Маркус Борг. Бунтарь Иисус: Жизнь и миссия в контексте двух эпох

Предисловие

Быть может, это мой заключительный всеобъемлющий труд, посвященный Иисусу. Я не думаю, что это последняя книга на темы, связанные с Иисусом, Библией и христианством. Но, возможно, это моя последняя попытка рассмотреть «всю целиком» жизнь Иисуса как исторического героя, который стал Господом для христиан.

И дело здесь не в том, что все мы смертны. Однако мне уже более шестидесяти, и я не могу себе представить, что возьмусь писать подобную книгу в ближайшие двадцать лет. А потом меня уже может не оказаться в живых, либо я могу предпочесть простую жизнь и покой в Боге.

У этой книги своя история. Двадцать лет назад я написал другую работу «Иисус: новый взгляд» (Jesus: A New Vision) — это была моя первая попытка осветить всесторонне для широкой публики свой взгляд на Иисуса. А настоящая книга родилась три — четыре года назад как «пересмотренное издание». Я замышлял внести в текст небольшие изменения: обновить библиографию и примечания, добавить важные сведения об историческом Иисусе, появившиеся в последние двадцать лет, иначе сформулировать некоторые утверждения. Год или два спустя мне пришлось внести еще больше изменений, так что уже можно было думать о «новой редакции». Как мне сказали, в «пересмотренном издании» должно быть менее 25 процентов нового текста, если же его больше, это — «новая редакция». А теперь, два года спустя, появилась просто другая книга — иными словами, новая. Лишь отдельные абзацы то в одном, то в другом месте напоминают мою старую работу.

В целом я продолжаю утверждать то же самое, что и в книге «Иисус: новый взгляд»: это касается и картины жизни Иисуса, и выбора метода исследования. Однако мое понимание Иисуса и мой подход к изложению материала развивались на протяжении последних двадцати лет. В результате сегодня я вижу Иисуса несколько иначе и говорю о нем другими словами. Мне хотелось бы сказать, что образ Иисуса в моих глазах обрел большую полноту — но пусть об этом судят другие.

В этой книге я обращаюсь к двум культурным контекстам: первого и двадцать первого веков. Мы смотрим на Иисуса так, как его видят историки, помня о том, что его жизнь обращена к христианам (и другим интересующимся христианством людям), живущим в контексте современной культуры. Насколько наши представления о том, что было тогда, связаны с сегодняшним днем? Как мне кажется, эта книга может заинтересовать три читательские аудитории: христиан, которые стремятся глубже понять, что значит быть христианином; студентов, изучающих религию, а также всех тех, кто хочет посмотреть на Иисуса, на его жизнь и деяния, новыми глазами.

Чем старше я становлюсь, тем сложнее мне перечислить всех людей, которые повлияли на мои представления об Иисусе. Это мои учителя, мои студенты в колледже, университете и семинарии, миряне и клирики, с которыми я встречался «на пути», ученые предшественники и современники. Особо мне хочется отметить Джона Доминика Кроссана. Мы уже много лет дружим и сотрудничаем, и он дал мне больше, чем кто-либо. Эту книгу я посвятил Доминику и его жене Саре.

Мне хочется также упомянуть о помощи и — главное — терпении сотрудников издательства Harper в Сан-Франциско. Это издатель Марк Тобер, редакторы Мики Модлин и Энн Мору, а также сотрудники издательства Лиза Зунигак и Терри Леонард. Мне также хочется выразить благодарность моей прекрасной помощнице и коллеге из штата Орегон доктору Джуди Рингл.

И наконец, я должен поблагодарить две семьи из Сан-Антонио (штат Техас): семью Эла Хундере и семью Айка Кэмпмена. Эл и Айк финансировали мою работу в Орегонском университете, благодаря чему я мог написать эту книгу.

1. Иисус сегодня. Как о нем рассказывают

Мы живем в культуре, которая гонится за Христом и одновременно забывает Христа. Так более тридцати лет тому назад написал Уокер Перси в начале своего романа «Любовь среди руин»:

Сейчас, в эти кошмарные последние дни старых грубых и любимых США, в этом западном мире, который забывает о Христе и гонится за Христом, я очнулся среди молодых сосен [курсив наш].

Эти слова звучат для меня слишком зловеще, но они верно отражают состояние нашей культуры. Во многом мы забыли об Иисусе, но одновременно он продолжает пленять наше воображение.

Вспышки интереса к основателю христианства заметны на протяжении нескольких последних лет. В 2004 году значительным событием в культурном мире стал фильм Мела Гибсона «Страсти Христовы». Наглядное изображение издевательств над Иисусом и его смерти породило волну публикаций в СМИ и даже телепередач в прайм-тайм.

В 2003 году вышел роман-бестселлер «Код да Винчи», в центре которого также личность Иисуса. Автор книги завлекает читателя предположением о том, что Иисус и Мария Магдалина были любовниками и что у них был ребенок. В журналах и телепередачах появились всевозможные догадки о том, что нам известно относительно Марии Магдалины — самой любимой из учеников Иисуса. Роман также породил огромный интерес к древним христианским текстам, которые не вошли в Новый Завет.

Необычайные рекорды продаж книг совсем иного жанра — романов из серии «Оставленные на земле» (Left Behind) — также показывают, насколько устойчив высокий интерес к личности Иисуса. События, описанные в этих книгах, происходят в недалеком будущем, перед вторым пришествием Иисуса (причем авторы уверяют, что их идеи и образы основаны на Библии). Все двенадцать романов попали в список бестселлеров New York Times (раздел «художественная литература»). К 2004 году было распродано более шестидесяти пяти миллионов экземпляров этой серии.[1]

За год до того, в 2003 году, были изданы две книги об Иисусе в контексте истории США: «Иисус в Америке» и «Американский Иисус». Каждая из них показывает, насколько важное место занимает Иисус в культуре США, а также как менялось восприятие его образа начиная с дней первых поселенцев и до настоящего момента.[2]

Все это очень удивляет: прошло почти две тысячи лет со дня смерти Иисуса, но материалы о нем продолжают появляться на первых страницах новостных выпусков в США. В других странах, где в истории господствовало христианство, положение иное. Мои европейские коллеги удивляются тому, как много американцы думают об Иисусе. В самом деле, мы «гонимся» за ним.

Прежде всего, это объясняется тем, что в Америке больше людей, называющих себя христианами, нежели в других странах. По свежим статистическим данным, более 80 процентов американцев считают себя христианами, что составляет более двухсот миллионов людей. Опрос показал, что 84 процента жителей США согласны с утверждением «Иисус — Сын Божий».[3]

Эти цифры поразительны. Они кажутся слишком высокими, поскольку значительно меньше людей участвует в жизни церкви: таковых примерно в два раза меньше. Но и в этом случае получается внушительное число: сто миллионов человек. Таким образом, Иисус что-то значит для огромного количества людей.

Однако христиане США очень по-разному понимают, как им надлежит следовать за Иисусом.

• Многие последователи Иисуса отвергают теорию эволюции и стоят за буквальное понимание библейского повествования о создании мира. Однако именно последователи Иисуса первые смогли согласовать теорию эволюции с Библией, осознав, что Книгу Бытия следует воспринимать символически, а не буквально.

• Последователи Иисуса активно поддержали вторжение США в Ирак и в дальнейшем — оккупацию этой страны. Однако мы видим их также и среди самых жестких критиков войны в Ираке.

• Одни последователи Иисуса активно протестуют против легализации однополых браков. И одновременно другие не менее активно их защищают.

• Одни последователи Иисуса энергично отстаивают те экономические меры и налоговую политику, которые дают особые преимущества богатым и сильным. В то же время другие так же энергично критикуют такие меры с библейских позиций, утверждая, что это противостояние Богу, который желает справедливости для бедных.

Можно было бы привести гораздо больше примеров, но достаточно и этих, чтобы показать, насколько по-разному американские христиане относятся к Иисусу. Конфликты в нашей культуре во многом происходят вокруг Иисуса.

Как говорят об Иисусе

В детстве я пел такой гимн:

Расскажи мне об Иисусе,

Каждое слово запиши мне на сердце;

Расскажи мне эту историю —

Самую драгоценную и сладостную изо всех историй.

Есть и такие слова:

Я люблю рассказывать

О невидимых и небесных вещах,

Об Иисусе и его славе,

Об Иисусе и его любви.

Я пел эти гимны и верил в их содержание. В детстве мне казалось, что история Иисуса — самая важная в мире. Я так думаю и сегодня. Однако, став взрослым, я понял еще одну вещь: не менее важно и то, как мы говорим о нем. Можно излагать его историю по-разному, и как мы это делаем — крайне важно.

Нет никакого сомнения в том, что образ Иисуса чрезвычайно важен для христиан. Его первые последователи, создавшие Новый Завет, давали Иисусу самые возвышенные имена: он есть Сын Божий, Мессия, Господь, Слово, ставшее плотью, Свет миру, Агнец Божий, Хлеб жизни, Живая вода, Путь, Истина и Жизнь, Великий Первосвященник и Жертва, Сын Человеческий, который снова придет, чтобы собрать своих избранных и судить мир. В IV веке появился Никейский Символ веры, в котором об Иисусе сказано так:

И во Единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единородного, рожденного от Отца прежде всех веков, Света от Света, Бога истинного от Бога истинного, рожденного, не сотворенного, Отцу единосущного, чрез Которого все произошло.

Если говорить языком тринитарного богословия IV–V веков, Иисус есть второе лицо Троицы и един со Отцем.

Таким образом, в жизни христиан Иисус занимает центральное место. Для христиан Иисус — самое полное откровение Бога. Если осознать смысл этого утверждения, можно сказать так: Иисус открывает нам, показывает нам Бога в жизни человека и одновременно — какова жизнь человека, наполненного Богом. Это определяет весь смысл христианской жизни. В Иисусе христиане видят самое полное откровение о Боге и жизни с Богом, подобно тому, как иудеи находят подобное откровение о Боге в Торе, а мусульмане — в Коране.

Для христиан же величайшее откровение о Боге есть личность. Как Сын Божий Иисус открывает Бога как Слово, ставшее плотью, он воплощает в себе Бога, которого можно увидеть в жизни человека, как Свет миру он проливает свет на природу и волю Бога и освещает нам путь к жизни.

Разумеется, христианин также считает Библию откровением Бога и даже называет ее «Словом Божьим». Тем не менее ортодоксальное христианское богословие с самых древних времен утверждало, что самое полное откровение о Боге есть Иисус. Библия — это Слово, ставшее словами, Божье откровение на языке человека; Иисус есть Слово, ставшее плотью, откровением о Боге в жизни человека. Поэтому Иисус несет в себе более значимое откровение, чем Библия.

Важно отметить, что Иисус не откровение «всего» Бога, но откровение того Бога, которого можно увидеть в жизни человека. Некоторые традиционные свойства или качества Бога нельзя увидеть в человеческой жизни. Невероятно проявление вездесущности Бога — человек не может присутствовать везде; бесконечности Бога — человек по определению ограничен. Это же можно сказать и о всемогуществе Бога: человек не может быть всемогущим, оставаясь человеком. Или о всеведении: как можно говорить, что человек (Иисус, в частности) обладает всеведением? Означает ли это, что он «знает все» — скажем, знает теорию относительности или название любого населенного пункта?

Многие свойства Бога невозможны в человеческой жизни. Однако — и это самое главное — тут можно увидеть характер и желания Бога. Под «характером Бога» я понимаю то, с кем или с чем можно сравнить Бога. Под «желаниями Бога» я понимаю то, «чего Бог хочет», о чем Бог заботится, в чем желает принять участие. Первое часто называют природой Бога, второе — волей Бога. Именно это открывает Иисус — характер и желания, природу и волю Бога.

Вот почему то, как христиане говорят об Иисусе, оказывает влияние на наше представление о Боге и христианской жизни. Сегодня жизнь Иисуса представляют по-разному, можно выделить несколько подходов. И сторонники каждого подхода по-своему описывают характер и желания Бога, а потому делают неоднозначные выводы о том, что такое подлинная христианская жизнь. Разные версии вступают между собой в конфликты — и религиозные, и политические.

Погибший Спасителе: Иисус умер за грехи наши

Первый подход: в рассказе об Иисусе делают акцент на его крестной смерти. Яркий, жестокий пример этого мы видели в фильме Гибсона «Страсти Христовы». Нам показывают последние восемнадцать часов жизни Иисуса: от его ареста в четверг вечером до смерти на кресте в Страстную пятницу. Фильм начинается с цитаты из ветхозаветного пророка Исайи:

Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; ранами Его мы исцелились (Ис 53:5).

Эти слова задают тон всему фильму, они передают одну очевидную мысль: целью жизни Иисуса была смерть за грехи мира.

Такая версия рассказа об Иисусе всем хорошо знакома. Большинство христиан: католики, евангелические христиане, члены больших протестантских церквей и пятидесятники воспитаны на такой версии. Для многих людей — будь то христиане или нет — смысл жизни Иисуса выражает одна фраза: «Он умер за наши грехи».

Как любая версия рассказа об Иисусе, эта особым образом определяет представления о Боге и христианской жизни. Если Иисус есть жертва, благодаря которой стало возможным прощение, значит, Бог прежде всего законодатель и судья, а люди нарушили его повеления. Все мы — грешники. Тем не менее Бог нас любит. Но Бог не хочет или не может простить нас, пока его гнев не получит должного удовлетворения. Вот почему Иисус должен был умереть. Безгрешный человек «без пятна и порока», он стал жертвой, которая искупила все грехи мира и сделала прощение возможным.

Если Иисус прежде всего есть жертва за грехи, центром христианской жизни становятся понятия «грех», «вина» и «прощение». Хотя такой рассказ об Иисусе чаще всего параллельно призывает нас следовать его учению и хранить верность Библии, тут также постоянно говорится о том, что мы не можем этого делать и поэтому нуждаемся главным образом в прощении. Только через прощение мы можем оправдаться перед Богом. Такое представление об Иисусе широко распространено, и в богослужение различных церквей обычно входит исповедание грехов, за которым следует весть о прощении. Это касается и Евхаристии (ее могут называть мессой, Вечерей Господней или святым причастием): тут центральное место занимают такие понятия, как грех, жертва и прощение.

Иисус как Бог в образе человека

Есть другой подход: об Иисусе рассказывают как о Боге в образе человека. Данный подход нередко сочетается с предыдущим, хотя акценты тут расставлены иначе: подчеркивается божественная сущность Иисуса, который — в отличие от всех нас — даже на протяжении своей земной жизни обладал Божественной силой и божественным знанием. Хотя он выглядел подобно каждому из нас, воистину был Богом в образе человека (и в этом смысле радикально отличался от каждого из нас). Эти представления нам настолько знакомы, что многие люди признают именно этот подход ортодоксальным христианским богословием. Христиане, считающие себя ортодоксальными, не раз задавали нам вопрос: «Верите ли вы, что Иисус был Богом?»

Однако такое представление на самом деле равнозначно одной из самых первых христианских ересей под названием «докетизм», наименование которой происходит от греческого слова «казаться» или «являться». По виду Иисус казался человеком, но на самом деле таковым не был — он был Богом. Большинство христиан отвергнут обвинение в докетизме, если услышат это слово. Но христиане часто приписывают Иисусу Божественное знание — вот почему он может говорить от имени Бога и предсказывать будущее — и Божественную силу — вот почему он мог ходить по воде, исцелять больных, превращать воду в вино, воскрешать умерших и тому подобное.

Такой образ земного Иисуса как божества, обладающего сверхчеловеческими способностями, эксцентрично (и я думаю, без желания поиздеваться) представлен в трудах современного христианского писателя Роберта Кэпона, который писал: «Подлинная парадигма представления обычного американца об Иисусе — это Супермен». Далее он цитирует известные слова, которыми начинался каждый выпуск сериала Superman как в радио-, так и в телеверсии:

Он движется быстрее пули, он сильнее локомотива и способен перепрыгнуть через многоэтажку за одно мгновение. Это Супермен! Удивительный гость с иной планеты, пришедший на землю и обладающий такими силами и способностями, которые намного превышают способности обычных смертных. Он окутан презрением, подобно Кларку Кенту — скромному репортеру столичной газеты, — и постоянно сражается за истину, справедливость и американский образ жизни.

Кэпон продолжает:

Если не таковы популярные взгляды на Христа, я готов съесть мою шляпу. Иисус — кроткий, смиренный и скромный, но в то же время обладающий тайной, поскольку он невообразимо превосходит любого человека — ходит туда-сюда на протяжении тридцати трех лет, почти умирает на криптонитовом{1} кресте, но в последнюю минуту врывается в телефонную кабинку пустой гробницы, переодевается в пасхальную одежду и в один миг снова возвращается на планету под названием небеса. Так он покоряет всех — включая (чтобы вы должным образом усвоили урок) детишек: его невозможно сравнить с Лоис Лейн.{2}[4]

Но персонаж, обладающий сверхчеловеческими способностями, — это явно не один из нас. Такой Иисус уже не человек.

Когда об Иисусе рассказывают таким образом, в христианской жизни на первом месте оказывается вера — вера в то, что Иисус есть Сын Божий, что он — божество и потому способен совершать Божественные деяния. Бог был его Отцом, он был зачат от Божьего Духа Девой Марией. Он обладал даром чудо-творения и делал то, на что простые люди неспособны: исцелял больных, возвращал зрение слепым, прощал грехи, претворял воду в вино, укрощал бури, ходил по водам, насыщал множество людей несколькими хлебами и рыбами, воскресил Лазаря и тому подобное. Тут также подчеркивается, что Иисус — уникальное откровение Бога: только в Иисусе Бог стал человеком.

Такая версия рассказа об Иисусе не только грешит докетизмом, но и порождает еще одну проблему. А именно: если Иисус обладал сверхчеловеческими силой и знанием, он не может быть образцом для людей. Однако Новый Завет часто призывает видеть в нем образец. Евангелие говорит о следовании за ним, Павел — о подражании Христу и о том, что мы должны преобразиться и стать подобными ему. Но если Иисус был воистину Богом (а потому не совсем человеком), какой смысл говорить о подражании ему или стремиться ему уподобиться?

Апокалиптический Иисус: конец близок

Следующий подход — апокалиптическая интерпретация рассказа об Иисусе — обычно включает два предыдущих, но здесь Делается акцент на итоге всей истории — на том, что христианский апокалипсис — второе пришествие Иисуса и Страшный суд — скоро свершится. Это — Иисус из сериала «Оставленные на земле», хотя за таким взглядом стоит история. В некоторых книгах Нового Завета сказано, что Иисус снова придет на землю. И на протяжении всей истории христианства верующие многократно утверждали, что «время близко». Это было, скажем, накануне 1000 года н. э. или в эпоху Реформации в XVI веке, о том же христиане говорили и в другие времена, это происходит и сейчас.

В 1970-х такое представление стало популярным, например, благодаря книге Хэла Линдси «Бывшая великая планета Земля» (было распродано более тридцати миллионов экземпляров). Линдси уверяет, что «восхищение на небеса» и последние семь лет мировой истории отнюдь не за горами. Истинные христиане будут «восхищены» на небеса, что избавит их от семи лет «испытаний», периода страданий, за которым последует второе пришествие Иисуса. Те, кого не «восхитили» на небо, окажутся «оставленными». Им придется пережить страдания и пройти время испытаний, но у них остается возможность покаяться.

Романы из серии «Оставленные на земле» построены на таком представлении. Действие там начинается с «восхищения на небеса», а затем разворачиваются ужасающие события последних семи лет истории мира — это время бедствий, войн и последнего суда. Кульминацией таких повествований становится Армагеддонская битва, второе пришествие и Страшный суд, при этом большая часть людей уничтожается и получает осуждение на вечные муки.

Это более чем странный рассказ об Иисусе. Сторонники такой версии говорят, что они буквально понимают слова Книги Откровение, однако их интерпретация далека от буквализма. В метафорах Откровения, относящегося к I веку, они находят указания на события нашего времени и ближайшего будущего. Гигантская саранча с жалами на хвосте, производящая шум, подобный грохоту множества колесниц, — это вертолеты. Когда звезды падают с неба, которое сворачивается подобно свитку, это описание термоядерной войны. Орда всадников числом в двести миллионов (буквально: «две тьмы тем», где одна тьма составляет десять тысяч) на лошадях со львиными головами указывает на будущие армии (возможно, на китайцев). Важно вспомнить, что вера в «восхищение на небеса» — это вовсе не древняя христианская традиция, такая вера родилась меньше двухсот лет назад. Хотя большинство из тех христиан, что воспринимают «восхищение на небеса» всерьез, того не знают.[5]

Это также неверный способ рассказывать об Иисусе: слова исполнены насилия. Главные герои здесь — члены «войск периода испытаний», с помощью современного оружия они борются с силами зла. Это христианская священная война, где Бог с Иисусом стоят на стороне верных. Представители такого направления чрезвычайно натуралистично описывают суд и уничтожение врагов:

Мужчины и женщины, солдаты и лошади как будто разорвались. Как если бы само слово Господа настолько разогрело их кровь, что та разорвала их вены и кожу. Их внутренности и кишки упали на землю, окружающие хотели бежать, но также погибли — их кровь вскипела перед невыносимым сиянием славы Христа.[6]

Это — кошмарные представления об Иисусе и Боге: «Бог-убийца» и «Иисус-убийца». Бог с Иисусом покарают нас, если мы не верим в нужные доктрины, не живем должным образом и не просим прощения за наши грехи. Хотя нынешние «апокалиптические» христиане также проповедуют Евангелие и Новый Завет, в их представлении об Иисусе не придается значения тому, что их учитель дружил с грешниками, но на первое место ставится иной образ: Иисуса-воина из Откровения, сидящего на белом коне и ведущего за собой войско для битвы со «зверем, и царями земными, и их воинством» (см. Откр 19:11–21).

