Смирнов Борис Натанович

Воспоминания склеротика

Борис Смирнов

Воспоминания склеротика

Моему отцу Смирнову Науму Аркадьевичу и

матери моей Смирновой Юдифи Яковлевне в

год их столетия с любовью посвящаю.

Б. СМИРНОВ

Слова улетают, написанное остается.

(Латинское изречение)

Жизнь – это не те дни, что

прошли, а те, что запомнились.

П. Павленко

Человеку, который долго говорит

о себе, трудно избежать тщеславия

Д. Юм

ВМЕСТО  ВСТУПЛЕНИЯ

Если верно то, что склеротики, которые не помнят, что произошло час назад, с точностью могут воспроизвести события и факты многолетней давности, то у моих воспоминаний очень хорошие перспективы.

Я, при всём уважении к замечательному артисту Валерию Золотухину, никогда не писал дневники. А, прочитав от корки до корки его «Плаху Таганки», понял, что, вероятно, поступал правильно. Конечно,  его дневниковые заметки  позволили узнать нечто новое о  Высоцком, Любимове[1], Эфросе, о характере и морали (это слово особенно надо отметить) самого автора и его коллег. Но записи о том, какой сегодня день недели, болела или нет после «вчерашнего» голова и тому подобные, никому не нужные, сообщения, были той водой, которая, разве что, повышает гонорар за счет разбухания книги. Конечно,  предлагаемые мной записки, весьма несовершенные в литературном отношении (я в отличие от автора упомянутых дневников не член союза писателей), могут быть далеко не полные. Однако уверен, что мой склероз отберет из прошлого самое для меня главное и значительное. Пусть он будет фильтром и редактором, не пропускающим всё второстепенное и лишнее. Я, конечно, с трудом представляю, как потечет моя река воспоминаний. Помните у А. С. Пушкина  (между прочим, тоже не члена союза писателей) «...И даль свободного романа \ я сквозь магический кристалл \ ещё не ясно различал ».

Безусловно, к моим, выхваченным гаснущим прожектором памяти, картинкам прошлого надо относиться, может быть, и не очень серьезно, как, собственно, и к любым другим мемуарам.  Этот вид литературы изобилует удивительно субъективными оценками жизненных фактов. В произведениях этого толка не раз приходилось сталкиваться с увлекательными курьёзами. Так великий русский актер Владимир Николаевич Давыдов в своих мемуарах вспоминает, что муж замечательной актрисы М. Г. Савиной, однажды, в нетрезвом виде, из хулиганских побуждений, бросил в жену чугунный утюг. Все бы могло кончиться трагедией, если бы автор воспоминаний не успел загородить её своим телом. Этот же эпизод описывает другой мемуарист,  собиратель русских талантов, Петр Михайлович Медведев. Актер Давыдов – вспоминает известный антрепренёр,- был, мягко говоря, не равнодушен к Савиной, и однажды рассвирепевший муж, застав их в гримуборной вдвоем,  в порыве ревности запустил в великого артиста утюгом.

Хочу надеяться, что описанные эпизоды моей жизни не будут ни кем оспорены и, прежде всего потому, что многих свидетелей этих историй нет, а остальные (дай им бог долгой жизни) вряд ли найдут возможность или увидят необходимость вспоминать то, что запечатлелось в моей памяти.

Когда, читая эти записки, вы встретите имя, то знайте, что это имя подлинное. Я постараюсь не касаться тех людей, которых мои воспоминания могли бы шокировать или вызвать неловкость. Пусть они меня заранее простят и не подумают, что я забыл о них. Просто не хотелось бы лгать, а правда может оказаться причиной потери старых приятелей. Это, прежде всего, касается людей, с которыми меня судьба столкнула относительно недавно. Кроме того, для более объективной оценки фактов требуется значительный временной разрыв. Поэтому мне легче писать о первой половине моей жизни, то есть о периоде связанном с Крымом. Итак…

Ч А С Т Ь   П Е Р В А Я

ДЕТСТВО

Природа хочет, чтобы дети были

детьми, прежде чем быть взрослыми.

Ж.-Ж. Руссо

ОТ  ТРЕХ  ДО   ПЯТИ

Родился я в городе Симферополе в год змеи, под знаком рыбы. Это обстоятельство ни о чем не говорило ни моим родителям, ни мне. Прежде всего, потому, что в те далекие годы (это был конец 20-х) никто не составлял гороскопы. Партия не рекомендовала этим заниматься, чтобы не дурманить свою голову «опиумом для народа». Но это не значит, что в те времена не было своих советских предсказателей. Несколько позже, уже в армии, начальник особого отдела с удивительной проницательностью нарисовал моё будущее, если бы я согласился на его предложение направиться на учебу в военную юридическую школу.-Конечно, начальником особого отдела, как я,  не будешь: поскольку ты  еврей, - со знанием дела предупредил особист, - и генералом свою карьеру не окончишь, но на следователя по особо важным делам в чине полковника вполне можешь рассчитывать.

Какая прозорливость,  демонстрирующая тщательность подбора военных кадров. Действительно, хоть  и на штатской стезе, я всё равно до генерала не дослужился, а на полковничьи погоны, наверное, мог бы претендовать при звании Заслуженного артиста Украины и главного режиссера областного театра.

Но, попробую начать с начала, а точнее с тех дней, которые я помню сам или о которых слышал из уст старших.

Моя мама уверяла меня и призывала в свидетели всех родственников, что я родился в рубашке. Более того, она даже, правда очень давно, показывала мне высохший, как кожа мумии, какой-то не понятной формы клубок, в котором трудно было узнать что-либо, хотя бы отдалено напоминающее рубашку. Но поскольку мама для меня была, во всяком случае, в детстве, авторитетом, я был совершенно уверен, что это правда. Однако, со  временем сомнения одолевали меня всё чаще и чаще. А когда чёрт ударил мне в голову сесть за эти воспоминания, то они (сомнения) исчезли. Я понял, что за рубашку приняли какое-то  другое кожное образование, которое делает человека вовсе не счастливым, а, скорее, понятливым и терпеливым, ну уж, а ленивым это точно. Мама мне часто повторяла: «лень родилась раньше тебя», вот видимо её-то и приняли за рубашечку, а мама, не разобравшись, хранила этот сморщенный комок до самой войны.

Но возможно, пока мама его берегла, и было у меня то самое счастье, которое обещает народная молва родившимся в рубашке. Ведь действительно  первые довоенные годы были радостными и безмятежными, особенно младенческие.

Я помню это удивительное детское чувство радости существования. Нет ничего прекраснее, в южный летний день лежать на влажной морской гальке и с закрытыми глазами «смотреть» на солнце. Разноцветные облака и круги, похожие на мыльные пузырьки, расплываются во все стороны и с равномерностью движения морской волны вновь собираются в самом центре. Ты теряешь чувство времени. Перед тобой вечность и покой, радость жизни и уверенность в её нескончаемости. Ощущение безмятежного счастья проникает так глубоко, что остается и после того, как, вернувшись домой, ты снова окунаешься в дела повседневной детской жизни.

Поскольку моя мама была старшей дочерью в многодетной семье, то и я в своем поколении был первенцем и пользовался любовью моих многочисленных родных и двоюродных теток и дядей. Я им платил взаимностью. В семье ходил рассказ о том, как, однажды, все собрались в театр и не знали, как поступить с заболевшей младшей маминой сестрой, моей любимой тетей, решая кому быть дома сиделкой. Я, тогда ещё трехлетний благородный рыцарь, решительно заявил, что  остаюсь с ней  и буду её охранять и делать всё, что нужно. Этот рыцарский жест был результатом воспитания моего отца, выросшего в довольно зажиточной семье. Точнее даже было бы сказать так: это его мама была из богатой семьи. Моя бабушка, Лидия Борисовна, воспитывалась, как и полагалось в их кругу, гувернерами и гувернантками. Она играла на фортепиано, в совершенстве владела французским языком, читала на нем книги и разговаривала с внучкой, моей двоюродной сестрой, которая освоила этот язык не хуже бабушки. Бабушка мне показывала свои старые фотографии, где была снята в прекрасных бальных платьях, и шелковые программки благотворительных спектаклей с её участием.

Внешний этикет и правила хорошего тона в нашем доме под влиянием отца соблюдались очень строго. Стол сервировался всегда как на праздник, независимо от того, были гости или нет, и не взирая на количество и качество блюд. Хрустальные подставки под вилки, ножи и ложки. Серебряные кольца для крахмальных салфеток. Обязательное наличие разных спиртных и безалкогольных напитков. Отец, это, вероятно, было у него в крови, всегда вставал, если к нему подходила женщина, я уже не говорю о том, чтобы пропустить даму вперед или уступить ей место. Меня, естественно, всему этому специально учить не надо было, так как я подражал папе.

Усилия по моёму воспитанию родители, можно сказать, поделили поровну. Всё что касалось питания, докторов, рыбьего жира и мокрого полотенца, с которым приходилось гоняться за мной вокруг стола, по случаю стоящего на нём, не выпитого вовремя, стакана молока – было маминой заботой. Отец считал своим долгом воспитать во мне моральные устои, правила хорошего тона и любовь к книгам и искусству. Но он также полагал, что рядом с этим нравственным образованием мужчина должен владеть различными столярными и слесарными инструментами и быть математически подготовлен настолько, чтобы с помощью логики мог овладеть любой специальностью. Позже, вспоминая  мудрые наставления и нравоучения отца, я думал, почему на режиссерских факультетах нет такого курса, как математическая логика, которая так нужна людям этой нелегкой профессии.

В пятилетнем возрасте я с родителями переехал в Ялту, где отцу предложили не только работу, но и квартиру, в прекрасном месте этого уютного курортного города. Двухкомнатная квартира заканчивалась большой верандой, которая выходила как бы вторым этажом. На этой веранде, увитой пахучей глицинией, всегда было прохладно и уютно. Там хорошо было играть, хотя мама старалась меня не оставлять одного, поскольку я, как и другие ребята, с удовольствием ел эти яркие цветы, и она боялась, чтоб я не отравился. Мама тогда и не могла предположить, сколько потом, уже в школьные годы, было съедено пятилистных цветочков другого, менее вкусного растения -  сирени, в надежде на ещё одну пятерку в дневнике. Я, как вы правильно поняли, не отравился, хотя пятерок было достаточно, исключая письменный вариант русского языка, который мне всегда не давался, прежде всего, по моей невнимательности.

Родители были уверены, что чувство юмора их ребенку было присуще ещё в раннем детстве.  Мама рассказывала, что как-то утром, увидев отца непричесанным, она назвала его папуасом. Я спросил, что это значит.

- Так называют растрепанных мальчиков, – ответила мама. Тогда я сказал, глядя на ещё не причесанную маму, что она «мамуас». Родители оценили мой юмор, хотя мне было ужасно неприятно, что мама это повторяла много раз друзьям и соседям, причем в течение нескольких лет, как будто я больше ни на какую шутку не был способен.

Вот что мне нравилось, так это читать стихи перед гостями, стоя на табуретке. Мне аплодировали, хотя через минуту напрочь забывали не только о стихах, но и вообще о моём существовании. Когда меня хвалили, я скромно молчал, но если начинали гладить по голове или сюсюкать, то моментально убегал, а тот, кто это сделал, становился моим врагом на всю жизнь. Родители со мной всегда разговаривали серьезно, и мне это нравилось.

Ребенком я был довольно послушным, и  наказывался  редко, разве лишь за то, что вовремя не выпил молоко. Но однажды я  рассердил маму и папу не на шутку.

Очень уж нравилась мне одна заводная игрушка: гуттаперчевый мальчик, который на перекладине выделывал разные выкрутасы. Близился мой день рождения, и отец пообещал, что игрушка будет в этот день рядом с моей кроваткой.

Я, надо сказать, никогда не мог радоваться один. Это совсем не интересно наслаждаться чем-нибудь в одиночестве и скучно. Мне всегда необходимо было, чтобы кто-то разделил со мной радость или восторг прекрасным. Мой день рождения всегда  совпадал с выходным. Ведь в начале тридцатых годов была шестидневка. И каждые шестое, двенадцатое, восемнадцатое, двадцать четвертое и тридцатое были выходные. А потому, желая восхититься замечательными трюками гуттаперчевого мальчика вместе со всей группой  детского сада, я накануне выходного пригласил своих однокашников и воспитательницу на день рождения. Однако, ни маме, ни папе об этом   не сказал ни слова. Часов в двенадцать дня стали появляться гости, и кроме соседских ребят, которых пригласили родители, пришло столько, что наша небольшая квартира еле их вместила. От соседей отец притащил все стулья, тарелки, вилки и ложки. Мама побежала в магазин и купила разные сладости. Мы пили чай, а потом беззаботно играли с прекрасным акробатом-мальчиком и другими, подаренными мне, игрушками. Всё было интересно, радостно и весело, пока не разошлись гости.

Мой папа был очень добрый и мудрый человек. Я всегда ему говорил только правду, и если она была неприятной, то мы вместе думали, как о ней рассказать маме. Но всё это было несколько позже, когда я подрос. А в этот злопамятный день рождения отец был вне себя. Действовал он, не торопясь: медленно разжёг буржуйку и, один за другим, выбросил туда все подаренные мне игрушки вместе с прекрасным гуттаперчевым мальчиком. Я долго не мог понять, за что так сурово был наказан, и не подходил к отцу много дней. По-моему, я даже какое-то время не ходил в детский сад. Потом мама пыталась мне объяснить, что произошло, но я не очень помню, удалось ли ей это  сделать.

ВЫСОКИЕ   ЗНАКОМСТВА

Мне было пять или шесть лет. Папа в то время работал директором клуба им. Первого Мая. Это был поистине культурный центр города. Там были удивительные встречи, а точнее, встречи с удивительными людьми. Это Константин Симонов с его испанским циклом, поэт Луговской и много других. Конечно, в том возрасте я мало смыслил в поэзии, ещё меньше чем сейчас, но слушать мне было интересно. Я даже запоминал некоторые из стихов. Особенно мне нравились Симоновские про то, как раненый повстанец ползет к водяной колонке, утолить жажду, но воды в ней нет. Стихи кончались словами: - Я умираю, но ура! Водопроводчики бастуют!  В шесть лет я уже знал кое-что о классовой борьбе и всей душой восторгался силой духа и верностью народу рыцарей революции. Или Павликом Морозовым, хотя своего любимого отца я не предал бы ни красным, ни белым. Это «политическое» воспитание  тоже было делом рук моего папы.

Но вот однажды репетиции в клубе стали ежедневными. Готовились к концерту для почетного гостя города И. О. Дунаевского. Моя мама, активная участница самодеятельности, на этот раз в концерте представила нашу семью самым юным чтецом. Мне пошили настоящий матросский костюм с маузером на боку. Я читал «Левый марш» Маяковсого. Это было не первое моё выступление, но оно имело большой успех и весьма живо заинтересовало нашего гостя. А когда, после показа Дунаевским  песен к новой кинокартине (по-моему, это была музыка к «Волге-Волге), я по своей детской наивности посмел высказать о ней суждение, то мы с Исааком Осиповичем просто стали друзьями. Правда, до его отъезда из Ялты.

Вряд ли участие в художественной самодеятельности в столь раннем возрасте сыграло роль в выборе профессии. Но то, что это, как и любовь родителей к искусству, влияло на мое художественное воспитание, безусловно. Отец и мать меня таскали за собой на все встречи, спектакли, вечера. А надо сказать, что крымская Ялта посещалась очень известными и интересными людьми и не менее прославленными эстрадными и театральными коллективами.

Помню свое первое театральное впечатление. На сцене курзала мы смотрели спектакль (это, как потом выяснилось, была комедия «Без вины виноватые»). Больше всего мне запомнилась одна сцена. У стола стояла красивая женщина и гладила что-то большим паровым утюгом. В это время быстро вошел какой-то мужчина  и она, оставив утюг, бросилась к нему. Они очень долго целовались. Я начал нервничать, боясь, чтобы от горячего утюга не начался пожар. Меня удивляло, что взрослые  сидят спокойно и совершенно не думают об этом. Я поделился своими опасениями с мамой. Она стала меня успокаивать, объясняя, что там, за кулисами, обязательно есть дежурный пожарник. Но пожар не возник, поскольку занавес довольно быстро закрыли. Все захлопали в ладоши. Я был уверен, что восторг публики был вызван своевременным предотвращением бедствия.

Папа неплохо рисовал, и копии, сделанные им с картин великих художников, висели и у нас, и у наших друзей. Особенно много внимания он уделял картине «Спящая красавица». Я не помню, кто её автор, но отец позволял себе время от времени рисовать ей новые платья. Мама по этому поводу шутила: - если бы ты мне так часто менял наряды, то я была бы самой модной дамой Ялты. - Хотя мы жили до войны довольно неплохо, у мамы было только одно «вечернее» платье, которое она одевала, когда уже с наступлением темноты мы шли на ежедневную прогулку по набережной.

Вечерняя Ялта это воспоминание о рае, из которого изгнали нас совсем не за прегрешения. Черное бархатное небо, расшитое мелким бисером, служило фоном, на котором блестящими искорками сверкали далекие огни изогнутого дугой города с  вытянувшимся в морскую даль молом. Море, горя яркими самоцветами, освежало лицо мельчайшими брызгами. Оно так играло лунной дорожкой, воспетой сотнями художников, как будто звало пойти по ней туда, где нет ни конца, ни края, где только неясное будущее, обязательно радостное и нескончаемое. И вдруг, как по желанию чудотворца, на горизонте начинала расти маленькая блестящая точка, за которой, как бы ты не следил, всё равно не увидишь момента превращения её в светящийся, маленький, как макет, пароход. Он приближался, преображаясь  в горящий огнями остров, на котором обитают веселые, поющие и танцующие люди.  И музыка аккомпанировала  их жизни до самого причала и, может быть, не заканчивалась, если бы они так необдуманно не оставили этот чудесный плавучий дом.

Но не только в обществе родителей мне посчастливилось встречаться с интересными людьми. Не могу не вспомнить моего общения с прекрасным человеком и актером Петром Олейниковым.  Он впервые появился на ялтинской студии с молодыми тогда артистами Смирновой и Шишкиным. Снимался фильм «Отчаянная голова», который потом в прокате назывался «Случай на вулкане». Мамина сестра с мужем работали на ялтинской кинофабрике, как тогда её называли. Там же они и жили. И хотя для посторонних туда вход был запрещен, я, пользуясь правом родственника, все свое свободное время проводил на территории, где рождалось кино. А когда начали снимать фильм «Конек – горбунок» и Олейников был в Ялте достаточно долго, он развлекался тем, что собирал студийных мальчишек и вел в город, в тир. Там он покупал кучу пулек-кисточек  и учил нас стрелять.

Мне даже довелось сниматься в массовке в «Коньке-горбунке» вместе с Олейниковым, в сцене приезда Цап-Царапа на ярмарку. Меня одели в  костюм крестьянского мальчика и дали большой круглый поднос с лепешками. Когда в деревянные ворота въезжал верхом на огромном тяжеловозе Цап-Царап, мы все должны были разбегаться, давать ему дорогу и падать ниц.  Надо сказать, что было это довольно опасно для тех, кто стоял на пути, где проезжал громадный конь, который меньше всего следил за тем, чтобы ярмарочный люд успел отбежать в сторону. Провели репетиции и сняли несколько дублей. И в последнем дубле я оказался в таком месте, что еле успел рвануться от огромного коня и упал, рассыпав все лепешки. Я об этом рассказал  тетиной подруге, киномонтажёру Нине Глухониной, и она мне поклялась, что такой кадр обязательно попадет в фильм. Но сколько   раз я  ни смотрел «Горбунка», себя в нем не увидел. Будучи на студии постояльцем, я снялся не в одной картине, но нигде на экране не обнаружил своего лица (моя кинематографическая карьера началась весьма неудачно, видимо, поэтому и не продолжилась). Разве что у Рошаля в фильме «Год как жизнь», но об этом потом.

К сожалению, после съемок «Конька-горбунка» я с Петром Мартыновичем никогда больше не встречался. Вскоре началась война.

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

А весна 41-го запомнилась особо. Посетила меня, как и положено двенадцатилетнему юноше, первая любовь. Женский вопрос стал беспокоить нас всё больше и больше. Мальчишки из нашего класса где-то раздобыли журнальные вырезки с изображением обнаженных женщин. Мы их рассматривали после уроков на пустыре за школой, сравнивая некоторые части женского тела со знакомыми нам выдающимися деталями фигуры учительницы. Честно говоря, особых эмоций эти картинки во мне не вызывали. Более волновала меня белокурая, гордо поднятая вверх, головка, всегда сидящей ко мне спиной, стройной одноклассницы. Уж очень она нравилась мне, но как сообщить ей об этом не имел понятия. Вдруг, мне в голову пришла идея. Должен признаться, что я большой любитель цитат. Одна из наиболее важных для меня книг, это «В мире мудрых мыслей». Высказывания знаменитых людей вызывают во мне восторг, то ли потому, что своего ума мало, то ли это преклонение перед мудростью великих. Кроме того, мне казалась, что аналогия - это прекрасный метод объяснения. Вот к ней я и прибег. После зимних каникул мы в школе начали изучать дроби. И я решился иносказательно, как бы цитируя учительницу, объясниться этой девочке в своих чувствах. Я отправил ей записку с каким-то замысловатым зашифрованным текстом о том, как «дробится» мое сердце, когда я смотрю на неё, и как эти дробинки собираются толпой в числителе. Ну, а о том, что чем больше числитель, тем больше и дробь, под которой я, видимо, подразумевал своё огромное чувство, знает каждый четвероклассник. Как видите, алгебру я в то время освоил значительно лучше, чем основы литературного изложения. Когда я ей воткнул в руку придуманную мной белиберду, то сразу же пожалел об этом, решив, что она не расшифрует мои сердечные излияния с математическим уклоном. Мне тогда было ещё неизвестно, что женщины, как собаки, все понимают даже без слов. Её реакцию долго не пришлось ждать. Через день или два мы всем классом пошли в кино. Галя (мою избранницу звали Галя Разумовская) в кинотеатре села рядом со мной и довольно смело вложила мне что-то в руку. Это «что-то» было острым и колючим, и весь сеанс я пытался понять, что у меня в руке. Естественно, фильма я не помню. Когда зажегся свет, я, не глядя на мою соседку, быстро пробравшись между рядами, выбежал на улицу и, свернув за угол кинотеатра, раскрыл руку. На ладони лежала металлическая чайка, держащая в клюве табличку с именем Галя. Такие брошки продавались в Ялте на каждом шагу. Я стал судорожно размышлять о том, что мне делать с этим подарком, в каком месте его можно прицепить. Но женщина все расставила по своим местам. Когда я безуспешно пытался прикрепить маленькую чайку внутри кармана рубашки, появилась моя любовь и, приподняв пионерский галстук, показала мне приколотую под ним такую же чайку, но с табличкой, на которой было имя Боря. Она взяла меня за руку и, точно ребенка, потащила на полянку возле нашей школы. Всю дорогу до поляны я дико ругал себя за то, что не взял её руку ещё в кинозале, ведь это было так приятно. На полянке она ловко вырвалась и начала собирать первые весенние цветы. Это было 23 февраля, в день Красной армии. В этом году в Крыму была такая теплая весна, что мы были в легких белых рубашках. И когда я, как будто нечаянно, прикасался к  плечу или спине девушки и ощущал через тонкую ткань тепло её тела, легкая дрожь пробегала по мне. С таким чувством я столкнулся впервые, и очень не хотелось, чтоб оно меня покинуло. Я пытался снова взять её руку, но у меня это не получалось. Всю ночь я не спал. Мне было понятно, что жениться нам никто не разрешит. На рассвете пришла хорошая идея: убежать…, но куда, я не мог придумать. Утром у меня с отцом был серьезный мужской разговор. Мне нужны были деньги на подарок. Какой, я и сам не знал. Папа посоветовал мне подарить цветы и, в лучшем случае, конфеты. Он протянул мне пять рублей, значительную по тем временам сумму, и отправился на работу. Я побежал к  школьному приятелю Борису Фальштейну поделиться своими ощущениями и спросить совета о том, что мне делать дальше. Тезка был крупный мальчик и казался на много старше своих сверстников. Я считал, что он всё знает, тем более, что и рассуждал Боря безапелляционно. По дороге в школу у нас созрел план дальнейших действий. Кое-как отсидев на уроках, заглатывая дома то, что мама оставила на столе (это чтобы не было семейного скандала), мы с приятелем, купив десять маленьких букетиков фиалок, которые продавались в Ялте нанизанными на длинные веточки, отправились к воротам дома моей «дамы сердца». Двор дома был проходной и соединял две параллельные улицы. Первым в разведку пошел мой приятель и, вернувшись, сообщил, что всё в порядке: она стоит на балконе. Для завершения операции двинулись главные силы, то есть я с букетом цветов. Шел я очень медленно, видимо, подсознательно пытаясь как можно дальше отодвинуть главное событие. Но, поравнявшись с балконом «донны» Галины, обмер: рядом с ней стояла её подруга Маша. Окаменевшие ноги и отупевший мозг не могли принять решение, к каким воротам проходного двора ближе. Когда вернулось сознание, было уже поздно, я был обнаружен, и четыре девичьи руки махали мне в знак моего разоблачения. Галя исчезла в балконных дверях и через пол минуты оказалась рядом со мной. У меня закружилась голова, и я выронил один букетик. Моя любимая проворно его подняла. Не контролируя свои действия, как будто ими управлял кто-то другой, я бросил на землю ещё один букетик, который был подобран с такой же легкостью, как и первый. То же произошло с третьим, четвертым, пятым... Эта процедура продолжалась недолго. Когда все цветы оказались в руках моей избранницы, я, как бы освободившись от непомерного груза, выдохнул: - это тебе.

Оставив девочку с цветами на середине двора, я без оглядки бросился бежать. Мой приятель, ожидавший у ворот, еле поспевал за мной. Догнал он меня, когда я сидел на пороге своего дома и мучительно соображал: не приснилось ли всё это мне?

Наши любовные отношения выражались в многозначительных взглядах и каждодневных прогулках от школы до дома. Когда я нес её портфель, мы оба молчали. Галя всегда шла на несколько шагов впереди меня, кокетливо демонстрируя свою фигуру. Она, то взбиралась на достаточно высокий бордюр, где, делая какие-то балетные па, мельком показывала свои беленькие трусики, то внезапно убегала  за неприметным цветочком. Срывала она его, не приседая на корточки, а, нагнувшись так, что короткая юбочка задиралась высоко, обнажая её красивые ножки. После этих молчаливых прогулок, по вечерам, я часами говорил ей, как она хороша, и что мы с ней не расстанемся никогда в жизни, и что у нас будет всё как у мамы с папой: семья, квартира, дети. Но разговор этот был лишь в моих мыслях и обычно завершался крепким юношеским сном.

Наш роман кончился печально. Я с Борисом сидел на последней парте. На одном из уроков мы не столько занимались контрольной работой, сколько тем, что пытались обратить Галино внимание на себя, и по очереди бросали в неё бумажные шарики. Девочка обернулась в тот момент, когда мой друг швырнул очередной шарик. Не долго думая, она ответила ему стеклянной чернильницей–неразливайкой, которая, не задев моего соседа, ударилась в стену и, разбившись, обрызгала наши белые рубашки. «Вот дура!» - с обидой и досадой  крикнул я. Галочка медленно встала, подошла ко мне и ударила в тыльную часть ладони левой руки ученической  ручкой. Перо вонзилось и обломалось. Учительница подбежала, когда экзекуция была совершена. Единственно, что она успела, это зубами вытащить два обломка пера и отвести меня к медицинской сестре. Эта первая встреча с жестоким женским характером так подействовала на меня, что я больше никогда не садился на последнюю парту. А в память о первой любви маленький шрам на левой руке. Слава богу, не на сердце.

ВОЙНА

Но в памяти такая скрыта мощь,

Что возвращает образы и множит…

Шумит, не умолкая, память-дождь,

И память-снег летит и пасть не может.

Д. Самойлов

ЕСЛИ ЗАВТРА ВОЙНА

Война, которая началась внезапно, не была неожиданной. Песню «Если завтра война» знали наизусть все. Вечерами соседи собирались у нас дома и по приемнику СИ-235 слушали последние известия. «Данцигский коридор» и дела в Польше волновали всех. А перед самой войной по городу ходил анекдот: «Что делают ваши войска рядом с нашей границей? – спрашивала Москва у Берлина. -- Они находятся там на отдыхе. – отвечал Берлин и в свою очередь спрашивал: -- А что делают возле нашей границы войска Красной Армии? – Охраняют отдых солдат вермахта, – отвечала Москва».

Мы, и дети, и взрослые, рыли щели (это такие очень узкие окопы), участвовали в учебных тревогах, занимались в различных военных кружках. Помню, готовясь к экзаменам по БГСО (будь готов к санитарной обороне),  никак не мог запомнить слово «донор». Но  уже в детстве, для запоминания, я успешно применял метод ассоциации. Сравнив слово «донор» со словом «тенор», которое мне было очень хорошо известно, я успокоился. По закону подлости на экзамене мне попался вопрос, связанный  с переливанием крови, и никакие ассоциации не помогли мне вспомнить нужное слово. На конкретный вопрос: как называется человек, отдающий свою кровь? Я робко ответил: - что-то вроде «баритона». Члены комиссии, узнав мой способ запоминания, долго смеялись.

Началась война. Мы уже не были детьми,  и нам поручали нелегкие задания. С утра до вечера всем отрядом собирали бутылки для зажигательной смеси. Благо до войны винные и водочные бутылки никто не «сдавал», и ялтинцы были нам очень благодарны за очищение от этого хлама подвалов и кладовок, хотя мы считали своим долгом объяснять горожанам, как это необходимо для фронта. Однако, несмотря на то, что проблем с нахождением бутылок у нас не было, но ноги, руки и спина к концу дня ныли ужасно. Через месяц работы мы получили премию: новые учебники для пятого класса. Но, и эту премию, и многое другое пришлось оставить, покидая Ялту в срочном порядке. Фашисты уже заняли Крымский перешеек, и я с мамой,  тетей и с двоюродной сестренкой, собрав в скатерть и покрывало кое-какие пожитки, последними машинами отправились к Керченскому проливу.

ШИРОКА  СТРАНА  МОЯ  РОДНАЯ

На берегу пролива собралось огромное количество народа. Попасть на какой-либо транспорт было почти невозможно. А фашистские самолеты обстреливали безоружных людей на переправе. Нас, детей, накрывали тюками и узлами, но, к сожалению, это мало помогало. Я всегда пытался выбраться из этого душного убежища, считая себя достаточно взрослым и никак не представляя, что могу вдруг быть убитым.

Благодаря тому, что у маминой сестры были документы жены командира Красной армии, нам удалось попасть на какую-то черпалку. Она двигалась очень медленно, и люди с трудом справлялись с зажигалками, которыми бомбили переправу, и которые довольно часто попадали в наше суденышко, чудом добравшееся до города Темрюк.

В Темрюке мы были недолго, то есть нас, я не помню как,  доставили к железнодорожной станции, где опять таки с большим трудом попав на поезд, мы двинулись в сторону своего конечного пункта, города Омска, где жили какие-то тетины знакомые, и где нас могли бы разыскать близкие. В ожидании поезда мы бродили по небольшой станции и прилегающему к ней рынку. Меня, не очень-то разбирающегося в ценах на продукты, всё же поразила удивительная дешевизна, хотя покупателей было достаточно много. Видимо, уже тогда западному Кавказу грозила скорая оккупация.  Поезд, в  который нам удалось сесть, загрузили, заполнив тамбуры и даже проходы ящиками с различными продуктами, и предоставили право пассажирам пользоваться ими безвозмездно. Я и какой-то мальчишка, тогда ещё не знавшие, что такое голод, бросали в окна яйца, пытаясь попасть в мелькавшие столбы. Ночью нас бомбили, но всё обошлось сравнительно сносно, кроме легких ранений одной пассажирки нашего вагона от разбитых стекол, да синяков, которые я получил, падая с третьей полки при резкой остановке поезда. В связи с ночным происшествием мы доехали только до станции Славянская.

Что называется, на перекладных, с большим трудом добрались до города Пенза, где впервые увидели вечерние огни, понимая, что перешагнули границу светомаскировки. Там нам удалось сесть в эшелон эвакуировавшегося вагоноремонтного завода. Это были теплушки, оборудованные нарами. Отсутствие туалетов очень тяжко действовало на состояние пассажиров, а поезд шел вне каких-либо расписаний, часами не останавливаясь. Но, даже когда он останавливался, никто не мог знать, как долго продлится стоянка. Нравы настолько упростились, что нас, мальчишек постарше, уже не просили отворачиваться, когда кому-то из женщин требовался ночной горшок. Но больше всего мы страдали от отсутствия воды. Мама чуть не отстала от нашего состава, побежав на станцию в её поисках. Начальство эвакуировавшегося завода свой, хотя и такой же, как остальные, товарный вагон оборудовало максимальными удобствами. И даже поставило в туалете бочку керосина, чтобы коротать вечера при свете ламп. Но поскольку в нашей советской стране лучший досуг, особенно в  поезде, это обильное застолье, то кто-то, по пьянке видимо, не затушил, находясь в этом самом туалете, сигарету. Начался пожар. Машинисты этого не видели и продолжали гнать поезд. Его остановил каким-то образом ехавший по случаю морячок в тот момент, когда уже начал охватываться пламенем следующий вагон. Прибывшие на помощь селяне вместе с пассажирами сумели, используя срубленные стволы деревьев, столкнуть с рельс обгоревший, а вернее сказать, ещё горевший вагон. А потом с трудом разыскать  людей, прыгавших из него на ходу. Они были в очень тяжелом состоянии, и на ближайшей станции их госпитализировали.

В Омске нас не выпускали в город без справки о прохождении санобработки. Пришлось идти в какую-то баню, где, кроме купания, ещё и «прожаривали» нашу одежду. Мама, боясь меня потерять, силой затащила  в женское отделение, где я не столько мылся, сколько искал место, где спрятаться, чтоб меня не видели голого. Никто, конечно, на меня не обращал внимания в этом, насыщенном паром, огромном зале. Однако какая-то глазастая бабка разглядела всё-таки излишки на моём теле и стала упрекать маму в развращении малолетних.

Тетиных знакомых мы не нашли и, просидев ночь на вокзале, с утра начали поиски жилья. Никаким официальным путем эвакуированных не расквартировывали, поэтому мама, двигаясь от хаты к хате, умоляла, чтобы нас пустили на постой. Наконец ей удалось уговорить сердобольную женщину приютить нас, и мы поселились вчетвером  в малюсенькой проходной комнатке.

Город мне понравился, несмотря на сильнейшие морозы сорок первого года. Мы, крымские жители, совершенно не были приспособлены к такому климату. Пимы (так называли в Сибири подшитые валенки) купить было не за что, и мама сшила мне стеганные сапожки, которые вставлялись в калоши, и телогрейку под совсем не сибирское пальто.  Я поднимался в доме раньше всех и, открыв в холодном коридоре дверь, выходящую во двор (она открывалась вовнутрь коридора), расчищал от снега дорожку к туалету. Иногда, после сильного снегопада, если я один не мог с этим справиться достаточно быстро, то будил хозяйскую дочь. Когда основная, самая необходимая по утрам, дорога была очищена, прокладывался  путь к калитке, с тем чтобы, выйдя на улицу,  освободить парадный ход. В выходной, в этом же составе, мы очищали деревянные тротуары ото льда. Мы скалывали лед тяжелыми ломами и штыковыми лопатами и вычищали довольно большой участок, относящийся к нашему дому. После трудной работы нас плотно кормили. А когда по утрам гудел гудок, сообщая, что температура -40 градусов и можно не идти в школу, мы с мальчишками, взяв санки, бежали на улицу.

Вскоре пришли до востребования от папы одна за другой две открытки. Это была последняя весточка от отца. Больше мы его не видели и ничего о нем  знали. Он остался в Ялте в «истребительном батальоне» на казарменном положении. Затем, как писал в открытках, его перевели на работу в госпиталь. Поскольку Крым был оккупирован, мы понимали, что узнать о судьбе отца нам не скоро удастся. Не имея никаких сообщений о его гибели, хотелось верить, что рано или поздно всё-таки встретимся с ним. Но этого не случилось. Мы даже не смогли узнать, что же с папой произошло. Все долгие военные и послевоенные годы я тосковал по отцу. Мне всегда его не хватало, хотя ощущение, что он рядом со мной,  никогда не покидало меня. Это очень далеко от мистики. Просто я часто свои дела и поступки как бы сверял с его пониманием добра и зла, и это удерживало меня от действий, которые, как мне кажется, мог бы он осудить. К сожалению, я не всегда так поступал. Так что придется перед богом выложить рядом с тем хорошим, на что надоумила меня память об отце, и то дурное, что я совершил, отгоняя от себя мысли о его суровой оценке. Но если бог, как о нем говорят, справедлив, то хочу верить, что мои, вдохновенные памятью об отце, дела перевесят те ошибки и прегрешения, которые я совершил по необдуманности или слабости характера. Сколько бы мне не было отпущено пребывать на этой земле, я до последнего дня сохраню светлые воспоминания о папе, которого мы так ждали всю войну и верили, что он жив и обязательно встретится с нами.

В Омске я увидел сказочное чудо. Перед новым 1942-м годом на площади города сделали скульптуры вождей изо льда, и они стояли очень долго. Скульптуры были огромные, и, находясь рядом с ними, я чувствовал себя маленьким Каем в ледяных владениях Снежной королевы. Это ощущение сказочной страны часто посещало меня зимой в этом сибирском городе. И тогда, когда в полном безветрии нескончаемо падал крупный снег, одевая прохожих в костюмы Снегурочек и Дедов Морозов, и когда с диким завыванием пурга засыпала двери и окна крепко сколоченных домов, стараясь подольше продержать под арестом нашедших там теплый приют и защиту людей. Но мы ничуть не боялись свирепого разгула Снежной королевы. Мы чувствовали себя в полной безопасности за этими деревянными стенами точно в неприступной каменной крепости. Такой защищённости, уюта и покоя, какой исходил от жарко натопленной русской печи, трудно было бы найти, даже если бы в доме стояли самые современные отопительные приборы.

Зимняя Сибирь познакомила нас со многими странными и непривычными для южан вещами. Например, я никогда не видел замороженное молоко, которое в форме миски складывали штабелями в коридоре, чтобы не ходить каждый день на базар. Под потолком всю зиму на жерди висели кольца ливерной колбасы,  её мы разогревали на сковородке и смешивали с мятой картошкой. Сибирский кот Васька тоже любил это лакомство. Он разбегался в довольно длинном коридоре и, подпрыгнув, хватался зубами за колбасный круг. Но замерзший  ливер не поддавался острым Васькиным зубам, и, покачавшись на нём, как на качелях, кот прыгал на пол, недовольно урча и фыркая, и убирался в теплую комнату на свое место. В коридоре в больших мешках стояли приготовленные на зиму пельмени. Их делали по вечерам хозяйка дома, её подруги и мама с тетей. Так они собирались то в одном доме, то в другом, то у нас.  Тихо звучали народные песни, под которые очень быстро из-под женских рук на столе возникала гора маленьких с толстеньким мясным животиком пельменей. Они лежали, как ленивые барчуки, скрестив ручки и обижаясь, когда хозяйка непочтительно сбрасывала их в большую коробку и относила в холодный коридор.

Это было самое удобное время, чтобы забраться на русскую печь с хозяйской дочкой Надей, которая была старше меня на три года и кое-что в жизни уже знала. Она меня учила целоваться. Я оказался способным учеником, и мы этим охотно занимались, пользуясь тем, что взрослые заняты. Делали все очень тихо, чтобы нас не разоблачили. Но если хозяйка усекала какую-то возню, то немедленно, вспомнив, что у неё уже «здоровая девка», усаживала её за стол работать вместе со всеми. Такая лафа, чтобы нас не трогали, к сожалению, была не часто. Видимо поэтому, более как целоваться, я от смышленой подруги не научился ничему.

Разыскав в Средней Азии родных (точнее они нас разыскали), мы решили покинуть холодный Омск и отправиться на юг, в Казахстан, в неизвестную нам доселе  станцию Арысь.

Когда, уже много лет спустя, я смотрел замечательный фильм о Тарасе Шевченко, то увидел знакомую мне, покрытую ковылем и пылью, степь, с потрескавшейся от зноя землей, служившей в фильме местом ссылки и заточения в солдатских казармах великого поэта. Облик Арыси, куда мы приехали по зову родных, ничуть не отличался от показанной на экране казахской деревни середины прошлого века. Пылевые смерчи уносили не спрятанные своевременно вещи, вплоть до парусиновых раскладушек, и покрывали серым налетом всё в комнате, несмотря на закрытые наглухо двери и никогда не открывающиеся маленькие окна. Глиняные домики выстроены так беспорядочно, что ни один почтальон не мог разыскать нужного адресата, поскольку ни названия улиц, ни номеров домов найти на них было невозможно. Дворов, как таковых, не было. Просто у дверей домика -  какой-то скарб и две-три бараньих шкуры. Глядя на этот пейзаж, казалось, будто на глазах у тебя плохо протертые очки, не то запотевшие, не то запыленные. Но если бы удалось эти воображаемые очки протереть, то ещё ярче можно было бы разглядеть дикость существования этих бедных людей в стране, о которой пели, что «другой такой не знают, где так вольно дышит человек». В Арыси советский человек тоже вольно дышал, только густой пылью.

К семидесятилетию советской власти ходил такой анекдот. Едут в поезде через Казахстан папа с сыном.

- Посмотри, сынок, - говорит папаша, глядя в вагонное окно,

вот так выглядели казахские села до Октябрьской революции.

Именно такими, не измененными за многие десятилетия, увидели эти села и мы.

«Культурным центром» Арыси была станция с буфетом, медпунктом и пивным ларьком. Правда, на отшибе был ещё и клуб, куда привозили кино. По дороге на станцию был также магазин, где по карточкам мы получали продукты. И это всё, что можно было бы написать в путеводителе по Арыси для иностранных туристов, пожелавших  узнать, как мучался трудовой народ при царизме.

Эти места были не лишены экзотики. Прожив там совсем немного, я близко познакомился со скорпионом, когда на минуту выбежал босяком, чтобы занести в дом раскладушку, на которой отдыхала моя младшая сестра. До того дня я с такой ужасной болью не встречался. Услышав мой дикий крик, соседи сразу поняли, в чем дело, и прибежали с противоядием (настойкой яда скорпиона на хлопковом масле) и, по-моему, скипидаром. Но это не помогло, во всяком случае, боль не сняло, и меня отнесли на станцию в медпункт. Но и после медицинского вмешательства и наложенного уже выше колена жгута я простонал до самого утра, а боль дошла до верхнего края ноги, до паха. Интересно, что местные жители скорпионов не боялись, потому что спали на бараньих шкурах, куда скорпион ни за что не  полезет. Бараны этих ядовитых пауков, оказывается, едят. Я после общения  с этой тварью тоже перестал её бояться и вместе с другими ребятами ловко с помощью стеклянной банки ловил весенних зеленых скорпионов и сдавал (по-моему, за трояк) в медпункт для приготовления противоядия.

И хотя в этой забытой богом Арыси мы жили по тем временам не бедно, тем не менее, без сожаления оставили её, когда у младшей маминой сестры появилась возможность получит жилье и работу по специальности в Ташкенте.  Все это произошло благодаря усилиям тогдашнего наркома финансов Узбекистана Ниязова, который побывал на фронте с делегацией, привезшей воинам подарки от республики. Там он повстречался с мужем маминой младшей сестры и пообещал помочь тете со всей семьей перебраться в Ташкент  и устроиться на работу в театре.

Тетин муж, дядя Саша Письман, с броским псевдонимом Александр Альпи, до войны артист эстрады, работал в жанре музыкальной эксцентрики и ритмики. В первые  же дни войны ушел добровольцем на фронт, и был послан на работу по специальности начальником ДКА армии Баграмяна. Но усидеть, не участвуя непосредственно в боях, этот порывистый человек не мог. Вскоре он добился своего, став командиром стрелкового батальона, и умер в госпитале, после боев за Кенигсберг, восьмого мая 1945 года, фактически уже после окончания войны.

Его жена, моя любимая тетя Цыва, в миру Цилистина Яковлевна, была артистка оперетты. Её амплуа – каскадная. Удивительно талантливая, буквально во всём, личность, она не смогла достичь высот и званий в своей профессии из-за отсутствия, прежде всего, специального образования. И, конечно же, этому помешали скомкавшая жизнь война, гибель мужа, необходимость кормить, растить и воспитывать дочку. Но всё равно всю жизнь она занималась  искусством и имела в этом успех и высокую оценку как руководителей, сослуживцев и коллег, так и своих подопечных, которым она с удовольствием передавала свой театральный и жизненный опыт.

И вот, выполняя просьбу её мужа, наркомфин Ниязов вызвал нас всех в Узбекистан. Тетя Цыва, её две сестры с детьми и бабушка поселились в самом Ташкенте, в каких-то подвальных комнатушках, а нам с мамой нарком любезно предоставил огромную комнату на своей даче, которой он во время войны не пользовался. Именно здесь мы познали все ужасы голода, тропической малярии и презрительного отношения к «понаехавшим» жидам. Этим словом аборигены называли любых эвакуированных, независимо от национальности. Лично я на еврея не был похож никак. Скоре всего я напоминал китайца с абсолютно желтым от акрихина лицом. Только перейдя на хину, понемногу стал  избавляться от признаков желтой расы, получив вместо этого значительную глухоту, от которой освободился лишь с прекращением приема этого препарата. Но пока меня мучили дикие приступы тропической малярии, я вынужден был глотать эти горькие порошки.

Основной части жителей поселка Луначарский, что в трех километрах от Ташкента, воспитанной в духе сталинского интернационализма, было всё равно, кто перед ней, китаец или турок, она просто считала необходимым нас задеть и оскорбить. Особенно они не любили мою мать, которая одно время работала налоговым инспектором, и от которой очень было трудно скрыть истинное количество скота. Поскольку сговориться с ней было невозможно, то на нас спускали собак. Я говорю «на нас», поскольку часто ходил по домам с мамой.

Мостик большого арыка, где купались мальчишки, мне спокойно миновать не удавалось. Особенно часто приставал один хулиганистый парень. И вот как-то, проходя эту опасную территорию, мы столкнулись с ним лицом к лицу. Его глаза смотрели на меня с иронической усмешкой. В руке моей, в матерчатой сумочке, лежал литровый глиняный кувшин. Не раздумывая долго, я с размаху стукнул им по голове своего противника. С этого дня ко мне больше никто не приставал, а потерпевший стал моим лучшим приятелем. Он часто пропускал меня вперед в очереди за зеленым отваром из нижних листьев капусты, горьким как рапа, с ошибочным названием «борщ», который мы получали по талонам, каким-то путем добытыми мамой.

А вот сосед наш, смотритель ниязовской дачи, и его жена относились к нам сочувственно. Один раз, когда я помогал ему молотить ячмень (работая верхом на лошади от рассвета до заката), он принес нам в комнату тарелку плова, который жалко было кушать, так он великолепно пах. Мы разделили его на два раза, но не выдержали и съели всё подчистую. В знак особого расположения сосед разрешал мне иногда брать в яслях коз шкурки от кормовой свеклы. Я их хорошо мыл и  варил, а мама потом пропускала через мясорубку и клала в виде котлет на сковородку, как бы для поджарки, но конечно без масла. Мы пили с ними  чай (имеется ввиду кипяток), смазывая патокой, которую  получали по карточкам вместо сахара. Ещё я собирал на месте молотьбы ячменные зернышки. Их толкли в металлической ступе и варили кашу. Каша была сытная, но всё время приходилось сплевывать скопившиеся соломенные чешуйки, которые отделить от зерна до приготовления этой каши было невозможно.

Когда наступало время сбора фруктов, сосед просил меня о помощи. Я ловко взбирался на деревья и снимал целенькие зрелые ягоды вишни. В оплату за работу мне дали право, есть на дереве сколько угодно фруктов и уносить домой для мамы полную тюбетейку. В перерыве мы пили зеленый чай с лепешкой, которую я уплетал за обе щёки, несмотря на обещание никогда к ней не прикасаться. Такое обещание я давал, когда наблюдал за её приготовлением. А технология выпечки узбекской лепешки была такова. Посередине двора стояла своеобразная печь. Это был глиняный усеченный конус, поставленный вершиной вверх и имеющий в основании около метра в диаметре. Внизу маленькое отверстие в форме арочных ворот, служившее для того, чтоб  можно было поправлять горящие внутри дрова. Через верхнюю открытую часть очень ловко забрасывались приготовленные ещё сырые лепешки так, что они прилипали к внутренней стенке печи и падали лишь тогда, когда были выпечены. Эта часть технологии меня вполне устраивала. Смущало меня приготовление самого теста. Соседка садилась рядом с печью и, задрав свою дурно пахнущую юбку, оголяла ноги настолько, насколько их вообще можно было оголить. Затем, взяв кусок теста, она обрабатывала его на своих ляжках, как мне думается, не идеально чистых. Я пытался себя уговорить, что высокая температура в печи уничтожает не только микробы, которые могут попасть на тесто с не вполне стерильных ляжек, но и запах, исходящий от них. Однако логика не могла победить чувство брезгливости, которым я мгновенно пренебрегал, как только мне отламывали кусок этого удивительно вкусного хлеба.

Было бы обманом утверждать, что мы не видели в изобилии прекрасных восточных лакомств или южных овощей и фруктов. Достаточно было проехать в Ташкент, этот город хлебный, и посетить знаменитый Алайский базар. Правда, купить там мы могли только стакан прохладной воды у мальчишек, бегающих с пронзительным криком: «Есть холодная вода! Кому холодной воды!»  Я не знаю, зачем мама таскалась со мной на этот рынок. Разве чтоб не забыть, как что выглядит. Хотя иногда она разорялась на семечки.

В Ташкент мы приезжали не только для осмотра великолепных натюрмортов восточного рынка. Мы ещё приезжали в театр, куда нас могла провести работающая там тетя. Однажды удалось попасть на гастролирующий Московский еврейский театр ГОСЕТ*, на «Короля Лира» с Михоэлсом в главной роли. Я тогда, и не думавший о работе в театре, запомнил актерский михоэлсовский прием на всю оставшуюся жизнь. Его Лир, с первых моментов своего появления, демонстрировал привычку поправлять, как бы плотнее насаживая на голову, корону. Но вот, лишившись всего, постепенно он утрачивает эту привычку, каждый раз не находя  корону на голове. В конце концов, она превращается в подсознательное движение руки, как атавизм, как намек на бывшее величие и власть. Интересно, что подобный актерский приём я увидел много позднее у Юлии Борисовой в роли Вальки-дешовки. Она, при произнесении своей вечной фразы «наше вам с кисточкой», демонстрировала её движением руки от головы вниз, будто кисточка на голове и находилась. И в ходе всего спектакля «Иркутская история», с изменением мировоззрения Вальки, её поведения, отмирал и любимый её жест. Я не знаю, преемственность это или случайное  совпадение.

Но в Ташкент мы ездили очень редко. А будни в поселке Луначарском были так похожи друг на друга, как китайские близнецы. Из главных событий этих дней можно выделить появление дурной привычки курить. Я научился этому не из любопытства, а потому, что курение снимало чувство голода. Благо табак доставался задаром, поскольку дед моего школьного дружка торговал им.

После выдающейся победы нашей армии под Сталинградом к эвакуированным луначарцы стали относиться значительно лучше, может быть, понимая, что эти люди приехали на «их головы» не навсегда. Удивительно странная психология местных жителей. Они считали, что все беды, свалившиеся на них, именно оттого, что приезжие поедают то, что   можно было бы добавочно разделить между старожилами, и этого вполне хватило бы, чтобы не голодать. Хотя надо сказать, что они-то о голоде и не имели понятия, поскольку у каждого был огород и какая-то живность. Наш сосед, узнав в разговоре, что там, откуда мы приехали, у нас не было ни коровы, ни земельного участка, грустно качал головой приговаривая: - ах, бедные, бедные. Как же вы жили?

Мы же, узнав о разгроме фашистов под Сталинградом, воспрянули  духом и почувствовали себя равноправными гражданами поселка Луначарский, к которому приписал нас бог на время тяжких дней   великой катастрофы.

Но  время шло, и настал день, когда наши войска вошли в Симферополь. В их ряду был и мой дядя, Даниил Александрович Неженский. Точнее он был мужем  маминой третьей сестры. Профессиональный кинематографист, не оставивший  кино и после войны, которую закончил майором, пройдя через неё от первого до последнего дня. Будучи политработником, ему выпала нелегкая миссия быть замполитом штрафного воздушно-десантного батальона. Там, по его рассказам, политические речи и призывы на бойцов этого особого подразделения не имели никакой силы. Только личный пример в бою поддерживал авторитет и позволял командовать этим сложным составом части. В Симферополь он входил, уже будучи  в  танковых войсках. Тут же освободив, занятую соседями, бабушкину квартиру,  отправил нам вызов для возвращения на родину. Ехали мы через Москву. Там нас встречала мамина младшая сестра. Она была москвичкой и вернулась домой немного раньше. К нашему приезду тетя сварила чуть ли не ведерную кастрюлю настоящего борща. После дикого голода я объелся им, и меня еле откачали, подозревая заворот кишечника.

Конечно, такого голода, как в Луначарском, мы более не испытывали, хотя о сытой жизни мечтали ещё долго.

И   ДЫМ  ОТЕЧЕСТВА...

Военный Крым встретил нас, грустно зализывая следы оккупации и беспрецедентной акции выселения татар, целого народа, для которых эта земля была родиной. Ещё не успели полностью отловить разбредшихся по горам баранов, коз и другую скотину, оставленную насильно увезёнными хозяевами. В садах стояли не убранные яблони с изогнутыми ветвями, с трудом удерживающими сочные плоды. Я был свидетель того, как военные машины без усилий «собирали урожай». Грузовичок или открытый «Виллис» задом стукал по стволу яблони и, довольствуясь тем, что упало в кузов, подъезжал к другому дереву, чтобы повторить ту же процедуру. Остальные яблоки, не попавшие в машины, обречены были гнить, если только случаем какой-нибудь  прохожий не соберет с земли корзиночку плодов. Царила полная бесхозяйственность на местах проживания выселенных татар. Приезд украинских переселенцев был делом не быстрым. Горожане же добраться к садам, при отсутствии регулярного рейсового сообщения,  не имели никакой возможности.

