Да нет, просто решила попробовать себя в литературе – что тут такого? Ничего страшного в этом нет. Наоборот, он радоваться должен, что у Полины появилось ее личное дело, способное увлечь.

Все так, если бы героем романа был любой другой человек, кроме Максима, этой темной, неуловимой лошадки. И потом… дело не только в выборе персонажа, дело в фактах. Получается, она знала, что Максим Данилов – тот самый человек, который был изображен на рисунках Кати Семеновой. Знала и не сказала ему об этом, скрыла. Зачем? Да и откуда узнала, ведь Максима она просто физически не могла увидеть. Он сам ей сказал об этом? Если верить рукописи, нет. Тогда как?

Тогда вывод один: Полина перед аварией успела выйти на Максима, но почему-то скрыла это от него. А может, просто не успела сказать, а потом забыла.

Забыла на целых десять месяцев. И только сегодня ранним утром, когда Максим появился в агентстве, вдруг вспомнила? Но роман-то тут при чем? Не за одно же утро она успела столько написать.

Виктор разложил рукопись на столе, тщательно изучил каждый лист – все они были исписаны одной и той же масляной черной пастой и выглядели одинаково свежими.

Ну хорошо, решил Виктор, все это она написала сегодня. Трудно в это поверить, но ладно, можно принять за факт. Данилов с утра пораньше явился в офис, рассказал занимательную историйку и исчез (на звонки не отзывается, в квартире уже третий день не появлялся), а она принялась строчить, строчить… Прониклась и написала… И начала расследование. И убедила его принять в нем участие…

Никакой такой истории никакой такой Максим рассказать ей не мог. Потому что никаких таких сумасшедших не бывает. А то, что это самое настоящее безумие, сомневаться не приходится. Не было никакого Максима сегодня в офисе, не приходил он и не разговаривал с Полиной. Все она выдумала…

Не выдумала, а вообразила. Не вообразила, а… Сошла с ума?

Подсознательно с самого начала, с момента аварии, знала, что Максим виноват в том, что с ней произошло. Подспудно обвиняла его в своей слепоте, но только сегодня утром все поняла. И придумала ему наказание – это странное убийство, беспамятство, преследование призраком убитого. Но тут же его и пожалела, решила помочь, расследовать его преступление.

Высшая степень безумия.

Но что же теперь делать? Как ей помочь? Продолжать расследование, делать вид, что ничего страшного не происходит? Он не сможет так притворяться, выдаст себя самым ужасным для нее образом. Потому что, если она поймет, что он ее обманывает, подыгрывает, как подыгрывают сумасшедшим, не только никогда не простит, вообще неизвестно, что может случиться. Но что тогда? Правды ей открывать тоже нельзя.

Да этой правды даже самому себе до конца открывать нельзя. Он не вынесет такой правды, сам свихнется.

Он резко вдохнул и выдохнул воздух – он все еще был пропитан чужими духами. Вот с кем она здесь встречалась? И где сейчас?

Виктор набрал номер Полины, но телефон она отключила. Ужас его достиг такой степени, что он готов был завыть. Что ему делать, где ее искать?

Зазвонил телефон на столе. Он схватил трубку в какой-то ожесточенной радости, совершенно не сомневаясь, что это Полина – хотя с какой стати она стала бы звонить в офис?

– Да! – закричал он, снова почувствовав головокружительное облегчение.

– Здравствуйте, – нервно проговорил незнакомый женский голос. – Я не могла бы поговорить с Полиной?

Это был удар ниже пояса. Виктор истерически расхохотался.

– Простите, – совсем расстроился голос в трубке. – Просто Полина звонила сегодня утром мне из вашего агентства, но я…

– Зоя Михайловна? – все еще не в силах подавить в себе смех, заикаясь, предположил Виктор.

– Нет! – испугалась женщина на том конце провода. – Я Татьяна Швецова… хорошая знакомая Максима. А вы звонили и Зое Михайловне? Какой кошмар! Позовите, пожалуйста, Полину!

– Полины сейчас нет, – горестно всхлипнул от неукротимого смеха Виктор. – Но я в курсе дела.

– Мне нужно срочно с вами встретиться.

– Хорошо. Давайте завтра. – Встречаться сейчас с кем-либо у него не было ни сил, ни желания. Тем более с Татьяной, невестой этого самого Данилова.

– Нет, сегодня. Пожалуйста. Я просто с ума схожу от волнения. Утром… Полина мне не успела сказать, в чем дело. Я… не дала ей договорить. Потому что была еще слишком обижена и… А потом стала ему звонить… Я весь день звонила, но Максим не отзывается. Вы не знаете, что с ним случилось?

– Ладно, – неохотно согласился Виктор, – приезжайте.

Он продиктовал ей адрес и поскорее положил трубку, не зная, что отвечать. Он был совершенно не готов к такому разговору.

Впрочем, и через полчаса, когда Татьяна появилась в агентстве, готов к разговору он не был.

Она оказалась очень миловидной девушкой, примерно Полининого возраста, только сильно испуганной и какой-то по жизни неуверенной в себе.

– Здравствуйте, – возбужденно прямо с порога заговорила Татьяна, но тут же сама себя оборвала: – Простите, мы ведь уже здоровались. Сама не знаю, что говорю.

– Вы присядьте. – Виктор указал на кресло для посетителей, судорожно соображая, как повести разговор. Не расскажешь ведь всю эту невозможную белиберду – факты, которыми он располагал.

– Я ужасно беспокоюсь за Максима, – проговорила Татьяна и снова себя оборвала: – Да, это я тоже уже говорила. Что с ним произошло? Вы что-нибудь знаете?

– Сегодня утром, – медленно, обдумывая каждое слово, произнес Виктор, – Максим Данилов обратился к нам в агентство. – Он сам не верил в то, что говорил, и ему было стыдно.

– И что? – так же медленно, невольно перенимая его тон, напряженно глядя ему в глаза, спросила Татьяна.

– Поручил расследовать нам одно преступление.

– Боже мой! Какое преступление?!

– Простите, это конфиденциальная информация.

– Да, конечно, понимаю, – совсем расстроилась девушка. – Но… с ним было все в порядке? Я имею в виду… как он выглядел?

– То есть? Что значит – как? – насторожился Виктор.

– Ну… – замялась Татьяна. – Видите ли, мы с ним расстались примерно три месяца назад. Он просто со мной резко, без всяких объяснений разорвал. Это было до того больно и несправедливо, что я… В общем, я просто обиделась и даже не попыталась разобраться. Но потом… Сегодня утром, после того как Полина мне позвонила, много думала. Весь день только этим и занималась. – Она усмехнулась. – Звонила Максиму и думала, думала и звонила. Ни один его телефон не отвечал. Это ужасно. А вам с работы позвонить не могла, потому что номера не знала. Как только приехала домой, посмотрела на автоответчике и…

– Понятно, – прервал ее бессвязный поток Виктор. – Давайте-ка поближе к делу.

– Да-да, извините, – смутилась Татьяна. – Так вот, я многое передумала за этот день. Получается, что со мной Максим разорвал с последней. А до этого он точно так же рассорился с Сашей Петровым, с его другом. Они знакомы были всю жизнь, кажется, с детского сада, а тут вдруг…

– Из-за чего они рассорились?

– Это нельзя назвать ссорой. Максим просто его грубо прогнал. Саша был совсем не виноват в том, что произошло. Это ведь чистая случайность, в которой если уж кто и повинен, то только один Максим. Все, конечно, в тот момент очень испугались, но зачем же так? Видите ли, Максим купил дом. Свадебный подарок! – Татьяна невесело рассмеялась. – Свадьба не состоялась, а в этом доме никто не живет. Но тогда еще… В общем, мы еще были вместе, хоть Максим вел себя странно. С ним уже и тогда творилось что-то непонятное. Но я… я… Если в чем кто и виноват, так это одна я! – с болью в голосе проговорила она. – Я должна была уже тогда задуматься. Но я лишь обижалась, не понимала и страдала в одиночку. А нужно было хотя бы поговорить с ним. – Она замолчала и всхлипнула.

– Вы начали рассказывать о ссоре Максима с другом, – не дал ей Виктор окончательно расплакаться.

– Да, извините. – Татьяна достала из сумки платок, промокнула нос. – Мы собирались отпраздновать новоселье и приехали туда втроем. В тот день все было хорошо, просто здорово. Максим был таким веселым и… каким уже давно я его не видела. Да и все веселились. Даже как-то слишком бурно. Все время смеялись, шутили. И вот пока мы с ним готовили стол, Саша решил пройтись по дому, он был там впервые. В комнате наверху, в мансарде, он нашел пистолет Максима, но подумал, что он ненастоящий, простая игрушка. Тут ему в голову пришла идея нас разыграть. Он тихонько подкрался, закричал что-то и направил пистолет на меня. А Максим… сначала страшно испугался, просто весь позеленел, а потом бросился на Сашку и стал выкручивать у него из руки пистолет. Прогремел выстрел, Сашка упал. Пистолет оказался не только настоящим, но и заряженным. – Татьяна немного помолчала. – Все закончилось благополучно. Мы отвезли Сашу в частную больницу, рана оказалась пустяковой – пуля прошла сквозь мякоть руки, кость не задела. С врачом тоже удалось договориться, чтобы не сообщал в полицию. Но еще по дороге в больницу они страшно разругались. Максим обвинил его бог знает в чем. Сказал, что просто его убьет, если он попытается приблизиться к нему или кому-нибудь из его близких. Ужасная сцена, жуткая ссора.

– Когда это произошло?

– В декабре.

– И вы с тех пор Сашу не видели?

– Не видела.

– Вот как? – насторожился Виктор.

– Но мы с ним довольно часто перезваниваемся. Вот и сегодня я ему позвонила, подумала, может, он что-нибудь знает о Максиме, – опровергла его подозрения Татьяна. Но все равно все складывалось просто замечательно: с Максимом давно что-то не так, и, значит, он вполне мог прийти сегодня в агентство и рассказать то, что рассказал. Ничего Полине не померещилось.

– Понятно, – начал Виктор, с трудом сдерживая эгоистическую радость, но тут зазвонил его мобильник. Он раздраженно посмотрел на дисплей. Анастасия. Кто она такая, вспомнил, только когда отключил телефон. Ничего, это не может быть спешно – вот закончит разговор с Татьяной и сам ей перезвонит.

– А потом он порвал и с родителями, – дождавшись, когда он закончит манипуляции с телефоном, продолжила она. – Не знаю, что там произошло, но о них он даже упоминать перестал в разговоре, будто и нет у него никаких родителей. Я была последней. И вот теперь все думаю: ему нужна была помощь, что-то с ним случилось, а никто и не знал. Все, не одна я, только обижались и не пытались его понять.

– Зато вы можете помочь Максиму сейчас, – успокаивающим тоном проговорил Виктор. «И Полине», – прибавил он про себя. – Вспомните, когда начались с ним все эти странности.

Татьяна задумалась.

– Наверное, все началось с аварии.

– С какой аварии?! – вскрикнул, даже как-то взвизгнул Виктор.

– Да нет, ничего страшного тогда не произошло, – поспешила успокоить его Татьяна. – В сущности, это и аварией не назовешь, так, пустяки. Я только коленку содрала и локоть ударила. Но Максим… Он чуть с ума не сошел от ужаса.

– Расскажите подробней, – попросил Виктор.

– Да рассказывать, собственно, нечего. В тот день Максим позвонил мне на работу и прямо-таки потребовал никуда без него не уходить, он за мной заедет и встретит. А до этого говорил, что приготовил мне какой-то большой сюрприз, – он имел в виду дом, но узнала я об этом много месяцев спустя. До конца рабочего дня оставалось пятнадцать минут, когда он позвонил. И все это время я гадала, что это за сюрприз. Ровно в пять вышла на улицу. Сначала думала подождать его у входа в библиотеку – я работаю в библиотеке, в закрытом фонде, – пояснила она. – А потом решила, что здесь, на этой стороне, припарковаться ему будет трудно, и стала переходить дорогу. В этот момент он и вылетел. Ну и сбил меня.

– Сбил вас?

– Да ерунда, говорю же. Просто задел слегка. Но я упала и закричала – скорее от страха и неожиданности, чем от боли. Он выскочил и… и чуть не умер. Потом он объяснил, что, когда уже подъезжал, услышал взрыв, подумал, что это у нас, в библиотеке, вообразил всяческие ужасы, проклял себя за то, что просил дождаться его на работе. Он имел в виду буквально, в здании, просто я его тогда не поняла и вышла на улицу. В общем, эта авария так его потрясла, что потом он еще долго не мог в себя прийти.

– А что это был за взрыв?

– Не знаю. Я тоже что-то такое слышала, когда его ждала, только мне показалось, что это скорее не взрыв – шина лопнула у кого-то или петарду бросили. Звук был не очень громким. Знаете, когда чего-то боишься, все выглядит в преувеличенном виде. Так и у Максима, наверное, вышло.

– Значит, он уже был накручен, когда ехал к вам. Чем?

– Я не знаю. Но мне кажется, – тихо и робко произнесла она, – что это как-то связано с домом, который он купил. Глупость, конечно. При чем здесь дом? Но мне так кажется.

– Скажите, – задумчиво проговорил Виктор, стараясь в точности вспомнить каждую строчку того места в Полининой рукописи, в котором говорилось об аварии, – за рулем тогда был Максим?

– Конечно, – немного удивилась Татьяна.

– А в машине, кроме него, кто-нибудь был?

– Никого не было.

– Вы это хорошо помните?

– Ну да. Он был один. А что?

– Ладно, не важно. – Виктор ей улыбнулся. – А что было потом, после аварии?

– Через три дня мы улетели в Грецию. Максим купил горящие путевки, сказал, что нам нужно развеяться. Я тоже так считала, он все еще переживал из-за аварии. Только с работы было отпроситься трудно.

– Но Греция не принесла отдохновения, – насмешливо, нараспев проговорил, словно какую-то цитату, Виктор. Но смеялся он не над Татьяной, а над своими нелепыми страхами, которые вдруг все развеялись: все это было в Полининой рукописи, все это подтверждалось, значит, писала она действительно со слов Максима, реального, живого Максима.

– Он вам рассказал про Грецию? – спросила Татьяна и немного обиженно на него посмотрела, будто это он выдал какой-то их личный секрет.

– Так, в общих чертах, – весело и облегченно рассмеялся Виктор. – Шторм, разбитая яхта и все такое.

– Да, – грустно, не поддержав его веселья, кивнула Татьяна. – Максим нанял яхту, но мы задержались на пляже, опоздали, решили вообще в этот день не выходить в море. Максим позвонил, отменил заказ, на этой яхте вышли другие люди, а ночью разразился шторм. Вопреки прогнозам синоптиков. И он опять впал в жуткую депрессию.

– Кто-нибудь погиб? – осторожно спросил Виктор.

– Да, девушка. На яхте вместо нас отправилась другая молодая пара. Из Польши. Мужчина спасся. На следующий день мы улетели домой. Но наши мучения продолжались. Да! – вскрикнула вдруг Татьяна и в испуге посмотрела на Виктора. – Теперь я понимаю, это была цепочка несчастий – дальше они пошли одно за другим. В Греции Максим купил Зое Михайловне серебряное колье с изображением Елены. Сцена похищения. Эксклюзивная вещь, удивительно интересная работа. Он, когда его увидел, так обрадовался! Сказал, что лучшего подарка ей не найти. У них с мамой, как я поняла, был какой-то общий детский секрет, связанный с Троей. А потом из-за этого колье ее чуть не убили. Какой-то наркоман напал на нее с ножом. Хорошо, что Максим как раз оказался рядом. Чистая случайность, которая ее спасла. Но он все перевернул, стал обвинять себя, говорил, что, если бы не привез маме колье, ничего бы и не было. А я сейчас думаю – было бы. Зоя Михайловна все равно в этот момент шла бы домой и попалась на пути этого парня. Не колье, так кошелек попытался бы вырвать или еще что-нибудь. Но тогда он меня, да и всех, смог убедить, что все из-за его подарка. «Я во всем виноват!» – это стало каким-то лейтмотивом. Что бы ни происходило, Максим во всем обвинял себя. Единственное отступление – Саша Петров. Тогда он его обвинил. Хотя… – Татьяна замолчала и отрешенно уставилась куда-то в пространство – заново переживала сцену ссоры? – Сейчас мне кажется, – заговорила она снова, – что тогда он специально обвинил во всем Сашу, чтобы с ним рассориться, так просто сказал, чтобы обидеть, а на самом деле винил во всем себя. Ему зачем-то нужно было, чтобы Саша больше у нас не появлялся.

– Зачем? Думаете, из ревности?

– Из ревности? – удивилась Татьяна.

– Ревновал вас к своему другу, – пояснил Виктор.

– Нет! – горячо запротестовала она. – Нет, я так не думаю.

– Зачем же тогда?

– Не знаю, – резковато ответила девушка и поспешила перевести разговор на другое: видимо, тема ревности была ей неприятна. Виктор это про себя отметил и хотел было уже задать вопрос, очень для него важный, но Татьяна начала рассказывать следующий эпизод из епитимьи вины Максима. – Когда заболел его отец, он нашел самого лучшего специалиста. Не знаю, чего ему стоило записать Сергея Александровича к нему. Запись была на несколько месяцев вперед, а Максим смог поехать с отцом в клинику уже на следующей неделе. Это светило поставил диагноз – сердечная недостаточность, или что-то такое, я точно не знаю, но речь шла о сердце. Прописал какой-то крутой курс лечения, но Сергею Александровичу становилось все хуже и хуже. Тогда ему назначили новый курс, потом еще один. А потом с тяжелейшим приступом увезли в больницу. Оказалось, что диагноз был поставлен неверно – у Сергея Александровича была язва желудка. Представляете состояние Максима? Ведь это он записал отца к этому специалисту.

– Ну да, ну да, коридор белый, длинный и страшный, – пробормотал Виктор, цитируя рукопись Полины. – Вот только сейчас он во всем обвиняет не себя, а другого. Вы, случайно, не знаете, кто он, этот другой?

– О чем вы? – Татьяна удивленно смотрела на него. – Что значит – другой?

– Человек, который испортил Максиму жизнь, или он думает, что испортил. Вы знаете, кто это может быть?

– Насколько мне известно, у Максима нет врагов. Разве что появились за эти три месяца.

– У каждого человека враги есть, только не каждый об этом знает, – авторитетно заявил Виктор.

– Извините, тут я с вами не согласна. У меня, например, нет никаких врагов, ни тайных, ни явных. Да, по-моему, и у Максима нет.

– Скажите, Татьяна, вы когда-нибудь ревновали Максима? – задал он наконец вопрос, который давно вертелся у него на языке.

– Никогда, – просто и с каким-то наивным достоинством ответила она.

– А к Кате? – в лоб спросил Виктор. – Вам, наверное, Максим о ней рассказывал?

– К какой Кате? – не поняла Татьяна.

– К Кате Семеновой.

Татьяна задумалась, явно не понимая, о ком он ей говорит.

– Вы имеете в виду эту девочку-художницу? – наконец сообразила она.

Виктор кивнул, боясь интонацией невольно подсказать тот или иной вариант ответа – слишком чутко Татьяна реагировала на любые нюансы. А это был очень важный момент, ему нужна была чистая, без малейшей примеси, правда.

– Так она же погибла, – удивленно проговорила Татьяна.

– Но разве нельзя ревновать к прошлому?

– Можно, наверное. Но Катя… это совсем другое. При чем здесь, вообще, ревность? – слегка возмутилась она. – Между ними были чисто дружеские отношения, да и продлились они недолго.

– Недолго, – согласился Виктор. – Потому что Катя погибла.

– Я не понимаю, к чему вы клоните. – Татьяна немного занервничала. – Вы что, хотите сказать, что она погибла из-за Максима?

Виктор неопределенно пожал плечами.

– Глупости! – уже по-настоящему возмутилась Татьяна. – Максим просто сделал ей сайт, так они и познакомились. Потом помог в устройстве выставки, были у него тогда какие-то связи, вот и все.

– А еще театры, кино, прогулки по городу.

– Об этом я ничего не знаю, но если и были какие-то там прогулки, то чисто дружеские. Ну правда. Ничего не было большего, да и не могло быть: Катя совсем маленькая девочка… Кажется, ей и восемнадцати не было.

– Было. Ей как раз исполнилось восемнадцать.

– А Максиму в то время было тридцать.

– Ну, разные бывают ситуации.

– Да не было там никаких ситуаций!

– Ну хорошо, – согласился Виктор. – Не было так не было. А теперь вспомните, пожалуйста, когда и при каких обстоятельствах Максим рассказал вам о ней. Ведь это он рассказал? Или вы узнали об их отношениях от кого-то другого?

– Максим, конечно. А когда? Не помню точно. Примерно с год назад. Я купила журнал – тоже не помню какой, – и там была репродукция картины Екатерины Семеновой. Солнце садится за лес, деревья словно объяты пламенем, птица летит… Так не расскажешь. Все это было так странно и интересно написано, хоть сюжет, в общем, довольно обыкновенный. Мне понравилась картина, я показала ее Максиму, а он сказал, что знал когда-то эту художницу. Ну и рассказал и о сайте, и о выставке, и о гибели.

– Как он выглядел, когда увидел картину?