И конечно, такой рассказ об Иисусе, как и все прочие, определяет собой представления части людей о христианской жизни. Быть христианином означает быть готовым к тому моменту, когда тебя «восхитят» на небо, когда настанет второе пришествие и Страшный суд. Только если ты относишься к «истинно верующим», ты будешь спасен при наступлении конца света. Здесь важнее всего горячая вера и чистота поведения — мир уже сегодня разделен на праведников и грешников, на чистых и нечистых, на верующих и неверующих. Обычно такая позиция влечет за собой презрительное отношение к этому миру. Зачем заботиться о чистоте окружающей среды, если все это скоро кончится? Зачем стремиться к социальной справедливости, если скоро все политические системы перестанут действовать? Зачем быть миротворцем, если Библия учит, что в будущем нас ждет война? И даже, кажется, сам Бог хочет действовать через насилие. Важно только одно: верить и поступать так, чтобы оказаться в разряде спасенных, когда верные будут «восхищены» на небеса — или, в случае неудачи, хотя бы к моменту возвращения Иисуса. Это наиболее важное решение в жизни, потому что иначе нас ждет уничтожение в настоящем мире и осуждение в будущем.

Трудно сказать, какой процент из миллионов читателей серии «Оставленные на земле» верит в истины такого богословия. Иные, быть может, читают эти романы на отдыхе, лежа на берегу океана. Но, по данным проведенного в 2005 году опроса, более 20 процентов христиан США «убеждены» в том, что Иисус вернется в течение ближайших пятидесяти лет, а другие 20 процентов считают, что это «возможно». То есть они полагают, что второе пришествие Иисуса, конец мира и Страшный суд состоятся довольно скоро.[7]

Иисус как учитель: нравственные принципы, жизни

Все христиане согласятся с тем, что Иисус — учитель. Но некоторые ставят эту его роль в самый центр своих представлений об Иисусе. Часто такие взгляды мы обнаруживаем у людей, которые не знают, как относиться к богословским мнениям об Иисусе. Действительно ли он единородный Сын Божий? Правда ли, что он — единственный путь ко спасению? Действительно ли он творил те чудеса, что описаны в евангелиях? Скептическое отношение к этим вопросам приводит некоторых людей к тому, что они видят главное значение Иисуса в его нравственном учении.

Ярким представителем такого подхода был Томас Джефферсон. Будучи президентом, он проводил целые вечера над евангелиями с ножницами в руках и вырезал «лишние» места: некоторые высказывания и поступки, по его мнению, были приписаны Иисусу. (Любопытно представить, что бы случилось, если бы президент США занимался подобными вещами сегодня.) В результате оставалось нравственное учение Иисуса, очищенное от чудес, второстепенных элементов и налета древней эпохи, в том числе от многих богословских идей. Так появилась «Библия Джефферсона», сборник нравственных наставлений Иисуса.[8]

Разумеется, не все сторонники такого подхода пользуются ножницами. Но представление о том, что Иисус в первую очередь учитель, довольно широко распространено. Некоторые находят в его учении социальные и политические императивы. Но чаще в нем видят набор этических норм: он учил нас, как поступать с другими людьми.

При этом учение Иисуса часто сводится к простым моральным принципам, которые легко напечатать на поздравительной открытке: «Любите друг друга»; «Поступайте с другими так, как хотите, чтобы они поступали с вами»; «Люби ближнего как самого себя». Несомненно, наш мир стал бы намного лучше, если бы мы соблюдали эти принципы. Однако учение Иисуса было куда более живым и конкретным. В конце концов, Иисуса за это убили. Власти обычно не преследуют людей, которые проповедуют добрые прописные истины: будь добрым, люби людей, будь хорошим. Образ Иисуса должен убедительно показать, почему властители мира его распяли.

Когда об Иисусе рассказывают таким образом, следование за ним сводится к соблюдению нравственных норм. Из этой картины устранено религиозное значение его жизни и его слов. И когда его весть отделяют от Бога, она легко превращается в набор «полезных советов». Но такой подход не объясняет, каким образом мы можем любить больше, если поставим в центр жизни Бога, который преображает нашу жизнь. Проблема веры в «Иисуса как учителя» состоит не в том, что это неверный подход, но в том, что он слишком поверхностен.

Более масштабное разделение: две парадигмы для восприятия Иисуса

Итак, мы видели, что понимать Иисуса можно по-разному, но это еще не все: среди современных христиан существует и более масштабное разделение. Это две разные парадигмы восприятия Иисуса, которые вступают в острый конфликт и влекут за собой совершенно разные виды представлений об Иисусе. Определим важный термин «парадигма» тремя короткими фразами, которые говорят об одном и том же: парадигма — это взгляд на целостное; это всесторонний взгляд на общую картину; это широкие рамки, в которых мы видим картину. Поскольку парадигма определяет, как мы видим общую картину, она определяет и то, как мы понимаем ее частные и конкретные детали.

Можно это проиллюстрировать на примере из истории астрономии. Существовали две парадигмы, два всеобъемлющих представления о взаимоотношении Земли со вселенной: система Птолемея и система Коперника. Каждая влияла на представления астрономов о движении небесных светил. Согласно парадигме Птолемея, Земля находится в центре вселенной, а Солнце, Луна, планеты и звезды движутся вокруг неподвижной Земли. Парадигма прекрасно работала и даже позволяла предсказывать затмения.

На протяжении почти пятнадцати веков, до появления Коперника и Галилея в XVI и XVII веках, это была общепринятая научная теория, которая воспринималась как безусловная. Но затем появилась парадигма Коперника: вместо Земли центром того что мы называем солнечной системой (а говорить о солнечной системе до XVI–XVII веков было бы анахронизмом) стало Солнце. И новая парадигма изменила представления о конкретных процессах — о движении светил.[9]

Эта аналогия позволяет объяснить, что такое парадигма и как она влияет на восприятие, но это еще не все: она помогает понять значимый конфликт — быть может, великий конфликт, — внутри христианства сегодня. Это конфликт между двумя главными парадигмами, касающимися «наблюдаемых объектов» христианства: Библии, Иисуса, последующих доктрин и догматов (включая Символы веры), природы христианского знания и, наконец, природы христианской жизни. Причем обе эти парадигмы христианские — за каждой стоят миллионы приверженцев. Так что мы не вправе утверждать, что одна из них христианская, а другая — нет. Подобным образом, мы не можем сказать, что одна из них «традиционная» для христианства, а другая возникла в результате отказа от традиции. Скорее, обе парадигмы означают разное отношение к христианской традиции и к тому, что эта традиция говорит о Библии, Боге, Иисусе и о том, как следовать за ним.

Еще не сложились общепринятые термины для обозначения этих парадигм. Если воспользоваться хронологическим измерением, можно назвать первую «ранней», а вторую — «возникающей» парадигмой. Если же говорить об их сути, первую можно назвать «парадигмой вероучения»: она подчеркивает, что крайне важно придерживаться христианских представлений об Иисусе, о Боге и Библии. Тогда вторую можно назвать «парадигмой пути»: она подчеркивает тот факт, что христианство следование за Иисусом по пути, на котором происходит преображение. Первая подчеркивает буквальный смысл христианской традиции, в том числе Библии; вторая ставит в центр более-чем-буквальный смысл христианской традиции, что я далее буду называть метафорическим смыслом. Отличительные особенности этих двух парадигм и то, как они влияют на историю Иисуса, станут понятны из дальнейшего изложения.

Иисус в рамках ранней христианской парадигмы

Мы уже хорошо знакомы с тем, как Иисуса воспринимают в рамках ранней христианской парадигмы, поскольку все упомянутые ранее подходы к пониманию Иисуса, за исключением «Иисус как учитель», относятся именно к этой категории. Большинство из тех, кому сейчас за пятьдесят, выросли с ней вместе, и эта парадигма сегодня отражает наиболее распространенный подход к Иисусу. Именно ее чаще всего транслируют по христианским радио- и телеканалам, а потому данная парадигма гораздо лучше знакома публике. Но хотя она всем так хорошо знакома и я назвал ее «ранней», ее отличие состоит не в том, что она более древняя или более традиционная. Скорее, как я покажу в данном разделе книги, эта парадигма сложилась в течение последних трех — четырех столетий. Здесь я намерен кратко представить ее, выделив четыре важнейшие особенности.

1. Ранняя парадигма воспринимает Иисуса через призму христианских доктрин. Она смотрит на Иисуса через призму позднейших христианских доктрин, в частности — Символов веры IV и V веков. Иисус — Божественное существо: «Единородный Сын Божий и наш Господь», Бог истинный от Бога истинного, единосущный Богу; он есть второе лицо Троицы, он столь же вечен, как и Бог. Разумеется, Иисус также стал человеком, он есть и «истинный человек», как и «истинный Бог», в его лице соединены две природы. Символы веры также подчеркивают, что смерть Иисуса была главной целью его жизни: «Для нас человек и для нашего спасения Он сошел с небес… и был распят за нас при Понтии Пилате».

На протяжении многих веков христиане, читая или слушая евангелия, опирались на такие доктрины. И потому они воспринимали Иисуса, жившего в I веке, так, как если бы он уже обладал всеми этими свойствами. И даже те протестанты, которые отказывались от доктрин и декларировали приверженность одному только Писанию, также воспринимали евангелия через призму доктрин, поскольку в целом были согласны с их главными положениями относительно Иисуса.

Неудивительно, что такой взгляд рождает доктринальное понимание Иисуса. Рамки данной парадигмы влияют на видение христиан. Иисус был единородным Сыном Божьим (и таковым остается), Богом и человеком одновременно; он умер за грехи мира; а сейчас он един с Богом, при этом равен Богу. Доктрины определяют наше восприятие даже тогда (причем особенно сильно), когда мы об этом и не подозреваем. Христианские доктрины влияют не только на то, как Иисуса понимают многие христиане, но и на то, как его понимают нехристиане. Если последние вообще что-либо слышали об Иисусе, то скорее всего они имели дело с данной парадигмой.

Но когда мы смотрим на Иисуса и евангелия главным образом через призму позднейших доктрин, мы насильно навязываем такой смысл текстам и часто упускаем из виду их первоначальный смысл, который им придавали в I веке. Доктринальный подход позволяет выделить многие важные вещи, но одновременно что-то оставляет в тени. Он проливает свет на текст, и он же затемняет его понимание.

Я вовсе не хочу сказать, что позднейшие христианские доктрины неверны и что нам следует от них отказаться. Это вовсе не так. В моей церкви на богослужении читаются Символы веры, и ничто не мешает мне их произносить. Но я понимаю, что Символы веры есть позднейшее свидетельство христиан о значении Иисуса. На своем языке (а этот язык создавался в течение нескольких столетий) те христиане выразили свои самые глубинные убеждения о Христе — о том, кем он был (и кем является сейчас) и в чем его значение для нас. Но я не думаю, что эти тексты отражают веру и убеждения самого Иисуса и его последователей в I веке.

2. Ранняя парадигма воспринимает евангелия и Иисуса в рамках библейского буквализма. Выражение «библейский буквализм» описывает тот подход к Библии, который получил самое широкое распространение в последние три — четыре столетия. Его исповедует большинство (по крайней мере, с небольшим перевесом) христиан США. У него две главные характеристики: сторонники такого подхода говорят, что Библия имеет Божественное происхождение и что ее надо понимать буквально.

Во-первых, Библия исходит от Бога и потому Бог как бы за нее ручается. Она боговдохновенна — то есть Бог участвовал в ее создании в большей мере, нежели в создании какого-либо иного текста, а потому вся Библия — это истина от Бога. Вот на чем основан ее авторитет. Такие взгляды могут быть крайне жесткими или относительно мягкими. Представители жесткого направления говорят о безошибочности Библии. В Америке к таковым относятся фундаменталисты и наиболее консервативная часть евангелического направления. Католики и члены больших протестантских церквей обычно не разделяют этих взглядов. Очень часто мы встречаемся с мягкой формой буквализма. Представители такого подхода не настаивают на безошибочности Библии, но верят, что в ее создании участвовал Бог, а потому серьезные ошибки в ней исключены. Мягкие буквалисты не будут уверять, что Библия содержит верные научные знания; они согласятся с тем, что Библия не занимается наукой, но тем не менее верят, что в силу своего Божественного происхождения Писание содержит непререкаемые истины.

Во-вторых, ранняя парадигма придерживается буквального толкования Библии. Она не только утверждает, что Библия содержит истину в силу ее Божественного происхождения, но одновременно отождествляет «истину» с «верными фактами».

Здесь также можно выделить относительно жесткие и мягкие формы. Представители жесткого подхода видят в рассказе Книги Бытия о творении мира неоспоримые факты, а потому отвергают теорию эволюции. Более мягкий подход позволяет согласиться, что иные части Писания могут иметь символический смысл или содержать метафоры (рассказ Книги Бытия о творении, об Ионе во чреве большой рыбы, о солнце, остановившемся на небе, и т. д.), но тем не менее утверждают, что в целом описанные в Библии события достоверны. Особенно это важно в отношении ключевых событий в библейской истории: море действительно разделилось во время Исхода, чтобы израильтяне могли убежать от египетского войска; Иисус действительно родился от Девы, ходил по воде, совершал умножение хлебов, воскрешал умерших и так далее. Таким образом, представители мягкого направления не сражаются против современной науки, но продолжают отстаивать достоверность важнейших библейских событий.

Когда христиане читают евангелия, базируясь на библейском буквализме — в жесткой или мягкой форме, — они верят в буквальный смысл содержащихся там фактов. Евангельские рассказы о чудесном рождении и великих чудесах Иисуса они воспринимают как объективный отчет о произошедшем. Когда в Евангелии от Иоанна Иисус говорит о себе: «Я Свет миру»; «Я есть Путь, и Истина, и Жизнь»; «Я и Отец одно»; «кто видел Меня, видел Отца» или «Никто не приходит к Отцу иначе, как через Меня», — для них это означает, что Иисус действительно произносил эти слова. Таким образом, великие деяния Иисуса и его возвышенные заявления о самом себе воспринимаются как исторические факты: именно это он делал и говорил.

На таком подходе к евангельскому рассказу основывается часто цитируемое утверждение К.С.Льюиса в одной из его Ранних книг:

Простой смертный, который утверждал бы то, что говорил Иисус, был бы не великим учителем нравственности, а либо сумасшедшим вроде тех, кто считает себя Наполеоном или чайником, либо самим дьяволом. Другой альтернативы быть не может: либо этот человек — Сын Божий, либо сумасшедший или что-то еще похуже.[10]

Убедительность этого утверждения основана на буквальном и фактическом понимании евангелий.

Первые две характеристики ранней парадигмы — призма доктрин и буквальное понимание евангелий — обычно стоят рядом и взаимно поддерживают одна другую. И тогда приверженцы такого подхода видят в Иисусе сочетание двух аспектов: это «умерший Спаситель» и «Богочеловек». Сторонники «апокалиптического» Иисуса также принимают эти предпосылки, хотя расставляют акценты иным образом — а именно: в центре их картины стоит скорое возвращение Иисуса, который будет судить мир.

3. Согласно ранней парадигме Иисус неразрывно связан с загробной жизнью. Загробная жизнь — обещанные небеса или муки ада — на протяжении столетий была центром внимания обычных христиан. По мнению многих, именно в учении о загробной жизни и следует искать суть христианства. Нас учат, что и как нужно делать, чтобы спастись. Если мы будем поступать определенным образом, то отправимся на небеса (и избежим ада). В самом деле, для многих христиан именно таково значение слов «спастись» и «спасение» — они указывают на состояние после смерти и на будущий, но не на настоящий мир.

Когда Иисуса воспринимают так, кажется, что он говорил главным образом о небесах и о том, как туда попасть. Именно так понимают два всем знакомых выражения из евангелий: «царство небесное» и «вечная жизнь». Первое мы находим в Евангелии от Матфея, где «царство небесное» стоит в самом центре учения Иисуса. Второе часто встречается у Иоанна. Но оба эти выражения вовсе не подразумевают «небеса» или «вечную жизнь» в привычном понимании этих слов. У Матфея «царство небесное» указывает не на загробную жизнь, этим выражением он заменяет «царство Божье», а последнее, как это ясно показывает Матфей, должно наступить на земле и в каком-то смысле уже наступило. Греческое выражение, которое обычно переводят как «жизнь вечная», у Иоанна нельзя просто отождествить с загробной жизнью. Скорее оно указывает на «жизнь грядущего века», причем Иоанн утверждает, что эта жизнь уже существует в нынешнем мире.

Когда же эти слова читают в рамках парадигмы, акцентирующей загробную жизнь, в них, естественно, находят указание на посмертную участь людей. Понятно, как это влияет на восприятие Иисуса. Не только его слова, но и его смерть связаны с загробной жизнью. Поскольку на кресте он принес жертву за грех, это сделало возможным прощение, без которого нам не попасть на небеса. Конечно, это прощение меняет и нашу жизнь сегодня, но оно гораздо важнее в отношении иного мира. Таким образом, Иисус — включая как его слова, так и его смерть — открывает нам дорогу на небеса. В рамках такой парадигмы в следовании ему обычно видят единственный путь ко спасению. Кратко это можно выразить так: «Веруй в Иисуса сейчас, чтобы затем попасть на небо».

4. Ранняя парадигма подчеркивает важность веры. В каком-то смысле в этом нет ничего нового. Христиане с самого начала утверждали, насколько важно верить в Иисуса. Слова о такой вере восходят к Новому Завету. Однако в течение примерно последних четырех столетий слово «верить» радикально поменяло свой смысл, так что его современное значение сильно отличается от более древнего. Для большинства современных христиан верить означает признавать ряд утверждений, ряд положений: мы верим, что Бог существует, что Библия есть Слово Божье, что Иисус есть Сын Божий, что он родился от Девы, умер за наши грехи, а затем восстал из мертвых, что он единственный путь ко спасению, что он придет снова и тому подобное. Таким образом, вера означает согласие с набором утверждений.

Но до начала XVII века глагол «верить» имел совсем иное значение как в специфически христианском, так и в его расхожем употреблении. Это не означало верить в истинность каких-либо утверждений, глагол «верить» всегда относился к личности. Это не вера во что-то, но в кого-то. Вера в личность радикально отличается от веры в то, что истинны утверждения об этой личности. В старом английском языке «верить» (believing) означало верить в кого-то. Потому этим словом обозначались отношения доверия, верности и любви. Если сказать проще, поверить означало полюбить.[11]

Таким образом, до начала XVII века вера в Бога и Иисуса не означала: «Верую, что такие-то положения относительно Бога и Иисуса истинны». На первом месте там стояли два других значения: доверять Богу и Иисусу. Доверять не каким-то утверждениям относительно Бога и Иисуса (вера во что-то), но доверять Богу, которого явил нам Иисус. Это вера типа fiducia,если использовать латинский термин для веры, означающий «доверие». Кроме того, есть вера типа fidelitas,то есть верность (лояльность, преданность, приверженность) по отношению к Богу, которого явил Иисус (но не верность утверждениям относительно Бога и Иисуса, когда мы опять же сказали бы «верую в то, что…») Вера во что-то и вера кому-то резко отличаются одна от другой. Первая делает акцент на истинном вероучении, на вере в правильные вещи. Вторая ведет к преображению жизни.

Почему же слово «верить» так резко поменяло смысл? Почему «вера» стала «верой во что-то»? Это случилось в результате столкновения христианства с Просвещением — данная эпоха стала водоразделом в истории западной культуры и породила современный мир, отделив его от всего, что было до нее. В XVII веке начала зарождаться современная наука — и новый метод познания, и новый массив данных, полученный с помощью нового метода. На смену авторитету и традиции (неважно, держатся они на откровении или на мудрости) как основам познания пришли эксперимент и проверка подлинности. Новый подход к познанию изменил и представления о вселенной. Ее стали рассматривать как самодостаточную систему, управляемую законами природы в пространственно-временном мире материи и энергии. Просвещенческий подход к мышлению вскоре вышел за пределы естественных наук и распространился на другие сферы: изучение истории человечества, культуры, социальных институтов и религий.