Наша ялтинская квартира была кем-то занята. Мама хотела её освободить через городские органы, так как были и документы, и соседи нас встретили хорошо, и готовы были выступить в качестве свидетелей, что мы хозяева этой квартиры. Но, не узнав ничего о судьбе отца, мама приняла решение (конечно совершенно неверное) остаться в Симферополе с бабушкой и сестрами. Тогда казалось, что в эту страшную войну надо быть всем вместе. Никто не думал, что же будет, когда она окончится? Можно ли  четырем самостоятельным семьям жить в одной трехкомнатной квартире? Будущее показало, что о нем нельзя не думать, даже в сложных жизненных ситуациях.

В 14 мужской школе Симферополя я учился в восьмом классе. Тяга к общественной работе  у меня была всегда. В свои пятнадцать лет  я подал заявление в комсомол. Мне поручили руководить в качестве пионервожатого третьим классом, с которым, как я узнал, предыдущие претенденты на эту должность явно не справились. Разузнав, в чем дело, я отправился к пионерам–ленинцам во всеоружии. В классе меня представил моим будущим подопечным секретарь комсомольской организации школы. Сделал он это поспешно и трусливо скрылся. Как только за ним закрылась дверь, тут же, как я уже знал заранее, в меня стали лететь бумажные пульки, пущенные из маленьких проволочных рогаток. Но очень быстро выяснилось, что я стрелял из такого же оружия значительно лучше и не оставлял не отмщённой ни одну попытку поразить меня. Стрельба постепенно прекратилась. Кончилось всё перемирием и весёлым смехом. Увлеченные моими рассказами и фантастическими планами нашей совместной работы, ребята прониклись ко мне доверием, и мы довольно быстро подружились. А назавтра меня попросили дать интервью молодой девчонке из Крымского радио, и через пару дней мама с гордостью слушала, как её сын усмирил очень сложный класс и успешно выполняет комсомольское поручение.

Комсомолец я был хороший – пионервожатый, редактор классной газеты, непременный участник самодеятельности, один из организаторов школьных вечеров. Учился я, в общем, неплохо, хотя ужасно не хотел этого делать. Директор школы Борис Абрамович не раз беседовал со мной и на эту тему,  и на другую, может быть более важную. – Мне что? Маму вызывать и сообщать ей, что ты в туалете куришь? – спрашивал, скорее себя самого, директор. – Тебе не стыдно? – Мне было не стыдно, и потому я отвечал: - Маме сообщать не надо, поскольку она об этом знает. -- Это была ложь. О том, что я курю, мама узнала несколько позже. Как-то мы шли с мальчишками гурьбой из школы по центральной Пушкинской улице. Я, достав из кармана папиросу, пытался прикурить у прохожих. Но почувствовал, что меня кто-то из товарищей дергает сзади за пиджак, я понял, что что-то не так и, не успев прикурить, поднял голову. В нескольких шагах остановилась, идущая навстречу нам, мама. Не обращая внимания на предупредительный знак моих друзей, я спокойно подхожу к ней и прошу спички. Прикурив, возвращаюсь к товарищам. Мама прячет спички и идет своей дорогой. Ребята были поражены. В нашей семье был закон, который предполагал, что выяснения отношений на людях не должно быть. Зато вечером дома мама мне устроила настоящий разнос, кончившийся, правда, тем, что запрета на курение не будет при соблюдении определенных условий. Прежде всего, я не должен с папиросой ходить по улице или курить в пределах школы, а также ни у кого не стрелять. Мне выделялось три папиросы в день. И последнее условие, это не афишировать своё курение. Все эти оговорки мной были безоговорочно приняты, но, если и выполнялись, то первые два-три дня.

В комсомол я вступил, но школу оставил и пошел работать в радиомастерскую, где быстро освоил процесс наматывания на маленькие катушки тонкой проволоки и научился ремонтировать громкоговорители, делая новые диффузоры и ниппеля к ним. Позже мой начальник, руководитель мастерской, Попов стал брать меня на «халтурку» по установке антенн для разрешенных после войны приёмников. Я был ему удобный помощник: делал всё, что требовалось, а отдавал он мне со своего «гонорара» копейки. Но все же какие-то свободные деньги у меня тогда появились (зарплату я отдавал всю до копейки маме, кроме расходов на папиросы). Я стал самым богатым в нашей маленькой мужской компании.

Восьмого мая 1945 года в радиомастерской и других кабинетах этого здания радиоузла никто не мог работать. Поползли слухи о том, что радисты, поймав зарубежные станции, слышали, что Германия капитулировала, и сегодня должен быть подписан по этому поводу акт. Это сообщение быстро разнеслось по городу. Вечером никто не ложился спать. Все стояли около черной тарелки репродуктора и, при малейшем шорохе, кричали друг другу «тихо»! Но вдруг, это было около трех часов ночи, радио захрипело, и голос Левитана предупредил: «слушайте важное сообщение»! Как только Москва произнесла слова «полная капитуляция», наш и соседние дома потрясло громоподобное ура. Через несколько минут мои друзья криками со двора сообщили о своём прибытии, и я, сломив голову, бежал со всех ног к ним, чтобы отправиться в шумный, веселый, орущий и стреляющий город, наполненный музыкой, песнями, смехом. Прогулочным центром в Симферополе была, да пожалуй, и осталась Пушкинская улица. Там, на здании дома Красной армии, стараясь заглушить неимоверный уличный шум, огромный динамик пел и играл знакомые песни. Они были как бы в новой интерпретации, ярче и бодрее. Весь город высыпал на улицу. Люди были так добры друг к другу, что казалось это море родственников. Вряд ли кто-нибудь из них в этот день отказал другому хоть в малейшей просьбе. Видимо, совершенно подсознательно мы использовали эту ситуацию и смело подошли к трем девушкам. Одна из них была очень красива, другая тоже не дурна, а третью, всю в веснушках, я не стану обижать своей оценкой. Хотя, справедливости ради, должен сказать, что, встретив её в городе через несколько лет, я обратил внимание на привлекательность и броскость рыжеволосой с отличной фигурой землячки, гордой на столько, что не узнавала меня. А в этот памятный день сорок пятого мы предложили им погулять в нашей компании. Не проявляя внешне, из-за скромности, большой радости, они всё же не отказали.

Самым красивым среди нас троих был высокий и вихрастый Леня Козин. Естественно, он тут же занял достойное место около девушки с прекрасной русой косой. Второе место по законам красоты, безусловно, принадлежало Юре Маневичу, в дальнейшем любимцу женщин, в конечном итоге попавшему в крепкие руки молодой жены. Я примкнул к той, что осталась. Но у наших новых знакомых были несколько иные критерии отбора кавалеров, и рыженькая толстушка ни за что не хотела никому уступить чернобрового, миловидного юношу Юру Маневича. Я не знаю, что она делала, стараясь привлечь и сохранить его внимание, но ей это удалось  довольно быстро. С другой стороны, весьма привлекательная брюнетка как-то потянулась ко мне, и мы стали довольно часто встречаться. Брюнетку звали Софа Куинджи. У нас началась интересная игра в любовь. Она выражалась в «тайных» свиданиях, о которых знала её мама во всех подробностях, болезненных для моих интеллигентных пальчиков довольно крепких сжиманий рук и громких вздохов с её стороны, смысл которых я никак не мог понять. Более опытный Юра мне объяснял: - да поцелуй ты её, наконец, она и перестанет вздыхать. Я долго не мог решиться на это, несмотря на небольшой омский опыт. Однажды, имея некоторую финансовую возможность, я купил для себя, Юры и наших подруг билеты в кино (Леня Козин со своей «дамой» давно откололись от нашей компании). После сеанса мы прогуливались по темной улице, где вдруг за руку меня взяла другая девушка и в ладонь вложила деньги за билеты в кино. Я вспылил. Уже в юношеские годы из меня пер, не известно почему, купеческий нрав. Картинным жестом, словно Паратов[2] Кторова перед Ларисой шубу, я швырнул купюры к краю каменного забора, а две Софы (Юрину спутницу тоже звали Софой)  принялись меня успокаивать. После того, как мы проводили наших спутниц домой, благоразумный Юра потащил меня к каменному забору, где мы и нашли брошенные мной деньги. А назавтра я шел на свидание с намереньем, во что бы то ни стало, поцеловать, наконец, свою девушку. При встрече я, не долго думая, схватил оторопевшую подругу за плечи и так стукнул с разбега своими зубами о её челюсть, что потом долго сплевывал кровь. Естественно, она этот страстный порыв не приняла за поцелуй и охладела ко мне совершенно. И слава богу. Поскольку через какое-то время я увидел её в городе в беличьей шубе, которую иметь, продолжая «любовь» со мной, она бы никогда не смогла. А ещё через много лет я не узнал её, пока она не напомнила своё имя и девичью фамилию. Мне было стыдно перед бывшей подругой, но в данном случае виной был не мой склероз.

По настоянию друга Юры мы сдали экзамены в строительный техникум, где появились новые компании и новые «романы». Учились мы оба хорошо, но приятеля дважды выгоняли из этого учебного заведения, хотя на следующий день восстанавливали снова благодаря тому, что его папа был директором крупного деревообделочного комбината им. КИМа, а там проходили производственную практику чуть ли не все студенты нашего техникума. Выгоняли Юру за «оскорбление» преподавателей. Однажды, начало урока по сопромату задержалось из-за отсутствия педагога, его вызвали в военкомат. -Чего это вдруг нашего Конева (это фамилия учителя) потащили в военкомат? – спросил кто-то. -- Он уже старый (ему было лет двадцать пять). – Решили проверить, не болеет ли он сапом. – сказал Юра. Вошедший в это время Конев выгнал остряка из класса, а директор - из техникума. В другой раз, увидев на груди молодой учительницы немецкого языка металлический якорь, поинтересовался: -- какой моряк швартуется на этом месте? Его шутки высоко ценил только преподаватель географии, который сам не прочь был над кем-нибудь подзадорить. Как-то он, желая поставить Юру в сложное положение, спросил: -- какое расстояние от гоминьдана (партия в Китае) до Кантона (город)? На что услышал мгновенный ответ: такое же, как от Ростова до рождества христова. Легко окончив техникум, Юра был быстро женат отцом на дочери своего друга и устроен на поселение и обучение в архитектурном институте в Москве.

Мне же окончанию этого учебного заведения помешало желание сменить его на музыкальное училище. Туда возможно было поступить учиться по классу гобоя. Но для этого потребовалась операция. Дело в том, что ещё в первые школьные годы я попал под взрывное открытие дверей класса бегущими на переменку учащимися. Эту дверь я встретил носом. И был доставлен в больницу с перебитой носовой перегородкой. После войны у меня было очень заметное искривление этой перегородки и выпуклое костное образование. Многие думали, что я занимаюсь боксом. В музыкальном училище мне сказали, что на гобое я играть не смогу, поскольку носом не дышу совершенно. Профессор Рейнус взялся сделать мне операцию и поместил  в светлую большую палату своей клиники.

СКАЖИ  МНЕ,  КТО  ТВОЙ  ДРУГ...

Alter ego ( Alter idem ).

Второе я, другое я.

(Латинское изречение)

ТЕАТР

Театр ничуть не безделица

и вовсе не пустая вещь.

В. Гоголь

Эта часть моих воспоминаний озаглавлена незаконченным известным афоризмом не случайно. Я считаю, что вторая его половина «… и я скажу, кто ты», не совсем соответствует реальной действительности. Вот самый простой пример. На подаренной мне в 1981 году своей книге Сергей Владимирович Образцов любезно написал «Донецкому другу Борису Наумовичу от автора». Если даже предположить, что это не просто благородный жест известного режиссера, а истинное проявление   дружеского расположения,  всё равно  было бы опрометчиво судить обо мне по столь высокой фигуре.

Точно так же неверным, было бы меня как-то равнять с действительно близким  мне   другом,   талантливейшим   поэтом   и   интереснейшим человеком Владимиром Натановичем Орловым, которого мне так не хватает. Мы были друзьями более пятидесяти лет, до самых последних его дней. Нас подружила и связала на долгие годы общность интересов и мировоззрения, а в дальнейшем и творческая работа. Познакомились мы случайно в больничной палате оториноларингологии. Нам было по шестнадцать-семнадцать лет. Медицинский персонал мы удивляли полным непониманием серьезности предстоящих операций, раздражали шумным и смешливым характером и настораживали непредсказуемостью наших затей. Начинающий поэт и подмастерье портного, в котором сочеталась романтика и извечный юмор выходца из бедной еврейской семьи неунывающих ремесленников, пришелся мне по душе своим оптимизмом, коммуникабельностью и дружелюбием. Возможно, Володя стал бы и неплохим портным, ведь талантливые люди во всём талантливы. Но его наставники быстро выгнали своего ученика, который прожигал дырки на брюках клиентов, отвлекаясь от горячего утюга поиском рифмы. Всё, что он вынес из короткого обучения ремеслу, это множество забавных портновских анекдотов и убеждение в том, что его истинный путь поэзия. Несколько лет Володя пытался завоевать читателя, но похвастать мог лишь небольшими успехами, не считая успеха у девушек, одну из которых ему удалось увлечь в совсем юные годы.  Редкие публикации, прежде всего в евпаторийских газетах, никак не могли материально обеспечить рано обремененного семьёй поэта. Молодая красавица жена могла гордиться только своей огромной русой косой, но не умением вести хозяйство. Надо отдать должное чудесной женщине Ноне Орловой, что она достаточно быстро  освоила в совершенстве сложную профессию жены, матери и истинной хозяйки хлебосольного дома. Чета Орловых переехала в столицу Крыма, где понемногу Володя становился  всё более популярным и  издаваемым. Союз писателей, членом которого он со временем стал, обеспечил его хорошей квартирой, а заботливая жена всеми условиями для творческой работы.

В начале шестидесятых годов я привел своего друга в театр, который заинтересовался его романтической легендой о девочке Чайке, спасшей революционных моряков. Конечно, это был первый опыт Орлова как драматурга, но именно он открыл ему дорогу в театр кукол, близкий детскому поэту. Эта пьеса сыграла неожиданную и весьма важную роль и в моей жизни. На премьеру спектакля Володя пригласил всех родственников и знакомых, среди которых оказалась, как будто неприметная на первый взгляд девушка.  Я обратил на неё внимание, поскольку увидел необычайную для среды моего вращения робость и застенчивость. А вечером, когда в дружной компании мы  отмечали первый успех многомесячной работы над спектаклем, Орлов познакомил меня с ней. С этого октябрьского дня 1961-го года я с этой девушкой Валей, согласившейся поменять свою девичью фамилию Сколяр на мою Смирнова, не расстаюсь уже сорок лет и с благодарностью вспоминаю широкий жест моего друга, подарившего мне выигрышный билет.

Не всё гладко шло у Володи в драматургии. Были тому и объективные, художественные причины. Но чаще всего трудности возникали по самой страшной и гнусной причине - это по причине человеческой непорядочности, нечестной конкуренции и, конечно, связанной с пятой графой анкеты. Поэтому, все звания и регалии поэта Владимира Орлова: член союза писателей СССР, лауреат множества литературных премий - надо оценивать вдвое и втрое, как срок военной  службы на дальних рубежах советской родины. Ибо всё это добыто огромным талантом и неимоверным трудом.

Его веселой пьесе «Золотой цыпленок», идущей сегодня чуть ли не в каждом театре Украины и России, пользующейся успехом и за рубежом, ставились дикие рогатки и заслоны. Продажные рецензенты, по указке чиновников министерства культуры, старались охаять Орлова. Вмешательство ведущих режиссеров Украины, защищавших  пьесу, расценивалось как предательство и сулило немало неприятностей авторам письменных протестов.

Я, как главный режиссер Донецкого областного театра кукол, считал своим долгом осуществить постановки спектаклей, используя  лучшие пьесы моего друга, но не по дружеским, а по художественным соображениям. Не случайно, Владимир Натанович считал Донецкий театр кукол, как он сам говорил, своим базовым театром. В Донецке его любили и встречали с радостью. Он был добр, весел, трогательно оценивал интересные актерские и режиссерские находки, украшавшие его пьесы. И, что очень важно, приехав домой, немедленно садился за какие-то исправления и улучшения пьесы, фактически создавая новый вариант, исходя из корректуры театра.

Ко мне он относился с большим доверием. Как правило, соглашался с моими режиссерскими советами и работал над литературным материалом столько, сколько этого требовало дело. В 1988 году он попросил меня сделать послесловие к его сборнику пьес. Я написал рекомендации  постановщикам в школьных коллективах к каждой пьесе отдельно. Когда книга вышла, Володя подарил мне экземпляр с надписью.

Моему другу и соавтору:

В этой книжке

(хоть книжка Орлова)

За Смирновым

Последнее слово.

Это умение прислушиваться к мнению режиссера привлекало многих моих коллег к совместной работе с Орловым.

Я неоднократно присутствовал на встречах поэта Орлова со своими читателями. В течение нескольких секунд ему удавалось наладить контакт с самыми неусидчивыми, самыми юркими, самыми хулиганистыми слушателями. Он знал какой-то секрет общения с детьми. Даже не секрет. Он был такой же, как они, большой ребенок, хорошо знавший детские забавы, шалости, загадки, прибаутки. Между ним и ребенком никогда не видно было дистанции. Он так же заразительно смеялся от детских чудачеств, как они от его шуток. Дети любили не только стихи поэта, но его самого.

Володю невозможно было не любить. Озорной шутник, юркий, подвижной и энергичный, несмотря на свою полноту. Он любил хорошую компанию, в том числе и женскую, где, заражая всех весельем, быстро становился её центром. Даже в работе он не был абсолютно серьезным, считая не без основания, что хорошее настроение бесценный помощник в любом деле.

Я не знаю, что у него имело больший приоритет, литература или съестное. Разъезжая по всем республикам, он запоминал множество рецептов национальной кухни и легко осваивал способы приготовления деликатесов как заправский кулинар, которыми охотно делился со своими друзьями.

Заботливый и внимательный друг, который всегда был рядом и в беде, и в радости, он не изменял этой дружбе и тогда, когда был обречён безвыездно и безвыходно находиться дома, прикованный к креслу тяжелой болезнью. Его работоспособность была удивительной. Отдыха он не знал и не оставлял литературного труда до последних дней.

В. Н. Орлова знала вся страна по шестнадцатой странице «Литературной газеты», где он был автором многих «произведений» Евгения Сазонова[3], по остроумным книжкам для взрослых и детей. Чего стоят только одни его «рубаи»[4]? Те, кто отдыхал в лагере Артек, конечно же, помнят многочисленные пионерские песни на его слова.  А  мировая общественность познакомилась с его юмором через израильский журнал «Балаган». Не случайно, узнав о его смерти, в Тель-Авиве друзья и почитатели таланта  В. Н. Орлова провели вечер памяти поэта.

В этом, 2000-м году исполняется 70 лет со дня его рождения. Я знаю о том, что Донецкий театр кукол собирается в начале сезона провести неделю, посвященную этой дате. Мне также известно, что решением Крымского правительства детской республиканской библиотеке будет присвоено имя  В. Н. Орлова. Это не так уж много для увековеченья памяти прекрасного поэта. Так пусть же главным памятником будет ему любовь его читателей и преданность  друзей, хранящих в своих сердцах светлый образ друга и брата.

ПУТИ  ГОСПОДНИ  НЕИСПОВЕДИМЫ

Никогда в детстве меня не тянуло стать актером. Моя мечта была пойти по пути Циалковского и создавать реактивные двигатели, о которых я вполне прилично знал, пользуясь технической библиотекой заштатного городка Луначарска, где в свое время сгорела библиотека художественной литературы. Я удивлялся тому, что в этом маленьком поселке имеются такие интересные книги  о замечательных ученых и изобретателях. Возможно это потому, что место было дачное, и вероятно здесь проводили лето научные работники в лучшие довоенные времена. Так вот, я часто поражал маму своими моделями реактивных двигателей, сделанных из старых  консервных банок, установленных горизонтально на маленькую тележку. Под банкой, наполненной наполовину горячей водой, горели огарки свечей, поддерживающих в ней кипение воды, а  выходящий сзади из отверстий пар создавал реактивную силу тяги. В школе я очень увлекался всеми точными науками. Однажды, я принес учителю физики чертеж изобретенных мной электрических  весов. Так что, я видел свое будущее только в конструкторском бюро.

С театральным искусством близко я познакомился уже в Симферополе в 1945 году, посетив однажды занятия драматического кружка в областном доме учителя. С тех пор я стал постоянным участником всех постановок этого, известного  среди интеллигенции города, коллектива. Учеба в строительном техникуме, куда я поступил в надежде закончить среднее образование, меня не увлекала, но обеспечивала продуктовыми карточками. А попытка перейти в музыкальное училище ни к чему не привела, даже после операции, позволившей мне дышать носом. Главным для меня был драматический кружок. Играя с успехом центральные роли в спектаклях «Аттестат зрелости», «Я хочу домой», «Беспокойная старость» и комедийные в опереттах «Свадьба в Малиновке» (Яшка-артиллерист), «Счастливый рейс» (боцман Шпунько) и   многие другие, я понял, что сцена - это моя судьба. Я мечтал хоть как-то, хоть одной ногой ступить на её профессиональные подмостки.

Такой шанс вскоре подвернулся. Не помню, кто познакомил меня с артистом Крымской филармонии Георгием Морозовым. Он, музыкант, играющий на шестнадцати инструментах, искал себе в помощники «ассистента». Я ему приглянулся и получил предложение занять эту «высокую» должность с таким красивым названием. И вот я отправился на первые в моей жизни гастроли.

В составе концертной группы были, кроме нас с Морозовым, который занимал всё второе отделение, певица Таисия Колесниченко, разговорник Павел Нежинов, акробатические этюды - чета Стамболи и пианистка Лидия Лисовская. Она была пианистка только там, где имелся этот, редкий в те годы в сельских клубах, инструмент. Надо сказать, что наши, с позволения сказать, «гастроли» проходили в самых захолустных селах степного Крыма. Так вот, там, где пианино не было, я одевал на плечи огромный морозовский аккордеон, укладывался на скамейку и растягивал меха, а наша пианистка на правой стороне, как на фортепиано, выполняла свои функции аккомпаниатора. После первых же концертов я влюбился в певицу Таю, которая была старше меня вдвое, а может и больше. Но влюбленность моя ощущалась, в основном, на концертах, когда она была во всём блеске своей женской красоты. Я в эти минуты безумно ревновал её к конферансье Паше, который позволял себе перед выходом на сцену оттягивать вперед её лифчик и, заглядывая ещё дальше, чем позволял довольно глубокий вырез, томно говорить: -- а что это там у нас спрятано?

Однажды, я признался в своих муках Лиде Лисовской. Она долго смеялась и как-то, перед началом концерта, повела меня в комнату, где одевалась певица. Когда она втолкнула меня в гримерную, Тая стояла без платья и прикрепляла к груди какие-то накладки. Накладки были поменьше тех, которые уже булавками были прицеплены сзади к трусам, для создания эффекта пышных бедер, но достаточно велики для  имитации софилореновского бюста. Тут я понял, что Паша валял дурака, изображая из себя председателя ОТК, проверяющего, все ли детали поставлены в данную конструкцию. Я сначала остолбенел, наблюдая эту ловкую скульптурную работу, а потом начал смеяться. Тая, ничуть не смущенная моим присутствием и разоблачением тайн дамского туалета, никак не могла понять, почему я с Лидой смеюсь. Когда мы вышли в коридор, я спросил у своего экскурсовода: - а ты тоже чего-то прикрепляешь себе впереди и сзади? Она взяла мою руку и положила себе на грудь: - смотри сам, дурачок, я ещё обойдусь и так.

Громкое название «ассистент Человека – оркестра» обозначало должность, в обязанности которой входило переносить все тяжёлые инструменты по маршруту: автобус – гостиница (или другое место ночёвки) – клуб и обратно. Во время концерта я выносил на сцену нужный инструмент шефу и забирал его, если он уже был без надобности. Оплата моего труда была такова, что еле хватало на пропитание. Деньги мне выдавал не администратор, как всем остальным, а лично Морозов. Как-то случайно Павел спросил меня: - а сколько тебе за концерт платит шеф? --  я откровенно назвал эту незначительную сумму. Вечером в номере гостиницы Паша Нежинов и Вася Стамболи имели с Морозовым громкий, но короткий разговор, после которого маэстро долго загримировывал здоровенный синяк под глазом перед выходом на сцену. С этого дня я стал получать в два раза больше, а за некоторые концерты и в четыре. Именно в эти дни дополнительной оплаты Вася или Паша меня обязательно спрашивали о том, сколько я получил сегодня. Позже я узнал, что это были дни «левых концертов», выручка от которых шла прямо актерам, минуя бухгалтерию филармонии.

По приезду с гастролей мой шеф покинул южный полуостров и уехал в какой-то северный город. Мне предложили новую работу. При крымской филармонии начал свою деятельность ансамбль оперетты под административным руководством некоего Сагайдачного. Туда набирали молодежь на работу статистами или, как называют эту должность в музыкальных театрах, мимансами. Но только на одну поездку в город Донецк.

После репетиций в Симферополе, где нам молодым пришлось не только изображать толпу, но и участвовать в танцевальных номерах и даже в небольших эпизодах драматического толка, мы приехали в Донецк. Центр Донбасса представлял собой в эти первые послевоенные годы серенький покрытый черной пылью город. На лавках, бордюрах или просто тротуаре устраивались импровизированные столы, покрытые газетой и уставленные черными бутылками вина с тремя большими семерками на этикетке, или ведром пива с присоседившимися рядом двумя шахтерами, черпавшими из этой лошадиной емкости напиток большими пивными кружками. Поэтому не мудрено было встретить то там, то тут спящих на голой земле, упившихся вусмерть людей в рабочей робе, не дошедших домой после тяжелой шахтерской смены.

Справедливости ради надо сказать, что, когда уже в семьдесят первом году я приехал в Донецк по приглашению на работу, город нельзя было узнать. Чистота, красивые здания, огромные клумбы роз, нигде не увидишь пьяного, во всяком случае, в дневное время. Своими прекрасными зданиями и скверами, как мне рассказали, город был обязан человеку, много лет проработавшему главным архитектором Донецка. Его знал весь Союз, правда, не как архитектора  Берберова, а как хозяина льва Кинга.

Расселили нас по квартирам. Я жил с кларнетистом из оркестра буквально рядом с оперным театром, где и должны были проходить наши спектакли. Маленький одноэтажный домик, со злющей собакой во дворе. Хозяйка предупредила нас, что если ночью понадобится пойти в туалет, который находился во дворе, то следует разбудить её, чтобы она подержала пса. Мой сосед решил, что обойдется без посторонней помощи. Он каждый раз, как приходил или уходил из дома, давал этому буйволу в облике собаки по здоровому куску чего-то съестного. Пес с удовольствием пожирал угощение прямо из рук доброго дяди. Будучи уверенным, что эта цепная тварь прониклась к нему любовью, кларнетист свой ночной выход в туалет решил сделать самостоятельно. Услышав бешеный лай и дикий крик музыканта, хозяйка выскочила во двор, угомонила неблагодарное животное и пол дня штопала брюки непослушного жильца.

Гастрольный месяц прошел быстро. Однако мне удалось снова  выйти на сцену. В Симферополь приехал Свердловский оперный театр и стал набирать околотеатральную молодежь для работы в должности мимансов[5], но на особых условиях. Денег нам не платили, а дали такие бумажечки, по которым можно было свободно проходить в театр на любые спектакли, даже если мы  в них не были заняты. Из многочисленной компании любителей театра, согласившихся на эти условия, я близко сошелся с моим ровесником по имени Рэм. Я слышал, что в дальнейшем он стал крупным областным начальником по части торговли. Так вот, эта дружба не дала мне возможность  дослужить полный срок в почетной должности мимансов. На одном из спектаклей оперы «Лакме» мы изображали людей, чем-то очень взволнованных перед выходом главного героя. Его пел, популярный тогда, известный по роли Эдвина в первом варианте фильма «Сильва», певец Даутов. Так вот, народ, который изображали не только мимансы, но балет и хор в волнении пел, конечно, только устами хора неимоверное количество раз одну и ту же фразу:  «Что случилось»? Рэм мне  и говорит: -- что мы, как дураки, молчим. Давай тоже петь. – Я не рискнул, а он во весь голос стал орать: «Что случилось»? Хористы с недоумением поглядывали в нашу сторону. Сцена продолжилась не так, как задумал её режиссер и композитор Делиб. В момент выхода героя дирижер взмахом руки остановил это, казалось нескончаемое «что случилось», чтобы дать возможность герою сказать, а точнее спеть свое слово. Но воля дирижера столкнулась с непреодолимым желанием Рэма проявить свой вокальный талант, а потому ещё дважды в тишине прозвучал всех волновавший вопрос «что случилось?», надо сознаться, довольно хриплым голосом, выдававшим не абсолютно музыкальный слух исполнителя. Назавтра прямо на контроле у нас отобрали справки о том, что мы сотрудники Свердловского оперного театра.

Но вот в 1947 году меня, наконец, приняли в драматический театр, во вспомогательный состав. Радости моей не было границ. Я никогда так долго не стоял перед зеркалом и так тщательно ни брился, ни гладился, ни причесывался, как в тот день, когда впервые пошел в Крымский областной драматический театр, как на работу. Помню первый свой рабочий день. Меня и молодого человека по фамилии Синани инспектор сцены Николаева привела на репетицию спектакля «Губернатор провинции», которую вел замечательный актер и режиссер Е. Орлов. Когда нас ему представляли, было впечатление, что он глухой, так как никакого внимания на новых «актеров»  не обратил, занимаясь какими-то своими делами. Николаева поставила нас в кулисы и сказала: - когда вы потребуетесь режиссеру, он позовет. Мы успокоились и стали смотреть репетицию. Работали над эпизодом захвата одного из немецких домов нашими войсками, где позже расположилась советская комендатура. Обитатели дома в панике и тревоге: то собирают какие-то вещи, то вновь их выбрасывают, то беспомощно опускаются в кресло, не зная, что будет дальше. Актеры это делали здорово. Но вдруг репетиция внезапно остановилась. Раздался крик: -- где актеры? Что за дисциплина у этой молодежи? -- Меньше всего мы думали, что как-то причастны к внезапной остановке, а тем более к гневу режиссера. Наконец, нащупав нас взглядом, он взъярился ещё больше: – посмотрите на них! Стоят себе спокойно, как будто репетиция их не касается. Вы, молодые люди, уже должны были быть давно на сцене с автоматами и делать обыск! Где ваши автоматы?! Где реквизиторы?! Почему у них нет автоматов?!

К нам подбежала какая-то женщина с двумя деревянными автоматами со словами «идите скорее и делайте обыск в «квартире». Мы рванулись, как бешеные, к дверям «комнаты» и, влетев в неё, стали шуровать по всем шкафам, заглядывать во все углы. – Вы что бандиты? – с укоризной спросил режиссер. – Вы советские солдаты и должны вести себя достойно. Ладно, перерыв, – оповестил он, несколько успокоившись.

Я, чуть не плача от обиды, выбежал со сцены в коридор, пытаясь найти курилку, чтобы как-то успокоиться и пойти забрать своё заявление о приеме на работу в этот противный театр. Не докурив папиросу, я поспешил к выходу. Но тут навстречу мне двигалась огромная фигура режиссера Орлова, которую в этом узком коридоре я не мог никак обойти. Фигура, как бы подтанцовывая, подошла ко мне и схватила огромными ручищами за нос, а потом крепко обняла и прижала к груди. – Не расстраивайся, сынок, -- ласково сказал режиссер, -- должен же ты запомнить свой первый день в театре. А я человек не злой и вас, молодых, очень люблю.

И действительно, такого доброго и порядочного человека можно было встретить не часто. Умер он на сцене, в полном смысле этого слова, в конце спектакля, когда уже давали занавес, во время приступа «грудной жабы». Хоронил его весь город. Таких многолюдных и пышных похорон я в Симферополе не видел.

Ещё один прекрасный режиссер и человек встретился на моем пути в самом начале моей театральной жизни, это Марк Давыдович Рахманов. О его режиссерских уроках мне ещё предстоит вспомнить. А сейчас пришли на память репетиции и спектакли «Отелло» в его постановке. Марк Давыдович был очень эмоциональный и увлекающийся человек. Приходя на репетицию в своем неизменном тёмно-коричневом костюме, достаточно изношенном и изрядно помятом, в когда-то белой, и такой же неглаженой рубахе с закрученными кверху концами воротника, но с обязательным галстуком, он степенно садился на свое место и спокойным тихим голосом начинал работу. Но этого спокойствия у него хватало на пять минут. Целиком поглощенный творческим процессом, он вскакивал со своего стула, стаскивал пиджак и швырял его, куда придется, причем всегда обязательно порванной подкладкой наверх. Затем бежал к исполнительнице роли Дездемоны и, запрокинув  свою лысую голову с выдающимся горбатым носом, хватался за лоб, пытаясь показать актрисе, как и что должна делать её героиня. Довольный своим показом, как и развеселившиеся актеры, предлагал начать картину заново и, очень смешно взмахивая руками, как бы подражая Плисецкой в «умирающем лебеде», шёпотом напевал: -- «пошёл занавес».

Актрисе Валентине Тяпкиной, игравшей Бианку, балетмейстер Рионский поставил прекрасный танец на винной бочке в киприотском кабачке. Кончался он очень эффектно. Кассио изящно снимал её и, кружа на вытянутых вверх руках, нежно ставил рядом с собой. На одном спектакле рабочие сцены поставили бочку не той стороной, и наверху оказалась не прочная деревянная часть, сделанная специально для танца, а тонкая фанера. Когда же, под соответствующую музыку, два венецианца подхватили Бианку и попытались поставить её на бочку, актриса, обломив  легкое фанерное донышко, провалилась вниз и  вынуждена была продолжать свой танец внутри, на  дне. Но самое сложное было в конце. Бедный Кассио не мог изящно поднять довольно упитанную партнершу из глубины бочки. Он только помог ей выбраться наружу. Марк Давыдович, который не пропускал ни одного своего спектакля, чуть не получил инфаркт. Ему стало плохо, и билетёры  еле отпоили его какими-то сердечными каплями.

Мы, вспомогательный состав, а точнее его мужская часть, играли в этом спектакле венецианцев и киприотов, в зависимости от внешности. Я со своим горбатым носом был, конечно, вылитый киприот. На репетицию в костюмах я явился в театр задолго до её начала, с тем чтобы выбрать себе лучший костюм и саблю. И оказался прав. В театре ещё, кроме костюмеров и реквизиторов, никого не было, и я взял себе роскошную турецкую саблю, причем не бутафорскую, а самую настоящую, я бы сказал музейную, в прекрасных, покрытых голубым бархатом, ножнах. Фехтование, то есть бои, ставил наш балетмейстер. Моим противником был «венецианец» Аркадий Межековский, который по плану постановщика в один из моментов боя, скрещивал со мной оружие, и в этом состоянии мы находились довольно долго, пока не появлялся Отелло и не разбивал нас в разные стороны ударом своего  меча как бы снизу вверх. Но только мавр проходил вперед, коварный венецианец, изловчившись, вонзал в меня свой меч, и я уползал раненный за кулисы.

Как правило, после спектакля Марк Давыдович мне говорил о том, что я при «ранении» строю ужасную гримасу.  -- Может быть, при ударе в живот острым мечом действительно очень больно, - добавлял он, --  но ты своей гримасой отвлекаешь от главной сцены, и выглядит она у тебя не органично.

Видимо, я как сказала как-то Роману Карцеву билетерша, слишком «пересаливал лицом». Но однажды, когда на спектакле я вытащил свою саблю, чтобы вступить в бой, у меня кожа, которая находится между большим и указательным пальцем, попала в щель, образовавшуюся от расслабевшей и разболтавшейся  металлической рукоятки моего музейного оружия. Бой был построен так, что остановиться нельзя, не получив довольно сильный удар по голове. Я видел, что рука начала кровоточить, но когда темпераментный актер Леонид Николаевич Риттер, в образе Отелло, мощным ударом рассекал наше скрещенное оружие, я думал, что потеряю сознание от дикой боли. С трудом, дождавшись «укола»  в живот мечом противника, я пополз за кулисы. Мне   смазали руку йодом и наложили повязку. В антракте подошел  режиссер и, улыбаясь, сказал: -- вот сегодня, Боря, ты провел сцену органично, -- и протянул мне руку. На что я, к его удивлению, ответил пожатием левой рукой, спрятав перевязанную  правую за спину.

Вообще-то натура на сцене моментально разгадывается зрителем и, если не грозит провалу, то, как правило, надолго выбивает почтенную публику из состояния, необходимого для верного восприятия спектакля. Я помню, как Сергей Владимирович Образцов убедительно доказывал это на примере использования в драматическом театре животных или маленьких детей. Он говорил, что когда видят на сцене ребенка, живую собаку или лошадь, возникают, мешающие восприятию спектакля, мысли о том: чьи это животные или дети? Актерские? Получают ли артисты за них деньги? Достаточно ли эти животные воспитаны, чтобы не сделать на сцене что-то непристойное и тому подобное. Мне кажется, что он абсолютно прав. Но не только в этом случае может отвлечь зрителей натура. В Крымском театре молодой ещё тогда актер Володя Петровский, игравший в какой-то комедии слугу некоего знатного господина, поклялся, что на спектакле поцелует актрису, игравшую служанку знатной дамы, по-настоящему. Поцелуй был предусмотрен заданием режиссера, после чего следовала по сценарию же пощёчина. Володя выполнил свое обещание, крепко поцеловал молодую актрису, за что получил самую натуральную пощечину. В зале раздался дикий хохот. Но смех был следствием не комичной ситуации, а потому, что на сцене появилась  натура. Кончился «театр», и зритель не мог долго успокоиться. Этот непозволительный трюк выбил не только тех, кто смотрел спектакль, но и тех, кто его показывал. На следующий день, на доске объявлений висел приказ с выговором за хулиганство на сцене.

ПРАКТИКА  БЕЗ  ТЕОРИИ  СЛЕПА

Проработав в театре один не полный сезон, я решил поехать учиться актерскому делу в Днепропетровское театральное училище. Четверо молодых людей, мечтающих о театре, ещё совсем в юном возрасте, покидают родной город, это я и мои друзья: Олег Ермолин, Аркадий Межиковский и Люда Синельникова, самая молодая из нас, но успевшая влюбиться в Олега. Её мама не хотела из-за этого отпускать девочку в Днепропетровск. Но Мила уверяла её, что Олег и не собирается поступать в это училище. А когда Людина мама приехала проведать дочку, пришлось строго соблюдать конспирацию, прятать друга  и носить ему в кастрюльке пропитание в известное только посвященным место.

Предварительное прослушивание у видного режиссера и педагога,  Кобринского, набиравшего курс, все мы прошли успешно, более того, он заверил нас, что мы, безусловно, будем приняты. Но тут вдруг выясняется, что его курс будет готовить актеров украинского театра. Это меня очень расстроило. Я, крымский житель, никогда не сталкивался с украинским языком. Поэтому, когда я узнал о приезде московской комиссии по прослушиванию и отбору желающих поступить в еврейское театральное училище им. Михоэлса, я поспешил туда, хотя на еврейском языке знал всего-то несколько нецензурных слов. Очень меня прельстила Москва, в которой я был однажды проездом. Со мной пошел и Аркадий Межековский, который довольно бойко изъяснялся на идише. У меня, правда, был козырь: я хорошо выучил песню «Ой, койфшен, койфшен папиросен», где припев был на еврейском языке. А стихи, проза и басня, естественно, на русском. В моём репертуаре было стихотворение Лермонтова «На смерть поэта», и строчки «... а вы, надменные потомки...--  за тем -- ...свободы, гения и славы палачи» я читал, конкретно указывая на членов приемной комиссии. Они потом говорили: -- Ваше чтение понравилось, но нас-то Вы зачем так?

В общем, мы очень хорошо показались и были приняты. Попрощавшись с нашей влюбленной парочкой,  вернулись в Симферополь с тем, чтобы к началу учебного года быть в Москве.

В училище нас приняли хорошо. Поселили на «Трифоновке» в десятый корпус этого огромного студенческого городка при комитете по делам искусств. В нашей комнате было шестнадцать мест, так что заниматься было не просто, и не только от шума или тесноты. Мои соседи, не то казахи, не то киргизы, видя наши записи на еврейском языке, проявляли самый агрессивный антисемитизм. Благо мой друг Аркадий с большими кулаками однажды их так проучил, что они надолго полюбили евреев.

Москва стала образовывать меня сразу. Почти полная моя театральная безграмотность стала потихоньку ликвидироваться ежедневным посещением театров, концертов и вечеров в ЦДРИ[6] или Доме Актера. Однако, это было только в начальной стадии и я так многого не знал, что однажды попал в весьма неприятную, курьезную ситуацию.

Накануне Нового Года я направился на центральный телеграф отправить маме поздравительную телеграмму. У окошка, где принимали телеграммы, стояла довольно внушительная очередь. Я понял, что не единственный, кто хочет близких поздравить с праздником. Вариантов не было, и пришлось занимать очередь. Впереди меня были  две  смешливые девчонки. Через несколько секунд за мной уже стоял какой-то мужчина. Он был видимо в прекрасном новогоднем настроении и, подойдя, спросил: - вы крайний. – Да - ответил я. – Тогда разрешите, я буду за Вами? – Пожалуйста, – несколько сконфуженно ответил я. Моё смущение было вовсе не от веселости гражданина, занявшего очередь за мной, а оттого, что и голос его, и лицо были мне удивительно знакомы. Я стал судорожно вспоминать, где мог видеть этого человека. Это мучительное припоминание длилось довольно долго. Очередь была большая и двигалась медленно. Наконец, моё любопытство победило, и я, повернувшись, спросил-- извините, пожалуйста, вы в Симферополе не бывали? – Ну, как же? Конечно, бывал и неоднократно. -- Ответил, улыбаясь, веселый человек. - Снова напряженная попытка вспомнить. – Простите, а в Ялте? – В Ялте непременно, чуть ли не каждый год. – Впереди стоящие девчонки, глядя на меня, давились от смеха. Я решил больше не думать ни о знакомом голосе, ни о знакомом лице. Ну, видел где-нибудь, ну и что? Но мысли зудили меня, как чесотка. – Мне, конечно, неудобно беспокоить, – снова обратился я к стоящему за мной гражданину, -- но скажите, я не мог увидеть Вас в Омске или в Ташкенте? – Вполне могли, поскольку неоднократно бывал и там, и там.  – Вы что, путешественник? – Нет, я актер. -- Девчонки уже, и не пытаясь скрыть смех, надрывались от хохота. Да и другие люди, прислушиваясь к нашему разговору, улыбались. Вдруг меня как будто пронзило током. «Боже мой, ведь это Плятт!» – Извините меня ради бога! – прошептал я, не глядя в глаза известного артиста. –  Нет, ничего, не смущайтесь. Мало ли как бывает. – Он сказал ещё что-то, но я уже ничего не слышал. Оставив очередь, я выбежал на морозный воздух. Лицо моё горело. Мне было ужасно стыдно того, что я сам себя поставил в такое глупое положение. Правда, в театре я Плятта ещё не видел, да и в кино, в те времена, тоже не очень часто. Наверное, час я бродил по морозной Москве, а вернувшись на телеграф, снова занял очередь, стараясь не глядеть по сторонам. Но вдруг мой взгляд остановился на людях, стоящих рядом у окошка, где принимали телеграммы за рубеж. Там стояли двое мужчин и женщина. Так вот, я обратил внимание, что под меховым воротником у неё голое тело, этакое глубокое декольте. В помещении телеграфа было не холодно, но ведь на улице мороз. Мне показалось, что дама одета не по сезону. Или, может быть, у иностранцев уже есть такой материал, имитирующий тело? Я, забыв про недавний конфуз, стал так внимательно всматриваться в полуобнаженную грудь, что вызвал веселый смех стоящих в очереди. Мне снова в смущении пришлось уйти, хотя заветное окошко уже было близко. Стоя у дверей телеграфа, я увидел, как дама с декольте выходила на улицу. Мужчины открыли ей дверь, а она большой меховой муфтой прикрывала  голое тело. Они спустились по ступенькам на тротуар и сели в красивую машину. Я понял, что они направляются, вероятно, на какой-то  прием, а у дамы такой фасон платья. Мороз ей не страшен, поскольку её руки прикрывают муфтой грудь. А всё остальное, что необходимо, делается мужскими руками. Встав в очередь в третий раз, мне всё же удалось поздравить маму с Новым Годом.

Однако судьбе было угодно, чтобы я не стал артистом еврейского театра. Это был 1948 год. Мы все радовались и гордились, узнав об образовании государства Израиль, тем более, что Советский Союз признал его одним из первых. Но после приезда Голды Мейер в Москву, когда в синагоге старые евреи устроили настоящий митинг с криками: - мы ждали тебя три тысячи лет. После того, как российские сионисты подняли голову, в столице начались весьма неприятные истории. Сталин с таким положением дел не хотел мириться. Убийство Михоэлса уже совершилось ещё до всех этих событий. А тут пошли разговоры о закрытии еврейского театра. В начале сорок девятого года мы разъехались на зимние каникулы, а когда вернулись, театр был закрыт, великий актер Вениамин Зускин и ряд его коллег арестованы. Арестован был и директор нашего училища Беленький, а само училище расформировано.

После столь неудачной попытки получить профессию актера я вернулся домой. Некоторые студенты нашего училища были приняты в другие театральные учебные заведения. Я и не пытался этого делать. Во-первых, у меня не было никаких связей, а во-вторых, мама себя очень плохо чувствовала после сложной операции по удалению груди и тяжелого лечения.

В Симферополе, ежемесячно меняя работы, не находил ничего интересного. Единственное, что приносило радость, это возврат в театральный коллектив Дома учителя. Ребята там подобрались веселые и дружные. Нас связывала не только совместная работа и любовь к театру, но и теплые приятельские отношения.

В летний период мы выезжали на обслуживания посевной, а затем и уборочной компаний, группами, под эгидой Дома народного творчества. Руководил этим делом некий Юрий Михайлович Бергер. Он, как организатор, занимался обеспечением всех питанием и ночлегом. Ну, с ночлегом было просто. У нас с собой подушка, тонкий матрац и легкое одеяло. Так что, после концерта, разложив наши постели прямо на сцене, мы вповалку укладывались спать и спали, как короли, на мягких перинах. А ещё лучше было расположиться на душистом сене, где видна вся вселенная, смотреть на черное небо, усыпанное звездами, и мечтать о будущем. С питанием было сложнее. В конторе колхоза нам выписывали продукты, которые имелись на складе, и мы удовлетворялись тем, что приносил наш заботливый руководитель. Однажды, кроме хлеба, молока и меда, но довольно в большом количестве,  ничего не принесли. Мы сели в кружок, поставив медный таз с медом в середину, и приступили к трапезе. Поскольку ничего другого не было, мы наелись меда до тошноты. После ужина, как и полагается, вышли на улицу покурить.  Но что же такое случилось? От табака во рту медный привкус. Я сначала подумал, что это пачка папирос порченая, но оказалось, что то же самое ощущают и мои товарищи. Несколько дней мы не могли курить, справедливо полагая, что во всем виноват мед из медного таза, ну уж, а на сам мед очень долго и не смотрели.  Наш руководитель  переживал за нас, но попытался  компенсировать моральный ущерб тем, что по возвращении из поездки рекомендовал меня в качестве актера в Крымский областной театр кукол.

КУКЛЫ

Вернее, так: для зрителя это чудо ожившего

предмета; для актера радость его оживления.

С. В. Образцов

Игра куклы – это чудо оживления неживого.

Театр кукол в Симферополе находился в здании бывшего кинотеатра «Пионер», который ещё раньше, то есть до войны, назывался «Юнгштурмом». После телефонного звонка Бергера я вошёл в маленькое здание театра, или вернее, в служебную его часть. Руководство, в лице директора Трушкина и главного режиссера Андрея Петровича Трапани, не заботясь о том, чтобы я запомнил этот день, встретило меня очень дружелюбно и ласково. Как я понял позже, мне и не нужна была протекция.  Дело в том, что, не только в тот период, но, пожалуй, и по сегодняшний день, театр кукол остро нуждается в мужском актерском составе. Вечно не хватает, как это принято говорить в театре, «штанов».  После прослушивания ко мне подбежали мои будущие коллеги и, как будто мы уже знакомы сто лет, потащили меня на репетицию спектакля «Дашенька»  в инсценировке Александры Шуриновой, создателя Крымского театра кукол. Пьеса была сделана  по народной сказке «Морозко». Оказывается, уже не первый день шли репетиции без исполнителя роли Деда Мороза, текст которого читал своим тонким и нежным, почти женским голосом, режиссер. Все надеялись на чудо, без которого спектакль не мог быть закончен. Этим чудом оказался я. У меня, надо сказать, был довольно приятный и сильный лирический баритон. К тому же я неплохо пел. Слух и ритм отличные (я успешно сдал в своё время экзамены в музыкальное училище) и хороший диапазон. Так что, я с одинаковым успехом мог позволить себе, валяя дурака, петь и «варяжского гостя», и «индийского». Работа над спектаклем ещё шла за столом. И актеры, совершенно искренне, выражали свой восторг по поводу моих способностей и радостно поздравляли меня с прекрасным началом в их творческом коллективе. А когда заведующий музыкальной частью попробовал со мной песню Деда Мороза, то все пришли к выводу, что такого дурачка упустить никак нельзя. Никто не спрашивал моего согласия. Мне подсунули лист бумаги и я, в каком-то опьянении, смутно представляя, чем всё это может окончиться, написал заявление о приеме на работу. В течение первого месяца, пытаясь работать с куклой и беспрерывно опуская руку от ноющей боли в её мышцах,  я подал десяток просьб об увольнении. Главный режиссер их мгновенно рвал и без всяких объяснений отправлял меня на репетицию, где я в новом спектакле «Сармико» играл главную роль, несмотря на то что кукла в моих руках была похожа скорее на калеку, чем на героя. Устав бороться с главным режиссером больше, чем от репетиций, я, несмотря на боль в пояснице от высоко поднятой руки,  смиренно согласился терпеть. Мне уже было всё равно, как ведет себя кукла, соблюдает ли она нужный уровень, то есть, как говорили кукольники, «держит пол», смотрит ли она на партнера или в потолок, запрокинута вправо или влево. Помощник режиссера (в симферопольском театре их называли бригадирами) Николай Николаевич Раневский мне говорил: -- что ты так переживаешь? Медведей учат на велосипеде кататься, а ты со временем будешь водить куклу наизусть. -- Конечно, он был прав. Но мое желание уйти было связано не только с тяжестью освоения куклы, дело в том, что я не видел особого интереса в работе. Конечно, тот восторг, который я испытал на спектаклях Образцова, остался в моей памяти. Особенно «Обыкновенный концерт», как тогда ещё назывался известный спектакль, да и гоголевская «Ночь перед рождеством». Всё это вводило меня в сомнение, и я, в конечном итоге, решил смириться и посмотреть, что будет дальше.

АРМИЯ

Experto crede. Испытавшему верь.

(Латинское изречение)

КОМАНДИРЫ  ВПЕРЕДИ

В один прекрасный день 1951-го года мне, молодому артисту и начинающему супругу, пришла повестка с приказом явиться в военкомат такого-то числа с вещами: кружка, ложка, чашка, пара теплого белья и прочее. У нас, в Крымском театре кукол, предвиделись гастроли в Севастополь, которые без меня не могли состояться, так как для замены человека не было. Наш администратор, с прекрасной фамилией Дубровский, был в отчаянии. -- Боря, – сказал он мне, -- давай я попробую, если и не освободить тебя от армии, то, во всяком случае, сделать отсрочку.  Я, конечно, согласился. Он, порывшись в телефоном справочнике, набрал какой-то номер. -- Это отдел укомплектования кадров? – спросил театральный делец, – мне надо переговорить с начальником. – Повисла довольно долгая пауза, которую Дубровский заполнял нетерпеливым постукиванием  по столу карандашом. Наконец он бросил его в сторону. - У меня к Вам огромная просьба, – продолжал он вкрадчивым голосом -- я администратор гастролирующего здесь театра Папазяна. У нас заболел актер, и мы заменили его симферопольским артистом театра кукол Смирновым Б. Н., а ему пришла повестка завтра явиться в военкомат с вещами. Не могли бы вы распорядиться о двухнедельной отсрочке? А мы, в свою очередь, приглашаем Вас с супругой на спектакль. Большое спасибо. Куда прислать приглашение? Прямо в штаб округа? Всего  хорошего.

Назавтра, когда выстроили всю команду призывников, перед строем появился офицер с какой-то бумагой: -- Смирнов Б. Н. выйти из строя – громко объявил он. -- Можете идти домой до особого распоряжения.

Я, весьма довольный, отправился на гастроли в Севастополь, не понимая, по молодости лет, в какую историю  влип, поскольку мой «умный» администратор и не подумал исполнить свое обещание, отправить приглашение в штаб Таврического военного округа.  По возвращении из Севастополя домой мне передали  другую повестку, приказывающую немедленно явиться с вещами. Приказ был настолько категоричен, что моя мама, испугавшись, обратилась к своему двоюродному брату, который занимал высокое положение начальника автотранса Крыма, и был хорошо знаком  с военкомом. Выяснилось, что то же самое лицо, которое распорядилось дать мне отсрочку, приказало срочно вызвать меня и отправить с первой же командой, куда угодно. И меня отправили в авиационную школу в город Вольск, несмотря на заключение медицинской комиссии: «годен, кроме авиации и флота».