– Обыкновенно. Немного грустно, но это естественно. Нет, он не побледнел, не упал в обморок, не стал заламывать руки, если вы это имеете в виду, – окончательно рассердилась Татьяна. – И кошмары после этого его не мучили. И…

– Ладно, ладно, извините, – стал успокаивать ее Виктор. – Я ведь и не говорил, что Максим убил Катю. Лучше скажите, не рассказывал ли он о какой-нибудь аварии? Не о той, в которой пострадали вы…

– Я совершенно не пострадала!

– …а о другой.

Татьяна опять задумалась.

– Но ведь Катя погибла не в результате аварии, – растерянно сказала она.

– Тепло! – закричал Виктор. – Дальше!

– Что – тепло? – Татьяна в недоумении на него смотрела, но опять занервничала.

– А то, что вы эту аварию связываете с гибелью Кати.

– Да ничего я не связываю, я просто не понимаю, чего вы хотите. Максим не виноват в ее смерти…

– Вы отвлекаетесь. Так что там с аварией, вспомнили?

Татьяна нервно теребила в руках платок и молчала – он ее совершенно сбил с толку. Кажется, он перестарался, слишком напористо повел себя. Теперь она может вообще замкнуться и ничего не вспомнить, даже если что-нибудь знает.

– Ладно, – Виктор примирительно ей улыбнулся, – просто вспомните все, что связано с такой темой: Максим и авария.

– Хорошо, – согласилась Татьяна и замолчала на целую вечность. – Кое-что вспомнила, – проговорила она наконец, – но вряд ли это имеет какое-то значение. Максим стал свидетелем одной страшной аварии. Сбили девушку. Автомобиль несся на огромной скорости, какой-то зарвавшийся урод, которому все нипочем, на нее наехал и даже не остановился. Максим вызвал скорую, был все время рядом с ней, хотел даже везти ее сам в больницу, потому что скорая долго не ехала – где-то на пути возникла пробка, – но девушка была в очень плохом состоянии, и он побоялся трогать ее с места. Он все время держал ее за руку, пока не приехали врачи, и даже не знал, жива девушка или нет.

– Когда это было? – еле слышно спросил Виктор.

– С год назад, может, чуть меньше, – невольно подражая ему, так же тихо проговорила Татьяна.

– Вспомните, пожалуйста, точно. Это очень важно, – попросил он.

Татьяна виновато на него взглянула, пожала плечами:

– Не помню. Хотя… – В ее глазах вдруг вспыхнула совершенно неуместная радость. – Ну конечно! – закричала она. – Это было в сентябре. Точно! – Но, сообразив, что радость ее просто бестактна, смутилась и проговорила совсем тихо:

– Максим ехал в больницу к отцу, когда произошла эта авария. Сергею Александровичу опять стало плохо. Операция прошла удачно, он быстро поправился, а через три месяца возникло резкое ухудшение. Максим так переживал! Он тогда первый раз от всех отдалился, закрылся в доме и даже отца в больнице не навещал. А тут ему позвонили и сказали, что кризис миновал, что теперь жизнь его вне опасности, ну Максим и поехал. Да, авария произошла в тот самый день! – снова невольно воодушевилась Татьяна. – В начале сентября.

– А девушка? – пряча от нее глаза, прошептал Виктор. – Вы не знаете, случайно, что с ней стало?

– Не знаю. Максиму разрешили сопровождать ее в скорой, наверное, врачи подумали, что он имеет на это право, раз все время был с ней. Оказалось, что привезли ее в ту же больницу, в которой лежал Сергей Александрович. Не знаю, навещал ли ее потом Максим или нет. Он ничего об этом не рассказывал. Может, она умерла, и он не хотел мне говорить?

– Не умерла, – жестко, боясь разрыдаться прямо при Татьяне, проговорил Виктор.

– А вы ее знаете? – Она с подозрением на него посмотрела. – Зачем же тогда спрашивали?

– Я не знал, какую роль сыграл во всем этом Максим. Получается, он спас ей жизнь?

– Ну да. Дорога была довольно пустынной, окраинной, да и те редкие водители, которые проезжали, не останавливались, не желали связываться. А Максим… А вы подозреваете его в гибели этой девочки, Кати. Да он никого не мог бы убить, никого, ни при каких обстоятельствах!

– Я искал водителя, который совершил наезд, искал убийцу, но даже не подумал узнать, а кто же был ее спасителем, – сокрушался Виктор. – Ну что мне стоило поинтересоваться, кто сделал вызов? Узнать, встретиться с Максимом… А я… я ведь его тогда подозревал, только не знал, что он Максим Данилов. А если бы встретился с ним… Несколько месяцев как дурак носился с этими рисунками, а ведь так просто могла бы открыться истина…

– С какими рисунками?

– Да так, не важно. – Виктор с силой провел ладонью по столу, чтобы успокоиться, – раздался неприятный скрип, от которого оба вздрогнули. – Ладно, проехали! Лучше расскажите, почему вы расстались?

– Не хочу! – отрезала она. – Я приехала к вам за помощью, а вы устроили мне настоящий допрос. Вы так и не сказали, зачем к вам обратился Максим.

– Я сказал…

– Что Максим просил расследовать преступление? Чушь! А может, это вы сами вызвали его сюда, подозревая в каком-то преступлении?

– Ну что вы! Мы же не следственный отдел, не можем никого никуда вызывать, даже права такого не имеем.

– Тогда я вообще ничего не понимаю. Не понимаю, о каком преступлении может идти речь. Максим… Он давно и из дому-то не выходит, даже работает по Интернету. И потом. Полина мне позвонила, когда еще не было семи. Во сколько же приходил Максим? В шесть? Ваше агентство работает круглосуточно?

– Иногда такое случается, – не стал вдаваться в подробности Виктор. – Максим действительно пришел в агентство рано утром и… Ну хорошо, – решился он. – Преступление, которое Максим просил нас расследовать, совершил он сам. И это убийство.

– Этого не может быть!

– Убийство человека, – упрямо продолжал Виктор, – который как раз и был его врагом. Потому я вас и спрашивал. Но сложность в том, что Максим не помнит, кто этот человек и за что он его убил.

– Полная ерунда! – Татьяна вздохнула с облегчением и рассмеялась. – Такого не бывает.

– Я тоже сначала так думал, но теперь, после того что вы о нем рассказали…

– Я не рассказывала ничего такого.

– Максим уже давно, может быть год или даже больше, мягко говоря, не совсем адекватен. У него пошла какая-то черная полоса, несчастья так и сыплются на него, а он не может им противостоять. Сначала обвиняет себя во всем, что бы ни случилось, потом находит другого виновника – некоего человека, который преследует его, разрушает жизнь. В таком состоянии люди на что угодно способны. Вы должны постараться его найти и быть с ним постоянно рядом. И сейчас не имеет значения ни ваша обида на него, ни…

– Да нет уже никакой обиды, – быстро и убежденно проговорила Татьяна.

– А я… а мы со своей стороны постараемся выяснить, что же произошло на самом деле.

Они обменялись номерами мобильных, пообещали друг другу звонить в любое время, как только что-нибудь выяснится, и тепло распрощались.

Но как только Татьяна ушла, Виктор почувствовал угрызения совести: слишком ее напугал и расстроил и даже не попытался никак сгладить последнюю, неприятную для нее часть разговора. А ведь Татьяна для него самого явилась добрым вестником: абсолютно опровергла его ужасные подозрения насчет Полины, полностью реабилитировала ее. Теперь благодаря Татьяне он сможет свободно дышать, спокойно жить дальше. Вся эта безумная галиматья оказалась не ее безумием. Полина здорова, Полина совершенно нормальна.

Виктор включил телефон – ему просто необходимо было срочно услышать ее голос. Но не успел он набрать ее номер, как раздался звонок. Это опять была Анастасия. Виктор поморщился, но игнорировать вызов не стал.

– Да, слушаю, – проговорил он, подавляя в себе раздражение.

– Виктор! Наконец-то! Я три часа не могла вам дозвониться. – Голос Анастасии звучал тревожно. Эта тревога передалась и ему.

– Полина?! – закричал он.

– Да. – Анастасия немного помолчала, готовя его к страшному известию. А его и не нужно было готовить, он и сам уже все понял. – Мне пришлось увезти ее к себе в клинику. Она тяжело больна, Виктор.

Глава 3

Было немного обидно – столько усилий потрачено зря, – но совершенно не больно. Мысль о том, что рассудок ее не в порядке, как-то слишком легко и быстро прижилась в ней. Как только за Анастасией закрылась дверь, проявилось лицо Максима, словно он ждал, когда они останутся наедине. Полина не стала противиться этому явно нездоровому явлению, позволила себе плыть по течению фантазий. Теперь ей все можно, никто ее не осудит за любые выходки сознания, а главное – она сама себя не осудит. Пусть все идет как идет. Максим ей кивнул и двинулся вперед – и вот начали проступать очертания улицы: сначала неясно, словно в дымке, потом все отчетливее. Она узнала эту улицу и послушно пошла за ним, не удивляясь, что видит теперь не только Максима, но и весь антураж. Возле офиса их с Виктором детективного агентства Максим остановился. В окнах горел свет. Сквозь неплотно закрытые жалюзи Полина увидела, как ее помощник разговаривает с какой-то незнакомой девушкой.

– Зайдем? – спросила она Максима. Он с сожалением покачал головой и двинулся дальше.

Они прошли мимо торгового комплекса, растянувшегося чуть не на целый квартал, – улица стремительно заполнилась народом и транспортом. Миновали ресторан, салон красоты, молочный бар… Ярко вспыхнула и тут же погасла световая вывеска: «Катерина». Вспыхнула и погасла – нет, она просто ошиблась, конечно, не «Катерина», память выдвинула ложную версию. Максим опять остановился. Полина подошла ближе. «Агентство недвижимости», – прочитала она и вопросительно посмотрела на Максима. Он пожал плечами, подумал немного, потом кивнул. Они вместе, бок о бок стали подниматься по ступенькам. Дверь скрипнула, звякнул колокольчик. В вестибюле в бархатном, под старину, кресле дремал охранник. Полина удивилась, зачем агентству недвижимости личный охранник, но ничего не сказала. Максим жестами попросил двигаться потише, чтобы не разбудить нерадивого стража, и показал ей, в какую сторону двигаться. На цыпочках они прошли мимо него, но тут Полина увидела, что охранник вовсе не спит, а внимательно за ними наблюдает.

– Здесь, – шепотом сказал Максим, толкнул массивную дверь, и они оказались в просторной комнате. За столом сидел мужчина лет пятидесяти. Он застыл перед экраном монитора с таким выражением, словно рассматривал фотографии любимой женщины, и не услышал, как они вошли.

– Простите, – окликнул его Максим, – вы не могли бы уделить мне несколько минут вашего внимания?

Мужчина с сожалением оторвался от экрана и перевел взгляд на посетителя. Несколько секунд взгляд его по инерции продолжал улыбаться, умиление и влюбленность еще не сошли с его лица. Но вдруг в глазах промелькнуло удивление, а черты лица исказились от возмущения и ненависти. Полине показалось, что он сейчас ударит Максима. Но, подавив страшным усилием воли свой гнев, мужчина опять улыбнулся:

– К вашим услугам.

– Я хотел бы купить дом за городом, – проговорил Максим так, будто много раз репетировал эту фразу или она служила каким-то паролем.

– Дом? Вы хотите купить у меня дом? – непонятно чему удивился мужчина, и в глазах его опять промелькнула лютая ненависть.

– Да, – спокойно подтвердил Максим, не замечая странного поведения своего собеседника. – Видите ли, я собираюсь жениться.

– Жениться? О боже! – вскрикнул мужчина. Полине показалось, что его сейчас хватит сердечный приступ. Но он опять смог подавить свои непонятные чувства и заговорил тем тоном, каким говорят с посетителями: – Поздравляю. Приятное событие. Конечно, вам нужен особый дом.

– Этот бы вполне подошел. – Максим, перегнувшись через стол, ткнул в монитор.

– Этот?.. Но…

– Надеюсь, он продается?

Мужчина ничего не ответил, долго и пристально, словно хотел измерить всю степень его наглости, смотрел на Максима. Максим смотрел на него равнодушно, продолжая не замечать его отношения.

– Так дом продается? – повторил он свой вопрос.

– П-продается, – задохнувшись от возмущения, прошептал продавец недвижимости. – Да, продается, – окончательно взял он себя в руки. – Конечно! – восторженно воскликнул он, задушив в себе зверя. – Можете хоть сейчас покупать. – В глазах его была теперь какая-то странная темная радость – восторг злорадства. – Документы в полном порядке. А сам дом… Я думаю, нет, просто уверен, это то, что вам нужно. История дома – настоящий готический роман, ему больше ста лет, но он в прекрасном состоянии, внутренняя отделка соответствует его возрасту – по дизайну и всем современным требованиям – по качеству. Можем хоть сейчас съездить и осмотреть. Это… – Он назвал поселок, в котором находился дом, но Полина названия не расслышала.

– Как насчет цены? – осторожно спросил Максим.

– Цена… – на секунду растерялся продавец. – По нынешним временам это вообще не цена. Но не лучше ли вначале осмотреть дом? О цене, думаю, договоримся.

– Да, давайте посмотрим, – согласился Максим.

Они вышли из кабинета, но оказались не в вестибюле, как ожидала Полина, а во дворе огромного старинного особняка. Ей стало холодно и неуютно. Влажная страшная ночь. Деревья шумят на ветру так тревожно, будто хотят предупредить о чем-то.

– Да вы посмотрите! – Продавец недвижимости кивнул на дом, темной жуткой громадой возвышающийся впереди. – Это же настоящее произведение искусства. А какая история! Войдем? – Он вбежал на крыльцо и толкнул тяжелую дверь – она легко поддалась. За ней оказался ярко освещенный просторный холл – от этого света почему-то стало еще неуютнее – с деревянной лестницей, ведущей наверх.

Они прошли в дом. Максим направился к лестнице, но продавец недвижимости взял его под руку и повел через холл.

– Туда еще не время, мы осмотрим верхние этажи позже, а сейчас пройдемте в гостиную. Самая лучшая комната в доме.

Самая безопасная, подумала Полина, когда они вошли в гостиную. Самая нейтральная и самая теплая. Здесь с ними ничего не может случиться.

– Присаживайтесь, – пригласил хозяин – в обстановке дома он стал казаться именно хозяином, – указывая на кресло возле камина. – Вероника сейчас приготовит нам кофе и расскажет историю этого великолепного особняка. Вероника! – закричал он, выглянув из двери гостиной куда-то в глубь дома.

Несколько секунд ничего не происходило, Максим напряженно всматривался в проем и, кажется, к чему-то испуганно прислушивался. Но вот кто-то стал спускаться по лестнице – каждый шаг отдавался эхом в тишине потревоженного дома. Лицо Максима мучительно напряглось.

В комнату вошла молодая женщина. Она осторожно внесла поднос с двумя маленькими дымящимися чашечками, поставила на маленький столик и улыбнулась Максиму. Он смотрел на нее в каком-то оцепенении ужаса. Казалось, еще немного, и он потеряет сознание. Но вот где-то в глубине дома громко хлопнула дверь. Хозяин недовольно поморщился и раздраженно, каким-то шипящим шепотом проговорил:

– Полина спит! Ее нельзя сейчас будить!

От этого крика шепотом она и проснулась. Если, конечно, это был сон.

– Я не сплю, – обиженно откликнулась Полина, открывая глаза. Комната, где она только что пребывала, исчезла – картинка погасла. Запахи духов и бензина наполнили палату. Вернулась слепота, вернулась клиника, вернулась Анастасия. Она кому-то что-то сердито доказывала.

– Полина! – позвал ее Виктор – вот, значит, с кем спорила Анастасия! – Я за тобой! Мы немедленно уезжаем отсюда.

– Зачем? – удивилась Полина, совершенно не обрадовавшись возможности освобождения. Ей хотелось продолжать расследование, ей необходимо было понять, что же произошло с Максимом, ей нужно было вернуться в свой сон и досмотреть его до конца. А Виктор так некстати приехал.

– Как – зачем? – возмутился он. – Тебя привезли сюда насильно и совершенно напрасно. Я сейчас все объясню.

– Стоит ли? – возразила она и судорожно улыбнулась, пытаясь подавить зевоту. – Мне здесь совсем неплохо. Во всяком случае, не хуже, чем в любом другом месте.

Виктор сердито посмотрел на Анастасию, та спокойно выдержала его взгляд.

– Нет, Полина, – снова начал он ее убеждать, – здесь тебе совсем не обязательно оставаться. Тебе внушили…

– Что я сумасшедшая? – Она рассмеялась каким-то неприятным смехом. Виктора передернуло. – Но в этом тоже нет ничего плохого. Знаешь, – Полина слегка приподнялась на локте и повернулась в его сторону, – это дает массу преимуществ. И ни одного минуса. В конце концов, какая разница – в моем воображении все происходит или в реальности, если там точно такая же жизнь? Пусть для вас всех Максима не существует…

– Но он существует! Я разговаривал с Татьяной, его невестой.

– Так это Татьяна? Та девушка? Тогда понятно, почему Максим не захотел зайти к нам в офис. Они ведь расстались.

– Послушай, Полина, – Виктор взял ее за руку и крепко сжал, – я не знаю, чем тебя здесь обкололи и почему у тебя такое странное настроение, но этому в любом случае нужно положить конец. Максим существует, Максим так же реален, как мы с тобой. Он тебя спас…

– Конечно, спас! – перебила его Полина. – Если бы я его не выдумала, просто загнулась бы от тоски. Думаешь, легко вот так… жить?

– Черт возьми! – разозлился Виктор. – Прекрати немедленно!..

Но тут вмешалась Анастасия.

– Ее нельзя волновать, – начала увещевать она его своим спокойным, профессионально-психиатрическим тоном.

– Да ее можно и нужно волновать! – возмутился Виктор. – Поднимайся, Полина, едем домой. Здесь тебе нечего делать.

– Ошибаешься. Здесь-то как раз у меня множество дел. Ты не вовремя появился, я была уже совсем близка к разгадке. Агентство недвижимости «Катерина». Думаю, с этого все и началось.

– Какое агентство?! Какая «Катерина»?! – грубо закричал на нее Виктор.

– Что вы имеете в виду? – испуганно спросила Анастасия.

– Да так, ничего. – Полина рассмеялась. – Не берите в голову, это всего лишь фантазии сумасшедшей. Я расследую преступление у себя в воображении, палата психиатрической клиники – самое подходящее для этого место. – Она мечтательно улыбнулась. – Так что лучше всего оставить меня в покое. А кстати, – снова повернулась она к Виктору, – ты мне апельсинов принес?

– Каких апельсинов? – не понял и еще больше расстроился он.

– Какие всегда приносят больным, когда их навещают в больнице, – капризно проговорила Полина.

– Ты совершенно здорова. И я не навещать тебя приехал, а забрать отсюда. Послушай, Максим действительно приходил к тебе сегодня утром, и…

– Сегодня утром? Странно, мне казалось, что прошла по крайней мере неделя. Ну да, сегодня. Недуги моего фантастического клиента перешли ко мне – теперь я тоже теряюсь во времени.

– Да нет же! Максим совершенно реален. Все, что он рассказал, – правда. Это не твои фантазии, я сначала тоже подумал, но…

– А хочешь, скажу тебе одну вещь? – перебила его Полина. – Я видела Максима.

– Вот-вот! – неизвестно чему обрадовался Виктор. – Я так и подумал. Ты вышла на него тогда, перед самой аварией, так?

– Нет, не так. Я видела его сегодня. И вчера, в парке, только не хотела тебя расстраивать, тогда я и сама еще не понимала, почему это происходит. А сегодня понимаю – его попросту не существует. Я его вижу точно так же, как вижу сны.

– Ну… – Виктор немного растерялся, – наверное, этому есть какое-то объяснение, но Максим не сон, точно.

– Знаете, Виктор, – снова вмешалась Анастасия, – не лучше ли вам сейчас уйти и приехать завтра. Видите, Полина устала, время уже позднее…

– Я совсем не устала! – возмутилась Полина. – Просто хочу объяснить этому упрямому человеку, что он не прав. Объяснить и доказать. Может, вы мне поможете? Расскажите, как мы с вами были в гостях у Максима. – Полина хихикнула. – Как я вас саму чуть с ума не свела тем, что разговаривала с несуществующим человеком. И про ключи, про все расскажите.

– Я не думаю, что сейчас это нужно, – промямлила Анастасия. – Пойдемте, Виктор.

– Нет! – запротестовал Виктор. Полина представила, какое у него сейчас смешное выражение лица: просто упрямый ребенок, не желающий отступать от своих капризов. – Оставьте нас с ней вдвоем, – потребовал он. – Нам нужно поговорить.

– Хорошо, – неохотно согласилась Анастасия, немного подумав. – Только недолго.

Полина услышала, как за ней закрылась дверь, шаги Виктора – видимо, он до конца Анастасии не доверял и решил проверить, не подслушивает ли она. Интересно, какой такой секрет он хочет открыть?

– Полина, – решительно проговорил он, вернувшись. – Происходит действительно что-то очень странное, я не могу понять пока что. Но все слишком серьезно. Сегодня я весь день пытался дозвониться Максиму – безрезультатно. И Татьяна тоже пыталась. Его нигде нет. Он просто исчез. – И Виктор передал ей весь разговор с Татьяной.