Столкновение между Просвещением и христианством началось со споров о том, является ли Земля центром вселенной. Хотя теория, что Земля стоит в центре вселенной, никогда официально не считалась христианской доктриной, многие века она входила в мировоззрение христиан как аксиома. Но в начале XVII века Галилей, занимавшийся астрономическими наблюдениями с помощью недавно изобретенного телескопа, пришел к иному выводу — правильной оказалась гипотеза Коперника, выдвинутая в 1543 году: Земля движется вокруг Солнца. Он стал отстаивать теорию, что в центре солнечной системы находится Солнце. Церковные власти арестовали Галилея, провели расследование и осудили как еретика. Ученого вынудили отречься от своих убеждений, после чего Галилей до последних дней жизни находился под домашним арестом.[12]

Современные христиане не станут спорить с утверждением, что Земля не находится в центре вселенной. Во всяком случае, я не встречал ни одного христианина, который бы его оспаривал. Но наука Просвещения поставила под вопрос и другие распространенные представления христиан, которые все еще вызывают споры. Так, в XVIII и XIX веках геологи пришли к выводу, что Земля гораздо древнее, чем об этом написано в Библии, и что геологические феномены есть продукт определенного процесса, который проходил неисчислимо долго. В XIX веке появилась теория эволюции Дарвина, объяснившая происхождение разных видов без гипотезы о сверхъестественном вмешательстве.

Кроме этих теорий, породивших споры, само просвещенческое представление о вселенной — о том, что реально и что возможно в мире, — вступило в конфликт со многими убеждениями христиан. Вмешивается ли Бог в жизнь мира? Правильно ли видеть в Библии уникальное откровение о Боге? В самом деле, вмешивается ли Бог в нашу жизнь непосредственным образом? Действительно ли происходили те великие чудеса, что описаны в Библии? Возможно ли непорочное зачатие? Мог ли кто-нибудь во всей истории ходить по воде? Правда ли, что Иисус — единственный путь к спасению, а потому существует лишь одна истинная религия — христианство? Есть ли жизнь после смерти или же надо сделать вывод, что наше существование зависит от жизни тела? Наконец, учитывая современное понимание действительности и то, что может утверждать наука, Бог — реален?

И тогда слово «верить» переменило значение: вместо доверия и верности оно стало верой во что-то — в истинность набора утверждений относительно Бога, Иисуса и Библии, несмотря на попытки разума поставить все это под сомнение. Просвещение посеяло безбожие среди миллионов людей Запада, особенно в последнее столетие. Европу в XX веке заполнили неверующие, тогда как в США люди как будто сохранили веру. Однако большинство и верующих, и неверующих в полном согласии полагают, что быть христианином значит придерживаться определенного вероучения.

Ранняя парадигма понимает веру как стремление держаться за христианское учение, несмотря на скептицизм, и это показывает, что такие представления не восходят к первым векам, но родились в столкновении христианства с Просвещением. То же можно сказать и о двух других важнейших характерных чертах этой парадигмы: библейской безошибочности и буквализме. Утверждение о «безошибочности» всех утверждений Библии впервые появилось в богословской книге, созданной во второй половине XVII столетия: это был ответ ученым, которые начали выражать сомнение в отношении отдельных положений Библии. Подобным образом родилось и стремление видеть в библейском рассказе описание реальных фактов: поскольку новая эпоха поставила под вопрос достоверность библейских фактов, многие христиане в ответ стали горячо отстаивать их реалистичность. Но до эпохи Просвещения более-чем-буквальный, более-чем-фактический смысл текстов Библии, их метафорическое значение имели гораздо больше веса. Таким образом главные характеристики ранней парадигмы связаны не с верностью традиции, но защитной реакцией на Просвещение, которое, как показалось христианам, поставило под угрозу их важнейшие убеждения.

Иисус в рамках возникающей христианской парадигмы

Определение «возникающая» может наводить на мысль, что это недавно возникшая парадигма, но на самом деле она появилась в то же время, что и ранняя. Она также родилась при столкновении христианства с Просвещением. Возникающая парадигма появилась в XVII веке, когда ее придерживались лишь немногочисленные мыслители, и постепенно набирала силу в ученых и богословских кругах XVIII и XIX веков. В XX веке она стала основной парадигмой богословских факультетов и семинарий крупных церквей, так что хорошо знакома клирикам двух последних поколений. Но лишь недавно она стала популярна среди миллионов рядовых христиан, не только клириков, но и мирян, хотя не всем еще знакома.

Представители этого направления не стали полностью отвергать идеи Просвещения, чтобы защитить христианство, но предпочли включить элементы новых знаний в общую картину. Они признают, что мы многое узнали о природе из естественных наук последних столетий, о человеке — из биологии, антропологии, социологии и психологии, а также получили немалые знания от изучения истории и культуры, включая исторические исследования религии и Библии. Мы стали лучше понимать многообразие религий, а потому нам труднее верить в то, что лишь одна религия истинна, — и представители возникающей парадигмы это учитывают. Они считают, что для интеграции новых знаний необходима рассудительность, их нельзя принимать без критики, иначе легко оказаться в вечной ловушке редукционизма, когда реальность сводят исключительно к тому, что можно познать научным методом.

Библия и учение Иисуса для сторонников возникающей парадигмы выглядят совершенно иначе. И действительно, если говорить об изучении Иисуса, это критически важное отличие. В рамках этой парадигмы Писание не воспринимают как Божественный текст, безошибочный в силу своего происхождения, который надо понимать буквально и относиться к нему как к точному изложению реальных фактов и событий. Скорее, в Писании видят продукт определенной эпохи, который представляет собой сочетание воспоминания об исторических событиях с метафорическим повествованием.

Такой подход к Священному Писанию возник во второй половине XVII века, когда некоторые европейские мыслители обратились к идеям Просвещения, чтобы лучше понять Библию. Первыми это сделали французский католик Ришар Симон (1638–1712) и голландский еврей Барух Спиноза (1632–1677). Они пришли к выводу, что первые пять книг Ветхого Завета (Пятикнижие) не были написаны Моисеем (вопреки общепринятой точке зрения), но создавались на протяжении нескольких столетий. Из этого следовало, что Пятикнижие было не непосредственным откровением Бога Моисею, но продуктом человеческой деятельности в истории, точнее — продуктом древнего Израиля. Значит, для понимания исторического смысла текстов их надо поместить в контекст тогдашнего общества и той эпохи, когда они были созданы.

Вскоре такой же подход начали применять к исследованию Евангельской вести и всего Нового Завета. Стало понятно, что первые христианские письменные свидетельства об Иисусе были созданы несколько десятилетий спустя после его служения и отражали отношение христиан к Иисусу. Эти тексты показывают нам, как первые поколения христиан рассказывали историю Иисуса. Воспоминания здесь сочетаются со свидетельством. В результате всю Библию стали воспринимать как собрание текстов, написанных людьми. Еврейская Библия (которую христиане называют Ветхим Заветом) — продукт древнего Израиля; Новый Завет — продукт первых поколений христиан. Поэтому Ветхий Завет — это не слова Бога об Израиле, но слова Израиля об Израиле. А Евангелия — не рассказ Бога об Иисусе, но рассказ первых христиан об Иисусе.

Но когда Библию воспринимают как человеческое творение, это не равносильно отрицанию реальности Бога или присутствия Духа в процессе создания этих текстов. Та форма возникающей парадигмы, которую я отстаиваю, включает бесспорное утверждение, что Бог реален. Эпоха Просвещения породила редукционистские подходы, в свете которых идея Бога — всего-навсего ложная проекция и выдумка. Эти подходы меня не интересуют. По моему мнению, христианство, которое отказалось от здравых представлений о священном, не стоит воспринимать всерьез. Такой подход к Библии означает, что она подобна священным текстам других религий, — это человеческий ответ на священное. В ней речь идет не о том, что сказал Бог, но о том, что говорили наши предшественники.

Изменения в восприятии Библии вследствие обращения к новой парадигме положили начало историческому изучению Иисуса в современном смысле. Часто такой подход называют «историко-критической» парадигмой чтения Библии, чтобы отличить его от неисторического и некритического понимания. Я же предпочитаю говорить об «исторически-метафорической» парадигме. Такой подход сочетает достижения историко-критического метода с пониманием метафорической природы языка Библии, то есть того, что его смысл превосходит буквальный и исторический смыслы.

И поскольку вся эта книга посвящена тому, как мы воспринимаем Иисуса и евангелия в рамках такой парадигмы, я лишь кратко перечислю ее основные принципы.

• Евангелия есть результат исторического процесса. Написанные в последней трети I века, они рассказывают нам о значении Иисуса в жизни общин, развивающих переданную им традицию.

• В евангелиях сочетаются воспоминания и свидетельство; одни эпизоды отражают реальные воспоминания об Иисусе, другие — эволюцию понимания учения и личности основателя христианства в течение нескольких десятилетий между его смертью и созданием текста. В евангелиях также сочетаются воспоминания и метафоры, историческая память с метафорическим повествованием.

• Крайне важно отличать Иисуса до Пасхи от Иисуса после Пасхи, то есть Иисуса до смерти от того Иисуса, каким он стал после смерти. Между ними есть существенные отличия.

Таковы основы историко-метафорического подхода к разговору об Иисусе. В следующих двух главах я подробно их рассмотрю. Понимание этих основ влечет за собой совершенно иной подход к рассказу об Иисусе, резко отличающийся от привычных. В результате мы получаем набросок истории об Иисусе — убедительный и притягательный образ которого бросает нам вызов.

2. Евангелия. Воспоминание и свидетельство

В этой главе мы рассмотрим природу евангелий — первичных источников сведений об Иисусе. Евангелия одновременно и просты, и сложны. Веками миллионы простых христиан без какой-либо специальной подготовки читали или слушали евангелия, и эти книги формировали их личность и меняли их жизнь. На каком-то уровне смысл Евангельской вести достаточно прост: Иисус есть Свет миру, Хлеб жизни и Сын Божий; мы должны любить друг друга, как он возлюбил нас; мы должны любить Господа Бога нашего всем сердцем, всей душой, всей крепостью и всем разумением.

С другой же стороны, евангелия — сложные тексты. Они написаны на древнем языке, который сегодня непонятен большинству из нас. Их создание — непростой процесс. В евангелиях допасхальные воспоминания сочетаются с послепасхальным свидетельством. Они полны аллюзий на Ветхий Завет и на реальности Древнего мира, которые нам часто незнакомы. В евангелиях воспоминания сочетаются с метафорами. Но сложность их понимания не недостаток, о котором нам стоит сожалеть. Преодоление перечисленных трудностей обогащает наше восприятие евангелий.

Евангелия в современных исследованиях

В начале первого тома изысканий, посвященных историческому Иисусу, современный католический ученый Джон Мейер предлагает читателю представить себе «неортодоксальный собор» из четырех исследователей:

Предположим, католик, протестант, иудей и агностик — каждый из них добросовестный ученый, хорошо знакомый с религиозными движениями I века, — заперты в библиотеке богословского факультета в Гарварде, где их держат на спартанской диете и не позволяют покинуть место «заключения», пока они не сделают общее дело. Они должны создать общий документ, при полном согласии, отвечающий на вопрос: кем был Иисус из Назарета и каковы были его намерения.[13]

В чем эти люди могли бы согласиться?

Несомненно, у ученых возникли бы разногласия, отчасти объяснимые их конфессиональной принадлежностью и мировоззрением. Тем не менее они достигли бы согласия по многим важным темам их дискуссии. В частности, они сошлись бы в положительной оценке основ, на которых базируется современное изучение исторического Иисуса и происхождения христианства. Эти основы я и намерен сейчас рассмотреть. Их разделяет большинство ученых, которые изучают жизнь Иисуса, эти основы определяют сам подход к данной теме.

Такое представление о евангелиях появилось после эпохи Просвещения. Если попытаться описать данный подход одним предложением, можно сказать следующее: евангелия были созданы христианскими общинами в последней трети I века. Эта краткая формулировка имеет огромное значение.

Во-первых, из нее можно сделать отрицательные выводы: евангелия не были созданы непосредственно Богом, как думают сторонники безошибочности Библии. Поскольку эти тексты написали члены христианских общин, они имеют земное происхождение. Евангелия сообщают нам о том, как наши духовные предшественники, христиане I века, воспринимали Иисуса и понимали его значение.

Во-вторых, поскольку евангелия были записаны в последней трети I века, они отражают формирование традиции. На протяжении десятилетий, отделяющих историческую жизнь Иисуса от создания евангелий, традиция восприятия Иисуса развивалась. Это не просто гипотеза — как я покажу далее, такой вывод следует из самих евангелий. А это значит, что они не сводятся к простому историческому жизнеописанию Иисуса. Скорее, евангелия представляют собой рассказ об Иисусе его последователей, провозглашавших Иисуса определенным образом через несколько десятилетий после его смерти.

В-третьих, коль скоро евангельские тексты создали общины, значит, что они были написаны христианами I века и для этих общин. Конечно, у евангелий были конкретные авторы, но не «авторы» в современном смысле слова. Нынешние писатели чаще всего создают свои произведения для незнакомых людей и стремятся к оригинальному творчеству. Но авторы евангелий пытались записать предания своей общины об Иисусе, причем эти предания передавались в течение нескольких десятилетий. Евангелисты провозглашали значение Иисуса для своих общин на исходе I века н. э.

Сторонники ранней парадигмы, говоря о Священном Писании, нередко утверждают, что такой подход к евангелиям есть не что иное, как применение надуманных гипотез, искажающее смысл текста. Но на самом деле это не гипотезы, но выводы, сделанные на основе тщательного изучения евангелий. Это — результат исследования, а не априорные предпосылки. Рассмотрим же такой подход к евангелиям подробнее.

О Библии и евангелиях

Поскольку в наше время далеко не каждый человек знает хоть что-нибудь о Библии и евангелиях, мне придется начать с самых элементарных понятий.[14] Христианская Библия — Священное Писание христиан — включает Ветхий Завет и Новый Завет. «Ветхий Завет» (его также называют «Иудейская Библия», или «Еврейская Библия» — название отражает происхождение) — термин, введенный христианами; разумеется, иудеи его не используют.

Важно заметить, что слово «ветхий», то есть старый, в названии «Ветхий Завет» не означает, что эту часть Библии заменила новая, хотя многие христиане пытались раньше и пытаются сейчас это утверждать. Ветхий Завет был Библией для Иисуса и его последователей. В середине II века н. э. христианин по имени Маркион попытался лишить Ветхий Завет статуса Священного Писания для христиан, утверждая, что это откровение о каком-то низшем боге. Но он не смог добиться успеха, и с тех самых пор и доныне ортодоксальные христиане утверждают, что Священное Писание состоит из Ветхого и Нового Заветов.

Под словом «евангелия» мы понимаем четыре книги Нового Завета: Евангелие от Матфея, Евангелие от Марка, Евангелие от Луки и Евангелие от Иоанна. Христиане первых веков знали и другие евангелия, однако лишь эти четыре стали частью Нового Завета. Кроме того, в Новый Завет вошли еще двадцать три текста. Большинство из них (двадцать один) — это послания, письма первых христиан, адресованные их единоверцам. Тринадцать из новозаветных писем приписывают апостолу Павлу, остальные — другим авторам: Петру, Иакову, Иуде и Иоанну. За вычетом посланий остаются два «исторических» документа христиан I века: Деяния апостолов и так называемый «Апокалипсис», то есть Книга Откровения. Но только евангелия описывают жизнь Иисуса, авторы прочих текстов Нового Завета ставили перед собой иные задачи.

Источники сведений об Иисусе

За одним исключением, все тексты I века, в которых упоминается Иисус, были написаны христианами. Таким образом, все, что мы знаем о нем, — это свидетельства его последователей. Исключение составляет лаконичное упоминание иудейского историка Иосифа Флавия, родившегося в Иудее около 37 года н. э. Молодой Иосиф стал командиром иудейского отряда в Галилее, сражавшегося против Римской империи в 66 году. Он почти сразу попал в плен и расположил к себе римского военачальника Веспасиана, сообщив тому, что согласно одному иудейскому пророчеству Веспасиан одержит победу и станет императором. Так Иосиф обрел могущественного покровителя и до конца своих дней жил в Риме, где написал историю иудейского восстания и историю своего народа.

В труде, созданном около 90 года н. э., Иосиф Флавий описывает события, произошедшие в Иудее во время правления Пилата, то есть шестьюдесятью годами ранее:

В это время жил Иисус, человек мудрый. Ибо он творил поразительные дела и был учителем людей, которые радостно воспринимали истину. Он привлек к себе многих иудеев и многих эллинов. И когда Пилат по обвинению наших старейшин приговорил его к распятию, те, кто с самого начала возлюбили его, остались ему верны. И племя христиан, название которых пошло от него, не исчезло по сей день.[15]

Это единственное упоминание об Иисусе в I веке в нехристианских источниках; оно любопытно и ценно, хотя не сообщает нам практически ничего такого, чего мы не могли бы узнать из евангелий. Оно показывает, как воспринимал Иисуса нехристианин — что он знал об Иисусе и какие сведения казались ему самыми важными:

• Иисус был «человеком мудрым» — то есть учителем мудрости;

• он совершал «поразительные дела» — по меньшей мере это указывает на его репутацию целителя;

• он обрел последователей среди иудеев и язычников;

• он был распят по приказу римского правителя по обвинению иудейских «старейшин»;

• последователи продолжали любить Иисуса и после его смерти;

• последователей стали называть христианами, их деятельность относится к концу I века — тому моменту, когда Иосиф Флавий написал эту книгу.

Откуда Иосиф мог почерпнуть эти сведения? Тут есть две возможности. Во-первых, он мог узнать об этом от последователей Иисуса — либо тогда, когда еще жил на родине, либо позже, от христиан Рима. Если это так, данный отрывок также не представляет собой самостоятельный нехристианский источник, но восходит к христианам. Есть и вторая возможность: Иосиф узнал об этом от иудеев, не ставших христианами, до своего переезда в Рим в 60-х годах. Быть может, так об Иисусе говорили нехристиане из иудеев. В этом описании нет отрицательного отношения к Иисусу, скорее, есть восхищение, хотя христианина может удивить равнодушие Иосифа Флавия к данной теме.

Как бы то ни было, это единственное упоминание об Иисусе I века, оставленное нехристианином. Все остальное в том веке было написано его последователями. Иисус изменил их жизнь. Они продолжали ощущать его Божественное присутствие среди верных. Для них, если воспользоваться словами Матфея, Иисус был «Эммануилом», что на еврейском языке означает «с нами Бог». Они видели в нем самое полное откровение о Боге — о том, как можно увидеть Бога в человеческой жизни, и о том, как выглядит жизнь, наполненная Богом. Наши источники сведений об Иисусе — свидетельства преданных ему людей.

Самые первые христианские тексты — не евангелия, но написанные в 50-х годах подлинные послания апостола Павла. Однако Павел очень мало сообщает о событиях жизни и речениях Иисуса. Это не значит, что историческая жизнь Иисуса мало интересовала Павла, как предполагают иные ученые. Наоборот, Иисус имел великое значение для апостола. Павел называет Иисуса Господом и Сыном Божьим, как то делало большинство первых христиан. Он пишет о жизни «во Христе», о «Христе распятом» и о «подражании Христу». Но в посланиях Павел не ставил перед собой задачи рассказать о жизненном пути Иисуса. Сам жанр посланий указывает на то, что Павел, обращаясь к христианским общинам, обсуждает темы, важные для совместной жизни христиан.

Таким образом, наши знания об Иисусе мы почти целиком получаем из четырех евангелий, вошедших в Новый Завет и связанных с именами Матфея, Марка, Луки и Иоанна. Они были написаны в последней трети I века (первое создано Марком около 70 года) и называются каноническими, поскольку вошли в «канон» Нового Завета. Существуют также неканонические христианские евангелия, не вошедшие в Новый Завет. Однако эти тексты созданы не ранее II века и практически не имеют ценности как источники жизнеописания Иисуса.

Тут есть одно исключение: Евангелие от Фомы, найденное в 1945 году в Египте.[16] В отличие от канонических евангелий, этот текст не содержит повествований об Иисусе: событий его жизни, чудес, историй о его рождении, смерти или воскресении, а представляет собой сборник высказываний, приписываемых Иисусу; обычно в этом тексте выделяют 114 речений. Хотя, по всей видимости, этот текст был создан не раньше 125–140 года н. э., некоторые речения могут восходить к тому же прошлому, которое запечатлено в канонических евангелиях. Большинство таких эпизодов параллельно материалу канонических евангелий, а потому не содержит новых сведений. Однако некоторые речения Иисуса, которые приведены только в Фоме, могут быть достаточно древними. Мы кратко поговорим о них позднее.

Возникновение евангелий

Изучение евангелий на протяжении нескольких последних столетий позволяет сделать некоторые выводы, с которыми согласно большинство ведущих ученых, относительно происхождения этих текстов и соотношений между ними. Я начну с Матфея, Марка и Луки — эти евангелия называют синоптическими.

• Первым было создано Евангелие от Марка — около 70 года н. э., то есть примерно через сорок лет после смерти Иисуса. Оно также самое краткое; и Евангелие от Матфея, и Евангелие от Луки содержат примерно на 50 процентов текста больше. В основном это повествования об Иисусе, где его поучения занимают сравнительно мало места. Марк начинает описание с того момента, когда Иисус уже достиг зрелого возраста. В первой половине евангелия Марк повествует об общественном служении Иисуса, во второй половине рассказывает о путешествии в Иерусалим, где Иисус умирает, и заканчивает свое описание рассказом о пустой гробнице в пасхальное утро.