Первые месяцы службы были ужасно тяжелы. Вечером, лежа в кровати, я хватался за её холодное железо и, сжимая его до боли в руках, стонал, как узник, лишенный свободы и радостей жизни. Я был плохо подготовлен к военной службе, прежде всего, из-за слабого физического развития. Мы  были апрельского призыва, и курс молодого бойца длился около полугода, то есть до начала занятий в школе. А это четыре дня в неделю тактика пехоты с интересной программой: марш-бросок Вольск – Привольск с полной выкладкой, там занятия и такой же бросок обратно. А войдя в пределы города, маршем с песней в часть. Я был хорошим запевалой, и это вызывало у командиров несколько снисходительное отношение к моей физической неподготовленности. Однажды, когда на занятиях я уже не мог ползти по-пластунски, поскольку натер себе ремнем карабина руку, командир, заметив это, поднял меня и приказал идти к его велосипеду, чтобы  проверить, хорошо ли накачаны колеса, и там ожидать прихода взвода. Я очень оценил этот благородный жест, присущий далеко не всем офицерам.

Более всего меня раздражал старшина вседозволенностью своих действий и плоским юмором, которые доставляли огромное удовольствие дорвавшемуся до власти малограмотному солдафону.

-- Если я увижу, как кто-нибудь ломает ветки сирени, пусть пеняет на себя -- тоном лектора-эколога заявлял старшина, прохаживаясь перед строем.

-- Вопросы есть?

-- А чем же подметать территорию части? Ведь метелок не дают.   -Заявляет из строя смельчак.

-- Надо проявлять солдатскую находчивость. – повторяет свою вечную формулу жизни, довольный собой «фельдфебель».              - Но ведь Вы же сказали, – не унимается солдат, – что если увидите...

– Это, если увижу, – наслаждается  непонятливостью своих подчиненных и собственным остроумием «воспитатель».

Больше всего старшина любил игру «похороны окурка». Он обшаривал всю казарму, пока не находил где-нибудь окурок. Тогда по тревоге выстраивалась рота. Впереди роты шесть человек с вытянутым полотенцем, на которое «чистюля-старшина» укладывал окурок. За ними группа с несколькими лопатами и вся рота. Привычным марш-броском (200 метров бегом,100 метров шагом), по знакомому маршруту Вольск--Привольск, процессия прибывала к месту основного действия, где без отдыха, передавая лопаты друг другу, выкапывалась огромная яма, куда укладывался окурок, и по всем правилам захоронения засыпался землей. После этой траурной процедуры «блюститель порядка» произносил речь о том, что теперь окурок уже не сможет появиться на территории казармы, поскольку мы проводили его в последний путь. Церемония заканчивалась так же, как и тактические занятия, ибо фантазия старшины была весьма ограничена.

Близок к старшине по своему интеллектуальному развитию был комвзвода лейтенант Костенко, по прозвищу «Гадкий утенок».  Увольнительная для солдата - единственная радость, и время увольнения ценится на вес золота. Лейтенант Костенко выстраивал увольняемых и долго рассматривал, словно покрытые лаком, сапоги, начищенные   до золотого блеска пуговицы, сверкающие белизной подворотнички. Не найдя к чему придраться, он начинал нудную лекцию о том, как подобает вести себя солдату в увольнении. – Вы не только не должны позорить чести мундира советского воина, но и подавать пример гражданскому населению, – начинал этот садистский инструктаж новоиспеченный Макаренко. – Вот помню, как-то раз в очередь за билетами в кино пытается бочком влезть какая-то стерва. Я ей вежливо говорю, что вас,  гражданочка, здесь и близко не было. А она мне, понимаете, в лицо: «не гавкай»! Ты что, говорю, баба, белены объелась? Я гавкать не могу, поскольку не собака, а советский офицер, да ещё в форме. Все засмеялись, а она пристыженная ушла. Вот вам пример культурного поведения. – Так Вы, наверное, университет закончили? – говорит с издевкой курсант Лившиц. – Разговорчики в строю! – рявкнул лейтенант. – И нечего острить! Дело не в университетах, а в уме и надлежащем самовоспитании. Все свободны, а Лившиц пусть останется, я ещё с ним побеседую.

Конечно, не все офицеры были таковыми. Командира батальона майора Сулейменова любили все солдаты. Ротный, капитан Казачанский, был ушлый, но умный мужик. Уже позже,  в авиационном полку, я повстречался с интересными и достойными людьми. Прекрасным примером подлинного благородства были замполит полка подполковник Шаманин, командир эскадрильи майор Головко, начфиз капитан Теленков. Всегда с теплотой вспоминаю комдива - генерала Корзиникова, человека высокой культуры и необыкновенной доброты, командира полка, героя Советского Союза гвардии полковника Самсонова и много других.

Через некоторое время, уже после принятия присяги, я, как руководитель батальонной самодеятельности, имел ряд льгот и свобод. Да и привыкание к условиям службы облегчало моё существование. В августе месяце 1951 года я узнал о рождении дочери и очень переживал, что не могу послать домой хоть какой-нибудь подарок. Мы, курсанты школы, имели «оклад» 50 рублей в месяц, но, как сознательный комсомолец, я подписался на заем на 400 рублей. У меня удерживали 40 рублей ежемесячно, так что хватало только на конверты и марки. Но вот, в первом же тираже этого займа я выиграл 500 рублей и отправился в магазин за подарками всем домашним. Дочке я купил, не понимая, что это подарок не для грудного ребенка, прекрасную куклу, которая при повороте очень звучно выговаривала «мама». В помещении столярной мастерской я сделал фанерную упаковку и уложил все подарки. Но когда я выходил из части, чтобы отправить посылку, часовой потребовал открыть ящик, поскольку при повороте там что-то запищало. То же самое произошло и на почте при взвешивании. Дело кончилось тем, что от всех вскрытий повредили у куклы головку, и я очень переживал, что дочка плохо к этому отнесется. Вступив в брак ещё совсем в юном возрасте, я слишком многого не знал. Мне казалось, что  моя двух или трехмесячная дочка всё понимает и, что она уже совсем большая.

Учился я, как всегда, хорошо и кончил школу авиационных механиков с отличием. Это мне давало право выбора места дальнейшей службы из предложенных штабу школы городов, куда  требовались механики на штурмовики ИЛ-10. Я выбрал Одессу, поближе к дому, и, кроме того, там жила тетя с семьёй. Но в Одессе мне долго служить не довелось. Нашу часть перебазировали на станцию Подгородная Николаевской области.

Здесь меня посетил  мамин младший брат дядя Сёма. Ему, инвалиду войны, это было не просто, хотя жил он в Кировограде, не очень далеко от места моей службы. Соломон Яковлевич Агинский, профессиональный инженер связи и скрипач-любитель, ушел на фронт в первые дни войны как лейтенант запаса. До самого её конца все время на передовой, обеспечивая связь в тяжелейших условиях. Вернулся живым, но нельзя сказать невредимым. Он рассказывал, что при форсировании Днепра переплывал реку девять раз, но рвавшиеся рядом в воде снаряды обходили его стороной. Скрипка была с ним почти всю войну, но под конец ей не удалось спрятаться от бомбы. В одном немецком городе старшина сумел достать ему новую скрипку. Но этот инструмент оказался изготовленным каким-то знаменитым итальянцем и представлял собой музейную ценность. Дядя немедленно сообщил об этом в политотдел армии. Прислали эксперта и скрипку забрали, заменив её другой, сделанной современным мастером. Она служила ему до конца дней, как напоминание о тяжелых годах войны и фронтовых друзьях, любивших в редкие часы слушать её голос.

ТЫ  ПОМНИШЬ, ТОВАРИЩ,  КАК ВМЕСТЕ...

За время службы в школе я значительно окреп и поправился. В часть я прибыл уже бывалым воином в звании сержанта. И хотя мне пришлось служить с ребятами, прошедшими фронт и чувствовавшими себя «дедами», я в обиду себя не давал, а вскоре стал довольно авторитетным человеком среди не только срочно-служащих, но и офицеров, как руководитель полковой самодеятельности.

В полку я подружился с начфизом и начал заниматься спортом в секции фехтования. С его же помощью много стрелял из пистолета ТТ в тире. Я был исполнительным и дисциплинированным воином. За время службы не имел ни одного взыскания. Но однажды чуть было его не получил. Восьмого марта 1953 года я был в наряде в качестве заместителя начальника караула. Около двенадцати часов дня начальник караула лейтенант Бахарев решил пойти в столовую, ровно в двенадцать начались траурные гудки по случаю похорон Сталина. Я поднял караул « в ружьё» и приказал дать залп в память об Иосифе Виссарионовиче. Лейтенант, не успев дойти до столовой и услышав выстрелы, бегом вернулся в караульное помещение. Я ему доложил о моём приказе. Болван -- разошелся начальник караула, – а кто будет отчитываться за патроны? Пять суток ареста!..

Но в это время подъехала машина командира полка. Ему доложили о выстрелах в районе караулки. – Что случилось? --  как всегда спокойно спросил полковник Самсонов. Лейтенант доложил о моем приказе. – Молодец! Хоть один человек догадался, – подумав, сказал командир и, хлопнув дверцей машины, поехал к штабу. После сдачи караула я подошел к офицеру: -- Разрешите отправиться под арест? – Иди лучше ко всем чертям! – В сердцах сказал лейтенант. И я пошел.

Имея право на отдых после наряда, я с моим приятелем Володей двинули через известный всем солдатам полка проход в проволочном заграждении, окружавшем часть, на вокзал в буфет пить пиво. Это называлась самоволка. Но в авиачасти нравы были не очень жесткие, и такое нарушение обычно проходило без последствий, если по глупости не столкнешься лицом к лицу с дежурным по части. По дороге мы зашли в хату к Володиной девушке, очень красивой, голубоглазой с длинной косой, блондинке. На столе появилась бутылка самогона и довольно приличная закуска, как это бывало всегда, когда приходил в гости её любимый. Надо сказать, что Володя не столько любил свою подругу, сколько самогон её приготовления. Она это понимала и всегда говорила:  «мой дорогой пока дна бутылки не побачит, из-за стола не поднимется». Мы просидели за литром самогона достаточно долго, но, увидев сухое дно бутылки, поспешили на вокзал. Я много не пил, но стакан у нас в части был минимальной нормой. Остальное осушили мой приятель с подругой. Поэтому к буфетной стойке, где мелькали пивные бокалы, Володя подошел уже достаточно тепленьким. Правда, он всегда хорошо держался, и вряд ли кто мог определить, насколько этот юноша пьян. После второй или третьей кружки пива он подошел к буфетчице Моте и спросил, сколько надо заплатить за разбившийся бокал. -- Пять рублей – ответила ничего не подозревающая Мотя. Добре выпивший приятель вытащил из бумажника пятьдесят рублей и, схватив с прилавка пивную кружку, с силой швырнул её о каменный вокзальный пол. Кружка разлетелась во все стороны мелкими осколками. Мотя подскочила к пьяному клиенту и вцепилась в поднятую со второй кружкой руку. – Люди добрые, он перебьет всю посуду. В чем же я буду отпускать вам пиво? – чуть ли не в истерике прокричала она покупателям. Несколько здоровых хлопцев схватили буяна и выволокли его на перрон, где мне с большим трудом удалось уговорить их отдать совсем захмелевшего друга на моё попечение. Благо в этот момент отсутствовал военный патруль, для которого перрон был любимым местом прогулок, так же собственно, как и для поселковой молодежи.  Тяжелого и  потерявшего устойчивость приятеля я тащил из последних сил в часть. Если бы снимали эту сцену опытные кинооператоры, то полученные кадры можно было бы вставить в любой военный фильм, рассказывающий о том, как после тяжелого боя  боец тащит раненого товарища, спасая ему жизнь. Всю дорогу «спасенный» плакал и занимался самокритикой: -- Какой я мерзавец,    -- рыдая, причитал он, – мои родители чего-то от меня ждут, на что-то надеются, а я только и знаю, пить горилку, да бегать по бабам. А!!! Ты хочешь сдать меня дежурному, – вдруг поменял он тему. - Правильно! Пусть меня  судят всенародно и посадят на всю жизнь в тюрягу.

Он договорился до того, что я, уже в умывальнике казармы, влепил ему здоровую оплеуху и сунул его голову под крепкую струю холодной воды. Он размяк, полез целоваться и плакал, пока я не уложил его на койку, благо она была на первом ярусе наших двухэтажных кроватей.

Армейская жизнь была богата событиями, но всего не расскажешь. Однако есть случаи, которые не хотелось бы обойти молчанием. Ещё в школе, в первые дни нашей военной жизни, офицеры назначали младших командиров. Они отбирались визуально, по спортивному телосложению и тупой физиономии, максимально похожей на уголовную морду старшины. Как правило, ефрейторы оправдывали высокое доверие офицерского корпуса. Получив на погоны одну лычку, они считали себя большими начальниками, но были удивительно подобострастными и услужливыми подчиненными при появлении любого вышестоящего командира. Как-то в курилке курсанты обсуждали одного такого «командира», и я вспомнил рассказанную мне дедом притчу. « В древние времена – начал я – жил мудрый царь Соломон. Так сложилось, что бог заставил его пойти по миру с сумой. Однажды, подойдя к какому-то дому, он услышал свирепый лай цепных псов. Соломон, знавший язык зверей и птиц, спросил собак, почему они на него лают, ведь он не вор, он только подошел попросить милостыню. - На что псы ответили: - а мы иначе не имеем права, ведь именно за это нас кормят.

Соломон согласился с ними и пошел на свалку в надежде найти там какую-нибудь пищу. Но вдруг, откуда ни возьмись, появилась маленькая паршивая собачонка и начала лаять на царя. Соломон возмутился: - Ну, я понимаю цепных псов, у них служба такая, а ты чего тявкаешь? -  А если я тявкать не буду, – ответила шавка, – меня не примут в собачью свору». Ребята дружно засмеялись, поглядывая на командира отделения. Как ни туп был ефрейтор, все же понял аналогию и не мог мне простить этого до самого конца обучения в школе.

Будучи городским жителем, я не знал некоторых простонародных слов. Однажды, во время дневного отдыха, раздалась команда «тревога!!!» Мы вскочили с коек и, на ходу одеваясь, бежали за своими карабинами. Я,  успев надеть шинель только на одну руку, с ремнем на шее и шапкой набекрень, одним из последних, бегом спускался по лестнице. Навстречу мне поднимался зам. комполка подполковник Косолапов. – Шел солдат с фронта? -- спросил с усмешкой он, перегородив мне путь. – А где же сидор?

Я, не имея понятия, что слово «сидор» обозначает вещевой мешок, бойко ответил: -- Сидор ещё одевается и бежит за мной.

Подполковника это так рассмешило, что каждый раз, как нам доводилось встречаться, он обязательно спрашивал: ну, как там твой друг Сидор поживает? - Надо сказать, что зам. комполка по строевой части, не лишенный юмора человек и любивший подшутить над другими, сам бывал частенько смешон. Рядом с казармой стоял высокий столб с подвешенным громкоговорителем, который во всю мощь вещал Москву, если только не надо было передать что-то важное личному составу. Так вот, подполковник Косолапов каждый раз, проходя мимо, останавливался у динамика в случае, если передавали что-то очень популярное, например танец маленьких лебедей или вальс Штрауса. Он тут же «тормозил» кого-нибудь из курсантов или младших офицеров и спрашивал: - а ну-ка, братец, скажи-ка, что это там играют по радио? Очень удивлялся, если кто-либо отвечал верно, будучи уверенным, что кроме него знать это никто не может. И был весьма доволен, преподнося урок «общей культуры» какому-нибудь невеже. Однажды он остановил моего друга Аркашу Лившица в момент, когда по радио звучал монолог Гамлета «быть или не быть». А ну-ка, артист, скажи, что это там читают? – с ехидцей спросил эрудит. – Вильям Шекспир! Монолог Гамлета! Акт второй, картина третья, явление двадцать второе! – как на параде, отрапортовал курсант-шекспировед. У подполковника отвисла челюсть, он был убит наповал, и никогда больше не приставал к Аркадию или ко мне, известным актерам полковой самодеятельности, со своими викторинными вопросами.

За четыре с половиной года армейской службы юмористических ситуаций было значительно меньше, чем драматических, а зачастую и трагичных. Но трудная, сложная, и всегда вспоминаемая с любовью, служба кончилась. Я в последний её год сделал командиру полка полировку кабинетной мебели, и в благодарность за это по его распоряжению мне в строевом отделе оформили все документы о демобилизации в течение полудня, после объявления по радио приказа министра обороны об увольнении в запас моего года призыва.

И  ВСЕ-ТАКИ   КУКЛЫ

Искусству угрожали два чудовища:

художник, который не является мастером,

и мастер, который не является художником.

А. Франс

УЧИТЬСЯ,  УЧИТЬСЯ  И  УЧИТЬСЯ...

На мой мгновенный отъезд из части повлияло не только обещание командира, но и настоятельная письменная просьба директора театра отпустить меня, как можно, раньше в связи с приближающимся открытием нового театрального сезона. Встретили меня в театре, как заждавшаяся невеста своего суженного. Даже новички, которые пришли в театр в период моей службы, поглядывали на меня с любопытством: «что же это за такой Смирнов,  которого ждали с таким нетерпением?» Это всё было  удивительно для человека, не проработавшего в театре перед армией и года, но, признаюсь, очень приятно. За долгие годы службы я много передумал о своей дальнейшей судьбе. Мне казалось, что прикоснуться к театру кукол с точки зрения режиссуры будет весьма интересно. Но я хорошо понимал, что не получив образование, на режиссерскую работу рассчитывать нечего. А у меня незаконченное среднее. Приняв теплую встречу уже полюбившегося мне коллектива, с полной ответственностью я понял, что ударить в грязь лицом нельзя. И  занимался куклой буквально день и ночь, тем более, что, вернувшись домой, тут же порвал свои семейные узы, сообразив, наконец, что женился я совсем не по любви, и что жена моя (что в подобных случаях вероятно неизбежно) не очень то захотела меня дожидаться, найдя себе замену.  Горькое чувство разочарования надо было чем-то излечить, и я с полной отдачей принялся за освоение своей профессии, не упуская, конечно, возможности получить полную компенсацию за безукоризненную четырёхлетнюю верность жене и армейского ограничения свободы действий. Бильярд, карты, гитара и женское общество стали надолго способом отдыха и проведения досуга. Но главным, и в то время, и всю дальнейшую жизнь для меня был театр и  овладение профессией. Надо сказать, что моя настойчивость привела к хорошим результатам. Друзья, коллеги, руководство и пресса отмечали быстрый творческий рост молодого ещё актера Смирнова.

На следующий год я поступил на заочное отделение культпросветучилища, на театральный факультет, выпускающий руководителей драматических коллективов. Что было делать? В институт без среднего образования дороги нет.

Нам, молодым актерам крымского театра кукол, очень повезло с главным режиссером, образованным и интеллигентным человеком, который делал всё, чтобы мы могли учиться. Нас в этот год поступило в училище несколько человек. Андрей Петрович строил всю работу так, чтобы мы не пропускали консультации, а тем более сессию. В особых случаях, стараясь не срывать гастроли, он договаривался с руководством училища, и педагоги приходили в удобное время в театр заниматься с нами. Хотя режиссер он был не от бога, спектакли всё же получались. Трапани просто повезло с актерами. В театре работали прекрасные специалисты, по тем или иным причинам оставившие драматическую сцену. Это, прежде всего, Надежда Кумачова, Николай Раневский, Вера Глаголева, Александр Борисов. И, конечно, очень опытная кукольница Клара Вольховская, мать известного режиссера, ныне народного артиста России, лауреата государственной премии, президента российского центра УНИМа (международной организации кукольников) Валерия Вольховского. Поэтому спектакли театра пользовались определенным успехом. С точки зрения общего развития я много почерпнул у Андрея Петровича. Но серьезных режиссерских уроков  не получил. Терпеть до окончания училища, а затем и института я не стал. После успешной учебной режиссерской работы над короткометражной Чеховской «Хирургией», в которой играла вместе со мной Клара Вольховская, а куклы мы изготовили сами с помощью Клариного мужа Аркадия Вольховского, я серьезно взялся за работу над кукольным эстрадным концертом. Подражая Сергею Образцову, написал сценарий представления под названием «Совсем как у людей», где был певец Гаврила Горлохватов с арией Канио «Смейся паяц», певица Адель Предпенсионная с ультрокаларатурой, фокусник и другие эстрадные персонажи. Куклы также были сделаны самостоятельно, теми же «мастерами». Андрей Петрович решил серьезно вмешаться в нашу работу и, введя в концерт ведущего по имени Гоша, значительно изменил  адрес спектакля, который дети не понимали, а взрослым наивные Гошины шутки были ни к чему. Прожило это представление очень мало.

Я, с присущей молодому режиссеру безответственностью и нахальством, взялся за постановку «Винзорских проказниц» Шекспира. С этой целью отправился в Ленинград в театр Евгения Сергеевича Деммени, где в свое время шел с успехом этот спектакль. Поездка оказалась удивительно удачной. Прежде чем попасть в Питер, я заехал в Одессу, где проходили гастроли театра Образцова. Здесь мне посчастливилось,  близко познакомился с Сергеем Владимировичем, который, узнав о моих планах, посоветовал после Ленинграда заехать в Москву, посмотреть его музей кукол и познакомиться с директором этого музея Федотовым. В Ленинграде я встретился с известным кукольником Е. С. Деммени. Я посмотрел фотографии кукол к спектаклю «Виндзорские проказницы», но ничего для себя интересного и нового от самого Евгения Сергеевича не услышал. Куклы мне понравились, но, не получив нужной информации, я уехал в Москву расстроенный. В Москве моё настроение изменил А. Я. Федотов, директор образцовского музея кукол, удивительно коммуникабельный и дружелюбный человек. Познакомив с прекрасными экспонатами этого уникального музея, он мне достаточно подробно рассказал о Ленинградском спектакле. Смысл его оценки был таков: «Виндзорские проказницы» были сделаны в петрушках, и всё было настолько «понарошку», что зрители от смеха сползали с кресел.  Приехав домой, я с утроенной энергией взялся за спектакль. Должен честно признаться, что юмор, заложенный в пьесе  (а К. Маркс говорил, что только в первом её акте юмора больше, чем во всей немецкой драматургии), актеры понимали намного лучше, чем будущие зрители. И поэтому смех на репетициях был значительно активнее, чем на спектаклях. Я по своей глупости и режиссерской неопытности с удовольствием репетировал наиболее удачные куски, которые мне нравились, а куски слабые я быстро прогонял, поступая так же умно, как страус, прячущий голову в песок. Поэтому спектакль получился весьма не ровный и не стал хоть каким-то событием, хотя Шекспир на кукольной сцене явление не частое. Художником спектакля был Сергей Карникола, и со своей работой он справился прекрасно.

Сережа, как мы все любовно называли этого, уже не молодого, человека, был прекрасным острохарактерным драматическим актером. Его,  близкие друзья, известные артисты Названов и Кенигсон, тянули в Москву, но он, патриот Крыма, ни за что не хотел покидать его пределы. Будучи к тому же замечательным сценографом, Сережа совмещал свою актерскую работу с должностью главного художника театра кукол. И мы знали обо всех делах и событиях в драме в самом красочном изложении, в лицах, так как он был непревзойденный пародист. Одним из главных объектов его пародий был тихий безобидный театральный дирижёр Иссай Миронович Розентур.

Иссай Миронович, по его собственному признанию был учеником Венявского, правда, трудно понять, как и когда он успел это сделать. Тем не менее, он считал себя блестящим композитором, хотя по всему театральному Симферополю ходила ироническая попевка:

Чтоб цвела в Крыму культура,

Пойте песни Розентура.

Сережа уморительно смешно, с точностью до мельчайших подробностей копировал этого композитора. Но дело не только в точном воспроизведении манеры и голоса пародируемого, но и в той «литературе», которую придумывал пародист. Вот рассказ с его слов. «Встречаю утром задумчивого Иссая Мироновича. -- Что с Вами? Плохо спали? – спрашиваю я. – Как раз спал слишком хорошо и поэтому скверно выгляжу. Дело в том – пояснял грустно Розентур, - что мне сегодня приснился Карл Маркс. Он подошел ко мне на улице его имени, обнял за плечи и тихо сказал: «когда?».

-- Что «когда»? -- не понял я. – Когда Вы, дорогой, приступите к сочинению музыки на мой «Капитал»? – Бог с Вами – стал отнекиваться я – ведь это право таких композиторов, как Шостакович, Прокофьев. – Нет, нет и нет, – категорически отвергал моё предложение Маркс, - у них отсутствует необходимая глубина и философское осмысление жизни.    - Так что же, Сережа, мне делать? С одной стороны такое предложение очень лестно, но с другой... накопилось столько работы».

Так же смешно Карникола передавал разговор на музыкальной репетиции. Артистка Бровченко разошлась с оркестром. Иссай Миронович постучал палочкой о дирижерский пульт.

- Стоп, стоп! – крикнул он. – Вы, милейшая, разошлись с оркестром.

- Нет! Это ты, старая задница, разошелся со мной. – Нагрубила актриса.

- Тихо, тихо! – Сказал дирижер, заткнув пальцами уши, - я разговариваю с актрисой. Простите, я не  расслышал, что Вы сказали.

- Что ты старая задница.

- Ну вот, барабанщик не дает нормально поговорить. Тихо!

- Повторить ещё раз? – поинтересовалась Бровченко.

- Нет. Зачем терять время? С 20-й цифры ещё раз. – Сказал дирижер и взмахнул палочкой.

Вторым объектом его пародий был театральный фотограф и остряк, старик Яблонский. Прекрасный мастер своего дела, он сдирал за свои фотографии с актеров не мало. -- Сколько с меня? – Спрашивал, получивший конверт с фотографиями артист. --  Ой, господи! Ну, сколько с тебя возьмешь? – сочувствующим тоном благотворителя говорил Яблонский. – Так все-таки сколько, маэстро? – уже с небольшим испугом настоятельно интересовался заказчик. -- Ай, пятьдесят рублей.

У клиента, получавшего в месяц восемьсот рублей, вытягивалось лицо, но конверт он брал, поскольку сразу платить было совсем необязательно. Мастер небрежно вносил имя ещё одного должника в толстую записную книжку.

Что нового? -- с любопытством мы  спрашивали пришедшего на работу Серёжу. – Да ничего особенного. Сегодня в актерском буфете была такая хохма. Влетает туда наш заведующий советской властью (речь шла о парторге) и, подходя чуть ли не к каждому, интересуется:    -- ты не видел Злоковича? -- Но все отрицательно машут головой. – Почему ты меня не спросишь? – с обидой говорит Яблонский. --  Ты не видел Злоковича? – повторяет свой вопрос парторг. – Нет. – с сожалением на лице и извиняющимся тоном отвечает фотограф.

Как ни обидно, но в последние годы этот прекрасный художник и актер Серёжа Карникола потерял зрение.

ВОЛОДЯ  МАЙОРОВ

Первая моя режиссерская работа, которая имела серьезный успех и обширную прессу, была «Аленький цветочек» по пьесе Л. Браусевича. Я тогда рядом с куклами, изображавшими живые существа, применил куклы деревья, кусты, которые двигались и действовали в руках актера. Они, например, перегораживали дорогу купцу в Муромском лесу, закрывали ему сам аленький цветочек. Я ввел ведущего, который начинал сказку, а декорация, как бы иллюстрируя его рассказ, выплывала из-за кулис и создавала картинку купеческого быта. Это «выплывание» декораций очень долго не получалось технически. Только конструкторская мысль удивительного рукодельника и мастерового Александра Александровича Кириловского, который в последствии стал главным режиссером нашего театра, помогла решить проблему.  А это было так важно. Выплывающая декорация  создавала в самом начале спектакля своеобразное «чудо» и сказочность происходящего. И таким же волшебным  путем происходила её смена. Художником спектакля была театральный скульптор Л. Камынина.

Как актер, я был давно хорошо известен театральной общественности, и приличная стопка дипломов, полученных на различных смотрах и фестивалях, говорила, что мой актерский успех заслужен. Но как режиссер, я только становился на ноги. И приход в театр талантливого художника  Володи Майорова помог мне обрести уверенность и обеспечил успех дальнейших моих режиссерских опытов. Володя был художником-самородком. Я не знаю, как из-под кисти и карандаша малообразованного человека, могли выходить такие точные и яркие, выразительные и оригинальные образы кукольных персонажей и, сделанные с неисчерпаемой фантазией, эскизы и макеты декораций. Работоспособность этого человека была беспредельной. Он мог (это без преувеличения), работая над образом, сделать несколько десятков набросков. Зачастую я, как режиссер, терялся в выборе лучшего из них. Его фантазия подогревала мою. И в результате мы сделали спектакль по пьесе Е. Шварца «Сказка о потерянном времени», о котором заговорила не только крымская пресса, но появились рецензии и в киевских газетах. Образ «времени» -- огромный маятник на все зеркало сцены с раскачивающимися на нем металлическими человечками, меняя при своем прохождении место действия, придавал спектаклю определенный ритм и напряженность. Интересно, что через несколько лет я повторил эту постановку в Донецке. Вроде  бы по тому же плану, но с другим художником, и эффект оказался значительно ниже.

Следующий наш совместный спектакль «Волк и семеро козлят» в инсценировке прекрасного режиссера и человека Юзефа Ароновича Гимельфарба также получил высокую оценку, но главное очень полюбился зрителям. На одном из спектаклей присутствовал автор инсценировки. Боря – сказал мне со своим извечным юмором Юзеф Аронович, -- ещё недавно я перечитывал пьесу, и это было не так смешно, как сегодня. Видишь, как хорошая крымская погода влияет на восприятие.

Я сказал ему: -- Хорошая крымская погода благотворно влияет на многое, но вместе с теплым Черным морем мешает лично мне серьезно готовиться к экзаменам  в Ленинградский театральный институт.

ALMA   MATER

Сказал художник: «Я влияньям не подвержен!

Нет в мире мастеров, к которым я привержен,

И я ни у кого не проходил ученья,

И я не признаю ни одного теченья!»

Ах, вот как! Что ж побьёмся об заклад:

Он попросту дурак, на свой особый лад.

В.Гёте.

Окончив училище с красным дипломом, я с моим коллегой Вадимом Жуковым и ещё одной актрисой нашего театра отправились в Ленинград в надежде поступить в театральный институт. На театроведческом факультете, куда мы подали наши заявления, конкурс был поменьше, чем на актёрском или режиссерском. Однако нам пришлось не просто, чтобы увидеть свои две с Вадимом фамилии в списке принятых. Тем более, что вместе с нами сдавали вступительные экзамены очень подготовленные и эрудированные ребята, имеющие, уже в то время, одно высшее образование. Один из них, по фамилии Лесовский, на первых же занятиях стал демонстрировать свои  «выдающиеся» знания театра. Его неуёмное усердие в желании показать свою эрудицию пресёк преподаватель Борис Костелянец. Сегодня – сказал он – Вы, молодой человек, возможно, знаете несколько больше других, но уже через год не сможете выделяться своими, не бог весть какими, высокими познаниями среди однокашников. - Борис Костелянец вел у нас теорию драмы и источниковедение. Он был строгий педагог. Мой друг Вадим его так боялся, что всегда старался пройти по другой лестнице, если встречал его с суровым лицом. Однажды, я не знаю сам, как выпутался на его экзамене из сложной ситуации. Мы в конце первого курса сдавали теорию драмы. Костелянец подрёмывал в кресле, слушая наскучившие ответы студентов. Мне стукнуло в голову посметь не согласиться с известным утверждением, что форма всегда соответствует содержанию. Костелянец мгновенно проснулся и, с нескрываемым любопытством посмотрев на меня, любезно перешел на Вы. -- Прошу Вас продолжайте свою мысль, – с обворожительной улыбкой сказал он, -- это очень интересно. - Я, поощряемый его вниманием, начал разъяснять мучивший меня вопрос: -- ведь можно в один и тот же кувшин налить разное вино, и тогда, не меняя формы, мы запросто меняем содержание. -- А ведь, действительно, это верно – восхищённо заметил на полном серьезе он. Если вы также интересно ответите ещё на один мой вопрос, я поставлю Вам, редкую в моей практике, пятерку. Скажите, пожалуйста, мне свое мнение вот по какой проблеме: Гамлет, после произнесенного им  знаменитого монолога, пришел к решению «быть» или «не быть»? -- Я, долго не раздумывая, сказал «быть».--Прекрасно, молодой человек, -- произнес повеселевший преподаватель, – но обязательно скажите об этом  Льву Иосифовичу Гительману, он, видите ли, другого мнения. Приятно было побеседовать. -- И он вернул мне зачетную книжку. Ребята в коридоре встретили меня, в ужасе хватаясь за голову: -- боже, что ты плел насчет вина в кувшине? Причем тут Лева? Покажи зачетку.

В зачетке стояла пятерка. Наши педагоги не любили бездумных зубрил, да у нас, пожалуй, таких не было. Они давали нам возможность смело ошибаться, понимая, что рано или поздно мы найдем правильные ответы на все вопросы.

Прелестнейшая Лидия Аркадьевна Левберг, называвшая своих студентов по имени и отчеству, вела у нас семинар по зарубежной литературе. -- Борис Наумович, -- бывало, говорила она, -- в своем исследовании очень интересно спорит с Михаилом Михайловичем Морозовым и не безуспешно (Морозов – это известный шекспировед).  - Всё это говорилось без капли иронии. И мы высоко ценили этот демократизм, это уважительное отношение к нашему мнению. Через много лет, после моего окончания института она жаловалась на низкий моральный уровень студенчества. -- Понимаете ли, дорогой, -- рассказывала она с грустной улыбкой, -- я на лекции как-то сказала, что четкой границы между патриотизмом и национализмом не вижу. Так кто-то из моих учеников доложил об этом в деканат, и меня долго таскали, чтобы определить, имею ли я право преподавать в советском институте. А Вы видите между этими понятиями большую разницу? – задала она мне вопрос. -- Может быть, разница и небольшая – ответил я, -- но ведь это самостоятельные понятия. Маршак как-то написал прекрасное двустишие:

Мятеж не может кончиться удачей,

Тогда бы назывался он иначе.

- объяснил я ей свою мысль. – У меня хорошие ученики

похвалила Лидия Аркадьевна.

Необычайной любовью у нас пользовалась куратор первого курса Александра Александровна Пурцуладзе, преподаватель русской литературы. Все мужчины, и не только нашего курса, были влюблены в очень красивую и стройную горянку, обворожительно излагающую самый сложный материал. Как-то мы пожаловались ей, что читать произведения Бестужева-Марлинского ужасно скучно. Она взяла три академических пары и, не выходя из аудитории, прижигая одну папиросу от другой, прочитала нам лекцию об этом удивительном человеке. Класс был заполнен не только студентами нашего курса. Мест не было даже на окнах. Мы боялись шевельнуться. Лишь по окончании, наша эксцентричная староста  Люба Смирнова, сладко подтянувшись, сказала: - «хочу Бестужева»!

Нельзя не вспомнить преподавателя Льва Иосифовича Гительмана, получившего все мыслимые ученые степени за рубежом. Он свободно владел языками, и именно это однажды заставило нас заподозрить его в незнании материала. Ещё на первом курсе, как-то, вспомнив Шекспира, он процитировал несколько реплик из его трагедии. Услышав весьма тяжелую прозу, мы, набравшись смелости, напомнили ему, что великий Шекспир писал стихами. Педагог смутился, - я не поэт, и не могу подстрочник, который я вам привел из английского издания, зарифмовать.

Самые нежные воспоминания о любящей нас, кукольников, «Кате», Екатерине Александровне Табачниковой. Она хорошо понимала, как трудно нам, провинциальным актерам, работать и учиться, и часто бывала снисходительна. Однажды, в одной из курсовых работ я назвал, мало известного мне, писателя молодым. Она, знавшая этого  литератора, смеясь, объясняла мне, что он давно годится ей в дедушки, но не придала значения моей ошибке. В 1983 году она подарила мне свою книгу о русском актерском искусстве с надписью: «Одному из самых любимых моих кукольников на добрую память». Эту память я храню и буду хранить до конца своих дней.

Конечно, я помню всех наших педагогов, хотя их было достаточно много. Я думаю, мне и моим однокашникам с ними очень повезло. Единственное, чем может безудержно хвалиться человек, не будучи обвинен в нескромности, это своими учителями. Для меня это всегда было предметом гордости. Но среди них, любимых, в наших душах, в нашей памяти первое место занимал Владимир Александрович Сахновский –Панкеев.

Известный театровед, прекрасный педагог и человек, был нашим главным учителем по прямой специальности. Он вел театрально-критический семинар. Нас, его учеников, всегда привязывали к нему его особые человеческие качества, которые создавали атмосферу тепла, радости, эмоциональной приподнятости при каждой встрече с ним на семинаре, лекции, в кулуарах. С недосягаемых высот своих знаний и своего положения он спускался к каждому из нас и занимал место товарища, собеседника, а иногда (как это было удивительно) любопытного слушателя, с восторженным взглядом ученика. Ему можно было сказать всё. Его нельзя было в чем-либо обмануть. С ним не надо было хитрить.

На лекции мой сосед Боря Лашенков мне шепчет: -- посмотри на Сахновского и представь себе его мальчишкой на заборе с рогаткой.    -  Я взглянул на удивительно выразительное, лукавое и озорное, с торчащими ушами, по какому-то поводу восторженное лицо и, не в состоянии удержаться от смеха, извинившись, вышел из аудитории. Дважды я открывал дверь, чтобы, как мне казалось, успокоившись, войти в класс, но каждый раз приступ смеха возвращал меня в коридор. После окончания лекции, придя в себя, я подошел извиниться. – Что с Вами произошло? – обеспокоено спросил Владимир Александрович. - Я ему всё рассказал. Он искоса взглянул в зеркало и долго смеялся. Потом, успокоившись, серьезно сказал: - видимо удивительно интересно я говорил, если у вас в этот момент возникли такие глупые мысли.

Когда началась работа над дипломами, я спросил Владимира Александровича: -- а что если я за неимением специальной терминологии в теории театра кукол воспользуюсь  литературоведческими терминами и обозначу виды условности в театре кукол, как обозначают литературные тропы? – Что это тебе пришло в голову? Лично я никакой связи не вижу, -- ответил Сахновский. - Однако я упрямо ввёл эту терминологию в диплом. Владимир Александрович, ознакомившись уже с оконченной дипломной работой (он был моим официальным оппонентом), сказал: -- ты молодец, что не послушал меня. Ведь очевидно, что лучших терминов и не придумаешь.

А после защиты долго беседовал со мной, давая советы, как из этого диплома сделать книгу.

Я не оправдал надежд своего учителя и книгу  не написал. Но в моей режиссерской практике, в освоении теории своего искусства его советы сыграли неоценимую роль. А ещё большую роль – пример удивительной честности, доброты, демократизма и порядочности.

Незадолго до экзамена Сахновскому по истории театра советских республик мы стояли в вестибюле и беседовали с Владимиром Александровичем перед его лекцией по истории театра Украины. К Украине он относился особенно трепетно. Он, бывший киевлянин, великолепно знавший украинский язык, писавший на нем книги, был хорошо известен широкой театральной общественности этой республики. Так вот, стоя в фойе, он хитро заявил: -- кто мне ответит, что сказал А. П. Чехов Марии Заньковецкой, провожая на перроне после гастролей её театра в Петербурге, я ставлю пятерку и освобождаю от экзамена. -- Мы с моим другом Вадимом Жуковым перерыли всё,  что можно, по украинскому театру. Но, ничего не найдя, пришли на экзамен, который сдали отлично. -- Так что же все-таки сказал на перроне Чехов Заньковецкой? – с нетерпением спросил я уже после экзамена.

- До побачення![7] – ответил улыбающийся педагог.

Эта улыбка всегда у меня перед глазами, хотя я помню Владимира Александровича и суровым, и сердитым, и возмущенным. Но каким бы ни было выражение его лица -  это было лицо доброго, умного, честного и всеми нами любимого человека.

Мне хотелось бы вспомнить один оригинальный эпизод из послеинститутских встреч с моим любимым педагогом.

В Ленинграде были два человека, с которыми я обязательно в каждый свой приезд, как бы по традиции, хотя бы один раз отобедывал в чудесном ресторане ВТО, в Доме Искусств на Невском проспекте. Один из них, это был Михаил Михайлович Королев, завкафедрой театра кукол нашего ЛГИТМиК, с которым я очень подружился после окончания института. За обедом, не спеша, мы беседовали о делах кукольных, о новостях в русских театрах и о событиях на кафедре.

Другой мой сотрапезник, с которым мы посещали ресторан в какой-либо иной день, Владимир Александрович Сахновский. В разговоре с ним, в основном, говорил я. О своём театре, о делах на Украине, о творческих планах.

Однажды, а было это где-то в году 1968 или 69-м, при посещении этого прелестного заведения с Владимиром Александровичем, за соседним с нами столом беседовали двое: уже популярный тогда танцовщик Барышников и девушка, которую я плохо разглядел, сидя спиной к молодым людям.  Между Барышниковым и моим педагогом возник небольшой пантомимический разговор. Танцовщик на пальцах объяснял, что надо помалкивать по поводу того, что он позволил себе съесть со стаканом  лимонада пирожное. Владимир Александрович понимающе кивнул и поднял два пальца вверх, как бы произнося клятву. Доев запрещенное соблюдающим фигуру танцовщикам лакомство, Барышников со своей спутницей покинули ресторан. Через минуту рядом со столом появилась молоденькая официантка. Она чуть ли не со слезами в глазах воскликнула: - ну как не стыдно людям? Ушли и не расплатились! – Успокойтесь, милая девушка – сказал, улыбаясь Сахновский. Сколько они вам задолжали? – Один рубль. Бутылка лимонада и два пирожных. – Я за них заплачу. Вот возьмите. -- И он протянул официантке новенькую рублевую купюру.

Девушка небрежно сунула деньги в карманчик фартука и направилась к кухне. – Одну минутку – остановил её Владимир Александрович. – Я на Вашем месте с этим рублем обращался бы поаккуратнее. Более того, Вам следовало бы написать на нём, что уплачен он за знаменитого танцовщика Барышникова. Смею Вас заверить, что через несколько лет этот рубль пожелает купить у вас самый богатый музей мира и за большие деньги.

Девушка стала рыться в своём кармане и, разыскав рубль, свернула его вчетверо и спрятала в самое интимное место, куда женщины обычно прячут дорогие им вещи, поближе к груди. Мне неизвестно, сохранила ли официантка эту, попавшую к ней столь необычным путем, реликвию. Но будущий музей всемирно известного балетмейстера может принять это к сведению.

Но не только наши педагоги памятны мне, и не только они создавали необыкновенную академическую атмосферу ЛГИТМиКа - Ленинградского Государственного института театра, музыки и кино. Мы всегда спешили в толпу студентов, окружавших плотным кольцом знаменитого режиссера и художника Николая Павловича Акимова, каждая фраза которого  становилась афоризмом и молниеносно разносилась по институту. С любовью и вниманием встречали в наших стенах обаятельного Василия Васильевича Меркурьева, любившего позу, и недоступного Игоря Олеговича Горбачева. Да, пожалуй, всех не перечислишь. Я близко сошелся с заведующим кафедрой театра кукол профессором Королевым Михаилом Михайловичем. У нас потом на долгие годы сохранились теплые отношения.

На подаренной мне уже в 1974 году своей книге он написал: «Борису Наумовичу с пожеланием счастливой творческой судьбы». Он был старше меня, и ему казалось, что моя театральная судьба только начиналась, хотя в это время у меня был уже 25-тилетний творческий стаж.

Я люблю всех своих однокашников, хотя с легкой руки нашей старосты Любочки Смирновой мы стали называть себя односалатниками. Во всяком случае, она так подписалась, поздравляя меня  в своё время от имени курса с пятидесятилетием. Довольно часто, после экзаменов, мы заходили в прекрасный тогда ресторан дворца искусств, сдвигали два или три стола, рассаживались, и Люба делала заказ: - «два салата из огурцов и много, много вилок». С уверенностью могу сказать, что это был самый дружный в институте курс. Его знали как курс Сахновского, а потом за ним осталось навсегда наименование «шестой «а». Мы часто готовились к трудным экзаменам вместе. Когда предстоял государственный экзамен по марксизму, куда входили и политэкономия, и диалектика и прочее, мы собрались в аудитории и устроили театр по «пьесе» Ленина «Материализм и импириокритицизм». Были распределены роли Маха, Авенариуса, Беркли, Гегеля, Феербаха и других, и, конечно, самого Ленина. Мы спорили, отстаивая свои философские позиции. И надо сказать экзамен сдали прекрасно.

Я вас, мои «односалатники», помню каждого в отдельности, но здесь позволю себе остановиться лишь на одной нашей однокурснице.

Она пришла к нам на второй курс. Я, увидев её, решил, что на занятиях присутствует инспектор министерства высшего образования, поскольку выглядела она солиднее даже самых великовозрастных, вроде меня, и слово студентка никак не подходило этой красивой и серьезной даме. Позже я узнал о её судьбе, и стало ясно, почему она запоздала с обучением в институте. Но знал я о ней только  самое главное: узница Сталинских лагерей, бывшая актриса. Более обстоятельно о её судьбе я прочитал в биографическом романе «Жизнь сапожок не парный». Её автор Тамара Владимировна Петкевич, мой близкий друг, не только раскрыла страдания женщины от унижения, несвободы, сломанной жизни, но и проявила незаурядный писательский талант. С радостью и гордостью я узнал, что за эту книгу она получила высший орден Польши. Хотелось бы дождаться известия о том, что и Россия по достоинству оценит эту прекрасную работу и подвиг женщины, сумевшей после стольких переживаний и оскорблений человеческого достоинства остаться добрым, отзывчивым, искренним и красивым человеком. Её тяжкий опыт и доброта помогли нашей подруге и сокурснице Леночке Симанович, когда арестовали её мужа, поэта Анатолия Бергера за «не очень советские» стихи и самиздат. Об этом Леночка с благодарностью вспоминает в книге своего супруга «Смерть живьём». Как бесценный подарок, я храню подаренную Тамарой Владимировной книгу с трогательной надписью: «Дорогому Бореньке и его семье! Доброму, щедрому моему сокурснику с самыми добрыми пожеланиями сил, здоровья, счастья!» Для меня это большая честь, что судьба свела с такими людьми, как Тамара Владимировна и моими любимыми «односалатниками» - театроведами бессмертного «шестого – А» питерского ЛГИТМиКа. Счастья вам, ребята!

МАРШ  МЕНДЕЛЬСОНА

Кому судьбою непременной

Девичье сердце суждено,

Тот будет мил на зло вселенной,

Сердиться глупо и смешно.

А. С. Пушкин

Мама моя Смирнова Юдифь Яковлевна, урожденная Агинская, имела в Симферополе многочисленную родню. В начале шестидесятых годов, когда ей надоела моя холостяцкая жизнь, она организовала первую в СССР «брачную контору» с  огромной  сетью агентов, состоящей из этих самых родственников. Причем таких дальних, что я не узнал бы их, даже разглядывая в телескоп, поскольку  многих никогда не видел в глаза. Возможно, кровь у меня с родичами была одна, но вкусы совершено разные. Один мой троюродный дядя меня учил: - не вздумай брать в жены сильно красивую. Эти женщины ленивы, капризны и непостоянны. Не надо конечно искать уродину. Лучше всего такую серенькую, неприглядную. А если тебе понадобится, чтобы она вдруг, на день-два стала красавицей, так заплати пятерку парикмахеру и надень на неё новое платье. - Я маме сказал, что найду жену себе сам, но если ей очень хочется чем-то занять престарелых родственников, то пусть они предлагают только красивых (троюродный дядя меня не убедил). Раз в две недели мама меня тащила в гости к кому-нибудь из родни, говоря: - мы давно не были у дяди (давно – это лет восемь или десять). Приходим с визитом к маминому двоюродному брату. Меня сажают за стол, рядом с какой –нибудь девицей, которая мечтает выйти замуж столько же лет, сколько я не видел своего дядю. После обильного ужина мама, как глава этой «брачной конторы», произносит: - Ну, что вам сидеть и слушать наши стариковские «майсы», пойдите погуляйте, у вас найдется о чем поговорить. -- И я с девицей выходил на улицу. В недлительной прогулке выяснялось, что она сильно образованная, но глупая, как пробка. На моё сообщение, что я артист театра кукол, она безапелляционно заявляла, что это для мужчины унизительно и надо думать о смене профессии. Я тут же заканчивал прогулку тем, что доводил претендентку на мое сердце до дверей дядиной квартиры, а сам, не входя больше в гостеприимный дом, убегал к своим друзьям. Не стану повторять все глупости «невест», предложенных мне на выбор. Просто я ещё на несколько десятилетий перестал видеться с моими, так заинтересованными  моей судьбой, родственниками. А мама, в конце -- концов, решила, что пятилетняя холостяцкая жизнь меня испортила, я уже неисправим, и прекратила всякие попытки кого-либо мне сосватать, не желая потом нести ответственность за меня, испорченного, перед молодой женой. Поэтому роль сватов взяли на себя мои друзья. Они, вероятно, меньше боялись, что им придется оправдываться потом перед моей супругой за то, что  познакомили её с этим «артистом». Логика проста: наше дело познакомить, а ваше – решать. И познакомили-таки.

Кратко я уже вспоминал о том, что в конце октября 1961 года в театре состоялась премьера спектакля моего друга Володи Орлова «Золотая Чайка». Это была не просто премьера. Это была первая его пьеса, поставленная в театре. Володя пригласил на этот праздник всех своих родных и друзей. Среди Володиных гостей была скромная, застенчивая девушка – такая редкость в среде, окружавшей меня. Вечером, на застолье по поводу окончания сложной работы, хозяин познакомил меня с ней. – Валя – тихо сказала моя новая знакомая и протянула руку. Получив её согласие на свидание, мы стали встречаться, и уже седьмого ноября она познакомила меня со своей мамой. А тринадцатого я был приглашен к ней на день рождения. В подарок я принес довольно дорогие по тем временам часики, которые, конечно же, были мне тогда не по карману, но показывали не только быстро текущее время, но и серьезность моих намерений. Это хорошо поняли её подруги, которые совершили памятный мне ритуал. После тостов во здравие именинницы и её родителей, наполнив бокалы, они поднялись и с «поминальным текстом» выпили их содержимое. Я понял, что помянули не покойника, не дай бог, а бывшего претендента на руку и сердце моей избранницы. Это обозначало, что подруги, если и не одобрили выбор моей будущей невесты, то, во всяком случае, согласились с ним. Хуже обстояло дело с Валиными родными. Особого восторга мои намеренья у них не вызывали. Это я говорю, ссылаясь на первоисточник (откровение близкой родственницы). И они были правы: разведенный, с ребенком, старше почти на десять лет, плюс артист с внешностью не Алена Делона. И моя будущая тёща развернула широкую штирлицкую компанию по сбору «информации к размышлению». Мамину девичью фамилию Агинская в городе хорошо знали, и кроме добрых слов в адрес этой семьи ничего не могли сказать. А вот о Смирновых, которые все до одного погибли в войну, никто ничего сказать не мог. Нас с Валей эти оперативно – разыскные  работы не касались. Мы встречались каждый день. Но поскольку осенняя прохлада мешала длительным прогулкам под луной, мы заходили в складское помещение театра (от которого у меня, как помощника режиссера, был ключ), где находились декорации, и не скажу чем занимались, чтобы не смущать мою жену. И вот однажды, в коротком перерыве наших приятных занятий, я сделал предложение Валентине Григорьевне Сколяр стать моей женой. Она дала согласие, но при условии, что я обязуюсь учить её всю жизнь тому, что знаю сам. Я, конечно же, пообещал, но условие это не выполнил, и не потому, что был небрежен или неверен данному слову. Дело в том, что моя жена в те годы, по молодости лет, ошибочно думала, что чего-то не знает. Наше совместное многолетнее будущее показало, что как раз наоборот она меня учила всю жизнь, за что я ей безмерно благодарен, хотя условия такого никогда не ставил. А ещё я ей благодарен за любовь, материнскую заботу и за нашего любимого сына. Я совсем не специалист и не любитель объяснений в любви. Более того, я с иронией смотрю, как в зарубежных фильмах супруги, заканчивая любой телефонный разговор, повторяют с отвлеченным взглядом, как молитву всуе: - «я тебя люблю», и не кладут трубку, пока не услышат, как «аминь»: «я тебя тоже». Как будто они не могут доказать свою любовь другим, не телефонным способом.

Но «здесь и сейчас», дорогая моя Валюша, я признаюсь тебе во всегдашней любви, которая крепнет с каждым годом нашей жизни. Живи долго рядом со мной, учи всему, что не успела за эти почти сорок лет. Прости мне за мои недостатки, как я прощаю твой единственный – неумение выдавливать зубную пасту из металлического тюбика.

Свадьба была пышной. Театр любезно предоставил для её проведения два этажа своего флигеля, а актерам два дня выходных, в течение которых они, не просыхая, пили за здоровье жениха и невесты. На втором этаже были накрыты столы более чем на сотню гостей, а на первом играл оркестр.

Молодую жену я привел в единственную комнату, где жил с мамой, которая любезно поселилась у сестры на время нашего медового месяца. Всё остальное время, вплоть до переезда в Донецк, мы предоставляли возможность маме заснуть первой, если ей, страдающей бессонницей, это удавалось.

Медовый месяц мы провели продуктивно, и, несмотря на мамину бессонницу,  менее чем через полгода Валя заявила мне, что собирается стать матерью. Я немедленно принял меры, обеспечивающие рождения сына. Всевышнему была принесена клятва в том, что если родится мальчик, то я  тут же бросаю курить. Будучи таким же обязательным, как и бог, я, выполняя наш договор, немедленно выбросил недокуренную папиросу, как только меня поздравили с сыном. Но поскольку в соглашении не было указано, насколько я бросаю курить, то через некоторое время я вновь пристрастился к этой пагубной привычке. Однако, чувство, что я клятвопреступник не покидало меня, и вскоре (лет через двадцать) я все же выполнил свое обещание и бросил курить окончательно.