– Знаешь, – очень серьезно проговорила Полина, когда он закончил, – я по-настоящему никогда и не думала, что Максим – виновник аварии, что он хотел меня убить, но что он сыграл прямо противоположную роль… Мне все сегодня казалось, что между нами какая-то необычная связь, что-то такое действительно жизненно важное – то ли для меня, то ли для него. Я думала, для него. Получается, для меня.

– И для него тоже. Ему нужна наша помощь, иначе бы он не обратился в агентство.

– Да, – согласилась Полина. – Только, понимаешь, мне так трудно опять перестроиться.

Сначала меня уверили, что я сумасшедшая, теперь ты все перевернул… Не знаю, чему и верить.

– Себе верь. Верь тому, чему верила утром. И еще… – Виктор замялся. – Верь своим снам, – быстро, словно признаваясь в чем-то не очень приличном, проговорил он.

– Снам? – удивленно переспросила Полина.

– Да, именно так, – стыдливо подтвердил он. – Как ты сказала? Агентство недвижимости «Катерина»?

– Но ведь это действительно только сон. Анастасия тебе бы растолковала, почему и как возникают подобные ассоциативные видения у людей с серьезными черепно-мозговыми травмами.

– Как бы там ни было, я постараюсь выяснить все об этом агентстве.

– Да его, скорее всего, и не существует, – рассмеялась Полина.

– Вот и проверим.

– В таком случае выясни заодно, кто такая Вероника. Кажется, она тоже играет в этой истории какую-то роль.

– Вероника? Постараюсь узнать.

– Глупый! Это же действительно только сон.

Виктор порылся в своей сумке и протянул ей какой-то предмет:

– Держи, пригодится.

– Что это? – не поняла Полина.

– Диктофон. Записывай все, что придет тебе в голову. Пользоваться им сможешь?

– Смогу, но зачем?.. Неужели ты веришь всем моим безумным…

– Верю! – резко прервал он ее и быстро вышел из палаты, забыв, вероятно, что приезжал сюда, чтобы забрать ее.

Как только Виктор ушел, Полина поудобнее улеглась, закрыла глаза и стала дожидаться возвращения Максима. Ей хотелось узнать продолжение истории с агентством.

И вот опять стали выплывать из дымки очертания улицы, той самой, по которой они до этого шли. Словно ветер пролистнул страницы ее видений и вернул действие назад. Вот они снова миновали детективный их офис, прошли мимо торгового комплекса, но затем…

Максим вдруг остановился на перекрестке и, дождавшись зеленого света, перешел дорогу – изменил направление их прежнего пути. Полина окликнула его, но он не услышал. Она разочарованно поплелась за ним.

Шли они долго, совершенно стемнело, а потом наступила настоящая ночь. Полина почувствовала, что выбивается из сил. Но видимо, и Максим устал, потому что зашел в какой-то двор и сел на скамейку. Полина пристроилась на краешке и стала ждать, что будет дальше. Опять попыталась заговорить с Максимом, но он ее не слышал. Все не так, как в том, предыдущем сне. Все не так.

Она огляделась вокруг: высотные темные, словно нежилые, дома – ни одного окна не светится. Зачем они сюда пришли, чего здесь ждут?

Но вот ночь закончилась. Это произошло мгновенно: раз – и наступил рассвет, а потом, без всякого перехода, – день. Теплый летний день. Впрочем, не ей судить о том, что происходит быстро, а что медленно. И не Максиму (такая внезапность и его удивила) – у них обоих со временем полная неразбериха. При свете дня двор оказался совсем не таким, каким виделся ночью, вполне жилым и уютным. Качели поскрипывали от ветра, с горки скатывались дети. Да ведь они и сами стали детьми. Во всяком случае, Максим – себя Полина не видела.

Мальчик Максим удивленно осмотрел двор, дом, напротив которого они сидели, спрыгнул со скамейки и побежал к открытому настежь подъезду с простой деревянной дверью – таких Полина со времен своего собственного детства не помнила.

Удивление Полины сменилось тревогой, тревога – убеждением, что вот сейчас произойдет что-то страшное. Это состояние, видимо, передалось и Максиму. Он растерянно остановился у подъезда, не решаясь войти.

– Нет, Максим! – закричала она ему. – Это ошибка. Нужно вернуться в агентство. Человек, которого ты убил, не из детства.

Но он опять не пожелал ее слушать. Набрав полную грудь воздуха, будто собирался нырнуть, шагнул в подъезд. Вбежал по ступенькам на третий этаж – Полина за ним, – позвонил в дверь квартиры и слегка отступил.

Открыл мальчик, примерно того же возраста, в котором сейчас был Максим.

– Привет, – картаво и медленно, словно говорить ему было трудно, поздоровался он. Что-то в лице его было не так – глаза, лоб… Болезнь Дауна, с ужасом поняла Полина. Неужели в квартире больше никого нет? Почему такого ребенка оставляют без присмотра? И как только об этом подумала, почувствовала резкий запах. Тревога усилилась, смешавшись с этим запахом, тревога стала почти материальной.

– Кирюша, мы пойдем с тобой гулять, – сказал Максим. Помог ему обуться, закрыл дверь и потянул за руку по лестнице. – Побыстрей, хорошо?

Максим торопился, больной ребенок, косолапо ступая со ступеньки на ступеньку, быстрее идти просто не мог.

– Пожалуйста, Кирюша! – взмолился Максим.

Лестница казалась бесконечной – ступенькам не будет конца. Запах вытек из квартиры, вытеснил весь живой воздух.

– Быстрей, ну пожалуйста! – отчаянно закричал Максим.

Наконец они дошли до первого этажа. Спасительная дверь – все так же нараспашку. Максим сделал отчаянный рывок, и они втроем вылетели из подъезда. И сразу же прогремел взрыв.

Черный дым заслонил солнце, черный, неправдоподобно густой дым заполнил весь двор. Черный дым поглотил день, теплый летний день детства.

Ночь вернулась, двор опять стал неуютным и страшным, в домах не светилось ни одного окна. Максим, измученный воспоминанием, сидел на скамейке, обхватив руками голову. Полина притулилась с краю.

– Ты спас ему жизнь, – проговорила она шепотом, надеясь, что хоть шепот он сможет услышать. – За спасенную жизнь не мстят.

– Спас жизнь Кириллу и испортил его брату, – откликнулся Максим. С самого начала нужно было говорить с ним шепотом. – Артем, его старший брат…

– И ты поверил этим дурацким слухам? – возмутилась, не повышая голоса, она. – Ты поверил, что брат хотел убить Кирилла, что это он устроил взрыв?

– Артем оставлял его без присмотра. Включить газ – ведь это так просто, даже Кирилл бы справился. И вот однажды…

– Нет! Все было не так! – запротестовала Полина. – Это ошибка. Артем не тот, кого ты… Ведь ты же и сам это знаешь. Нужно вернуться в агентство.

– Я все время пытаюсь вспомнить, когда это началось, с чего возникла его ненависть? И не могу вспомнить, не могу найти точку отсчета. Вот и подумал: может, она затерялась в детстве? Кирилл испортил жизнь Артему, он решил от него избавиться, я спас Кирилла, не дал возможности Артему от него освободиться. Вот он и отомстил.

– Вернись в агентство, – попросила Полина. – Мне кажется, точка отсчета там. «Катерина» – это ведь так символично.

– Не знаю… не вижу…

Голос Максима стал слабеть, а потом и совсем пропал. В палату вошла медсестра – узнать, как дела у Полины, и сделать укол. Следом за ней пришла нянечка, принесла легкий ужин: стакан молока и теплую, густо обсыпанную пудрой булочку.

Булочка растрогала Полину, а укол помешал – Максим окончательно пропал. Очень скоро она погрузилась в черный, как явь, без сновидений, сон.

Темнота длилась до самого рассвета, и только когда небо начало светлеть, сны развиднелись, обрели краски. Поначалу тусклые, потом все ярче и ярче. К краскам прибавились запахи: старой кожи, бензина, мужского лосьона. И звуки: равномерный гул мотора, приглушенный голос диктора из радиоприемника, шорох одежды.

Они ехали в такси. Максим напряженно смотрел в окно. Испещренное мелкими каплями дождя, оно было совершенно непрозрачным. Что он там видел?

– Куда мы едем? – спросила Полина шепотом.

Максим неопределенно пожал плечами, не отрываясь от окна. Кажется, маршрут его совершенно не интересовал. Да и ничто, кроме тех неведомых картин в окне, его сейчас не интересовало. Она заглянула через его плечо, пытаясь увидеть то, что так его увлекло. Смутное, размытое отражение его собственного лица, а больше ничего. Смерть всегда приходит из зеркал, вспомнилось ей некстати. История Орфея в интерпретации Кокто к данной ситуации совсем не подходила. А впрочем…

Если посмотреть с другой стороны, не глазами Максима и не ее глазами. Катя, Татьяна… и разбитое зеркало. Разгадка где-то здесь, разгадка лежит совсем рядом. Почему же ни она, ни Максим не могут ее увидеть? Катя, Татьяна… Смерть, приходящая из зеркал. И… уходящая в зеркала?

– Куда мы едем? – забывшись, громко и требовательно снова спросила Полина. И конечно, он ее не услышал. Водитель – темная фигура впереди – назвал адрес, который ни о чем ей не сказал.

Смерть, зеркала… Максим все так же напряженно всматривался в свое отражение, размытое дождем. Полина напряженно вслушивалась в свою ускользающую мысль. Смерть, зеркала, «Катерина» – какая между ними связь? Мотор равномерно гудел, водитель такси вез их к неизвестной цели.

Машина вдруг резко затормозила, словно налетела на какое-то препятствие. Салон окрасился красным. Светофор, всего лишь светофор – мимолетная остановка. Но этого оказалось достаточно, чтобы все изменилось. Стекло, покрытое капельками дождя, – или старое, помутневшее зеркало? – отразило чью-то утекающую жизнь, всю жизнь, наполненную разнообразными лицами. Люди, молодые и старые, вереницей прошли перед ними, рождая мучительные ощущения, похожие на угрызения совести, – у Максима, и столь же мучительные усилия найти ключ к разгадке – у Полины. Он говорил с каждым из них, что-то объяснял, просил прощения. Он искал среди этих людей того, перед кем спустя много лет оказался непоправимо виноват, он искал свою жертву.

Лица, лица в многообразии ситуаций. Одно лицо сменяет другое, один эпизод сменяется другим. Ребенок, мальчик лет шести, с недетской ненавистью смотрит на Максима, тот пытается ему что-то втолковать, ребенок не слышит, в бессильной ярости трясет маленьким кулаком и, не выдержав, расплакавшись, убегает. Навстречу ему уже спешит мужчина с растерянной улыбкой. Они проходят, едва не задев друг друга. Максим и ему пытается что-то объяснить. Бессмысленно, слова его не доходят. Мужчину сменяет женщина. Неприятное худое лицо, яркие губы. Она задерживается дольше всех, сильнее остальных мучает Максима. Но и она не причина убийства. И не старик, и не эта девушка, и не эта пожилая женщина.

Лица мелькают. От этого калейдоскопа у Полины кружится голова. Максим жадно всматривается в каждое. Бесплодная работа. Того единственного лица, которое бы все объяснило, здесь нет. Лица мелькают быстрее, лица накладываются друг на друга. Максим мучительно ищет.

– Остановись! Хватит! – кричит Полина. Запах бензина, старой кожи, лосьона усиливается.

– Тише, тише, Полиночка, – успокаивает ее знакомый, родной голос, такой родной, что невозможно сдержать слез. Теплая надежная рука человека, который спасет, выведет ее отсюда, ложится ей на лоб. Стоит проснуться, и мучения закончатся. Лица исчезнут, сбегут. Но тогда и Максим исчезнет, она не сможет найти ключ к разгадке, не сможет помочь. Нужно торопиться, времени остается совсем мало. Время заканчивается. Она просто физически ощущает, как оно утекает, утекает, словно кровь из открытой раны… И Полина с сожалением отталкивает эту надежную руку, усилием воли возвращается в такси.

Красный свет сменился зеленым, машина тронулась с места. Стекло, испещренное капельками дождя, снова отражало только лицо Максима.

– Куда мы едем? – тихо-тихо в третий раз спросила она.

– Встреча одногруппников, обыкновенная вечеринка, – наконец ответил Максим. – Ничего интересного, я не хотел туда ехать, но так получилось.

Дождь кончился, улицы на короткий момент прояснились, но быстро стемнело.

– Да, – прокомментировал внезапно наступившие сумерки Максим, – когда я приехал, был разгар вечеринки, я опоздал.

Такси остановилось у подъезда пятиэтажного дома. Максим расплатился с водителем и вышел из машины – Полина последовала за ним. Предчувствие беды охватило ее, совсем как тогда, во дворе его детства.

Вечеринка действительно оказалась скучной. Люди, собравшиеся здесь, были давно друг другу чужие. Никаких общих интересов не осталось, а воспоминания, которые их связывали, иссякли еще до прихода Максима. Теперь народ просто пил и искусственно пытался развеселиться. Глупые, вымученные шутки, бурно поддерживаемые таким же вымученным смехом, очень скоро надоели Максиму, и он потихоньку, чтобы никого не обидеть, вышел в другую комнату. Полина скользнула за ним. Предчувствие беды, которое покинуло ее во время чужого веселья, снова вернулось.

Комната была тускло освещена – в углу горел торшер, а верхний свет был выключен. Перед ней пронеслись две другие тускло освещенные комнаты из воспоминаний Максима: гостиничный номер в Греции и та, самая страшная.

Максим сел в кресло возле торшера. Щелкнул выключателем – свет погас, снова щелкнул – комната залилась бледным, словно призрачным светом.

Зазвонил телефон у него в кармане. Максим не сразу ответил – долго и удивленно слушал мелодию звонка, а потом так же удивленно и долго, словно пытался запомнить, смотрел на отобразившийся номер.

– Да, – наконец отозвался он, – я слушаю.

– Максим Данилов? – Мужской голос прозвучал так отчетливо, что Полина смогла различить каждое слово.

– Да, – подтвердил Максим.

– Очень хорошо, – сказал голос, и Полина поняла, что где-то совсем недавно его уже слышала. – Думаю, момент наступил, оттягивать дальше не имеет смысла.

– Оттягивать что? – испугался Максим.

– То, что вы давно задумали сделать.

– Я ничего…

– Разорвать со всеми, запереться в своей квартире – это не выход. Да вы и сами это прекрасно понимаете. Учесть всего невозможно. Сбежать не получится. Завтра приезжает ваша сестра. Ее приезд вы уж точно учесть не могли.

– Сестра? Но откуда вы… Я ничего об этом не знаю.

– Позвоните матери, если не верите мне. – Собеседник Максима рассмеялся.

– Сестра… Марина… Но почему?

– Она ведь остановится у вас? – перебил его мужчина. – И сестра – очень близкий человек, не правда ли? Одна из тех, кто может пострадать, если вы струсите. Но вы ведь не струсите? Все давно решено, все тщательно подготовлено. Кажется, даже место выбрано?

– Прихожая в моей квартире, – пробормотал Максим, и лицо его исказилось от боли.

– Вот видите! – обрадовался его мучитель.

Где же все-таки она слышала этот голос?

– До скорого! – хохотнул мужчина и отключился.

Стукнула балконная дверь, занавеска отлетела в сторону, и в комнату вошла женщина. Ее появление испугало Максима до какого-то смертельного ужаса. А Полина подумала, что лицо этой женщины тоже знакомо, так же как голос телефонного собеседника Максима, и что он и эта женщина связаны.

– Я смотрю, вам здесь скучно, – весело заговорила женщина. – Могу подвезти до дому, я как раз тоже собиралась уходить.

– Нет! – запротестовал Максим. – Вызову такси.

– Зачем же? – Женщина рассмеялась. – Нам почти по пути. – Она взяла его за руку и легонько потянула. – Пойдемте.

Кресло не выпускало его, это глубокое мягкое кресло в чужой квартире на этой глупой, но такой обычной, такой безопасной вечеринке. Или силы кончились? Он не мог встать, не мог вообще сдвинуться с места.

– Пойдемте, пойдемте. – Она снова его потянула. – Завтра приедет ваша сестра – и будет поздно.

Полина понимала, что это чужой сон, и она ничего не может изменить, но все же предприняла попытку, заранее обреченную на провал: выбежала в другую комнату, где продолжалось веселье, и стала звать на помощь.

Конечно же ничего не вышло. Никто ее не услышал. И вот они снова в машине, равномерно гудит мотор, запах бензина, старой кожи и мужского лосьона просто невыносим.

– Это ошибка! – закричала она от безысходности, от отчаяния и рванулась к Максиму. – Убийство будет напрасным, убийство будет совершенно бессмысленным!

Рука тяжело опустилась ей на плечо, запахи оглушили. Полина изо всех сил сопротивлялась, боролась, пыталась сбросить эту назойливую руку, сейчас ей во что бы то ни стало нужно остаться здесь, с Максимом, пройти его путь до конца и узнать… Но рука победила, вынесла ее из сна.

– Полина! – испуганно кричал Виктор, хоть она уже проснулась и открыла глаза.

– Ты мне ужасно помешал, – сердито проговорила Полина.

– Прости. Ты так беспокойно спала, я просто не мог этого вынести.

Она немного помолчала, преодолевая злость и раздражение. Виктор рядом тяжело дышал, будто это он только что очнулся от кошмара. От него больше обычного пахло бензином и туалетной водой. А его старую кожаную куртку давно пора было сдать в чистку.

– Ты давно здесь? – уже спокойнее спросила она.

– Довольно-таки. Может, с час, может, больше. Не хотел тебя будить, но потом… Ты так металась, кричала… Я подумал, набегут врачи, опять тебя чем-нибудь обколют. – Он невесело усмехнулся.

– Который час?

Виктор отогнул рукав куртки – скрипнула кожа, – посмотрел на часы.

– Восемь. Восемь утра, – пояснил, деликатно предваряя вопрос, защищая ее от неприятных временных недоразумений. – Ты как?

– Нормально. – Полина улыбнулась. – Узнал что-нибудь важное или тобой снова овладела идея срочно забрать меня отсюда?

– И то, и другое.

– Ну, выкладывай, – весело потребовала Полина.

– Ночь я провел в Интернете, – с шутливой серьезностью начал он.

– Хорошо, что не в публичном доме! – засмеялась Полина. – И что?

– А то, что ты оказалась права, – уже действительно серьезно проговорил он, – агентство недвижимости «Катерина» существует.

– И что? – тоже посерьезнев, повторила она.

– А то, что Максим Данилов год назад купил в этом агентстве дом. Но это еще не самая главная новость. Знаешь, кто владелец агентства? Иван Алексеевич Семенов. Муж Анастасии и… отец Кати.

Глава 4

– Это был его голос! – испуганно и одновременно удовлетворенно сказала Полина. – Я все не могла понять, где его слышала. В другом сне, вот где. – Полина повернулась к Виктору и улыбнулась – и опять у него возникло ощущение, что она его видит. – А насчет Вероники ты что-нибудь выяснил?

– Выяснил. – Виктор неопределенно хмыкнул.

– И что? – насторожилась Полина. – Кто она такая?

– Несчастная женщина. – Виктор издал какой-то напряженный смешок. – Дух дома, который купил Максим.

– Что значит – дух дома? В каком это смысле?

– В самом прямом. История дома, который приобрел наш Данилов, – это просто какой-то…

– Готический роман? – подсказала Полина, вспомнив фразу из своего сна.

– Можно сказать и так. Ему сто пятьдесят лет. Сто пятьдесят два, если быть до конца точным. За это время в нем успела пожить и умереть масса народу. У таких старых домов, как ты понимаешь, накапливается не только история, но и появляются легенды. Вот и у этого есть своя легенда. О Веронике-мстительнице. Она была первой хозяйкой этого дома. Жила там вполне счастливо со своим мужем Александром, все у них было замечательно. До тех пор, пока он не встретил другую девушку, в которую страстно влюбился. Вероника стала для него досадной преградой. Развестись с ней он не мог, потому что, во-первых, и дом, и большая часть состояния принадлежали ей, во-вторых, разводы в те времена были вообще делом сложным, почти невозможным. Вероника была вполне здоровой женщиной и умирать не собиралась. Тогда Александр решил довести ее до самоубийства. Посылал ей анонимные письма, в которых говорилось, что у ее мужа другая женщина, пытался свести ее с ума. Но, ослепленная любовью к своему мужу, Вероника ничему не верила. Тогда Александр распространил слух, что его жена сумасшедшая, склонная к самоубийству особа, а потом, подделав ее почерк, написал записку и застрелил ее в мансарде. Наверное, там лучше была звукоизоляция. – Виктор хмыкнул. – Ни у кого не возникло сомнений, что это самое настоящее самоубийство. Влюбленные продолжали тайно встречаться, а через год, по прошествии траура, должна была состояться свадьба. Но свадьба не состоялась. Вероника отомстила за свою смерть… – Виктор остановился, заметив, что Полина о чем-то задумалась и его не слушает. – Эй, – окликнул он ее, – ты меня слышишь?