• Евангелие от Матфея и Евангелие от Луки были написаны на одно — два десятилетия позже. Авторы этих евангелий пользовались материалом Марка, когда описывали общественное служение Иисуса: 90 процентов материала из Евангелия от Марка вошло в состав Евангелия от Матфея, две трети — в состав Евангелия от Луки. Из-за таких пересечений евангелия от Матфея, Марка и Луки называют синоптическими. Однако Евангелие от Матфея и Евангелие от Луки содержат больше материала по сравнению с Евангелием от Марка, поскольку в них гораздо больше высказываний Иисуса. Кроме того, по сравнению с Марком оба автора добавили к жизнеописанию Иисуса начало и конец: рассказу о служении Иисуса тут предшествует история его рождения, а завершаются оба евангелия описанием событий после Пасхи, которых нет у Марка.

• Вероятно, еще до создания Евангелия от Марка существовал сборник высказываний Иисуса, который ученые называют «источник Q». Данная гипотеза основывается на том факте, что значительная часть материалов Матфея и Луки, отсутствующих у Марка, имеет большое сходство, и правдоподобнее всего это объясняется тем, что Матфей и Лука, создавая свои евангелия, пользовались еще каким-то общим источником. Этот гипотетический источник называют Q, он содержит около двухсот стихов и, возможно, появился в письменной форме уже в 50-х годах н. э.

Описанные выше соотношения между синоптическими евангелиями обычно называют «гипотезой о двух источниках». Согласно этой гипотезе, синоптики, то есть авторы синоптических евангелий, пользовались главным образом двумя письменными источниками: Евангелием от Марка и Q. Это мнение разделяет большинство ведущих ученых, хотя некоторые из них сомневаются в достоверности этой гипотезы.[17]

Принято думать, что Евангелие от Иоанна, которое также называют Четвертым Евангелием, было записано в последнюю очередь, вероятнее всего, в 90-е годы I века. Иоанн радикально отличается от синоптиков. Иисус здесь говорит о себе совершенно иначе. Все речения с выражением «Я есть» можно найти только у Иоанна: «Я — Свет миру»; «Я — Хлеб жизни», «Я — Путь, Истина и Жизнь» и тому подобное. Только у Иоанна Иисус утверждает: «Я и Отец одно» или: «Кто видел Меня, видел Отца». Стиль и содержание речей Иисуса у Иоанна отличаются ярко выраженными особенностями. Иисус произносит длинные речи с достаточно отвлеченным содержанием, что резко отличается от его легко запоминающихся кратких речений и притчей, при этом он часто говорит о себе. Наконец, рассказ об общественном служении Иисуса у Иоанна также крайне своеобразен как по содержанию, так и по изложению последовательности событий. Многие ученые делают из этого вывод, что автор Четвертого Евангелия ставит перед собой совершенно иные задачи, нежели синоптики. В языке Иоанна больше символов и метафор. И это понимали еще в далекой древности, уже во II веке, когда Климент Александрийский, отмечая особенности Евангелия от Иоанна, назвал его «духовным».

Евангелия отражают развитие традиции

Наш краткий очерк о евангелиях позволяет перейти к еще одному важному утверждению, которое стало основой для исторического изучения личности Иисуса и происхождения христианства: евангелия отражают развитие традиции. Матфей и Лука развивают то, что есть у Марка; они пользовались Евангелием от Марка при создании своих евангелий и приспосабливали текст Марка к своим целям. То же самое они делали с источником Q. Матфей и Лука добавляют к двум первичным источникам новые элементы, которые почерпнули из своих традиций.

Чтобы наглядно убедиться в правоте данного утверждения, можно сравнить «параллельные места» у синоптиков, расположив их параллельно в нескольких столбцах.[18] Когда мы сопоставляем тексты, мы видим, в чем они сходны и чем отличаются, а это отражает процесс развития традиции в более поздних евангелиях. Проиллюстрирую это тремя примерами; два первых мы рассмотрим кратко, последний — подробнее. Я вынужден остановиться на этом вопросе, потому что он крайне важен, и, рассматривая его, мы можем убедиться, что это не просто изначальная гипотеза, через призму которой мы затем читаем текст, но что это вывод, сделанный на основе тщательного изучения самого текста.

Молитва Господня

Наша первый пример — известная молитва, которую называют Молитвой Господней, или Отче наш. Раннехристианские документы дают нам три версии ее текста. Первые два документа — это Евангелия от Матфея и от Луки, а третий — Дидахе (греческое слово «учение»), христианский сборник поучений, созданный около 100 года, но не вошедший в Новый Завет.

Мф 6:9б-13

Лк 11:2б-4

Дидахе 8:2б-3

Отче наш, Который на небесах!

Отче!

Наш Отец, Который на небе,

Да святится имя Твое

Да святится имя Твое.

Да будет освящено Твоё имя,

Да придет Царство Твое. Да будет воля Твоя и на земле, как на небе.

Да придет Царство Твое.

Да придёт Твоё Царство, Да будет Твоя воля и на земле, как и на небе;

Хлеб наш насущный дай нам сегодня.

Хлеб наш насущный подавай нам каждый день.

Дай нам на этот день наш каждодневный хлеб,

И прости нам долги наши, как и мы простили должникам нашим.

И прости нам грехи наши, ибо и мы сами прощаем всякому, кто должен нам.

И прости нам наш долг так же как и мы прощаем нашим должникам,

И не введи нас во искушение.

И не введи нас во искушение.{3}

И не введи нас в искушение,

Но избавь нас от лукавого.

но избавь нас от зла: потому что Твоя во веки есть сила и слава.

Лучше всего нам знакома версия Матфея, поскольку христиане обычно используют именно ее. Но тут кое-чего не хватает, что особенно важно для протестантов. А именно: тут не хватает хорошо знакомого завершения: «Ибо Твое есть Царство, и сила, и слава во веки веков». Однако схожие слова мы видим в Дидахе: «Потому что Твоя во веки есть сила и слава». Таким образом, самая популярная среди протестантов форма этой молитвы сочетает в себе текст Матфея с несколько видоизмененным окончанием из Дидахе.

Версия Луки короче и имеет свои особенности. Вместо «Отче наш, Который на небесах» у Луки стоит просто «Отче». У Луки нет слов «Да будет воля Твоя и на земле, как на небе». Прошения о хлебе и прощении у Луки звучат несколько иначе. И наконец, у Луки отсутствуют оба стиха: как «Избавь нас от лукавого», так и «Твое есть Царство, и сила, и слава…».

Чем объяснить эти отличия? Тут есть два возможных ответа. Во-первых: быть может, Иисус использовал все три варианта молитвы, и каждый из них ученики сохранили в памяти и записали. Это возможно, хотя не слишком правдоподобно. Куда лучше второе объяснение: ядро молитвы, вероятно, восходит к Иисусу, но в разных христианских общинах текст претерпел изменения, а уже затем его записали авторы евангелий от Матфея, от Луки и Дискхе. Таким образом, развитие традиции наилучшим образом объясняет, почему до нас дошли три версии Молитвы Господней.

Вход в Иерусалим

В качестве второго примера мы возьмем рассказ о том, как Иисус въезжает в Иерусалим в начале последней недели своей жизни (христиане называют этот день Вербным воскресеньем). Об этом событии рассказывают все четыре евангелия, но мы рассмотрим только начало рассказа у Марка и Матфея.

И когда они приближались к Иерусалиму, к Виффагии и Вифании, на склоне горы Масличной, посылает Он двух из учеников своих и говорит им: идите в селение, которое напротив вас, и тотчас при входе в него найдете осленка привязанного, на которого еще никто из людей не садился; отвяжите его и ведите. И если кто скажет вам: «…что это вы делаете?» — скажите: «…он нужен Господу, и Господь тотчас же вернет его сюда». И они пошли и нашли осленка, привязанного к воротам снаружи на улице, и отвязали его. И некоторые из стоявших там говорили им: для чего вы отвязываете осленка? Они сказали им так, как сказал Иисус; и те отпустили их. И приводят осленка к Иисусу, и кладут на него одежды свои; и Он сел на него (Мк 11:1–7).

И когда они приблизились к Иерусалиму и пришли в Виффагию на горе Масличной, тогда Иисус послал двух учеников и сказал им: идите в селение, которое напротив вас; и тотчас найдете ослицу привязанную и осленка с ней; отвяжите и приведите Мне. И если кто скажет вам что-нибудь, вы ответите, что они нужны Господу, и тотчас пошлет их. А произошло это, чтобы исполнилось сказанное чрез пророка: Скажите дочери Сиона: вот, Царь твой грядет к тебе, кроткий и воссевший на ослицу и на осленка, сына подъяремной. Ученики, отправившись и сделав, как повелел им Иисус, привели ослицу и осленка и положили на них одежды, и Он сел поверх их (Мф 21:1–7).

Эти рассказы во многом совпадают, поскольку автор Евангелия от Матфея пользовался при создании своего текста Евангелием от Марка. Но при этом Матфей внес в текст два значимых изменения.

Во-первых, Матфей добавил сюда цитату из Ветхого Завета. В стихе 21:5 он приводит цитату из Книги пророка Захарии, в которой говорится о царе, въезжающем на осле в Иерусалим:

Скажите дочери Сиона [Иерусалиму]:

вот, Царь твой грядет к тебе,

кроткий и воссевший на ослицу

и на осленка, сына подъяремной (Зах 9:9).

У Захарии «кроткий» царь несет мир. Далее пророк продолжает: «Тогда истреблю колесницы у Ефрема и коней в Иерусалиме, и сокрушен будет бранный лук; и Он возвестит мир народам, и владычество Его будет от моря до моря и от реки до концов земли»{4} (стих 10). Когда Матфей цитирует Захарию, он делает явным косвенный смысл повествования Марка. Захария содержит те символы (въезд в город на осле), которые показывают значение этого деяния Иисуса.

Во-вторых, у Матфея появилось еще одно животное. У Марка есть только осленок, у Матфея осел с осленком. Семь раз в тексте Матфея происходит такое умножение животных, включая тот кульминационный момент, когда Иисус садится верхом: «Ученики… привели ослицу и осленка и положили на них одежды, и Он сел поверх их» (Мф 21:7). Если мы постараемся вообразить себе эту сцену, получится нечто комичное или почти невозможное. Как можно ехать верхом на двух животных, особенно когда они, вероятно, разного роста?

Зачем же Матфею понадобилось второе животное? Это объясняет приведенная им цитата из Захарии. Евангелист думал, что тот текст указывает на двух животных. Как понял Матфей, царь у Захарии воссел на осла и на осленка, сына осла. И потому он удвоил число животных.

Однако слова Захарии на языке еврейского оригинала отнюдь не подразумевали двух животных. Скорее, это просто особенность библейского поэтического языка, которая называется «параллелизм», когда вторая строка повторяет или разворачивает смысл первой. Фактически еврейский текст Захарии звучит так: «на осле — то есть на осленке, отпрыске осла». Евангелист, возможно, неверно понял еврейский текст либо же использовал греческий перевод, искаженно трактовавший текст греческого оригинала. Как бы там ни было, он добавил еще одно животное ради точного соответствия между Захарией (в его понимании) и повествованием о входе в Иерусалим.

Все это снова указывает на развитие традиции в евангелиях. Матфей изменяет материал Марка — он развивает традицию, отраженную Марком. И мы также видим, что евангелисты полагали, что могут свободно обращаться с материалом. Без сомнения, Матфей не воспринимал рассказ Марка как «непогрешимый» или «безошибочный», который нельзя изменять. А это ставит перед нами некоторые любопытные вопросы. Действительно ли Матфей думал, что Иисус въехал в Иерусалим на двух животных? Думал ли он, что описывает реальные события? Или же задача показать значение события была для него более важной, нежели верность историческим фактам? Второе вероятнее.

Развитие христологии

Третий пример мы рассмотрим более тщательно. Это несколько текстов, в которых мы видим развитие христологии. Специфический термин «христология» обозначает представление о том, кто такой Иисус, и о его статусе: Иисус как Мессия, Сын Божий, Свет миру и так далее. И если внимательно сравнивать евангелия, мы можем видеть, как в них развивается язык христологии. Рассмотрим три примера.

Иисус укрощает бурю. Евангелие от Марка (6:47–52) и Евангелие от Матфея (14:22–33) содержат параллельные повествования о том, как Иисус ходил по воде и укротил бурю на море Галилейском. Ученики оказались ночью в лодке, и вдруг разыгралась буря. Они испуганы. И тут они видят Иисуса, идущего по волнам. Иисус велит буре прекратиться, и буря ему послушна. В конце Марк описывает реакцию учеников такими словами: «И они чрезвычайно про себя изумлялись». Почему? Марк объясняет их реакцию:

Ибо не вразумились они хлебами, но огрубело их сердце (Мк 6:52).

Матфей берет эту историю у Марка и меняет ее окончание. Там нет слов о том, что ученики не поняли смысла чуда с хлебами, возможно, сам Матфей был этим озадачен. Вместо того ученики переполнены благоговением: «Бывшие же в лодке поклонились Ему и сказали: воистину Ты Сын Божий» (Мф 14: 33). У Марка нет такого утверждения, его добавил Матфей.

Крещение Иисуса. Во всех параллельных рассказах о крещении Иисуса Иоанном Крестителем Иисус видит сходящего на него Духа Божьего и слышит голос, который называет его «возлюбленным Сыном» Бога.

И было в те дни, пришел Иисус из Назарета Галилейского и крестился от Иоанна в Иордане. И когда выходил из воды, тотчас увидел Иоанн разверзающиеся небеса и Духа, как голубя, сходящего на Него. И глас был с небес: Ты Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение (Мк 1:9-11)

Тогда приходит Иисус из Галилеи на Иордан к Иоанну креститься от него. Иоанн же удерживал Его и говорил: мне надобно креститься от Тебя, и Ты ли приходишь ко мне? Но Иисус сказал ему в ответ: оставь теперь, ибо так надлежит нам исполнить всякую правду. Тогда Иоанн допускает Его. И, крестившись, Иисус тотчас вышел из воды, — и се, отверзлись Ему небеса, и увидел Иоанн Духа Божия, Который сходил, как голубь, и ниспускался на Него. И се, глас с небес глаголющий: Сей есть Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение (Мф 3:13–17).

И было: когда крестился весь народ, и Иисус, крестившись, молился: отверзлось небо, и Дух Святый нисшел на Него в телесном виде, как голубь, и был глас с небес, глаголющий: Ты Сын Мой Возлюбленный; в Тебе Мое благоволение! (Лк 3:21–22).

Матфей и Лука, использовавшие рассказ Марка, немного меняют стиль повествования. Кроме того, у Луки видение происходит в тот момент, когда Иисус молился.

Матфей вносит два более существенных изменения. Во-первых, он добавляет к рассказу Марка диалог между Иисусом и Крестителем, которого нет в других евангелиях. Когда Иисус просит Иоанна о крещении, Иоанн сначала отказывается: «Мне нужно креститься от Тебя, а Ты приходишь ко мне?» Но Иисус настаивает на своем, говоря Иоанну: «Допусти сейчас; ибо так подобает нам исполнить всякую правду». Это добавление говорит о двух вещах. С одной стороны, когда Иоанн крестит Иисуса, может показаться, что Креститель стоит выше Иисуса. Чтобы отмести эту мысль, Матфей вкладывает в уста Иоанна свидетельство о том, что Иисус выше его самого: «Мне нужно креститься от Тебя». С другой стороны, Матфей хочет нейтрализовать еще одно впечатление, которое порождает рассказ Марка. Марк пишет (1:4), что Иоанн проповедовал «крещение покаяния для отпущения грехов». Отсюда можно было сделать косвенный вывод, что Иисус просит о крещении у Иоанна, потому что считает себя грешником и нуждается в покаянии. Добавка Матфея ясно говорит о том, что Иисусу не нужно Иоанново крещение, однако Иисус желает креститься, чтобы «исполнить всякую правду».

И еще один тонкий вопрос. У Марка (и у Луки) голос с неба, сопровождающий видение, обращен только к Иисусу во втором лице: «Ты Сын Мой Возлюбленный, на Тебе Мое благоволение». Отсюда можно сделать вывод, что это слышит один только Иисус. У Матфея голос говорит в третьем лице: «Это Сын Мой Возлюбленный, на Ком Мое благоволение». Следовательно, у Матфея это свидетельство для окружающих, а не голос, обращенный лично к Иисусу. Таким образом, Матфей косвенно показывает, что в момент крещения Иисуса народ узнал, что среди них находится Сын Божий.

Исповедание Петра. Знаменитый эпизод, который обычно называют «Исповеданием Петра в Кесарии Филипповой», мы находим у Марка (8:27–30), Матфея (16:13–16) и Луки (9:18–20). У Марка это кульминация первой части евангелия. Общественное служение Иисуса в Галилее заканчивается, и прямо вслед за этой историей начинается рассказ о путешествии в Иерусалим и последней неделе жизни Иисуса.

Эпизод начинается с вопроса Иисуса, обращенного к ученикам: «За кого Меня почитают люди?» Ученики рассказывают о разных мнениях народа: «За Иоанна Крестителя, а другие — за Илию, другие же говорят: это один из пророков». И затем Иисус спрашивает: «А вы за кого Меня почитаете?» Следуют ответы:

И отвечает Ему Петр: Ты — Мессия (Мк 8:29).

И ответил Симон Петр: Ты Мессия, Сын Бога Живого (Мф 16:16).

Петр ответил: за Мессию Бога (Лк 9:20).

Матфей и Лука пользуются повествованием Марка, и опять-таки вносят туда изменения. У Луки оно незначительно: Петр называет Иисуса Мессией Бога, «Христом Божиим». Такое дополнение мало что меняет, поскольку Мессия по определению от Бога, то есть помазан Богом. Изменение, внесенное Матфеем, более важно. К словам «Ты Мессия» евангелист добавляет: «Сын Бога Живого», как и в прошлом случае, это новое христологическое выражение, добавленное в текст.

Эти примеры отражают общую тенденцию творчества евангелистов. По мере развития традиции они вставляют в повествования об Иисусе христологические термины, в Евангелии от Иоанна это делается особенно часто и ярко. Не следует винить в этом авторов евангелий, как если бы те сделали нечто недолжное. Напротив, в этих дополнениях проявляется фундаментальное убеждение их общин: Иисус, о котором они помнят, был наиболее полным откровением Бога. Он Мессия, Сын Божий, Свет миру, Хлеб жизни, Вода живая, Слово, ставшее плотью; он воистину есть Господь. Они знали это по опыту, они за это стояли, Иисус был для них именно таким. И данные выражения отражают их свидетельство о нем. Это — благовестие.

И потому современное изучение личности и учения Иисуса основано на таком подходе к евангелиям: их тексты отражают развитие традиции. Отсюда следуют определенные выводы, с которыми согласно большинство ведущих ученых. Поскольку слово «основание» представляет собой метафору из области строительства, мы можем назвать эти выводы «столпами», стоящими на таком фундаменте. И четверо гипотетических ученых из книги Мейера, собравшихся на «неортодоксальный собор», также пришли бы к согласию относительно этих столпов.

Столп первый: евангелия как воспоминание и свидетельство

Теперь нам предстоит рассмотреть следующий вопрос: как идея, что евангелия содержат развитие традиции, влияет на наш способ чтения, интерпретацию и понимание этих текстов? Если мы смотрим на евангелия таким образом, мы получаем совершенно иную картину по сравнению с картиной в рамках ранней парадигмы. Представители последней считают, что евангелия основаны на показаниях очевидцев, которые представили нам точные свидетельства о жизни и речениях Иисуса. В этом случае евангелистов воспринимают как авторов, озабоченных фактической достоверностью своих рассказов, и эта достоверность основана на их собственных исследованиях или на водительстве Духом — быть может, на том и другом вместе, что позволило им создать правдивые истории. Тогда евангелия воспринимаются как записанные воспоминания, авторы которых стремились к исторической точности.

Но если мы соглашаемся, что евангелия отражают развитие традиции, это значит, что историческая достоверность уходит на второй план. Скорее можно сказать, что в евангелиях сочетаются воспоминание и свидетельство. Можно кратко сформулировать суть первого столпа такими словами: в евангелиях совмещаются воспоминание и свидетельство, воспоминание и хвала, воспоминание и убеждение. В них содержатся воспоминания общины верующих об Иисусе до Пасхи, а также понимание его миссия, зародившееся после Пасхи. Тут Иисус, оставшийся в памяти, сочетается с Иисусом, провозглашенным христианами.

Это значит, что авторы евангелий прежде всего стремились передать «благовестие», они не считали себя писателями, которые обязаны прежде всего составить точное описание событий прошлого. Слово «евангелист» основано на слове «евангелие», что по-гречески означает «хорошая новость». И евангелисты, авторы евангелий, возвещают эту «новость» об Иисусе в контексте своего времени и места и для окружающих. Слово «новость» предполагает, что ее содержание может меняться. Они провозглашали весть об Иисусе для своего «сейчас», видоизменяя историю об Иисусе «тогда». Они сочетали весть об Иисусе для «сейчас» с воспоминанием об Иисусе, жившем «тогда». Другими словами, они делали то же самое, что и любой христианский проповедник, учитель или богослов: говорили о том, что Иисус «тогда» означает для нас сейчас. При этом они основывались на воспоминании, хотя иногда выходили за его пределы, чтобы представить более полное понимание и убеждения, сформировавшиеся у них через несколько десятилетий после смерти Иисуса.