Сына мы смастерили славного. Гуляя с ним по Симферопольской улице Советская, где не ходили машины, а детских колясок было столько, сколько пешеходов, я проникался  каким-то особым чувством, когда видел в едущем рядом «экипаже» детеныша, ещё более маленького, чем мой. – Сколько вашему? – спрашивал я идущую рядом мамашу. – Два месяца. А вашему? – Уже три, – с гордостью отвечал я. А когда ему было два-три года, то, гуляя с ним, приходилось останавливаться, уступая желанию прохожих пообщаться с этим милым малышом, взять его за ручку или погладить по кудрявой головке. Такой хорошенький он получился с помощью Валиной подруги Шуры, которая в период Жениного  утробного развития дарила его будущей маме фотографии прелестных деток. Моя жена смотрела на эти фото значительно чаще, чем на меня, поэтому, низвергая все достижения науки о наследственности, получилось то, что надо. Нет, наследственность со стороны Вали, конечно, есть, хотя она всё время утверждает, что черты характера она для нашего сына отобрала мои. А потому, если она на него за что-то сердится, то только за упрямый характер. Но, может быть, он случайно унаследовал ещё какие-то черты, которые помогли ему стать хорошим, добрым человеком и классным специалистом. И пусть он отберет в генах своих родителей самое лучшее,  что поможет ему воплотить в жизнь свои цели и мечты. Другого наследства у нас, к сожалению, нет. Спасибо тебе, сынок, за то, что ты у нас есть. Будь всегда здоров и счастлив.

ОТ  СУДЬБЫ  НЕ  УЙДЕШЬ

Volentem ducunt fata,

nolentem trahunt.

Желающего судьба ведет,

Не желающего тащит.

(Латинское изречение)

РЕЖИССЕР  С  ПРАВАМИ

Собственно театроведом я и не собирался быть, хотя теория театра кукол меня очень занимала. Мой диплом именно этому и посвящен. Его тема с трудом была утверждена ученым советом, который посчитал её более подходящей для диссертации. Она связана с желанием понять природу условности театра кукол, разобраться в его особенных, специфических чертах. Но мои теоретические изыскания ограничились только дипломной работой, хотя я всю жизнь опирался на неё в практических режиссерских поисках.

Итак, защитив успешно диплом, я вновь вернулся к интересовавшей меня режиссуре. На очереди была «Снежная королева» с тем же художником Володей Майоровым, который создал декорации к спектаклю, и художником Мишей  Бондаренко, работавшим над эскизами кукол. Театр – искусство коллективное, и никакой режиссер, будь он семи пядей во лбу, один не создаст спектакля. Роль режиссера неоспорима, и я её знаю лучше других. Однако талант постановщика может проявиться только в работе с одаренным коллективом, который не просто понимает  и исполняет его указания, что уже не мало, но и своим творчеством приносит что-то новое, дополняющее режиссерскую задумку. Так было при постановке «Снежной королевы». Рядом со мной и художниками работал талантливейший театральный осветитель, а точнее художник по свету, механик и изобретатель Виктор Михайлович Мильченко. Его работа легла ярким  мазком на довольно крупное театральное полотно. Свет и световые эффекты в спектакле в значительной степени определили его успех. Он придумал удивительную технику «северного сияния». Освещение ледяного королевства создавало волшебную атмосферу сказки. Я на Украине не знаю лучшего мастера своего дела. Надо добавить, что Витя Мильченко и прекрасный механизатор кукол, где его конструкторский талант имел особое значение. Именно он и был изготовителем механики  в моем спектакле. Еще важно, что эти куклы попали в руки  известных сегодня в стране кукольников. Герду играла прекрасный кукловод Вера Антоновна Белуш-Глаголева, мой давний и верный друг. А Кая - самый лучший крымский кукольник, Жора Мартьянов. Работать с Жориком было одно удовольствие. Что бы он ни делал, было всегда прекрасно, даже если это никак не соответствовало режиссерскому видению. На замечания он реагировал очень спокойно: - а что нужно? Я ему говорил, «что нужно», и он тут же делал все по-другому, и так же прекрасно и высокопрофессионально. Снежную королеву играла очень хорошая драматическая актриса, с низким грудным голосом, Надежда Николаевна Кумачова. Она и в жизни была так же горделива и властна, как её героиня.   В спектакль были вставлены стихи-зонги, написанные Владимиром Орловым. Я объяснял ему, что надо от каждого зонга, и он это излагал в стихах. Так, я говорил, что дети от взрослых учатся не только хорошему, но и плохому. Надо, чтобы ребенок понимал, какого взрослого можно слушать, а  какого нет. Король пытается обмануть Герду, чтобы заманить  её на свою половину дворца. Володя писал:

На свете немало хороших людей,

Но кто-то ещё забывает,

Что есть короли, а среди королей,

Хороших людей не бывает.

Простые и честные люди земли

Нигде, никогда не идут в короли.

Пресса из всего этого сделала свой вывод, решив, что « театр предпринял попытку создать детскую политическую сказку, где в аллегорической форме ведется разговор о порабощении человека человеком в мире богатых и бедных», и очень одобряла эту позицию. Хотя спектакль был совершенно  о другом.

Рядом с чисто профессиональной деятельностью я занимался, как и всю свою жизнь, общественной работой. Комсорг, парторг, председатель месткома и наоборот. Вместе с нашим художником мы решили переоборудовать подвальное помещение бывшего вытрезвителя, принадлежащее театру, где работалось не очень  уютно, хотя в жаркие крымские дни там неплохо было скрываться от летнего зноя.

Это была довольно большая удлиненная комната со сводчатым потолком и  единственным, тюремного типа, зарешеченным окошком в верхнем левом углу. Володя Майоров разыскал где-то за городом высохшее дерево, очень широкое в нижней части ствола с живописным дуплом в верхней. Молодежь театра работала с рассвета до заката. В цементном полу в центре комнаты была вырыта яма глубиной сантиметров 30-40, контур которой напоминал Черное море. В донной части этого бассейна Витя Мильченко смонтировал патроны с лампочками, которые были прикрыты кусками рваного цветного стекла. Такое стекло привезли целую машину из стеклотарного завода. Оно нам понадобилось, чтобы таким же образом прикрыть лампочки на потолке, создавая иллюзию звездного неба. К середине бассейна была проведена водяная труба, снабжавшая «фонтан». Его я спаял из медных трубок и примусных пистонов. Он, при открытии крана, выпускал тонкие струи воды и создавал из них довольно красивый рисунок. Дно «Черного моря» с фонтаном зацементировали так, чтобы лампы были герметически изолированы от воды. В одном конце бассейна укрепили верхнюю часть дерева с дуплом, в которое посадили куклу Бабы-Яги с вязаньем. С другой же стороны, на торцовой стене, сделали светящийся транспарант месяца с сидящей на нем куклой симпатичного чёрта. Под луной небольшая эстрада из плотно прилегающих друг к другу полуметровых чурок. На противоположной стороне, справа от входа, поставили «буфетную стойку», офактуренную толстой корой, за которой в стену была вмурована донная часть бочки с пивным краном. Сзади к крану была подведена резиновая трубка, соединенная через пробитое в стене отверстие со стеклянной емкостью, купленной в аптеке и висевшей в смежной комнатушке. Туда планировалось наливать сухое вино. Стены комнаты офактурили тонкими спилами стволов сосны, обработанных, как и другие деревянные части оформления, жидкостью против разных насекомых. Вокруг бассейна были поставлены столики со столешницами из метровых в диаметре спилов очищенной от коры нижней части огромного ствола. Стульями служили полуметровые сосновые чурки. Это кафе получило звучное название «Косые пни». Позже там был поставлен мангал, где великолепно делал шашлыки  артист  Боря Азаров, ныне главный режиссер Крымского театра кукол, Заслуженный деятель искусств Украины.

Торжественное открытие «Косых пней» совпало с окончанием работы республиканской конференции кукольников. Поскольку мест там было ограничено, мы предложили посетить кафе  по очереди группами. Первых, кого пригласили, это высокое начальство и режиссура. В соседней комнате стояла огромная бочка сухого вина, любезно подаренная театру подшефным колхозом. На столах  яблоки, купленные из скудных средств, выделенных театром.

Но первая партия посетителей не хотела покидать уютное кафе. Остальные гости, да и хозяева, желая тоже посидеть за деревянными столиками со стаканчиком вина, столпились у входа в это заведение, а потом потихоньку стали смело выпроваживать засидевшихся режиссеров вместе с начальством. Но, освободившая места, первая группа далеко не ушла, а, несмотря на довольно прохладную ночь, ожидала, когда снова можно будет спуститься в эту полуподвальную комнату. Покинули экзотическое кафе «Косые пни» его, не менее косые, посетители около двух часов ночи. Но когда пришли в основное здание одеваться, то выяснилось, что на вешалке не застали не только гардеробщицу, которой надоело ждать любителей сухого вина, но и ни одной пыжиковой и андатровой шапки. Приглашенная милиция, как обычно, ничем помочь не могла. Она успокоила  только тем, что объяснила: - «сезон меховых шапок кончается, а синоптики обещают резкое потепление». Когда через два года мы снова приглашали в Крым на конференцию, то юморист, главный режиссер Одесского театра кукол Юзеф Аронович Гимельфарб, по телефону сказал: -- я готов приехать при условии, что всем нам дадут по шапке.

Наше кафе имело успех в городе не только среди работников искусств, особых любителей экзотики и вина. Его просил у нас в аренду даже  горком партии для проведения своих вечеров.

ФИЛЬМ,  ФИЛЬМ,  ФИЛЬМ!

В авиационных частях есть шутка «где начинается авиация – там кончается порядок», и это, видимо, справедливо, если сравнивать её (авиацию), к примеру, с танковыми войсками, поскольку именно там есть другая шутка: «порядок в танковых войсках». Если всерьез рассуждать о беспорядках, не имея ввиду всю советскую державу, то найти их можно, прежде всего, в учреждения зрелищных искусств. А поскольку из всех искусств для нас важнейшим является кино, то оно и стоит во главе иерархической лестницы неразберихи и несогласованности. Я пришел к этому выводу, имея малюсенький опыт работы в кинематографе.

Вернувшись из длительной гастрольной поездки, мы получили несколько дней отгулов за работу в выходные дни. Но наша привязанность к театру была такой, что и в выходные мы пропадали там, изредка меняя его на любимое кафе «Лакомка», где за стопкой коньяка и чашечкой кофе продолжали наши разговоры о театре и жизни. Так вот, придя в свой выходной утром, как на работу, я был остановлен директором возле театра, стоящим рядом с какой-то незнакомой женщиной. – Вот это тот самый актер Смирнов, о котором я Вам только что говорил. У него есть несколько выходных дней. – Сказал директор и представил мне помощника режиссера киносъемочной группы.

– У нас к Вам огромная просьба – начала расторопная дамочка, - мы в Ялте снимаем фильм о Карле Марксе, и нам крайне необходим на два или три дня очень опытный кукольник. -- Я, не ломаясь, с удовольствием согласился. Мы договорились, что назавтра меня будут ждать в ялтинской гостинице «Южная» первым рейсовым троллейбусом. Как только я появился возле условленного места, немедленно был окружен несколькими девицами, узнавшими меня как родного брата. – Борис Наумович, пожалуйста, садитесь в машину, спасибо за аккуратность. Вас уже ожидают на съемочной площадке - наперебой информировали меня любезные служители кино. Когда тронулась коричневая «Победа», я подумал: - как же встречают известных актеров, если мне устроили такой заботливый прием? Потом мне стало немного страшно, когда я переключился на другую мысль: - что предстоит выполнить «опытному кукольнику», и что от меня ждут киношники, в оплату за такое внимание.

Съемки проходили в Массандре[8], но я был  доставлен не на съемочную площадку, а в базовое помещение. Там  меня встретила ассистент режиссера Лика Ароновна и, очень мило заикаясь, стала объяснять, что делать дальше. – Вы поедете сейчас на площадку, - очень серьезно, но со смешинкой в глазах, растолковывала она, - там найдете человека, который на всех кричит и нецензурно бранится, и он Вас познакомит с Григорием Львовичем Рошалем, который должен определить Ваш костюм и грим. -- На площадке я нашел нужного человека мгновенно, так как по описанию Лики Ароновны  никаких сомнений, что это именно тот, кто мне нужен, не могло быть. Он тут же осведомился, по приметам ли Лики Ароновны я его нашел, и, выслушав утвердительный ответ, выразил полное удовлетворение. Через несколько минут прибыл Рошаль и, познакомившись со мной, распорядился, чтобы меня одели в цветное домино с черным цилиндром и сделали грим Пьеро. Встретив меня снова на базе, Лика Ароновна повела в костюмерную, а затем на грим. В большой гримерной оказался я, и в другой части комнаты Руфина Нифонтова.   --  Вы не смущайтесь, молодой человек, эту – Лика Ароновна указала на известную артистку, -- сейчас причешут, и она укатит в Чехословакию, куда страшно спешит, а потому так и психует.

Руфина Дмитриевна действительно ужасно нервничала, но по другому поводу: ей, для отправки на аэродром, предоставили не новую машину. Когда же её нервы оказались на пределе,  и в комнате стали явно звучать слова, по которым мне удалось разыскать на съемочной площадке нужного человека, Лика Ароновна,  прервав мой грим, повела в коридор. – Пойдемте со мной, – сказала она, -- я познакомлю Вас с нашим Квашой.

У Игоря Кваши портретный  грим Маркса длился около двух часов, во всяком случае, в этот день, и он, сделав себе перерыв, стоял, покуривая, у окна. Нас познакомили. Милый человек, с добрыми глазами, вежливо протянул руку.  Мы осведомились, кто - где работает, поскольку фамилия Кваша мне ещё тогда ничего не говорила, а моя ему и подавно. Но знаменитая артистка уже отбыла в аэропорт, и я снова сел к гримеру. Меня и ещё нескольких актеров, среди которых я запомнил только Шенгелая,  с трудом воткнули в «победу», поскольку машину посвободней все-таки уступили  Нифонтовой, во избежание конфликта с Чехословакией.

На съемочной площадке, наконец, я узнал, что от меня требуется. Снималась сцена  веселящейся и шумящей ярмарки, которая гудела, продавала, покупала и созерцала всевозможные представления на фоне поднимающейся в гору вереницы гробов, первых ласточек пришедшей во Францию чумы. Я с ещё одним актером на довольно обширном помосте должны были менять висящие на двух стояках карикатуры политических деятелей французской революции сорок восьмого года. Каждый раз при смене карикатур, горожане, наблюдающие  эту процедуру, с криками подбрасывали шапки и цилиндры, а я, подбегая к торчащему на шесте красавцу – гальскому петуху, обязан был дергать за леску, прикрепленную к его клюву, и кричать ку-ка-ре-ку.

Вот для этой работы, которую мог бы сделать любой мальчишка, им потребовался ведущий актер театра кукол. Удивительно, как при тех финансовых возможностях кинематографа, снимающего важный политический фильм, не пригласили на эту роль народного артиста СССР Образцова. Но главное было не в этом. Рошаля не устраивало то, что петух вместо того, чтобы гордо вздергивать голову, опускал её вниз, точно поклевывая зернышки. -- В чём дело? – обратился он ко мне. – Дело в том – отвечал я, -- что техника, сделанная для петуха, совершено не соответствует поставленной задаче. -- Всех художников на помост, и пусть делают всё, что скажет актер, – распорядился Григорий Львович. --  Для него этот петух был очень важен, как символ Франции. Ко мне подбежала толпа художников и стала умолять что-то придумать, чтобы не сорвать съемку и чтобы им не получить за это хорошую взбучку. И я, конечно, придумал. Шея петуха,  сделанная как крученная в спираль пружина, была достаточно гибкой и упругой. Прибили на шесте гвоздь, в конце лески завязали кольцо с таким расчетом, что я, немного натянув голову петуха вперед, цеплял леску за гвоздь. В нужный момент, когда леска резко отпускалась, голова «символа Франции» вздергивалась вверх. Рошаль был в полном восторге и ещё раз заявил, как важно приглашать специалистов.

Однако съемка не ладилась. Когда возбужденные «французы» бросали  головные уборы, и их руки поднимались вверх, то рукава французских костюмов прошлого века опускались вниз и обнажали самые современные наручные часы. Режиссер был вне себя от возмущения, но сладить с массовкой не мог. Бедные статисты не знали, что делать с часами, платками, сигаретами. Дело в том, что в костюмах не было ни одного кармана. То ли это была французская мода прошлого века, то ли российская глупость нынешнего, трудно сказать человеку, не причастному к кино. Но когда уже помощники режиссера собрали все часы и другие мешающие съёмке предметы, составив внушительных размеров список, и, наконец, оптимистично прозвучала команда «мотор», раздался голос оператора: - «съемка закончена»! Он показал режиссеру экспонометр. Солнышко уже перевалило черту дозволенного для съемки цветного фильма. И я отправился домой.

Наутро тем же путем я оказался на съёмочной площадке. Массовка уже с нетерпением ожидала начало работы, беспрерывно у кого-нибудь, спрашивая «который час». У подножья горы собрались солдаты с подводами  и переодевались французскими гробовщиками во всё черное. Начало как будто пошло, как по маслу: по команде двинулась группа акробатов, бродячий кукольник с обезьянкой веселил народ своими марионетками, шапки летели в небо, галльский петух вскидывал голову и кричал, как и подобает символу Франции, а телеги с гробами тяжело поползли вверх по крутой горе. Довольный режиссер, отсняв первый дубль, попросил начать сначала. После команды «мотор» всё опять пришло в движение. Но Рошаль криком остановил эту заводную игрушку. – Где гробы? – чуть не в истерике орал он. – Почему не двинулись телеги? – Не успели. Там очень круто, и лошади боятся спускаться вниз, приходится объезжать, – невозмутимо заявил помощник, отвечающий за гробы. – Мне не надо, чтобы они спускались вниз, мне надо, чтобы они поднимались вверх, – не успокаивался Григорий Львович. – Хорошо, хорошо. Уже все на месте, и можно начинать – вроде как распорядился помощник. Сделали ещё один дубль, но тут выяснилось, что в кадр попадают крымские горы. Рошаль надолго уперся глазом в кинокамеру, а затем жестом полководца снова двинул отряд художников на прорыв, на тот же самый помост, где я трудился над своей ролью, исполнители которой обычно в титрах обозначаются: « и другие». Как из волшебной торбы появилось несколько французских знамен, которые стали навешивать на задние перила помоста. А камера с оператором ездила вверх и вниз, пока он не замахал руками  с криком « хватит, хорошо»! Съемку можно было продолжать, но режиссеру что-то мешало. Он подзывал к себе то одного, то другого ассистента, а потом в микрофон умоляющим тоном произнес: -- да скажите вы радистам, чтобы выключили эту дурацкую музыку, я не могу работать. Помощники засуетились, а режиссер откинулся в своем металлическом кресле, отдыхая, в ожидании выполнения его распоряжения.

Но вскоре выяснилось, что радисты, включив музыку, чтобы товарищам по группе не было скучно работать, ушли на пляж. – Как на пляж? – чуть не плача, воскликнул Рошаль, -- у нас же синхронная съемка. Разыскать немедленно!

Для того чтобы разыскать на Ялтинском пляже загарающих в трусиках радистов, сделали в одиннадцать утра обеденный перерыв, который был предоставлен как бы за два дня. После перерыва удалось «ярмарку» снять и отпустить, наконец, человек 200 или 300 массовки получать свои часы, зажигалки и кошельки, куда можно было упрятать зарплату в шесть рублей за два съемочных дня. Мне было положено по восемь рублей в день, но расчет должен был быть в конце работы над  этим эпизодом. Назавтра, в воскресенье, съемок не было. – Вы можете в понедельник привести на укрупнение пару недорогих актеров? – спросила меня Лика Ароновна – по семь пятьдесят за день.

Я пообещал.

В Ялту со мной поехали мои друзья, Жора Мартьянов, прекрасный актер нашего театра, и Миша Бондаренко, очень одаренный художник и скульптор, не без актерских данных. Укрупнение прошло без особых приключений, за исключением того, что Миша, одетый богатым французским «мсье», так и не снялся, а Жорик разделил славу Кваши, продублировав его в сцене какого-то пылевого урагана, когда в спину идущего Маркса дули из мощной трубы, гоня вслед за ним осенние листья и другой мусор съемочной площадки. Получив расчет за участие в фильме, который в прокате был назван «Год, как жизнь», мы, взяв бутылку водки, пошли кушать крымские шашлыки и пить за родной театр, который если и был тоже бардаком, всё же не таким большим, как «главное из искусств».

НА  ПОЛПУТИ

Я не самонадеян, упаси бог. Просто

я верую в то, что любая проблема

решается, если будут делать то, что

я говорю.

Р. Рейган

В Крымском театре кукол должности очередного режиссера не было. Я исполнял обязанности постановщика как бы по совместительству, выполняя основную свою работу актера. Надо было думать о поиске места, где я бы мог заниматься только режиссурой. Такие мысли возникали совсем не потому, что мне было трудно совмещать эти две профессии. Просто,  довольно приличная режиссерская практика показала, что моя актерская работа мешала постановочной деятельности. В том, что я прав, мне удалось убедиться в дальнейшем, наблюдая работу актеров в качестве режиссера.

Я знаю, что явление это очень частое, когда артисты берутся за постановку спектаклей. Но беда в том, что актер, ведя репетицию, требует от исполнителя выполнить задачу так, как это сделал бы он сам. Я долго боролся с этим в себе, прежде чем научился в работе с актером опираться только на его возможности, его понимание роли, его индивидуальность.

Честно говоря, я и не представляю, каким образом узнали о моем желании переехать в другой город на самостоятельную работу, но я получил почти одновременно несколько предложений. Вполне возможно, что «наводчиком» была Зоя Георгиевна Дерябина, куратор кукольных театров в республиканском правлении Украинского Театрального Общества. Но как бы то ни было, первым, кто пригласил меня на работу главным режиссером, был Липецк, куда я не поехал, а отдал приглашение Вадиму Жукову, который согласился на переезд в этот город и где он успешно работает по сей день главным режиссером и имеет звание народный артист России. Чудом не согласился в Грозный, где предлагали поистине сказочные условия. Ещё уговаривал меня на должность очередного режиссера Харьковского театра Виктор Андреевич Афанасьев, дразня ключом от трехкомнатной квартиры. Я не хотел ехать на работу под началом этого сложного человека и отказался, мотивируя тем, что не желал бы менять крымский воздух на харьковский. Но когда он узнал, что я согласился на донецкий воздух, наши отношения очень обострились, и надолго.

В Донецк же я поехал на одну постановку спектакля по пьесе В. Маслова «Али-Баба и разбойники». Но уже  в начале репетиций меня пригласила начальник областного управления культуры Виктория Петровна Олейникова и предложила остаться в Донецке на постоянной работе с предоставлением квартиры в течение полугода. Я в принципе согласился, но предупредил, что мне понадобится время для введения вместо себя в репертуар Крымского театра других актеров, чтобы мой уход не помешал  коллективу, с которым я проработал более двадцати лет.

И хотя никакого разговора о главрежиссерстве не было, в Киеве я оказался в сложной ситуации. Дело в том, что должность очередного режиссера в те времена была номенклатурой министерства культуры, и на утверждение надо было ехать в Киев. Я знал, что у главного режиссера Донецкого театра Александра Давидовича Юдовича были серьезные конфликты с коллективом, но никогда не вдавался в детали, будучи в этом отношении человеком совершенно не любопытным. Так вот, в Киеве я узнаю, что Юдович давно снят с должности, и только исполняет обязанности главного, а на меня пришли документы на утверждение именно главным режиссером. Ни директор, ни начальник управления мне ни словом об этом не обмолвились. Я, было, начал сопротивляться, так как считал не этичным занять должность моего хорошего приятеля. Но когда начальник отдела театров решил звонить Виктории Петровне для выяснения  недоразумения, я не захотел подставлять её, заодно понимая, что изменить что-либо я уже не смогу. И начальники отделов кадров и театров повели меня к министру культуры Ельченко. Этот миловидный и интеллигентный человек, который начал было со мной разговор на украинском языке, мгновенно перешел на русский, после первого же моего  русского слова. Мы беседовали не очень долго,  но не спеша.  И лишь прощаясь, он сказал одно украинское слово «тримайтесь». Я его понял только тогда, когда уже по дороге на вокзал, в метро увидел транспарант: «тримайтесь за поручень»[9], и следовал совету министра почти тридцать лет.

В течение этой многолетней труднейшей деятельности я не раз желал поменять её на более легкую работу очередного режиссера, отвечающего лишь за свой спектакль и не знающего забот и головной боли главного. Тем более что разница в  зарплате была в пределах десяти процентов. Но, размышляя, понимал, что не смог бы быть только очередным. В течение двадцати лет работы в Крымском театре кукол я встретился с тремя главными режиссерами. Каждый из них имел свои достоинства и недостатки. Но мне всегда казалось, что в той или иной ситуации они, зачастую, поступают совсем не так, как следовало бы, менее правильно, а иногда просто несправедливо. Я всегда бывал в этих случаях неравнодушен и, как умел, боролся с неразумными, на мой взгляд, или несправедливыми действиями. Но, не имея прав и необходимой власти, далеко не всегда добивался верного решения вопросов. Возможно, это было не очень скромным думать, что ты всегда прав, что ты умнее и справедливее, чем другой? Но поддержка абсолютного большинства коллег, да и само время показывали, что мое предложение в том или ином случае было более точным. Поэтому надо было решать, что лучше, беспрерывно бороться со всем тем, что мне казалось неверным в управлении театра, или взвалить на себя тяжкий крест руководителя, чтобы поступать по своему разумению. Я выбрал последнее. В скором времени  мою правоту подтвердил актерский коллектив своим отношением. Ко мне стали приходить люди не только с творческими вопросами. Спрашивали совета по чисто бытовым или семейным делам. Выходить или не выходить за такого-то замуж, оставить ребенка или сделать аборт, как поступить, чтобы наладить порванные с другом отношения, и тому подобное. Однажды, пришла ко мне на разговор актриса Клава Мещерякова. – Видите ли, Борис Наумович, - начала она – обо мне стали ходить неприятные разговоры о том, что я в командировках якобы привожу к себе в гостиничные номера мужчин. Я хотела попросить Вас что-то сделать, чтобы эти разговоры прекратились.       – Уважаемая Клавдия Михайловна – ответил я – ничего делать не надо. Давайте подождем лет десять, и Вы не только увидите, что разговоры прекратились, но и будете крайне расстроены их отсутствием. -- Актриса Мещерякова, человек не лишенный юмора, была вполне удовлетворена таким объяснением, а лет через десять со смехом и удовольствием вспоминала наш разговор: -- как Вы были правы, – говорила она – это же надо, такое предвидение.

За тридцать лет совместной работы с основным актерским коллективом я так хорошо изучил каждого, что зачастую по походке узнавал настроение артистов и чувствовал, с кем и как надо говорить сегодня, сейчас, чтобы  вернуть душевное равновесие человеку и обеспечить нормальную работу над спектаклем. Но это было потом. А в самом начале, когда меня пригласили на постановку в Донецк, директор театра любезно предложил мне взять не обязательно «Али-Бабу», но любую другую пьесу, которая мне кажется более близкой и удобной. – Нет, – отклонил я такое предложение, -- будем работать над той пьесой, которую выбрал театр.

Такое категорическое решение с моей стороны было интуитивным, хотя дальнейшая практика показала, что весьма разумным. В этом я убедился, когда в самом начале своей деятельности в Донецке решил ввести систему актерских заявок на роли. Я предложил актерам самим выбирать себе роль в новых спектаклях. Каждый из них прекрасно ощущал свои возможности, и их желания сыграть ту или иную роль, как правило, совпадали с моим распределением. Но уже на следующий, после поставленного по творческим заявкам, спектакль ни одной заявки не поступило. Я был в удивлении, но и в восторге от актерской сообразительности. Они мгновенно поняли, как им это не выгодно. У актера, в случае чего, всегда есть отговорка, что, дескать, роль эта не его, что ему её просто навязали и тому подобное. А если он сам выбрал роль, то какие же могут быть оправдания. Конечно, отказ от заявок был мотивирован иначе: -- Вы лучше чувствуете, кому, что ближе, -- говорили они, - и в интересах  дела надо, чтобы роли распределял режиссер.

Надо сказать, что  людям, особенно актерам, свойственно, отстаивая свое личное, заявлять, что делается это во благо дела, государства, всего мира. Они уверены, что обманули всех, хотя слушают их аргументы такие же хитроумные, как и они, «защитники общественных интересов» и прекрасно понимают, что к чему.

Позволю себе вспомнить по этому поводу один эпизод из жизни Крымского театра кукол. На новогодние каникулы одна из групп театра выезжала в Севастополь на обслуживание елок в Доме офицеров флота. Единственный в этот день спектакль должен был начаться там первого января в одиннадцать утра. Стоял вопрос о том, что можно выехать первого в восемь утра (всего немногим более часа езды) и всё прекрасно успеть, а Новый Год встретить дома, в семье. Но в группе была актриса, имевшая  более чем в поклонниках машиниста сцены, с которым в Симферополе негде было заниматься любовью. Она с нетерпением ждала командировки, имея непреодолимое желание провести новогоднюю ночь с любимым в гостиничной постели. На собрании группы она взяла слово. – Как вы можете так рассуждать? Маленькие дети ждут с нетерпением в свой праздник театр кукол, – с дрожью в голосе, чуть не плача, произнесла покровительница малолетних, - а вы хотите показать им халтуру не выспавшихся после новогодней пьянки артистов. Не лучше ли поехать тридцать первого, устроиться в гостиницу, а утром со свежей головой к одиннадцати прийти на спектакль и выполнить свой долг перед юным зрителем. А, кто захочет, может встретить Новый Год в Доме офицеров. Директор, конечно, поддержал защитницу высоких нравственных устоев и противницу творческих компромиссов. Остальные прекрасно знали истинные мотивы  автора этой эмоциональной речи, но возразить было нечем. Поехали, конечно, тридцать первого, а первого в одиннадцать, еле успев к началу спектакля, покачиваясь от бессонной ночи и неутомимости здорового, как бугай, машиниста сцены, ярая сторонница показа спектаклей только хорошо отдохнувшими актерами кое-как отбарабанила свой текст любимым деткам.

Такие актерские хитрости сопровождали меня всю театральную жизнь и не раз заставляли серьезно задуматься, прежде чем решить, как разоблачить умника. Со временем мои коллеги поняли, что не так просто обвести меня вокруг пальца, и их просьбы, как правило, строились на полном откровении. Я же всегда старался сделать всё возможное, чтобы именно откровенная просьба была удовлетворена как можно быстрее и полнее, а ловкое прикрытие своих желаний общественными интересами оставлял без внимания.

Так вот, возвращаясь к разговору с директором, я сказал Ивану Павловичу, что знаю много случаев, когда с целью подработать режиссеры ставят в других коллективах спектакли, уже ими сделанные, прокатанные и апробированные в своем театре. Это не профессионально и творчески не интересно, если, конечно, театр не пожелает постановки именно этого, сделанного уже этим режиссером спектакля. Поэтому первым моим спектаклем в Донецком областном театре кукол был «Али-Баба и разбойники», получившим высокую оценку руководства, прессы, театральной общественности, коллектива и зрителей. Девятого марта 1971 года я был зачислен в штат  Донецкого театра в качестве режиссера, а с февраля 1972 года главного режиссера, где проработал около тридцати лет, до июля месяца 1999 года. Но об этом периоде жизни постараюсь написать во второй части моих воспоминаний.

ВМЕСТО  ПОСЛЕСЛОВИЯ  К ПЕРВОЙ ЧАСТИ

Наша жизнь – путешествие, идея – путеводитель.

Нет путеводителя, и всё останавливается Цель

утрачена, и сил как не бывало.

В. Гюго

Вот закончилась первая часть этих «...ума холодных наблюдений и сердца горестных замет». Я познакомил вас с фактами из жизни, не пытаясь философски разобраться в её смысле, как это делают профессиональные писатели. Думаю, что я прав. Я вовсе не хочу сказать, что жизнь бессмысленна, а профессиональные писатели дурью маются. Но, разве можно найти смысл жизни вообще, если у каждой отдельной жизни, как у песенного мгновенья, « свой резон, свои колокола, свои отметины»? А Зигмунд Фрейд вообще считал, что «Если человек начинает интересоваться смыслом жизни…   …это значит, что он болен». Искать философский смысл жизни так же смешно, как искать смысл смерти. Другое дело найти и осознать цель жизни. Она, безусловно, также индивидуальна, но тут есть объяснение выбора пути идущего по жизни человека. Понятны и удивительны коллизии и повороты, тропинки и дороги, уводящие или ведущие к выбранной цели. Я не думаю, что профессиональная ориентация есть цель жизни, поэтому не могу сказать, что  цель моей жизни – театр. Моя цель жизни в другом. Я всегда стремился жить так, чтобы не причинять боли другим, чтобы быть по своему разумению справедливым и, главное, чтобы мои знания кому-то достались и принесли пользу после меня. Я по цели жизни учитель. Моя цель познавать и учить. И это неважно, что жизнь сложилась так, что я стал режиссером. Был бы я инженером, юристом или ремесленником, всё равно я был бы учителем. Именно эту цель своей жизни я ощущаю. Но никто, кроме меня, ни один философ на свете не сможет определить её. А вот пути, которые мы выбираем для достижения своей цели, и составляют собственно нашу жизнь. Поэтому надо спешить найти эти дороги, пока ты молод и здоров. Злой, раздраженный, больной или очень усталый человек не найдет верного пути, наоборот он будет идти по самой неудобной, самой длинной, каменистой или скользкой дороге. Поэтому я рад, что мне удалось определить свой путь достаточно рано, чтобы, следуя по нему, овеществить хоть в какой-то мере свою цель.

Ну вот, «цели ясны, задачи определены – за работу, товарищи!», как говорил славный ЦК КПСС. И я все силы, душевные, умственные и физические, направил именно на работу во славу Крымского и Донецкого театров кукол.

Да живут эти театры и их обитатели долгие годы без горя и бед.

Да живет долгие годы во здравии моя семья, к строительству которой я тоже имею прямое отношение.

Да поможет мне бог рассказать во второй части этих воспоминаний о Донецке, его обитателях, моих коллегах, друзьях и врагах правду, но так, чтобы никому не нанести обиду.

До встречи во второй части.

НЕКОТОРЫЕ  ПЕРСОНАЛИИ  К  ПЕРВОЙ ЧАСТИ

Авенариус Р. – швейцарский философ – идеалист.

Акимов Н. -  советский режиссер и театральный художник.

Руководитель Ленинградского театра «Комедии»,

Зав. кафедрой сценографии ЛГИТМиК. Нар. Арт.

СССР.

Афанасьев В. -  главный режиссер Харьковского театра кукол.

Нар. Артист Украины, вице-президент Советского

центра UNIMA.

Барышников М. -  всемирно известный танцовщик.

Беркли Д. -  английский философ – идеалист.

Браусевич Л. -  советский драматург.

Гёте В. -  немецкий поэт и мыслитель. Руководил театром.

Гегель Г. -  немецкий философ – диалектик.

Гимельфарб Ю. -  главный режиссер Одесского театра кукол.

Засл. артист Украины.

Гительман Л. – педагог ЛГИТМиК, история зарубежной

литературы.

Горбачев И. -  Нар. Артист СССР, руководитель актерского

курса в ЛГИТМиК.

Давыдов В -  великий русский актер.

Деллон А. -  известный французский киноактер.

Деммени Е. -  создатель и гл. реж. Ленинградского

театра марионеток. (1924-69). Засл. арт. РСФСР.

Заньковецкая М. – выдающаяся украинская актриса.

Нар. Арт. Украины.

Костеляниц Б. – педагог ЛГИТМиК. Теория драмы.

Королёв М. – зав. кафедрой театра кукол ЛГИТМиК.

Профессор. Засл. деятель ис-ств РСФСР.

Кторов А. -  артист МХАТа. Нар. Арт. СССР.

Левберг Л. -  педагог ЛГИТМиК. Семинар по западной

литературе.

Любимов Ю. -  создатель и руководитель театра

«На Таганке» Нар. Арт. СССР.

Маслов В. – драматург. Артист Ленинградского Большого

театра кукол.

Мах Э. -  австрийский физик и философ – идеалист.

Медведев П. – выдающийся русский театральный

антрепренёр.

Мейер Голда -  премьер-министр Израиля в 1948г.

Меркурьев В. – Нар. Арт. СССР. Руководитель актерского

курса в ЛГИТМиК.

Михаэлс С. – выдающийся еврейский актер. Нар. Арт.

СССР. Руководитель ГОСЕТа.

Орлов Е. -  режиссер Крымского драматического театра

в 1947г.

Павленко П. -  советский писатель.

Папазян В. -  Нар. Арт. СССР. Исполнитель роли Отелло.

Пурцуладзе А. -  педагог ЛГИТМиК. Русская литература.

Рахманов М. – режиссер Крымского драматического театра

в 1947г.

Рейган Р. -  президент США.

Рейнус А -  Крымский хирург отоларинголог.

Рошаль Г. -  советский кинорежиссер. Нар. Арт. СССР.

Риттер Л. – артист Крымского драматического театра.

Зас. Арт. РСФСР.

Руссо Ж.-Ж. – французский писатель и философ.

Савина М. – выдающаяся русская актриса.

Самойлов Д. – советский поэт.

Сахновский – Панкеев В. -  педагог ЛГИТМиК. Театрально –

критический семинар. История театров

республик.

Табачникова Е. А. – педагог ЛГИТМиК. История русского

театра.

Федотов А. – заведующий музеем кукол театра

С. Образцова.

Фейербах Л. -  немецкий философ – материалист.

Франс А. -  французский писатель.

Фрейд З. -  австрийский врач-психиатр и психолог.

Шварц Е. -  советский драматург – сказочник.

Эфрос А. -  советский театральный режиссер. Зас. Деятель

ис-ств РСФСР.

Юдович А. -  гл. реж. Донецкого театра кукол до 1971г.

Юм Д. -     английский историк, философ, экономист.

ВОСПОМИНАНИЯ   СКЛЕРОТИКА

Не торопи пережитого,

Утаивай его от глаз,

Для посторонних глухо слово

И утомителен рассказ.

А ежели назреет очень

И сдерживаться тяжело,

Скажи, как будто, между прочим

И не с тобой произошло.

Д. Самойлов

ВМЕСТО  ВСТУПЛЕНИЯ  КО ВТОРОЙ  ЧАСТИ

Вторая часть этих записок для меня дело тяжёлое. Если в первой части вспоминаемые мной лица вполне могли вытерпеть, когда я называл их истинные имена, то во второй части дело обстоит значительно сложнее. Последние тридцать лет работы в Донецком театре кукол со мной рядом были люди, которые и по сей день, слава Богу, живы и здоровы.  Думаю, что не во всех случаях я вправе называть их, вспоминая те или иные эпизоды нашей совместной жизни. Однако, по возможности, постараюсь избегать ситуаций, где это обязательно потребуется. Думаю, что это будет не так уж сложно, поскольку большое место во второй части планируется  отвести раздумьям о профессии, о некоторых явлениях жизни, о людях вообще и о собственной личности в частности. Ну, а если кто-то узнает себя в анонимном «господине N» или «госпоже Z», то пусть это будет нашим общим большим секретом, если конечно некто третий не поймет, о ком идет речь. Говоря о своих намерениях, я не забываю остроумного замечания В. Аллена[10]: «если хотите, чтобы Бог рассмеялся, расскажите ему о своих планах».

Безусловно, можно было бы воспользоваться советом, который предлагает в эпиграфе Давид Самойлов, и представить то, что вы прочтете ниже, как происшедшее не со мной. Но я делать этого не стану, поскольку, во-первых, я не умею писать романы, а во-вторых, есть много достойных людей, с которыми я проработал немало лет бок о бок, и имена которых я обязательно назову потому, что они и есть главные герои моих воспоминаний.

Вполне возможно, что человеку, не посвященному в театральные дела и вопросы, будут не интересны профессиональные рассуждения автора. Поэтому написанная исповедь значительно лучше устной, поскольку, не прерывая бестактно рассказчика, можно отложить  его рассуждения на время, надолго, навсегда, или вообще их не открывать.

ЧАСТЬ  ВТОРАЯ

ПРОФЕССИЯ  РЕЖИССЕР

Профессия – это заговор

Специалистов против дилетантов.

(Народная мудрость)

PRIMUS INTER PARES

(«Первый среди равных» – с латыни)

Да, сказал я, - держать в должном

порядке такое многоголовое существо

(как театр) должно быть не легко.

Многое достигается строгостью,

сказал Гёте, - ещё больше любовью,

но самое большое – внимательным

отношением к делу и беспристрастной

справедливостью, не взирая на лица.

В.Гёте

Вот мы и встретились во второй части моих, отобранных угасающей памятью, воспоминаний. В этой части нет таких резких жизненных поворотов, здесь всё более стабильно, определенно, почти что ясно.

Меня принял Донецкий театр, как мне представлялось, в качестве главного режиссера на многолетнюю работу. И предстояло за короткое время доказать, что я имею на это право.

После второй постановки, я был  приглашен на разговор к директору театра.

– Тут такая сложная ситуация – начал издалека Иван Павлович.

-  Где-то, год назад, мы с главным режиссером обратились в министерство с просьбой приобрести новую пьесу донецкого драматурга Семена Когана «Друзья маленькой Кити». Министерство приобрело пьесу, а теперь предъявляет претензии: почему мы  не ставим её. А Александр Давидович Юдович, подписавший письмо, говорит, что пьеса плохая и ставить её не будет. Вы хорошо знаете Когана. Не могли бы, поработав с ним, всё же сделать спектакль по этому материалу. – Хорошо. - Согласился              я. -  Необходимо  ознакомиться  с пьесой и поговорить с автором.

Надо сказать, что я давно  искал материал, который позволил бы мне  поставить спектакль в открытом приеме без ширмы, вслед за российским режиссером Ануйлевского «Жаворонка» Облыниным. Прочитав далеко не совершенную пьесу Семена Когана, я пришел к выводу, что она дает серьезный повод для постановки спектакля в таком приеме. Началась работа с автором по подгонке литературного материала к задуманному режиссерскому решению. Вместе с нами работал композитор Григорий Бирюшов, очень увлеченный этим проектом. Надо сказать, что прекрасные донецкие мастера цеха Евдокия Дмитриевна Панжар и Владимир Алексеевич Юшкевич с большим интересом создавали новую для них конструкцию кукол, придуманную художником Николаем Ясницким.

Начались репетиции. Актеры работали с увлечением. Музыкальный спектакль позволил использовать отличные голосовые данные актрисы Раи Шубиной в заглавной роли. Удивительно мило звучала песенка котика Типа, исполненная полюбившейся мне актрисой Раей Брандман. С огромным трудом, благодаря необычайной трудоспособности, разучила музыкальную партию песика Пита прекрасная актриса и кукловод, мой старинный друг Люся Тушканова. Всеобщим любимцем стал крокодил Бил, которого талантливо играла актриса Белла Шкатова. Но особую, неоценимую роль в этой постановке сыграл Илюша Брандман, как исполнитель одной из главных ролей – пирата Бэма, и как постановщик танцев, так украсивших спектакль.

Открытый прием позволил несколько иронично отнестись к самой кукле и к событиям пьесы. Я счастлив, что мне удалось использовать этот поразительный театральный эффект, доступный, пожалуй, прежде всего, театру кукол, когда «понарошка» становится сценической правдой.

Знаменитый немецкий кукольник Альберт Розер, показывая эстрадный номер со своим клоуном Густавом, делал такой трюк: его кукла не могла освободиться от зацепившейся за ногу нити (это была марионетка) и вынуждена была обратиться к ассистенту за помощью. Помощница Розера освободила нить, и Густав галантно её поблагодарил. Этот дуализм куклы, то есть сочетание неживого предмета (поскольку он управляется нитками, которые могут и зацепиться) и как бы предметом ожившим и мыслящим на сцене (поскольку он может поблагодарить за услугу), есть удивительное свойство нашего искусства, если нам удается применить его в своем творчестве.

Пьеса «Друзья маленькой Кити» была построена так, что все действие разыгрывалось продавцами магазина игрушек для маленького покупателя. Именно это и оправдывало способ ведения куклы открыто, играя ею как игрушкой. Авторский и режиссерский прием позволял актерам свободно использовать  театральную гиперболу. Так куклы преувеличенно сопротивлялись «урагану», созданному маленьким вентилятором, они, столкнувшись с «оврагом» шириной фактически в полметра, кричали друг другу с разных его краев так, как будто их разделяет огромное расстояние. Их песенки, характеризующие самих кукол, были естественны, как визитная карточка вступающего в игру персонажа. На сдаче, совершенно случайно, присутствовали почетные гости из Киева Зоя Георгиевна Дерябина и известный украинский театральный критик Иван Романович Пискун, который очень лестно отзывался о спектакле. На республиканском смотре  «Друзья маленькой Кити» получил диплом второй степени. Позже мне Зоя Георгиевна призналась, что члены жюри не могли первое место отдать Когану, когда в смотре участвовал такой автор, как Гайдар. Это был первый мой спектакль как главного режиссера театра, который сразу расположил ко мне театральную общественность и привлек внимание критики.

В театре я старался вести политику демократизма и откровенности. По приезде в Донецк мне пришлось столкнуться с коллективом, разделенным на три творческие группы, которые между собой не ладили. Надо было покончить с этим антагонизмом и добиться единства коллектива. Это было очень не просто: разрушить недоверие и чувство, напоминающее ревность. Но когда актеры увидели, что я не делаю предпочтения ни одной из групп и ни одному из актеров, то положение несколько изменилось. Не зря в эпиграфе к этой главе, Гёте обращает внимание на необходимость бесстрастной справедливости и, добавим, объективности при решении сложных вопросов творчества, быта и личной жизни актерского состава, которым можно управлять, только пользуясь безоговорочным доверием.

Однако, не всем происшедшие перемены в художественном руководстве пришлись по вкусу. Александр Давидович Юдович очень любил группу Шарля Фойерберга (ныне Засл. артиста Украины), в которой была и одна из лучших актрис республики Эля Смирнова, уже тогда имеющая это почетное звание. Эти два прекрасных актера чувствовали в театре серьезную поддержку главного режиссера, надо сказать, вполне заслуженно, но, к сожалению, частенько за счет принижения авторитета и заслуг других членов коллектива, не менее значимых для театра.

Мне лично кажется, что каждый актер в театре ценен, даже если он не хватает звезд с неба, поскольку ни один, самый выдающийся артист не сыграет спектакль без партнеров (я исключаю монотеатр, это, как бы другой вид театрального искусства, которому я в своей творческой жизни отдал не мало времени и сил). И пусть партнеры этого замечательного актера будут не так талантливы, не так квалифицированы, но каждый вносит в меру сил свою лепту в театральный спектакль. Более того, скажу, что без среднего актера театр не может существовать. Должен же кто-то сыграть роль бессловесного лакея. На одних солистах театра не построишь. То ли почувствовав, что более, особого преимущества их группа отныне иметь не будет, то ли просто желая последовать за своим  режиссером, эти два очень ценных  актера уехали в Харьковский театр, который, конечно же, принял их с распростертыми объятьями.

Как-то в Киеве, будучи в командировке на каком-то совещании, во время коллективного чаепития в номере гостиницы у главного режиссера Харьковского театра Виктора Андреевича Афанасьева, произошел довольно острый разговор. Хозяин номера давно держал на меня обиду за отказ приехать на работу к нему. Кроме того, он был крайне недоволен, что на фестивале 1972-го года Донецк получил диплом второй степени, а Харьков не получил вообще ничего. Так вот, Виктор Андреевич, как бы, между прочим, говорит: - что ж Вы, уважаемый Борис Наумович, поувольняли таких замечательных артистов как Фойерберг и Смирнова? – Присутствующие коллеги с напряженным вниманием прислушивались к разговору.  -  С тяжелым сердцем  освободил их по собственному желанию, – грустно отвечал я, -  но, узнав, что в таком прекрасном театре, как Харьковский, недостаёт хороших актеров, решил поделиться, поскольку в Донецке осталось ещё много достойных и талантливых артистов.

Конечно, Афанасьев не ждал такого ответа. Он даже несколько растерялся, и уже не мне, а ему пришлось оправдываться: -  почему же? В Харькове и своих актеров достаточно.

Но диалога продолжать не захотел и перевел разговор на другую тему.      У нас и позже с ним происходили острые стычки, но после того, как «любимые» его ученики сделали всё возможное, чтобы отречь своего учителя от театра, я как-то потянулся к нему. Мне хотелось его поддержать, и наши отношения быстро наладились, чему я был очень рад. Он, в свою очередь, очень тепло поздравил меня, когда я получил звание, и старался обязательно сообщить об этом всем, кто меня знал.

Но вернемся к делам в Донецке.

Режиссерский успех первых постановок надо было поддержать и некоторыми другими путями. Я начал занятия с актерами по теории и истории театра кукол. Правда, ненадолго. Вскоре я убедился, что даже самых  «любознательных» это не очень интересует. Практика показала, что если артисты и, прежде всего кукольники, проявляют желание учиться, то только ради диплома, который влияет на категорию, зарплату, получение звания. В остальном они совершено уверены, что знаний и навыков им вполне достаточно, чтобы при наличии их «выдающихся» талантов стать звездой первой величины. И если такое не происходит, то это слепота руководителей или происки врагов. В основном же, нежелание учиться, это проявление актёрской лени и, прежде всего, лени людей, попавших в кукловоды случайно, а таких большинство. Редких актеров можно назвать прирожденными кукольниками. Конечно, среди  «неприрожденных» есть люди весьма одаренные или достаточно способные, чтобы научиться этому ремеслу, но делают это они, опять таки, от лени, от нежелания работать на более сложной, а точнее, более тяжелой работе.

Как-то ко мне пришла актриса с просьбой освободить её от работы по причине неудовлетворенности низкой зарплатой. -  Как же ты будешь дальше жить? – спросил я. – А я иду на хорошо оплачиваемую работу на хлебозаводе. -   Через две недели она вернулась с просьбой взять её обратно. – Почему? Не понравилось? – спросил я. – Да что Вы! Там надо работать. – Ответила мне любительница высоких зарплат.

Мне жаль таких артистов, хотя они бывают нужны театру, за неимением других, более преданных ему. Есть ещё одна категория «лишних» людей в театре кукол, которые, в своё время, возомнили себя актерами и пытались попасть в театральный институт или училище, но, не пройдя на отделение драмы, пошли на кукольные факультеты, где конкурс меньше, а то и недобор. Мне кажется это ужасным. Подобная ситуация напоминает брак без любви. Все эти «лишние люди» стесняются даже говорить, что они работают в театре кукол. С таким положением приходится мириться, поскольку даже среди театральных работников, особого почтения должность «артист театра кукол» не вызывает, хотя многие, часто в восторге от кукольных спектаклей. Поэтому хотели ли мои актеры или нет, но приходилось учиться «в бою», если не теории, то практике. Конечно, если вы спросите актера, каким образом он освоил своё ремесло, то слов благодарности в адрес учителей вряд ли услышите. Такая благодарность есть только у обучавшихся в учебных заведениях. Кто-то из театральных деятелей пустил в ход шутку: если на вопрос кто сделал тебе роль, актер ответит «я сам», это значит, что у него был прекрасный режиссер.

Но режиссеру от актеров нужно не  спасибо, а достойное и профессиональное выполнение поставленной задачи для осуществления своего постановочного замысла. Ведь именно актер, прежде всего, является тем материалом, из которого лепит режиссер свой спектакль, а потому постановщику важно, чтобы материал этот был доброкачественный.

Часто спрашивают о том, что собой представляет профессия режиссера. Надо сказать, что это вопрос не простой, и даже специалист не всегда сможет ответить на него достаточно четко. Тем более на него не отвечают даже самые полные служебные характеристики. Я уже не говорю о профессии главного режиссера.

Когда-то моего, тогда ещё малолетнего, сына спросили: - Кем ты хочешь быть? -  Режиссером как папа. – Ты так любишь театр? – Нет. Просто у папы хорошая работа: он сидит за столом и говорит «так» или «не так».

Как не покажется странным, это, пожалуй, самый короткий ответ на поставленный вопрос. Но что бы сказать «так» или «не так», надо знать как. Старики говорят, что помнят такого режиссера, который всё знал, что касалось пьесы и спектакля, над которым он работал. Однажды какой-то актер спросил его: - Маэстро, как ходят ангелы? – Ну, батенька, - отвечал режиссер – это давно известно. Если человек ходит с пятки на носок, то ангелы как раз, наоборот, – с носка на пятку.

У режиссера не может быть белых пятен. Всё, что  не удалось узнать о пьесе и будущем спектакле, должно быть дополнено за счет фантазии, без которой он не может  состояться как профессионал. Но и в фантазии надо опираться на знания.

Я благодарен судьбе, которая привела меня именно на театроведческий факультет ЛГИТМиКа.* Наши педагоги часто говорили на экзаменах: - если бы, уважаемый, мне так ответил студент актерского или даже режиссерского факультета, он получил бы высокую оценку, а Вам придется придти в следующий раз.

Таковы были требования наших прекрасных педагогов. Я этим не хочу сказать, что вышел из института всезнайкой, но фундамент был довольно основательный для того, чтобы потом учиться всю свою режиссерскую жизнь. Каждая новая постановка требовала кропотливой работы над характеристикой эпохи,  изучением быта, нравов, истории народа, географической особенности страны, где происходят действия пьесы. Какую гору иконографического, литературного и музыкального материала приходилось переворачивать для того, чтобы можно было сказать « и это всё о нем», то есть о будущем спектакле. И лишь на основе накопленного материала, как на базисе, создавать надстройку фантазии, работая с художником, композитором, актерами.

К слову, актеры не прощают режиссеру незнания чего-либо. Как только постановщик замечен в том, что не знает, что делать, или не может ответить актеру на вопрос, все наперебой начинают дискуссию, вмешательство в решение спектакля и, как правило, срывают репетицию, а может быть и даже неплохо задуманную постановку.

Это вовсе не значит, что не надо прислушиваться к интересным предложениям актеров, если это стоящие и серьезные предложения, а не просто актерский каприз.

Однажды, довольно хорошая актриса на репетиции пожелала изменить предложенную мной мизансцену. А надо сказать, что я решал мизансцены ещё задолго до начала репетиций и записывал их по своей системе, поэтому, если актер забывал что-либо, я тут же ему подсказывал. Так вот я разрешил актрисе изменить мизансцену, как ей того хотелось, поскольку это не  очень влияло на решение спектакля. Однако, назавтра, при повторе этого куска она совершено не помнила своего предложения. Я всерьез рассердился и сказал: -  я над каждой мизансценой сижу достаточно долго, а Вы, непонятно почему, решили её изменить, не соизволив потрудиться запомнить собственное предложение. Значит, это изменение с Вашей стороны было не творческой потребностью, а капризом, который я поощрять не могу.