– Слышу, – отозвалась она каким-то сонным голосом. – Вероника, месть, легенда. Конечно, я тебя внимательно слушаю. Но это все не то. Я-то думала, Вероника – вполне реальная женщина. А так… Нет, это все не то. – Полина замолчала, опять о чем-то задумавшись. – Не могу понять одной вещи, – заговорила она через некоторое время, – эти мои сны, ну или видения, откуда они берутся? Из настоящего, из прошлого или из будущего? Если из прошлого, то тут мы уже ничего не сможем изменить, разве что помочь Максиму понять, кого и за что он убил.

– Так ведь в этом и состоит наша задача. Максим потому и…

– Не знаю, – перебила его Полина. – Мне почему-то кажется, что мы должны что-то изменить, предотвратить, вторгнуться в события и помешать им развиваться так, а не расследовать преступление прошлого. Не могу объяснить, почему мне так кажется. Эти сны… Слишком тонкая материя – сны, чтобы быть материалом для сухого расследования, для копания в истории, для анализа уже происшедших событий. Мне кажется, у снов должна быть другая задача – предупредить. И потому… Боюсь надеяться, боюсь спугнуть то, что я думаю, и все же… Вдруг я вижу настоящие события? Или будущие? Тогда убийство еще не произошло, потому оно и не зафиксировано нигде. Представляешь, что это значит?

– Что мы можем его предотвратить? – осторожно предположил Виктор.

– Точно! – обрадовалась его сообразительности Полина. – Мне все время казалось, что почему-то мы должны спешить. Так, может, поэтому?

– Но мы ведь не знаем, где и когда оно должно произойти.

– Знали бы, если бы ты не вмешался, – ворчливо заметила Полина. – Если бы ты дал досмотреть мне сон.

– Ну прости. Я просто не мог видеть, как ты мучаешься. – Виктор покаянно склонил голову и тяжело вздохнул. – Но знаешь, чего я не понимаю? Если то, что ты видишь, – настоящее, то есть события, которые происходят в данный момент, то почему Максим считал, что убийство уже совершилось?

– А потому, – Полина рассмеялась каким-то мелким нервным смешком, словно пыталась сдержать настоящий, безудержный смех, – что никакой Максим в таком случае не приходил в наше агентство. Права была Анастасия…

– Ну о ней мы еще поговорим, – перебил ее Виктор, – к ней у меня накопилось слишком много вопросов. К ней, а главное, к ее мужу.

– Ты что, не понимаешь, о чем я тебе говорю? – возмутилась Полина. – Или не слышишь? Максим не приходил в агентство, – раздельно, чуть не по слогам проговорила она. – И это совершенно новый поворот в истории моей болезни.

– Это тебе опять Анастасия мозги запудрила?

– Да нет же. Она и не приходила со вчерашнего вечера. Дело не в этом. Если события, которые я вижу, – настоящее, то появление Максима в агентстве – будущее. Я просто увидела будущее, только и всего.

– Только и всего, – передразнил ее Виктор. – А как же Татьяна? И как же…

– Ну что Татьяна? Я же не говорю, что Максима не существует, вот только он убийства еще не совершил, и нам нужно постараться сделать все, чтобы этого не произошло. Я увидела события будущего. Со мной нечто подобное уже было – еще в больнице и потом еще раз, – но тогда я не понимала, что к чему. Думала, что это просто чужие сны, чужие мысли. Чужие сны… – Она опять замолчала, что-то мучительно обдумывая. – Нет, не могу понять. Чужие сны – это значит, в данном случае – сны Максима. Настоящие, будущие. Или все-таки прошлые? А если прошлые, то какой смысл мне их видеть? Чтобы понять, кто жертва, только и всего?

– Но ведь именно об этом он тебя и просил.

– Да, но… Не знаю. – Полина безнадежно махнула рукой и приподнялась на кровати. – Не могу понять. Мне все время кажется, что разгадка лежит на поверхности, но я никак не могу ее увидеть. Ладно, будем исходить из первого варианта: я увидела будущее и продолжаю видеть настоящее, или все, что я вижу, – будущее. Тогда нам нужно срочно выяснить, когда и где собирались выпускники курса Максима. Или – где и когда они соберутся. Ты можешь это узнать?

– Думаю, да, – уверенно сказал Виктор. – Позвоню Татьяне, Александру, другу Максима, они могут быть в курсе или знают тех, кто в курсе.

– Если вечеринка еще не состоялась, а намечена, скажем, на завтра, тебе во что бы то ни стало нужно туда попасть.

– Это тоже не проблема, – заверил ее Виктор.

– Там будет эта женщина, Вероника, она предложит подвезти Максима домой – нужно поехать за ними и… Дальше не знаю. – Полина вздохнула.

– Дальше буду действовать по обстоятельствам.

– А если вечеринка уже состоялась, если я видела сегодняшней ночью то, что в данный момент происходило, то и тогда еще можно все исправить. На подготовку к убийству в любом случае понадобится какое-то время… Но нужно спешить. Я боюсь, что мы опоздаем.

– Прямо сейчас и начнем действовать. Но… видишь ли, я бы не хотел оставлять тебя здесь, собственно, я за тобой и приехал. Анастасия… я ей совершенно не доверяю.

– Да что она может сделать? – усмехнулась Полина.

– Не знаю, но будет лучше, если я заберу тебя отсюда. Вчера я тоже хотел тебя увезти, но потом подумал, что здесь ты будешь в большей безопасности. А теперь, после того, что я об этих Семеновых узнал…

– О Семенове. Анастасия может вообще не быть в курсе дел мужа.

– Как бы там ни было, я тебя здесь не оставлю, – упрямо повторил Виктор. – Собирайся, одевайся и пойдем.

Полина села на кровати, Виктор подал ей одежду, и она медленно начала одеваться. Ей не хотелось отсюда уходить – почему, она бы и сама не ответила.

– Нужно ведь кого-нибудь предупредить о том, что я ухожу, – сказала она, наконец одевшись. Все это время Виктор, отвернувшись к стене, маялся на стуле, нетерпеливо следя за ее тенью.

– Зачем? Не будем никого ни о чем предупреждать.

– У тебя мания преследования, мой друг, – рассмеялась Полина. – Нет, серьезно, если бы меня хотели держать здесь насильно, тебе бы не сказали, где я, и телефон мне в палате не оставили бы, и… Глупости это все. Знаешь, ты иди один, а я…

Но Виктор так бурно запротестовал, что Полина решила больше не спорить.

Со всеми классическими предосторожностями он вывел ее из здания. Утро опять, как и вчера, было сырым и прохладным. Полина сразу же задрожала от холода, Виктор услужливо снял с себя куртку и набросил ей на плечи поверх ее легонькой ветровки. Запахи – бензина, лосьона и старой кожи – окутали Полину с головой и перенесли в сон: она опять увидела себя в машине рядом с Максимом. Но лишь на мгновение. Она даже не успела понять, какая это машина – первая, такси, или вторая, Вероникина. Полина остановилась. Нежелание уезжать отсюда сделалось просто непреодолимым.

– Давай немного прогуляемся, – предложила она Виктору.

– Как это? – не понял он. – Ты же сама сказала, что нужно спешить.

«Спеши медленно», – пробормотала она про себя и вдруг поняла, что это сейчас и есть истинная истина. Спешить уезжать отсюда ей ни в коем случае нельзя.

– Ну просто пройдемся. Где мы, кстати, находимся? За городом?

– Да нет, в городе, почему ты так решила?

– Клиники подобного типа всегда находятся за городом.

– Ну это же частная клиника. И не совсем даже клиника, реабилитационный центр, совсем небольшой. Они просто арендовали одно из зданий больницы и обнесли забором.

– Так это больница?

– Пойдем, пойдем. – Виктор потянул ее за руку, опять на мгновение вернув ее в видение: Вероника тянет за руку Максима из кресла. – Машину мне пришлось оставить на стоянке на въезде. На территорию больницы частному транспорту заезжать нельзя, так что поневоле прогуляться придется, это довольно далеко.

– Я имела в виду совсем другую прогулку, – проворчала она, но послушно пошла – правда, очень медленно. Что-то должно было вот-вот произойти. Она это чувствовала, но не знала, как объяснить Виктору, потому что и сама до конца не понимала своих ощущений.

Медленно-медленно они дошли до стоянки. Виктор открыл дверцу машины, помог ей усесться. Нажал на газ…

– Стоп! – закричала Полина.

– Что случилось? – испугался Виктор.

– Побудем здесь еще немного, – попросила она таким умоляющим тоном, что он тут же отменил поездку.

– Ну хорошо… Если хочешь, можем пока не ехать. В конце концов, все, что нам нужно для работы, – телефон, Интернет, – у нас и здесь имеется.

Он не стал больше ни о чем расспрашивать, ее деликатный помощник, лучший на свете друг и самый понимающий из людей. Только вполголоса, чтобы не перебить ее мысли, предложил:

– Достать тебе диктофон?

Впрочем, мысли перебить он не мог – никаких мыслей и не было, одни сплошные неясные ощущения.

– Достань, – так же вполголоса согласилась она, сосредоточившись на этих ощущениях, пытаясь понять их суть.

– Вот, возьми. – Виктор протянул ей диктофон.

Полина машинально его включила и, совсем не думая о том, что скажет, проговорила:

– Со страшным грохотом разбивается зеркало. Его удивленное лицо – отражение моего удивления. – И сама удивилась, что сказала именно это. – Разгадка находится между зеркальных осколков, – так же не думая, сообщила она – кому: себе или Виктору?

– И что это значит? – машинально спросил он, не особенно вникнув в смысл ее слов, потому что в этот момент набирал номер Татьяны.

– Не знаю. Не хватает какого-то звена, чтобы понять. И это звено, мне кажется, вот-вот должно…

Но Виктор уже не слушал. Татьяна ответила сразу. У него создалось впечатление, что и первый звонок еще не успел пройти.

– Виктор, его нигде нет! – перепуганным до смерти голосом сразу же заговорила она, забыв поздороваться. – Я обзвонила всех его знакомых, никто ничего не знает. Ездила к нему домой… Я не представляю, что делать, что еще предпринять. Может, обратиться в полицию?

– Нет, пока не стоит, – мягко отговорил он ее.

Она была в полном отчаянии и ни о какой вечеринке не знала, зато дала номера телефонов нескольких его однокурсников. Виктор успокоил ее, как мог, и стал дозваниваться до университетских друзей Максима.

– Мокрая, скользкая, темная улица, – между тем в диктофон говорила Полина. – Деревья тревожно шумят… Это место убийства, – сказала она уже Виктору, почувствовав на себе его взгляд. – Место убийства – где деревья, много деревьев. Нет, не понимаю, не вижу. Говорить в диктофон – совсем не то, что писать. Наверное, у меня воображение в руке. Не получается, не проясняется картинка.

С однокурсниками Данилова тоже ничего не прояснялось, никто о вечеринке не знал, один отсылал к другому, другой к третьему. У Виктора накопился огромный список номеров телефонов, но толку от него не было никакого.

Повезло совершенно неожиданно. Вдруг всплыл малоизвестный факт из биографии Данилова. Сергей Измайлов, его одноклассник, чей номер Виктору дали по ошибке, рассказал, что до того, как поступить в политехнический, Максим закончил три курса искусствоведческого. Почему-то об этом даже Татьяна не знала. Измайлов и сам туда поступал в течение нескольких лет, правда безуспешно, но многих знал с факультета Данилова. Список Виктора пополнился еще несколькими номерами.

С десятой по крайней мере попытки ему удалось попасть в цель: дозвониться до хозяйки квартиры, Нины Кривощековой, где три дня назад и проходила эта встреча выпускников искусствоведческого. Нина грустно поведала, что пригласила Максима, хоть он и не был выпускником, с несколько корыстной целью: слышала, что недавно он расстался со своей невестой, а у нее еще со студенческих времен на Данилова были виды. Но ей опять не повезло: Максима взяла в оборот другая женская особь, которая, кстати, вообще неизвестно откуда взялась – лично она ее не приглашала и первый раз в жизни видела.

– Вместе они и укатили, – вздохнув, закончила Нина свой печальный рассказ.

– А куда? – наивно спросил Виктор.

– К нему, конечно, куда же еще?! – рассердилась на его непонятливость женщина и отключилась.

– Три дня назад. Скорее всего, мы опоздали, – подвел неутешительный итог Виктор и повернулся к Полине. У нее было такое напряженное выражение лица, словно она сидела на вокзале и ждала, когда объявят ее поезд. Ждала и боялась его пропустить.

Он не стал ее отвлекать, тем более у него была своя работа. На вечеринке, которая, к сожалению, уже состоялась, действительно присутствовала некая женщина, неизвестно откуда взявшаяся. Из Полининых снов выходило, что она сообщница Семенова, они вместе принуждали Максима совершить убийство. Виктору пришло в голову, что эта женщина вполне может быть сотрудницей агентства. Он решил проверить эту мысль, пробить всех сотрудников Семенова.

Их оказалось всего четверо: сам владелец, юрист, бухгалтер и секретарша. Юрист и бухгалтер, мужчины предпенсионного возраста, к тому же приходящие работники, Виктора не заинтересовали. А вот его секретарша… Во-первых, ее звали Вероника. Точно так же, как ту несчастную женщину из легенды. Во-вторых, по возрасту, как описывала ее Полина, она подходила – двадцать семь лет. Он стал собирать на нее всю возможную информацию и очень скоро докопался до чего-то действительно интересного. Вероника Самсонова, секретарь агентства «Катерина», два года назад развелась и вернула себе девичью фамилию. А по мужу Вероника была… Дубровина. Он собрал данные на ее бывшего, оказалось, что это тот самый Дубровин, владелец машины, номер которой Полина просила его вчера пробить.

– Слушай! – Виктор повернулся к Полине – она сидела, все так же отрешенно глядя куда-то. – Эй! – Он тронул ее за плечо. – По-моему, пришло время объяснить, откуда у тебя номер машины Дубровина.

– Дубровина? – глухим голосом переспросила Полина. – Вспомнила однажды… вернее, не так – он у меня всплыл в голове. Это было в тот день, когда я встретила Максима в парке.

– И что этот номер для тебя значит? Почему ты просила его пробить?

– Это номер машины, которая меня сбила, – равнодушно проговорила Полина.

– Ну ты даешь! – возмутился Виктор. – И ты не могла мне этого сказать? Я тебя не понимаю, Полина!

Но она уже его совершенно не слышала.

– Убийство произошло в загородном доме, – проговорила она, но таким равнодушно-отстраненным тоном, что ему стало не по себе. – Не понимаю, почему ты решил, что в квартире. Деревья. Я вспомнила. Весь дом окружен деревьями, большими, старыми. Именно такие деревья в дождь и ветер так тревожно шумят. А соседей поблизости нет, не могли они услышать выстрел. Да, мы опоздали. Теперь ничего не изменишь. Непоправимо и жутко. Все пойдет по плану: арест, тюрьма. Но не это самое страшное. Человек, которого ты убил, никогда не перестанет преследовать. А мы никогда не сможем понять, кто он такой.

Полина смотрела на Виктора в упор, так, словно видела – но не его, а кого-то другого. Этот взгляд выдержать было невозможно. Виктор отвернулся, уставился в окно и задумался.

Год назад Максим покупает дом в агентстве недвижимости, владелец которого – отец Кати. Два месяца спустя на Полину совершают наезд – конечно, умышленный – на машине бывшего мужа секретарши этого самого агентства. Договариваются с Дубровиным или просто заимствуют его машину, не важно. Судя по всему, тогда, год назад, Максима каким-то образом подцепили на крючок. Возможно, Семенов знал, кто виновник гибели его дочери, и решил руками Данилова его убить. Максим совершает это убийство, а через некоторое время Анастасия обращается к ним в агентство, просит расследовать обстоятельства гибели Кати. Полина берется за это дело и становится опасной для Семенова. Она может выйти на Максима, думая, что это он виноват в смерти Кати, начнет расследовать, и не известно, до чего в конце концов дорасследуется. Поэтому ее выводят из игры. Все верно, все сходится. И эта вечеринка, на которой присутствует незваной гостьей Вероника…

Нет! Вечеринка как раз не сходится! Вечеринка состоялась позавчера, а вся его теория строится на том, что убийство произошло около года назад…

Виктор повернулся к Полине – она все так же смотрела куда-то сквозь него.

– Полина! – Он тряхнул ее за плечо – она никак не отреагировала. – Полина!

– Прости! – отстраненно сказала Полина – не ему, а тому, на кого смотрела.

Где-то вдалеке послышалась сирена скорой помощи. Полина вздрогнула и прислушалась. Выражение лица ее изменилось, но так, будто она из одного транса перешла в другой. Сирена послышалась ближе. Полина открыла дверцу и вышла из машины, все так же сосредоточенно прислушиваясь к чему-то внутри себя.

Скорая промчалась мимо стоянки. Полина на секунду замерла, а потом вдруг побежала в сторону, в которую она уехала, с видом лунатика. Виктор выскочил из машины и бросился за ней. Скорая сделала небольшой круг по территории больницы и остановилась возле кардиологического отделения. Полина прямиком направилась туда, безошибочно выбирая правильный путь. Виктору удалось ее догнать уже у самого отделения.

Недавнее прошлое и отдаленное будущее – вот что такое ее видения. Убийство состоялось. Три дня назад, сразу после вечеринки. Они не смогли ничего изменить – какой тогда смысл был ей все это видеть? Дальше последуют арест и долгое-долгое следствие. А через несколько месяцев Максим придет в агентство. Его адвокат Беляев докажет на суде, что убийство было просто самозащитой, но Максим…

Стоп! Адвокат Беляев не может быть будущим! Адвокат Беляев уже год как стал прошлым. Неужели она снова ошиблась? Новая версия о природе ее видений опять провалилась?

Максим уходил в слепой пустоте в безнадежность. Дожидаться ареста.

Опять, опять не сходится! Арестовали его в ту же ночь. Или под утро той страшной ночи. Позвать его, вернуть, объяснить, что ошиблась? Объяснить, что не все так безнадежно? Попытаться еще раз…

Зачем? Обнадежить и снова обмануть его ожидания? Не сможет она ему помочь. И никому никогда помочь не сможет. Бесполезная слепая сумасшедшая.

– Прости! – крикнула она ему вслед, но ее слова заглушил звук сирены. Максим вздрогнул, но не остановился, не обернулся.

Сирена приблизилась. Чувство, что вот-вот что-то произойдет, снова овладело ею. Новая беда, поняла Полина, новая трагедия, которую предотвратить невозможно. Но все же пошла на звук, как на зов. Нет, не на звук, на это ощущение. Темнота перед глазами всколыхнулась. В темноте возник образ. Образ человека. Неясный, плохо различимый, как когда видишь кого-то издалека.

Сначала Полине показалось, что это вернулся Максим. Но, подойдя ближе, поняла, что это совсем другой человек – женщина, пожилая. Еще через секунду поняла, что женщину эту везет скорая. Не зная, чем и как она сможет помочь, Полина бросилась за ней. Ей было больно, так больно, как в тот момент, когда она увидела Максима в парке. Но лицо женщины было спокойным, даже каким-то умиротворенным.

– Простите, простите, пожалуйста! – закричала Полина, не понимая, что и почему кричит. – Простите!

Женщина открыла глаза, ласково ей улыбнулась.

– Не плачь, милая, – с какой-то невероятной нежностью проговорила она, – не плачь, все хорошо. – Глубоко, с невероятным облегчением вздохнула и растворилась в темноте.

Полина почувствовала, как ей на плечо легла рука – надежная, добрая, но сейчас так бестактно врывающаяся в этот тихий, беспредельно чистый мир, где любой звук извне, любое движение грубо.

– Она умерла? – тихо и все же недопустимо громко спросил Виктор.

– Нет, она просто ушла, – ответила еле слышно Полина. И тут чужие шумные люди обступили ее, все пытались выразить ей соболезнование, очевидно приняв за внучку умершей. Полина не выдержала и разрыдалась.

Картина сложилась. Все элементы мозаики встали на свои места, едва они дошли до стоянки. Виктор вел ее, обняв за плечи, словно хотел защитить от всего и от всех, уберечь от тягостных мыслей. Но картина сложилась. Даже странно, почему так долго она не могла понять такой простой вещи. Разгадка действительно все время была на виду. Разгадка чужой жизни, которой осталось совсем мало, разгадка чужой смерти.

– Звони в скорую! – закричала она Виктору и рванула дверцу машины на себя. – Звони и садись. Поехали. Мы не можем больше терять ни секунды, иначе все будет бессмысленно. Поселок Озерный, Лесная улица. – Память услужливо выдала адрес. – Пусть тоже едут туда. Быстрее!

На бешеной скорости они мчались к загородному дому Максима. Примерно на середине пути услышали сирену скорой помощи.

– Слышишь? – удовлетворенно сказал Виктор. – Все хорошо – они едут.

– Успеем ли?

– Успеем!

Он просто не имел права лишить ее этой надежды.

Часть третья

Глава 1

Я уходил прочь не торопясь, с достоинством. Но как только стоянка скрылась из вида, не выдержал и побежал. Полина не смогла мне помочь, и никто помочь мне не сможет.

– Прости, – сказала она таким тоном, каким говорят: «Иди прочь».