И поскольку в евангелиях есть как воспоминание, так и свидетельство, там можно найти ранние и поздние слои материала. Когда мы говорим о «слоях», мы пользуемся термином из археологии, однако в нашем случае слои — это метафора. Можно воспользоваться и иной метафорой: в евангелиях мы слышим разные голоса. Это голос оставшегося в памяти Иисуса, а также голоса первых христианских общин, которые свидетельствуют о том, что Иисус значит в их жизни. И поиск исторического Иисуса заключается в том, чтобы попытаться отличить ранние слои от более поздних, понять, где мы слышим голос Иисуса, а где — голос общины. Чем древнее слой, чем древнее голос, тем ближе мы к Иисусу. Чем позднее появился данный слой, или голос, тем теснее наше прикосновение к свидетельству последователей Иисуса. Важно заметить, что каждый из этих слоев, голосов, имеет свое значение. Нам не следует отбрасывать позднейшие наслоения, просто нужно осознать их природу, понимая, что тут мы видим свидетельство первых поколений христиан о том, кем для них стал Иисус.

Второй столп: Иисус до Пасхи и после

Второй столп изучения Иисуса — это признание того, что Иисус до Пасхи отличается от Иисуса после Пасхи. Первый — Иисус до своей смерти; второй — кем Иисус стал после своей смерти.[19] Первый значительно отличается от второго.

Один аспект этих отличий очевиден: после смерти Иисуса ученики узнали его новым образом. До смерти он был для них смертным человеком. У него были те же ограниченные человеческие возможности, что и других. Ученики знали галилейского иудея из плоти и крови, из клеток и молекул, он весил примерно 60 килограммов и был ростом немного выше полутора метров; ему нужно было есть и спать; он родился и умер.[20] Такой Иисус, то есть Иисус до Пасхи, это герой прошлого, который умер и исчез, и его уже нет. Это вовсе не отрицание Пасхи, тут мы просто признаем, что значение Пасхи не заключается в том, что Иисус из плоти и крови весом 60 килограммов все еще где-то живет.

После смерти его ученики узнали другого Иисуса. Павел встретил его на пути в Дамаск, где увидел ослепительный свет и услышал голос. В одном из посланий Павел говорит: «Если мы и знали Христа по плоти, то теперь уже не знаем» (2 Кор 5:16). Повествования о воскресении в евангелиях ясно показывают, что Иисус после Пасхи не похож на человека, каким он был до смерти. Он проходит через стены и запертые двери. Двое из его учеников несколько часов идут рядом с ним по дороге, не узнавая его. Он может внезапно появиться и так же внезапно исчезнуть.

Таким образом, различие, о котором мы тут говорим, не современное изобретение, оно древнее. У Матфея (26:11) Иисус говорит ученикам перед своей смертью, что он не будет с ними всегда. Через две главы, в самом конце евангелия, после воскресения, Иисус говорит: «Я с вами все дни до конца века» (28:20). Для Матфея оба эти высказывания верны. Такой Иисус, какого они знали до Пасхи, их навсегда покинул, но Иисус после Пасхи будет с ними всегда, причем слова «Я с вами все дни» перекликаются с темой Иисуса как «Эммануила», что означает «с нами Бог».[21]

До Пасхи Иисус был смертным человеком с обычными человеческими качествами, после же Пасхи о нем заговорили как о Божественном существе. В Евангелии от Иоанна Фома, увидев воскресшего Иисуса, восклицает: «Господь мой и Бог мой!» (20:28). По мере развития традиции христиане заговорили о том, что Иисус един с Богом и равен Богу. Никейский Символ веры, используя после пасхальные выражения, утверждает, что Иисус «Бог истинный от Бога истинного», «единосущный Отцу». То же самое мы обнаруживаем в христианском богослужении и молитвах. Посмотрите, как об Иисусе (называя его Христом) говорит хорошо известная кельтская молитва:

Христе, Ты Свет,

Освети мой путь и веди меня.

Христе, Ты Щит,

Защити меня.

Христос внизу,

Христос надо мной,

Христос за мной,

Слева и справа.

Будь сегодня во мне

И вокруг меня,

Смиренный и кроткий,

Но и всемогущий.

Будь в сердце каждого,

С кем я говорю,

На устах у каждого,

>Кто говорит со мной.

Будь сегодня во мне

И вокруг меня,

Смиренный и кроткий,

Но и всемогущий.

Христе, Ты Свет,

Христе, Ты Щит,

Христос за мной,

Слева и справа.[22]

Как должны были представлять себе Христа авторы этой молитвы, если мы подумаем о ее смысле? Христос равен Богу, он как вездесущий дух: надо мной, подо мной, за мной, вокруг меня, внутри меня. Таков Иисус после Пасхи, и это — совершенно иная картина, нежели Иисус из плоти и крови до Пасхи.

И есть другое, не столь заметное, отличие, которое прямо связано со вторым столпом современных исследований жизни Иисуса. Оно прямо вытекает из того положения, что евангелия представляют нам развитие традиции. А именно: Иисус в евангелиях отличается от Иисуса до Пасхи, и эти отличия существенно важны. Иисус, которого мы открываем для себя при поверхностном чтении евангелий и вообще Нового Завета (иногда тут говорят о «каноническом» Иисусе), это послепасхальный Иисус, образ которого отражает развитие традиции, это воспоминание об Иисусе, окрашенное послепасхальной верой христианских общин.

Особенно это утверждение касается христологии и соответствующего языка. Как мы уже видели, такой язык совершенствовался по мере развития традиции, и это ставит перед историками большой вопрос. Все ли христологические выражения появились после Пасхи? Или некоторые из них относились ко времени до Пасхи? Думал ли сам Иисус и его ученики во время его исторической жизни о том, что он Мессия и сын Божий? Произносили ли они такие слова? Или же все эти выражения появились лишь после Пасхи? Прилагал ли сам Иисус подобные выражения к себе? Или же они зародились — как свидетельство — после Пасхи на основе опыта и размышлений христиан?

Важно заметить, что это именно исторический, а не богословский вопрос. Речь не идет о том, является ли Иисус Сыном Божьим, Господом, Светом миру и так далее. Для христианина истина этих утверждений не зависит от того, прилагал ли сам Иисус к себе подобные выражения; скорее, для христианина Иисус именно таков. Поэтому данный вопрос не касается истинности христологических формулировок, но только истории: восходят ли эти формулировки ко времени жизни Иисуса. Говорили ли так до Пасхи? Говорил ли сам Иисус, среди прочего, о том, кто он такой?

Начнем с синоптиков. Все три евангелия утверждают, что Иисус — Мессия и Сын Божий, хотя сам Иисус нигде прямо этому не учит. Эти формулировки произносят только его последователи. У Марка мы встречаем это всего один раз — когда Петр утверждает: «Ты Мессия». А в завершение эпизода исповедания Петра Иисус велит ученикам никому не говорить о том, что они услышали от Петра (Мк 8:30). Они слушаются учителя; у Марка больше нигде они не называют его Мессией. Таким образом, у Марка (а также у Матфея и Луки) титул Мессии не был темой допасхальной проповеди Иисуса или его учеников. Это убедительно указывает на то, что такие титулы, как Мессия и Сын Божий, стали частью проповеди только после Пасхи.

Однако у Иоанна, как уже упоминалось, Иисус часто говорит о своем христологическом статусе. Это выражают высказывания типа «Я есть» и такие утверждения, как «Я и Отец одно», встречающиеся только в Четвертом Евангелии. Как примирить этот портрет Иисуса с тем, который предлагают нам синоптики? Это можно логически объяснить двумя способами. Первый: Иисус действительно говорил о себе так, как это описывает Иоанн, но Марк (вместе с Матфеем и Лукой) либо не знали о том, либо сознательно отказались об этом рассказывать. Так эту проблему решает библейский буквализм в его мягкой или жесткой форме. Но это не слишком правдоподобно.

Если Иисус действительно говорил так, как у Иоанна, можем ли мы себе вообразить, что синоптики об этом не знали? А если знали, по какой причине решили это скрыть? Второе объяснение звучит более правдоподобно: Иисус не говорил о себе слов, приведенных Иоанном. Скорее, эти слова отражают послепасхальное свидетельство Иоанна и его общины.[23]

Почему же это произошло? Каким образом Иисуса, иудейского монотеиста, стали называть Божественным и тем, кто един с Отцом? Тут есть две основные причины. Во-первых, это то впечатление, которое он производил на современников в жизни. Они воспринимали его как необыкновенного человека. Чем иначе объяснить, что они оставили все (семьи, работу, свои села, нормальный образ жизни) и поставили на карту все (включая саму жизнь), чтобы последовать за ним? Они должны были почувствовать некое «присутствие» в нем и вокруг него, как это случалось с последователями религиозных лидеров, таких как святой Франциск, Будда или Мухаммад. В одном из самых известных исследований по Иисусу, написанном полвека назад, Гюнтер Борнкамм писал: «Иисус принадлежит этому миру. Но хотя он находится тут, все безошибочно видят его глубокую иноприродность».[24] Можно сказать более: Иисус был иудейским харизматиком, в котором ученики чувствовали присутствие священного. Я не думаю, что до Пасхи ученики хоть раз могли бы задуматься о том, не Бог ли он. Но могу себе представить, как они восклицают: «Что же это за человек?»

Вторая причина — опыт присутствия Иисуса, пережитый учениками после его смерти. Он для них оставался реальностью, не просто героем прошлого, и притом Божественной реальностью — Господом. К этому сводится основное утверждение первых христиан, евангелий и Нового Завета в целом. То же самое в первую очередь утверждают пасхальные повествования.

На время забудем о загадках, встающих перед нами при чтении этих повествований. Описывают ли они «общественные события», которые мог бы увидеть любой человек? Пустая гробница и явления Иисуса после его смерти — какого рода эти события? Мог ли их видеть нейтральный наблюдатель или, скажем, Пилат? Можно ли было их заснять на пленку, если бы тогда существовал фотоаппарат? Мы подробнее рассмотрим пасхальные повествования в другом месте книги. А пока же я хочу подчеркнуть, что они укоренены в опыте присутствия Иисуса, пережитом первыми христианами после его смерти, в совершенно новом опыте, где Иисус уже не был существом из плоти и крови, но Божественной реальностью, содержащей свойства Бога. Таков был опыт присутствия послепасхального Иисуса среди христиан.

Такой послепасхальный Иисус — то, кем он стал после смерти, — это Иисус христианского опыта и традиции. Этот Иисус говорит о себе на языке христологии, говорит о важности веры в него и о том, что он дает спасение. Но почти наверняка эти слова не восходят к Иисусу до Пасхи.

Подобные мысли некоторым христианам могут показаться опасными. По их мнению, это ставит под вопрос истинность евангелий и снижает роль Иисуса. Ведь евангелия утверждают, что Иисус произносил такие слова о себе, а если это не так, значит, евангелия не содержат истины? Такие сомнения порождены феноменом, который можно назвать «историческим фундаментализмом» или «фундаменталистской приверженностью фактам»: коль скоро эти утверждения не достоверны как исторический факт, значит, это преувеличение, фантазия или даже ложь. Такой подход достался нам в наследство от эпохи Просвещения, поэтому многие на Западе отождествляют «истину» с «достоверными фактами».[25]

Тут я хочу подчеркнуть, что свидетельство и убеждения отнюдь не тождественны фантазиям, преувеличениям или лжи. Когда мы читаем евангелия, используя историко-метафорический подход, мы не воспринимаем их как фантазию, преувеличение или обман, но видим в них свидетельство и веру последователей Иисуса.

Итак, вернемся к нашей главной теме, ко второму столпу современных исследований исторического Иисуса: к убеждению, что Иисус до Пасхи резко отличается от послепасхального Иисуса. Эти отличия крайне важны по двум причинам. Во-первых, если мы о них не подозреваем, то начинаем проецировать Божественные качества послепасхального Иисуса на Иисуса до Пасхи. В результате мы видим портрет нереального человека. Когда мы думаем об Иисусе до Пасхи как о божестве, Иисус становится «суперменом», непревзойденным героем, обладающим силами и познаниями, превышающими все, доступное человеку. И в результате мы недооцениваем Иисуса, нам трудно понять его как уникального человека. Как написал примерно тридцать лет тому назад южноафриканский специалист по историческому Иисусу Альберт Нолан: «Иисуса постоянно недооценивают… Когда мы лишаем его человеческих свойств, мы отнимаем у Иисуса его величие».[26]

Эти отличия важны и еще по одной причине. Они влияют на то, как мы воспринимаем задачи и цели Иисуса. Большинство христиан считают, что в основном Иисус говорил о себе: своей роли в Божьем замысле спасения мира, значении своей смерти и о том, как важно в него верить. Однако если историко-метафорический подход к Иисусу содержит истину и до Пасхи Иисус не говорил о себе, о ком и о чем же он говорил? Как я покажу в других главах этой книги, он говорил о Боге, о «пути» и царстве Божьем.

Но прежде чем я предложу вашему вниманию портрет Иисуса до Пасхи, нам надо рассмотреть третий столп — историко-метафорический подход к евангелиям. Это представление о том, что в евангелиях мы видим не только сочетание исторического воспоминания и свидетельства веры, но также сочетание воспоминания и метафоры. Этому вопросу посвящена следующая глава.

3. Евангелия. Воспоминание, метафора и метод

Современные исследования исторического Иисуса опираются еще на один, третий, столп: ученые понимают, что язык евангелий во многом носит метафорический характер. Если первый столп составляет утверждение о том, что евангелия сочетают воспоминание и свидетельство, третий — утверждение о том, что они сочетают воспоминание и метафору, что это историческая память в виде метафорического повествования, Иисус, оставшийся в памяти, наряду с Иисусом, о котором рассказывают, используя метафоры. Такой подход к евангелиям позволяет выйти за пределы буквального понимания и, что очень важно, подчеркнуть их метафорическую истинность. Метафоры и метафорические повествования могут передавать истину, независимо от того, насколько буквально изложены факты.

Когда мы говорим, что евангелия содержат воспоминания, смысл такого утверждения понятен: иногда они просто передают воспоминания первых христиан о том, что Иисус говорил или делал и что с ним происходило. Но смысл метафоры и метафорического повествования не так прост, здесь требуется разъяснение. Я использую слово «метафора» в самом широком смысле, существует более строгое определение, когда метафору отделяют от сравнения. И то и другое являются фигурами речи, но сравнение, в отличие от метафоры, использует слово «подобно» (или «как» в смысле «подобно»). Сравнение: «Моя любовь подобна красной, красной розе». Метафора: «Моя любовь — это красная, красная роза».

В том широком смысле, в котором я использую этот термин, метафорическое значение языка — это более-чем-буквальное, более-чем-фактическое значение. Я настойчиво говорю о более-чем-буквальном значении, потому что сегодня в западной культуре принято думать, что метафорический язык стоит ниже языка фактов. И когда человек впервые слышит о том, что библейское повествование носит метафорический характер, он часто реагирует так: «Вы хотели сказать, что это всего-навсего метафоры?» Но метафора — это преизбыток смысла, а не ущербный смысл.

С древних времен христианские толкователи Библии постоянно утверждали, что Священное Писание имеет метафорический смысл. И лишь в течение нескольких последних столетий некоторые христиане пришли к упрощенному пониманию библейского языка, сделав акцент на его буквальном и фактическом значении. Приверженность буквальному и фактическому пониманию евангелий часто порождает свою противоположность — скептицизм и отвержение со стороны тех, кто не может поверить в правдивость их повествования в буквальном смысле. Но есть третий путь за пределами жесткого выбора между буквализмом или его отвержением. Это такой подход к евангельскому тексту, когда мы видим в нем сочетание метафорического повествования с исторической памятью. Поскольку мысль о том, что язык евангелий во многом метафоричен, сегодня вызывает споры среди христиан, я начну с примеров, которые вряд ли вызовут у кого-либо возражения. При этом я преследую три цели: я хочу показать, что: (1) в евангелиях часто встречается метафорический язык; (2) важнее всего понимать их более-чем-буквальный смысл; и (3) такой более-чем-буквальный смысл не зависит от исторической достоверности.

Метафорический язык евангелий

Я начну с языка христологии. Мне придется говорить о достаточно очевидных вещах: я хочу показать его метафорический характер на примерах из Евангелия от Иоанна.

• Иисус — Свет миру. Иисус не свет в буквальном смысле слова, не свеча или светильник. Но метафорически о нем можно так сказать. Он свет во тьме, просвещение, откровение, тот, кто дает нам способность видеть. Это также свет в форме огня или пламени, как о нем говорит Евангелие от Фомы: «Кто вблизи меня, тот вблизи огня» (82).

• Иисус — Хлеб жизни. Разумеется, в буквальном смысле это не так. Но метафорически он «хлеб», пища, удовлетворяющая наш голод. Подобным образом он удовлетворяет нашу жажду: он не только духовная пища, но и «живая вода». Так что он действительно «хлеб» и «вино».

• Иисус — Врата и Путь. Но в буквальном смысле Иисус не является ни воротами овечьего загона, дверью или порогом, ни путем, дорогой или тропой. Но в метафорическом смысле он — врата, дверь, путь, дорога к новой жизни.

Вне всякого сомнения, эти выражения носят метафорический, а не буквальный характер. Что было бы, если бы кто-то их понял буквально? Но для христиан Иисус действительно в метафорическом смысле таков, как сказал Иоанн. Эти слова не содержат буквальной истины, но передают метафорическую правду.

Не только первые христиане употребляли метафоры, говоря об Иисусе, но его речь также была полна метафор. Похоже, он был склонен мыслить метафорически. Это показывают его краткие изречения.

• «Вожди слепые, оцеживающие комара и проглатывающие верблюда!» (Мф 23:24). Иисус не имел в виду, что они едят насекомых или верблюдов.

• «Предоставь мертвым хоронить своих мертвых» (Мф 8:22). Он не говорит о покойниках в буквальном смысле: очевидно, что покойники никого не хоронят, и весьма вероятно, что и те, кого они тут хоронят, относятся к живым.

• «Ведь с терния не собирают смокв, и с колючего кустарника винограда не снимают» (Лк 6:44). Иисус не говорит о том, где следует собирать смоквы и виноград.

• «Разве может слепой вести слепого? Не оба ли упадут в яму?» (Лк 6:39). Он не говорит о слепых в буквальном смысле.

• «Что ты смотришь на соринку в глазу брата твоего, а бревна в твоем глазу не замечаешь?» (Мф 7:3). Он не обращается к людям, у которых в буквальном смысле из глаз торчат бревна.

Если понять эти слова буквально, они потеряют смысл. Метафоры передают смысл. Буквализм часто не замечает смысла.

Кроме того, Иисус использовал метафорические повествования, то есть притчи. Без сомнения, он любил учить таким образом; ему приписывают больше притчей, чем любому другому представителю его религиозной традиции. Важно отметить, что истина, заключенная в притче, не зависит от ее фактической достоверности. Я не встречал ни одного христианина, который утверждал бы, что в притче о добром самарянине описано «реально произошедшее» событие — что Иисус рассказывает историю о том, что в самом деле произошло на дороге из Иерусалима в Иерихон. Подобным образом, никто не говорит, что реально существовал блудный сын, которого, когда тот вернулся домой, с великой щедростью радостно встретил отец, несмотря на недовольство его старшего брата. Мысль, что истина, содержащаяся в этих притчах, зависит от достоверности изложенных фактов, покажется глупой любому человеку. Притчи Иисуса следует читать именно как притчи, то есть как метафорические повествования. Они говорят о смысле, и этот смысл, исполненный истины, не зависит от верности фактам.

Полагаю, до этого момента со мной готов согласиться любой христианин. На этом основан историко-метафорический подход, но он не заключается только в этом. Евангельские рассказы об Иисусе, представляющие собой метафорические повествования, можно разделить на две категории. К первой относятся воспоминания, пересказанные как метафоры, — эти рассказы содержат воспоминание о событиях прошлого, но их рассказывают таким образом, чтобы придать им более глубокий смысл, чем смысл исторического факта. Ко второй категории относятся чисто метафорические повествования. Они не основаны на воспоминании о конкретном событии, а потому не представляют собой сохранившуюся в памяти историю, но были созданы ради их метафорического то смысла.

Воспоминание, ставшее метафорой

Приведу два примера, относящиеся к первой категории, где воспоминание излагается метафорически: это рассказ о том, как Иисус идет из Галилеи в Иерусалим, и рассказ об изгнании беса. Оба повествования опираются на воспоминания, оба придают реальным событиям метафорический смысл.

Иисус идет из Галилей в Иерусалим

В самом центре Евангелия от Марка содержится повествование о том, как Иисус идет из Галилеи в Иерусалим (8:22–10:52). Эта история разделяет и связывает между собой две другие части евангелия: одна содержит рассказе об общественном служении Иисуса в Галилее, другая — о его важнейшей последней неделе в Иерусалиме. Вне сомнения, эта история основана на воспоминании о реальном событии: трудно усомниться в том, что Иисус действительно пришел из Галилеи в Иерусалим, где он был казнен. Таким образом, это воспоминание.

Но Марк рассказывает об этом путешествии таким образом, что событие обретает более-чем-буквальный, более-чем-исторический смысл. У Марка это рассказ о том, что значит следовать за Иисусом. Эта тема тесно связана с двумя другими темами, важными для Марка: темой «пути» и темой «ученичества». Для Марка (как и для первых поколений христиан в целом) быть учеником означает следовать за Иисусом по пути, который ведет в Иерусалим.