Самое трудное в режиссерской работе и самое интересное, это репетиция. Трудное, прежде всего потому, что надо убедить, увлечь исполнителей задумкой спектакля. Ведь, зачастую, не всем одинаково нравится пьеса, многие не довольны своими ролями или куклами. И вот всех их, довольных, недовольных и, конечно же, спокойно - равнодушных (а их-то тяжелее всего) надо мобилизовать на активную работу. Кого-то убедить, кого-то уговорить, кого-то утешить, кому-то объяснить. Здесь максимально проявляется дипломатическая способность режиссера, его ум, принципиальность, чуткость и, рядом  с требовательностью, любовь к актерам и понимание их. Хотя иногда   приходилось применять и хитрость.

К слову, у нас в театре как-то разгорелся спор вокруг понятия хитрость. Он возник на одной из репетиций Илюши Брандмана. Режиссер и его сторонники доказывали, что хитрость – черта положительная: она предполагает ум, дипломатическую способность, умение добиться своего. Противники считали её чертой отрицательной, так как к хитрости ближе всего обман, надувательство, лесть. Мне предложили быть арбитром. Я сказал, что с моей точки зрения, хитрости присуще всё, о чем здесь шла речь. Главное это то, на что и на кого направлена хитрость. Если она преследует чисто эгоистические цели, вероятно, это плохо. Но если это единственный способ уговорить упрямого, придумать что-либо упрощающее или облегчающее трудный процесс, то, наверное, можно воспользоваться и ею, коль она во благо.

Донецкая актриса Лена Липина (я полагаю, она это хорошо помнит) была ужасно расстроена, получив роль Бабки-сороки в пьесе В. Рабадана «Маленькая фея».    Я пригласил её на разговор. -  Понимаешь, в чем дело, -  «признался» я ей, -  роль очень сложная, а у меня нет другой исполнительницы, на которую я мог бы понадеяться.

Я думаю, что Лена, как умная женщина, раскусила мою хитрость, но была очень польщена, поблагодарила за доверие и работала на репетициях с полной отдачей. В результате, у  неё получилась интересная работа, которая не только подняла  авторитет актрисы, но и придала уверенность в себе, что, в свою очередь, повлияло на успех в следующей роли.

Конечно, такой способ привлечения к работе годится не для каждого. Ну, на то режиссеру и голова, чтобы искать разные пути и способы, позволяющие заинтересовать участников спектакля.

Знание актера, необходимая профессиональная черта режиссера, как знание скульптором свойств мрамора или глины. Ведь актер, я хочу это ещё раз подчеркнуть, тот основной материал, из которого режиссер лепит спектакль. Он должен быть качественным, надежным и пластичным или, можно сказать, податливым. Бывают редкие случаи, когда режиссер идет за талантливым актером, также как бывают спектакли с лидерством интересного художника. Умный постановщик никогда не станет ограничивать свободу таких одаренных людей и, следуя за ними, не потеряет своего авторитета, поскольку выигрывает спектакль – главная цель всей постановочной группы.

Но есть и другая сторона репетиционного процесса, - это радость воплощения замысла. То, что представлялось, как во сне, с каждым днем обретает всё более  реальные черты и оживает, как Галатея. Переходя от этапа к этапу, наблюдаешь в репетициях, как будто в процессе проявления фотографии, все более четкие линии, всё более яркие светотени. С вводом оркестровой музыки, с вводом, вместо репетиционного, красочного театрального освещения, ты видишь уже почти готовое произведение, которое без зрителя нельзя считать окончательно завершенным. Это самые трудные для постановщика дни, когда надо объективно самому оценить свое детище и понять, что получилось или не получилось из того замысла, который ты вынашивал долгое время. Не преждевременные ли это роды или, не дай Бог, не выкидыш ли? Некоторые режиссеры говорят, возможно, в своё оправдание, что если удалось воплотить хотя бы четверть того, что задумано, то это уже прекрасно. С этим трудно согласиться. Во-первых, неизвестно, было ли бы  это прекрасно даже при стопроцентном  воплощении, а во вторых, если тебе удалось воплотить лишь четверть задуманного, это значит,  либо задумка была без учета возможностей театра, либо постановщик не достаточно квалифицирован. Известный театральный деятель Николай Акимов писал, что режиссер и художник, работая над спектаклем, могут представить, что их сценическая площадка весь мир, а финансовые возможности не ограничены. Но потом они должны взять размеры сцены и театральную смету и втиснуть свои замыслы в рамки того и другого.

Но как бы в репетиции ни воплощались режиссерские задумки, я думаю, что ни один постановщик до премьеры не сможет себе сказать: «получилось» или «нет». Конечно, режиссер ведет себя уверенно, считая, что его оптимизм передается актерам и положительно влияет на ход репетиций. Хотя в театре всегда есть какой-нибудь Фома-неверующий, который обязательно будет делать обратное.

Я у кого-то читал о том, что театру присуще одно ужасное явление. Пока идут репетиции, в кулуарах ходят разные толки и, как правило, негативного характера. Пессимистический настрой подобных разговоров, надо сказать, очень отрицательно влияет на подготовку спектакля. Многие режиссеры категорически не допускают никого на свои репетиции, справедливо полагая, что поговорка «дураку пол работы не показывают» верна. И хотя на репетициях, как правило, могут быть только работники театра, то есть, вроде бы  специалисты, но никто из них не в состоянии, увидев первые  или пятые, или даже десятые шаги, представить, как это будет в окончательном виде, поскольку даже  режиссер не всё может предположить до самой премьеры.

Я лично всегда разрешал свободным актерам и работникам цехов, не мешая конечно, присутствовать на репетициях. У меня для этого было множество причин. Ну, прежде всего, участники репетиции, заметив в зале новое лицо, более выкладывались. Затем,  даже по незначительной реакции присутствующих в зале я мог делать определенные прогнозы и контролировать свое мнение о той или иной сцене. Но, главное, я считаю, что любая репетиция - это школа, в посещении которой нельзя отказывать желающим. Вряд ли я чему-нибудь научился, если бы в свое время мне режиссеры не разрешили бывать на их репетициях.

Конечно, это очень тяжко, когда некоторые присутствующие на моих репетициях люди, которые никогда не умрут от скромности, неизвестно где и кем воспитанные, позволяли себе вмешиваться в них. В Донецке работал такой человек. Я его спрашивал: -  почему, если ты видишь что-то не устраивающее тебя, не дождаться конца репетиции или перерыва и, отозвав меня в сторону, сделать какие-то замечания? Почему это надо делать во время работы и при всех? -  На что мне он с циничной откровенностью отвечал: -  а как же люди узнают, какой я умный?

Конечно такая выдающаяся бестактность явление редкое, но не менее от этого горькое. Этот же «критик» всегда был и источником негативных предсказаний о «провале» готовящегося спектакля. Но не пускать его на репетиции, я всё равно не смел, придерживаясь выработанной мной традиции, никому в этом не отказывать.

Только премьера покажет, кто прав, и огромное счастье, если она устыдит маловеров и пессимистов. Хотя может случиться и обратное.

Премьера - это всегда праздник, даже если спектакль не Бог весть что. Все равно его хвалят все критики.

Ну, во-первых, они в гостях, тем более, всегда в этих случаях устраивается, по возможностям театра, застолье. А во-вторых, все понимают, что это завершение большого труда. Другое дело, на следующий день, когда критик уже не рассчитывает на обильное питьё, а про вчерашнее угощение, как человек принципиальный, подзабыл. Вот теперь из газет и других источников вы поймете, не напрасны ли были ваши усилия. Но не думайте, что если благодарный критик расхвалил ваш спектакль, он (спектакль) того стоит. Это вы узнаете, если актеры будут играть его с удовольствием, администраторы просить в эксплуатацию, а зрители принимать с восторгом. Утверждение того же Николая Акимова, что зритель «голосует ногами», в детском театре не совсем верно, потому что идти в театр или нет, за ребенка решают, в лучшем случае родители, а в худшем директора школ, учителя, пионервожатые. Но то, как воспринимает этот юный зритель спектакль, и есть само голосование.

До премьеры вы многое поймете, когда прогон показывают художественному совету и работникам театра. Это то, что в театре называют « сдачей », а в Питере называли «бабушки-дедушкин» спектакль.

В разных театрах это мероприятие завершается по-разному. Конечно, везде, где есть художественный совет, после показа спектакля, проходит его обсуждение. Но довольно часто такие обсуждения превращаются в лживые комплиментарные излияния. С первых же дней моего пребывания в должности главного режиссера  я усиленно боролся с этим явлением, разъясняя, что худсовет -  это семейный совет, а где же, как не на семейном совете, надо говорить правду, причем не только о качестве работы актеров, но и художника, и композитора, и режиссера. Я отменил практику приглашения высоких гостей и критиков на « сдачи », считая, что им не обязательно слышать наши «семейные» разговоры. И они стали приходить на премьеры.

Хотелось бы вернуться к вопросу о репетициях. Я уже говорил, что не заканчивал режиссерского факультета. Один мой знакомый режиссер утверждал, что «режиссуре научить нельзя, но научиться ей можно». Вот я и учился, где только была возможность, и, прежде всего, конечно, у прекрасных режиссеров. Работая еще в драме, я не пропускал ни одной репетиции замечательного режиссера и человека Марка Довидовича Рахманова, которого я уже вспоминал в начале моих записок. Я помню и приватные беседы с ним по проблемам режиссуры. Он говорил, что режиссеры, которые на репетициях начинают раздумывать, откуда и куда пройдет тот или иной персонаж, называя это поиском, ни кто иные как лентяи и профаны. Режиссер, особенно молодой, должен придти на репетицию подготовленный, и знать свой сегодняшний план, продуманные мизансцены, и актерские задачи. Это уже очень опытные мастера-режиссеры могут позволить себе импровизацию вместе с такими же опытными актерами, и то на основе разработанных узловых мизансцен, при условии, что нет серьезных требований к срокам выпуска спектакля. Именно от Марка Давидовича я научился планировать репетиционный процесс, чтобы не оказаться в цейтноте, и не ломать голову по поводу того, что не хватает времени на нужное количество прогонов для своевременного окончания, репетиционной работы. Беседуя с молодым режиссером, выпускником Ленинградского института, я узнал, что проблема записи мизансцен у них на занятиях и не обсуждалась, как будто нет интересных работ на эту тему Б.Захавы[11],  Л. Варпаховского[12], Ю. Мочалова[13] и целого ряда других  видных режиссеров. Оказывается мой юный коллега, записывал мизансцены как Пушкин: « идет направо – песнь заводит, налево – сказку говорит». Такое незнание техники нашего дела не допустимо для профессионала, независимо от того каким методом он предпочитает работать, разрабатывая мизансцены заранее, как Станиславский в молодости, или импровизируя, как Станиславский в старости. Вообще метод  импровизации  присущ при студийной работе, что может позволить себе далеко не каждый театр.

А ещё Марк Давидович в беседах о режиссуре интересно говорил о работе с драматургическим материалом. Он, делясь своим профессиональным опытом, утверждал, что, работая над пьесой, очень важно не потерять свежесть её восприятия, то первое впечатление, которое она произвела на режиссера. Для этого надо не полениться и записать его. Нет необходимости делать эти записи подробными, достаточно хотя бы намеками, какими-то условными понятиями, как, например: картина первая – «грусть», картина вторая -  «выигрыш», третья – « луч солнца» и тому подобное. И эту запись припрятать подальше до поры, до времени. А когда режиссерская работа над пьесой  закончена, неплохо сверить с той самой записью и посмотреть, что же такого нового принесла тщательная работа над литературным материалом, в чём ты ошибался, записывая своё свежее восприятие  пьесы, или что ты потерял, препарируя её. И если ты увидишь, что где-то напрасно забыто первое впечатление от той или иной картины или отдельного куска, то имеет смысл ещё раз обдумать, не ошибка ли то, к чему ты пришел в данной части своего постановочного плана, усердно работая над пьесой.

Методика создания сценического произведения вырабатывается каждым режиссером  в процессе многолетней практики индивидуально. Но любой метод не может упразднить какие-либо этапы подготовки его, являющиеся необходимыми в театральном деле. Правильно спланировав их  с точки зрения последовательности и продолжительности, режиссер помогает себе не только контролировать ход подготовки спектакля, но и четко представлять  перспективу всех дальнейших работ, вплоть до окончательного завершения театральной постановки.

ВСЕ  ВОСПРИНЯТЬ  И  СНОВА  ВОПЛАТИТЬ.

Всё видеть, всё понять, всё знать, всё пережить,

Все краски и цвета вобрать в себя глазами,

Пройти по всей земле горящими ступнями,

Все воспринять и снова воплотить.

М. Волошин

Я уже писал о том, что прежде чем воплотить на сцене драматургическое произведение, режиссер должен очень многое узнать, понять и обдумать. Чтобы не впадать в чисто теоретические рассуждения, попробую рассказать о практике постановки мной одного – двух спектаклей в Донецком театре кукол.

Многие постановщики  очень часто прибегают к собственным пьесам и инсценировкам, так же как многие кинорежиссеры являются авторами или соавторами сценариев фильма. Это имеет своё объяснение. Литературный материал есть основа будущего спектакля. Но он не обязательно совпадает с видением режиссера и требует, зачастую, некоторой корректировки. Хорошо если можно добраться до автора, да автор согласиться сделать какие-то изменения, необходимые постановщику. Умные драматурги всегда шли на это с удовольствием и интересом, понимая, что редактура театра вещь ценная, и позже, исправляя по нескольким редакциям пьесу, а зачастую и делая новый вариант, они совершенствовали свою работу.

Пьеса Нелли Осиповой[14] «Про Добро и Зло и про длинный язык» понравилась мне сразу. Её философский смысл, заключенный в том, что и слабость человеческая, над которой мы обычно снисходительно посмеиваемся, может при определенных обстоятельствах принести горе, меня очень заинтересовал. Я уже не говорю о ярком национальном колорите, прекрасном литературном языке и занимательном сюжете. Более того, мне очень нравились великолепные поэтические ремарки, которые обычно, как вспомогательная литература, остаются за пределами спектакля. Началось с того, что появилось желание эти ремарки озвучить. Я решил ввести два персонажа, которые могли бы их произносить, но на правах ведущих действие, комментаторов событий и равноправных персонажей. Началась длительная эпистолярная работа с автором, проживающим в Москве.

В первом же письме заведующая литературной частью театра изложила пожелание режиссера, чтобы это были весельчаки – кенто, постоянные организаторы увеселений в армянском квартале Тбилиси. Автор, родившаяся и жившая там, категорически воспротивилась, уверяя, что кенто, это не столько балагуры-весельчаки, сколько воры и мошенники. Она предложила назвать их гусанами. Но, работая над историей армянской культуры, я узнал, что гусаны были женщины, выступающие в мужском наряде. Мы сообщили об этом Нелли Христофоровне. Она поблагодарила за, неизвестные ей, данные по истории театральной Армении, и мы сошлись на общекавказском термине – ашуги. Теперь необходимо было придумать текст, для этих персонажей, помимо тех замечательных ремарок, о которых я уже вспоминал. Этим занялись мы оба. Два ашуга: один - балагур, другой – отпускающий шутки на полном серьезе, стали мотором спектакля, его движущей силой. Нелли прислала два текста песен для ашугов, и любезно разрешила мне написать тексты еще к двум песням. Музыку сочинил тогдашний заведующий музыкальной частью театра Яков Липовецкий, удивительно талантливый композитор, украсивший спектакль прекрасными мелодиями. Художник  Николай Ясницкий выполнил ширму как бы из камня, и в такой же манере всю, очень яркую и красочную, декорацию. Помимо получения республиканского диплома, постановка эта была высоко оценена самим автором (явление редкое) и, приехавшим с ней на премьеру, режиссером Юрием Фридманым (такое бывает ещё реже), а так же представителями донецкого армянского землячества, приглашенными на премьеру. Вот уже более двадцати лет этот спектакль пользуется успехом на сцене Донецкого театра кукол. Надо сказать, что после постановки пьесы в Донецке, она в других театрах идет именно в этой редакции, с двумя ашугами в живом плане. Лет пять назад я повторил эту постановку в Крымском театре кукол. На премьере весь зал был заполнен крымскими армянами, которые очень хорошо приняли спектакль. Особенно им понравился дедушка Хачатур, которого играл один из лучших актеров на Украине Георгий Мартьянов. Они решили, что он армянин, так точно артист воспроизвел образ мудрого аксакала. Успех спектакля был не случаен. Он являлся итогом кропотливой и длительной работы режиссера  по изучению истории армянской культуры, быта, нравов. Так в Донецке нас консультировал армянин, родившийся и долго живший в горном армянском селении. Он сделал удивительно тонкие замечания по уже поставленным танцам, объяснив разницу в манере танцующего армянина и грузина, много рассказал об обычаях и законах армянского народа. А в Симферополе художник спектакля Светлана Сафронова оформление сделала в стилистике известной картины «Армения» знаменитого Мартироса Сарьяна.

Центральную роль деревенской сплетницы Осан в Донецком спектакле играли разные актрисы, но две из них могут отметить эту роль в своем репертуарном списке как большую актерскую удачу. Прежде всего, это Жанна Ивановна Славская. Жанна Ивановна выпускница факультета «театр кукол» ЛГИТМиК, ученица известного режиссера и педагога Михаила Михайловича Королева. Высшее театральное образование было в помощь незаурядному дарованию актрисы. Её  Осан, несмотря на свою страсть разносить по аулу сплетни, была так обаятельна, что зрители прощали ей эту слабость и благодушно посмеивались над своеобразным хобби этой, в сущности, доброй женщины. Такая трактовка была очень важна для понимания того, что маленький, на первый взгляд, человеческий недостаток, может принести всем большое горе. По вине длинного языка Осан погибло прекрасное волшебное абрикосовое дерево. Это горе, виновная в нём женщина, ощущала (в руках Жанны Славской) пожалуй, больше всех. Мощный грудной голос актрисы, полная убежденность её персонажа, что разносить людям новости неотъемлемое человеческое право, ставило Осан, как бы над всеми, в центре всех событий, где, собственно, и место героини.

Не менее интересна в этой роли была прекрасная донецкая актриса Людмила Александровна Смирнова. Она меньше несла национальный характер. Её Осан была сплетница всех времен и народов. Страстное желание рассказать новость было активным, напористым, а в некоторых случаях и агрессивным. Актриса прекрасно держала тональность и ритм спектакля. Процесс передачи очередной сплетни сопровождался состоянием восторга и плотского удовольствия, как сейчас говорят: кайфом. Трудно подвести итог соревнования этих двух актрис. Я, как режиссер, благодарен обоим за мастерство, страстность и полную отдачу в этом сложном спектакле.

Иногда приходит в голову мысль, что Гамлета играть легче, чем могильщика, поскольку, главный его создатель – автор, уделил герою максимум внимания, и у того материала для образа и показа своего актерского мастерства больше, чем у любого другого персонажа. Пусть это не совсем так, но приведено данное соображение с желанием рассказать ещё об одной работе в армянской сказке.

Удельный вес этого образа не сравним с героиней. Он родился в работе над спектаклем. Речь идет об одном из ашугов в исполнении Михаила Викторовича Загноя. Миша, окончив Днепропетровское театральное училище, только-только приступил к работе в профессиональном театре. Роль ашуга, одна из первых ролей, молодого в те годы, актера, показала безусловную его одаренность, музыкальность и органичность, в сочетании с прекрасным чувством юмора и актерским обаянием. Дальнейшая работа его в театре служит подтверждением такой оценки. Но о нём разговор впереди.

Работа над этапным спектаклем «Земля дана тебе на веки» занимает в моей режиссерской биографии особое место.

Выступая на всемирном фестивале театров кукол в Бухаресте, Сергей Владимирович Образцов обратился к известным писателям мира с просьбой создать произведения для театра кукол большого гражданского звучания, и в частности на антивоенную тему. На это обращение откликнулся известный индийский писатель Кришан Чандар. Он написал пьесу для театра кукол под названием « После взрыва водородной бомбы». Но, ни будучи достаточно сведущим в драматургии театра кукол, а возможно и в драматургии вообще (Чандар был романист), он не сумел сделать её пригодной для постановки. Однако, сама идея и оригинальный сюжет  этого произведения, меня не только заинтересовали, но не давали покоя много лет. Но найти решение спектакля по этой пьесе, чтобы оно соответствовало высокой её идеи, я никак не мог. Сюжет был прост. После взрыва водородной бомбы, когда на земле не осталось жизни, где-то в отдаленном краю планеты сохранились и выжили животные, которые организовали «человеческий зоопарк», и посадили в клетки, чудом оставшихся в живых, людей, среди которых были и виновники прошедшей войны, и люди не помешавшие её возникновению, и жертвы. Рассказать её как театральную сказку мне показалось  не интересным. Надо было менять драматургию и искать особый жанр и литературы, и спектакля. И вот, лет через десять после издания этой пьесы мне в голову пришло решение. Я увидел, как бомба «разрезает» надвое земной шар, который, развалившись, оставляет «решетку» широт и меридианов. После страшного взрыва возникает первозданная тишина и покой. Только слышится  «космическая» музыка вечного неторопливого движения вселенной. А за этим переплетением широт и меридианов черная бездна космоса с множеством звезд, с плывущими неторопливо, как музыка, планетами и кометами. Но вот, эта «решётка» становится клеткой зоопарка, по которому Осел ведет своего сыночка, рассказывая о том, что совершили люди и как погиб мир. С этой задумкой я познакомил завлита театра поэтессу Светлану Куралех, художника Николая Ясницкого и завмуза Якова Липовецкого. Принято было решение сделать политический памфлет в жанре рок-оперы. Мы со Светланой приступили к созданию пьесы в стихах по мотивам Чандара. Липовецкий начал писать музыку, а Ясницкий довольно быстро нарисовал эскизы. Огромная работа была проведена композитором, не только в смысле создания своеобразной музыки в жанре рок-оперы, но и при записи вокальных номеров. Для этой цели помимо нанятого эстрадного оркестра под руководством Цыгальницкого, были приглашены профессиональные певцы, владеющие манерой петь в стиле рока. Спектакль был решён в приеме черного кабинета. Художник применил светящиеся краски, и поэтому сцены движения планет, комет, луны, танец Смерти со своей песней были очень эффектны. Слух о том, что мы ставим в театре кукол рок-оперу, быстро распространился по городу. Как только начались прогоны, в репетиционном зале не было свободного места от друзей из драмы, филармонии, оперы, ТЮЗа[15].

Премьера спектакля совпала с приездом к нам в гости ответственного секретаря советского центра и члена президиума международной организации деятелей театра кукол (UNIMA), Ирины Николаевны Жаровцевой. Она очень высоко оценила эту работу, как с художественной, так и с политической точки зрения. Театральная общественность настояла на том, чтобы спектакль был показан для работников театров. 27-го марта 1981 года, в международный день театра, мы на сцене драмы показали этот спектакль для работников культуры. Через много лет мои друзья, актеры донецких театров, говорили мне о том, какое сильное театральное впечатление произвела на них эта постановка. Однако усилиями инспектора министерства культуры Л. Распутиной спектакль был не разрешен к показу на республиканском смотре театров кукол, и его из кукольников Украины мало кто увидел. Для меня это было не удивительно, я знал, что в этот «распутинский» период в министерстве всё решалось по принципу приятельских (а может быть и не только приятельских) отношений, и ждать справедливости, как и во всем государстве, было бы глупо. Однако, как бы заочно, вынуждены были дать театру за этот спектакль республиканский диплом, хотя и третей степени.

И всё же за этот спектакль театр получил золотую медаль Советского комитета защиты мира. А режиссер, в этом же году, по представлению областного управления культуры, указом Верховного Совета  был награжден орденом «Знак почета».  Но для меня было самым главным, что зрители принимали спектакль с интересом и вниманием. И снова я хочу сказать, что успехом эта постановка обязана тщательной и длительной работе, и, безусловно, привлечением талантливых людей к осуществлению режиссерского плана. Должен покаяться: спектакль был создан, в основном, сценаристами, режиссером, художником и композитором, а потому нельзя назвать ни одной, более или менее, значительной актерской работы, за что приношу извинения моим дорогим артистам, исполнившим  вполне достойно и профессионально всё то, что им было предложено вышеуказанными авторами спектакля.

И если ещё раз подумать, в чем же главная роль режиссера, то мне кажется, что это роль мясорубки, всё в себя вбирающей и перемалывающей полученную информацию, а затем порциями выдающую её всем кто задействован в приготовлении блюда под названием спектакль.

ЧТО  ТАКОЕ  UNIMA?

Рыбак рыбака видит издалека.

(Поговорка)

Унион марионетеш – союз кукольников, международная организация, имеющая национальные центры во многих странах. Советский центр был создан в 1929 году. Все последние годы своей жизни его возглавлял Сергей Владимирович Образцов. Много лет он был и президентом всемирной организации. Время от времени эта организация собирала всемирные конгрессы и проводила фестивали, где подводились итоги работы театров кукол мира и обсуждались их теоретические и практические проблемы.

В 1976 году такой форум «Международный конгресс и фестиваль театров кукол» проходил в Москве, на который я имел  приглашение, как главный режиссер театра. Работа конгресса проходила с 9 до 12 утра ежедневно в течение десяти дней в помещении нового МХАТа. А фестивальные спектакли показывались в трех московских театрах в 13, 17 и 20 часов. В 22 часа начинали работу ночные клубы в доме актера и Центральном доме работников искусств, где можно было увидеть выступления, не вошедшие в программу фестиваля. Ряд выступлений и спектаклей вне программы показывали и в театре Образцова. Каждый день был так насыщен, что, вернувшись уже в два часа ночи пешком в гостиницу «Россия», мы, наскоро поужинав (буфет для нас был открыт до трех часов ночи) и приняв душ, засыпали мертвым сном на три, три с половиной часа, с тем, чтобы к восьми или восьми тридцати быть уже в здании МХАТа. Перед каждым заседанием надо было успеть получить аппарат с наушниками для прослушивания перевода выступлений на иностранных языках, а также купить весьма дефицитные по тем временам книги и специально сделанные к фестивалю сувениры. Этот аппарат для прослушивания иностранного текста был очень удобен для курящих, поскольку можно было выйти из зала в курительную комнату и продолжать слушать выступления ораторов.

Мне удалось посмотреть около тридцати театров мира. Это была великолепная школа. Особых знакомств я не завел, поскольку (бездарь) не знал ни одного иностранного языка. Но с помощью переводчика в баре пообщался с мистером Такедо, руководителем великолепного японского театра, и его двумя актрисами, и даже получил приглашение на четырехсотлетие театра, которое намечалось отметить в 1977 году, и на которое я, конечно же, не поехал. Там же меня разыскал немецкий переводчик и помог встретиться с главным режиссером Магдебурского театра, с которым мы были заочно знакомы через  журналиста аккредитованного в Донецке. Надо отдать должное Магдебурскому руководителю, совсем неплохо владеющему русским языком, – он был вежлив и даже приветлив, что не скажешь о его актерах. Поэтому мы, познакомившись, довольно быстро окончили наш разговор.

Конгресс завершился большим правительственным банкетом в ресторане «Арагви».

В 1978 году я стал членом президиума советского центра UNIMA, а  через пять лет персональным членом этой международной организации. Президиум советского центра послал меня своим представителем на фестиваль в Чехословакию, в город Жилино. Фестиваль длился десять дней с 10 по 20 мая 1981 года. Там я посмотрел очень много интересных спектаклей чешских театров. Некоторые остались в памяти и сегодня. Чешский театр кукол всегда славился своим высоким профессиональным уровнем. Многое я узнал и о жизни, работе и быте зарубежных коллег. Фестиваль был организован очень хорошо. Это естественно, поскольку он проводился каждые два года.

На фестивале ежедневно издавался журнал. Меня попросили выступить со статьей. Уже в Москве Ирина Николаевна Жаровцева, ответственный секретарь советского центра, и Сергей Владимирович Образцов остались этой статьёй весьма довольны (вот, где пригодилось моё театроведческое образование). Хотя в Чехословакии было очень интересно, я отказался остаться, по просьбе чешского центра, ещё на три дня, и как только окончился фестиваль сразу уехал домой.

Перед самой командировкой в Чехословакию у нас проходило заседание президиума советского центра в Тбилиси. Грузия – это страна, где, если долго заседать, значит совершать тяжкий грех. План работы  был сверстан так, что после легкого завтрака президиум собирался минут на тридцать – сорок, потом просматривал спектакль одного из тбилисских театров с кратким обсуждением с тем, чтобы к двум часам уже быть за столами дневного банкета, устраиваемого в честь нашего пребывания каким-либо театром или организацией.      С небольшим перерывом на часовую экскурсию, мы вновь попадали уже на вечерний банкет, который длился с расчетом, чтобы дать нам возможность хоть немного отдохнуть до утра. Застолья были прекрасными не только изобилием вкуснейших блюд, но и своим ритуалом с удивительными по содержанию и манере грузинскими тостами и чарующими многоголосьем песнями. Тамадой за каждым столом  был либо его «хозяин»,  либо почетный представитель вышестоящей организации. На банкете в Грузинском Театральном Обществе тамада решил, никого не пропуская из гостей, предоставлять слово для тоста. Рядом с ним сидела Ирина Николаевна, которая подсказывала ему, кто есть кто. Дошла очередь и до меня. Я поднял бокал и сказал следующее: « Нет слов, чтобы выразить восторг грузинскими столами, грузинскими блюдами, грузинским гостеприимством. И этот стол, и его хозяева не исключение. Но всё же есть  и у него, как и многих других,  один существенный недостаток». – В этом месте мой друг Гиви, главный режиссер грузинского театра кукол, побледнел, у него начали трястись руки. Он ужасно испугался того, что я могу обидеть хозяев своим замечанием. А я продолжал: «когда мы приходим в театр, нам дают программку, где мы можем узнать кто автор, кто режиссер и кто исполнитель предстоящего зрелища. Здесь же за столом у нас такой программки нет, и это большой его недостаток, поскольку я хотел поднять бокал за здоровье авторов, режиссеров и исполнителей этого стола».

Напряжение на лицах хозяев и гостей преобразилось в довольную улыбку. На бледном лице Гиви появился румянец, и он, успокоившись, стал представлять всех, кто был причастен к организации банкета. – Ну и напугал ты, Боря, меня, -- сказал он после застолья. – Ты что, Гиви, меня  дураком считаешь? – попробовал обидеться я. – Что ты? Бог с тобой. Я подумал, что, может быть, ты не знаешь наших обычаев, – оправдывался приятель. – Но тост ты произнес превосходный.

В эти дни пребывания в Тбилиси мы были участниками прекрасного ритуала, открытия театра марионеток под руководством Реваза Леоновича Габриадзе. Прежде чем войти в это старинное здание, Сергей Владимирович Образцов о его каменные стены разбил подвешенную бутылку шампанского, на манер ритуального спуска кораблей.

Театр разместился в красивом  особняке. Маленький зал бывшего княжеского театра был рассчитан на сорок пять зрителей. Спектакля в этот  вечер нам не показали, но познакомили с прекрасной световой и звуковой техникой нового театра. Резо Габриадзе рассказал о методах и приемах подготовки спектаклей. Они были своеобразными. Театр приглашал  лучших драматических актеров Грузии для создания звуковой фонограммы спектакля, а кукловоды под эту запись уже пластически разыгрывали представление. Когда позже я имел удовольствие присутствовать на таком спектакле, то высоко оценил его  качество, но у себя таким методом ни разу не воспользовался. Этот театр был для зрителя очень дорогой, но там никогда не было свободного места. В дальнейшем грузинские марионетки стали валютным театром, почти всё время разъезжая по зарубежью.

Главным вопросом тбилисского заседания был план поздравления  Сергея Владимировича с восьмидесятилетием и пятидесятилетием его театра, которое отмечалось осенью этого же года. Поскольку в президиуме были представители всех республик, решили сделать ему в подарок пятнадцать «образцовских» кукол «Тяпа»[16] и одеть их в национальные костюмы.

Осенью мы приехали на поздравления в Москву. Юбилейный вечер в Центральном театре кукол  длился шесть часов, и это при условии, что   множество театров и организаций в этот день не пропустили и предложили им прийти на завтра в два часа дня. Этот вечер Сергей Владимирович вел сам, без устали, в свои восемьдесят лет. Поздравлял его весь цвет советского искусства. Самым запоминающимся, пожалуй, было, выступление Аркадия Райкина, который принес в подарок в клетке птичку яркого синего цвета и  сказал: - вот вам «синяя птица», - здесь он открыл клетку и выпустил птичку в зал, - ловите её, и пусть она принесет удачу.

Назавтра Образцов принимал поздравления тех, кто не смог это сделать накануне, а в восемь часов вечера в ресторане «Националь» начался огромный, человек на триста, банкет, длившийся до пяти утра. Сергей Владимирович не уставал пить и танцевать, подавая пример здоровья и жизнерадостности молодым. На третий день Образцов подарил всем членам президиума новое издание своей книги «Моя профессия» с дружеским, теплым автографом. Это был 1981-й год. А в 1989 году мы отмечали в уютном баре UNIMA шестидесятилетие создания советского центра. Сергею Владимировичу уже было 88 лет. Выпить он мог значительно меньше, чем в свои молодые восемьдесят, и когда не говорил, то слегка подремывал.

Советский центр UNIMA просуществовал до распада Советского Союза, и можно было бы вспомнить замечательные поездки наши в Кишинев на молдавский фестиваль и в прекрасный Ереван на фестиваль закавказских республик, и много других поездок и московских заседаний президиума. Для нас это были дни общения режиссеров разных республиканских театров, у которых было чему поучиться. Мы были в курсе самых последних событий в кукольном мире. К сожалению, всё это ушло. Украинский центр UNIMA, созданный лишь в 1998 году, уже не имел тех материальных возможностей для столь дорогих поездок его членов, или хотя бы членов президиума, по городам страны, а тем более за границу. Хотя надо сказать, что недавно я узнал о поездке члена президиума Шарля Фойерберга на фестиваль в Магдебург.

ЛЮБИЛ  ЛИ  Я  НЕПОСРЕДСТВЕННОЕ  НАЧАЛЬСТВО?

Кресло власти сработано не по мерке головы.

С. Лец[17]

Как-то заместитель начальника управления культуры Юрий Маркович Дименков  заметил: - редко Вы, Борис Наумович, заходите в управление, поговорить, посоветоваться. Не любите Вы непосредственное начальство.

- Что Вы, Юрий Маркович! – отвечал я. – Непосредственное начальство я люблю, а вот посредственное, действительно недолюбливаю.

С начальством у меня взаимоотношения были сложные. С одной стороны, я никогда перед ним не лебезил, а с другой не хотел ссориться, понимая, что это отразится не только на мне, но и на отношении к театру. Но поссориться пришлось.

В Донецк приехала большая комиссия ЦК  ВЛКСМ Украины, и в обкоме комсомола проходило узкое совещание о работе с театральной молодежью. Доклад делал первый секретарь Донецкого обкома комсомола, в котором он, в частности, заметил, что Донецкий театр кукол мало пополняется молодыми выпускниками театральных учебных заведений. Я в своём выступлении сказал, что неоднократно обращался в управление культуры с просьбой помочь с квартирами или общежитием для пополнения театра молодежью, однако, безнадежно. Присутствующая на этом заседании начальник управления Виктория Петровна Олейникова обиделась на меня за это выступление и, наверное, года два со мной не разговаривала. Впервые после этого инцидента она любезно заговорила со мной, когда представляла коллективу нового директора Валентину Федоровну Косенко. Тогда, после официальной части, в кабинете директора за рюмкой коньяка она дружески сказала: - Вам, Валентина Федоровна, будет здесь хорошо. С Борисом Наумовичем работать легко и приятно. С этого дня у нас отношения вновь наладились, и это было очень важно, прежде всего, для театра.

1977 год оказался для меня очень непростым. После тяжелого и сложного партийного собрания, обсуждавшего персональное дело директора И. П. Клименко, последнему пришлось подать заявление об уходе на пенсию. Замены не было. Управление, по своей порочной привычке, не сказав мне ни слова, не спросив согласия, дает приказ о моём назначении на  должность и. о. директора театра. На мой категорический отказ зам. начальника Ю. М. Деменков достаточно логично сказал: - сегодня нет достойной кандидатуры на эту должность. Ты что хочешь, чтобы тебе дали  директором какого- нибудь дурака? – Я ответил, что у меня такого желания нет, и пошел работать.

Мне приходилось ещё в Симферополе на время отпуска замещать директора, но дела этого я досконально не знал, хотя имел стаж работы в театре уже более двадцати лет. С первой же трудностью я столкнулся буквально на следующий день. Утром мне звонит Виктория Петровна: - Вы знаете режиссера Асю Ивановну Акименко*? – Конечно. – Она вернулась в Донецк и нуждается в работе. Что бы Вы могли ей предложить? – Я ответил, что должность очередного режиссера у меня занята, но я давно мечтаю о заведующем литературной частью театра, однако в штатном расписании такового нет. – Хорошо, – ответила Олейникова, – мы введем вам такую должность, если вы найдете для нее среднюю зарплату.

Что такое средняя зарплата и как её найти, я понятия не имел. На моё обращение к бывшему директору помочь, он ответил в сердцах: « ломайте голову уже без меня». Я пригласил бухгалтера и с её помощью довольно быстро разобрался, что к чему, так что уже в конце рабочего дня сообщил в управление, что средняя зарплата есть, и как только будет приказ о введении должности завлита, Акименко может приходить с документами и заявлением. Вскоре Ася Ивановна, после внезапного ухода Илюши Брандмана, стала очередным режиссером и прекрасным моим помощником в работе театральной студии, которую мы организовали при театре.

В сложный период репетиций спектакля «Р.В.С.» по Гайдару, который я готовил к смотру, посвященному шестидесятилетию Октября, я узнаю о намерении супругов Илюши и Раи Брандман и ещё одной актрисы Беллы Шкатовой выехать в Израиль. Илюша просит меня, чтобы в театре никто этого не знал. Райком партии настаивал, чтобы я убрал его с должности очередного режиссера. Первый секретарь, «большой знаток театрального искусства», мне так и сказал: - делайте, что хотите, но завтра же переведите его  просто артистом, пусть, как дурак, дергает за ниточки.

Я, было, буркнул: - что за ниточки может дергать не всякий дурак, а вот приказы отдавать... – но тут меня за рукав вовремя схватил инструктор райкома, который присутствовал при этом разговоре. Я отправился в театр и пригласил на беседу Илюшу Брандмана. Мы договорились, что я снимаю с него двадцатипятирублевую надбавку из-за отсутствия средств, а он подает заявление об освобождении его от должности режиссера и переводе в актеры, поскольку у него как артиста высшей категории оклад был больше, чем у очередного режиссера.

В течение двух или трех лет  на всех  совещаниях наш театр обвиняли в плохой воспитательной работе, которая привела к тому, что люди покидают Советский Союз. Если бы они предполагали, что со временем и я отправлюсь по тому же маршруту, то не успокоились бы ещё лет десять, а плохую воспитательную работу уже приписали бы управлению культуры.

ЕЩЁ  НЕМНОГО  О  НАЧАЛЬСТВЕ

…выдающиеся посты важных людей делают ещё более

важными, а мелких людей ещё более мелкими.

Ж. Лабрюйер[18]

Но, несмотря на все трудности, репетиции « Р В С » шли успешно, и приехавшая смотровая комиссия осталась им весьма довольна. Я в этом спектакле впервые применил тени, как заставку, а точнее окантовку спектакля. На развевающемся знамени, которое служило занавесом, тенями были показаны идущие отряды бойцов и всадник с сигнальной трубой, зовущей в бой с белыми бандами.

В составе жюри республиканского смотра появилась ещё совсем тогда молодая и робкая Людмила Распутина -  новый инспектор по детским театрам Министерства культуры УССР. Она только знакомилась с театрами и их руководством и вела себя весьма скромно и сдержано. – Я могу осмелиться дать Вам один совет? -  обратилась ко мне новая сотрудница министерства. -  Мне очень понравился Ваш приём с тенями на занавеси. Почему только в начале и в конце? Почему бы не сделать это заставкой перед каждой картиной? -  Видите ли, мне тоже это приходило в голову, и просто «чесались руки» применить тени через весь спектакль. Но дело в том, что многие картины начинаются «бандитскими» сценами, и проецировать их на красное знамя было бы политически не верно. Вы знаете сколько раз в моей практике приходилось отказываться от интересных, на первый взгляд, находках, во имя точности решения спектакля. -  Да. Пожалуй, Вы правы. В этом есть логика. -  Согласилась со мной моя новая начальница. -  Это просто прекрасно, когда руководство принимает логику -  сделал комплимент я.

Прошло немного времени, и усилиями нового инспектора Министерства культуры была доказана и другая истина, что понимание логики мало что дает, если согласно ей не действуют.

В начале января 1978 года пришли результаты республиканского театрального смотра посвященного шестидесятилетию Октября. Мы с гордостью узнали, что спектакль получил диплом первой степени.

Это сообщение совпало с приходом на работу в качестве директора бывшего инструктора обкома партии по культуре Валентины Федоровны Косенко. Она принесла с собой стиль обкомовской работы. Как только начинали с ней говорить, она перебивала говорящего словом «короче». Лично меня долго просить не надо было, - короче, так короче. – Валентина Федоровна – говорил я – у нас ЧП.  – Что случилось? – сухо спрашивала она. – Это длинный разговор, Вам будет не интересно, – отвечал я, и, повернувшись, уходил из кабинета. Вскоре новый директор, как человек умный, поняла, что руководить предприятием, за которое ты отвечаешь,  методами партработника, который ни за что не отвечает, давая только свои ЦУ[19], нельзя. Набравшись терпения, она стала выслушивать собеседника и вникать в суть дела. Но опыта работы ещё долго надо было набираться.

Однажды ко мне пришла актриса Лида Рябова с просьбой предоставить ей отпуск без содержания по семейным обстоятельствам. Я в таких случаях не спрашивал, что случилось, если мне не говорили сами. – Раз надо, так надо. Пиши заявление. Завтра же сделаю репетицию по твоей замене, – согласился я. Лида написала заявление и отдала секретарю, которая принесла его директору для резолюции. Но директор написала отказать. Актриса прибежала ко мне, чуть не плача. – Спокойно - сказал я, – тебе отпуск нужен на той неделе. Все будет в порядке.

В этот же день подходит ко мне главный администратор Александр Прокофьевич и сообщает, что заболела какая-то актриса и необходимо её срочно заменить. – Обратитесь к директору, – говорю я. – Но ведь всегда именно Вы решаете эти вопросы? – удивляется администратор. – Пожалуйста, сообщите об этом Валентине Федоровне и спросите её что делать, - повторяю я. Через несколько минут директор приглашает меня к себе в кабинет. – Борис Наумович, я не пойму, что происходит, - с удивлением говорит она, - почему ко мне обращаются с вопросом, которым должны заниматься  Вы? – Я подумал, что Вы посчитали нужным актерами командовать сами. – Объяснил я. - Если решение давать отпуск Рябовой или нет, вы взяли на себя, то вероятно и другие вопросы, касающиеся занятости актеров, решать надо Вам. – Я отказала лишь потому, что в заявлении не указана причина, по которой необходим отпуск. - Вы знаете, у меня нет особого желания знать причину, если актриса не желает её сообщать. Вы не обижайтесь, пожалуйста, но на подобных заявлениях Ваша резолюция должна быть «в приказ», если стоит моя «не возражаю». Старая ресторанная шутка, «кто её ужинает, тот её и танцует», годится и у нас. Сейчас Рябова безоговорочно должна заменить заболевшую актрису, чтобы завтра не сорвался спектакль. И она это сделает без заявлений, что мне надо три дня на репетицию. Сделает по моей просьбе, поскольку знает, что и в её просьбе я по возможности никогда не откажу.

Надо отдать должное Валентине Федоровне, что она не обиделась и всё правильно поняла. Вообще, должен сказать, что умный человек, каким я считаю Косенко, понимающий и принимающий логику, всегда выигрывает. Десять лет мы проработали вместе, хорошо понимая друг друга. Она, видя, что я, предпринимая всё в интересах театра, никогда её не подведу, прониклась уважением ко мне и всегда прислушивалась к моему мнению.

Очень сильно хотелось ей поехать в Бельгию, когда мэр Шарлеруа пригласил группу кукольников посетить их город, а исполком Донецка взялся оплатить эту поездку. Деньги были выделены на четырех человек. Надо было повезти и небольшой спектакль. У нас такой был. «Цветное молоко» по пьесе В. Орлова играли две актрисы. – Поедем так, - сказала Косенко, - я, Вы и две актрисы. –  Я стал объяснять, что надо бы послать с двумя актрисами молодого художника Толю Павлика и молодого режиссера Юру Теслю. Валентина Федоровна, хотя и расстроилась, но не стала со мной сильно спорить, и поехала молодежь. Я благодарен ей за благородство и понимание, что молодые творческие работники должны много видеть и учиться, а мы поехали бы только ради удовольствия. Такое сотрудничество друг с  другом позволило и по сей день сохранить теплые товарищеские отношения.

В пору руководства театром Валентиной Федоровной произошло важное для всех нас событие. С помощью инструктора обкома партии Бориса Чернухи и усилиями нашего завлита Светланы Куралех удалось разыскать очень много документов об образовании Донецкого театра кукол еще в 1933 году замечательным актером тогда ещё Сталинского драматического театра, позже народным артистом СССР, В. Добровольским и режиссером, Народной артистки УССР Л Гаккебуш. И мы торжественно отметили своё пятидесятилетие, которое принесло награду театру Грамотой Президиума Верховного Совета и почетные звания директору, главному режиссеру и артисту Владимиру Ткаченко. Юбилей театра прошел очень хорошо, но отнял много сил и здоровья. Правда, по этому случаю, после тяжкого мероприятия, связанного с торжествами, областной профсоюз отправил меня на лечение в прекрасный санаторий курорта Ессентуки. Я действительно воспользовался этим отдыхом сполна. Полностью соблюдая режим и предписания врачей, позволял себе незамысловатые развлечения и легкие розыгрыши, как мне казалось, в пределах разумного. Но почему-то не все с этим были согласны.

Источник лечебной воды, предписанной мне врачом, находился недалеко от корпуса, в небольшом уютном парке или сквере. Каждое утро туда тянулась вереница больных. По дороге  все с радостью кормили сидящих у  стволов высоких деревьев белочек орехами. Они совсем не боялись людей и с аппетитом ели прямо с руки. На обратном пути я доставлял себе другое удовольствие:  чуть-чуть свернув в сторону, заходил в небольшое кафе, где выпивал чашечку кофе. Но однажды полюбопытствовал, что интересного находится в витрине холодильника. Я подошел к буфетной стойке и увидел среди салатов, тонко нарезанной колбасы и ещё каких-то холодных блюд довольно большую порцию красной икры, а рядом с тарелкой на изящной подставочке цену: три рубля. Мне показалось это совсем недорого, и я взял порцию к чашке кофе и с удовольствием полакомился деликатесом.

За столом в санаторной столовой нас сидело четверо: я, одна пожилая дама из Москвы, очень общительная (я удивлялся, как она успевала съесть свой завтрак,  если все время говорила), молодая тихая и скромная девушка из Иваново и средних лет коренастый мужичок из Сибири. Он, видимо, считал, что ему мало того, что приписали врачи,  и ежедневно к столу приносил чекушку водки, которую выливал в стаканчик для минеральной воды и через носик высасывал её в течение обеда. Этот любитель выпить первый горячо поддержал мое предложение. Дело в том, что на период нашего лечения пришлись ноябрьские праздники. Чтобы отметить их, я предложил купить пару порций красной икры в знакомом мне кафе и  вызвался принести их назавтра к обеду. А сосед с радостью взялся к такой закуске обеспечить наш стол бутылочкой спиртного.

На следующий день перед обедом я зашёл на кухню,  попросил тарелочку и направился в кафе за обещанной икрой. В столовую я вернулся, когда там ещё никого не было. Я поставил на стол тарелку с икрой и подумал, что следовало бы её накрыть чем-либо от любопытных глаз, уж больно она выделялась и цветом и своей необычностью в санаторном рационе. Но тут меня осенила идея. Я взял меню, где мы отмечали  заказы блюд, которые, как правило, были напечатаны, но иногда и дописаны чернилами. Так вот, я ручкой дописал в сегодняшнем меню всем четырем едокам нашего стола: «икра рыбная красная». Через несколько минут стали собираться санаторные больные к обеду. Все, кто проходил мимо нашего стола, с удивлением смотрели на аппетитное красное пятно. Когда пришли и мои сотрапезники, послышался вопрос от соседнего стола: -- а где вы взяли такую прелесть?  Я сказал, что ещё вчера мы сделали заказ в меню. На моё объяснение послышался недоверчивый смешок. Тогда я взял наше меню и показал соседу. – А почему у нас среди блюд не значится икра? – возмутилась, заглядывая в меню, дама  совсем с другого стола.

Я уже был не рад, что привлек внимание, поскольку никак не могли найти момента, чтобы наполнить  кружки горячительным, которое принес сибиряк. Однако, нам удалось отметить революционный праздник и загрызть дешевую водку достойной этого дня закуской. Но не успели мы проглотить приготовленные бутерброды, как возле нас собрались недовольные отдыхающие во главе с диетсестрой.

– Что здесь происходит? – тоном дежурного милиционера спросила дама в белом халате. – Почему у вас на столе икра?

– Потому, что мы её сюда принесли и поставили, – ответил я.

– Но она на фирменной нашей тарелочке! – уже тоном следователя уличила меня сотрудница столовой.

– Ну и что? Её нельзя разве потом помыть? – пришла мне на помощь говорливая москвичка.

– Да разве дело в этом?!

– А в чем? – поинтересовался я.

– Дело в том, что Вы взбудоражили всю столовую. Зачем Вы написали в заказе «икра»?

--     Ну, пошутил я по случаю праздника. Что пошутить нельзя?

– С больными не шутят. Шутят со здоровыми. – Профессионально заключила диетсестра.

– И с умными, – добавила моя молчаливая соседка.

С недовольными лицами и укоризненным взглядом больные, с которыми нельзя шутить, уходили от нашего стола. Те, кто попался на эту удочку, со мной перестали здороваться, а остальные, очень довольные тем, что не поддались розыгрышу, со смехом говорили мне: -- правильно сказала ваша соседка, что шутить надо с умными.

Но, несмотря на то, что моя шутка не всем понравилась, я вернулся в хорошем настроении, несколько поздоровевший и окрепший, что было весьма важно перед новыми работами и событиями.

ЮБИЛЕЙ

Как басня, так и жизнь ценится

Не за длину, но за содержание.

Сенека.

Сорок - это старость молодости;

Пятьдесят - молодость старости.

В. Гюго

Так уже сложились мои воспоминания, что пришлось забежать немного вперед, и с юбилеем театра, и с отдыхом в Ессентуках. Поэтому придется вернуться к некоторым событиям, без которых мой рассказ будет неполным, хотя я и не стремлюсь охватить абсолютно все эпизоды моей жизни, или, как говорил Кузьма Прудков, «объять необъятное».

После отъезда «невоспитанных» театром в духе советского патриотизма актеров в Израиль, место очередного режиссера заняла Ася Ивановна Акименко. Конечно, особенностей кукольного театра она не знала, но благодаря трудолюбию и добросовестности быстро стала мне настоящим помощником. Я, пожалуй, после неё такого не имел за все годы работы в Донецком театре. Одной из многих её заслуг была помощь в организации и ведении созданной при театре студии, готовящей актеров – кукольников. Эта студия не имела официального статуса. Мы набирали слушателей из жителей Донецка, которые имели жилье и материальную возможность год учиться без стипендии. Часть выпускников этой студии осталась в театре, некоторые успешно поступили в институты и закончили их. Но мы решили важную проблему пополнения театра молодежью в отсутствие жилплощади для неё.

В связи с  переходом Аси Ивановны на должность режиссера, появилась вакансия заведующего литературной частью. Её заполнила донецкая поэтесса Светлана Куралех, рекомендованная мне моим другом Владимиром Орловым. Она сразу же проявила себя как активный, инициативный, желающий  всё понять и узнать, работник. Очень быстро она стала именоваться «лучшим завлитом» на Украине.

Так вот, усилиями, прежде всего «лучшего» завлита, Светланы Степановны Куралех, началась подготовка к проведению торжеств по случаю моего пятидесятилетнего юбилея.

Я сказал организаторам, что мне очень не нравится, когда приглашенных на творческий вечер делят на тех, кого в конце просят пройти к столу, и тех, с кем смущенно прощаются, опуская глаза и не смея сказать, что ему за столом место не предусмотрено. В этих случаях вопрос надо решать как мудрая тетя Соня: - «нет денег – не надо строить». Конечно, мой юбилей обошелся нам с супругой очень дорого. Было более сотни приглашенных. Но зато в конце торжественной и художественной части я, смело глядя в глаза друзьям, пригласил всех к столу. В этот период накрыть приличный стол было трудно не только материально. Хорошая колбаса, консервы, горошек, я уже не говорю о красной икре или балыке, были дефицитом. Дом работников культуры любезно предоставил своё помещение для проведения вечера. Достать необходимые продукты взялась новая заведующая педагогической частью театра, Юля, с помощью своего мужа, который охотно согласился всё сделать для обеспечения достойного стола в день рождения главного режиссера. Но когда он узнал, что речь идет о том, что надо сытно и вкусно накормить сотню человек, у него волосы встали дыбом. Однако, имея прекрасные связи, он справился с этим заданием превосходно. Так что столы изобиловали деликатесами. И хотя эта часть вечера была очень важной, всё же торжественная и художественная была основной. Вот ей-то и занималась Светлана Степановна. Она написала сценарий и провела все организационные мероприятия: пригласительный билет, составление списков лиц и организаций, которых следовало приглашать, письма в Москву, Киев, Симферополь и другие города. Это был мой первый юбилей, и я рад, что он прошел хорошо и запомнился многим. В гостях были мои родственники из Симферополя, Одессы, Кировограда. Приехали от Крымского театра кукол мои друзья, артисты Жорик Мартьянов и Вера Глаголева. Были телеграммы от Министерства культуры, Украинского театрального общества, UNIMA  СССР, от сокурсников из Ленинграда, от многих театров кукол. Поздравляли меня городские и областные организации, театры и филармония, библиотеки и музеи, школы и дворцы пионеров. Прекрасным шуточным поздравлением поздравил меня мой близкий друг Володя Орлов, который сам его и зачитал на юбилейном вечере. Я позволю его воспроизвести целиком, поскольку очень интересно проследить, как от юбилея к юбилею менялись содержание, форма и глубина его поздравлений. А он меня поздравлял с тремя круглыми датами.