Нет, конечно, все было не так. Тон ее был очень печальный и сожалеющий. Она не меньше меня страдала оттого, что не может помочь. Злые мысли, злые чувства мои и страшная обида исказили ее слова.

Но сути это все равно не меняет. Я ухожу прочь. Бегу, убегаю прочь. Под ногами черный мокрый асфальт – снова дождь, снова ночь. Я и не заметил, как она наступила.

Все это время Полина была рядом, сопровождала меня в моих мучительных повторениях. Ее рука удерживала, не давала соскользнуть в пропасть. А теперь ее нет.

– Прости…

Прощаю. Спотыкаясь, бегу, убегаю прочь. От нее, от себя. Назад к разбитому зеркалу.

Вот и улица, на которой не горят фонари, где я так долго блуждал. Если бы мог опять заблудиться! Я не хочу возвращаться туда. Не хочу вспоминать то, о чем забыл той страшной ночью.

Дом. Черный, холодный. Мой дом. На самом верху, в мансарде, тускло светится единственное окно. Захожу. Поднимаюсь по лестнице – звук моих собственных шагов пугает, рождая мучительное воспоминание: я стою у окна в тускло освещенной комнате, слышу, как кто-то поднимается по лестнице, и понимаю, что сейчас произойдет нечто непоправимо ужасное. Болью взрывается висок. Ноги слабеют и не желают идти. Но нужно подняться, замкнуть круг.

Дверь поддается с трудом. Даже дом сопротивляется моему последнему решению. Вхожу в комнату. Кажется, за время моего отсутствия бра еще больше потускнело. Но осколки разбитого зеркала ослепительно ярко сверкают. Голова разрывается от боли. Не потерять бы сознание. Не забыть написать записку.

Невозможно вынести этой боли! Я лег на диван, чтобы переждать приступ. Рука неловко подвернулась, ноги затекли, будто в таком положении пробыл уже много часов, взгляд уперся в пустую зеркальную раму. Комната закружилась…

Где-то далеко, в глубине дома, зазвонил телефон. Да ведь он все время звонит – перестанет на короткое время и снова.

Комната кружится, как карусель, невозможно сосредоточиться. А нужно сделать так много: поднять пистолет – он упал, когда прогремел тот, первый выстрел, написать записку, собрать из осколков зеркало. Комната кружится… Карусель выносит из комнаты прочь.

Адвокат Беляев, посмеиваясь, протягивает визитку: «От сумы и от тюрьмы не зарекайтесь. Мало ли как повернется жизнь?» Незаметно, чтобы его не обидеть, засовываю визитку за сиденье, не зная еще, что услуги адвоката мне понадобятся, что очень скоро я стану убийцей. Адвокат моей совести все это время меня защищал от меня самого. Жаль только, что похитил записку. Писать новую просто нет сил…

Карусель сделала круг, вернув в исходную точку. Поднять пистолет. Рука так затекла, что совершенно не слушается. Поднять пистолет – и закончить.

Нет, еще записка и зеркало.

Преодолевая это дьявольское кружение, поднялся, пошел, пошатываясь и спотыкаясь на каждом шагу. Комната показалась бесконечно огромной, путь к письменному столу занял целую жизнь… Осмысление целой жизни. Я убийца, адвокат моей совести мертв, моя жертва потребовала пересмотра дела, новый суд приговорил меня к смертной казни. И сейчас я приведу приговор в исполнение.

На столе лежала записка. Я удивился: когда успел ее написать и почему об этом забыл? Но, прочитав, понял, что это та самая, утерянная стараниями Беляева записка. Она оказалась очень короткой и совсем не объяснила причин, по которым я совершил убийство, зря так долго ее добивался. Но зато ее текст как нельзя лучше подходил для моей новой цели.

Я – убийца, потому, находясь в здравом уме и рассудке, истребляю себя.

Перечитав записку еще раз и решив, что другой писать и не нужно, отправился в обратный путь. Оставалось самое сложное.

Осколки зеркала не желали соединяться в целое. Выскальзывали из рук, плохо подгонялись друг к другу. Совсем как мои разбитые, искалеченные воспоминания. Не знаю, зачем с таким трудом восстанавливал зеркало, но чувствовал, что это обязательно нужно сделать.

Мое посмертное наказание будет состоять в том, что я вечно стану восстанавливать разбитое зеркало.

Но вот наконец все осколки встали на свои места. Рука нащупала пистолет на полу, онемевшие пальцы обхватили его. Как трудно поднять, донести!..

Шаги. Поднимаются. По лестнице. Нельзя допустить повторения. Нужно успеть завершить до того, как…

Поворачиваюсь к зеркалу и с размаху налетаю на взгляд своей жертвы. Из зеркала на меня смотрит человек, которого я убил.

Глава 2

Предсмертные сны умирающего, воспоминания прожитой жизни, мучительный поиск ошибки – вот что такое ее видения. Если бы она с самого начала это поняла! Тогда, три дня назад, его можно было спасти, а теперь неизвестно, успеют ли. Столько времени потрачено впустую! Они искали жертву Максима, а ведь это было так очевидно, что его жертва – он сам.

Самоубийца. Убийца самого себя. Палач и приговоренный в одном лице. Убийца и жертва. Метафизическое раздвоение личности, а вернее, распад на две противоборствующие половины. «Он разрушил мою жизнь, являлся постоянной угрозой моим близким», – говорил Максим и тут же: «Из-за меня чуть не погиб отец… По моей вине чуть не погибла невеста… Это я привез колье, из-за которого напали на мать»… «Он» и «я» все время ходили рядом. Максим так мучительно переживал любое несчастье, которое постигало близких, что воспринимал его как свою вину. И в конце концов понял, что, пока он жив, им все время угрожает опасность, он – тот человек, из-за которого однажды случится непоправимая беда, он – тот человек, которого нужно устранить. Но сам ли он это понял, или его к этому подтолкнули? Подсказали, довели до самоубийства? Вряд ли сам. А если так, она знает, кто это сделал. Семенов и эта женщина, Вероника, кем бы она ни была.

– Слушай, – обратилась она к Виктору, – помнишь, ты начал рассказывать легенду о Веронике, а я тебя перебила.

– Помню. Но легенда – это и в самом деле не важно. Дело в том, что Вероники две: та, из легенды, и совершенно реальная, она работает секретаршей у Семенова. Я не успел тебе сказать, ты… была вне зоны действия моих слов. – По его голосу она поняла, что он улыбается. – Она бывшая жена Дубровина, владельца машины, которая тебя сбила.

– Да-да, – нетерпеливо перебила Полина. – Ты говорил об этом. Секретарша Семенова – это интересно. – Она немного помолчала. – Но, знаешь, сейчас меня больше интересует та, первая Вероника, мистическая. Ты не мог бы снова рассказать эту легенду, до конца. Обещаю, что больше не буду тебя обрывать.

– Хорошо, – с готовностью согласился Виктор – он был рад отвлечь Полину от тягостных мыслей. – Жила-была одна счастливая женщина, и звали ее Вероника, – «сказочным» тоном начал он. – Вероника очень любила своего мужа Александра, а он, подлец и негодник, ее предал: влюбился в другую и решил Веронику извести, а вернее, довести до самоубийства. Стал подбрасывать анонимные письма, в которых говорилось, что муж ей неверен, и все такое прочее. Но изводиться она не пожелала, наветам на своего обожаемого Александра не поверила. Тогда он задумал ее убить. Распустил слухи, что жена его сумасшедшая, несколько раз пыталась порешить себя, да он вовремя оказывался рядом и успевал ее спасти. Потом написал записку ее почерком и застрелил в мансарде того самого дома, который спустя чертову прорву лет приобрел наш Максим. Никто не заподозрил преступления, все решили, что Вероника покончила счеты с жизнью сама, так как была к этому склонна. Влюбленные продолжали тайно встречаться, думая через год сыграть свадьбу. Но не тут-то было. Никакой свадьбы не состоялось. Состоялись похороны. Примерно через два месяца Александр застрелился в той самой мансарде, в которой убил Веронику, и из того же самого пистолета. В своей прощальной записке он признался в своем злодеянии и рассказал, что Вероника постоянно являлась к нему и требовала искупить своей кровью вину перед ней. Грозила, что если он этого не сделает, то погибнет самый близкий ему человек.

– Я идиотка! – закричала Полина, хоть и обещала Виктору, что перебивать его рассказ не будет. – Полная идиотка. Если бы я тогда выслушала эту историю до конца, на целых три часа раньше могла бы понять, что к чему.

– А могла бы и не понять, – спокойно возразил Виктор. – Ладно, слушай дальше, история еще не закончилась. Александр был первой жертвой Вероники. Но не последней. Самоубийства начали происходить в этом доме с завидной регулярностью. Всегда в мансарде, всегда из этого пистолета. От него пытались избавиться, но каждый раз пистолет появлялся перед самоубийством очередной жертвы. А жертвами всегда были мужчины, так или иначе повинные в смерти какой-нибудь женщины. Вероника являлась к ним и требовала искупить свою вину кровью, иначе она заберет жизнь близкого человека. Она была беспощадна в своей мести, никто не мог ей долго сопротивляться, потому что к страху за жизнь близкого прибавлялись невыносимые раскаяния за уже совершенное преступление. Мне кажется, ей это было даже важнее, чем кровь ее жертвы. Так вот, долго выдержать такого террора никто не мог. За исключением одного человека. Это было в самом начале прошлого века. Михаил, молодой врач, которого подозревали в смерти его сестры, сопротивлялся почти год. Но его психика не выдержала, он сошел с ума, у него началось раздвоение личности.

– Раздвоение личности? – опять не выдержала и перебила рассказ Виктора Полина. – И в чем это проявлялось?

– Его личность распалась на две составляющие – убийцу и жертву. Самоубийство в конце концов он воспринял как убийство некоего постороннего человека.

– Но откуда это стало известно?

– Из записки, которую он оставил, прежде чем застрелиться. И из дневника, который все это время вел.

– Интересно было бы почитать!

– Дневник к легенде не прилагался. Но дело в том, что Михаил не погиб, его смогли спасти. Он не убил, а только тяжело ранил себя. Потом выяснилось, что в смерти своей сестры он был не виноват. Убийцей оказался слуга. После неудавшейся попытки самоубийства Михаила он во всем сознался.

– А что же, эта Вероника не знала, кто настоящий убийца? Ладно люди, но она-то должна была знать наверняка.

– Действительно. Я как-то не подумал.

– И что потом случилось со слугой?

– Об этом ничего не сказано. Но зато делается прямо-таки философический вывод. Что на невиновного до конца Вероника подействовать не может. У виновного есть болевая точка – его вина, в нее она главным образом и бьет, добивается угрызений совести, раскаяния, ужаса перед новой смертью по его вине. А у невиновного такой болевой точки нет. Потому и выходит у нее промашка.

– Не такая уж и промашка, невинного Михаила эта Вероника чуть было не угробила. Да и с Максимом… – еле слышно прибавила она.

– Да ну, ты что, поверила в эти сказки?

– А где ты, кстати, взял эту легенду? – проигнорировала она его вопрос.

– В Интернете.

– В Интернете? – Полина немного помолчала, что-то обдумывая. – И любой мог бы на нее выйти?

– В общем, конечно. Любой, кто заинтересовался бы историей этого дома.

– Понятно, – задумчиво проговорила она, – теперь все стало окончательно ясно: кто, почему и как.

Но сейчас самое главное – успеть спасти Максима. Три дня – слишком большой срок. Непомерно большой для того, кто находится между жизнью и смертью. А в том, что он все это время находился между жизнью и смертью, Полина была уверена, иначе бы она его не видела. Сегодня – как жаль, что только сегодня! – ей это стало понятно. Ее видения – это утекающая жизнь умирающих. Она не видит ни живых, ни мертвых, а только тех, кто находится между. Она слышит их последние мысли, проникает в их сны. Чтобы что-то изменить, помочь… Пока у нее это ни разу не получилось. Мужчина и женщина в реанимации, старушка, сны которой она видела во время прогулок в мае… Никому из них Полина не смогла помочь, она даже не поняла тогда, что происходит.

Максим больше всех нуждался в ее помощи, потому подошел так близко. Она прониклась им, его мысли и ощущения зачастую становились ее собственными. Почему же она не смогла разгадать смысл своих мыслей? Почему не поверила своим чувствам? Столько выстроила версий, а разгадка оказалась такой простой.

– Не переживай, успеем, – уверенно проговорил Виктор и положил свободную руку ей на плечо. – Мы уже подъезжаем. И медицина едет за нами. Мы спасем Максима, даже не сомневайся. – В этот момент, словно соглашаясь с ним, скорая помощь снова включила сирену.

Все это подействовало на нее успокаивающе, Полина откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. И тут увидела такое, отчего снова пришла в отчаяние. Максим стоял перед зеркалом, удивленно всматриваясь в свое отражение. В руке у него был пистолет. На эту картину наложилась другая: Максим, тяжело раненный, лежит навзничь на диване, рука его пытается нащупать пистолет, упавший на пол, не может, пытается снова и снова, и вот наконец ему удается. Рука с пистолетом медленно, но неуклонно приближается к виску.

– О боже! – закричала Полина. – Он сейчас снова выстрелит!

– Что, что ты видишь? – Рука Виктора дернулась от волнения, машина вильнула в сторону.

– Максим. Его видения и реальность. Он собирается повторить попытку.

К дому Максима они подъехали почти одновременно со скорой. Полина выскочила из машины, Виктор следом за ней. У крыльца он ее слегка отодвинул и дернул ручку двери.

– Закрыто, – в ужасе проговорил он. – Придется выбивать, а это еще такая потеря времени.

– Не нужно ничего выбивать. – Полина протянула ему связку из трех ключей. – Один от квартиры, – объяснила она, – другой, побольше, должен подойти к этому замку. Открывай быстрее!

Дверь поддалась, они стремительно вошли в дом. Машина скорой помощи затормозила у крыльца, захлопали дверцы, послышались голоса медиков.

– Наверх! – скомандовала Полина и, не дожидаясь Виктора, побежала вперед так уверенно, будто была здесь много раз и хорошо знала дорогу.

Их шаги оглушительно громко раздавались в тишине дома. Казалось, лестница никогда не кончится. Не успеть, ни за что не успеть – им еще нужно преодолеть два пролета, а Максиму осталось лишь нажать на спуск. Полина с ужасом ожидала – вот сейчас раздастся выстрел, и все будет кончено.

Дверь в мансардной комнате тоже оказалась закрыта.

– Третий ключ! – закричала Полина. – Тот, с двумя бороздками. – От волнения слова выговаривались плохо. И руки Виктора действовали плохо. А время уходило…

– Давайте я. – Подоспевший врач скорой помощи выхватил у Виктора ключи.

Он не видел никаких картин, как Полина, и не волновался за самого любимого, самого дорогого ему человека, как Виктор, и потому у него все получилось. Замок щелкнул, дверь распахнулась. Уверенными шагами профессионального спасителя человеческих жизней врач подошел к Максиму, легко обхватил его запястье и выдернул, как гнилой зуб, пистолет.

– Кислородная маска! – приказал он кому-то.

Оказалось, что комната прямо-таки наводнена людьми. Медицинские запахи вытеснили запах смерти, слаженные четкие движения оттеснили смерть. Оттеснили, но не прогнали, в любой момент она могла опомниться и захватить свою добычу.

Максим посмотрел на Полину и усмехнулся.

– Он снова без сознания! – прокричал врач кому-то. – Готовьте шприц, камфору!

– Все вышло так, как она хотела, – проговорил Максим. – Теперь все будет хорошо, никто больше не пострадает. Эта женщина…

– Кто она? – Полина попыталась взять его за руку, но не смогла. Врачи суетились возле Максима, возле его настоящего тела, которое она не видела.

– Не знаю, кто она такая. Предсказательница. Я ей тогда не поверил, но… Да вы ее видели! Она была на этой вечеринке. Привезла меня сюда…

– Сюда? Почему? Вы назвали ей другой адрес.

– Здесь удобнее было закончить то, что я уже начал когда-то. Я ведь уже однажды пытался. Но тогда обстоятельства переменились, мне позвонили и… Да, здесь это было удобнее. Никто не услышит выстрела.

– Но почему все это время вы были уверены в том, что все это произошло в вашей квартире, в прихожей вашей квартиры, на этом вы упорно настаивали. Почему?

– Настаивал? Но ведь я был в этом действительно совершенно уверен. А почему? Не знаю. Наверное, боялся сюда вернуться и узнать правду. В ту ночь… я сбежал отсюда. Я не помнил, почему убил, кто этот человек, но вдруг понял, совершенно отчетливо, что убийство было бессмысленным. Защитная реакция сознания. – Максим горько рассмеялся. – Мое сознание испугалось осознать правду и выстроило совсем другую историю: убийство врага, арест и тюрьма. Сознание защитилось, но совесть не желала с этим согласиться и породила призрак. Человек, которого я убил, этот самый человек во мне, не желал смириться, он хотел, чтобы я вернулся сюда.

– А адвокат Беляев?..

– Я не знал, что он мертв. Я вообще о нем ничего не знал. И его не знал. Случайная, мимолетная встреча. Я просто подвез его однажды, он дал мне визитку в знак благодарности. Это было давно, очень давно, еще до предсказания. Мне казалось тогда, что уж адвокат мне точно никогда не понадобится. Я, наверное, немного гордился своей законопослушностью. А потом… сознание впустило в этот выстроенный ложный мир адвоката. Если арест и тюрьма, то должен быть и адвокат. Беляев – единственный из встретившихся в моей жизни адвокатов.

Максим замолчал, то ли задумавшись, то ли превозмогая приступ боли. Врач и санитар переложили его тело на носилки и осторожно двинулись из комнаты. Полина пошла за ними, боясь потерять Максима из виду. Был какой-то еще очень важный вопрос, который она забыла ему задать. Какой? Полина никак не могла вспомнить.

На лестнице Виктор взял ее под руку и так же осторожно, как медики носилки, стал спускать, забыв, что в этом доме она прекрасно ориентируется. Полина не сопротивлялась этой ненужной опеке, ей было сейчас все равно. Она очень боялась, что вот, в следующий миг, Максим пропадет. Как сегодня эта женщина в больнице. И это будет означать…

– Максим, – тихонько позвала она, не выдержав затянувшегося молчания. Он слегка шевельнул губами, словно хотел, но не мог что-то сказать, и снова замер. – Пожалуйста, останься. Я помогу тебе, я все время буду с тобой, только не уходи.

Виктор сжал ее руку, врачи недовольно что-то проворчали, Максим не откликнулся.

Лестница кончилась. Преодолев последние несколько шагов по холлу, вся процессия вышла на улицу.

– Надо бы закрыть дверь, – сказал Виктор, и Полина вспомнила, о чем хотела спросить Максима.

– Ключи! – закричала она и бросилась к уплывающим в слепой темноте носилкам. – Как ты смог передать мне ключи?

– Это не я, – еле слышно проговорил Максим. Но тут ее оттеснили от носилок.

Виктор снова взял ее под руку и настойчиво повел к машине.

– Мы поедем следом, – мягко сказал он, – садись. Видишь, мы успели вовремя. Все хорошо. Максим выживет, обещаю.

Бесконечно длинный коридор больницы, по которому они шли, пугал и одновременно завораживал повторением. Запах отчаяния оглушал, сбивал с ног, образ Максима становился все более неясным.

Виктор усадил ее на жутко неудобную, твердую кушетку, сделанную на заказ специально для таких случаев. Оглушительно громко стучали часы на стене.

– Который час? – машинально спросила Полина.

– Стоят, – виновато сказал Виктор, будто это он забыл их завести, – но, если хочешь, посмотрю на телефоне.

– Не нужно.

Открылась и захлопнулась дверь в конце коридора, поспешные шаги стали приближаться. И вот зазвучал неуверенный, немного фальшивый голос хирурга – Полина знала все, до последнего слова, что он сейчас скажет.

– Поздно привезли, слишком поздно. – Хирург вздохнул так тяжело, что последние остатки надежды исчезли – образ Максима стал еле различим. Ей представилось лицо хирурга, усталое, размытое чужой болью, так ясно, будто она его видела. – Мы сделаем что сможем, но нужно быть готовыми ко всему.

– Это Изотов, – шепнул ей на ухо Виктор, – очень хороший врач, самый лучший.

– Не имеет смысла здесь ждать, – чуть повысив голос, проговорил хирург – видимо, его раздражал шепот Виктора и ее отчаявшееся лицо. – Операция может занять…

– Больше пяти часов, – перебила Полина – все шло по тексту ее рукописи, воспоминаний Максима.

– …много времени, – внес свою корректировку в текст Изотов. – Идите домой. Нет смысла здесь оставаться.

– Мы подождем здесь, – внес свой вклад и Виктор – живые люди не желали быть персонажами рукописи.

– Хорошо, – согласился Изотов, и шаги его стали удаляться по коридору. Туда, где за множеством закрытых дверей умирал человек, который ей за эти дни стал так дорог.

– Подождем. – Виктор обнял ее за плечи. – Подождем и дождемся… благополучного исхода. Все будет хорошо, ты мне веришь?

– Верю, – отчаянно фальшивя, сказала Полина – никому и ничему она сейчас не верила.

– Вот и прекрасно! – сделал вид, что не заметил фальши, Виктор.