У Марка (а за ним у Матфея и у Луки) в рамках этого путешествия Иисус трижды говорит о своем распятии и воскресении: власти убьют его, но затем он будет оправдан Богом (Мк 8:31; 9:31; 10:33–34). Вот третье и самое развернутое предсказание Иисуса:

Вот, мы восходим в Иерусалим, и Сын Человеческий предан будет первосвященникам и книжникам, и приговорят Его к смерти, и предадут Его язычникам; и надругаются над Ним, и оплюют Его, и будут бичевать Его, и убьют, и через три дня Он воскреснет.

И после каждого такого предсказания Иисус говорит о том, что означает следовать за ним (8:34; 9:35; 10:35–45). Самое известное первое из трех его высказываний: «Если кто хочет за Мною пойти, да отречется от самого себя и возьмет крест свой и следует за Мною». Следовать за Иисусом означает сопровождать его до креста в Иерусалиме. В этом повествовании Иерусалим имеет двойное значение. Это место смерти и воскресения, место конца и начала, где могила как бы становится утробой. Это также место столкновения с властями. Следовать за Иисусом означает участвовать с ним в этом путешествии преображения и конфронтации. Рассказ о последнем путешествии Иисуса — метафорическое повествование о смысле ученичества.[27]

Марк удивительным образом «обрамляет» повествование о следовании за Иисусом двумя эпизодами о двух слепцах, которым Иисус вернул зрение. В самом начале этой части евангелия Иисус исцеляет слепого в галилейском селении Вифсаида (8:22–26), в конце возвращает зрение слепому нищему Вартимею в Иерихоне — это последняя остановка Иисуса перед Иерусалимом (10:46–52). Вартимей сидит на обочине дороги и взывает о помощи. Иисус говорит ему:

Что хочешь, чтобы Я тебе сделал? Слепой же сказал Ему: Раввуни, чтобы я прозрел. И Иисус сказал ему: иди, вера твоя спасла тебя. И он тотчас прозрел и последовал за Иисусом по пути (10:51–52).

Создав такое «обрамление» для рассказа о последнем путешествии Иисуса, Марк наполнил истории метафорическим смыслом. В повествовании Марка подлинное зрение, отверстые глаза, позволяют видеть, что быть учеником значит следовать за Иисусом «по пути» — и такой путь ведет в Иерусалим, это путь к столкновению с властями, к смерти и воскресению.

Содержат ли рассказы о слепце в Вифсаиде и о Вартимее воспоминание о реальных событиях? Возможно. Иисус исцелял людей и, быть может, в некоторых случаях возвращал зрение. Но что бы ни думал об этом историк, очевидно, что Марк не ставил перед собой цели рассказать об историческом событии ради самого события. Вместо этого он размещает повествования таким образом, что они становятся рамками для рассказа о последнем путешествии Иисуса. Если с преувеличенным вниманием относиться к их фактической достоверности, можно упустить из виду их метафорический смысл: это рассказы о зрении, позволяющем видеть путь Иисуса.

Иисус исцеляет бесноватого

Второй пример текста, в котором воспоминание сочетается с метафорой, рассказ Марка о том, как Иисус изгнал полчище бесов из одержимого (5:1-20). Этот рассказ исполнен драматизма. Одержимый жил в гробницах; голый, он вопил день и ночь и бил себя камнями. Он обладал сверхъестественной силой, так что разрывал цепи, которыми его связывали. Когда Иисус изгнал из него нечистых духов, назвавших себя «легион», те вошли в стадо из двух тысяч свиней, которые кинулись в море и утонули.

Воспоминание. Большинство ученых согласны с тем, что Иисус совершал акты экзорцизма над людьми, которых он и его современники считали одержимыми нечистыми духами. Даже Семинар по Иисусу, прославившийся своим чрезмерным скептицизмом, огромным большинством голосов поддержал мнение о том, что Иисус действовал как экзорцист. Передает ли история у Марка реально случившееся событие или нет, в ней утверждается, что Иисус изгонял бесов, и это можно назвать воспоминанием.

Метафора. Важнейшие особенности рассказа Марка создают мощное метафорическое повествование. Летали создают яркую картину нечистоты. Одержимый живет на другом берегу Галилейского моря среди язычников, которые нечисты. Он обитает среди могил, которые ритуально нечисты. Рядом пасутся свиньи, нечистые животные. Демоны, обитающие в человеке, называют себя «легион», это слово указывает на римлян (а потому язычников), владеющих этой землей. В то время думали, что нечистота передается при контакте. Но в этом рассказе Иисус не становится нечистым от соприкосновения с нечистотой, происходит нечто противоположное. Нечистые духи изгнаны, нечистые животные погибли, и в конце повествования бывший бесноватый одет и в здравом уме, так что он может вернуться к обычной жизни в своем обществе. Суть этого рассказа состоит в том, что Дух Божий, действующий в Иисусе, не «заражается» нечистотой, но ее побеждает.

Верно ли Марк рассказал о случившемся событии? Или в его истории больше метафоры, чем воспоминания? Могут быть разные мнения по этому вопросу. Но очевидно одно: если читать этот отрывок, думая о первостепенном значении фактической достоверности, можно упустить более-чем-фактический смысл того, что говорит здесь Марк.

Чисто метафорические повествования

Вторую категорию составляют чисто метафорические повествования, не основанные на воспоминании о каком-либо конкретном событии, но символические истории, созданные исключительно ради их метафорического смысла. Они не предназначались для описания фактов прошлого. Скорее, они используют символический язык, которым описывается то, что стоит за пределами фактического смысла. Приведу три примера. Относительно каждого из них многие ведущие исследователи разделяют мнение, что в этих повествованиях не следует видеть рассказ о реально произошедших событиях.

Брак в Кане

Почти все ведущие ученые считают историю о том, как Иисус претворил более 450 литров воды в вино на свадьбе в Кане (Ин 2:1-11), чисто метафорическим повествованием, а не рассказом о реальном событии. О чем же нам говорит эта метафора? Что мы увидим, если будем читать ее как притчу?

Начнем с литературного контекста. У Иоанна с этой сцены начинается общественное служение Иисуса.[28] Подобные истории, которые знаменуют начало деятельности Иисуса, играют в евангелиях важную роль. В каждом случае эпизод, с которого начинается общественное служение Иисуса, указывает на то, что автор считает важнейшим в жизни Иисуса и в его учении. Вводное повествование Иоанна, рассказ о свадебном пире в Кане, позволяет автору сообщить нам о значении жизни Иисуса и содержании его Благой вести.

Слова, с которых начинается повествование: «И в третий день…» — пробуждают множество ассоциаций. Немало великих событий в Библии происходило «на третий день», и главное среди них — воскресение Иисуса. Так в начале своего евангелия Иоанн указывает на его кульминацию. Столь же значимы стоящие далее слова: «был брак». Для иудеев и христиан первых поколений брак был богатой метафорой: брак Бога с Израилем, брак неба и земли, мистический брак между человеком и Богом, церковь как невеста Христова. Кроме того, для иудейских крестьян того времени свадьба была самым радостным из всех праздников. Жизнь была трудной, пища — самой элементарной, но и той недоставало. Они редко ели мясо, потому что для этого необходимо было забить собственное домашнее животное или птицу. Но свадебная церемония была временным освобождением от непрестанных работ, когда можно было наслаждаться хорошей едой и вином, а также музыкой и танцами.

Эти ассоциации помогают нам понять всю силу этого вводного повествования: Иоанн говорит, что история Иисуса — это история о брачном пире. Более того: на этом празднике никогда не кончается вино. И это не все: лучшее вино тут подают в конце. Все это мы можем увидеть, если видим в тексте более-чем-буквальный смысл, если мы читаем его как метафорическое повествование, как притчу. При буквальном же чтении главным становится вопрос о достоверности чуда, откуда следует вопрос: «Верю ли я, что это действительно совершилось?» Когда в центре внимания стоит вопрос о вере (или ее отсутствии) в то, мог ли Иисус претворить воду в вино, можно упустить из виду метафорическое значение данного рассказа.

Петр идет по воде

В предыдущей главе, говоря о развитии языка христологии, я кратко упомянул о том, что Матфей изменил окончание эпизода о хождении Иисуса по водам и укрощении бури, описанного Марком. Сейчас мы вернемся к этому эпизоду и рассмотрим еще одно изменение, внесенное Матфеем, а именно — в рассказ о том, как Петр идет по воде (Мф 14:28–31).

Напомню, что ученики находятся в лодке на водах Галилейского моря. Наступила ночь, началась буря, о лодку бьются волны, они «на середине моря». Ученики оказались в опасности.

И тут из темноты к ним приближается Иисус, идущий по воде. В ужасе они думают, что видят призрак, и кричат от страха. Но Иисус говорит: «Мужайтесь; это Я, не бойтесь» (14:27). И вот что происходит далее:

А Петр Ему ответил: Господи, если это Ты, повели мне пойти к Тебе по воде. Он сказал: иди. И выйдя из лодки, Петр пошел по воде и подошел к Иисусу: видя же ветер, испугался и, начав тонуть, закричал: Господи, спаси меня. И тотчас Иисус, протянув руку, поддержал его и говорит ему: маловерный, почему ты усомнился?

Опять-таки, если мы сравним два подхода: буквализм и поиск фактов с метафорическим прочтением, — мы придем к интересным выводам. При первом подчеркивается достоверность произошедшего. Иисус реально ходил по морю — равно как и Петр, который пока не испугался и не начал тонуть. Что мы увидим при буквальном прочтении отрывка? Просто рассказ об удивительном событии, которое невозможно повторить? Или же текст подразумевает, что мы тоже можем — в самом буквальном смысле — ходить по воде, если только не боимся и имеем должную веру в Иисуса? Неужели в этом суть данного рассказа: что мы тоже можем ходить по воде?

Если же мы будем читать его как метафорическое повествование, мы расставим акценты иным образом. Когда Петр испугался, он начал тонуть, и его страх был назван «маловерием». Так оно и есть. Когда в нас мало веры, мы тонем. Но с верой мы стоим на воде даже во мраке, во время бури или бедствия. Датский богослов и философ XIX века Серен Кьеркегор дал такое определение вере: вера есть плавание по воде глубиной в семьдесят тысяч морских саженей. Если мы пугаемся и начинаем трепыхаться, нас покидают силы и мы тонем. Но вера держит нас на воде. В поэме Дениз Левертов «Открытое признание» смысл веры описан такими словами:

Как купальщик не страшится

лежать, глядя в небо,

поддерживаемый водой,

как сокол ложится на воздух,

и воздух держит его,

так и я хочу научиться

падать и плавать

в глубоких объятиях Духа Творца,

зная, что никакими усилиями не заслужить

этой все окутывающей благодати.[29]

Вот каково — и гораздо более того — значение этой истории, если ее читать как метафорическое повествование.

Для понимания метафорического значения подобных текстов не обязательно отрицать их достоверность. Кто-то желает верить, что Иисус действительно претворил воду в вино в Кане, что он действительно ходил по воде и позвал к себе Петра. Однако все равно важно спросить себя: «Каков более-чем-буквальный смысл этих историй?» Ибо их пересказывали именно ради их более-чем-буквального смысла. Поэтому иногда я говорю: «Верьте во что угодно относительно фактической достоверности этих историй — и давайте теперь поговорим об их более-чем-буквальном смысле». Истина метафорического нарратива не зависит от достоверности фактов. Историческая достоверность — не их предназначение. Эти мысли будут особенно важны для нас, когда мы перейдем к третьему примеру.

Рассказы о рождении Иисуca

Рассказы Матфея и Луки о рождении Иисуса — это очень хорошо знакомые всем евангельские истории. Для многих христиан их первые воспоминания, связанные с Иисусом, Библией и Богом, тесно переплетаются с рождественскими рассказами. И в детстве большинство из нас без тени сомнения думали, что «именно так оно и было».

Но многие ведущие исследователи Библии думают, что эти рассказы представляют собой скорее метафорические повествования, нежели исторические воспоминания. И поскольку данное утверждение может удивить одних христиан и показаться сомнительным другим, я начну с краткого объяснения, почему так думают ученые, а уже затем перейду к более важному вопросу — богатому и провокационному смыслу этих метафорических повествований. Я не стремлюсь «разоблачать» рассказы об удивительных событиях вокруг рождения Иисуса, напротив, я подчеркиваю, что они обладают великой силой как повествования, передающие истину и наполненные истиной.[30]

Ученые сомневаются в исторической достоверности повествований о рождении Иисуса по целому ряду причин. Во-первых, они были созданы достаточно поздно. Рождественские рассказы мы найдем только у Матфея и Луки, а эти евангелия были написаны в последние два десятилетия I века.[31] Ни Марк, самый первый евангелист, ни Павел, автор самой первой книги Нового Завета{5}, не говорят об особом рождении Иисуса. Молчит об этом и Иоанн. Допустим, рассказы о чудесном рождении Иисуса появились достаточно рано и были важны для первых христиан — как тогда объяснить тот факт, что о рождении Иисуса пишут только Матфей и Лука и молчат Марк, Павел, Иоанн и все другие авторы Нового Завета?

Во-вторых, по содержанию и сюжету рассказ Матфея сильно отличается от рассказа Луки. Нередко мы этого не замечаем, потому что во время Рождества читаем их вместе, так что около яслей у нас собираются и волхвы, и пастухи.

У Матфея Иосиф узнает о беременности Марии, а затем ангел во сне открывает ему, что это беременность «от Святого Духа». Затем, после рождения Иисуса, мудрецы с Востока идут к младенцу вслед за движущейся звездой. Царь Ирод узнает о рождении Иисуса и отдает приказ убить всех детей до двух лет в Вифлееме. Чтобы избежать этой участи, Мария и Иосиф с Иисусом бегут в Египет, где и остаются до самой смерти Ирода. После этого они думают о возвращении в Вифлеем, но затем меняют свои планы и поселяются в Назарете в Галилее. Поразительно, что Лука обо всем этом ничего не говорит.

В то же время Матфей не упоминает о многих вещах, хорошо знакомых нам по рождественским праздникам. Тут нет Благовещения, нет путешествия в Вифлеем, где не нашлось Иосифу и Марии места в гостинице, так что Иисус родился в хлеву, нет ни пастухов, ни ангелов, поющих в ночном небе «Слава в вышних Богу». Все это, как и многие другие элементы, мы найдем только у Луки. Евангелист посвятил сорок пять стихов рассказу о рождении Иоанна Крестителя у старых и бездетных родителей, а Матфей не говорит об этом ни слова. (Надо сказать, что и рождению Иисуса Матфей уделил всего лишь тридцать один стих.) Только у Луки есть «Величит душа моя Господа», Песнь Захарии и «Ныне отпущаеши», Песнь Симеона — эти великие гимны, которые христиане много веков исполняют на богослужении. Только Лука упоминает обрезание Иисуса и приводит рассказ о двенадцатилетнем Иисусе в Храме.

Отличаются и главные (за исключением Иисуса) герои повествований. У Матфея основная роль принадлежит Иосифу, Мария же упоминается мимоходом. У Луки главные роли играют Мария, Захария и Елизавета, а Иосиф остается в тени. Матфей говорит о мудрецах, Лука — о пастухах. Наконец, различаются и генеалогии, списки предков Иисуса.[32]

Разумеется, тут есть и сходства. К ним относятся: зачатие от Святого Духа, рождение в Вифлееме во времена царствования Ирода, имена родителей Иисуса и Назарет как место, где Иисус вырос. Но даже и в этих сходных деталях есть свои отличия. И Матфей и Лука указывают на то, что Иисус родился в Вифлееме, но расходятся в вопросе, был ли там дом Марии и Иосифа. У Матфея они живут в Вифлееме; у Луки — в Назарете, но отправляются в Вифлеем из-за переписи. Оба евангелиста говорят о зачатии от Святого Духа, но рассказывают об этом по-разному. У Матфея Иосиф узнает об этом во сне. У Луки ангел Гавриил возвещает это Марии.

И наконец, эти истории содержат указания на то, что они по жанру принадлежат к метафорическому или символическому повествованию. Там изобилие ангелов. У Матфея ангелы часто разговаривают с Иосифом во сне. У Луки Гавриил говорит с Захарией, отцом Иоанна Крестителя, а затем отправляется в Назарет к Марии. Другой ангел обращается к пастухам, а затем к нему присоединяется сонм ангелов, поющих в ночном небе. Герои часто прославляют Бога в запоминающихся гимнах. Особая звезда движется по небу, чтобы привести мудрецов с Востока к месту, где родился Иисус. В обоих случаях указано на Божественное зачатие. Когда мы находим такие особенности в рассказе, мы обычно делаем вывод, что это не перечень исторических фактов, но метафорическое или символическое повествование.

Вот почему большинство ведущих ученых не считает рассказы о рождении Иисуса историческими отчетами о фактах, но метафорическими повествованиями. Некоторые христиане относятся к такому выводу с опасением. Им кажется, что, отрицая буквальный смысл рождения от девы и других удивительных событий, мы отрицаем силу Божью. Но это неверно. Это вовсе не вопрос: «Может ли Бог делать подобные вещи?». Скорее это вопрос: «Какого рода повествования мы видим?» Те же христиане могут думать, что, отрицая рождение от девы, мы отрицаем, что Иисус есть «Сын Божий», как если бы этот титул зависел от биологического зачатия с участием Бога. И потому здесь я могу лишь повторить то, что уже говорил раньше: верьте, как вам угодно, в то, как был зачат Иисус, — а теперь давайте спросим себя, каков смысл этих рассказов. Споры об исторической достоверности событий чаще всего только мешают нам понять его. Итак, теперь рассмотрим смысл данных метафорических повествований. Это позволит нам понять, почему важно сочетать исторический подход с метафорическим, поскольку язык этих рассказов богат смыслом в историческом контексте, в исторической среде христианства I века. Содержание рассказов о рождении пересекается с иудейской традицией и бросает вызов Римской империи.

В обоих рассказах мы постоянно встречаемся с образами света. У Матфея особая звезда в ночном небе ведет мудрецов, пока не останавливается в Вифлееме (2:9). Лука использует образы света в своих гимнах: «С высоты посетит нас Восходящее Светило, воссиять сидящим во тьме и тени смерти» (1:78–79); а Иисус там назван «светом во откровение язычникам» (2:32). Также у Луки «слава Господня», сияние Божьего света, освещает пастухов, стерегущих в ночи свое стадо (2:9). Свет — это архетипический религиозный образ, который можно найти в любой из мировых религий. Так, при рождении Будды небо наполнилось великим светом. А «просвещение» как образ спасения занимает центральное место во многих религиях, включая христианство.

Свет как символ спасения мы встретим также и в Ветхом Завете. Приведу два примера из Исайи: «Народ, ходящий во тьме, увидит свет великий» (9:2) и:

Восстань, светись, [Иерусалим], ибо пришел свет твой, и слава Господня взошла над тобою. Ибо вот, тьма покроет землю, и мрак — народы; а над тобою воссияет Господь, и слава Его явится над тобою. И придут народы к свету твоему, и цари — к восходящему над тобою сиянию (60:1–3).

То, о чем говорят эти образы, в краткой форме выражено в Евангелии от Иоанна: Иисус есть свет во тьме, свет истинный, просвещающий всякого человека, Свет миру (Ин 1:5, 9; 9:5). Вторая тема рассказов о рождении Иисуса — исполнение всех глубинных чаяний и надежд древнего Израиля. Чтобы это показать, Матфей приводит пять цитат из Ветхого Завета, сопоставляя их с событиями своего рассказа и каждый раз предваряя их стандартным выражением, которое показывает, то происходящее свершилось, дабы исполнились слова, сказанные через пророка. Однако тщательное изучение данных отрывков показывает, что в контексте Ветхого Завета там нет предсказаний о будущем, сделанных за несколько сот лет до этого. Скорее, этим Матфей хочет показать, что Иисус стал исполнением надежды Израиля.[33]

Лука достигает той же цели иным путем. Он не приводит цитат из Ветхого Завета в качестве предсказаний, как это сделал Матфей. Вместо этого он включил в свой рассказ гимны, которые перекликаются с Ветхим Заветом:

[Бог] низложил властителей с престолов и возвысил смиренных; алчущих преисполнил благ; и богатых отослал ни с чем; поддержал Израиля, отрока Своего, в память о милости — как Он сказал отцам нашим, — милости к Аврааму и семени его вовек (1:52–55).

Благословен Господь Бог Израилев, что посетил и сотворил искупление народу Своему, и воздвиг нам рог спасения в доме Давида, отрока Своего… спасение от врагов наших и от руки всех ненавидящих нас (1:68–71).

Или вот слова старца Симеона:

Теперь отпускаешь Ты раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром, ибо видели очи мои спасение Твое, которое Ты уготовал пред лицом всех народов: свет во откровение язычникам, и славу народа Твоего Израиля (2:29–32).