ЮБИЛЕЙНАЯ – СМИРНОВСКАЯ

Выдержка  50 лет

Всё, что ушло, не позабыто,

Хотя года идут на спад,

А сколько нами перепито –

По сто, потом по пятьдесят.

Что если мы с тобой от печки

Считать бутылками начнем,

То мы по водке, как по речке,

К Владивостоку доплывем.

Всё, что ушло, не позабыто,

Хотя года идут на спад.

А сколько нами пережито,

Мой друг, за эти пятьдесят,

Что если эти потрясенья

Могли бы скапливать сердца,

То был бы, как землетрясеньем,

Пекин разрушен до конца!

Всё, что ушло, не позабыто,

Хотя года идут на спад

Но я скажу тебе открыто:

Хоть много было пережито,

Закрыто было и открыто,

Добыто, бито и отбито,

Хоть сыто было и несыто,

Но все, что было не допито,

Допьем в другие пятьдесят.

Твой Владимир Орлов

.

Другие пятьдесят начались сложными работами над литературным материалом будущих спектаклей, о которых я уже писал, это армянская сказка «Про Добро и Зло и про длинный язык» и рок опера «Земля дана тебе на веки».  А параллельно этой работе шли репетиции украинской сказки «Ивасик – Телесик» по пьесе Ефима Чеповецкого. Я вызвал хорошо мне знакомого автора из Киева в Донецк для работы над песнями к спектаклю. И пусть тексты песен полностью не устроили меня, всё же пресса расхваливала спектакль, он пользовался успехом и через несколько лет я повторил его уже на украинском языке.

ТЫ  НЕПРАВ,  ВАСИЛИЙ  ИВАНОВИЧ

…у нас у всех есть один якорь,

с которого, если сам не захочешь,

никогда не сорвешься: чувство долга.

И.С.Тургенев

В памятном с детства фильме «Чапаев» есть сцена, когда Василий Иванович на картошке показывает и объясняет, где должен быть командир в разные моменты боя и жизни его подразделения. И по Чапаеву выходит, что не всегда впереди на лихом коне.

Ну, насчет лихого коня, это я с ним вполне согласен. К чему выпячиваться? Но по его теории могут быть моменты, когда командир сзади, чуть ли не в тылу. Я не знаток военной стратегии и тактики, но уверен, что командир отрываться от своих подопечных далеко и надолго не может. Он должен быть всегда рядом с ними. Он им нужен. Он за них в ответственности.

Сложные условия существования и материального обеспечения заставляли некоторых советских режиссеров довольно часто покидать свои коллективы и отправляться на заработки в другие театры. Среди моих коллег часто спорили по этому поводу. Некоторые видели безусловную пользу таких вояжей, и не только материальную, но и творческую. Я этого не понимал, считая, что оставлять труппу без её непосредственного руководителя, это уподобиться родителям, бросившим на произвол своих детей ради лишней копейки. Собственно к себе в театр я приглашал своих коллег с удовольствием, считая это полезным для актеров поработать с другим режиссером. Сам же, как правило, от таких поездок отказывался, хотя наследства от родителей не получил, а деньги для дома всегда нелишни. Но все-таки трижды за тридцать лет работы в Донецке я на 3 –4 недели оставлял свой родной театр, точнее его труппу, на попечение других.

Ещё в 1976 году я поставил у себя в Донецке цирковое представление в куклах по пьесе Генриха Сабгира «Лошарик». Этот спектакль мы привезли на встречу театров в г. Запорожье. Директор Запорожского театра  буквально заставил меня поставить «Лошарика» у них.

В чем была особенность этого спектакля? Я никогда не был большим любителем цирка, но меня всегда влекло вводить в кукольные спектакли элементы других видов зрелищного искусства, будь то балет, драма или цирк.

В первые годы моей работы в Крымском театре, который специализировался на верховых куклах, рядом с нами работал и марионеточник с программой «Цирк на сцене». Номера были очень примитивные, но принимались детьми с восторгом. Я всегда мечтал нечто подобное создать и с верховыми куклами. А тут попалась весьма достойная пьеса с сюжетом, с интересными образами, позволяющая придумать забавные цирковые номера. Вместе с замечательным конструктором и механизатором кукол донецкого театра Владимиром Алексеевичем Юшкевичем  мы придумали несколько эффектных цирковых трюков и фокусов, которые и стали основой постановки. Принципиально по решению Запорожский спектакль был близок Донецкому, но благодаря тому, что там был другой художник (Лариса Нагорных) и, конечно, актеры, существенно отличался от поставленного мной в своём театре. Актерский состав Донецкого театра, конечно, был более квалифицирован, чем  Запорожский. Роль Лошарика в Донецке играла очень одаренная и опытная актриса Раиса Тарадай. Рая была творческой и поэтичной личностью. Она с удовольствием и иногда весьма успешно писала стихи и сценарии всевозможных поздравлений многочисленным юбилярам, для капустников и массовок с детьми. У неё была богатая фантазия. Но, из-за отсутствия образования, к сожалению, её выдумки и предложения выглядели зачастую малограмотными, а отсюда и малопрофессиональными. Сотрудничать и репетировать с ней было очень сложно, но интересно.

Мыслящая актриса, умеющая работать самостоятельно над ролью, она в течение времени создала прекрасный и неповторимый образ характерной старушки «Филипповны», который так полюбился дончанам на многочисленных вечерах и встречах. Память о ней, ушедшей так рано, надолго сохранится  в сердцах земляков.

Дрессировщика Хлыста в Донецке играл способный острохарактерный актер, выпускник Ленинградского театрального института Анатолий Матвеев. Он отличался тем, что легко понимал режиссерские задачи и выполнял их, если и не с мастерством, то с удивительным желанием, которое, в конечном итоге, приводило к необходимой органике и  увлекательному озорству. Надо сказать, что Толя был весьма инициативным человеком и мастеровым парнем, что для кукольника, связанного с определенной техникой немаловажно. Он с интересом работал над отдельными концертными номерами, и они пользовались успехом. Была у него ещё одна особенность, о которой можно рассказать отдельно.

В весенний день, первого апреля, завидуя одесситам, которые устраивают в своём городе праздник смеха, жители других городов развлекают себя тем, что обманывают и разыгрывают близких друзей, а иногда и совершенно незнакомых земляков. Многие первоапрельские шутки известных людей стали, точно анекдоты, передаваться из уст в уста. Так достоверно известно, что мастерами таких розыгрышей всегда были композитор Богословский, артисты Хенкин, Никулин, да и многие другие. Но страстно этим увлекались и менее известные остряки районного масштаба, или записные хохмачи одного, отдельно взятого предприятия. Так  в Донецком театре кукол, эту забаву обожал выше названный Анатолий Матвеев, который считал, что его талант разыгрывать сослуживцев ничуть не меньше, чем актёрский. И он пытался это подтвердить, может, не столько качеством и остроумием своих шуток, сколько количеством. Однажды, он и меня «купил» самым примитивным, можно сказать, детским приёмом. Встретив утром в фойе театра, он сказал, что начальник управления культуры просила меня позвонить. Когда я связался с управлением, то мой руководитель поздравила меня с первым апрелем и посоветовала  в свою очередь попытаться, как следует, разыграть шутника.

Я, было, призадумался над её словами, но потом оставил такой совет без внимания, как это бывало уже не раз. Но вот, в конце рабочего дня, когда, как правило, актеров уже давно в театре нет, я в открытую дверь кабинета увидел задержавшегося по каким-то своим делам «мастера» первоапрельской шутки. Он стоял почти рядом  в коридоре и курил. Я не мог не воспользоваться этим случаем. Призывая в помощь уже растерянный талант бывшего актера, я быстро снял трубку телефона и, не обращая внимание на назойливые гудки, идущие оттуда, стал разыгрывать телефонный разговор. Выглядел он примерно так. « Милая женщина, - с небольшим раздражением говорил я воображаемой собеседнице, - я вам ещё раз говорю, что наши актеры с огромным удовольствием участвовали бы в ваших съемках, тем более ночью, когда они не заняты на репетиции или в спектакле. Но даю вам слово, что уже ни одного актера в театре нет, а разыскивать кого-либо у меня, извините, времени не имеется». В таком духе я продолжал до тех пор, пока в дверях не появилась физиономия Матвеева.   -    « Одну минуточку, кажется, не все ушли. - Радостно сообщил я «собеседнице» и, прикрыв рукой микрофон телефонной трубки, обратился к торчащей в приоткрытой двери голове, с любопытством прислушивающейся к моему разговору - Толя, у тебя нет желания поучаствовать сегодня  в ночных съемках  в группе Мосфильма? Но нужна партнерша. – Голова кивнула в знак согласия. - Да, да! – продолжал я игру, поняв, что «рыбка» клюнула. – Здесь случайно появился один актер. Да, молодой. Красивый я не скажу, но вроде симпатичный, девочкам нравится. – Прикрыв снова трубку, я спросил: - ну что? Партнершу найдешь? – Найду. – Ответил радостно «симпатичный». – Да. – Продолжал я уверенно обещать нуждающейся в актерах воображаемой киношнице. – Записываю – и, взяв ручку, я записал на клочке бумаги, почему-то, цифру четыреста двадцать. - Хорошо, - продолжал я – думаю, что за два часа он успеет». Я положил трубку и обратился к артисту. – Значит так, Толя. Сейчас пять часов. Ты за два часа должен найти себе партнершу и с ней к семи вечера обратиться к помощнику режиссёра  съемочной группы в четыреста двадцатый номер гостиницы «Донбасс». Вам нужно будет изображать влюбленную пару на садовой скамеечке. -- С этими словами я передал бумажку с цифрами четыреста двадцать. – А мне и искать не надо, здесь у художников сидит Наташа Сивак. – Вот и прекрасно, только завтра не опаздывайте на репетицию. Беги, не теряй время.

Я отправился домой. Но во время обеда раздался телефонный звонок. В трубке слышался взволнованный голос Матвеева: - Борис Наумович, в гостинице «Донбасс» номера четыреста двадцатого нет. Вероятно, Вы не расслышали? – Нет, – уверенно сказал я – четыреста  двадцать – это абсолютно точно. – Возможно гостиница не «Донбасс», а «Украина»? – с надеждой предположил Анатолий? - Ты знаешь, вот это как раз может быть. Подойдите к «Украине», но поспешите, ведь времени уже осталось немного. – Мы успеем: гостиница недалеко. – Успокоил меня потенциальный киноактер. – Что случилось? – поинтересовалась жена. Я ей всё рассказал. Она как-то неодобрительно рассмеялась, видимо полагая, что руководителю не следует с подчиненными играть в такие игры.

Где-то, через час, мне по телефону наш «шутник» с горькой усмешкой сказал: - один ноль в Вашу пользу, Борис Наумович. Вы реванш у меня взяли. Но причем тут Наташа? – А перед Наташей извиняйся сам. Это тебе небольшая добавка к розыгрышу. А от меня, в порядке компенсации за потраченное время, подарок - народная мудрость: «Любишь кататься, – люби и саночки возить».

Но вернемся к «Лашарику». В Запорожье более других проявила себя, тогда ещё совсем начинающая в кукольном деле, актриса Люся Капшурова, за что, со временем, я согласился взять её в Донецкий театр. Ей помог не только хороший голосок (куклу она водила совсем слабо), но и удивительный наив, присущий этой уже не совсем юной женщине, так необходимый исполнительнице детских ролей. Этот жизненный наив у неё остался надолго. Когда я ставил спектакль «Русский секрет», где в основном актеры играли в живом плане, как драматические артисты, она после распределения ролей (ей выпало играть роль Мери, которая по пьесе должна делать стриптиз), пришла ко мне с вопросом о том, сколько ей будут доплачивать за раздевание. Она не знала, что Мери будет изображать кукла, а «стриптиз» будет шуточным трюком. Я ей сказал, что она глубоко заблуждается, требуя какого-то дополнительного вознаграждения. Наоборот, с неё полагается магарыч за то, что я даю ей возможность показать зрителям всю свою красу. Она согласилась со мной и побежала за коньяком.

Но как бы там ни было, я рад, что спектаклем «Лашарик» в Запорожье остались довольны руководство театра, актеры и, главное, зрители. Однако, повторять отъезды на постановки в других театрах я не стал, хотя предложений было достаточно.

Лет через пятнадцать после постановки в Запорожье, меня попросил мой друг, главный режиссер Крымского театра кукол Борис Азаров, поставить у них спектакль, о котором я уже вспоминал, как большую работу с автором Н. Х. Осиповой, армянскую сказку «Про Добро и Зло и про длинный язык». Здесь я просто не выдержал и сдался. Ведь это был мой родной Крым, театр, в котором я проработал двадцать лет. Не поехать я не мог. Совместная работа со старым другом Георгием Мартьяновым и другими крымскими актерами, встреча с людьми, близкими мне много лет, просто знакомыми по Симферополю, восполнили ту потерю, которую я ощущал, расставшись ненадолго со своим родным коллективом.

Надо признаться, что через год я вновь дал согласие на постановку ещё одного спектакля в Крыму. Речь идет о сказках Андерсена.

Много лет назад я посмотрел у Акимова в Ленинградском «Театре Комедии» спектакль из пяти сказок великого датчанина. Мысль о том, что нечто подобное интересно сделать и у себя в театре, не покидала меня. Конечно, о повторе или копировании увиденного не могло быть и речи. Надо было искать форму и манеру представления. В Чехословакии на фестивале я увидел спектакль пражского театра кукол «Тристан и Изольда». Меня тогда несколько смутили куклы, выполненные из цельного куска дерева (как это делают народные резчики), не имеющие никакой пластики и служащие как бы знаком, символом персонажа. Но, мысленно прокручивая и обдумывая  увиденное, я понял, что это, в какой-то степени, близко брехтовскому методу «отчуждения» и его представленческому театру, который меня всегда так интересовал. Прежде чем засесть за инсценировку, я собрал актеров и спросил о том, что они думают по поводу кукол, почти не отличающихся по своим пластическим возможностям от шахматной фигуры. Актерам показалось это весьма странным, но они доверились мне и согласились поработать в такой манере. Следуя принципам Брехта, я сделал инсценировку с введением песен-зонгов, объясняющих и углубляющих философский смысл андерсеновской мысли. Композитор Анатолий Шух написал прекрасную музыку, и спектакль получился очень веселый, яркий и необычный. Хотя надо сказать, что корни его лежали ещё в одном из первых моих донецких спектаклей «Друзья маленькой Кити».

Вот эту постановку я собственно и повторил в Крыму, в тех же декорациях и с очень красочными куклами донецкого художника Николая Ясницкого. Крымские актеры работали с интересом, хотя вокальную часть, в записи, пришлось оставить с голосами  дончан. Спектакль имел очень хорошие отзывы прессы, зрителей и Симферопольских коллег. Крымские актеры оказались достаточно пластичными и быстро поняли стиль и манеру спектакля. Так что особых проблем с объяснением, что такое метод Брехта у меня не было. Они подхватили иронию и шутку и увлеченно, поистине представленчески, показывали три сказки, объединенные в один спектакль.

Больше я своих актеров не оставлял на произвол судьбы. Я знаю, что главный режиссер должен быть ежедневно на работе, поскольку каждый день в театре что-то происходит, что необходимо решать как сложную операцию с обязательной анестезией и минимальной потерей крови. И делать это должен человек, кровно заинтересованный в здоровье своего театрального организма и боящийся нанести ему травму и причинить боль.

КОЕ-ЧТО  ИЗ  ИСТОРИИ

Нельзя достаточно объяснить публике, сколько

усилий, сколько скрытой работы заключается в

искусстве актера, с виду столь доступном и

легком.

А. Доде[20]

Через год после успешной постановки «Друзья маленькой Кити» я взялся за спектакль для взрослых. Особой оригинальностью мой выбор драматургии не отличался. Это была всем известная, имеющая уже достаточно большую сценическую историю, и прежде всего в театре кукол, пьеса Исидора Штока «Чёртова мельница». Её постановка в театре С. В. Образцова была этапной и имела заслуженный успех. Толкнула меня на это решение не мысль выдать что-то особенное, отличное от «образцовского», а желание привлечь внимание взрослого зрителя самым доступным, апробированным материалом. Но это была, конечно, ошибка. Хотя надо сказать, что премьера прошла довольно успешно как у зрителей, так и руководства и прессы. Так в чем же дело? А в том, что вся эта затея с репертуаром для взрослых была преждевременна, если не абсурдна в условиях Донецка. Спектакль, требующий современного технического оснащения, совершенного светового и радиооборудования, стационарных условий, был сделан в расчете на выезда с весьма примитивной техникой.

Когда-то великий Архимед сказал: - «Дайте мне точку опоры, и я переверну земной шар». Но не получив её, оставил эту затею. У меня не нашлось достаточно «архимедовского» ума, чтоб отказаться от своей задумки заполучить на спектакли взрослого зрителя, хотя этой самой «точки опоры», то есть технических возможностей, у меня не было.

Но должен сказать, что работа над «Чёртовой мельницей» имела значение, как школа для актеров и меня, в сущности, ещё молодого режиссера. Однако, помыслы о вечерних спектаклях были отложены надолго.

Я рад, что, несмотря на то, что спектакль фактически не эксплуатировался, в нём были отмечены интересные работы Илюши Брандмана (Отшельник, Вельзевул), молодого тогда актера Толи Матвеева в заглавной роли чёрта Люциуса, Беллы Шкатовой в Каче, Раи Брандман в Дишперанде и ряд других. А мне был хороший урок: более реально и продуманно смотреть на возможности своего театра, как технические, так и материальные.

Но вот уже в спектакле по Евгению Сперанскому[21] «Солдат и Ведьма» я посмел вступить на путь, не скажу соревнования, но спора с С. Образцовым. Образцовский спектакль я увидел по телевидению и остался, мягко говоря, в недоумении. Сказка  Андерсена «Огниво», лежащая в основе пьесы, более предлагала комедийное решение, чем выбранное Сергеем Владимировичем в стиле механической музыкальной шкатулки. У меня появилось желание поспорить с ним. Художник спектакля Анатолий Павлик согласился со мной.

Как это часто бывало, пришлось несколько откорректировать пьесу, введя туда (в живом плане) андерсеновского Оле-Лукойе с его неизменным разноцветным зонтиком. Этот зонтик и послужил ключом к решению спектакля. Переданный за ширму, он вырастал в огромный зонт. Помимо того, что он опускался и поднимался, служа своеобразным занавесом, он еще и вращался, создавая панораму и поддерживая темп и ритм всего спектакля в гармонии с прекрасной музыкой Яши Липовецкого. Первой исполнительницей роли Ведьмы была Е. П. Лепихина.

Евгения Петровна, хотя уже не молодая женщина с приличным стажем работы в театре кукол, ходила в весьма средних актерах нашего театра. Я предложил ей серьезно поработать над сложной ролью, так как у меня было большое желание продвинуть актрису по тарификационной лестнице вверх. Для этого стажа работы было мало, нужно еще и качество. Надо отдать должное актрисе, что взялась она за дело с небывалой энергией и полной отдачей.  При её, уже начавшемся склерозе, она прежде и лучше других запоминала мизансцены и режиссерские замечания. Она оказалась  умнее и трудоспособнее молодых коллег и тщательно записывала все,  не рассчитывая на свою память. Актриса успешно справилась со сложной ролью, и вскоре это было отмечено повышением зарплаты.

После смерти Евгении Петровны эту роль играла актриса  Жанна Славская, о которой я вспоминал как о прекрасной исполнительнице  роли сплетницы Осан в армянской сказке «Про Добро и Зло и про длинный язык». У Жанны было и много других интересных работ. Это, пожалуй, редкий случай сочетания у актрисы театра кукол образования и истинного актерского дарования.

Партнером у этих «ведьм» был очень одаренный и очень серьезный артист Борис Мефодьевич Шайдер. Ещё в молодые годы он со своей женой  сменили дальний восток Украины на дальний восток России. Вернулся он уже зрелым мастером своего дела и занял достойное его место ведущего актера Донецкого театра кукол. Безусловно, его конек, это характерные роли. Но надо сказать, что Солдат в Андерсеновской сказке «герой» весьма своеобразный, разве что по удельному весу в спектакле. Актер привлек своё чувство юмора и, при всей своей серьезности, создал образ не только неунывающего любителя кутнуть, который не прочь и пообщаться со спящей принцессой, но и умного, смелого, хитрого и убежденного противника «злого начала», воплощенного в образе Ведьмы.

В роли Оле-Лукойе в «Солдате и Ведьме» выступила одна из моих любимых актрис Люба Шайдер. Безусловно, одаренная и умная актриса с богатой фантазией и чувством юмора. Но при всём при этом она всегда раздражала меня на репетициях своим ироническим отношением ко всему, что происходит. Если бы не моя слабость к людям талантливым, то давно бы приструнил её.

Ещё в общеобразовательной школе я заметил, что быстросхватывающие материал ученики очень тяготятся медленным усвоением его своими не очень расторопными одноклассниками и, как правило, мешают им. Так и Люба, которой быстро надоедало повторять то, что она уже поняла и, как она считала, освоила, тяготилась более медленным освоением материала товарищами.  Откровенно говоря, она добивалась успеха не мастерством вождения куклы, а оригинальностью мышления, сметкой, интуицией. Если бы, победив свою актерскую лень, она приложила усилия для технического овладения профессией, то другим актерам соревноваться   с ней было бы не только трудно, но практически невозможно. Но в «Солдате и Ведьме» она играла в живом плане (так кукольники называют роли исполняемые без кукол, как драматические артисты). Прекрасный слух и чувство ритма, а также явная способность к эксцентрике позволили актрисе сделать живой, обаятельный и запоминающийся образ сказочного персонажа.

Умный драматург Григорий Остер, похоже, разгадал некоторые логические и психологические пути мышления ребенка. Действительно, детские вопросы удивительны и оригинальны. И хотя его пьеса «Тридцать восемь попугаев» построена не только на личных наблюдениях поведения детей, но и на уже известных шуточных вопросах, она весела, умна, увлекательна и привлекательна своей милой улыбкой и юмором. Работа оказалась трудной. Художник Анатолий Павлик создал яркую декорацию и забавные куклы. И образы старанием актеров получились острые и интересные. Исполнители ролей разделили мысль одной из героинь пьесы, Мартышки, заявившей, что «ужасно интересно всё то, что неизвестно». В процессе работы неизвестным оказалось многое. Прежде всего, как должен говорить Удав, Слоненок или Попугай. Мы, в основном, шли в поисках манеры разговора от определения темпа жизни каждого персонажа. Тугодум Удав говорил медленно. Непоседа-мартышка разговаривала как скорострельный пулемет. Прекрасная актриса Людмила Александровна Тушканова, которой была поручена роль Попугая, очень серьезно переживала своё незнание «попугайского» языка. Отвечая после премьеры на вопросы корреспондента, она сказала: - «Легких работ в этом спектакле нет. Он насквозь актерский, насыщен диалогами, требует неподдельной увлечённости игрой. Чрезвычайно важно было найти в процессе работы над пьесой верные речевые характеристики персонажей». Вот с поиском такой речевой характеристики Попугая и произошёл курьез. Кто-то пообещал Людмиле Александровне познакомить её с семьёй, в доме которой есть говорящий попугай. Преодолевая смущение, Тушканова напросилась в гости и в один из выходных дней, набравшись терпения и нахальства, провела у клетки с попугаем пять или шесть часов. Назавтра она пришла на репетицию в слезах. – Что случилось, Люся? – спросил я свою старую подругу. – Он со мной не разговаривал! – всхлипывала актриса. - Он меня просто проигнорировал, хотя я его кормила и была ласкова, как только возможно. – Кто он? – недоумевал я, зная, что у неё нет человека, которому она могла бы уделить так много внимания. – Как кто? Попугай! – в отчаянии, продолжая рыдать, объясняла исполнительница необычной роли. И она рассказала, как терпеливо ждала у клетки, чтобы услышать хоть несколько слов, из репертуара старого попугая. Мы все стали её успокаивать, обещая, что эта глупая птица не может быть столь неблагодарной, и рано или поздно разговорится с ней.

Я уверен, что такой мастер как Людмила Александровна, обошлась бы без списывания с натуры манеры и голоса этой птицы. Но актриса была уверена, что успех её работы, безусловно, связан с консультацией «специалиста», и в один прекрасный день он всё же продемонстрировал ей свой ораторский талант.

Люся была близким нашим с женой другом. Я подружился с ней ещё при совместной работе в Крымском театре. Она была прирожденной кукольницей, великолепно владеющей своим «инструментом». Такие актеры – большая ценность для театра. Безукоризненное соблюдение дисциплины, высокая требовательность к себе и другим, совершенно необычайная трудоспособность, увлеченность в работе – вот её неотъемлемые качества. Пожалуй, второй такой в театре не было. Она очень ценила дружбу со мной и всегда понимала, что я к ней буду более требователен, чем к кому-нибудь, и старалась вести и держать себя так, чтобы у меня к ней не было претензий. Я, в свою очередь, платил ей тем же, хотя требовательность к ней, действительно, была особой. У неё был обычный для кукольников её поколения недостаток, это низкий уровень образования. Меня всегда мучил этот вопрос. За небольшим исключением, мои актеры не могли дать и приличного интервью корреспондентам, эти интервью приходилось литературно обрабатывать, поэтому  мы редко привлекали телевидение, где высказанный текст не откорректируешь. Когда я делал творческий вечер по случаю пятидесятилетнего юбилея Л. А. Тушкановой, пришлось много кусков «экспромта» заранее отрепетировать, чтобы сохранить темпоритм вечера и культуру звучащего слова. Но, при всём этом, более надежного и верного театру человека я, пожалуй, за свою многолетнюю практику, не встречал. Вечная ей память и скорбь друзей по рано ушедшей от нас подруге.

В нашем нелегком деле зачастую трудно предугадать результат своей работы, а тем более принятого решения.

Я, нарушая все законы логики и здравого мышления, взялся за спектакль по драматической сказке Юрия Елисеева «Сэмбо», уже дважды поставленной в Донецком театре кукол. Хуже нет, чем дать повод сравнивать прошлую постановку с новой. Однако, мне пришлось уступить желанию актеров иметь в репертуаре это лирико-драматическое произведение. Конечно, мне самому эта поэтическая история в тропических джунглях очень нравилась, тем более что она несла в себе великолепную идею защиты природы, так близкую мне. Художник Н. Ясницкий категорически отказывался третий раз оформлять эту сказку. Но поскольку я ставил её впервые, то предложил ему свой вариант решения спектакля, на который он, в конечном счете, согласился. Центральным образом спектакля был полукруглый задник, напоминающий солнечный диск. Этот оранжевый полукруг служил фоном драматических событий, экраном для теневых фигур экзотических животных и силуэтов героев сказки, освещенных приемом контражура. Музыку к этому красочному действию написал завмуз театра Анатолий Шух, так умело воссоздав звуками картину африканских джунглей.

В центре событий оказались Лань и её новорожденный сынок. Роль Лани была поручена мастеру нашего театра актрисе Лидии Рябовой. Сочетание житейской мудрости, родительской любви и материнской жертвенности добилась актриса, преодолевая особую сложность и тяжесть вождения куклы, с нелегкой механикой и не ординарной по весу и горизонтальному расположению тела. Природные данные актрисы: низкий, почти грудной голос, опыт матери и поэтическое духовное начало - помогли ей, в сочетании с разумом и эмоциональностью, создать обобщенный образ Матери, рождающей и охраняющей всё живое. За исполнение этой роли на республиканском смотре актриса заслуженно получила диплом «За лучшую женскую роль».

Актриса Рябова, с которой я проработал все свои годы службы в Донецке (я не стану говорить сколько лет, щадя её женское самолюбие), при самых наших дружеских отношениях, иногда создавала определенные сложности в работе, но добивалась прекрасного результата. Она талантливо играла придуманную себе роль «железной леди», хотя часто страдала от необходимости доводить её до абсурда. Однако, это не помешало нашей совместной работе над многими спектаклями, и хотя, зачастую, приводило к некоторому охлаждению наших дружеских отношений, но рано или поздно возвращало всё на «круги своя», благодаря её разуму и моему терпению, что позволило нам остаться хорошими друзьями и сегодня. Я благодарен судьбе, что это так.

Но вернемся к спектаклю. Я хотел бы отметить в нем ещё две работы. Сэмбо – маленький олененок, любопытный и непослушный, органично и непосредственно сыгран актрисой Людмилой Капшуровой, у которой кукла не менее сложная, чем кукла матери, разве что чуть меньше по весу. И острохарактерная роль Шакала, этого жалкого ничтожества, беззастенчиво подхалимничающего перед сильными мира сего, так точно, со вкусом исполненная актрисой Евгенией Железняк.

Евгения Яковлевна Железняк – красивая женщина, прекрасный человек, опытная актриса. Она одна из старожил Донецкого театра кукол. Рядом с множеством ролей в театре Женя прекрасно управлялась со своей жизненной «ролью» заботливой матери, а теперь уже и дважды бабушки.

С высоким чувством ответственности и любви к своему делу она исполняет уже много лет обязанности помощника режиссера.            Я благодарен ей за помощь в работе, за особое чувство ответственности, которое, к сожалению, не всегда в достаточной мере есть даже у самых прекрасных актеров.

Нет возможности, да и необходимости вспоминать здесь абсолютно все мои режиссерские работы. Этим могут заняться театральные историки, если у кого-нибудь будет охота уделить внимание областному театру. Хотя должен сказать, что материал для такой работы в нашем театре есть, как ни в каком другом, поскольку история Донецкого театра кукол усилиями режиссера Сергея Ивановича Ефремова, Нар. Арт. Украины, создавшего, в своё время, машинописный журнал «Донецкий Кукольник», и заведующей литературной частью Светланой Степановной Куралех, время от времени продолжающей эту нелегкую работу, зафиксирована довольно подробно.

«ВСЁ  ХОРОШО,  ПРЕКРАСНАЯ  МАРКИЗА…

ЗА  ИСКЛЮЧЕНЬЕМ  ПУСТЯКА»

…страх перед возможностью ошибки не

должен отвращать нас от поисков истины.

К. Гельвеций[22]

Тот, кто глубоко исследует свою душу,

так часто ловит себя на ошибках, что

поневоле становится скромным.

К. Гельвеций

Что-то уж больно я расхвастался своими успехами. Тот, кому доведется прочитать этот семидесятигодовой отчет, может не поверить в моё победное шествие по творческому пути, ещё при условии, что под сомнением тот факт, что я действительно родился в рубашке. И надо сказать, что такой скептик будет прав, поскольку я действительно свои удачи как-то отделил от тех плевел, которые засоряли вполне достойные зерна моего творческого урожая.

Окончательных провалов в моей режиссерской практике не было, но ошибок и недочетов во многих моих спектаклях я не избежал. А сколько ошибок в поведении, в принятых решениях, в «уверенных» действиях. Как верно утверждение, что когда мы правы, то часто сомневаемся, но ошибаемся мы с полной уверенностью. Я, естественно, обо всём этом подробно писать не стану -  должен же каждый иметь какие-то свои секреты. И потом у меня совершенно нет желания выглядеть недостойным человеком, пробравшимся к руководству театром без права на это. Однако, что было -  то было.

Главной моей ошибкой, которая заставляет меня покаяться, это чрезмерная верность традициям. Я всегда был реакционером, поклонником традиционного театра кукол. Редкие выползания из собственной шкуры, приносили радость новизны, но тотчас я возвращался под свой защитный панцирь. Моя супруга, видимо, справедливо меня считает и в жизни ретроградом. Я очень привязываюсь к старым вещам: вилкам, ложкам, чашкам, туфлям, костюмам, рубашкам. С другой стороны – надо же, чтобы кто-то хранил традиции. Но если честно, то должен признаться, что слишком поздно понял, что можно, не нарушая традиций, не отставать от прогресса, от новых веяний, от моды, если хотите. Сегодня нечто подобное называют «ретро». Когда мне удавалось добиваться сочетания моей любви к традиционному театру кукол с тем новым, что требовало время, я был особенно счастлив.

Моё стремление охраны традиционного театра кукол связано с уверенностью, что существует и традиционное восприятие, с которым не считаться нельзя. Я как-то на занятиях республиканской лаборатории театральных педагогов, которой одно время руководил, предложил термин «региональная эстетика».

Это не моё открытие. Давным-давно Н. Г Чернышевский в своей работе по эстетике утверждал, что понятие прекрасного для сельских и городских жителей различно. Мне думается, что оно различно и для жителей разных регионов с различной культурой.

Так восприятие спектакля польского театра кукол жителями Донецка будет не таким, как львовянами. У нас же зачастую новые веяния и течения внедряются по образу и подобию, чуждых нашему зрителю, иноземных образцов, без учета национальных вкусов, традиций, культуры. Но все эти рассуждения не снимают с меня ответственности за те ошибки, которые я допускал, не достаточно правильно дозируя в своем творчестве традиции и новаторство.

К сожалению, это не единственный творческий грех на моей душе. Много ошибок произошло от переоценки слова в спектакле и его доминирующего значения. Конечно, тут дело не только в переоценке слова, а скорее в неумении найти адекватное ему действие. Так не найдя действенного решения одной из сцен в королевском замке в спектакле «Золушка», я попытался воспроизвести её текстово, да ещё за кулисами. Конечно, этот момент в спектакле получился маловыразительным и не убедительным. Но отдельный кусок или сцена,  это ещё не так страшно. А вот спектакль «Сказка о Козе лупленной» по остроумной пьесе М. Супонина, прямо скажем, можно считать неудачей. Уж больно я понадеялся на интересный текст автора, не учтя одну слабость пьесы. Дело в том, что тройной повтор очень похожих друг на друга сцен, которые я не сумел в должной степени разнообразить по действию, сделали спектакль тяжеловесным и скучным, в чем помогли мне, за редким исключением, актеры, плохо освоившие вождение кукол с внутренними тростями, которые мы с художником решили применить в этой постановке.

Мне поначалу казалось, что пьеса так проста и легка, что я её щелкну как семечку, а на деле столкнулся с твердым орешком. А ведь самонадеянность большой недостаток. Когда-то, ещё в театральной студии при Крымском драмтеатре, один из её педагогов Павел Георгиевич Лимонов, говорил нам: -  когда при рубке дров попадается тонкая на взгляд щепочка, то нет желания тратить много усилий, чтобы разрубить её пополам. Тюкнешь легонько топориком разочек, а она, мерзкая, подпрыгнула, да и не переломилась. Тюкнешь второй раз -  хоть бы что. Да и третий не приносит желаемого результата. Тогда со злости размахнешься и ударишь со всей силы по ней, неподатливой. Только теперь, половинок этой щепочки не найдешь, разлетелись кто куда. Так часто бывает и с легкой на первый взгляд ролью.

Да разве только с ролью? Такое может случиться и у режиссера с целым спектаклем.

Есть на моей душе ещё непростительный грех. Я, по слабости характера, пропускал актерам недостатки в вождении кукол (впрочем, и другие тоже). Часто это случалось из-за отсутствия должного времени на репетицию. Часто из-за моего нетерпения скорее соединить части спектакля, чтобы увидеть целое. А зачастую по причине глупой уверенности, что это, не бог весть как, отразится на вполне прилично поставленный спектакль.

Отсюда и ряд неудач, которые мне не удалось избежать в своей работе. Хотя, хочу верить, что успехов было больше. И если Фемида не будет подглядывать через не вполне плотно завязанную на сегодняшний день повязку, то, возможно, её весы покажут, что то, полезное и нужное театру, что удалось мне ему принести, значительно перевешивает то, что я ему остался должен. И, несмотря на такую уверенность, я прошу прощения у всех, кому не додал внимания, любви и заботы, кому не сумел помочь в творчестве и кому помешал неосторожным режиссерским вмешательством.

МОИ  ГОДА – МОЁ БОГАТСТВО

Работа - последнее прибежище тех,

кто больше ничего не умеет делать.

О. Уайльд

В марте 1989 года  подошёл мой новый юбилей. Это были не самые лучшие времена в жизни театра. Парадоксально, но факт, что постановление правительства об увеличении зарплаты работникам театра принесло столько забот и неприятностей. Выделенный фонд Областному управлению культуры был распределен несправедливо в ущерб театру кукол. Я у начальства с пеной у рта отстаивал высшую категорию главному художнику театра и старался вырвать лишнюю ставку высшей категории для актерского состава. Художника мне отстоять удалось, а вот моих актеров все-таки руководство обидело. Я сказал, что через месяц мне шестьдесят лет, и я ухожу на пенсию, поскольку не могу мириться с тем, что обижают театр. Начальник усмехнулся: -  ну это Вы, Борис Наумович, сгоряча. Никуда Вы не уйдете. Что за глупости. Человек полный физических и творческих сил пойдет отдыхать на диванчике.

Но я сказал начальнику, что он меня плохо знает. И если не дадут добавочно ещё две высшие актерские ставки, я подам заявление об уходе на следующий день после моего шестидесятилетия.

18 марта, в мой день рождения, состоялся юбилейный творческий вечер. Официальная и художественная часть вечера была еще более яркой и пышной, чем десять лет назад. Было много иногородних гостей. Из Киева приехали Сережа Ефремов и Эля Смирнова, драматург и мой старый приятель Ефим Петрович Чеповецкий[23]. Из Харькова мой предшественник Александр Давидович Юдович и заведующий кафедрой театра кукол института искусств Леонид Петрович Попов. Из Москвы замечательный автор моей любимой  армянской сказки Нелли Христофоровна Осипова. Из Симферополя артисты театра Вера Глаголева и Георгий Мартьянов, мой близкий приятель Сеня Бобров с женой Анной Ивановной. Из Кривого Рога наши бывшие сотрудники: главный режиссер театра кукол Слава Кононов и главный художник Толя Павлик. А поэт Владимир Орлов приехать не смог, он уже прикован был болезнью к постели, и прислал, как обычно, стихи, которые я снова воспроизвожу полностью. Он знал о моём намерении уйти из театра, и ему известна была причина.

БОРИСУ  НАУМОВИЧУ  СМИРНОВУ

В  ДЕНЬ  ЕГО  ПЕРЕЛОМНОГО  ВОЗРАСТА

В этот день,

Собесом осененный,

Льется утешительный елей.

Отвергаю этот пенсионный,

Никому не нужный юбилей!

И, хоть он сегодня неминуем,

Нынче огорчаться ни к чему:

Мы тебя, Наумыч, арендуем,

Если ты не нужен никому!

Лучшим мастерам тебя покажем,

Всё, что износилось, уберем.

Если нужно смазать,

Значит, смажем!

Сколько нужно,

Столько и вольём!

Станешь сильным,

Новеньким и ярким,

По весне мотором запоешь!

Ты ещё какой-нибудь доярке

Фарами подмигивать начнешь!

Мы тебе добудем дорогую,

Самую испытанную сталь.

Если будет надобно, любую

Вставим дефицитную деталь.

Станешь снова

Юным и красивым,

И опять, как в давнюю весну,

Вырулишь на творческую ниву –

И ещё поднимешь целину!

Твой Владимир Орлов.

Сценарий вечера, написанный моей неизменной помощницей Светланой Куралех, строился на основе недавно поставленного мной спектакля для взрослых «Садко -  86», и все выглядело как цирковое представление. Режиссер и, к тому же, прекрасный художник, Юра Тесля изготовил оригинальный, полный юмора пригласительный билет, изобилующий смешными рисунками и надписями.

Очень тепло и красиво поздравляли театры и филармония (в лице Тани Ванифатьевой, с которой я уже сделал не один моноспектакль). И, конечно, родной коллектив.

Очень трогательно сказал своё слово стихами от имени Донецкого университета заведующий кафедрой филологии профессор Михаил Моисеевич Гиршман:

Театр уж полн, рукоплесканий                           Какой была дорога эта,

Неотвратим сплошной шатер.                            И сколь велик души запас?

У края собственных дерзаний                            Театр -  счастливая часть света,

Склонился главный режиссер.                            Где человек живет не раз…

Работа у него такая:                                              Мир стал заманчивей и шире,

Из сердца, красок и тряпья                                  Он вечно юн и вечно нов,

Сооружать, не уставая,                                         Пока шекспирит в этом мире

Первоосновы бытия.                                             Борис Наумович Смирнов.

Но мой юбилейный вечер, который проводился в помещении театра, совпал с компанией борьбы за трезвость. Никаких «попоек», даже по случаю юбилея не разрешили. Мы вынуждены были ограничиться сладким столом и «Молодежным напитком», вместе с которым все же удалось выпить по бокалу шампанского. Пили, естественно, за здоровье и благополучие. Тостов за будущий творческий успех не было, поскольку уже все знали, что я оставляю театр.

И действительно, на следующий день я занес в кабинет  директора заявление об уходе. Этот кабинет занимал уже после Валентины Федоровны Леонид Николаевич Ващинский, который пришел к нам из оперного театра. Будучи уверен в том, что с работой в театре кукол, после должности директора академического, легко управится и без старого главного режиссера, он особых сожалений не выказал. А назавтра уже был приказ о назначении на моё место режиссера из драмы.

Первые дни «заслуженного отдыха» я проводил с наслаждением, ощущая огромную радость беззаботного досуга и свободы от ответственности и головной боли за каждодневные дела театра и его людей. Но многолетняя привычка работать, в конце концов, мой отдых превратила в муку. Я понял, что необходимо заняться какой-то творческой деятельностью. И я, с помощью Майи Борисовны Калиниченко*, организовал курсы при Доме Работников Культуры по подготовке поступающих в театральные учебные заведения.

Как было приятно через какое-то время услышать благодарные слова уже студентов, а позже и выпускников театральных институтов и училищ.

За это время своего долгосрочного отпуска я выпустил  и моноспектакль в филармонии с Таней Ванифатьевой, и поставил сказку в драматическом театре, и, вспомнив, что я театровед, немного уделил внимания рецензированию спектаклей. К сожалению, именно в этот период не было ни одного приглашения на постановку в другой город.

Но по прошествии немногим более года мне позвонил Леонид Николаевич и попросил зайти к нему в театр. Он рассказал мне о том, что ничего у драматического режиссера в куклах не получилось, и коллектив настоял на том, чтобы с ним проститься. Я, разумеется, обо всём этом знал. Разговор наш закончился тем, что мне пришлось согласиться на одну постановку. Но в процессе работы над новым спектаклем к себе пригласил начальник управления культуры Виктор Федорович Вовенко. Был долгий, серьезный разговор. Он мне сказал, что мои пожелания об увеличении высших категорий в актерском составе давно выполнены и эта работа по улучшению финансирования театра продолжается, и не следует коллектив, которому отдано столько сил, бросать на произвол судьбы. А потому предложил мне вернуться в театр. Об этом же меня просили и многие мои коллеги. И я согласился вновь приступить к своим делам и  вернуть заботы и хлопоты главного режиссера ещё на десять лет.

ЕВГЕНИЙ  ЛЬВОВИЧ  ШВАРЦ

…художественное произведение непременно должно

выражать какую-нибудь большую мысль.

Только то прекрасно, что серьезно.

А. П. Чехов

Один опытный режиссер мне советовал, при составлении годового репертуарного плана следить, чтобы  в нем не повторялись дважды одни и те же имена авторов, даже если это Шекспир. Вообще, - говорил он, - не следует отдавать предпочтение тому или иному драматургу, если Вы, конечно, руководите не авторским театром.      В чём-то мой советчик, безусловно, прав. Но моя симпатия к некоторым авторам заставляла меня довольно часто возвращаться к их драматургии. Одним из таких авторов был Евгений Шварц. Его, спрятанная за сказочным сюжетом, за, казалось бы, безобидной шуткой, глубокая философская мысль, острый политический намек, привлекали меня, как режиссера. Мысль В.Гёте: «Во всяком произведении искусства, великом или малом, вплоть до самого малого, всё сводится к концепции» - была для меня критерием  в отборе произведений для постановки в театре. Естественно, что пьесы Е. Шварца, с их важной художественной и социальной идеей, достаточно часто меня привлекали к его драматургии. Дважды я ставил «Сказку о потерянном времени», в 1965 и 1973 году, дважды «Снежную королеву», в 1970 и 1998. Это были совершенно разные спектакли, в разных театрах, с различными художниками. Да и я,  режиссер, за прошедшие  двадцать – двадцать пять лет достаточно менялся как постановщик и человек.

В 1976 году ко мне попала неизвестная ранее пьеса Евгения Львовича. Интересно то, что эта пьеса «Иван – честной работник» шла, пожалуй, только в нашем Донецком театре кукол. Она не была автором окончательно отредактирована при жизни, и его дочь, хранительница архива и наследия Шварца, не хотела отдавать её в театры. Мне удалось получить эту редкую пьесу при помощи моего бывшего сокурсника Евгения Биневича, который много лет занимался творчеством Шварца и близко знал его семью. Пьеса была мне дана без права передачи любому другому театру.

В постановке «Ивана – честного работника» я использовал куклы разных систем, от небольшого размера «верховой», до «планшетной» - почти в человеческий рост. Спектакль получился веселый, нравился актерам и шел долго и успешно.

В 1989 году я поставил спектакль «Золушка» по киносценарию Шварца. Этот литературный материал потребовал и кинематографического решения. С художником Н. Ясницким мы придумали своеобразную установку. Два фундаментальных стояка с вращающимися на них трехлопастными створками в виде зеркал в резных рамах, которые, поворачиваясь, не только меняли место действия, но и создавали его непрерывность и панораму движения. Но далеко не всё, что было задумано, получилось. Не случайно некоторые критики нашли в моей «Золушке» достаточно слабых мест. И то, что ряд других рецензентов восторженно о ней отзывались, никак не успокаивает меня как режиссера, который и сам прекрасно видит, что критические замечания в адрес этого спектакля справедливы.

Хотя должен отметить ряд удачных актерских работ, которые украсили спектакль и принесли чувство удовлетворения постановщику. Очень своеобразный и интересный актер Виктор Шалда (если бы и человеком он был бы таким же хорошим) создал образ Короля сказочного королевства с высоким мастерством. У артиста В.Шалды был очень заметный профессиональный недостаток – сиплый, надтреснутый и слабый голосок, но стариков он играл превосходно, с полным пониманием режиссерских задач, характера персонажа, с фантазией и прекрасным вождением куклы. В его Короле чувствовалась и «голубая кровь», и наив, простота, искренность простолюдины. Рядом с капризностью большого ребенка, волнение заботливого отца.

Выделялась мастерством и работа одной из ведущих актрис театра Лидии Рябовой в роли Мачехи. Это было не просто, делать роль, которую с таким блеском, в своё время, сыграла Фаина Раневская. Я не собираюсь сравнивать актрис. Но должен отметить, что Мачеха Рябовой по точности её человеческой и социальной сущности  была в ряду лучших работ нашего театра за последние  годы.

Последним моим спектаклем по Е. Шварцу была «Снежная королева». Замечательный театральный художник Анатолий Павлик создал прекрасный образ спектакля. Лицевая, фронтальная часть ширмы, офактуренная сверху тюлем, а под ним тканью, расписанной под замороженное стекло, была устроена так, что когда Сказочник дышал, как бы согревая её, то в центре, точно оттаивая, появлялось сердце, внутри которого ярко светился алый розовый куст. Этот прием был использован в спектакле дважды, в начале и в конце, точно рамка. Наиболее интересными актерскими работами в этом спектакле были Герда в исполнении молодой, но вполне зрелой актрисы Иры Каракаш (я ещё не раз вспомню это имя), Атаманша и Бабушка -  два совершенно различных персонажа сыгранные Евгенией Железняк. Роль ледяного Советника играли Виктор Шалда и Слава Греков. Шалда, с его хриплым голосом, очень точно изобразил отвратительного безжалостного типа. У артиста Вячеслава Грекова роль Ледяного Советника была одной из наиболее удачных в его обширном репертуаре.

Слава Греков начинал свою творческую деятельность в Донецком театре кукол, но потом покинул его на несколько лет, в течение которых успел окончить театральное училище. Вернулся в Донецк уже достаточно квалифицированным и опытным артистом. Помимо многих интересных работ, надо отметить его высокую трудоспособность и творческую отдачу на репетициях и спектаклях. Он хороший партнер, с которым легко и удобно работать и коллегам и режиссеру. Я всегда знал, что на него можно положиться, как на актера и человека.

В  ЧЁМ  СЕКРЕТ?

Главная задача постановщика оперы -

устроить так, чтобы музыка никому

не мешала.

Г. Гейне

Через десять лет после первой попытки поставить спектакль для взрослых я вернулся к мысли о необходимости привлечь внимание этой возрастной категории дончан к театру кукол. В портфеле у нас уже лежала интересовавшая меня пьеса  В. Константинова и             Б. Рацнера «Русский секрет». Историю Лесковского Левши на сцене разыгрывали не раз, но не в театре кукол. Но вот так случилось, что и моему соседу Валерию Бугаеву, главному режиссеру Днепропетровского театра кукол, тоже пришла в голову мысль поставить этот спектакль у себя. И хотя такое совпадение весьма странно, но ничего предосудительного в этом бы не было, если бы днепропетровские коллеги, после поданной мной заявки на участие в республиканском фестивале с этим спектаклем, не решили тоже привезти и свой. Я уже говорил, что в эти годы в министерстве многое решалось на основе близких, ещё говорят «тесных», отношений. Оказалось, что Днепропетровск находится к Киеву ближе, чем Донецк не только географически. Поэтому мне министерство культуры ничего не сообщило ни о решении представить соседей по области с таким же спектаклем,  ни о том, что его поставили по программе накануне показа Донецкого варианта «Русского секрета». Поскольку авторы этого мюзикла, с прекрасной музыкой В. Дмитриева, решили сказ о русском умельце изложить в виде анекдота, то легко себе представить в какой невыгодной ситуации оказался «рассказчик», повторивший один и тот же анекдот вторым. А тут, как назло, когда на предварительный просмотр приехала в Донецк киевская комиссия, мой, ещё не очень опытный в приеме высоких гостей директор,  позволила себе сделать замечание столичному критику, выказавшему недовольство предоставленным ему гостиничным номером. Замечание было сделано в ужасающей форме: «Вам следовало бы вести себя поскромнее», на что последовал ответ: «Мы ещё поговорим обо всём на фестивале». Всю эту ситуацию ещё более обострил Михаил Сергеевич Горбачев с его антиалкогольной компанией. Когда повели кормить киевских гостей в прекрасный ресторан «Троянда», а это было часа в два дня, то оказалось, что в рабочее время водку к обеду не подавали. Естественно, Донецк заслужил то, что при обсуждении на фестивале работы его театра, первым поднялся на трибуну обиженный критик и, предъявив спектаклю дончан претензии в том, что удельный вес кукол непозволительно низок, заявил, что считает показ его неправомерным на кукольном фестивале.

К сожалению, он был не один, кто ревностно охранял театр кукол от проникновения в него элементов драматического искусства. Так московский критик Борис Голдовский, который поддержал своего украинского коллегу, заявил, что не собирается обсуждать спектакль дончан, поскольку он сам только кукольник и в драматических спектаклях не разбирается. А в чем он ещё не разбирается, мы попытаемся выяснить в следующей главе.

Действительно, в «Русском секрете» я, как постановщик, меньше всего следил за чистотой жанра. Мне казалось это так же глупо, как следить за чистотой расы. Я считал, что произведение искусства оценивается по другим признакам. Какая разница, в каком жанре, какими приемами, какими способами пользуется театр, если это интересно зрителям. Кто-то из великих сказал, что все жанры хороши, кроме скучного. Конечно, в спектакле было достаточно кукол разных видов от марионетки до тантамаресок[24], но многие сцены актеры исполняли как в драматическом театре, хотя и в этом случае ряд персонажей пользовался масками, что само по себе также в арсенале театра кукол.  В книге зрительских впечатлений, которая всегда лежит в фойе Донецкого театра кукол, после спектаклей «Русского секрета» появились записи: «Спектакль смотрится на одном дыхании. Яркое зрелище», «Новая работа кукольников -  эликсир бодрости», «Такие спектакли вселяют радость жизни, помогают хорошо отдохнуть». Мне этого было достаточно, поскольку никогда не работал на «смотры» и «фестивали».

Я всегда считал, что кукла должна делать то, что умеет лучше человека, а если в спектакле это получалось наоборот, то кукла себя дискредитировала. Поэтому я стремился, чтобы кукла никому «не мешала» там, где она оказывалась слабее живого актера. Надо признаться честно, что конкурировать мои артисты с драматическими, по опыту и мастерству в целом, не могли, и успех спектакля строился, вероятно, на чем-то другом. Однако, нельзя обойти молчанием некоторые работы.

Прежде всего, это атаман Платов в исполнении Михаила Загноя. Чувство юмора артиста не уступало его чувству меры. Платов оказался не столько персонажем старой сказки, сколько пародией на современных напыщенных генералов, считающих, что «бронежилет» из орденов не достаточен для характеристики его совершенно особой личности, и потому цеплявших рядом с наградами ещё значок «ГТО» или что-либо подобное. Ему очень помог художник Николай Ясницкий, украсивший не только мундир Платова спереди и сзади орденами и медалями, но даже повесив одну из «наград» на хвост атаманскому коню. Маска этого персонажа была весьма выразительна. Пышные Буденновские усы и Брежневские брови были также вызывающе выставлены на показ, как и сверкающие елочным блеском награды, каждая из которых девальвировалась их количеством. Всё это поддерживалось найденной актером манерой неторопливого многозначительного рассуждения атамана, выдававшей не только его самомнение, но и тугодумство безграмотных высокопоставленных начальников.