Часы стучат, громко, отчаянно, остановившиеся часы, приближая к неизвестной неизбежности. К жизни или смерти? Что произойдет через несколько невыносимо долгих часов ожидания? Кушетка берет ее в плен – жутко неудобная, твердая. Больница берет ее в плен, вечно повторяющаяся больница.

– Ты обещала быть рядом, – раздается голос Максима откуда-то издалека – из-за множества дверей в конце коридора, где идет операция.

– Да, конечно, прости, я сейчас, – говорит Полина, поднимается и идет по коридору. Виктор никак не реагирует на ее уход.

Коридор разветвляется на два рукава. Какой из них выбрать? Ошибиться нельзя: жизнь или смерть.

– Полина! – отчаянным шепотом зовет ее Максим. Она оборачивается. Образ его совсем истончился. Потрясенный, потерянный, он стоит у стеклянных дверей и с ужасом смотрит на свое расплывающееся отражение. Полина подходит к нему, пытается взять его за руку – ничего не получается. – Даже сейчас он не желает оставить меня в покое, – испуганно шепчет Максим. – Он здесь, я ощущаю его присутствие.

– Он – это ты, – успокаивающим тоном говорит Полина и снова пытается взять его за руку – не выходит.

– Он все время присутствовал… он не тот, которого я убил. – Слова выходят у Максима с трудом, смысл от него самого ускользает. – Он тот, кто убил меня, – плывущим голосом, борясь изо всех сил с возникшей вдруг неспособностью выразить мысль, продолжил Максим. – Мой фантомный двойник ни при чем. Фантомный двойник возник после выстрела, а он… он появился гораздо раньше. Это потом я спутал, наложились два образа, два врага – он и моя вина перед всеми… Он следил за мной, за каждым моим шагом, я теперь это ясно увидел.

– Он и твоя вина, – задумчиво повторила Полина. – А может, он и есть твоя вина? Не перед родственниками, не перед Татьяной, а перед кем-то другим, о ком ты забыл? Ты должен вспомнить…

– Не помню.

– Тогда хотя бы постарайся вспомнить, с чего все началось, с какого момента он стал тебя преследовать?

– Все это уже не имеет никакого значения, – обессиленно проговорил Максим. – К чему вспоминать? Это ничего не изменит. Он не перестанет преследовать меня, пока я не завершу того, что так долго, упорно оттягиваю. Но сейчас… я не вернусь туда. – Он быстрым испуганным жестом показал на застекленную дверь. – Не вернусь.

– И станешь убийцей! – закричала Полина.

– Нет, всего лишь самоубийцей. Самоубийство – личное дело каждого, человек вправе сам выбирать: жить ему или умереть. Должен же я наконец завершить… Столько бесплодных попыток! – Он горько усмехнулся. – В тот, первый раз я совсем был готов. Пистолет, заряженный, лежал на столе, я стоял у окна и смотрел на закат. Минут через пять все было бы кончено, но позвонили из больницы и сказали, что кризис у отца миновал, и я отложил казнь. Из-за этого чуть не погиб Саша, мой друг. Заряженный пистолет остался в той комнате, я совершенно о нем забыл.

– Но ведь он не погиб. И никто не погиб. Максим, ты не должен…

– А потом, – перебил он ее, – снова и снова я становился виновником… Пока я жив, это не прекратится. Кто-нибудь все равно в конце концов погибнет. Я пытался сбежать, но ничего не вышло, от себя ведь не убежишь…

– Ты повторяешь чужие слова.

– Я должен все завершить, – не слыша ее, упрямо продолжал Максим. – Я не вернусь туда.

Что ей делать? Как его убедить? Где найти аргументы?

– Ты спас мне жизнь, – отчаянно проговорила она.

– Позвонил в скорую, только и всего, – не согласился с ее аргументом Максим. – Я не хочу возвращаться туда и не вернусь. Только побудь со мной, хорошо? До конца…

– Посмотри на все ситуации с другой стороны, – попросила Полина, совсем не надеясь на то, что сможет его убедить. – Ты все время кого-то спасал. Не убивал, а спасал. Это ведь ты защитил свою мать от напавшего на нее наркомана, ты отменил в тот день заказ на аренду яхты, ты всегда спешил на помощь. Без тебя твои близкие не смогут обойтись. И подумай, как они переживут твою смерть? Мать, отец, Татьяна? Как они переживут твое самоубийство? Они этого просто не вынесут. Ты убьешь их, желая спасти. Ты говоришь, что самоубийство – личное дело каждого, но это не так. Совсем не так! Самоубийство – это самое настоящее убийство, убийство близких тебе людей. Никто из них никогда не простит себе, если ты погибнешь, все они будут обречены всю жизнь ощущать перед тобой свою вину. Нет, ты не можешь так жестоко поступить с ними! Ты просто не имеешь права так поступить! И я тоже никогда не смогу себе простить твою смерть. Представь, если бы твой отец не захотел вернуться…

– Хватит, хватит, не надо! – закричал Максим. – Зачем ты меня мучаешь?

– Ты должен вернуться. Ты должен все вспомнить. Вспомнить и жить дальше. Жить и любить своих близких. Любить и не отдаляться от них.

Вспомни, с чего все началось! – повелительным тоном, будто отдавала приказ, прокричала Полина.

Максим виновато посмотрел на нее, всем своим видом показывая, что вспомнить не может, но вдруг, словно что-то зажглось в нем, оживился и проговорил, уверенно и связно, совсем другим, чем до этого, здоровым, бодрым голосом:

– В пятницу днем я приехал в Озерный, чтобы подготовить все к новоселью.

Глава 3

– Да… к новоселью. – Я на секунду запнулся, но тут мои воспоминания потекли так легко и свободно, словно с моей раненой памяти сняли повязку. – Я хотел сделать Тане сюрприз, самый лучший подарок к свадьбе, и все жалел, что нельзя обвязать дом огромным таким бантом. Это был последний счастливый день в моей жизни. Я все ходил по дому, представлял, как мы будем жить вместе. «Здесь будет спальня, здесь детская», – говорил я вслух и смеялся, совершенно беспричинно. Невероятная радость переполняла меня, ожидание счастья, беспредельного, бесконечного, на целую жизнь. Звучит банально, понимаю, но тогда… В общем, я, совершенно счастливый, бродил по дому, загружал продуктами холодильник, производил небольшую уборку и предвкушал завтрашний праздник. Мне все здесь очень нравилось. Огромный старинный дом, вокруг прекрасная природа, уединение и покой. Но больше всего мне понравилась мансарда. В ней находилась одна, но очень большая и вся какая-то праздничная комната. А вид какой открывался из окон! Я как раз стоял у окна и любовался на озеро, залитое солнечным светом, когда услышал, что кто-то поднимается по лестнице. Не знаю, почему мне стало жутко? Стоял и ждал – вот сейчас откроется дверь и произойдет что-то страшное. Шаги приближались, и ужас мой нарастал. Никогда ничего подобного я не испытывал раньше, разве что во сне. И когда дверь открылась, закричал, именно так, как кричат во сне – словно проталкивая крик через непреодолимую преграду. Она была странно одета, эта женщина. В какой-то темной накидке и в черной шляпе с вуалью.

– Дешевый маскарад! – возмущенно проговорила Полина. И, спохватившись, что меня перебила, улыбнулась: – Прости, больше не буду.

– Может, и маскарад, – согласился я, – но тогда мне так не показалось. Эта женщина произвела на меня ужасное впечатление. Наверное, и шаги ее, эти таинственные шаги, гулко раздающиеся в пустом доме, тоже были частью инсценировки, но цели достигли. Я был ужасно испуган, уже испуган, когда она появилась в комнате. Она подошла ко мне и долго молчала, а потом сказала, что я загубил невинную душу и должен искупить вину перед ней своей кровью, а если этого не сделаю, она заберет жизнь близкого мне человека. Сказала и вышла из комнаты. И опять загремели шаги по лестнице.

Конечно, я ей не поверил, хоть и напугала она меня чуть не до обморока. А когда немного отошел, стал убеждать себя, что это просто нелепая шутка или эта женщина – обыкновенная сумасшедшая. Но настроение было испорчено, больше в доме я находиться не мог. Поехал домой, но на середине пути мне опять стало страшно. Я не верил тогда ни в какие пророчества и знал, что никого не убил. Но мне вдруг ярко представилось, как Таня перебегает дорогу на красный свет – была у нее такая залихватская привычка, – и ее сбивает машина. Я позвонил ей на работу и сказал, что за ней заеду, попросил ни в коем случае без меня не уходить. Она пообещала дождаться, и я немного успокоился. Но когда подъезжал к библиотеке, услышал взрыв. Не знаю, что это было, но перед глазами возникла страшная картина: здание библиотеки рушится, Таня… Вспомнился тот взрыв в детстве, когда чуть не погиб Кирюша. В общем, я ясно представил катастрофу и понял, что пророчество сбылось: Таня погибла из-за меня, из-за того, что я попросил меня дождаться, из-за того, что я не прислушался к словам этой женщины. Я погнал на страшной скорости и… сбил ее – она перебегала дорогу на красный свет.

Я замолчал и посмотрел на свое отражение в стекле двери. Полина протянула руку, чтобы дотронуться до меня, и опять рука ее прошла мимо – прикосновения я не ощутил.

– Но ведь ничего страшного не произошло, – сказала она, – Татьяна не погибла. Несколько ссадин да пара синяков.

– Да, но именно с этого все и началось. Потом мы поехали в Грецию, и она опять чуть не погибла.

– Погибнуть тогда мог и ты, или вы вместе, – сердито проговорила Полина. – Все это какие-то глупые фантазии. Тебя накрутили, а ты и поверил.

– Но пророчество действительно сбывалось. Мой отец…

– Врач допустил ошибку, врач, а не ты.

– Но к этому врачу записал папу я. Если бы он обратился в районную поликлинику…

– Он обращался, диагноз и там поставить ему не смогли. Ты не виноват в ошибках других. И никто не виноват в болезнях и несчастных случаях, которые происходят с людьми.

– Конечно, не виноват! – усмехнулся я. – Не виноват до тех пор, пока это не входит в систему. А это была именно система: стоило мне соприкоснуться с кем-нибудь из них, как тут же что-нибудь случалось. Операция прошла успешно, и я успокоился, отец быстро стал поправляться. И поправился бы, если бы я опять не вмешался, если бы не считал его на тот момент самым близким мне человеком. Но я постоянно был рядом, покупал лекарства, нанял сиделку с высшим медицинским образованием, не усвоив урок. И через три месяца папе опять стало хуже, а потом… Когда его увезли в больницу с новым приступом, я понял, что нужно делать. Устраниться, раз и навсегда. И знаешь, как только я принял такое решение, все стало удивительно легко складываться. В доме, который я купил, но так и не устроил новоселье, нашелся пистолет и патроны. Это был знак.

– Знак? Да тебе пистолет просто подбросили. Неужели ты не понимаешь?

– Зачем? – Я устало посмотрел на Полину: наивная милая девочка, она так хочет мне помочь, но не понимает самых простых вещей. – Я тщательно подготовился…

– Назначил время и место, – плаксивым тоном закончила за меня Полина, передразнивая мои воспоминания.

– Ну да, все так и было, – серьезно согласился я с ней, словно не замечая иронии. – Этот дом, мой дом, как нельзя лучше подходил для этой цели – полная уединенность, отдаленность от всех и вся. Был вечер, солнце заходило за склон на том берегу озера, закат был просто необыкновенно красив.

– Один из тех, которые так любила рисовать Катя?

– О ней я тогда не думал. Я вообще редко ее вспоминал. Почти никогда. Это потом… Ты напомнила. Свет я включать не стал, а может, просто не успел – сначала было светло, но я все тянул и тянул, не знаю почему. Мне не было страшно, но я словно чего-то ждал. Заряженный пистолет лежал на столе, под рукой. И тут мне показалось, что в комнате находится другой человек. Сидит в темном углу в кресле и следит за каждым моим движением. Я понимал, что этого быть не может, – дверь закрыта, никто не знает, что я здесь, – но все-таки стало жутко. Этот человек хотел, чтобы я застрелился. Он словно для того и находился здесь, чтобы проследить за моей казнью. Я стал уговаривать себя не бояться, убеждать, что никого там нет, я один. Но продолжал краем глаза следить за ним. Вот он вздохнул – я явственно услышал человеческий вздох! – вот шевельнулся… Комната была залита красным от закатного света. Я опять стал уговаривать себя не смотреть в тот темно-красный угол, только в окно. Но взгляд мой постоянно соскальзывал. Человек, сидящий в кресле, притягивал меня. Притягивал и пугал. И тогда я наконец совсем по-другому посмотрел на то, что собираюсь сделать, каким-то чужим взглядом, и испугался. Я испугался тогда застрелиться, понимаешь? Испугался, просто-напросто струсил. От страха и пошли все эти бредовые видения. И, если честно, не знаю, смог ли бы тогда довести все до конца или нет.

Я стоял и смотрел в окно, приказав себе ни в коем случае больше не отрываться от заката, довести до конца то, что задумал, то, что сделать было необходимо, а уйти просто подло. Стоял и смотрел… И тут зазвонил телефон. Я резко обернулся – и снова уткнулся в закат, повторение нереальной реальности. Это было всего лишь зеркало. То самое. Закат отражался в нем. От моего резкого движения на пол упал пистолет, он так и остался там лежать, пока, через месяц, его не нашел Сашка. Я поднял трубку. Не знаю, не могу объяснить, зачем перенес перед этим, первым, самоубийством телефон в мансарду – неужели надеялся на такой вот звонок? Звонила мама. Из больницы. Кризис у отца миновал, никакой опасности больше не было.

Добрые ласковые руки свели меня с эшафота и посадили за руль машины. Я гнал как сумасшедший, мне нужно было поскорее добраться до больницы и увидеть папу. Да, я ошибся, когда говорил, что день предсказания был последним счастливым. Были, были еще счастливые дни. Вот только счастье мое каждый раз оборачивалось новой бедой. Вот и тут. Я был в какой-то эйфории счастья и радости, когда услышал этот страшный грохот и крик. Сначала услышал – мой транс удачи не сразу отпустил меня, – только потом увидел и понял, что произошло. Мне не пришло в голову запомнить номер машины, которая тебя сбила, преследовать убийцу. Да я и не думал тогда, что он убийца, что наехал на тебя умышленно… Не могу передать, какой ужас пережил тогда. Все повторялось. И эта авария, виновником которой я не был, тоже вошла в круг повторений. Я просто обезумел от ужаса и отчаяния, бросился к тебе… Асфальт был усыпан осколками разбившегося стекла, асфальт был окрашен закатом. Я не виноват был в том, что произошло, но мне казалось, что, если бы не поехал по этой дороге, если бы вообще никуда не поехал, а закончил то, что был должен, ты не пострадала бы.

Скорая долго не приезжала, а я даже не знал, жива ты или нет. От волнения никак не мог нащупать пульс, понять, дышишь ли. Все это было ужасно!

А когда тебя привезли в ту же больницу, в которой лежал мой отец, в которую я так торопился, понял, что должен немедленно уйти и не приближаться к тебе. Потому я ни разу тебя не навестил и даже не знал, выжила ты или нет.

А потом судьба опять ввела меня в заблуждение, дав короткую передышку. Отец поправлялся, с Таней отношения, которые стали несколько напряженными в последнее время, наладились. Я… я решил, что все плохое прошло навсегда, и впал в новую эйфорию. Я очень устал, я… больше не мог каждую минуту умирать от страха за своих близких. И клюнул на этот обман, позволил себя ввести в заблуждение.

В пятницу вечером, чуть не через полгода после той, другой пятницы, когда явилась предсказательница, мы втроем приехали в Озерный, чтобы отпраздновать новоселье. Папа еще не так хорошо себя чувствовал, чтобы участвовать в праздниках, мама осталась с ним, поэтому и компания наша получилась такой небольшой. Никаких дурных предчувствий у меня в этот день не было, я просто отдался той атмосфере радости, которая возникла с самого начала нашей поездки. И опять-таки – если бы мы так не веселились, ничего бы, скорее всего, и не случилось. Сашка не затеял бы эту шутку с пистолетом. Мы бы просто уселись за стол, отпраздновали событие, и все. А тут… Слишком уж мы все разошлись, никак не могли остановиться.

В ту комнату в мансарде я ни разу не заходил с момента неудавшейся попытки самоубийства. Пистолет так и лежал под столом. Там его Саша и обнаружил и решил нас разыграть. Откуда ему было знать, что пистолет настоящий, да еще и заряженный? Оружие он видел только по телевизору. А этот к тому же был необычный, старинный. Да и мог ли настоящий пистолет вот так валяться под столом? Он его поднял и спустился к нам.

Не знаю, какой у него был сценарий – как-то не пришло в голову выяснять, – но шутка его явно не удалась. Когда он направил пистолет на Татьяну, я просто сошел с ума от страха. Понял, что вот оно, предсказание, сбылось. Сашка сейчас застрелит ее из моего пистолета, из пистолета, который предназначался для меня. Из-за того, что я тогда не довел, сейчас погибнет Таня. Я бросился на него, стал отбирать пистолет, и… пистолет выстрелил. Понимаешь? Он выстрелил! Я чуть не убил своего лучшего друга. Я должен был тогда все довести до конца, а я испугался, и вот… Мой друг чуть не погиб.

– Но ведь не погиб. Татьяна рассказывала, что ранение было легким и все обошлось.

– До поры до времени! В любой момент могло произойти что-то страшное, непоправимое. Но я и тут, даже после этого случая, все оттягивал и оттягивал. Понимал, что мне нужно исчезнуть, по-настоящему, навсегда, из их жизни, самоликвидироваться. А я просто сбежал. Рассорился с Сашкой, перешел на удаленную работу, избегал контактов с родителями, потом разорвал и с Таней. Но с ней позже всех, никак не мог решиться, очень тяжело было. Полгода прожил в совершеннейшей изоляции от всех людей. Ни с кем не поддерживал никаких отношений. И мне стало казаться, что это тоже выход – просто уйти от всех, ни с кем не соприкасаться, перестать считать их близкими, сделать вид, что совсем мне не дороги. Первое время иногда заходила Таня, но потом, когда и с ней окончательно порвал, остался в полном одиночестве.

Это тоже было очень непросто. Иногда мне начинало казаться, что схожу с ума. Я ловил себя на том, что разговариваю сам с собой вслух. Но это было еще не так страшно, пока я понимал, что сам с собой. Потому что постепенно голос моего собеседника все больше и больше начинал отличаться от моего собственного. И мысли наши, наши убеждения все больше и больше расходились. Мы постоянно спорили. Он доказывал, что мое затворничество ни к чему не приведет, что нужны решительные меры. Я не соглашался, объяснял, что если не соприкасаешься с людьми, то и не причинишь им зла. Он возражал: мало не видеться с ними, нужно перестать о них думать, а это совершенно невозможно. Я бросался в работу, чтобы заглушить его голос, но он и там меня доставал: обвинял в трусости, предлагал более мягкие способы ухода, например таблетки. Я говорил, что таблетки – способ самый ненадежный из всех возможных. Любой ненадежный, парировал он, если боишься и сомневаешься. Нужно действовать решительно, убежденно, тогда все получится.

Первое время еще возникали моменты просветления: я подходил к зеркалу и вдруг понимал, что веду эти долгие ожесточенные споры с самим собой, здесь нет никого, я в квартире один. Но потом это происходило все реже и реже.

Я говорил, что долго и тщательно готовился к самоубийству. Неправда! Это он долго готовил меня к нему. Он продумал всю схему. Избавиться от его назойливого присутствия не было никакой возможности. Даже во сне он не оставлял меня в покое. Мне постоянно снился один и тот же сон: я стою перед зеркалом и целюсь в него, хочу, но не могу выстрелить. Я боялся его и страшно ненавидел. Я хотел его уничтожить. Думать мог только о нем и уже смутно помнил, почему оказался здесь, в одиночестве, почему не вижусь ни с кем. Мне все представлялось, что я закрылся от всех, для того чтобы подготовиться к убийству.

Тут-то и позвонила Нина Кривощекова, моя бывшая однокурсница с искусствоведческого, пригласила на вечеринку. Ее звонок меня несколько отрезвил – впервые за несколько месяцев я поговорил с кем-то еще, кроме своего мучителя. Я словно встряхнулся, вспомнил все, посмотрел на себя со стороны и понял, что дошел до высшей точки безумия. Ехать мне не хотелось, и сначала я отказался от ее приглашения. Но потом подумал, что развеяться просто необходимо, так недолго окончательно сойти с ума, а навредить никому я не смогу, потому что соберутся люди чужие, посторонние, с которыми я много лет не виделся, которые для меня ничего не значат – ни в коей мере не близкие.

Но вечеринка оказалась такой скучной, что, конечно, развеять меня не могла. Я ушел в другую комнату, потому что домой возвращаться не хотелось. Просто сидел и слушал гул голосов живых людей и представлял, что я точно такой же, как они, живой, не было предсказания, все это мне привиделось. Но он, мой преследователь, мой мучитель, настиг меня и здесь. Он позвонил мне и сказал, что время настало, что прятаться, убегать совершенно бессмысленно, от себя ведь не убежишь, что невозможно учесть всего. А еще сообщил, что приезжает моя сестра. Об этом я ничего не знал и страшно испугался. Сестру я совсем не брал в расчет, давно с ней не виделся – она живет уже много лет в Германии. Я понял, что момент действительно настал, а когда появилась эта женщина, предсказательница, убедился в этом окончательно.