Исполнение не означает, что исполнились предсказания пророков так, как если бы в Ветхом Завете содержались конкретные указания на Иисуса. Такое впечатление порождают некоторые места Нового Завета (особенно у Матфея), и порой такие аргументы приводят к попытке доказать сверхъестественное происхождение Библии. Скорее, слова об исполнении утверждают, что в Иисусе, если воспользоваться словами знакомого гимна «О малый город Вифлеем» — «Сегодня ночью на Тебе сошлись все надежды и страхи этих лет». Как метафорические повествования оба рассказа о рождении говорят, что Иисус исполнил не только чаяния древнего Израиля, но и надежды всего мира.

Третья тема — зачатие от Бога, которое с человеческой точки зрения невозможно. В Ветхом Завете эта тема тесно связана с обетованиями Божьими Израилю. В рассказе о предках Израиля говорится о том, что Бог обещает им потомство многочисленное, подобно звездам на небе. Однако и Сара, и Ревекка, и Рахиль (жены Авраама, Исаака и Иакова соответственно) — все бесплодны. И вот в девяносто лет Сара зачинает ребенка и у нее рождается Исаак. Подобным образом Ревекка и Рахиль не могут родить, пока Бог не открывает их утробы. Позже Самсон и Самуил, которые избавляли Израиль от бедствий, были рождены бесплодными женщинами. Это, разумеется, не такое Божественное зачатие, в котором не участвовал мужчина. Но это зачатие с помощью Бога в тот момент, когда оно было по-человечески невозможным, ради исполнения обетовании Божьих. Подобное происходит и с Иисусом: его зачатие указывает на эту тему.

Четвертая тема — утверждение, что Иисус — Сын Божий. Об этом говорят все четыре евангелия и все другие книги Нового Завета, но только Матфей и Лука связывают этот титул Иисуса с зачатием и рождением. Такого нет у Марка и Иоанна. Мы не найдем у них, как уже говорилось, также и рассказов о рождении. У Марка мы узнаем о том, что Иисус есть Сын Божий, когда он — уже взрослый человек — крестится у Иоанна. Павел говорит об Иисусе, «родившемся от семени Давидова по плоти, поставленном Сыном Божиим в силе, по духу святости, в воскресении из мертвых» (Рим 1:3–4). Если мы услышим слова Павла, отложив в сторону позднейшее христианское богословие, чтобы оно не влияло на наше восприятие, мы увидим, что Иисус получил статус Сына Божьего через воскресение.

Но в обоих рассказах о рождении этот статус связан с Божественным зачатием. Матфей говорит об этом косвенно, а Лука — прямо. В своем рассказе о рождении Матфей называет Иисуса Сыном Божьим лишь косвенно, когда цитирует пророка Осию: «Из Египта призвал Я Сына Моего» (2:15). Лука говорит об этом прямо. Когда ангел Гавриил сообщает Марии, что она Духом Святым зачнет ребенка, он добавляет, что родившийся будет «Сыном Всевышнего», «Сыном Божиим» (1:32, 35). Как и в предыдущей теме по-человечески невозможного зачатия, которое Бог делает возможным, так и эта тема утверждает, что все, что совершится во Иисусе, будет «от Бога» и «от Духа».

Тема божественного зачатия, связанная со статусом Сына Божьего, подводит нас к пятой теме: рассказы, о рождении бросают открытый вызов притязаниям имперского богословия Рима. В рамках имперского богословия Рима император был Сыном Бога в силу своего божественного происхождения. Это началось с Юлия Цезаря (слово «цезарь», или «кесарь», означает «император»), который был Сыном Бога как потомок богини Венеры через ее сына Энея. После того как он был убит в 44 году до н. э., появились истории о его восхождении на небеса, где он навсегда занял место среди богов.

Эти представления набирали вес и обрели развернутую форму во времена кесаря Августа. Он родился под именем Октавиан в 63 году до н. э., а затем стал приемным сыном Юлия Цезаря. После убийства его отца империя была охвачена масштабной гражданской войной, но затем, в 31 году до н. э., Октавиан разбил войска Марка Антония и Клеопатры в битве при мысе Акций у северно-западного берега Греции. С этого момента и до 14 года н. э. он правил Римом и подвластными ему территориями под именем «кесарь Август».

Могущество империи позволяло ему окружить себя невероятным почетом. Он был «Августом», божественным. Он был спасителем, который принес мир на землю, положив конец гражданской войне. По всей империи монеты, торжественные надписи и роспись храмов — все это аналог современных СМИ — прославляли его как «сына бога». Он носил и другие титулы, такие как «бог», «бог явленный», «господь», «господь всего мира» и «спаситель мира». В Египте же его называли «бог от бога».[34]

И потому не приходится удивляться, что ходили рассказы о божественном зачатии императора. Как передают римские историки Светоний и Лион Кассий, отцом Августа был бог Аполлон, который осеменил его мать Атию, когда та спала. В ту же ночь муж Атии увидел сон, который подтверждал божественное зачатие: он увидел, как солнце выходит из ее утробы. Другие люди видели иные предзнаменования, касавшиеся будущей судьбы Августа. Даже в детстве, когда он был ребенком, в его жизни совершались яркие и запоминающиеся чудеса.[35]

Его рождение было знаком начала новой эры и нового календаря. Вот что говорится в одном надписании, найденном в Приене (на западном побережье современной Турции):

День рождения божественнейшего кесаря (Августа) является… днем, который мы вправе сравнить с началом всего, по крайней мере в практическом смысле, поскольку он восстановил порядок всего того, что распадалось и падало в хаос, и придал новый облик всему миру… Потому можно по всей справедливости сказать, что это начало жизни… Все члены общества должны праздновать один и тот же день начала нового года, день рождения божественнейшего кесаря.

Ниже в надписании употребляется слово «евангелия», «радостные вести» (по-гречески euaggelia), которые Август приносит миру:

В своем явлении кесарь превзошел ожидания тех, кто предсказывал радостные вести (euaggelia), он не только опередил благодетелей прошлого, но также не оставил надежды на то, что более великие благодеяния появятся в будущем; и поскольку день рождения бога, впервые принесшего миру эти радостные вести (euaggelia), пребывающие у него… эллины Асии [Малой Азии] решили, что Новый год во всех их городах должен начинаться 23 сентября, в день рождения Августа.[36]

Новый календарь делит историю на две эпохи: «до кесаря Августа» и «после кесаря Августа». Таким образом, «божественный Август был не только господином империи и земли, но и господином календаря и времени».[37]

Титулы, которыми увенчали Августа — бог, сын бога, спаситель, господь, тот, кто принес мир на землю, — перешли к его преемникам, другим императорам. И в этом историческом контексте можно понять, что история Луки о Рождестве бросает вызов империи. В силу чудесного зачатия Иисус есть «Сын Божий», и ему предназначено свергнуть сильных с их престолов. Это особенно ясно показывают слова ангелов, обращенные к пастухам, в которых слышатся отголоски имперского богословия и полемика с ним:

Ибо вот, благовествую вам радость великую, которая будет всему народу: родился вам сегодня в городе Давидовом Спаситель, Который есть Христос Господь… Слава в вышних Богу, и на земле мир (Лк 2:10–14).

Иисус, а не Август с его преемниками, есть Сын Божий, Спаситель и Господь. Именно Иисус принесет мир на землю.

У Матфея рассказ о рождении также содержит выпады против империи, хотя тут и нет прямой переклички с языком имперского богословия. Вместо этого Матфей указывает на историю освобождения Израиля от египетского рабства. Он изображает Ирода в виде нового фараона. Ирод правил Иудеей, соблюдая интересы Рима. Когда он узнал от мудрецов, что родился ребенок, которому предстоит стать «царем иудейским», он решил убить младенца. Мудрецы не вернулись в Иерусалим рассказать о ребенке, и это нарушило первый план Ирода — и тогда он велит убить всех еврейских детей до двух лет в Вифлееме и его окрестностях, подобно фараону в истории Исхода, который приказал умерщвлять всех родившихся у евреев мальчиков. «Фараон» Ирод хочет убить Иисуса, нового Моисея. Ирод символизирует всех властителей мира, которые стремятся погубить подлинного царя, чье царство, царство Бога, противостоит царствам этого мира. Таким образом, и Матфей, и Лука, каждый по-своему, показывают, что Иисус и первые христиане бросают вызов империи.

Как метафорические повествования рассказы о рождении Иисуса имеют много разных смыслов. Созданные после Пасхи, они подобны увертюре к евангелиям и к истории жизни Иисуса. Они подчеркивают центральные моменты этой истории: Иисус как свет во тьме, как Премудрость Божья, привлекающая к себе мудрецов из язычников, как исполнение надежды Израиля, как Сын Божий, Господь и истинный царь, как откровение Божье Израилю и всему миру. В целом евангелисты утверждают, что Иисусу принадлежат все эти титулы и свойства.

В завершение раздела я хочу поговорить о парадоксальном значении слова «буквальный». Каков буквальный смысл притчи? Ее буквальный смысл — ее метафорический смысл. Каков буквальный смысл стихотворения? Его буквальный смысл — его поэтический смысл. Каков буквальный смысл символического или метафорического повествования? Его буквальный смысл — его символический и метафорический смысл. Но в западной культуре на протяжении нескольких последних столетий «буквальный» стали все чаще понимать как «фактический», при этом люди начали верить в то, что фактическая достоверность важнее метафорической. Поэтому когда говорят, что понимают библейские истории «буквально», чаще всего подразумевают, что верят в изложенные там факты. Поэтому речь идет не столько о противопоставлении буквального прочтения метафорическому, сколько о противопоставлении факта метафоре. Когда текст читают, обращая внимание на факт, а не на метафору, очень часто упускают из виду его литературный жанр. Когда метафорическое понимают как фактическое, в такую историю трудно поверить. Но когда метафорическое повествование понимают метафорически, оно может передавать истину, обладающую силой и бросающую нам вызов.

Метод: поиск воспоминания

В двух главах мы говорили о природе евангелий и их языка, а теперь настало время обратиться к важнейшему методологическому вопросу для изучения исторического Иисуса. Как историк может отличить элементы воспоминания от элементов послепасхального свидетельства веры, память о прошлом — от метафорического повествования?

Иногда это несложно. Ведущие ученые в целом полагают, что Евангелие от Иоанна — это прежде всего метафора и свидетельство, откуда трудно выделить достаточно «надежное» воспоминание. Синоптические евангелия содержат больше воспоминаний об исторических событиях. Но решить вопрос, какой текст — результат воспоминаний, а какой нет, порой достаточно трудно. Поэтому в оставшейся части данной главы мы рассмотрим два самых важных критерия, которые позволяют решить, что определенный элемент восходит к Иисусу до Пасхи, кроме того, я приведу дополнительные соображения об использовании этих критериев.

Два критерия

Первый критерий самый объективный, это — перекрестное подтверждение (multiple attestation). Если развернуть данное понятие, можно сказать так: если какой-либо элемент евангельской традиции — событие, поучение, тема — находится в двух и более независимых источниках, причем как минимум один из источников ранний, можно с большой вероятностью отнести его к категории воспоминаний. Важно обратить внимание на слово «независимых». Например, многие эпизоды описаны во всех трех синоптических евангелиях, но это не значит, что они восходят к трем источникам, поскольку Матфей и Лука зависят от Марка, то есть Марк был источником того материала, который встречается у всех синоптиков.

Суть этого критерия достаточно очевидна. Если элемент традиции встречается только в одном источнике, тогда более вероятно, что он исходит из источника. Но если он встречается в двух независимых источниках, маловероятно, что он принадлежит одному из источников. Скорее, оба источника свидетельствуют о присутствии этого элемента в развивающейся традиции. Вероятность того, что данный элемент имеет раннее происхождение, повышается в том случае, когда один из источников — ранний (напомню, что наши ранние источники — это Марк и Q).[38] Когда эти условия сочетаются, мы получаем убедительное свидетельство того, что данный элемент восходит к Иисусу. В таких случаях бремя доказывания лежит на тех, кто утверждает обратное — что это послепасхальное развитие традиции. Но если элемент встречается лишь в одном источнике, бремя доказывания лежит на тех, кто приписывает его Иисусу до Пасхи.

Второй критерий — соответствие (coherence). Он построен на основе первого. А именно: если элемент традиции соответствует образу Иисуса, который мы получаем, используя первый критерий, его можно отнести к категории воспоминаний, даже когда он встречается только в одном источнике. Классический пример такого случая — притчи, которые приводят только Матфей или только Лука. Историки в целом согласны в том, что эти притчи восходят к Иисусу, потому что по форме и содержанию они соответствуют тому, что мы уже знаем (или полагаем, что знаем) об Иисусе. Можно сказать так: первый критерий дает нам «отпечаток голоса» Иисуса; второй позволяет утверждать, что материал евангелий, согласующийся с этим «отпечатком», восходит к историческому Иисусу.

Дополнительные соображения

Можно выделить по меньшей мере три дополнительных соображения, которые надо принимать во внимание, используя указанные критерии. Во-первых, если текст отражает явную тенденцию к развитию традиции, велика вероятность, что это — послепасхальное творчество, а не воспоминание. Для установления этого надо распознавать такую тенденцию. Если мы доказали существование такой тенденции в данном тексте, это становится важным фактором при ответе на вопрос, содержит ли данный текст воспоминание.

Приведу два примера. В предыдущей главе мы говорили об одной особенности развития традиции: о том, что авторы дополняют христологическими выражениями тексты, которые их не содержали. Поэтому осторожное отношение к историческим фактам вынуждает нас рассматривать эти выражения как продукт богословского творчества общины или, по меньшей мере, оставить их в «подвешенном» состоянии, то есть причислять к той категории, о которой мы еще не вынесли суждения. Но такие элементы нельзя с полной уверенностью приписать историческому Иисусу, даже если мы находим их в раннем источнике.

Второй пример доказуемой тенденции к развитию традиции — это ситуация, когда в конце притчи Иисуса содержится «урок», краткое утверждение с объяснением ее смысла. Рассмотрим притчу о работниках в винограднике (Мф 20:1-16). Хозяин виноградника нанимает работников в разные часы, а затем в конце дня выплачивает каждому одинаковую сумму. В конце притчи у Матфея стоит краткое утверждение: «Так будут последние первыми и первые последними». Но эти слова не имеют никакого отношения к смыслу притчи. Они связаны с притчей лишь тем, что нанятые в последнюю очередь первыми получили деньги, а нанятые первыми получили плату последними. Но сама притча не об этом, ее суть раскрывает реакция работников на то, что все они получили равную плату. Поэтому ложно думать, что последний стих к притче добавил Матфей. Возможно, Иисус произносил эти слова, а еще более вероятно, что нет, — в любом случае эти слова как комментарий к притче представляют собой продукт традиции.

Вот еще один подобный пример — притча о нечестном домоправителе (Лк 16:1-10). Хозяин большого имения собирается уволить своего управляющего, и тогда последний созывает должников своего господина и списывает часть их долгов. За притчей следуют три стиха, каждый из которых содержит «урок» притчи: «В обращении с людьми рода своего сыны века сего умнее сынов света»; «Сотворите себе друзей богатством неправедным, чтобы, когда его не станет, они приняли вас в вечные обители»; и «Верный в малом — и во многом верен, и неправедный в малом — неправеден и во многом». Очевидно, тут что-то добавил Лука. И потому, когда мы находим краткий «урок» в конце притчи, у нас есть основания сомневаться в том, что этот текст входил в состав оригинальной притчи.

Второе соображение касается окружения Иисуса. Элемент традиции, который представляет собой воспоминание, должен соответствовать окружению — месту и времени жизни Иисуса, а не какому-либо другому месту либо позднейшему времени. Вот пример, касающийся места: и Матфей, и Лука приводят слова Иисуса о разумном и безрассудном строителях домов, но эти две версии имеют небольшие отличия. В тексте Матфея (7:24–27) противопоставлены два строителя: разумный, построивший дом на скале, и безрассудный, построивший дом на песке. Когда пошел дождь и разлились реки, первый дом устоял, а второй рухнул. Версия Матфея соответствует тому, что мы знаем об Иудее: безрассудный строитель строит дом на песке пересохшего русла реки, которое называют «вади», а в сезон дождей это место заполняет бурный поток.

У Луки (6:47–49) иное противопоставление: это не строительство на «вади» и на скале, но дом с глубоким фундаментом и дом без фундамента. И угрозой тут становится не дождь, а река. Версия Луки отражает реалии всего мира Средиземноморья. Эти отличия мало влияют на смысл, поскольку обе версии говорят об одном и том же и противопоставление позволяет сделать одинаковые выводы. Но слова, приведенные Матфеем, более древние, а Лука видоизменил их, приспособив к иному окружению.

А теперь пример, касающийся времени: Марк (7:19) утверждает, что Иисус «объявляет чистой всякую пищу». Это означало бы отмену разделения пищи на кошерную и запрещенную, то есть отмену главного установления Ветхого Завета относительно пищи. Но маловероятно, что Иисус мог такое заявить. Мы знаем, что вопрос, должен ли христианин соблюдать иудейские пищевые запреты, оставался предметом великого спора на протяжении нескольких десятилетий после смерти Иисуса. Если Иисус это говорил, трудно объяснить, почему данный спор длился так долго или, по крайней мере, почему слова Иисуса не приводили как довод в этом споре. Вероятно, слова Марка восходят к позднейшим временам, когда этот спор еще длился или когда было достигнуто согласие. Итак, повторю суть второго соображения: если описываемое событие или высказывание — воспоминание, оно должно соответствовать окружению Иисуса, то есть по времени отвечать реалиям первой трети I века, по месту — реалиям Палестины.

Третье соображение касается эпизодов, в которых описаны яркие и эффектные события, такие как насыщение толпы пятью хлебами и двумя рыбами, хождение по воде или укрощение бури. Эти истории есть и у синоптиков, и у Иоанна. Другими словами, поскольку мы считаем Евангелие от Иоанна независимым источником, они имеют двойное подтверждение (первый критерий). Значит ли это, что мы должны признать их историческую достоверность? Должны ли мы их отнести к образу исторического Иисуса? Как в данном случае отделить воспоминание от метафоры?

Часто этот вопрос не кажется слишком важным. Никто не ошибется, если будет понимать эти истории как притчи и как метафорические повествования, отложив в сторону вопрос о воспоминании. Разумеется, иные метафорические интерпретации могут быть просто фантазией или полной неправдой. Метафорическое понимание не означает «понимай как хочешь», и нельзя сказать, что любая метафорическая интерпретация в равной мере справедлива. На наше суждение о характере и смысле метафоры влияет понимание древнего контекста, что мы видели на примере рассказов о рождении Иисуса. Однако если нас интересует исторический Иисус, необходимо постараться понять, содержат ли эти рассказы воспоминания. И в таком случае на наше суждение будут влиять как минимум два фактора.

Во-первых, следует задать себе вопрос: имеет ли язык повествования явный символический смысл? Так, например, рассказ о насыщении толпы в пустынном месте перекликается с хорошо известным рассказом Ветхого Завета о том, как после Исхода из Египта Бог насыщал народ Израиля в пустыне (Мк 6:30–44; Мф 14:13–21; Лк 9:10–17). В версии Иоанна (6:1–5, 25–29) эта связь с Израилем в пустыне очевидна: «Отцы наши ели манну в пустыне» (стих 31). И далее у Иоанна Иисус сам становится «хлебом с небес» и «хлебом жизни». Он говорит: «Приходящий ко Мне не будет алкать» и «Я хлеб живой, с неба сошедший: если кто вкусит от этого хлеба, жив будет вовек, и хлеб, который Я дам, есть плоть Моя, которую Я дам за жизнь мира» (стихи 35, 51). Так, у Иоанна мы видим метафорическое повествование о том, что Иисус есть духовная пища. И поскольку у этого эпизода столь явный метафорический смысл, у нас есть основания думать, что мы имеем дело с метафорой, а не с воспоминанием.

Второй фактор, влияющий на суждение историка о том, видит ли он здесь метафору или воспоминание, тесно связан с нашими представлениями о границах возможного, то есть мы задаем себе вопрос: бывают ли такие события, которые не могут произойти никогда? Наше чувство границ возможного — это «метаисторический» фактор, то есть он сам по себе не относится к науке истории, но влияет на наши суждения об истории. Приведу пример позднейших времен, а не из Библии: святой Дионисий, живший на территории современного Парижа, был обезглавлен римлянами во время гонений в середине III века. После казни Дионисий взял свою голову и пошел в свою церковь, находившуюся в нескольких километрах от места казни, где отслужил мессу. Могут ли какие бы то ни было многочисленные свидетельства убедить нас в том, что это происходило? Вероятно, большинство из нас скажет: «О нет, не думаю, что подобные вещи имеют место быть». Я хотел показать, что у каждого из нас есть некоторое ощущение границ возможного, хотя мы часто не согласны относительно того, где они пролегают.

Если приложить это к евангелиям, можно спросить: бывало ли такое, чтобы кто-то накормил толпу из пяти тысяч человек пятью хлебами и двумя рыбами? Бывает ли, что человек ходил по воде? Чтобы кто-нибудь претворил воду в вино? Если я убежден, что иногда такие вещи происходят, я могу предположить, что Иисус также делал подобное.