Другой наиболее интересной работой в спектакле оказался образ Маши, любимой девушки Левши, исполненный, казалось, наименее опытной в драматическом искусстве актрисой Наталией Сивак. Однако молодость, сценическое обаяние, природная актерская органика и удивительная трудоспособность помогли актрисе создать образ русской девушки, которая и в юном возрасте «коня на скаку остановит» и не позволит забыть себя ни одному мужчине, даже в длительной «командировке» в туманный Альбион. Очень помог ей в освоении музыкального материала завмуз театра Анатолий Шух, который никогда не жалел ни сил, ни времени в работе с красивыми женщинами, как и подобает настоящему мужчине и серьезному музыканту.

Спектакль, при всей его смотрибельности и увлекательности, долго не прожил. Киевский критик, как и обещал, сполна расплатился и за гостиничный номер без телефона, и за дармовой обед без водки. После фестиваля актеры перестали чувствовать ту уверенность, которую всегда вселял в них зрительный зал, и спектакль потерял озорство и весёлость. Да и администрация театра не очень-то умела эксплуатировать спектакли для взрослых. Это оказалось весьма хлопотным делом. Значительно легче работать по накатанному пути: сдать билеты в школу и пусть работают учителя и вожатые по их распространению среди детишек, готовых пойти куда угодно, если это не школа.

Именно по этой причине почти не эксплуатировался другой спектакль для взрослых: «Садко – 86». Очень красочный и яркий, с прекрасной музыкой Анатолия Шуха. Не зря в печати появилась статья музыковеда В. Редя с высокой оценкой работы композитора. И, несмотря на мнение другого рецензента Н. М. Генцлера, что после «Русского секрета» и «Садко-86» с полным основанием можно утверждать -  куклы покоряют и взрослого зрителя, мы не смогли в полной мере использовать эту возможность привлечения в свой зрительный зал  пап и мам наших юных любителей театра.

Напоминание о театральном критике Науме Моисеевиче Генцлере вызвало потребность вспомнить о том, какую существенную роль в деле совершенствования мастерства актеров и режиссеров донецкого театра кукол сыграла его деятельность в прессе. Уже с одной из первых моих работ, «Друзья маленькой Кити», Наум Моисеевич познакомил не только донецкого, но  и киевского читателя в статье «Без привычной ширмы», поддержав добрым словом сложное начинание на Украине – спектакли в открытом приеме. Должен сказать, что далеко не всегда он восторженно отзывался обо всем, что видел в нашем театре. Но каковы бы ни были его отзывы, они диктовались дружеским желанием помочь театру. Важно и другое. Наум Моисеевич опытный режиссер, и его замечания  были замечаниями профессионала. Как это важно, если в рецензии оценка работы создателей спектакля  характеризуются не шаблонными, мало профессиональными утверждениями: «справился» - «не справился», а серьезным анализом успехов и неудач. Хотя критик Н. М. Генцлер, понимая, что его статьи предназначены не для профессионального издания, а для массовой прессы, никогда не был категоричен в своих суждениях. Даже высказывания негативного характера ставили задачу привлечения внимания зрителя к театру. Я благодарен ему за долгую и преданную дружбу с нашим коллективом.

Поистине профессиональные театрально-критические работы в Донецке были редкостью. В этом смысле можно назвать очень мало имен: это известный журналист Нелли Аркадьевна Дунаевская, филолог Станислав Васильевич Медовников, редактор «Макеевского рабочего» Майя Ключевская. В остальном же газеты нашего областного центра пользовались критическими статьями  «околотеатральных» рецензентов.

Я помню, что как-то ко мне пришла молодая особа, с просьбой разрешить ей посидеть на репетициях и посмотреть ряд спектаклей. Я спросил о цели такого времяпрепровождения. -  Я хочу попробовать писать в газету о театре. – Объяснила мне потенциальный «театровед». -  А почему бы Вам ни попробовать свое перо в освещении важной на сегодня темы по проблемам атомной энергетики? -  предложил  я. -  Но ведь в атомной энергетике я ничего не смыслю. -  Удивилась моей наивности «журналистка».

Конечно, я, выяснив, что моя гостья не смыслит ничего не только в атомной энергетике, но и в театре, в чем заподозрил её с самого начала разговора, вежливо проводил из кабинета. К сожалению, мой благородный поступок полностью не освободил донецкую прессу от дилетантов, но их лагерь все же лишился одного претендента на роль судьи театрального спектакля.

Несмотря на то, что спектакли для взрослых не вошли прочно в репертуар Донецкого театра кукол, я не сумел преодолеть желание поставить ещё один.

Давно меня волновали библейские сюжеты, но на осуществление такого проекта и в лучшие времена не было средств. А в годы, когда Украина добилась самостоятельности взамен на все остальное, театры (в том числе и наш) перестали получать финансирование на постановки любых спектаклей. Всё, чем могло мне помочь родное государство в осуществлении моих замыслов, это предложить кусочек этой самой самостоятельности, которую я имел  и без её РУХоводителей. Но самостоятельность хороша не на пустой кошелек. Пришлось искать спонсоров и, чтобы их не запугать, скромные варианты решения спектакля. А речь шла о постановке «Суламифи» в изложении А. Куприна.

Споры о библейской «Песни – песней» мне известны. Утверждения некоторых богословов о том, что изложенная в притче любовь к женщине иносказательно рассказывает о любви человека к богу, возможно и имеет место. Но мне хотелось, как впрочем, и Александру Ивановичу Куприну, поговорить о такой любви, о которой и царь Соломон, а вслед за ним и великий француз Мопассан говорили, что она «сильна, как смерть».

Я задумал спектакль на два исполнителя, которые могли бы оказаться одновременно и рассказчиками, и кукловодами, озвучивающими своих персонажей, и артистами драматического толка, в нужные моменты сумевшими показать переживания своих героев через собственные эмоции не только звучащим словом, но и пластикой. Для правдивого показа ряда сцен, прежде всего эротического толка, нужно было найти прием не смущающий молодого зрителя, но передающий всю поэзию и страсть плотской любви.

Я обратился к теням. Сценическая площадка была устроена так, что в центре её на втором плане стояла древняя дворцовая арка, проем которой служил экраном для экспозиции диапозитивов и теней. При каждой новой сцене изображение на экране менялось в сочетании со сменой  декорации, которая трансформировалась за счет поворотов, опусканий и поднятий легких щитков, обозначающих новое место действия. Эту трансформацию делали сами актеры в точном соответствии с ритмом и характером музыки.

Так их первая сцена любви на винограднике была сделана тенями на экране, на который экспонировалась огромная виноградная кисть. Это был своеобразный танец, изображающий плотскую близость, без пошлости, под прекрасную музыку, поставленный балетмейстером театра Людмилой Каминской. Тенями была решена и другая сложная сцена: принесение в жертву Исиде мужского фаллоса, который она не могла найти, собирая по земле отрубленные части тела своего мужа Осириса. Последняя сцена любви во дворце осуществлялась хореографическим путем прямо перед зрителями.

Вероятно, в какой-то степени ясно, как сложна была актерская задача и скольких качеств такая работа требовала от исполнителей.

В театре нашлись актеры, владеющие искусством танца и пластики в достаточной степени, чтобы выполнить эту задачу. Мужскую роль исполнил ведущий актер театра Борис Шайдер. Борис Мефодиевич, очень думающий актер, точно и логично предлагающий своё понимание образа, был достаточно в этом убедителен. Однако, и это не его вина, ему не доставало внешних данных, то есть роста и более мощного телосложения, и мужской внутренней силы страсти, так необходимой для доказательства, что «любовь сильна, как смерть». Лучшей его сценой была сцена суда Соломона, где торжествовали разум и сила логики царя. Более ярок в страстных монологах был привлеченный к этой постановке в качестве актера режиссер театра Евгений Чистоклетов, который и по фактуре был ближе к этому образу.

Интересно выполнила свою сложную задачу молодая, в сущности, актриса Ирина Каракаш. Ира закончила кукольное отделение Харьковского института искусств и успела в театре сыграть ряд интересных ролей. В роли Суламифи ей удалось передать поэтичность и лиризм первой любви, в чем помогли ей безусловный актерский талант, приятный певческий голос и завидная пластика для актрисы, не являющейся профессиональной балериной. Но вот, чего не хватало ей, это девической непосредственности тринадцатилетней Суламифи (как она ни старалась, натура уже опытной женщины пробивалась) и той силы страсти, которая заставила человечество помнить о ней тысячелетия.

Я считаю, что эта работа Иры очень удачна и мне жаль, что со временем она несколько охладела к ней.

Другая исполнительница этой роли тоже Ирина. Актриса Ира Белянцева, поэтическая натура, автор многих прекрасных стихов, очень близко ощущала свою героиню. Многое ей удалось достичь за счет своих прирожденных человеческих черт. Внутреннее стремление к возвышенному, попытка оградить себя от мелкобытового, повседневного, которое ей так мешает в реальной жизни, умение уйти в мечты и фантазии, безусловно, помогли актрисе очень нежно прикоснуться к первой девичьей страсти.           К сожалению, её хореографические возможности оказались несколько ниже дублерши, но вполне достойные для исполнения этой очень нелегкой роли. Хотя и у этой пары  (Белянцева – Чистоклетов) не доставало той силы страсти, что и их дублерам. Конечно, всем им и мне с постановочной группой не хватило в полной степени мастерства для перевода этого прекрасного литературного произведения на язык театра. Однако, принималась «Суламифь» хорошо и взрослыми, и старшеклассниками, которым мы собственно и адресовали свою работу. Очень внимательно и с интересом отнеслась к этой постановке театральная общественность и пресса. Я, придирчиво всматриваясь в этот спектакль и чувствуя его недоделки, вероятно, более чем кто-либо другой, всё же счастлив, что мне удалось в меру сил, хоть частично, осуществить свою мечту: прикоснуться к библейскому сюжету. И я, безусловно, благодарен всем тем, кто помог мне это сделать.

НЕСКОЛЬКО МЫСЛЕЙ ОБ  «ИСТОРИЧЕСКОЙ ИСТИНЕ»

История - как мясной паштет:

лучше не вглядываться, как

его приготовляют.

Олдос Хаксли[25]

Истина изготовляется самим человеком

сообразно с его выгодой.

С. Моэм[26]

Лет сорок назад в ленинградском театре им. А.С.Пушкина мне довелось посмотреть спектакль с замечательным актером Бруно Фрейндлих в совершено необычной роли. Женская роль «Историческая истина» была представлена этим актером сатирически с великолепным чувством юмора. Я, безусловно, не помню весь текст этого интересного персонажа, но суть заключалась в следующем. Экстравагантная дамочка в роскошном манто в своих монологах доказывала зрителю, что «историческая истина» должна выглядеть пристойно. Ей следует следить за собой и время от времени немножко припудриваться, подкрашиваться и, главное, всё время поправлять чулки, которые имеют странную способность перекручиваться. Зритель от души смеялся, прекрасно понимая аналогию с советской исторической наукой.

Уже прошли те времена, когда политическая конъюнктура требовала от историка подмазывания и подкрашивания истины. Однако, личные симпатии и антипатии или другие мотивы зачастую и сегодня мешают объективной исторической оценки явлений, событий, личностей.

С огромным нетерпением мы, кукольники, ждали выхода в свет книги С.Смелянской и Б. Голдовского «Театр кукол Украины». Особая надежда была на Светлану Смелянскую, которую                 «… свидетелем господь поставил и книжному искусству вразумил». Я не знаю, почему она в соавторы взяла человека, которому следовало бы писать о русском театре кукол. Конечно, для историка русского театра кукол есть фигуры более значительные, чем господин Голдовский. Но это их личное дело. А вот то, что театры, которые я хорошо знаю, представлены весьма ограничено и, я бы сказал, недобросовестно, говорит о необъективности авторов, о предвзятом мнении, которое со стороны Светланы Смелянской для меня непонятно и необъяснимо.

Прекрасное чувство патриотизма не должно мешать историку, и отдавать предпочтение людям своего театра он не имеет право, даже если этот театр такой хороший, как Харьковский. Француз Пьер Буаст[27] заметил: «Чтобы писать историю достойным образом, надо забыть о своей вере, своём отечестве, своей партии». А здесь же, говоря о  своем любимом театре, авторы чуть ли не воспроизводят подробную биографию каждого, кто имел счастье там работать. В то время, как такие замечательные актеры Крымского театра как Вера Антоновна Белуш-Глаголева, Клара Вольховская, Николай Раневский, Антонина Азарова даже не упоминаются. А Надежда Кумачева и ныне нар. Арт. России, главный режиссер Липецкого театра кукол Вадим Жуков, создавшие немало в свое время интересных актерских работ, лишь мельком названы. Точно так же, как забыты имена ведущих актеров Донецкого театра. Такие как Илья Брандман, Белла Шкатова, Людмила Тушканова, Жанна Славская, Людмила Смирнова, Лидия Рябова, Борис и Любовь Шайдеры, Вечеслав Греков. В то время как вспоминают весьма средненькую актрису Веру Овсянникову.

Но не только в именах дело. Такой этапный спектакль, я думаю первый на Украине в открытом приеме, как «Друзья маленькой Кити», получивший диплом на республиканском смотре 1972 года, тоже только назван. В то время как «Четвертый позвонок», к которому можно предъявить немало претензий, при всём моём уважении к талантливому Леониду Хаиту (а я видел эту постановку), описан так, как не описывают даже в статье, посвященной только этому  спектаклю.

Совершено формально, недобросовестно, более того, не профессионально, куцее описание значительного для своего времени спектакля «Земля дана тебе навеки». Почему-то авторы пишут о том, что он во второй половине 80-х годов потерял политическую значимость. Спектакль, решенный в жанре  рок оперы, причем созданной в донецком театре полностью, а не с готовой записью какого-либо ансамбля, как политический плакат, рассчитан был на недолгую жизнь, как и положено политическому плакату. Но создан он был не во второй половине 80-х, а в 81-м году. На его премьере присутствовала ответственный секретарь советского центра UNIMA Ирина Николаевна Жаровцева, отлично знающая современный мировой театр кукол, которая высоко оценила и его художественные достоинства, и политическую значимость. Молодежь Донецка принимала его с интересом, а театральная общественность с удивлением и  уважением, не раз вспоминая позже о сильном театральном впечатлении, которое он произвел на них.  Другое дело, что инспектор министерства культуры Украины госпожа Распутина сделала всё, чтобы спектакль не попал на республиканский фестиваль. Хотя почему-то спектаклю заочно присудили диплом. Ну, если у Распутиной были определенные цели, то какую задачу имели авторы книги, которые спектакля не видели, понять трудно, а ни один газетный материал (я знаю всю прессу об этой постановке) не дает повод для такого суждения, будто он устарел на корню.

Далее. Я думаю, что если нашлось в книге место для подробных биографических данных некоторых деятелей театра кукол и даже  их переписке, то о Владимире Орлове тоже можно было бы не ограничиться двумя строчками.

Позиция одного из авторов этой книги господина Б. Голдовского по отношению ко мне лично, да и к В.Орлову, понятна.

Много лет назад в «Советской культуре» появилась статья: «От чего покраснел зайчишка?» Бориса Голдовского, написанная от имени «уважаемого шкафа», где совершено дикой нападке подверглось четверостишие из пьесы В. Орлова «Золотой цыпленок», которую авторы «Истории театра кукол Украины» назвали в своей книге самой популярной пьесой в современном русскоязычном театре кукол. Так вот, я написал в ту же «Советскую культуру» уважаемому «шкафу», что не следует кусочек стиха вырывать из контекста и потом анализировать его как самостоятельное произведения. Я привел примеры полной «абракадабры» из произведений классики, вырвав, по примеру автора статьи, кусочки стихов из контекста.  Заканчивалась моя статья словами: «Впрочем, у каждого свой вкус, а у Шкафа – шкафский». Газета не пожелала поместить мою статью, но мне думается, что автору «покрасневшего зайчишки» её показала. Поэтому, то, что Борис Голдовский не питает ко мне дружеских чувств, понятно и объяснимо.

Но если великий человек сказал: «Платон мне друг, но истина дороже», то, следуя логике, можно утверждать: « Смирнов мне недруг, но истина дороже».

Правда, чтобы так заявить, надо быть Аристотелем.

Можно ли после всего этого сказать об объективности авторов «Истории театра кукол Украины»? Когда-то мой педагог Владимир Александрович Сахновский на всесоюзном совещании, где ставился вопрос о создании истории театроведения, сказал, что это имеет смысл делать только тогда, когда можно будет говорить правду. Конечно, он имел в виду знающих и добросовестных театроведов, которым правду говорить мешала не личная симпатия или антипатия, а политическая система. А там, где «историческая истина» припудривается и прикрашивается по воле историка, там она выглядит как сатирический персонаж, так прекрасно исполненный Бруно Фрейндлих.

А  ТЕПЕРЬ  ДАВАЙТЕ   САМИ

Умный человек не делает сам все

ошибки - он дает шанс и другим.

Уинстон Черчилль

В народе говорят, что человек, прочитавший сто книг, может написать сто первую. Я думаю, написать, вероятно, может, но дать гарантию, что у кого-то будет желание её читать не могу. А потому, не всякий читатель может стать писателем, как и не всякий футболист тренером, ученик учителем, а актер режиссером. Как раз об этом и пойдет речь.

С особой тщательностью я старался подбирать  человека на должность очередного режиссера, прекрасно понимая, что рано или поздно мне надо будет оставить ему руководство театром. Слово человека я выделил не случайно, поскольку важно было найти не только хорошего специалиста, что, само собой разумеется, но и личность, имеющую такие моральные качества, которые позволили бы ей не только командовать людьми, но быть им старшим другом, советчиком, объективным судьей и защитником.

Я не стану называть фамилии тех работающих в театре режиссеров, с кем мне пришлось после серьезного разговора расстаться. Но к моменту, когда я в шестьдесят лет попытался оставить театр, к сожалению, замены себе не обеспечил. В результате неудачная попытка поставить во главе художественного руководства театра не специалиста в данном жанре, которого коллектив не принял не только по профессиональным признакам, вынудила меня вернуться к своей должности.

Мне всегда хотелось, чтобы очередной режиссер был не «варягом», а выросшим в нашем коллективе, чтобы Донецкий театр был его родным домом, чтобы он хранил лучшие традиции, безусловно, внося то свежее, что должны вносить люди нового поколения. Однако, в театре не было человека с необходимым образованием, да и с определенным желанием заниматься этим нелегким делом. Наиболее интересующимся режиссурой и, как оказалось имеющим явную склонность и способность к этой работе, оказался заведующий музыкальной частью театра Анатолий Аркадьевич Шух. Он это доказал в сложный период моего временного отсутствия, фактически осуществив постановку Пушкинской «Сказки о рыбаке и рыбке». На постановку этого спектакля была приглашена выпускница Харьковского института. Но она не сумела оказать должное сопротивление Анатолию Аркадьевичу, всегда желающему вмешаться в репетиционный процесс. В результате, перехватив инициативу, он полновластно взял на себя постановочную работу. Надо отдать должное, что даже без учета того, что это была его первая постановка, работа оказалась очень интересна, свежа по форме и приемам, и обнаруживала незаурядный вкус начинающего режиссера. Художником спектакля был очень талантливый человек, уже не раз упоминаемый мной, Анатолий Иванович Павлик. И я не знаю, каков удельный вес в успехе спектакля первого, второго режиссера или сценографа. Однако постановка явна удалась. Актерские работы, прежде всего Виктора Шалды в роле Старика, оказались на высоте режиссерского замысла. Наташа Сивак в Старухе показала себя весьма неплохой характерной  актрисой. Очень точны были в соблюдении стиля и манеры постановки и Таня Кононова, и Люся Капшурова, и Женя Железняк и другие. Артисты Лидия Рябова и Вячеслав Греков сумели овладеть деревянными русскими народными инструментами и музыкально сопровождали спектакль, взяв фактически на себя и всю текстовую часть замечательной сказки в ролях скоморохов. Эту постановку я очень бережно хранил, не только как достижение театра, но и с мечтой собрать значительную афишу Пушкинских спектаклей к 200-летию со дня рождения великого поэта. И, просмотрев спектакль, с удовольствием написал на него весьма положительную рецензию, а, вернувшись в театр, стал уговаривать Анатолия поступить на режиссуру в Харьковский институт, чтобы по праву занять должность очередного режиссера.

Но в самое ближайшее время мне пришлось отказаться от мысли сделать из этого, на мой взгляд, безусловно, одаренного человека, очередного режиссера, поскольку, и не добившись первого успеха, он не мог умереть от скромности, а похвалы сделали его ещё более нетерпимым как руководителя, лишенного тех моральных качеств, о которых шла речь выше. Мне даже кажется, что Сальвадор Дали, который признавался, что в шесть лет  хотел быть Колумбом, в семь Наполеоном, а потом его претензии постоянно росли, был несколько скромнее Анатолия Аркадьевича. Но поскольку это не касалось его профессиональных качеств, я предоставил ему возможность дальнейшей пробы своих сил в области режиссуры.

Его новая постановка «Попугайчик Пай» ещё раз показала, что стоит пожалеть, что некоторые его  черты мешают ему стать профессиональным режиссером - руководителем. Не всё в этом спектакле получилось сразу, и мне, по просьбе постановщика, пришлось несколько вмешаться в репетиции с целью помочь молодому режиссеру. Я старался сделать это очень осторожно, не нарушая его режиссерской концепции, щадя авторское чувство. И, безусловно, успех спектакля и все лавры полностью принадлежат ему и наиболее талантливым актерам нашего театра. Прежде всего, исполнителю главной роли Мише Загною. Я уже говорил о прекрасных данных этого актера. Хочу ещё раз подчеркнуть, что они проявлялись, как и во владении куклой, так и в пластике собственного тела. Интересную хореографическую работу показала в этом спектакле и Ира Каракаш. Вообще спектакль отличался музыкальностью (композитор -  сам постановщик А. Шух), красочностью и точностью воплощения художественной и социальной идеи.

Хотелось бы отметить ещё одну постановку, осуществленную не профессиональным режиссером, а, уже не раз упомянутым мной, актером Михаилом Загноем. У него появилось желание воплотить на кукольной сцене образы популярных мультфильмов, так любимых нашими юными зрителями. Взяв для постановки несколько устаревшую пьесу «Путешествие в страну Мульти-Пульти», ему с помощью того же художника Анатолия Павлика удалось сделать забавный спектакль-пародию. Зрители очень хорошо принимали эту работу, хотя жюри межобластного смотра нашло её по драматургии вторичной и несовременной. Миша с художником придумали много остроумных вещей. Актеры работали с интересом и показали незаурядное мастерство пародистов. Так образы Бывалого, Балбеса и Труса успешно исполнили соответственно Игорь Бойко, Борис Шайдер и Виктор Шалда, очень искусно подражая Моргунову, Никулину и Вицину. Как всегда на высоте оказалась работа Любы Шайдер в Старухе Шапакляк, изобилующая её юмором и внутренней органикой. Ярким исполнением роли Волка отличился и Слава Греков. Привлекательна была в небольшой роли Карлсона актриса Алла Семушина.

Алла Анатольевна Семушина занимает в актерском составе особое место. Её голосовые данные позволяли использовать актрису во многих мужских ролях. При дефиците мужчин это очень важно для театра. А актрисе дало возможность проявить себя, сыграв  ряд значительных ролей: Али-Баба в одноименном спектакле, Емеля в «Сказке про Емелю», Иван в «Иван -  честной работник» и много других, доказав, что театр имеет право доверять актрисе исполнение заглавных ролей, и квалификация артистки высшей категории заслуженная оценка её успехов.

Безусловно, успеху Мишиной постановки способствовали опыт и талант названых актеров, но уже в первой своей работе он показал наличие режиссерских данных, которые не должны оставаться невостребованными. Уже на земле Израиля, далеко от Донецка, я рад был узнать, что Мише удалось успешно поставить ещё один спектакль по пьесе «Звездочка».

Как жаль, что этот способный человек, который по всем своим данным мог бы со временем стать и главным режиссером театра, не желает продолжить свое образование в театральном институте, без диплома которого его на этой должности никогда не утвердят. А мне очень хотелось, чтобы он сделал в театре ещё и режиссерскую карьеру, и не просто режиссерскую, а именно карьеру главного режиссера, поскольку ему присущи не только необходимые профессиональные качества, но, как я уже говорил, и человеческие черты, необходимые руководителю театрального коллектива. Нельзя сказать, что Миша совершил какие-то особые поступки, выдававшие его честность, благородство или другие достоинства. Но ведь, чтобы понять, «кто есть кто», не надо ждать подвигов, это узнается по «мелочам». Хотя «мелочи» эти бывают весьма значительными. Я помню, как ко мне пришла актриса и умоляла принять её на работу, хотя бы на один год, утверждая, что это для неё жизненно важно. И хотя мне необходим был мужчина, я пошел ей навстречу. Оказалось, что она была на пятом месяце беременности и работа ей была нужна, прежде всего, чтобы обеспечить себе оплату декрета, а я остался без актрисы на пару лет. Если бы она мне сказала истинную причину  своего желания немедленно приступить к работе, то я бы и не раздумывал, а немедленно принял бы её. Тут я вспомнил, что Миша, когда пришел к нам в театр, выпускник, ещё не обустроенный, очень хотел найти для жены работу. В театре была вакансия кладовщика. Он попросил это место для жены, но предупредил, что она беременна и через короткое время должна пойти в декрет. Мы пошли навстречу молодой семье, оценив честность и добропорядочность нашего нового сотрудника. Возможно это мелочь, но очень показательная, хотя, конечно, я сужу о человеческих качествах М. Загноя, опираясь не только на этот факт.

Но вернемся к моим молодым коллегам.

Говоря об успешных театральных работах молодой режиссуры, я отдаю себе отчет в том, что каждой из них сопутствовала удача. Мне точно известно, что далеко не всегда даже способный человек может гарантированно рассчитывать на победу. Многое зависит и от случайных совпадений, и от везения, если хотите. Руку фортуны мы в нашем деле ощущаем довольно часто. И хотя француз Альбер Камю утверждает, что добиться успеха легче, чем его заслужить, мне думается, что если  неудача может постигнуть и способного художника, то успех доступен только одаренным.

Были и некоторые другие режиссерские работы в Донецком театре, выполненные актерами, хотя серьезного разговора о них не будет. Что делать? Как сказал Пикассо: - и среди людей больше копий, чем оригиналов.

И, несмотря на некоторые неточности и ошибки даже в лучших из этих работ, мне приносит истинное удовлетворение осознание того, что в театре появились новые режиссерские силы.

О работах профессиональных режиссеров, приглашаемых мной на разовые постановки, я здесь вспоминать не стану, поскольку это страницы уже их творческой деятельности, хотя определенное влияние на рост мастерства актеров нашего театра они, безусловно, оказали.

НЕ  ВЕСЬ  СВЕТ,  ЧТО  В  ОКНЕ.

Это правда, что нужно многое сделать, а у тебя,

возможно, слабые руки; но берись, как следует

за дело, и ты получишь хорошие результаты…

В, Франклин

Где-то в конце семидесятых годов мне позвонил художественный руководитель филармонии Семен Ильич Чудновский с просьбой поработать в качестве режиссера с его женой, чтицей,  Надеждой Новиковой. Мы встретились с ней, и я познакомился с  литературным материалом, интересовавшим её, для создания концертной программы в двух отделениях. Это был один из ранних Чеховских рассказов «Барыня» и великолепная, полная юмора, новелла Куприна «Бочка». Я согласился, и мы приступили к работе. С особыми сложностями мне не пришлось сталкиваться. Во-первых, я не впервой работал над чтецким материалом, во-вторых, Новикова была опытная чтица и талантливая актриса, очень точно воспринимающая режиссерские замечания и быстро исправляющая ошибки, а в-третьих, она жена художественного руководителя, и никому не могло придти в голову ставить ей палки в колёса, ни коллегам, ни начальству. Мы успешно сдали программу, довольные друг другом, и я не могу даже судить о том, была ли в этом моя заслуга, как режиссера, или мне просто повезло. Но, было очень приятно, когда Надежда пришла ко мне в день моего пятидесятилетия с великолепным подарком и словами благодарности за совместную работу.

А через год, когда весь мир готовился к Олимпиаде-80 в Москве, ко мне обратилась знакомая актриса, также из филармонии, Татьяна Ванифатьева с просьбой поставить ей моноспектакль для детей на олимпийскую тему по пьесе А. Горина  «Кольца дружбы». Я согласился. Однако, нашей работе мешали два обстоятельства: первое, это некоторое недоверие Тани ко мне (вечные сомнения: если ты хороший режиссер, то почему работаешь в кукольном театре?), а второе – её собака, которая ревниво рычала, как только я приближался к актрисе. Первое мешающее обстоятельство я устранил сразу: -  или Вы мне доверяете, как режиссеру, -  сказал я -  или же бросаем эту затею.

Пришлось согласиться с моим ультиматумом, поскольку другого режиссера она зафрахтовать не могла. С собакой тоже решили, она стала её где-то оставлять. Работа получилась, хотя заместитель начальника управления культуры был в сомнении: пропускать её на зрителя или нет. Дело в том, что сюжет пьесы был  таков: олимпийский Мишка задумал в лесу организовать свою Олимпиаду. А международные отношения обострились и привели к тому, что Америка решила проигнорировать, а точнее бойкотировать игры в Москве и проводить свои. Так вот, ответственный руководитель решил, что мы, в поддержку США, говорим о том, что проводить игры не в Москве законно и возможно, и это не патриотично. Однако, спектакль эксплуатировался и имел успех. А через некоторое время актриса вновь пришла ко мне с просьбой поставить с ней моноспектакль по книге Светланы Алексиевич «У войны - не женское лицо». Этот спектакль имел особую историю.

Основной приём в режиссерском решении этого спектакля строился на использовании небольшого букетика гвоздик, стоящего  в вазочке на журнальном столике. Каждая гвоздика символизировала одного из погибших персонажей повести, а где это было необходимо, то, приложенные к белой кофточке актрисы,  и кровь смертельно раненных в бою.

Моноспектакль по  С. Алексиевич «У войны не женское лицо» пользовался неизменным успехом везде, где бы его ни показывали: в Донецке, Киеве, Москве. Но особенно большой успех выпал на его долю в Минске, куда мы приехали на встречу с автором  известной книги и живыми героинями этого удивительного произведения. Они, просмотрев спектакль, сказали нам много теплых слов благодарности и удивления, что одна актриса сумела создать образы совершенно различных людей, и так достоверно, как будто лично была с ними знакома. Одна из героинь книги, Клара Семеновна Тихонович писала: «О том, что в Минск едут артисты из Донецка и везут спектакль по книге С.А.Алексиевич «У войны - не женское лицо...», мы знали. Но вот каким он будет, не знали. То, что мы увидели, превзошло все наши ожидания. Мы – это героини книги «У войны – не женское лицо...». Интерес к спектаклю был огромен. ... В зале сидят те, кто воевал... На сцене маленькая хрупкая женщина, а какой металл в голосе звучит. Поразительно, что актриса, никогда ранее не знавшая ни в лицо, ни вообще никого из героинь, почти точно показала характер и особенности каждой...»

Мы получили уникальный подарок – книгу с автографами её героинь. Спектакль заметил Советский комитет Защиты Мира: и исполнительница, и режиссер были награждены золотыми медалями. Мы получили заказ на создание нового спектакля, отвечающего задаче сохранения мира. Я предложил осуществить постановку по пьесе древнегреческого комедиографа – миротворца Аристофана «Лесистрата». К работе привлекли нашего друга поэтессу Светлану Куралех. Ей предстояло несколько осовременить язык древнего грека и написать три антивоенные песни.  Сделала она это настолько профессионально, Аристофан зазвучал так легко и современно, что потом её долго звали в определенных кругах Светлана Аристофановна. Легкую и выразительную декорацию создал художник Анатолий Павлик. Прекрасную музыку к спектаклю написал донецкий композитор Михаил Шух. Спектакль сопровождало трио: электрогитара, флейта и ударные инструменты. Эта, очень сложная работа, которую мы назвали «Что умного сумеют сделать жены», имела у зрителей большой успех, хотя руководство филармонии, конфликтующее с актрисой, умышленно не эксплуатировало её.

В течение ряда лет мне удалось с Таней Ванифатьевой осуществить несколько моноспектаклей, помимо указанных, это  ещё: по Виктории Токаревой «Семь дней из жизни сорокалетней женщины»,  по рассказам  американца  О-Генри «Горящий светильник», «Украинские вечерницы» по «Майской ночи» Гоголя.

Вообще-то я своему театру изменял мало. Когда в 1989 году я попытался уйти на пенсию, меня пригласил драматический театр поставить сказку   киевского драматурга Беллы Юнгер «Белая Роза». Я согласился на это из уважения к директору театра Марку Матвеевичу Бравуну. Большие сомнения были у меня, поскольку ставить нужно было на украинском языке, который я знал весьма недостаточно (это, мягко говоря), чтобы быть постановщиком. Кроме того, актерам пьеса явно не нравилась. Однако, спектакль я всё же поставил, и никаких особых нареканий не было. Но, чувствовал я себя во время репетиций неважно, поскольку с актерами почти не работал, то есть был только постановщиком, но никак не режиссером. Это был тот редкий случай в моей жизни, когда я испытывал стыд.

Используя своё театроведческое образование, я позволял себе изредка выступать в печати и как главный режиссер театра, и как театральный критик. Влечение к литературе, прежде всего к драматургии, у меня было чуть ли не с юношеских лет, поэтому я довольно часто брался за перо, создавая инсценировки, а иногда и оригинальные пьесы. Хочу надеяться, что не безуспешно. Так, инсценировку Пушкинской «Сказки о попе и его работнике Балде», которую министерство культуры поначалу не хотело литовать из-за того, что я позволил себе в прологе написать свой текст в манере райка, для скоморохов, зачинающих сказку, оно все же одобрило. Позже, когда представители этого ведомства посмотрели уже готовый спектакль в Донецке, инсценировка была самим министерством куплена. Долгую жизнь имеет спектакль по моей инсценировке Андерсена под названием «Сказки и истории Оле-Лукойе». Гран-при и диплом на межобластном смотре получила моя последняя режиссерская работа «Сказка о золотом Петушке» по А. С. Пушкину в моей же инсценизации.  Несколько лет шел спектакль по заказу Донецкой пожарной охраны «Старуха Дымна», сделанный по моей оригинальной пьесе. Очень сожалею, что моя пьеса «Подкова счастья» так, пока что, и не увидела свет. Ещё, и я уже писал об этом, у меня в соавторстве со Светланой Куралех антивоенная пьеса «Земля дана тебе навеки». И, конечно же, инсценировка, доставившая мне огромное наслаждение уже в работе над литературным материалом, а потом над постановкой спектакля «Суламифь» по повести А. Куприна. Так что, не весь свет, что в окне. Я рад, что кроме режиссуры в театре кукол, мне удалось осуществить целый ряд творческих замыслов, несмотря на достаточно большую занятость своей основной работой. Многими из них я горжусь не в меньшей степени, чем успешными постановками в театре кукол.

Я уже писал о том, что общественной работой занимался с самого раннего возраста, начиная от «высокого поста» в пионерском отряде и кончая парторгом театра, проходя поэтапно комсорга, председателя месткома и все другие мыслимые общественные посты. А потому не случайно по приезде в Донецк меня вскоре приспособили к должности председателя правления Донецкого Областного Дома работников культуры (ОДРК).

Приманила меня к этой работе неординарная личность, директор этого дома, Майя Борисовна Калиниченко. Бывший комсомольский работник, со всеми качествами и недостатками этой особой касты, красивая и умная женщина, умеющая не только организовать работу, но и пышно её преподнести, тонкий психолог, знающий больные человеческие места и умеющий, во благо дела, на этом сыграть. Её мероприятия всегда отличались  редким в наше время вниманием к тебе лично, теребили душу каким-то сентиментальным началом, с обязательным «хеппи эндом», и вызывали своеобразный катарсис, точно бразильские сериалы. Зная поговорку «Доброе слово и кошке приятно», она никогда на него не скупилась, оплачивая им «услуги», сделанные людьми её «Дому». Она «внимательно прислушивалась» к пожеланиям «трудящихся», членов правления и моим, председательским, но делала только, как сама считала нужным. А потому моя должность председателя правления очень была похожа на должность английской королевы, которая царствует, но не правит. Я, собственно, этим был вполне удовлетворен, мне править было совсем не нужно. Важно, что такой, не претендующий на власть, председатель устраивал умного директора, а директор, делающий вид, как важны советы и указания главы правления, устраивал тоже неглупого председателя. Главное это то, что у нас были прекрасные отношения, колёса крутились, телега двигалась вперед, и все были довольны. Я желаю моему любимому ОДРКа всех благ во главе с его бессменным директором, женщиной прекрасной во всех отношениях.

КАК?  ХОРОШО  БЫТЬ  ГЕНЕРАЛОМ?

Руководить - это значит не мешать

хорошим людям работать.

Петр Капица

Об уме правителя первым

делом судят по тому, каких

людей он к себе приближает.

Н. Макиавелли

В самом начале этой биографической повести я, как бы ориентируясь на современный «табель о рангах», присвоил себе звание «полковника», которое, на мой взгляд, соответствует той должности главного режиссера, которую я занимал около тридцати лет. И хочу сказать откровенно, что к большему я и не стремился, поскольку мне административной власти было совершенно не нужно, а в смысле художественного управления театром я делал всё по своему разумению, никогда не ссорясь с первым руководителем, а их при мне было четыре.

О первых трех я уже вспоминал. А вот о четвертом, несколько слов в этой главе.

Виктор Михайлович Стариков, несмотря на то, что много лет работал в оркестрах, играя на контрабасе, оказался человеком деловым и смышленым. Я так говорю потому, что мне всегда казалось, что контрабасисты, кроме своего «бум-бум», ничего не знают, не понимают и не умеют. Я, слава богу, ошибся. Хотя старые театральные работники утверждают, что человек, пришедший на должность директора театра, должен быть настолько глуп, чтобы согласиться на эту работу, и настолько умен, чтобы справиться с ней. Видимо господин Стариков полностью соответствует этой характеристике.

У него хватило такта и ума, придя на должность директора, не говорить, что всё, что было до него - плохо, и что теперь будет иначе и хорошо. Именно так поступил заменивший меня ненадолго режиссер из драмы, и погорел, так как наше дело оказалось не столь простым, как видится со стороны. И вообще, не умно пытаться разрушить то, что создано другими людьми. Надо освоить это пространство, это накопление и идти дальше, что-то совершенствуя, что-то меняя в лучшую сторону.

Так вот, Виктор Михайлович именно так и поступил. А поскольку мы, театралы, хорошо знаем, что Короля играет его окружение, то он, как человек неглупый, проникся уважением к людям окружавшим его и имеющим большой опытом работы именно в этом театре.

Пришел он в театр, пожалуй, в наиболее тяжелый период его существования. Падение покупательной зрительской способности, регулярная задержка зарплаты, наконец, полный запрет буквально на все расходы, даже связанные с новыми постановками, поставят в тупик кого угодно. И если прибавить к этому то, что здание очень старое, с протекающей крышей, что необходим был значительный ремонт, что требовались новые автобусы, что, ко всему, при пожаре полностью сгорел директорский кабинет, а аппаратура световая и звуковая требовала обновления, не трудно понять, что генеральская должность первого руководителя оказалась той «шапкой мономаха», которая, как утверждают знатоки, тяжела. А потому, надо отдать должное В. М. Старикову, которому удалось  подружиться буквально со всеми начальниками и сумевшему, вопреки  этим мешающим обстоятельствам, успешно руководить театром и обеспечить его непрерывную работу.

Я, как главный режиссер, высоко ценил его понимание сложных художественных задач театра, доброту и благородство по отношению к творческим кадрам и умение лаской, а иногда и лестью выклянчить в управлении всё то, что крайне необходимо. Не зря говорят в народе: «Ласковый теленок двух маток сосет». Он быстро научился принципу: «ты мне – я тебе», и у него завязались  добрые приятельские отношения со своими коллегами – руководителями театров и многих других организаций, которым он старался не отказывать в посильной помощи, справедливо рассчитывая на взаимность. Видимо, хозяйская жилка присуща ему от рождения.

Не совсем ему везло с заместителями по общим вопросам, но его помощник по зрителю оказалась надежным и умелым работником.

Лиля Моисеевна Прядун, бывшая актриса этого же театра, занимала, да и сейчас занимает, должность заместителя директора по зрителю. Прекрасно зная Донецкую область, пожалуй, получше специалиста краеведческого музея, имея врожденные организаторские способности, практически освоив до мелочей работу театрального администратора, она оказалась тем руководителем, который, за мои тридцать лет работы в Донецком театре кукол, был по-настоящему на своем месте. Конечно, её вспыльчивость, в какой-то степени, снижали КПД её деятельности.

Мне не раз приходилось вступать с ней, любительницей покомандовать, в конфликт, когда она вмешивалась в мою парафию. Но смею заверить, что более надежного, по-настоящему любящего свой театр, всегда защищающего его интересы, работника трудно найти. Я всегда очень ценил эти её качества. И несмотря на имевшие место наши служебные стычки, мы остались большими друзьями, за что я очень благодарен судьбе.

Дорогие мои генералы и командиры театра, пусть сопутствует вам удача в нелегком труде управления сложным творческим коллективом. Я прекрасно сознаю тяжесть вашей ответственности, сложность вашей работы и, зачастую, бессилие перед карантинами, несговорчивостью начальства, капризной погодой, сложными характерами и дурными привычками художественного и технического состава, и нынешней тяжкой жизнью на Украине.

СКАЗКА  ЛОЖЬ,  ДА  В  НЕЙ  НАМЕК...

Что за прелесть эти сказки!

Каждая есть поэма!

А. С. Пушкин

Я уже вспоминал о создании инсценировки пушкинской «Сказки о Попе и его работнике Балде». И о том, что министерство культуры после определенных сомнений эту инсценировку купило. Это была первая реальная попытка ввести пушкинскую сказку в репертуар театра. Сложность постановки некоторых сказок этого замечательного поэта, прежде всего, в краткости самого литературного материала для полнометражного спектакля даже в театре кукол, где средняя продолжительность его, как бы ни велика, где-то около часа. Я написал скомороший зачин, пользуясь не только раёшным стихом, в котором создана и сама сказка, но и опираясь на сохранившиеся в соответствующей литературе балаганные шутки, прибаутки и сценки бродячих русских  артистов. В сцене базара было вставлено выступление кукольников с известной скоморошьей шуткой «как петрушка Попу лошадь продавал». Однако, поставить спектакль я поручил новому очередному режиссеру Вячеславу Кононову. Конечно я, как главный режиссер и автор инсценировки, руководил этой постановкой, желая помочь человеку, начинающему в театре кукол. Спектакль явно получился с помощью композитора А. Водовозова и балетмейстера Ю. Цибульского. Живет он уже более двадцати лет. Правда, сейчас есть определенные сложности в его показе и восприятии. Еще при жизни Александра Сергеевича, в тридцатых годах 19 века, в цензурных соображениях не рисковали выставлять священнослужителя в том неприглядном свете, в каком его показал поэт. Тогда другой поэт, В.А. Жуковский, переделал сказку, где вместо жадного Попа фигурировал некто Кузьма Осталоп со своей женой и детьми. В последние годы церковь настолько реабилитирована, что и у нас нет желания, даже языком классика, нанести обиду религиозным чувствам сограждан.

Но в дни 200-летия великого А. С. Пушкина спектакль успешно был показан в обойме с другими, вошедшими в репертуар театра. Вторым спектаклем праздничной афиши была «Сказка о рыбаке и рыбке», поставленная, как я уже писал, Анатолием Шухом. А третий создавался непосредственно к дате и, выпущенный к марту юбилейного года, принял участие в межобластном фестивале пушкинских спектаклей.

Столкнувшись в «Золотом Петушке» с теми же сложностями при создании инсценировки, что и в «Сказке о попе и его работнике Балде», я ещё откровеннее позволил себе стать соавтором драматургии. Сделать я попытался это очень аккуратно. Спектакль проходил в двух планах. Перед ширмой, где скоморохи в балаганном представлении, с одной стороны, комментировали события, происходящие на основной сценической площадке, с другой, произносили авторский текст, если он не принадлежал определенному персонажу. Они также пели песни, подчеркивая главные проблемы сказки: «долг платежом красен», «хорошо лежать на боку, когда есть, кому кричать ку-ка-ре-ку» и другие. На ширме же проходило все то, что написано  А.С. Пушкиным. Удалось с активной помощью художника Анатолия Павлика придумать много забавных действий, приблизить сюжет к современности. Музыка композитора Михаила Шуха прекрасно соответствовала сатирической основе сказки. Балетмейстер театра Л. Каминская сделала превосходный танец для куклы Шамаханской царицы.

Наиболее яркой актерской работой в этом спектакле была роль царя Додона в исполнении Бориса Шайдера, актера умного, с фантазией и достаточно высоким мастерством кукловождения. Но, хотелось бы отметить и сложную работу «ведущих», в образах Грустного и Веселого,  артистов Игоря Бойко, Михаила Загноя, а также «ведущей» в исполнении Любы Шайдер и Светланы Суворовой. Последняя, в свое время, год проучилась у нас, в созданной при театре студии, а затем окончила театральный институт. Мне думается, что у неё хорошие перспективы в театре, хотя каюсь, не успел ей помочь по-настоящему раскрыться.

Об актрисе Татьяне Кононовой, одной из исполнительниц роли Шамаханской царицы, разговор особый. Таня очень одаренный и творческий человек, наделенный всеми пороками ленивых актеров, не желающих без плетки работать и без «милиции» следить за элементарной нравственной гигиеной, что, безусловно, главная помеха в её художественной деятельности. С горьким чувством я узнал, что  театр вынужден был отказаться от её услуг. Но может быть, Бог поможет ей все-таки вернуться в лоно святого искусства.

При всей сложности работы над «Золотым Петушком» он прошел на фестивале очень хорошо, а мне был вручен «Гранд При» за лучшую пушкинскую постановку.

Мы не зря старались, Пушкинские утренники в театре были прекрасны. Конкурс юных чтецов, художников и фотографов, представивших работы по произведениям великого поэта, был обеспечен нашими новыми спонсорами довольно богатыми призами. Литературная викторина, выступление перед спектаклями удивительно голосистых учащихся школы «Бельканто» Дворца детского творчества создало атмосферу огромного литературного праздника.

Я считал своим человеческим и художническим долгом отметить, как только можно лучше в современных условиях, удивительную дату 200-летия со дня рождения А.С.Пушкина. И счастлив, что с помощью таких же заинтересованных лиц, как заместитель начальника Областного управления культуры Елены Константиновны Цимбал и директора ОДРКа Майи Борисовны Калиниченко, да многих других мне удалось осуществить задуманное и отдать должное любимому русскому поэту.

И хотя эта глава о пушкинских сказках, все же мне хотелось вспомнить ещё один спектакль, который пополнит мою пушкиниану.

Мне трудно вспомнить сейчас точно, в каком году, но где-то лет двадцать, или более назад, ко мне обратился главреж ТЮЗа зас. деят. ис-тв Виталий Аверченко с просьбой поработать с ним в качестве режиссера над моноспектаклем по Пушкинской драме «Борис Годунов». Художником спектакля был главный художник драмы зас.деят. ис-тв Левинец.

Эта  постановка принесла много радости общения с уникальным литературным материалом. Она имела широкий резонанс и успех в Киеве и Москве.

ЖЕНЩИНЫ  С  ПРАВАМИ

Кто, как он утверждает, видит женщин

насквозь, тот очень много теряет.

Граучо Маркс[28]

Ничего удивительного, что женщинам

ни на что не хватает времени: вы только

взгляните на их крохотные часики.

Ю. Тувим[29]

Если женщина в одном случае (скажем, в своём доме), как правило, имеет больше обязанностей, чем прав, то в другом случае (скажем, не в своём доме) совсем наоборот. Некоторые представительницы слабого пола позволяют себе вне дома довольно часто пользоваться своими правами, если им выпало счастье находиться в кругу джентльменов, которые в этом случае много теряют, и не только в весе.

Первая «Женщина с правами», о которой мне хотелось бы здесь вспомнить, так и назвала одну из своих замечательных книжек стихов. Она член не только Союза писателей СССР, но и других организаций, которые, правда,  менее ревностно, чем первая, охраняют чистоту своих рядов. Прежде всего, это «школа коммунизма», призрак которого до сих пор бродит по Европе и пугает людей, прикидываясь, то Зюгановым, то Макашёвым, а также Союз Театральных Деятелей (сокращено СТыД), удостоверения которого «…с нашим знаменем цвета одного». Имя этого члена вышеназванных объединений Светлана Степановна Куралех. Я уже вспоминал о ней, как о завлите театра кукол, прозванного «Лучшим на Украине».

Не зря мои коллеги режиссеры придумали такую шутку: - «Вы что, не знаете Смирнова,  который работает у Куралех главным режиссером?» Конечно, очень способствовал её популярности поэтический талант. На всех театральных форумах она демонстрировала прекрасные эпиграммы на многих известных кукольников и вообще театральных деятелей, как, например:

ЗИНОВИЮ  ГЕРДТУ

Мы изучили фас его и профиль,

Заметили мыслителя плечо.

Был Люциус, теперь он Мефистофель.

Какого Гердта надо вам ещё?

ЛЬВУ  ДУРОВУ

Мы любим в цирке Дуровых смотреть:

Умеют от зверей не озвереть.

Куда сложнее жить, не озверев,

Когда ты сам и Дуров, сам и Лев.

Эти примеры говорят о том, что рядом с другими правами у неё есть  неотъемлемое право называть себя поэтом. Она так везде и подписывается: «Легко впадающая в грех, поэт Светлана Куралех».

О легкости её «грехопадений» наглядно иллюстрирует забавный случай, свидетелем которого я был.

Мне и Свете была оказана честь - получить приглашение на юбилейный творческий вечер киевского поэта и драматурга Ефима Петровича Чеповецкого.  На вечере в качестве приглашенного присутствовал замечательный актер и удивительно интересный человек Зиновий Ефимович Гердт, который, поздравляя Фиму, сказал: - Я желаю, дорогой, чтобы ты был, пусть наполовину, таким хорошим, каким тебя нарисовали все, кто приветствовал тебя.

Когда мы, участники вечера, поднялись  к банкетным столам, Зиновий Ефимович подошел к Свете. -  Мне очень понравилось поздравление вашего театра, автором которого я подозреваю Вас. – Сказал Гердт. -  Мне хотелось бы с Вами познакомиться. Но прежде, один вопрос. Ты знаешь какие-нибудь, ну скажем, нецензурные выражения? – ловко перешёл на дружеский тон известный артист. Света, улыбаясь, молча покачала отрицательно головой. – Ну и прекрасно! Я тебя сейчас научу. Повторяй за мной… -  и здесь громко на весь банкетный зал «лучший завлит» произнесла под диктовку своего нового знакомого несколько слов из языка, на котором думает генерал Лебедь, и которым пользуется свободно столичная театральная интеллигенция.

В дальнейшем, я знаю, став близкими приятелями, они пользовались только литературным русским языком, а точнее языком поэзии.

Эта встреча дала поэту Куралех ещё одно право: пригласить народного артиста России к нам в Донецк, где он был желанным гостем города, Дома Работников Культуры, театра и моей семьи, где усилиями дорогой тещи нам удалось угостить  Зиновия Ефимовича его любимой фаршированной рыбой, запах которой он учуял ещё в лифте.

До нашего отъезда из Донецка у Светланы было и другое право, называться другом нашего дома. Теперь у неё осталось только одно, быть другом нашей семьи, если позволят ей, конечно, время, терпение и желание.

Я, безусловно, многое потерял, видя Куралех «насквозь», но у меня не оставалось другого выхода, ведь я был её руководителем. Благодаря этому рентгеновскому взгляду я обнаруживал не только тонкость её натуры, но и хрупкость, несмотря на внешний вполне солидный вид дамы, умеющей «носить длинные платья». Она, в основном, занималась двумя делами: либо писала стихи, либо качалась от малейшего ветра неудач и недоброжелательности. Реализовать своё  неотъемлемое право руководить литературной частью театра она могла только в перерыве между этими двумя занятиями.

Были у неё ещё, правда, и водительские права, но она ими не пользовалась также, как и всеми остальными.

Другая женщина с правами на то, чтобы называться другом нашего дома и быть на страницах моих воспоминаний, это ответственный секретарь Донецкого «Украинского клуба» Галина Владимировна Чумак. Разносторонность её талантов может подтвердить  трудовая книжка, которая отметила, сколь разными специальностями владеет филолог -  выпускник Донецкого университета. Её интересы простираются от искусства (буквально всех видов) до археологии. Сегодня, работая заведующей отделом Областного Управления Культуры, она свой ежегодный отпуск проводит на раскопках Неаполя Скифского в Крыму.

Если вам известны классические образы «человека, который смеется» или «человека в футляре», то я познакомлю ещё с одним, «человеком у которого нет времени». Помните детский стишок: «…Драмкружок, кружок по фото, \ А  мне ещё и петь охота.\  А за кружок по рисованью, \ Тоже все голосовали».

Вот так и в жизни бывает, когда очень много дел, то  не хватает времени ещё на некоторые. Если к этому  добавить, что Галина Владимировна очень коммуникабельный человек и у неё неимоверное количество друзей, которых, ну хотя бы раз в год, надо навестить, то нечего обижаться на то, что она дает реальную возможность за ней соскучиться.  Личность эта весьма популярная не только  в Донбассе, но и далеко за его пределами. Вот один пример.

Будучи, в своё время, сотрудником Областного Дома Работников Культуры, она имела  обязанность заниматься организацией встреч работников культуры с известными артистами – гостями города. Директор ОДРКа как-то сделала ей замечание, что, знакомясь  с подобными людьми, она называет себя просто Галя, роняя как свой авторитет (ведь не девочка же), так и авторитет организации, которую она представляет.

Этот разговор был перед тем, как простодушной Гале надо было идти на знакомство с прекрасным актером  МХАТа Александром Калягиным. Дождавшись окончания спектакля, сотрудник серьезного учреждения,  зайдя в гримерную, представилась: Областной Дом Работников Культуры, Чумак Галина Владимировна. -  Очень приятно, Саша – скромно ответил Народный артист. Об этом знакомстве с юмором шел разговор вечером на встрече с Калягиным, который любезно приглашал всех, кто будет в Москве, посетить МХАТ и обещал своё содействие, оставив телефон. А чтобы он понял, что звонит дончанин, установили пароль «Чумак». Надо сказать, что пароль этот сработал, когда наш товарищ Володя Авцен не мог попасть на спектакль «Так победим». Так что Галина Владимировна, давшая имя паролю, стала не менее популярна, чем «славянский шкаф» и «кровать с тумбочкой». Теперь и объяснять не надо, какими правами обеспечена женщина, имеющая всеэсенгевскую популярность.