– Доведение до самоубийства, – задумчиво проговорила Полина. – Они все хорошо рассчитали, до последней мелочи. Грамотно действовали, ничего не скажешь! – Она зло усмехнулась.

– Нет, – не согласился с ней я, – тут другое. Предсказательница и должна была появиться в этот самый момент. Она возникла в комнате ниоткуда…

– Пришла с балкона, только и всего! Да ты же и сам это видел.

– Не знаю… Может, и видел. Какое теперь это имеет значение?

– Такое, что ты продолжаешь подчиняться их плану. Ты не хочешь вернуться туда, – она кивнула на застекленную дверь, возле которой я стоял, – дверь, ведущую в операционную. – И неужели ты всерьез думал, что тебе звонил твой двойник? Это был самый реальный, самый обыкновенный человек – твой враг, который хотел, чтобы ты умер.

– Это тоже больше не имеет значения. Он прав: я должен умереть. Чтобы не стать убийцей.

«Я должен умереть», – повторил я про себя и понял, так отчетливо, как не понимал все это время, что это и есть истина. Каждый раз у меня оставалась какая-то отговорка, оставались сомнения, я цеплялся за них и не мог довести до конца свое уничтожение. Женщина-предсказательница предложила подвезти меня, я назвал свой домашний адрес, но в последний момент, уцепившись за какую-то призрачную надежду, попросил увезти в Озерный. Я боялся вернуться в квартиру, потому что там был он – мой двойник, моя совесть. Он не позволил бы мне отступить, если бы в последний момент я передумал. Я не передумал. Но когда уже стоял перед зеркалом и целился себе в висок, опять стал сомневаться. Я просто физически не мог нажать на спуск, хоть и ничего уже не боялся. Он смотрел на меня из зеркала так насмешливо – он совсем не верил, что я смогу выстрелить, все-таки смогу. Вынести его взгляд было невозможно. И я выстрелил сначала в него, только потом в себя. Но и тут, видно, остались какие-то сомнения – рука дрогнула, я только ранил себя, не убил. А потом… потом позвал на помощь Полину. Больше мне ее помощь не нужна.

Я отлепился от застекленной двери и пошел по коридору. Первые шаги дались мне с трудом, но чем дальше я уходил, тем идти было легче. Эти белые стены больше не пугали, вес тела перестал ощущаться. Я побежал. Отчаянно закричала Полина и бросилась за мной.

Я убегал все дальше и дальше. Длинный, ослепительно-белый коридор вел в темноту, туда, где все закончится, где не будет больше никаких ощущений. Темнота притягивала. Я готов был в ней раствориться. Я хотел раствориться в ней. Тело стало совсем невесомым, ноги почти не касались пола, я уже не бежал, а летел… Невероятное блаженство овладело мною, но я знал, что через несколько мгновений оно закончится. Но не жалел об этом, не хотел его продлить. Темнота стремительно приближалась…

– Максим! – снова закричала Полина – ее голос прозвучал оглушительно близко. И вдруг я почувствовал, как ее рука мертвой хваткой вцепилась в мою руку. Мы вместе понеслись к темноте.

– Отпусти! – Я попытался выдернуть свою руку, но она держала крепко. – Отпусти! – Свет стал меркнуть, темнота вот-вот должна была поглотить нас обоих – самоубийство превращалось в самое настоящее убийство, убийство Полины, ставшей мне самым близким человеком за последние дни. – Отпусти!..

Я отчаянно вырывался, Полина отчаянно тянула меня назад.

«Ты должен убить себя, иначе погибнет близкий тебе человек, ты станешь убийцей», – так сказала эта женщина. Пророчество ее сбывалось, но в каком-то перевернутом виде. Я знал, что Полина ни за что не отпустит меня. Мать, отец, Таня, Саша… А оказалась Полина. Я боялся, что моя жизнь убьет близкого человека, а оказалось, убивала моя смерть.

На самой границе темноты я остановился и повернул назад.

Теперь идти было невероятно трудно, страшная боль пронзила каждую клеточку моего тела, но Полина вела меня вперед, бережно и осторожно. Так дошли мы до застекленной двери – вернулись назад.

– Тебе пора, иди, – сказала Полина и так ласково мне улыбнулась, что даже боль утихла. – До встречи! – На прощание она поцеловала меня и приоткрыла дверь. Я скользнул в операционную.

Глава 4

Часы стучали оглушительно громко. От этого стука Полина и проснулась.

– Который час? – спросила она у Виктора.

– Стоят, – охрипшим от долгого молчания голосом проговорил он. – Но могу посмотреть на телефоне.

Все повторялось, словно не было ее долгого мучительного путешествия. Вот сейчас выйдет усталый хирург и скажет: слишком поздно привезли… Но неужели действительно путешествия не было, не было разговора с Максимом, не было…

– Ты уже говорил про телефон! – чуть не плача, закричала Полина. – Говорил?

– Говорил. – Виктор, успокаивая, погладил ее по руке. – Успокойся, Полиночка, что с тобой?

– Сколько времени мы уже здесь?

– Не знаю. Давно. Часа три, наверное. – Зашуршала его куртка, пискнул телефон. – Да, около того. Операция должна скоро закончиться. Хочешь, я принесу тебе чего-нибудь – кофе или воды? Здесь должен быть где-то буфет.

– Нет, спасибо, не нужно.

Они замолчали. Наступила невыносимая тишина, только часы не желали уняться. Полина опять закрыла глаза и тихонько позвала Максима. Он не откликнулся. Умер? Или вышел из состояния между жизнью и смертью?

В конце коридора хлопнула дверь.

– Подожди меня здесь, – сказал Виктор, – я сейчас все узнаю.

Но ждать в бездействии невозможно, Полина срывается с места, бежит, опережая Виктора, навстречу врачам, выходящим из операционной. Все что-то начинают разом говорить, голоса звучат радостно, но она не может понять смысла слов.

– Что? Что? – спрашивает она у Виктора.

– Все хорошо! – Он обнимает ее и ведет куда-то по коридору. – Операция прошла успешно. Пойдем, я отвезу тебя домой.

– Он жив?

– Конечно! Я же тебе обещал, что все будет хорошо. Пойдем, тебе нужно отдохнуть.

Коридор выводит на улицу. Воздух прохладный, сырой, вечерний. Полину бьет дрожь. Она пытается справиться с нею, но ничего не получается. Виктор помогает сесть в машину, включает печку.

– Сейчас ты согреешься, – говорит он и нажимает на газ.

– Нет, подожди, куда мы едем? – испуганно спрашивает она. Так трудно сосредоточиться, так трудно вернуться в реальный мир. Ей кажется, что она забыла о чем-то очень важном.

– Домой. К тебе, – удивленно отвечает Виктор. – Все закончилось.

– Нет, не закончилось. – Осталось еще одно важное дело. Нужно сосредоточиться и понять какое. – Убийца Максима, – вспоминает Полина, – вернее, тот, кто довел его до убийства. До самоубийства, я хотела сказать. Мы едем…

– Может быть, завтра? – устало возражает Виктор. – А еще лучше бы через пару дней. Видишь ли, Поленька, – говорит он осторожно и обнимает ее за плечи – Полину все еще бьет дрожь, – сейчас нам совершенно нечего ему предъявить, пока Максим не сможет говорить. Твои сны для Семенова, да и для следствия, не могут служить доказательством. Семенов просто посмеется над нами. Я предпринял кое-какие шаги, но нужно время.

– Да нет у нас этого времени. Боюсь, что и так можем не успеть.

Агентство «Катерина» по ощущениям оказалось совсем не таким, каким ей запомнилось по сновидениям. Никакого колокольчика на двери не было, и холла с охранником тоже – прямо с улицы они попали в офис.

– Здравствуйте, – поздоровался с ними незнакомый мужской голос – совсем не тот, что был во сне.

– Семенов Иван Алексеевич? – уточнил Виктор и, не дожидаясь приглашения, уселся – скрипнули металлические ножки отодвигаемого от стола стула. Полина осталась стоять у двери. Что-то здесь было не так, словно то, что она видела во сне, было настоящим, а это – сон, искаженная реальность.

– Ивана Алексеевича сегодня не будет, – нервно произнес этот незнакомый голос. – Я могу вам чем-нибудь помочь? – Голос нервно задрожал. – Я юрист фирмы, Прохоров Антон Эдуардович.

– Очень приятно, – неприязненным тоном проговорил Виктор. – А с Вероникой Самсоновой мы можем поговорить?

– С Верони… – Голос захлебнулся ужасом. – Нет, извините. Вероника… Вы страшно не вовремя! У нас сегодня сумасшедший день. Полиция, а тут еще… вы.

– Что с Вероникой? – тревожно спросила Полина.

Прохоров только тут обратил на нее внимание, задержал на ней долгий, испуганный взгляд и, кажется, что-то такое понял, потому что заговорил совсем другим, мягким, полным сочувствия голосом, каким говорят на похоронах:

– Вероника погибла. Сегодня утром. Несчастный случай или самоубийство, пока не ясно. Выпала… или выбросилась из окна.

– Вероника погибла? – потрясенно проговорила Полина. – А Иван Алексеевич? Вы знаете, где он сейчас?

– Его не будет, – опять занервничав, повторил Прохоров.

– Вы могли бы позвонить ему на мобильный и узнать… – попросила Полина.

– Простите! – повысил голос Антон Эдуардович. – Я…

– Это очень важно. Вы даже не представляете себе, до какой степени это важно.

– Да звонил я ему! – горестно воскликнул Прохоров. – У нас с одиннадцати все вверх дном, полиция только два часа как уехала, а босса нигде нет. Я не знаю… я и полиции говорил. Мобильный отключен, дома его нет и… нигде нет!

– Понятно! – Виктор со злости стукнул кулаком по колену. – Уехал! Свалил! Ну что ж… – Он вытащил мобильник и стал набирать какой-то номер.

– Подожди! – остановила его Полина. – Не нужно пока никуда звонить. Я думаю… тут другое. Он не уехал. Он… – Она замолчала, сосредоточенно прислушиваясь к чему-то внутри себя. Никаких образов не возникало – это было и хорошо, и плохо. – Веронику убил он, – медленно проговорила она. – Убил. Но почему? Узнал, что Максим выжил, и решил замести следы, все зачистить? Нет, тут что-то другое. Не могу понять… Но он не уехал, это совершенно нелогично. Мне казалось, что мы должны спешить, но не могла понять почему, а теперь… Убил Веронику и…

– Да что вы такое говорите? – возмутился Прохоров. – Как вы можете обвинять человека… На каком основании?! Кто вы такие, вообще?

– Убил Веронику, – не слыша возмущений Прохорова, продолжала Полина, – и включил себя в список жертв той, другой Вероники, из легенды… Но ждать не будет, потому что заранее все решил. Так, скорее всего, с самого начала и было задумано. Он в Озерном! И… нам нужно торопиться!

В Озерный они приехали, когда уже начало смеркаться. Дом стоял огромный, темный и страшный, только в мансарде тускло светилось окно. Конечно, Полина ничего этого видеть не могла, но знала, что все так и есть. Виктор крепко держал ее под руку, но тут вдруг резко опустил и побежал к дому.

– Тут на первом этаже выбито окно, – тревожно прошептал он.

– Да, – согласилась Полина, поднимаясь на крыльцо, – у него нет ключей. – Она вытащила из кармана связку и подала Виктору. – Скорее!

– Странно, что такой дом не на сигнализации, – проговорил он, открывая дверь.

– У него плохая репутация, и, думаю, местные жители об этом знают. Вряд ли кому-нибудь захочется залезть в такой дом.

Они вошли, пересекли холл и стали быстро подниматься по лестнице. Их шаги в тишине дома раздавались оглушительно громко.

– Он нас слышит и в любой момент может выстрелить, – прошептала Полина, хотя шептать при таком грохоте не имело никакого смысла.

– И поделом! – огрызнулся Виктор, но у самой цели вдруг резко отстранил Полину, ворвался в комнату и захлопнул дверь перед ее носом.

Она услышала вскрик Семенова, крайне нецензурное восклицание своего помощника и затем стук упавшего на пол пистолета.

– Можешь войти! – прокричал ей Виктор, тяжело дыша – видно, все еще удерживал Семенова.

Потом они долго приводили неудачливого самоубийцу в чувство, отпаивали его же коньяком, который он захватил с собой, уговаривали успокоиться, объясняли, что он пока еще на этом свете и все самое страшное для него позади. С последним аргументом Иван Алексеевич категорически не согласился.

– Самое страшное для меня только начинается, – сердито пробормотал он, и тогда они поняли, что цели достигли: Семенов пришел в себя, вполне осознает реальное положение вещей и с ним можно теперь говорить.

– Год назад Данилов зашел ко мне в агентство, – начал рассказывать Иван Алексеевич, сделав большой глоток коньяку из бутылки. Чиркнула зажигалка, воздух запах дымом – Семенов закурил. Полина поморщилась, но ничего не сказала, Виктор поднялся и открыл окно. – Простите, – запоздало спохватился Семенов, – если вам мешает, я могу…

– Курите. – Полина нетерпеливо махнула рукой.

– Пожалуй, это был самый счастливый человек, которого мне когда-либо приходилось видеть. Счастливый, здоровый, успешный. Он явился ко мне в агентство, чтобы купить дом к свадьбе. Не могу передать, что я тогда почувствовал.

– Вы думали, что это он был виноват в смерти Кати?

– Не думал! – Семенов с силой стукнул о стол бутылкой, которую держал в руке. – А был совершенно в этом уверен! Я, – заговорил он немного тише, – был уверен и в том, что Катенька кончила жизнь самоубийством из-за него. Она любила его, а он… Не знаю, что произошло между ними, но Катя этого пережить не смогла. Это ведь я ее нашел тогда. Я первый ее увидел под окнами нашего дома. Было темно, я возвращался из агентства. Не знаю, что мне вдруг пришло в голову, но когда подходил к дому… Да нет, раньше! Как только свернул во двор, вдруг понял, что… И сразу же бросился, и сразу ее нашел. Не дай бог никому пережить такое! Никому!

– У Вероники тоже есть родители, – вдруг жестко проговорила Полина.

– Вероника… – Семенов расхохотался жутким, надрывным смехом. – Вероника – монстр. Вероника… Но лучше я расскажу все по порядку.

Он замолчал и надолго припал к бутылке. Жидкость громко забулькала, переливаясь в горло. Полину замутило. Опять чиркнула зажигалка – Семенов закурил вторую сигарету. «Интересно, здесь есть пепельница?» – пришла ей в голову совершенно ненужная мысль.

– Я поднял Катеньку, – снова заговорил Иван Алексеевич, – и перенес ее в квартиру, положил на кровать в ее комнате и тут увидел эти рисунки. Они валялись повсюду. Я долго в каком-то оцепенении их рассматривал, а потом только обнаружил записку. И понял, что произошло. Это было так страшно! Пережить смерть своего ребенка очень, очень тяжело, но пережить самоубийство… Я не мог допустить, чтобы Настя… чтобы моя жена узнала об этом. Не мог! В смерти Кати она бы обвинила себя. Психиатр, просмотревшая собственную дочь! Ну как я такое мог допустить? Впрочем, я ведь и сам все просмотрел! Все, все! Чем она жила, отчего страдала, отчего… погибла. Просмотрел эту ее проклятую влюбленность в человека, отвергшего ее… Оба мы просмотрели. Не просмотрела одна Вероника. Только с ней Катенька была откровенна, только ей рассказывала свои секреты.

– Катя была знакома с Вероникой? – Такого поворота Полина почему-то совсем не ожидала.

– Вероника была ее подругой. Лучшей и единственной. Катюша была младше на четыре года, но их дружбе это совсем не мешало. Катя однажды зашла ко мне на работу, так они и познакомились.

– Странно. Анастасия ничего не рассказывала о ней. Она говорила, что подруг у Кати не было.

– Да что она знала? Настя действительно просмотрела свою дочь. Тогда она была занята одной своей проклятой работой. – Иван Алексеевич с силой выдохнул дым. – Но это ничего не меняло. Я не мог допустить, чтобы моя жена узнала о том, что Катенька сама… И спрятал записку. Спрятал рисунки. И только после этого стал звонить… всем, кому в таких случаях полагается, – в милицию, в скорую… Никто не узнал о самоубийстве. Следствие велось чисто формально, я рассказал о привычке Кати сидеть у открытого окна и рисовать. Никому не пришло в голову задаться вопросом: а что она могла рисовать в темноте? Катя погибла, когда на улице уже совершенно стемнело. Но мне это было на руку. Я же не знал тогда, что… Ничего я не знал! В смерти Катюши обвинял этого подонка. Ни имя его, ни фамилия мне были не известны, да я и не стремился это выяснить. Тогда я не думал о том, чтобы отомстить, совсем почему-то не думал. Даже когда увидел его на похоронах, не было никакой мысли о мести, хотел только, чтобы он поскорее ушел, скрылся, исчез…

Мы тяжело, очень тяжело переживали смерть Катеньки. И странно, обычно горе сближает людей, а нас с Настей, наоборот, разобщило. Мы отдалились друг от друга, мы стали чужими людьми. Каждый жил сам по себе, каждый страдал в одиночку. Только мне-то было хуже, у меня была моя страшная тайна.

И вот проходит несколько лет, и этот ужасный человек, разрушивший всю мою жизнь, появляется в агентстве. И весь прямо-таки светится счастьем. Является, чтобы купить дом к свадьбе, сделать такой вот царский подарок своей невесте. Можете себе представить? Сначала я подумал, что он нарочно пришел именно ко мне, человек без всякой совести, без всякого стыда. Пришел, чтобы показать, каким он стал успешным, пришел, чтобы причинить мне боль, чтобы поиздеваться. А он даже меня не узнал! Он не выбирал именно это агентство, просто проходил мимо. И название «Катерина» не отпугнуло его, ни о чем ему не сказало. Он не помнил Катеньку, на самом деле не помнил! Перешагнул через нее и просто забыл. Забыл и стал счастливо жить дальше. Это было невозможно! Невероятно! Немыслимо! Я подумал, что, может быть, ошибаюсь, это не тот человек? Видел-то его только на Катенькиных рисунках и один раз на похоронах. Может, память меня подвела, разве так не бывает?

Иван Алексеевич снова сделал глоток и закурил третью сигарету. От дыма у Полины стали слезиться глаза, а в горле запершило, но она и сама сейчас не прочь была бы принять какое-нибудь успокоительное средство, да ничего такого не было – курить она никогда не курила, крепких напитков не пила.

– Не пообещав Данилову ничего определенного, я решил сначала проверить, тот это человек или не тот. Договорились как-нибудь на днях созвониться. Вернувшись домой пораньше, чтобы успеть до прихода Насти, достал рисунки Кати и стал внимательно их изучать. Его ненавистное лицо было повсюду! И это, без сомнения, было его лицо!

Иван Алексеевич замолчал. Полина услышала, как Виктор о чем-то шепотом его спросил и вышел из комнаты. Не было его довольно долго. Куда он ходил и зачем?

– Хочешь водички? – спросил он у нее, своим деликатным способом объясняя невидимое ей происходящее.

– Нет, спасибо, – отказалась она и благодарно ему улыбнулась. Он положил руку ей на плечо и тихонько сжал: хотел успокоить, подбодрить или передать какую-то мысль?

Стакан стукнулся о стол. Виктор выдохнул и слегка откашлялся, выпив залпом всю воду.

– Я все мог понять, – снова заговорил Иван Алексеевич. – Если бы этот Данилов был человеком равнодушным, не способным любить, – бывают такие люди, – я, может быть, его простил бы. Но нет, он был влюблен в свою невесту, это чувствовалось. Он был абсолютно счастлив. Он был… жив, здоров и абсолютно счастлив. А Катенька… – Семенов всхлипнул и замолчал надолго.

– И вы решили ему отомстить, – проговорила Полина, прервав затянувшееся молчание. – Довести до самоубийства, чтобы Максим пережил то же, что Катя.

– Да, – согласился Иван Алексеевич. – Но если бы не одно странное совпадение, скорее всего, ничего бы и не было. Я всегда очень любил старые дома – дома с историей. Наше агентство занималось различной недвижимостью, но именно такие дома были моей страстью. Нечто вроде коллекционирования. Копил истории, собирал легенды. Конечно, я не мог быть собственником всех этих домов, а только посредником между старыми хозяевами и новыми, но все-таки они проходили через мои руки, я соприкасался с ними – и этого было почти достаточно. Так вот, на следующий день после того, как Данилов появился в агентстве, поступил заказ на продажу такого дома, с историей. Я стал изучать ее – и просто был потрясен. Речь шла о женщине, которую погубил ее возлюбленный. Она отомстила ему за свою смерть. Она стала мстить всем виновным в гибели женщин, кто жил в этом доме. Эту историю я перечитывал снова и снова, я просто влюбился в эту легенду, в этот дом. И вот когда я в очередной раз просматривал фотографии, пришел Данилов. Не дождавшись моего звонка, снова явился в агентство. И с ходу выбрал именно этот дом. Понимаете? Он сам сделал свой выбор. Вот тогда-то у меня и возникла мысль. Я решил использовать эту легенду, инсценировать ее, довести Данилова до самоубийства. Но мне нужна была помощница.