А вот ещё одна женщина с множеством прав. Во-первых, она имеет все права не только вне дома, но и у себя в семье. Это право обеспечил ей муж, добрый и отзывчивый человек, боготворящий свою супругу, Николай Григорьевич Барановский. Оба они с Любовь Ивановной давнишние наши друзья, у которых мы в неоплаченном долгу. Во-вторых, у Любы ещё есть право первого голоса в их замечательном дуете театральных администраторов. В-третьих, она имеет и водительские права, хотя машину «Жигули» всегда водит Коля. Все эти и ещё множество прав не снимают с Любовь Ивановны обязанности быть женщиной, женой, хозяйкой и другом не только моей семьи, но и множества других людей, которые обязаны ей за помощь и внимание не меньше нашего. Покинув подруживший нас город Донецк, мы оставили представителем, доверенным лицом, распорядителем нашего движимого и недвижимого имущества Любу Барановскую,

ЭТО  ЕСТЬ  НАШ  ПОСЛЕДНИЙ…

Старость - это самое неожиданное,

что поджидает в жизни

Л. Троцкий

Год своего третьего юбилея я встретил очень активно. Подготовка к 200-летию со дня рождения А.С. Пушкина шла, хоть и напряженно, но очень успешно. А главное я с полной отдачей осуществлял свой замысел в работе над «Золотым Петушком». Светлана Степановна Куралех неустанно занималась моим семидесятилетием, имея уже громадный опыт проведения юбилейных творческих вечеров своего шефа, хотя и по пушкинским торжествам у неё было работы немало. Но уже, когда спектакль был фактически готов, и остались лишь генеральные репетиции, а до моего дня рождения всего две недели, я тяжко заболел.

В больницу уложили меня накануне мартовских праздников. В этом году эти дни отмечали тремя выходными и серьезные меры по оказании мне медицинской помощи могли принять лишь на четвертый день моего пребывания на стационаре. Столь долгое ожидание конкретного врачебного вмешательства очень тяжко отразилось не только на само протекание болезни, но и на общее состояние, вывести из которого, даже после принятых радикальных мер, меня долго не могли.

Мой юбилейный вечер пришлось перенести с 18-го марта на 19-е апреля. Снова Светлане пришлось оповещать всех о переносе этих торжеств, менять некоторые театральные планы. Этот период осложнялся ещё и тем, что мы уже оформляли документы на выезд в Израиль. Об этом в театре ещё никто не знал. Я намеревался обо всем рассказать директору лишь после своего юбилея.

«Мне семьдесят лет -  совсем неплохо для человека моего возраста» -  сказал французский актер Саша Гитри. Но с огромным трудом на своем творческом вечере я отсидел в кресле юбиляра, ещё не оправившись от тяжелого болезненного состояния. Однако, вечер и в этот раз прошел очень удачно, красиво и торжественно. Две даты «70» и «50» были достаточно внушительны. На этот раз, особенно тепло меня поздравило Управление культуры во главе с её начальником Валерием Петровичем Стасевичем. Оригинальны и очень искренни были приветствия театров, филармонии и цирка, родного Дома работников Культуры и других организаций. В это сложное время многие приехать не могли. Но на этом вечере у меня был дорогой гость -  мой старый друг по Крыму, однокашник по институту, главный режиссер Липецкого театра кукол народный артист России Вадик Жуков. Вечер вели режиссер театра Евгений Чистоклетов и актриса Татьяна Кононова. Огромное количество телеграмм, грамот и адресов, вероятно, старалось насытить последний мой торжественный юбилей, как бы компенсируя их отсутствие в будущем.

ДОРОГОМУ  НЕЖНО  ЛЮБИМОМУ

ЮБИЛЯРУ,  ОТ  ВСЕГО  СЕРДЦА!

Я мог бы этот стих сложить игриво –

Меня мой век притворству научил,

Но это прозвучало бы фальшиво,

И ты бы вмиг меня разоблачил.

Светла моя, светла твоя макушка,

Исчезла наша молодость, как дым -

На свете вечно эта потаскушка

От стариков уходит к молодым.

И сердце, словно женщина, капризно,

И на столе кефир, а не вино,

И воинские части организма

Демобилизованы давно.

Себя мы щедро тратили вначале,

Тащили бодро свой тяжелый плуг.

В то время мы не очень замечали,

Что юность отбивается от рук.

Мы жили в рифму с нашим трудным веком,

Порой грешили. Господи прости!

Но если нам порыться по сусекам,

Смогли бы кое-что мы наскрести.

Мы сделали не мало, право слово,

С победой выходили мы из драк,

А ежели не веришь ты Орлову -

Взгляни на свой заслуженный пиджак.

Ещё идет кругом борьба упорная,

И я тебе от сердца и сполна

Желаю глубины от моря Черного

И выдержки от крымского вина.

Нежно обнимаем твои Орловы.

Да, это не только последний торжественный юбилей, но и последнее поздравление Володи, потеря которого для меня велика.

В середине этого же года я прощался со своим коллективом навсегда. Мы уезжали в Израиль на постоянное место жительства. И если говорят, что трудно что-либо предвидеть, а уж особенно будущее, то в данном случае мое  предсказание безошибочно: - в Донецке мне уже не бывать, и только случай может позволить нечаянно встретиться с земляком.

Я не могу сказать, что меня мучает ностальгия, что безумно скучаю по городу, который мне, в общем, всегда нравился, но тоска по театру и его обитателям, по старым знакомым и друзьям меня по сей день тревожит. Спасибо за то, что у меня пока не иссякает информация о театральных делах, что наиболее верные друзья меня ещё не забыли и наша переписка довольна регулярна. Если бы я мог, хоть в какой-то степени, на новой своей Родине заниматься театром, то, вероятно, это облегчило бы мне мое бесполезное существование. Но здоровье не позволяет даже думать об этом. Английский актер Питер Устинов как-то сказал: -  в мои годы меня заботит не столько качество жизни, сколько количество.

Я не могу с этим согласиться. Вечной жизни нет, но как важно, чтобы остаток дней в своем качестве был, хотя бы относительно, сносен. Эти грустные мысли ни в коей мере не выражают никакого пессимизма, который мне напрочь неприсущ.

СВОЙ СРЕДИ  ЧУЖИХ,  ЧУЖОЙ  СРЕДИ  СВОИХ.

Величие народа не измеряется его численностью,

как величие человека не измеряется его ростом.

В.Гюго

… для полного счастья человеку необходимо

иметь славное отечество…

Симонид Кеосский[30]

Ребенком в довоенные времена я и понятия не имел о том, что существуют какие-то расовые или национальные различия между людьми. Я думал, что негры черны только потому, что живут под горячим солнцем. Нет, я знал, что у нас в Крыму есть татары, поскольку каждое утро по радио играли татарскую музыку и передавали разные передачи на татарском языке. Я знал, что есть армяне, так как недалеко от дома стояла красивая армянская церковь. Однако, какой-то разницы между всеми нами я не ощущал.

Но вот однажды, а было это года за три до войны, я, играя с приятелем Осаном в  «чилик»[31], не знаю, по какому поводу пропел фразу из слышанной по радио  песни: «… а нехристь, староста, татарин, меня журит, а я терплю». Мой партнер по игре, с обидой сказал: - нехорошие песни ты поешь. Я думал ты мне друг. -  И он, бросив игру, ушёл.

Я побежал к отцу за разъяснениями, что произошло. Отец со мной провел серьезную беседу, из которой я узнал, не только то, что нельзя даже намеком обидеть национальное чувство человека, но и то, что оказывается я, как и вся моя семья, по национальности еврей. Конечно, я слышал, что в доме у бабушки и дедушки иногда в моем присутствии говорили как-то не по-русски, но я всегда думал, что это какой-то особый шифр, которым пользовались специально, чтобы я не понял, о чём речь, как  другая бабушка применяла французский в разговоре с моей двоюродной сестрой.

Когда фашисты стали оккупировать нашу территорию, то поступали сообщения, что они уничтожают евреев. Только тогда я понял, что не всем безразлично, какой ты национальности. А в эвакуации я столкнулся с прямым и довольно агрессивным антисемитизмом, который сопровождал мою дальнейшую жизнь вплоть до сегодняшнего дня, и я знаю, что конца этому не будет, даже здесь, в государстве Израиль.

Я, хорошо прочувствовавший на себе недоброе отношение к евреям, все же никогда не был националистом. Уже довольно в раннем возрасте я понял, что человек ценится не за свою национальную принадлежность, и с такой же ненавистью относился к жадным или вороватым евреям, которые думали, что они умнее и хитрее других, как и любой нормальный человек, презирающий эти человеческие пороки. Без всякого чувства национальной неприязни с отвращением воспринимал хамство, невежество, хулиганство и другие подобные явления, независимо от того, кем они проявлялись: русским, украинцем, грузином или тем же евреем. Поэтому национализм мне всегда был чужд, и думаю, что до конца своих дней я не буду подвержен этому идиотскому чувству.

Испанец, славянин или еврей –

повсюду одинакова картина:

гордыня чистокровностью своей –

святое утешение кретина.

Так точно выразил эту мысль поэт Игорь Губерман.

Я, безусловно, уверен, что существуют какие-то особые национальные черты, но, с одной стороны, понимаю, что они не доминирующие, а с другой -  мне кажется, что лично мой организм не очень ими нашпигован. Вероятно, потому (хочу быть честен до конца) в моей жизни от людей, которые меня хорошо знали, я острого антисемитизма не испытывал. Правда жизнь меня убедила, что даже самые лучшие мои друзья, которые меня искренне уважали, имели  у себя в крови некую бациллу этой тяжкой болезни. Они, видимо, не виновны в этом, как не виновен любой человек в своей болезни. Это очень точно подметил  М.  Горький. «Я склонен думать, - писал Алексей Максимович, -  что антисемитизм неоспорим, как неоспорима проказа, сифилис, и что мир будет вылечен от этой постыдной болезни только культурой, которая хотя медленно, но всё-таки освобождает нас от болезней и пороков». Но пока эта болезнь свирепствует и губит множество, в сущности, добрых людей.

Так в армии мне часто любовно говорили товарищи: -  ты, Смирнов, отличный парень, хоть и еврей. -  Или иначе: - какой ты еврей? Евреи в армии не служат. А если и служат, то, как ты, по черному, не вкалывают на аэродромах, так, где-нибудь в штабе, поближе к теплой печке.

Советская пропаганда не спешила с рассказами о том, как воевали в Отечественную Войну евреи, сколько героев Советского Союза было среди них, несмотря на то, что получить это звание человеку  «особой национальности» было весьма не просто.

Одна моя близкая приятельница, которую я уж никак не могу заподозрить в сознательном антисемитизме, рассказывала с неким юмором о том, что вроде обнаружила у себя еврейскую кровь. -  Я как-то узнала, что одного из моих предков звали Абрам. -  Рассказывала подруга. -  Но потом мне объяснили, что имя Абрам библейское и оказывается не только еврейское, но и русское тоже. И я успокоилась.

Как хорошо, что нашелся человек, объяснивший ей, что она может жить спокойно.

Были знакомые и другого сорта, утверждавшие, во всяком случае, на словах, что жить и работать можно только с евреями, интеллигентными, умными и верными партнерами. Но этим я не очень верю. Просто они действительно были рады, что можно опереться на людей, которые своим умом и талантом помогают им избежать ошибок и добиться определенных успехов.

Но справедливости ради хочу вспомнить о тех, в которых этого заболевания, на мой взгляд, не было совершенно.

В последние годы жизни Сталина государственный антисемитизм был в стадии своего расцвета. В период состряпанного «Дела врачей» я служил в авиационном полку, где этот вопрос обсуждали, как и, надо полагать, в других кругах советского общества. Один летчик,  по фамилии Мартов, категорично заявил, что жиды должны давно висеть на всех телеграфных столбах. Это суждение услышал замполит полка подполковник Шаманин и тут же велел офицеру отправиться под домашний арест. Он собрал готовящихся к полётам летчиков и сказал, что если услышит что-либо подобное, то не ограничится простым арестом, а примет самые жестокие меры к лицам, сеющим в полку национальную рознь. Надо сказать, что удивительно интеллигентный и отзывчивый человек подполковник Шаманин боролся в части с проявлением любого неуважения к национальным меньшинствам. У нас  были мусульмане, которые не могли есть свинину, и многие позволяли себе не только этим пользоваться, добавляя к своему рациону оставшееся мясо, но и хамски издеваться над национальным и религиозным обычаем иноверцев. Подполковник добился для мусульман отдельных столов, куда подавалась только говядина и баранина, а обидчиков строго наказывал. Надо сказать, что его усилиями в полку в это сложное время была создана прекрасная дружная атмосфера, что делает честь высокой русской интеллигенции, в том числе и её лучшим представителям в армии.

Мне не раз приходилось слушать рассказы о том, что в сложный период этой дикой реакции многие русские руководители брали под свою защиту  обвиненных в космополитизме еврейских специалистов и спасали людей так же, как в войну люди, рискуя своей жизнью, спасали их от фашистских зверств.  Это ещё раз убеждает меня в том, что моральные качества человека не зависят от его национальной принадлежности.

То, что ненависть к евреям в мире сложилась исторически и связана со многими причинами религиозного и светского характера, несомненно. Все это влияло на отношение к ним и в Советском Союзе. В период сильной советской власти евреев обвиняли в том, что они её ненавидят и нельзя сказать, что были абсолютно неправы. Когда же выяснилось, что советскую власть не любили не только евреи, и когда от нее отказались без их помощи, то теперь их обвиняют в поддержке власти коммунистов, вспоминая соратников Ленина от Юлия Мартова (Цедербаума) до Льва Троцкого (Бронштейна). Снова вспомню Алексея Максимовича: «Идиотизм -  болезнь, которую нельзя излечить внушением. Для больного этой неизлечимой болезнью ясно: так как среди евреев оказалось семь с половиной большевиков, значит -  во всём виноват еврейский народ».

Ненависть к евреям  в России так сильна, что даже серьезная, на мой взгляд, и считающая себя независимой, газета «Комсомольская правда» на вопрос читателя: действительно ли Иисус Христос был евреем, ответила категорически отрицательно, в то время, как по библии, каждый мало-мальски грамотный человек знает, что Святая Мария была чистокровная еврейка из Давидова колена и её сын, не зависимо от того, кто был папаша (пусть даже святой дух) безусловно, был также евреем. Свои первые философские знания он получил в синагоге, а новое учение выработано им на основе обычаев и морали еврейского общественно религиозного течения ессеев. Поэт Е. Евтушенко, в отличие от сотрудников «Комсомольской правды», о Христе знал больше:

Что будут делать антисемиты, если последний русский еврей

Выскользнет

зернышком через сито, -

кто будет враг!

Из каковских зверей!

Что если к нашему с вами позору,

тоже еврей,

оскорбленный до слез,

за выездной визой

к посольству

встанет смертельно усталый

Христос!!

Русские христиане никак не хотят верить, что первые сподвижники Иисуса, его ученики и ныне святые церкви тоже были евреями, как и Иоанн - креститель. Они евреем называют только Иуду Искариота, считая его предателем и, в то же время в тройном отречении Петра от своего учителя не видят измены.

Конечно, необъективность, невежественность, слепая вера присуща и другим религиозным фанатикам, в том числе и иудейским, но нигде так кроваво остро, во всяком случае, в современном обществе, преследование иноверцев или лиц иной национальности не отражалось на целом народе, как на еврейском. Исламские фундаменталисты презирают «неверных» независимо от национальности. Католики не друзья протестантам, будь они англичане или французы. Только евреи всем враги, и даже те, что приняли христианство. В России говорят: «еврей крещенный, всё равно, что вор прощенный».

Не всем евреям в одинаковой степени пришлось хлебнуть горе антисемитизма в советский период. Лично мне многое удалось избежать. В институт я поступил и успешно закончил. Моя театральная карьера в принципе прошла без особых помех в этом отношении. Я имею почетное звание и правительственные награды. Так сложилось, что я оказался «свой среди чужих».

Воспитанный в духе советского патриотизма, я никогда не намеревался оставлять советскую Родину и менять её на любую, самую распрекрасную заграницу. И дело тут не только в патриотизме. Я вырос на русской культуре, русский язык единственный в моей жизни. Как личность, я мог и, надеюсь, ещё могу и сейчас проявить себя лишь через этот замечательный язык. С точки зрения своего экономического, финансового положения у меня особых претензий к стране не было. И я, и моя жена -  люди не притязательные. Я был персональный пенсионер, и при наличии сил и здоровья мог ещё кое-что заработать. Но вот случилось то, что, вероятно, должно было случиться. Советская и партийная власть пала. Я не стану рассуждать о том, хорошо это или плохо. Я только соглашусь с утверждением: «Не дай вам бог жить в период перемен». Самостоятельные государства, а Украина, прежде всего, сделали своих граждан нищими в один день. Пенсии, получаемые с женой, превратились в ничтожные копейки, которых еле хватало расплатиться за жильё. Зарплата стала унизительной. А возраст наоборот, возрос до того предела, когда здоровье не позволяет себя не только расходовать, но и не даёт какие-то обещания на стабильность. А, попросту говоря, отказывает в работе. Да и сама работа не может быть всерьёз обеспечена обанкротившимся государством. В театре нет денег на новые постановки. Если не найдёшь спонсоров, желающих подать милостыню, спектакля не поставишь. А если кто-то богатенький и пожертвует на это мизерную сумму, то приходится кроить из пальцев, чтобы не потерять своего творческого лица и хоть чуть-чуть удовлетворить художественным потребностям дорогих зрителей. Задержка и длительная невыплата явно заниженной зарплаты дело регулярное, как ничто другое, в новом государстве. Даже то немногое, что позволила нам скопить не бог весь какая высокая зарплата, пропало. Ну а потом, пожалуй, самое главное, каленым железом, не мытьем так катаньем, выжигается и вытравливается из обихода русский язык, этот спасительный язык общения и мысли. Разнузданная националистическая политика, разбушевавшаяся стихия преступности и беззакония ещё больше обнажили пропасть, перед которой оказались, прежде всего, люди уже достаточно немолодые, чтобы бороться со сложившимися обстоятельствами.

А рядом со всем этим горе от того, что все родные и близкие покинули пределы самостийной Украины и поселились в разных других странах, в том числе и в Израиле.

В результате частой переписки с ними стали приходить крамольные мысли о том, что оставаться здесь одним, не имея никаких перспектив на будущее неразумно. Единственное, что нас удерживало, это незнание, как к этому отнесется наш сын, который, уже, будучи кандидатом наук, занимал место старшего преподавателя университета и был на хорошем счету. А когда выяснилось, что он совсем не против уехать с нами, то вопрос был решён.

Я кардинально пересмотрел трактовку известного высказывания Владимира Маяковского: « Отечество славлю, которое есть, но трижды, которое будет". И вопрос смены этого самого отечества превратился в чисто юридическую процедуру. Мы подали документы на выезд, который предполагали в августе 1999 года. Но благодаря тому, что сын, как специалист, был приглашен по особой программе, мы уже в конце июля прекрасным теплоходом «Дмитрий Шостакович» пришвартовались в порту Хайфа.

Процесс отъезда оказался значительно сложнее, чем мы предполагали. Во-первых, было достаточно трудностей в оформлении документов. Украинский ОВИР* видел сложность в том, что у меня не было свидетельства о рождении и соответствующего документа о гибели отца, а у жены несовпадение имени её матери, указанного в  метрике, выданной шестьдесят лет назад в селе, где она родилась, и в паспорте родительницы. Но, войдя в некоторые расходы, удалось уговорить эти сложные органы государственного тела, которые, в конце концов, выдали нам заграничные паспорта, и мы чуть ли не в последний момент получили визу. Но оказалось, что эта задержка повлияла на то, что билетов на теплоход на 10-е августа уже не было, и нам предложили отправиться дополнительным рейсом 26-го июля. В дикой спешке мы собирали багаж, чтобы вовремя его сдать, а потом, в такой же гонке укладывали ручную кладь, которую мы должны были взять с собой на пароход. Таможню, которую, как бы смутили наши разрешения на вывоз пяти подаренных друзьями картинок и стенных часов (единственная память о матери), удалось убедить, за относительно небольшую мзду, что документы, выданные областным управлением культуры на вывоз этих вещей, имеют юридическую силу. Обессиленные, в тяжелом нервном состоянии, мы погрузились на теплоход. Единственное, что грело душу, это помощь молодых людей – волонтёров, которые, как удалось в дальнейшем узнать, оказывали её репатриантам бескорыстно.

Но после того, как мы втроём устроились в отдельной каюте комфортабельного корабля и отреклись от суеты, забот и хлопот последних дней, наша нервная система стала приходить в соответствие с прекрасной атмосферой беззаботного путешествия, удобств, домашней кухни и непривычного для простого человека сервиса, предоставленного пассажирам.

Конечно, позволить себе такой круиз в это сложное время мы с женой не могли и с радостью воспринимали прелести этой трехдневной морской прогулки. Моя, обожающая морские купания, Валентина пропадала у бассейна на палубе. Мы с сыном нашли компанию и увлеченно проводили за преферансом время. Прогулки по палубе, фотографирование и знакомство с новыми местами доставляли удовольствие. Моя супруга очень точно сформулировала своё состояние: - если нам будет в Израиле так же хорошо, как на этом чудесном теплоходе, то я уже ни о чем не жалею -  сказала она.

Но вот 29-го июля 1999 года вечером мы увидели огни Хайфы. Началась подготовка к высадке. На корабле, задолго до его швартовки, появились представители компетентных израильских органов для регистрации пассажиров и выдачи необходимых документов.

Мне говорили ещё до отъезда, что израильская бюрократия по сравнению с «нашей» побила все рекорды. Меня, привыкшего к этому явлению в Украине и России, испугать было таким предостережением трудно. Хотя я хорошо видел, как наш брат еврей, получив права «большого начальника» в том же Донецком «Сахнуте» или даже синагоге, строит из себя главнокомандующего, над которым, возможно, только сам Бог, и свысока относится к просьбам и нуждам своих собратьев, может быть, почище заядлого антисемита. Люди, которым раньше не давали «рулить», при первой возможности решили взять реванш, перенимая и усугубляя всё худшее, что выработало тупое чиновничество. То же я увидел в действиях некоего ответственного лица, под руководством которого на теплоходе выдавались какие-то конверты с документами. Этот, видимо таможенный начальник, был весьма раздражен и возмущен тем, что я сел не там, где он объяснял пассажирам, когда начинал регистрацию, хотя я с семьёй вошел в этот салон согласно очереди позже. Своё негодование непонятливым репатриантом он без стеснения выместил на мне, человеке преклонного возраста, заявляя, что пропустит нас не скоро, если мы не понимаем, как надо себя вести. Я, естественно, промолчал, оптимистически надеясь, что это просто проявление дурного воспитания или характера одного человека.

К сожалению, выгрузиться с тяжелыми вещами нам волонтёры уже не помогали, но это можно было понять, поскольку им назавтра надо было возвращаться, и людям требовался отдых. Израильскую таможню мы прошли быстро и легко и счастливы были встрече с моими сестрами, проживающими в Хайфе.

Немедленная отправка к месту нашего будущего проживания и рукопожатие друзей Сени и Нюры Бобровых, у которых мы поселились на первые десять дней, до снятия квартиры, напрочь отогнали обиду, которую нанес хамовитый таможенник.

С первых же дней пребывания в Израиле я проникся высоким чувством благодарности к стране, принявшей нас как своих граждан, и неизвестным мне людям, сделавшим это возможным. Осталось лишь горькое чувство, что государство, в котором я родился и которому я отдал более пятидесяти лет честного нелегкого труда, ничего не сделало, чтобы минимально обеспечить старость своего, всегда верного ему, патриота.

Прошло не так много времени, и я понял, что рядом с таким явлением, как материальное обеспечение новых репатриантов, рассчитывать на мало-мальски дружеское участие, я уже не говорю о духовном понимании людей, которые оказались в  новых, непривычных, а зачастую и непонятных для них условиях, рассчитывать нечего. Коренных жителей мы просто не интересуем и спасибо им за это. А вот русская иммиграция, прижившаяся здесь, овладевшая по молодости языком и, видимо, не очень чистая на руку, не упускает случая обобрать своих бывших соотечественников, ещё не знающих языка и верящих в какие-то правила и элементарные законы порядочности.

Не раз приходилось сталкиваться с некоторым пренебрежением старожил к русскоговорящим, которым при выражении минимального протеста немедленно отвечают «савланут»*, как будто у владеющего ивритом есть документ на право не иметь терпения. И подобное, к сожалению, проявляется часто в поведении официальных лиц. Я не сетую на недоброе отношение к «русским» переселенцам со стороны религиозных ортодоксов, пример преследования еврея Уриэля Акосты, лучшая им характеристика. Да и я, при моём высоком интересе к религии и в том числе к библии и торе, просто далек от слепой веры, как и её апологетов. Но желание быть человеком не второго сорта, а полноправным членом общества заставляет о многом печалиться. Прежде всего, о том, что в Израиле евреи оказались не такими, каких я знал у себя в Донецке или Крыму. Об этом лучше меня высказался израильский писатель Эфраим Севела: «Евреи, рассеянные по всему миру, по всем странам, -  это отличное удобрение, помогающее процветанию этих стран. Евреи же, собранные вместе, превращаются в обычное говно».

Видимо поэтому есть вещи непонятные не только из-за незнания языка. Русскоязычная пресса, прежде всего, озабочена ознакомлением своего читателя с рекламой. О каких-то льготах, выплатах и услугах узнать там что-либо толком нельзя, только у магазина, на автобусной остановке или на лавочке от соседа или случайного собеседника. Это говорит о равнодушии к судьбам новых репатриантов и, прежде всего, к людям престарелым, возраст и склероз которых не дает им возможность запомнить не только незнакомые слова иврита, но и зачастую вспомнить давно известные из родного русского языка. Вообще, помимо моих возрастных изменений с памятью, я всегда страдал тупостью к языкам. Здесь прерывая свои рассуждения, хочу поделиться некоторыми мыслями по этому поводу.

Любимая фраза новых репатриантов “рак русит”, которая в переводе означает “только  русский”. Её употребляют, объясняя ивритоговорящим  гражданам Израиля, что всё, что они пытаются растолковать вам на родном им языке, – это, как говорится,  “в позьзу бедных”. Как долго это взаимонепонимание будет продолжаться, трудно сказать. Есть способные люди, особенно молодые, которым язык дается легко или сравнительно легко. Мне же с этим делом всегда было непросто. Если есть на свете чудеса, то одно из них это четверка в моем институтском дипломе по немецкому языку. Иностранных языков я никаких никогда не знал, это огромный пробел в моём воспитании. Ещё в детстве я упустил удивительную возможность освоить французский язык. Моя бабушка, Лидия Борисовна Смирнова, в молодости воспитанная гувернантками, великолепно владела этим языком, свободно говорила, писала и читала. Моя двоюродная сестра, общаясь с ней, уже в семь-восемь лет владела разговорным французским, как и бабушка. Они обе ловко этим пользовались, если надо было что-либо сказать не для постороннего уха. Меня  всегда это очень злило, но запомнить хоть одно нерусское слово я не мог. Я никогда никому не завидую, кроме тех, кто знает любой иностранный.

В 1976 году на всемирном конгрессе UNIMA в Москве со мной неоднократно пыталась пообщаться весьма интересная женщина. Она мне предлагала, пожалуй, все европейские языки. Но я нервно, со злостью на самого себя, отвечал: - только русский со словарем!

Сейчас мой возраст и старческий склероз ещё более усугубляют ситуацию. Ивритское слово «савланут» и счет до десяти, с напряженным вспоминанием каждой цифры, да может быть ещё несколько слов, пожалуй, весь мой словарный запас, которым я обзавелся за полтора года пребывания на земле обетованной. Позор, да и только. Когда я узнал, что доброе утро на иврите - это «бокер тов», а добрый вечер – «эрев тов», то довольный позвонил друзьям и сказал: «бокер эрев». Но так собственно было и пару десятков лет назад. В 1981 году, когда я был послан президиумом советского центра UNIMA на Жилинский фестиваль в Чехословакию, у меня была прекрасная переводчица Лариса из Братиславы. Она так легко и синхронно переводила мне спектакли, что было ощущение, что я их смотрю на русском языке. Жила Лариса со мной в одной гостинице и была рядом до тех пор, пока мы не расходились ко сну. Завтракал я правда без неё, поскольку поднимался на рассвете, в шесть или в половине седьмого. Встречались мы с ней у входа в гостиницу в девять утра. Поэтому на завтрак я брал ежедневно только сосиски с яичницей. Это единственное блюдо, которое я мог объяснить официанту, показав два пальца, поскольку порция состояла из двух сосисок. Ко мне часто подсаживался знакомый драматург из г. Мартина, но это ничего не меняло, поскольку он тоже ел сосиски, запивая их американским  джином и заставляя меня составлять ему компанию. К сожалению он по-русски не знал ни “буб-бум”, собственно как и я по-чешски. Мы общались с помощью улыбок и чоканья рюмок. Единственное, что он понимал, это мой отказ от третьей или четвертой порции джина, а я понимал его настоятельную просьбу выпить ещё. Как мне хотелось ему процитировать Саву Морозова, который одному офицеру сказал, что по утрам и скотина не пьёт. Но сделать я этого не мог по причине моей полной тупости в освоении языков. Я каждый день, отправляясь в театр на фестивальные спектакли, спрашивал Ларису: - как будет на чешском языке «добрый день»? -   И каждый раз, входя в кабинет директора, я забывал это короткое приветствие.

Однажды, в фойе театра я остался один: Лариса отлучилась на несколько минут. И в этот момент ко мне подходит мой собутыльник из Мартина и взволновано что-то рассказывает. В его эмоциональной речи я могу только разобрать слова «Ян Озобал». Это имя президента чешского национального центра UNIMA, очень милого и приятного человека, уделившего мне так много внимания, как гостю фестиваля. А потому каждый раз, как только он произносил это имя, которое во мне вызывало приятные эмоции, я улыбался и одобрительно кивал головой. Но вот подходит моя переводчица, и я прошу, чтобы она объяснила, о чем идет речь. Выясняется, что несколько минут назад Яна Озобала забрала скорая помощь с сердечным приступом. Я со стыдом понял, почему мой собеседник с таким недоумением смотрел на мою улыбающуюся физиономию во время его грустного сообщения. Помня этот неприятный случай, я на непонятную мне речь не реагирую. Уж лучше честно сказать: - «рак русит». Это единственная фраза на сегодняшний день, которую я могу предложить согражданам для общения.

Конечно, я прекрасно понимаю, что в каждой стране есть свои достоинства и недостатки. На сегодняшний день, при тяжести мириться с ненормальными явлениями, встреченными здесь, все же то положительное, что дало нам новое наше отечество, неизмеримо выше всего, что нам сегодня мешает благополучно дожить отпущенные богом дни. И всё-таки ощущение, что в конце своей жизни, помимо того, что потеряны положение, авторитет, человеческая значимость, заслуженная нелегкими усилиями, я чувствую, что оказался «чужой среди своих». Единственное утешение – это надежда на то, что мой сын со временем станет равноправным и уважаемым гражданином Израиля, а воспитание и разум не позволят ему пренебрежительно относиться к тем, кому суждено будет прибыть на эту землю позже.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Автор, который говорит о собственных

книгах, почти так же несносен, как мать,

которая говорит о собственных детях.

Бенджамин Дизраэли[32]

Воспоминания - вот из-за чего мы стареем.

Секрет вечной юности - в умении забывать.

Э. М. Ремарк

Нет, нет! Рассуждать о том, что получилось в результате моих воспоминаний, я не стану. Мне просто очень хочется сказать, что меньше всего я желал их закончить на той невесёлой ноте, которая зазвучала в последней главе. Но что сделаешь, если, во-первых, так сложилась жизнь, во-вторых, осенний период всегда навевал тоску, даже такому оптимисту как Александр Сергеевич, а в-третьих, заканчивая свои записки, я расстаюсь со своими друзьями, героями моих воспоминаний и с вами, кто рискнул потратить время на то, чтобы узнать, чем жил простой советский человек, которых миллионы и у которых своя история, своя жизнь, может быть более интересная, чем предложенная вашему вниманию. Хочу верить, что это расставание не будет долгим, и мы найдем способы общения и обмена мыслями. Но пока, конечно, грустно. Наверное, прав был З.Фрейд, который как-то сказал, что «задача -  сделать человека счастливым -  не входила в план сотворения мира».

И, несмотря на то, что, возможно, некоторые, следуя моему совету в предисловии, отложат эти «записки» недочитанными или вовсе не откроют их, я тешу себя надеждой, что кого-нибудь они всё-таки заинтересуют и принесут хоть какую-нибудь пользу..

И ещё я хочу сказать, что на этих страницах нет многих имен моих приятелей, коллег, случайных знакомых. Одни не названы потому, что особой роли в моей жизни не играли, другие пропущены, чтобы не обидеть их воспоминанием тех негативных фактов, которые связаны с их именами. Конечно, нет здесь и многих имен близких людей. Да разве всё возможно вместить, что было за более чем семьдесят лет, на двух сотнях страниц.

Важно то, чтобы мои читатели знали, что я готов подписаться под словами Ю Фучика, который сказал: «Я любил вас, люди, я был счастлив, когда вы отвечали мне тем же, и страдал, когда вы меня не понимали…»

Пусть закончились эти «Воспоминания склеротика», но жизнь продолжается, и хочется верить, что, несмотря на преклонный возраст и далеко не богатырское здоровье автора, ему удастся ещё что-то сказать людям и поделиться теми мыслями, которые скопились за долгую и нелегкую жизнь, каким-то иным способом, возможно в каком-то ином литературном жанре.

Спасибо за внимание. Всегда ваш. Б. Смирнов.

Афула. Израиль. 2001.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Из всех животных только человек

умеет смеяться, хотя как раз у него

для этого меньше всего поводов.

Э. Хемингуэй

СМЕЯТЬСЯ  ПРАВО  НЕ  ГРЕШНО...

Точно так же, как разумные средства массовой информации уведомляют зрителя или читателя, что суждения их корреспондентов не обязательно совпадают с мнением редакции, так и я не уверен, что мои интересы обязательно совпадут с интересами тех, кто рискнет потратить время на чтение этих записок. Будучи человеком не навязчивым, я хотел бы хоть как-то компенсировать затраченное время тем, кому мои воспоминания покажутся скучными, и интересными только самому автору. Поэтому на десерт я предлагаю театральные курьезы и шутки,  которые сопровождали мою театральную жизнь.

Режиссер - Должен Вам сказать, что когда Вы дебютировали в

нашем  театре,   я, было, подумал, что вы плохая актриса.

Актриса    - Но теперь, я надеюсь, вы думаете иначе?

Режиссер -  Да. Теперь я убедился, что Вы вообще не актриса.

В свое время я очень много курил. Бывало, за репетицию выкуривал пачку сигарет. Безусловно, это мешало некурящим актерам. И я старался в нерабочее время в репетиционном зале не курить. Но вот как-то, войдя утром, я застал там нового рабочего сцены с горящей сигаретой во рту. Молодой человек – сказал я, – Вы у нас работаете недавно и видимо не знаете, что в этом зале разрешено курить только одному человеку.-- На что мне весьма логично последовал ответ: -- так я один и курю.

Крымский театр кукол показывал в городе Евпатории, в парке, на открытой эстраде, спектакль. И хотя зал был на 900 мест, но ни одного билета в кассе уже не было. Подбегает ко мне актер и говорит, что у входа в зал стоит с девочкой Инокентий Смоктуновский, желая попасть на спектакль, но администратор его не пропускает. Я мигом помчался к дверям и все устроил, вынося для знаменитого актера и его спутнице по стулу из-за кулис. Позже выяснилось, что Смоктуновский попросил администратора как-то помочь попасть на спектакль, поскольку он актер. -- Кукольник? – спросила администратор. Нет – Ответил Инокентий Михайлович. -- Ну, тогда вали отсюда,-- заявила патриотка нашего жанра. Потом я объяснил ей, что это выдающийся актер. Его Мышкин в «Идиоте» лучший в Союзе. Когда вышел фильм «Гамлет» со Смоктуновским в главной роли, то в одной компании наш администратор, решив блеснуть эрудицией, заявила: - я знаю этого артиста, это лучший идиот в Союзе.

Ещё случай с этим «высокоинтеллектуальным» администратором. В разговоре с начальником пионерского лагеря она пытается уговорить его купить спектакль нашего театра. Всего 1000 рублей – убеждает она. Начальник, отлично уловивший, с кем имеет дело, предлагает только 500. - Я не могу, – разъясняет администратор, 1000 рублей это лимитная стоимость спектакля. - Тогда покажите половину спектакля, – на полном серьезе говорит её собеседник. - Как это половину? Ведь дети ничего не поймут - возмущается не чувствующая иронии дама. – А, сколько человек играют этот спектакль? – продолжает свой розыгрыш юморист. - Десять актеров – охотно отвечает администратор. – Ну, пусть за 500 рублей играют пять актеров. - Пять не справятся. – Ну, мы дадим в помощь пионеров. – Хорошо, я поговорю с помощником режиссера. Или лучше поговорите вы с ним сами. Я договориться с ним не могу, а Вы, я вижу, человек умный.

Этот же администратор на гастролях в городе Красный Луч, после  вечерней прогулки, рассказывает. – Познакомилась с интересным мужчиной, говорит, что он оперуполномоченный. Что это такое? – Как что? - объясняют ей - ты уполномоченная по организации зрителей в театр кукол, а он уполномоченный оперного театра. - Значит он мой коллега? Странно, а на вид вроде похож на интеллигента.

В Симферополе, при театральном обществе, организовали секцию фехтования. Руководил ею, работавший тогда в Крыму, ещё молодой актер, Саша Голобородько*. Встречаю актера драмы Сережу Карникола. – Слушай, – говорит он, – вчера на профсоюзной конференции ваша член месткома разбудила весь зал. Выступая, она сказала: наша молодежь думает, что если она «фетхуется», то это все. Ты знаешь, конференция пошла как-то живее.

Приходит на работу расстроенный столяр. Коллеги в декорационном цеху его спрашивают о том, что случилось. – Жена меня сегодня очень обидела. Обозвала ртутнем. – Не ртутнем, а трутнем - поправляют его. - А если даже и так, всё равно обидно.

Рекламисту поручили сделать рекламный щит о спектакле «Волшебная лампа Аладдина». Он подходит к театральному педагогу: -- скажите пожалуйста, сколько букв «д» в слове Аладдин? Я точно знаю, что не одна, но две или три, не помню.

Много курьезных случаев было с актрисой Р. Находясь на гастролях в Донецке и, проживая в новой тогда гостинице «Украина», она звонит дежурной второго этажа и интересуется, что показывают по телевизору.

-- Прекратите хулиганство! – отвечает строгий мужской голос.

Такое повторилось два или три раза, пока не выяснилось, что вместо номера дежурной второго этажа 2-00, актриса набирала 0-02 и попадала в милицию.

В Севастополе в гостиницу внезапно прибыла группа иностранцев. Чтобы обеспечить их номерами, срочно решили переселить артистов театра кукол. Пока они были на спектакле, их вещи перенесли в помещение красного уголка. – Ничего, сутки потерпите, - сказал директор гостиницы. – И с вещами вашими ничего не случилось. – Я предъявляю вам «икс»! – обрушилась на него артистка Р. Директор расхохотался и... дал ей номер, единственной из всей труппы.

Автобус с артистами едет по опасной  крымской дороге в непроглядном тумане. Все напряжены до предела. В салоне автобуса полная тишина. Вдруг раздается крик артистки Р. – Володя, осторожно, сзади встречная машина!

Актриса – Я думаю, что Вы подметили во мне этакую детскую

непосредственность?

Режиссер - Как раз наоборот, я подметил в вас вполне зрелую

посредственность.

СМИРНОВ  БОРИС НАУМОВИЧ                                                          2000 – 2001 г.г.

© Copyright: Борис Смирнов, 2004

Свидетельство о публикации №204032000150

Примечания

1

Создатель и руководитель театра «На Таганке» Нар. Арт. СССР.

2

В 1937 году Кторов сыграл Паратова в фильме Протазанова «Бесприданница», ставшем классикой русского кинематографа XX века.

3

Добрый юмор, легкая ирония – органичные свойства детской поэзии Орлова. Он никогда не стремился ни высмеять, ни рассмешить, хотя прекрасно умел и то и другое – достаточно вспомнить, что он был блестящим сатириком, одним из любимых авторов прославленной 16-й страницы «Литературной газеты», постоянным участником таких рубрик, как «Клуб 12 стульев», «Детская комната»… Он писал стихи от имени известного всей стране «душелюба и людоведа» Евг.Сазонова, и взрослые читатели ценили его острый язык. Памятником сатире того времени стала яркая книга сатирических и юмористических стихов Орлова «Прочтите взрослым» (1983).

4

http://lib.rus.ec/a/73445

5

(сокр. от мимический ансамбль) - группа артистов, участвующих в массовых сценах оперных и балетных постановок

6

Центральный дом работников искусств

7

До свидания (укр.)

8

Посёлок по соседству с Ялтой на южном побережье Крыма.

9

Держитесь за поручень

10

Ву́ди А́лленr — американский кинорежиссёр, актёр-комик, продюсер, четырёхкратный обладатель премии «Оскар». Известен также как писатель, автор многочисленных рассказов и пьес. Вуди Аллен — интеллектуал, знаток литературы и кинематографа, а также джазовый кларнетист.

11

Захава, Борис Евгеньевич (1896-1976), русский актер, режиссер, педагог, театровед. Народный артист СССР (1967), лауреат Государственной премии СССР (1952).

12

Леонид Викторович Варпаховский (29 марта 1908, Москва — 12 февраля 1976, там же) — театральный режиссёр, сценарист. Родился в семье московского присяжного поверенного В. В. Варпаховского (1873—1917).

13

Ю. Мочалов, автор книги "Мизансцена язык режиссера".

14

Нелли Христофоровна Осипова-Лиманова, драматург, прозаик, член Союза писателей России. Родилась в Тбилиси. После окончания школы переехала в Москву, где поступила в 1-й мединститут. Работала хирургом в больнице, затем анестезиологом в Институте сердечно-сосудистой хирургии под руководством А. Н. Бакулева. Начала писать примерно с 1964 года. Позже отошла от медицины и занялась литературным трудом.

15

ТЮЗ - Театр юного зрителя

16

Тяпа, талисман театра им. Образцова, появился на свет 3 марта 1928 года,. Сам Образцов об этом вспоминает в своей книге "Моя профессия" так: "В марте я сделал новый номер — "Колыбельную песню" Мусоргского. Я пою эту песню перед ширмой с ребенком Тяпой на руках… Расхаживая по сцене, я укачиваю Тяпу, кормлю его, шлепаю, когда балуется… Я люблю этот номер, люблю за то, что публика сидит очень тихо, даже тогда, когда заснувший Тяпа, из которого вынута моя кисть, лежит на руках обыкновенной тряпочкой".

17

Стани́слав Е́жи Лец (польск. Stanisław Jerzy Lec; 6 марта 1909, Лемберг, Австро-Венгрия — 7 мая 1966, Варшава, Польша) — выдающийся польский поэт, философ, писатель-сатирик и афорист XX века.

18

Жан де Лабрюйер (фр. Jean de La Bruyère; 16 августа 1645, Париж, Франция — 10 мая 1696, Версаль, Франция) — знаменитый французский моралист. Был воспитателем герцога Бурбонского, внука Великого Конде...

19

Ценные указания

20

Альфо́нс Доде́ (фр. Alphonse Daudet; 1840—1897) — французский романист и драматург, автор ярких рассказов из жизни Прованса, создатель знакового образа романтика и хвастуна Тартарена из Тараскона.

21

Евгений Сперанский родился 22 июля 1903 года. С 1931 года был актером Государственного центрального театра кукол, и одним из основателей этого театра.

22

ГЕЛЬВЕЦИЙ, КЛОД АДРИАН (Helvétius, Claude-Adrien) (1715–1771), философ-просветитель, один из идеологов Французской революции.

23

Eфим Петрович Чеповецкий – типичный представитель рода человеческого, и его трудно отличить от других, разве что обратившись в полицию или в паспортный офис и проверив его дактилоскопию – отпечатки пальцев. Просто он один из тех, кого призвал к священной жертве Аполлон в свою армию, из рядов которой он до сих пор не дезертировал. Что касается его биографии, то она тоже типична – она особенно типична для тех, кто родился под серпом и молотом. Это произошло 9 августа 1919 года в городе Киеве. Именно в этот день со стороны Святошинского леса вошла армия белого генерала Деникина. Автор же явился совсем с другой стороны и, ничем не вооруженный, не пожелал вступать в борьбу с генералом, доверив это Красной Армии. Короче, он с отличием окончил Детский сад и поступил в Школу, которую закончил, борясь с ней всеми средствами переходного возраста, в 1937 году. В этом же году поступил в Педагогический институт. В нем он с интересом занимался педагогикой и психологией, а потом учительствовал, писал и печатался в молодежной прессе.

В молодости автор сильно увлекался юмором и сатирой, что отложило отпечаток на все его дальнейшее творчество. Однако в глубине души он остался педагогом, ибо дети – это начало начал, и устами младенца глаголет истина..

Уже написав и издав три книги, автор поступил в Московский литературный институт, который закончил в 1959 году. Его учителями были Самуил Яковлевич Маршак, Лев Абрамович Кассиль и Михаил Аркадьевич Светлов… Ефим Петрович Чеповецкий – автор более тридцати книг, ряда либретто для музыкальных комедий, многих сборников стихов, сказок и пьес для детей и юношества, а также сценариев для мультипликационных фильмов. Он – член Союза писателей, Заслуженный деятель искусств и, несмотря на свой солидный возраст и угрозу впасть в детство, продолжает писать и издавать свои книги.

Официальный сайт автора: http://www.chepovetski.com

24

Тантамареска — стенд для фотографирования. Обычно это хардпостер или ростовая фигура, со специальным вырезом — отверстием для лица (рук, ног), с изображением персонажей в разнообразных позах и ситуациях, на фоне экзотических пейзажей и интерьеров.

25

О́лдос Ле́онард Ха́ксли (англ. Aldous Huxley; 26 июля 1894, Годалминг, Суррей, Англия, Великобритания — 22 ноября 1963, Лос-Анджелес, США) — английский писатель. Автор известного романа-антиутопии «О дивный новый мир».

26

Уильям Сомерсет Моэм — английский писатель, один из самых преуспевающих прозаиков 1930-х. годов, агент английской разведки.

27

Пьер Буаст (1765 - 1824) Французский лексикограф и философ, автор универсального словаря французского языка, литературного словаря.

28

Джулиус Генри «Граучо» Маркс (англ. Julius Henry «Groucho» Marx, 2 октября 1890 — 19 августа 1977) — американский актёр, комик, участник комик-труппы, известной как Братья Маркс. Граучо Маркс вместе с братьями родился в Нью-Йорке.

29

Ю́лиан Ту́вим (польск. Julian Tuwim; 13 сентября 1894, Лодзь, Царство Польское — 27 декабря 1953, Закопане, ПНР) — один из величайших польских поэтов, прозаик. Родился в польской еврейской семье в городе Лодзь.

30

Симонид Кеосский ок. 556 – ок. 468 гг. до н. э., греческий лирический поэт. Родился в Иулии на острове Кеос у побережья Аттики. Творил в различных жанрах хоровой лирики, а также писал элегии и эпиграммы. Согласно традиции, был первым поэтом, который писал песни на заказ и брал за это плату.

31

Игра проводится на ровной площадке у дома, во дворе, в поле, где есть игровое пространство размером 20x30 м. В ней участвуют мальчики и подростки 10-14 лет, 8-12 человек. Инвентарем служит «джохи» - плоская с двух сторон палка длиной 50-60 см (бита) по числу играющих и одна «чилика» («чижик») - четырехгранная палочка толщиной 1-1,5 см и длиной до 10 см.

Описание. В конце игрового поля чертят круг диаметром 2-8 м, в центре его - еще один, диаметром 0,10 м. По уговору определяется количество выигрышных очков (от 500 до 1000).

Участники делятся на две равные по численности команды (возможно и большее количество команд, в зависимости от количества играющих). В этом случае сначала играют две команды, остальные ждут очереди.

Определив жребием роли, игроки с «джохи» в руке занимают исходные места: первая, начинающая игру - в кругу, а другая в произвольном порядке - в поле.

Игрок команды в кругу, взяв за конец «джохи» и положив на кисть этой же руки сверху «чижик» (рис. 3), подбрасывает его и наносит по нему удар палкой («джохи») вверх-вперед. Если «чижик» не будет отбит палкой или пойман кем-либо из команды в поле, то следующий игрок первой команды повторяет аналогичные действия предыдущего с места падения «чижика» и т. д. От круга до места приземления «чижика» после удара последнего игрока определяется (шагами) количество выигранных очков в партии, и игра продолжается опять из круга той же командой и в том же порядке. Игроки в поле стараются своими «джохи» на лету отбить «чижик» в сторону круга и с того места, где он упадет, бьют его тем же способом, каким начиналась игра, стремясь попасть в круг. Если «чижик» попадает в центральный малый круг или только в большой, но так, что между «чижиком» и линией центрального круга не уместится ширина «джохи», то игрок первой команды, пробивший «чижика» в поле, считается «выбитым» из игры, а его место занимает следующий. Если «чижик» пойман на лету игроком в поле, то все выигранные в данной партии очки первой команды аннулируются и счет начинается сначала.

Правила.

Если выбивающий «чижик» игрок первой команды промахнется, то он считается выбывшим из игры и его заменяет следующий.

Если «чижик» не попадет в круг, то с места его падения он отбивается в поле игроком первой команды.

Если «чижик» попадет в большой круг, не достигнув центрального (до него останется большее расстояние, чем ширина «джохи»), то с этого места он пробивается в поле игроком первой команды.

В том случае, если все игроки первой команды выбыли, не набрав требуемого по условию количества очков, то они меняются ролями с командой в поле.

32

Дизраэли Бенджамин - лорд Биконсфилд, британский государственный и политический деятель, один из основателей консервативной партии.

Content

Смирнов Борис Натанович Воспоминания склеротика

Борис Смирнов Воспоминания склеротика

ВМЕСТО  ВСТУПЛЕНИЯ

Ч А С Т Ь   П Е Р В А Я ДЕТСТВО

ОТ  ТРЕХ  ДО   ПЯТИ

ВЫСОКИЕ   ЗНАКОМСТВА

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

ВОЙНА

ШИРОКА  СТРАНА  МОЯ  РОДНАЯ

И   ДЫМ  ОТЕЧЕСТВА...

СКАЖИ  МНЕ,  КТО  ТВОЙ  ДРУГ...

ПУТИ  ГОСПОДНИ  НЕИСПОВЕДИМЫ

ПРАКТИКА  БЕЗ  ТЕОРИИ  СЛЕПА

КУКЛЫ

АРМИЯ

ТЫ  ПОМНИШЬ, ТОВАРИЩ,  КАК ВМЕСТЕ...

И  ВСЕ-ТАКИ   КУКЛЫ

ВОЛОДЯ  МАЙОРОВ

ALMA   MATER

МАРШ  МЕНДЕЛЬСОНА

ОТ  СУДЬБЫ  НЕ  УЙДЕШЬ

ФИЛЬМ,  ФИЛЬМ,  ФИЛЬМ!

НА  ПОЛПУТИ

ВМЕСТО  ПОСЛЕСЛОВИЯ  К ПЕРВОЙ ЧАСТИ

НЕКОТОРЫЕ  ПЕРСОНАЛИИ  К  ПЕРВОЙ ЧАСТИ

ВОСПОМИНАНИЯ   СКЛЕРОТИКА

ВМЕСТО  ВСТУПЛЕНИЯ  КО ВТОРОЙ  ЧАСТИ

ЧАСТЬ  ВТОРАЯ ПРОФЕССИЯ  РЕЖИССЕР

ВСЕ  ВОСПРИНЯТЬ  И  СНОВА  ВОПЛАТИТЬ.

ЧТО  ТАКОЕ  UNIMA?

ЛЮБИЛ  ЛИ  Я  НЕПОСРЕДСТВЕННОЕ  НАЧАЛЬСТВО?

ЕЩЁ  НЕМНОГО  О  НАЧАЛЬСТВЕ

ЮБИЛЕЙ

ЮБИЛЕЙНАЯ – СМИРНОВСКАЯ Выдержка  50 лет

ТЫ  НЕПРАВ,  ВАСИЛИЙ  ИВАНОВИЧ

КОЕ-ЧТО  ИЗ  ИСТОРИИ

«ВСЁ  ХОРОШО,  ПРЕКРАСНАЯ  МАРКИЗА… ЗА  ИСКЛЮЧЕНЬЕМ  ПУСТЯКА»

МОИ  ГОДА – МОЁ БОГАТСТВО

ЕВГЕНИЙ  ЛЬВОВИЧ  ШВАРЦ

В  ЧЁМ  СЕКРЕТ?

НЕСКОЛЬКО МЫСЛЕЙ ОБ  «ИСТОРИЧЕСКОЙ ИСТИНЕ»

А  ТЕПЕРЬ  ДАВАЙТЕ   САМИ

НЕ  ВЕСЬ  СВЕТ,  ЧТО  В  ОКНЕ.

КАК?  ХОРОШО  БЫТЬ  ГЕНЕРАЛОМ?

СКАЗКА  ЛОЖЬ,  ДА  В  НЕЙ  НАМЕК...

ЖЕНЩИНЫ  С  ПРАВАМИ

ЭТО  ЕСТЬ  НАШ  ПОСЛЕДНИЙ…

СВОЙ СРЕДИ  ЧУЖИХ,  ЧУЖОЙ  СРЕДИ  СВОИХ.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

ПРИЛОЖЕНИЕ

Примечания