– И вы обратились к Веронике?

– Да. Вернее, все было не совсем так. После ухода Данилова я сидел и в сотый, в тысячный раз прокручивал в голове эту легенду. Менял героев, переделывал на свой лад ситуации. Вероника и Катя, Александр и Максим – все перемешалось, все они кружились в каком-то сумасшедшем хороводе. И тут в кабинет вошла Вероника. Живая, не из легенды – моя секретарша, лучшая подруга Катюши. Я ей все рассказал. Наверное, просто не мог больше жить с этим в одиночку, дошел до последней точки.

– И что она?

– Она? – Семенов усмехнулся. – Согласилась помочь. С какой-то неожиданной готовностью. Я был так тронут, я был ей так благодарен. Я ведь не знал, подумать не мог, что у нее свои цели.

Жизнь моя с этого времени тоже обрела конкретную цель. Жизнь обрела вкус. Вероника «потребовала возмездия» – и все завертелось. Данилов оказался на редкость удобной, покладистой жертвой. Мне даже почти ничего делать не пришлось. Так, по мелочам: разместил на сайте легенду, подбросил пистолет и «призвал» Веронику. Собственно, не я его довел до самоубийства, он сам себя до него довел. Я только запустил механизм. Жизнь полна опасных событий, все зависит только от того, с какой точки зрения на них смотреть. Я просто сфокусировал взгляд Данилова в нужной точке. Впрочем, я был готов действовать, и вполне решительно.

– Вы могли бы причинить вред его близким?

– Мог! – с вызовом проговорил Семенов. – Еще как мог! Конечно, не стал бы никого убивать или калечить, но для того, чтобы напугать Данилова, довести его до отчаянного состояния, готов был пойти на многое. Ничего, однако, не понадобилось, жизнь сама его довела. Или действительно Вероника? – странным, каким-то безумно таинственным шепотом вдруг спросил Семенов.

– Вероника-мстительница? – Полина раздраженно хмыкнула. – Нет, Максима довели именно вы. Вы и ваша сообщница.

– Она не сообщница! – как-то слишком рьяно запротестовал Семенов. – Она… Ну ладно, буду рассказывать по порядку.

Мне нравилось наблюдать, как постепенно Данилов из счастливого, успешного человека превращается в самого настоящего сумасшедшего, как он отдаляется от всех, как разрушается его жизнь. Я следил за каждым его шагом, я питался его страданием, я пил его страх. В конце концов мне уже и не важна была конечная цель – его самоубийство. Мне хватало того, что с ним стало. Самоубийство необходимо было Веронике.

Но нужен был какой-то последний толчок. Сделать его теперь было не так-то просто. Данилов отдалился от всех, практически не выходил из своей квартиры, работал по Интернету, продукты заказывал в курьерской службе. Помогла опять же странная случайность. Вероника услышала в троллейбусе разговор двух женщин. Одна рассказывала другой, что собирается устроить встречу выпускников и пригласила на нее Данилова. Вероника проводила ее до квартиры – узнала таким образом адрес. Эту вечеринку она и решила использовать для последнего толчка. На таких мероприятиях обычно собирается много народу, в том числе и малознакомого: некоторые мужья приходят с женами, жены с мужьями, легко затеряться в толпе постороннему человеку, особенно если прийти в разгар веселья.

Я позвонил ему на мобильный (он дал мне свой номер, когда решался вопрос о покупке дома), сказал, что момент настал, пора доводить дело до конца, всего он учесть все равно не сможет, завтра приезжает его сестра…

– А сестра действительно приехала?

– Нет, сестру я приплел по наитию. И, как ни странно, именно это его убедило. Тут на сцену вышла Вероника, эта таинственная и страшная для него фигура. Можете себе представить, какое впечатление на него это произвело? Вероника предложила подвезти его до дому. По плану она должна была привезти его в Озерный вместо квартиры – и это опять же было бы для него знаком. Но Данилов сам туда вдруг попросился.

Я дожидался ее в агентстве. Она приехала уже поздней ночью, сказала, что все прошло удачно, Максим застрелился. Мы отпраздновали это событие, и тут Вероника призналась, что небольшая накладка все же возникла, но она ее устранила. Данилов в своем прощальном письме подробно описал все, что с ним произошло: и о том, как купил этот дом, и о том, как явилась Вероника и вынудила его искупить своей кровью вину, и о том, что никакой вины за собой он не знает, но пророчество все равно сбывается – страдают его близкие, – в общем, все. Не письмо, а какой-то донос. Я испугался, а Вероника, посмеявшись над моей трусостью, сказала, что все исправила, это компрометирующее письмо изъяла и заменила вполне нейтральной прощальной запиской. Призналась, что легко может подделать любой почерк, что опасаться не стоит, никто ничего не заподозрит и копать особо не станет. Двери и дома, и комнаты, где застрелился Максим, закрыты, ключи у него – она заранее позаботилась о дубликате. Причина самоубийства тоже очевидна – безумие. Родственники и знакомые подтвердят, что в последнее время он очень изменился, замкнулся в себе, со всеми разорвал отношения. В таком деле, неприятно засмеявшись, сказала Вероника, главное – чтобы все условия были соблюдены: записка, закрытые двери и причина.

Записка, закрытые двери, причина. На меня вдруг словно вылили ведро холодной воды. Я посмотрел на Веронику – она продолжала смеяться. Издевательски, мне в лицо, нагло… Нет, скорее всего, просто показалось, что издевательски и в лицо. Но мысль не желала меня покидать. Записка, закрытые двери, причина. Она может подделать любой почерк. И… Весь этот год я был слишком погружен в свою месть и не желал замечать очевидных вещей, а теперь вдруг увидел. Совсем другими глазами на все посмотрел. Да ведь Вероника не меньше меня была заинтересована в самоубийстве Данилова. В его устранении – так будет вернее. И эта авария… – Семенов вдруг замолчал, словно испугавшись нечаянно вырвавшегося слова.

– Так что авария? – сдавленным голосом спросил Виктор.

– В ней не было никакой необходимости.

– Да что вы говорите? – Виктор резко встал со стула – скрипнули металлические ножки об пол – и навис над Семеновым. – Не было никакой необходимости?

– Для меня. Вернее, для моего дела. Настя все равно уже нашла эти рисунки – они остались у меня в столе, я забыл их опять спрятать. Настя начала обо всем догадываться, и догадалась бы и без Полининого расследования. Я только посетовал, что так вышло, пожаловался Веронике: столько лет хранил тайну, а тут… Из-за моей небрежности, из-за того, что слишком был взбудоражен, когда Данилов ко мне пришел, самоубийство Кати открылось. Вероника тогда чего-то очень испугалась. А на следующий день Настя рассказала мне об этой страшной аварии. Я не хотел, честное слово! Я и не думал, что Вероника может пойти на такое.

– Вероника? То есть вы хотите сказать, что вообще не при делах? – прорычал Виктор, послышался грохот, вскрик Семенова… Полина испугалась, что он сейчас его просто убьет.

– Прекрати! – прикрикнула она на своего помощника. Но Виктор ничего прекратить не пожелал. Снова что-то грохнуло, Семенов уже не вскрикивал, а как-то подозрительно хрипел. – Виктор! – Полина вскочила со своего места и ринулась на звуки борьбы.

– Ладно! – проговорил Виктор, тяжело дыша, отпустив наконец свою жертву. – Сядь, Полина, я успокоился. Рассказывайте подробно, – обратился он к Семенову, – как была организована авария?

Иван Алексеевич хлебнул из бутылки и снова заговорил хрипловатым голосом:

– Я вполне понимаю ваши чувства, Виктор, вполне понимаю. А вам, Полина, очень, очень сочувствую. Искренне сожалею, что все так вышло. Но в этой аварии действительно не виноват. Ну подумайте сами, зачем мне это было нужно?

– Затем, – еле сдерживая снова овладевшую им ярость, проговорил Виктор, – чтобы вывести ее из игры, чтобы она…

– Вывести из игры? – Семенов поморщился. – Боже мой, что вы говорите?!

– Полина мешала вам своим расследованием. Вы знали, как погибла Катя, вы знали, что это был не несчастный случай, а самоубийство, вы считали, что в этом виноват Максим Данилов, и сами хотели его наказать. А Полинино расследование помешало бы достижению вашей цели.

– Да ничему бы оно не помешало! Механизм был уже запущен, все равно рано или поздно Данилов бы застрелился. Нет, мне совсем не нужна была эта авария, совсем не нужна. Не говоря уж о том… Неужели вы думаете, что я способен на такое ужасное преступление?

– Ну на что вы способны, мы знаем! Максим…

– Но ведь это совсем другое дело!

– Вы убили Веронику…

– Веронику! Но тут уж…

– Думаю, вы способны на все. Но сейчас речь идет не об этом. Нам бы все-таки хотелось услышать, как была организована авария.

– Ну, – неуверенным голосом начал Семенов, – всех деталей я не знаю, но в общих чертах… У бывшего мужа Вероники была машина, на которой он почти не ездил, старенький «опель». Стояла на даче в гараже. Ее она и решила использовать. Позвонила Полине от имени Насти, назначила встречу…

– Так это она мне звонила? – встрепенулась Полина. – Теперь понятно. Мне тогда показалось многое странным: и голос какой-то слишком напряженный и… не такой, и место встречи неудобное – на окраине города. Но я Анастасию почти не знала, подумала…

– На это, наверное, Вероника и рассчитывала. – Семенов замолчал и опять приложился к бутылке. – Остальное вы знаете. Она мне сказала, что не хотела причинять такие ужасные травмы Полине, просто не рассчитала скорость, думала слегка задеть, вывести из строя на месяц-полтора, пока не закончим с Максимом. И я ей тогда поверил. Как верил любым ее объяснениям. Но в ту ночь, когда она приехала из Озерного, все вдруг встало на свои места, все стало выглядеть совсем по-другому. Я понял, что Полина была опасна ей лично, и не вывести из строя на пару месяцев она ее хотела, а… убить.

– И у нее бы это получилось, – задумчиво проговорила Полина, – если бы не Максим.

– Полина расследовала гибель Катеньки, – словно не услышав ее, продолжал Семенов, – и если бы довела все до конца, нашла бы виновника. Именно этому виновнику и опасна была Полина. Все сошлось в одной точке в ту ночь. Записка, закрытые двери, причина. Так, смеясь, сказала Вероника. Все было именно так с моей Катенькой. Записка, закрытые двери, причина. Она знала о влюбленности Кати в Максима, она нередко заходила к нам в дом – легко могла сделать дубликат ключа, она умела подделывать любой почерк. И если бы тогда я не спрятал записку и рисунки, если бы лучше знал свою дочь и не поверил в самоубийство, если бы сам не помешал расследованию, ничего бы сейчас не было.

В ту ночь я ничего не сказал Веронике, не подал виду, что обо всем догадался – не могу передать, чего мне это стоило. Нужны были доказательства, а без них что ж, голословно обвинять? Я боялся, что она опять просто рассмеется мне в лицо и от всего откажется, а главное – опять, опять сможет меня убедить, и я опять ей поверю.

– Доказательства? – удивленно спросил Виктор – первый раз за время их разговора голос его прозвучал сочувственно. – Но для того чтобы собрать доказательства, нужно время и… некоторый опыт. Вы должны были обратиться к профессионалам.

– Знаете, – Иван Алексеевич невесело рассмеялся, – я ведь так и собирался сделать – обратиться за помощью к вам, в ваше агентство. Но сначала мне нужно было кое-что выяснить самому. Катину записку я все эти годы хранил, не мог, не решился выбросить. И, как получается, не напрасно. Именно она сейчас могла послужить доказательством. Почерк подделать, конечно, можно, и у Вероники, вероятно, был в этом настоящий талант, но обмануть графологическую экспертизу еще никому не удавалось. У меня были кое-какие знакомства, и за определенную плату мне быстро и без лишних вопросов сделали экспертизу. Образец почерка Вероники и тот, что был в записке, совпали почти на семьдесят процентов. Вот с этим результатом я и отправился к вам в агентство.

– Вы были у нас? Когда?

– Позавчера, часов около двенадцати. Но… я увидел, как Полина выходит из офиса, и… – Иван Алексеевич запнулся и надолго замолчал. – Видите ли, – заговорил он наконец, – я, конечно, знал о ваших травмах, Полина, понимал, что все так ужасно и… Но одно дело знать, другое – видеть. Простите меня. – Он подошел к Полине и осторожно погладил ее по голове. – Простите, что все так вышло. Я очень, очень сожалею. – Он вернулся на свое место и закурил. – В общем, я не решился к вам в тот момент обратиться, я ведь понимал, что в этом есть и моя вина. Не решился… Вы сели в такси, я поехал за вами. Возле парка вы вышли. Долго бродили, и у меня создалось ощущение, что вы кого-то ищете, потом зашли в кафе… Я думал, вот сейчас вы что-нибудь себе закажете и я смогу подсесть к вам за столик и заговорить, но тут произошло такое, что я… Заговорить с вами я не смог, заговорили вы – с мертвым Максимом. Это было так невероятно и страшно! Я слышал, что иногда после серьезных травм головы люди обретают особые способности, но никогда не верил таким рассказам, но сейчас… Не поверить я не мог, я сам был свидетелем. И… и уж конечно обратиться к вам, как собирался, тоже не мог. Мне в тот момент хотелось только одного: чтобы поскорее все закончилось, чтобы нашли тело, похоронили и…

– И потому вы подбросили ключи Максима? Это ведь вы сделали?

– Я. Но почему я их бросил… Не знаю, не могу до конца сказать! Много разных мыслей в тот момент было, но все несвязные, все нелогичные. Я просто бросил ключи и сбежал. И… Не знаю… На меня все это слишком сильно подействовало, наверное, я был немного не в себе.

Как я провел этот день, как прожил следующий? Не помню точно. Кажется, был у себя в конторе, кажется, заключил даже какую-то сделку. А вчера ночью вдруг понял, что нужно делать.

Рано утром пришел к Веронике. Она не ожидала моего появления и страшно растерялась. А когда я наставил на нее пистолет, так испугалась, что сразу – я даже не успел еще ни о чем спросить – рассказала все.

Да, это она убила Катю. Потому что, как она выразилась, у нее не было другого выхода – Катя была очень опасным свидетелем, и, что еще хуже, свидетелем упрямым, несговорчивым. Они возвращались с дачи какого-то Вероникиного знакомого. Опоздали на электричку, следующая была только через час. Но тут как раз подошел пассажирский поезд, и они решили сесть в него. Билетов у них не было, поэтому в вагон не прошли, да и ехать недолго, минут двадцать. В тамбур вышел покурить какой-то парень. Он был довольно сильно пьян и сразу стал приставать к Веронике, открыл дверь, угрожал, что выбросит ее из поезда, если она не согласится на его предложение. Катя пыталась вмешаться, но он оттолкнул ее, она отлетела в другой конец тамбура и так сильно ударилась, что долго не могла подняться. Вероника сопротивлялась изо всех сил, парень был пьян. В общем, получилось так, что она столкнула его вниз.

Катя была в шоке. Вероника уговорила ее никому ничего не рассказывать. Но пока оставалась надежда, что парень не погиб, Катюша как-то еще держалась, а тут по телевизору прошло обращение: кто располагает информацией о месте нахождения Соболева Игоря Васильевича… И фотография этого парня. В общем, стало ясно, что парень пропал без вести, то есть погиб. И тогда Катя не выдержала, решила все рассказать милиции. Вероника пыталась ее убедить не делать этого, объясняла, что никто ни в чем разбираться не станет, просто навесят на нее убийство, но Катя ни за что не соглашалась. И тем самым подписала себе приговор. «У меня не было другого выхода» – так объяснила эта тварь смерть моей Катеньки. Она ее убила, понимаете?

Иван Алексеевич всхлипнул и замолчал, но вдруг заговорил снова, быстро, торопясь, словно боялся, что не успеет договорить:

– Она знала о Катиной влюбленности в Максима и решила это использовать. Убийство обставила как самоубийство из-за несчастной любви. А я и поверил! Дурак! И помешал расследованию… И решил отомстить Максиму, который и виноват-то не был. И… убил его. Потому что довел до самоубийства.

– Максим жив, – сдержанно сказала Полина – почему-то ей не хотелось говорить об этом Семенову, но она понимала, что это нечестно.

– Жив? – не поверил Иван Алексеевич. – Этого не может быть! Вероника сказала… Она ведь заходила после выстрела… вот и записку подменила… – Голос его стал каким-то глухим, речь запинающейся.

Да ведь он совершенно опьянел, догадалась Полина.

– Ну вряд ли Вероника проверяла у него пульс, – с отвращением проговорила она. – Максим был без сознания, вот ей и показалось, что он мертв.

– Значит, он жив, – расслабленно-задумчиво сказал Семенов, – не погиб, а только ранил себя. Потому что ни в чем не был виноват. История повторяется.

– Да, – согласилась Полина, – повторяется, если вы имели в виду Михаила, врача из легенды об этом доме. Думаю, все дело в том, что и Михаила доводила никакая не Вероника-мстительница, а самые обычные люди, которые, как и вы, использовали предание, инсценировали его. Можно ввести в заблуждение живых людей, а мертвых не обманешь, они все знают наверняка. Не могла Вероника-призрак не знать, что Михаил невиновен.

– Зато, – подхватил Семенов, – точно знала, что в гибели Катеньки виновна Вероника – ее современная тезка. И отомстила ей. Этот дом тогда возник не случайно. Настало время платить по счетам. Только я тогда думал, что платить должен Данилов. Он приходит в агентство, и тут же возникает этот дом. Но… той ночью я все вспоминал, как испугалась Вероника, когда пришел Максим. Тогда не придал ее состоянию значения, потому что сам был очень взволнован. А теперь понимаю: она подумала, что он явился по ее душу, что-то такое узнал и хочет мне рассказать. И потом все боялась Данилова, потому и согласилась мне помогать – она хотела быть в курсе событий и даже больше меня жаждала его устранения. Что ж, Вероника ей отомстила. Моими руками. Ее смерть повторила смерть моей дочери… – Семенов вдруг резко оборвал себя, к чему-то прислушиваясь. – Ну что ж, кажется, успел – теперь вы все знаете. – Тут и Полина услышала гул мотора – к дому подъезжала машина. – Вы ведь не за водой выходили, да, Виктор? Вода – это только так, предлог, обман своего рода. – Он усмехнулся. – Вы вызвали полицию. Понимаю, вполне понимаю, иначе вы и не могли поступить. Но и я иначе поступить не могу. Вернее, она не может. Я тоже повинен в гибели, хоть и преступной души.

Семенов резко вскочил. Послышался грохот упавшего стула. Вскрикнул Виктор, а затем прогремел выстрел. На какую-то долю секунды, но совершенно отчетливо Полина увидела лицо Ивана Алексеевича, спокойное и удовлетворенное.

Эпилог

Обезболенный улыбкой Полины, я возвращаюсь назад. В операционной врачи пытаются исправить мою ошибку – вернуть жизнь человеку, которого я убил. Он смотрит с надеждой – не на врачей, на меня. Ошибку исправить могу только я. Приближаюсь к нему. Мне снова становится больно и страшно, но я возвращаюсь…

Проходит какое-то время, и я понимаю, что жив, но темнота, как тугая повязка, окутывает меня. Слышу голоса любимых людей, но никак не могу к ним пробиться, ответить. Я отчаянно пытаюсь прорваться к тем, кому так необходимо мое возвращение. И как только до конца понимаю, как они меня ждут, темнота отпускает.

Они еще не знают о моем возвращении, все так же вполголоса о чем-то тревожно переговариваются друг с другом. Мама, папа, Танюша, Сашка… Я смотрю на них, я любуюсь их родными лицами и даю себе клятву, что никогда не предам их больше, никогда не уйду от них.

Клятву я сдержал. Через месяц мы поженились с Татьяной. Я купил новый дом, небольшой, но уютный. В нем мы все и поселились. А тот, в Озерном, так и стоит пустой, необитаемый. У меня не поднимается рука продать его, да и Полина не советует: а вдруг история еще не закончилась, вдруг преступления продолжатся? Они с Виктором часто приезжают к нам. Их детективное агентство снова работает.

Вчера мы ездили на кладбище, навещали могилу Кати, а потом зашли и к Ивану Алексеевичу. Положили цветы, помянули, и тут Полина в задумчивости сказала:

– Мир перестал быть жестоким, самоубийц теперь хоронят не за оградой, как раньше, на кладбище, на освященной земле. Не значит ли это, что у них появилась надежда, не значит ли это, что когда-нибудь они будут прощены?

Мне вспомнилась безнадежная тьма в конце коридора, я хотел возразить, что прощения не будет для самоубийцы никогда, но увидел, что Полина разговаривает не со мной, а с кем-то, кого увидеть я не могу. Лицо ее было в этот момент таким прекрасным, одухотворенным и в то же время страдающим – не за себя, за того, с кем случилась беда.

Кажется, у них с Виктором намечается новое дело. Дай бог, чтобы все закончилось хорошо!

Content

Надежда Зорина, Николай Зорин
Человек, которого я убил

Пролог

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Эпилог