Если я так не думаю, то как историк не могу сделать вывод, что Иисус здесь исключение — если только не допускаю, что Иисус обладал сверхъестественной властью, недоступной ни одному другому человеку. Но если я думаю так, значит, я не считаю Иисуса человеком, подобным всем нам. А это противоречит центральному убеждению христиан в том, что Иисус как историческая фигура был целиком и полностью человеком. Кто-нибудь может на это возразить: «Да, но он был также Богом, а потому мог делать эти чудеса». На это можно ответить: «Человек, обладающий властью, которая принадлежит только Богу, это не человек, подобный всем нам». Кроме того, если Иисус действительно мог творить такие чудеса, почему он не делал их больше? Ведь окружающие его люди жили в великой нужде.

Таким образом, я отношу необыкновенные и яркие евангельские чудеса к категории метафорического повествования, а не воспоминания. Я полагаю, что Иисус совершал исцеления и изгонял демонов, но я скептически отношусь к рассказам о хождении по воде, насыщении толпы или претворении воды в вино. Разумеется, я могу ошибаться; исторические суждения всегда основаны на вероятности. Но как бы там ни было, я не пользуюсь этими эпизодами, создавая портрет исторического Иисуса. И поскольку это звучит как чисто негативное утверждение, я снова хочу подчеркнуть: метафорическое повествование может передавать великую истину, даже когда оно фактически недостоверно.

Историческая задача

Создание исторического труда — не совсем наука и не совсем искусство. Прямое наблюдение за прошлым нам недоступно, мы также не можем проверить свои гипотезы с помощью эксперимента. Историк не в силах получить результаты, которые можно абсолютно точно доказать. В то же время нельзя сказать, что это искусство, опирающееся лишь на воображение и творческие способности. Скорее, историк похож на ремесленника, который собирает некую вещь из имеющихся материалов. Это требует и знания фактов, и умения творчески подходить к делу. И как это бывает с любым ремеслом, необходимые навыки появляются в самом процессе выполнения работы. Здесь невозможно сначала узнать необходимые правила, чтобы затем сразу начать механически прилагать их к материалу.[39]

Есть и еще одна, возможно, более удачная аналогия — работа детектива. Если нет очевидцев, все зависит от результата сбора данных и интуиции, которые позволяют воссоздать картину произошедшего. В этом процессе можно выделить три этапа — иногда их выполняет один человек, а иногда — разные. Первый этап совершается «на улице»: детективу нужно собрать все возможные показания, причем на этом этапе он еще не знает, какие из этих показаний станут реальными. Второй этап — анализ данных, стадия исследования. И наконец, на третьей стадии появляется предчувствие, гипотеза, реконструкция произошедшего, что позволяет упорядочить ранее собранные сведения.

Между такой гипотезой и показаниями существует двусторонняя связь. С одной стороны, гипотеза основана на показаниях, с другой, она влияет на понимание показаний. То, что вчера казалось потенциально важными показаниями, сегодня теряет всякую ценность. Поэтому работа детектива — в каком-то смысле движение по кругу. То же самое можно сказать и об историке. Историческая реконструкция строится на данных, а затем оказывает влияние на восприятие этих данных. Гипотеза или реконструкция проходит предварительное испытание: насколько правдоподобно она объясняет все факты? А далее следует последнее испытание: как эту реконструкцию воспринимает жюри, поражает ли она его членов своей убедительностью или нет?

Изучение исторического Иисуса — одно из самых удивительных приключений в сфере мысли и религии за последние несколько веков. И в самом деле, поиск исторического Иисуса стал для многих людей величайшей детективной историей из всех возможных. Вскоре мы к ней обратимся, но сначала нам надо ознакомиться с миром, в котором жил Иисус, прикоснуться к его исторической и культурной среде. Историк не может и шагу ступить без контекста. Слова и поступки обретают подлинный смысл только в том историческом и культурном контексте, в котором их произнесли либо совершили. Поэтому в следующей главе мы рассмотрим мир Иисуса — тот мир, который его сформировал и к которому он обращался.

4. Окружение Иисуса. Иудейская традиция в имперском мире

Как для иудаизма, так и для христианства время и место — то есть история — значат больше, чем для других великих мировых религий. Многочисленные страницы Ветхого Завета посвящены участию древнего Израиля в истории, его взаимодействию с империями и царствами. В нем говорится об Исходе из Египта, эпохе израильских царей, изгнании в Вавилон, о возвращении оттуда и последующем развитии событий на Святой земле. Это же можно сказать о евангелиях и других книгах Нового Завета. Повествования об Иисусе и начале христианства вписаны в конкретную историческую эпоху, но это не все: Иисус и христиане непосредственно участвуют в жизни своей эпохи. Потому что для Библии история, общество и историческое существование — важные понятия.

Лука помещает свой рассказ об общественном служении Иисуса в строго определенные рамки времени и места:

В пятнадцатый же год правления Тиверия кесаря, когда Понтий Пилат управлял Иудеей, и тетрархом Галилеи был Ирод, Филипп же, брат его, был тетрархом Итуреи и Трахонитской области, и Лисаний был тетрархом Авилинеи, при первосвященниках Анне и Каиафе… (3:1).

Тиберий стал римским императором в 14 году н. э., так что тут описывается 28 или 29 год н. э. Место действия, разумеется, Палестина. Лука упоминает три ее важнейшие области и перечисляет их правителей: это лежащая на юге Иудея, которой управляет Пилат и первосвященник Иерусалимского храма; северная Галилея, которой правит Ирод Антипа, сын Ирода Великого, а также земли, расположенные севернее и восточнее Галилеи, под властью другого сына Ирода Великого, Филиппа. Как мы увидим, все эти правители сотрудничали с Римской империей.

Социальный мир

«Прошлое — это чужая страна: там все делают иначе». Так начинается один английский роман, действие которого происходит в начале XX века.[40] Отчасти это качество прошлого объясняется удаленностью во времени. Полвека тому назад, когда я был ребенком, я жил в совершенно ином мире. А когда пытаешься себе вообразить расстояния, измеряемые веками и тысячелетиями, начинает кружиться голова. Но отличия прошлого не сводятся к удаленности во времени, это также совершенно иной социальный мир.

Важный и ценный термин «социальный мир» подразумевает множество вещей. Он указывает на социальную среду определенного времени в определенном месте. В целом он означает примерно то же, что и термин «культура», под которым понимают все то, что человек вносит в естественную природу. Это как бы социальный купол, под которым живут люди. Социальный мир разносторонен, сюда входят политика и экономика, коды поведения и социальные нормы, понимание того, что реально и как надо жить, религиозные традиции и практики, язык, техника и многое другое.

Именно социальный мир делает данное время и место таким-то временем и таким-то местом. Именно социальный мир позволяет отличить жизнь в Голландии от жизни в Пакистане или жизнь в Японии от жизни в Мексике и так далее. Конечно, между этими местами существуют природные отличия (топография и климат), но куда сильнее они различаются — именно это делает все другие страны чужими относительно моей — из-за того, что в каждой существует свой социальный мир.

Социальный мир, в котором мы живем, постоянно придает нам форму. Процессы роста и социализации предполагают, что мы усваиваем, вбираем внутрь себя жизнь нашего социального мира. Только когда мы в должной мере сформированы этим миром, мы способны понять, как в нем жить.[41] Это относится даже к тем людям, которые сомневаются в справедливости данного мира, сопротивляются ему или восстают против него, потому что и в этом случае они борются против того понимания своего социального мира, которое разделяют окружающие их люди.

Если же говорить об Иисусе, из изложенного ранее следует, что мы не можем понять его значение, если не увидим его жизнь и общественное служение в контексте его социального мира. Это все равно что попытаться понять смысл речей Линкольна вне контекста гражданской войны или слова и поступки Мартина Лютера Кинга вне контекста борьбы за гражданские права середины XX столетия. Слова и поступки обретают смысл только в культурном контексте, в том социальном мире, где их произнесли или совершили.

Это относится и к Иисусу. Мы ничего не поймем в нем без принятия во внимание культурного контекста, в котором он вырос и с которым взаимодействовал. А этот контекст образовался на пересечении двух социальных миров: мира Римской империи и мира иудаизма. Это совершенно разные миры, нередко вступавшие в конфликты. В настоящей главе мы рассмотрим два этих социальных мира, которые были исторической средой Иисуса. Эти миры его формировали, к этим мирам он обращался.[42]

Типы античных обществ

Чтобы представить себе совершенно особый мир, окружавший Иисуса, важно понять, в каком обществе он жил. Наши представления о типах обществ почерпнуты из социальной истории и макросоциологии. Знание об этих типах позволяет нам лучше понять форму и внутреннюю динамику общества, которое коренным образом отличается от нашего.

Римский мир, в котором жил Иисус, был имперской формой доиндустриальной аграрной системы господства. Это наиболее распространенный тип обществ начиная с момента развития сельского хозяйства примерно пять тысяч лет назад и до индустриальной революции, от которой нас отделяет несколько столетий. Громоздкий ряд терминов — имперская доиндустриальная аграрная система господства — выглядит неуклюже и может обескураживать читателя, однако каждое слово здесь проливает свет на ту или иную характеристику окружения Иисуса.

Прежде чем мы начнем говорить о таком типе общества, нам полезно рассмотреть два предыдущих. Это даст возможность понять, что такое тип общества в целом, кроме того, мы увидим, как развитие сельского хозяйства радикальным образом изменило жизнь людей и создало предпосылки для появления доиндустриальной системы господства.

Самый первый тип общества называют охотничье-собирательским. При такой системе большинство людей вело кочевой образ жизни. Они еще не научились сеять злаки и приручать животных. В результате скопление большого количества людей было невозможно. Жили относительно небольшими группами, которые могли поддерживать жизнь с помощью охоты и собирательства. При этом концентрация богатств была незначительной. Жилье было простым и часто временным, и люди вели общинную жизнь. Что в таком обществе могло значить накопление богатства в руках одного человека? Если он и обладал богатством, оно должно было быть таким, какое можно унести на собственной спине. Такой тип обществ просуществовал крайне долго — миллионы лет. Второй тип появился примерно десять тысяч лет назад.

Второй важнейший тип общества называют ранним садоводческим. Главное его отличие от предыдущего заключается в том, что люди начали обрабатывать землю, хотя и в самых скромных масштабах. Они еще не научились производить металл, а потому их орудия были сделаны из кости, камня и дерева — главным образом это были палка-копалка и мотыга. До изобретения плуга оставалось еще несколько тысячелетий. Площадь обрабатываемой таким образом земли была сравнима с площадью сада (вот почему данный тип общества называют садоводческим, а не аграрным). Но впервые в истории у людей появилась возможность вести оседлый образ жизни и тогда возникли первые города. Они были маленькими, обычно там жили несколько сотен людей и лишь изредка — до нескольких тысяч. Примером большого садоводческого поселения является Джатал-Хойук в Турции, где в 5000-х годах до н. э. жили около двух тысяч человек. В целом это было общество коммунального типа, где производили еду и делили ее между всеми. Различия людей по богатству и власти оставались незначительными.

Наконец, в IV тысячелетии до н. э. появился третий тип общества, который сохранился до времен Иисуса и далее: аграрное (или агрокультурное) общество. Предпосылкой для его появления послужили два фактора. Во-первых, в это тысячелетие люди научились производить металл: сначала медь, потом бронзу, затем, во II тысячелетии до н. э., железо. Металлические орудия — в том числе плуг — заменили каменные, костяные и деревянные. Во-вторых, люди одомашнили некоторые виды животных и стали использовать их на сельскохозяйственных работах. Впервые в истории появилось масштабное сельское хозяйство, которое позволяло производить излишки продукции.

Развитие сельского хозяйства стало, быть может, величайшим шагом в истории человечества. Это радикальным образом изменило социальные структуры и в результате стало возможным создание крупных поселений. Появились большие города. Самые первые из древних городов на древнем Ближнем Востоке располагались в долинах больших рек Египта и Месопотамии.

Вслед за строительством городов сформировался малочисленный класс людей, обладавших богатством и властью. Нам трудно установить, как именно это случилось: та эпоха не оставила нам письменных свидетельств. Но можно вообразить, как это тогда происходило. Городам требовалось управление, и поэтому возник правящий класс. Кроме того, в городах хранились запасы еды и другие богатства, они нуждались в защите от внешних врагов — от кочевников, разбойников и прочих людей, которые жаждали все это заполучить. Так что возник класс людей для защиты города. Правящие и защищающие получали содержание от общества, потому что сами ничего не производили. С течением времени они (по крайней мере, их вожди) обрели огромную власть и богатство. Вопрос, рождает ли власть богатство или богатство рождает власть, подобен вопросу о курице и яйце. Как бы там ни было, власть и богатство шли рука об руку: властители были богаты, а богатые обладали властью.

Кроме того, появление городов впервые в истории сделало возможным существование армии. Раньше, когда оседлое население не скапливалось в таких количествах, в конфликтах участвовали мелкие вооруженные отряды, но не армии. Иногда города расширялись и становились царствами, а царства, расширяясь, становились империями.

Система господства до эпохи Нового времени

С появлением городов и царств родилась и система господства. Она отличается от системы господства Нового времени. Иногда общества такого типа называют аграрными, или до-индустриальными, системами господства, потому что важнейшим источником богатства в них было сельское хозяйство.

Термин «система господства» говорит о простой вещи: обществом управляет определенный класс людей, имеющих богатство и власть. В нем есть правители и подданные. Именно в таком обществе возникла Библия, в таком обществе жил Иисус, потому мы рассмотрим его подробнее.

Главные особенности

Четыре главные характеристики помогут нам понять, что собой представляла система господства до эпохи Нового времени. Во-первых, это политическое угнетение. Обществом управляло сравнительно небольшое количество людей, обычно это были монархи и аристократия со своими помощниками. Вместе с родственниками правящие элиты (как их обычно называют) составляли примерно от 1 до 2 процентов населения. Обычные люди не имели никакой власти и не могли влиять на какие-либо изменения в обществе.

Во-вторых, в таком обществе существовала экономическая эксплуатация. Власть имущие и богатые присваивали себе значительную часть годовой продукции: в типичном случае — от половины до двух третей. Поскольку такая особенность для нас очень важна, позднее мы рассмотрим ее подробно.

В-третьих, в этих обществах легитимность власти основывалась на религии. Именно религия элиты давала божественные основания власти, а социальный порядок и законы отражали волю Бога. Власти могли утверждать, что этот порядок установлен не ими, но Богом. Конечно, иногда религия могла стать основой для протеста против притязаний власти. Но в каждом известном нам обществе до Нового времени власть имущие и богатые использовали религию, чтобы придать легитимность своему статусу.

В-четвертых, в этом обществе происходили вооруженные конфликты, то есть организованное насилие. Элиты могли увеличить богатство и власть только за счет сельскохозяйственной продукции своего народа или за счет захвата земель и продукции других. Потому правящим элитам нужны были армии, чтобы увеличивать свое имущество или защищать его от врагов. Войны были обычным делом. При этом речь не шла об интересах нации, как это называют в современном мире, но войну начинали правящие элиты из желания захватить соседние земли, пригодные для сельского хозяйства и потому увеличивающие богатство.

Два класса общества

Все эти особенности системы господства порождали общество, которое делилось на два класса. Разумеется, когда общество состоит только из двух классов, это великое упрощение, поскольку и внутри каждого из них есть разные группы. Тем не менее социальный мир до Нового времени делился на два класса, и это незнакомо современному западному обществу. Обычно мы думаем по меньшей мере о трех классах: высшем, среднем и низшем — при этом большинство населения относится к среднему классу. Но в том социальном мире «среднего класса» как большинства не существовало. Там была малочисленная верхушка, незначительная часть где-то посередине, а подавляющее большинство населения (около 90 процентов) находилось «на дне».

Различия между людьми носили как политический, так и экономический характер. С политической точки зрения люди делились на правителей и тех, кем правили. С экономической — существовали богатые и все прочие. Власть и богатство шли рядом: одни были богатыми и власть имущими, другие же не имели ни власти, ни богатства.

Прежде всего, два класса отличались друг от друга экономически. 1–2 процента населения вели неимоверно роскошный образ жизни и много потребляли. Они жили во дворцах и на виллах, строили на свои деньги внушительные общественные здания и крепости, а также содержали армию. Их обслуживала группа людей, обычно составлявшая около 5 процентов населения, куда входили правители и религиозные вожди, офицеры армии и бюрократы, управляющие и распорядители, писцы и слуги, а также городские купцы, поставлявшие товары для высшего класса.

Свой высокий доход представители элиты получали из первичного источника богатства в доиндустриальном обществе — из продукции сельского хозяйства и других видов ручного труда. Сами они ничего не производили. Вместо этого, используя свою власть, элита строила такую экономическую систему, при которой богатство стекалось к ней в руки. Для этого использовались налоги на сельскохозяйственную продукцию, прямое владение землей, испольная система, сдача земли в аренду, труд рабов, труд за долги и тому подобные механизмы.

Как правило, низший класс в подобном обществе, составляющий 90 процентов населения, называют крестьянами. В основном в него входят люди, которые трудятся в сфере сельского хозяйства, некоторые из них владеют небольшими земельными наделами, а другие — арендаторы, испольщики или наемные работники. К этому классу также относятся люди, занимающиеся ручным трудом, такие как рыбаки, строители, ремесленники, рудокопы и слуги низшего ранга. На самом дне здесь находятся маргинальные группы: бездомные, нищие, хромые и слепые, а также нечистые и «неприкасаемые».

Этот класс называют крестьянским не только потому, что он в основном состоит из работников сельского хозяйства, но и потому, что представители этого класса живут в сельской местности. За исключением слуг, работавших на элиту, крестьяне не жили в городах. Города были сравнительно небольшими, они еще не стали, как в Новое время, центрами производства, скорее это были центры управления и потребления. Производство было сосредоточено в сельской местности. Таким образом, термин «крестьянство» относится к классу людей, живших в сельской местности и занимавшихся сельскохозяйственными работами и ручным трудом. Хотя их хозяйства находились в сельской местности, это не походило на фермы в современном понимании слова: скорее, они жили в деревнях или маленьких городках. Такой тип общества также называют «крестьянским», этот термин говорит не только о том, что крестьяне составляли подавляющее большинство населения, но и о том, что они были главными производителями богатства.

Деление общества на классы делало жизнь крестьян суровой. Поскольку элита присваивала себе их продукцию, крестьяне существовали на прожиточном минимуме. Власть имущие и богатые прекрасно умели подсчитывать, сколько можно отнять у крестьянина, чтобы тот не умер с голоду или не взбунтовался. Поэтому жизнь крестьян была трудной и нестабильной. Неурожайный год — вследствие засухи, разлива реки, нашествия саранчи, войны или других бедствий — был катастрофой. Гибель одного домашнего животного была непоправимой бедой. Быть может, ярче всего это иллюстрирует разница в продолжительности жизни элиты и крестьян. В Древнем мире уровень детской смертности был очень высок. Однако члены элиты, если не умерли в детстве, могли рассчитывать дожить до старости: Библия говорит о том, что семьдесят лет — это нормальная продолжительность жизни. В то же время средний срок жизни члена низшего класса, выжившего в детские годы, составлял тридцать лет.

В подобном обществе нет ничего необычного. В различных вариантах доиндустриальная система господства существовала в античности, в Средние века и раннее Новое время, пока не поменялась в результате демократических революций, произошедших за несколько последних столетий. Если вы путешествовали по Ближнему Востоку или Европе, вы могли видеть то, что осталось от таких обществ: гробницы и храмы, крепости и замки, дворцы и виллы, соборы и памятники, созданные в доиндустриальную эпоху. Откуда взялось богатство, чтобы все это построить? Из продуктов, произведенных трудом крестьян. Они поступали в руки богатых и могущественных элит благодаря созданной ими системе господства.

Система господства в ее индустриальной и постиндустриальной формах продолжает действовать и сегодня. Такая система — неотъемлемая составляющая любой цивилизации. Термин «система господства» указывает на ее характерную черту: политическое и экономическое господство немногих над многими, легитимность которого обосновывается религией. И это нормальное явление для любой цивилизации, в котором нет ничего необычного или патологического.

Хотя общества такого типа повсеместно существовали в мире несколько тысячелетий, в целом библеисты, включая и меня, долгое время не могли осознать роль этого факта в понимании мира Библии и мира Иисуса. И лишь двадцать лет назад исследователи начали говорить о том, насколько это важно для понимания Писания. Стоит это заметить один раз, и ты восклицаешь: «Ага!», потому что сразу чувствуешь, что это убедительно. Именно таков мир древнего Египта, описанный в Книге Исхода. Как считали в древнем Израиле, его народ образовался в момент освобождения от господства — господства политического, экономического и религиозного. После Исхода евреи создали общество нового типа, где было куда больше экономического равенства и где они жили под господством Бога Израилева вместо господства фараона. Но через несколько веков, с появлением около 1000 года до н. э. израильской монархии, начала формироваться их собственная система господства. И к моменту правления Соломона, третьего царя Израиля, она уже была твердо установлена. Так Израиль стал новым Египтом, а царь Израиля — новым фараоном.[43] И на протяжении последующего тысячелетия Израиль жил под системами господства — либо местной, либо имперской. Именно в таком социальном мире появилась Библия. И она во многом выступает против такого мира.

Имперская система господства

Теперь, когда мы кратко рассмотрели основные черты аграрной системы господства, я перейду к последнему термину, который описывает социальный мир под властью Рима, мир Иисуса: это была имперская система господства. В 63 году до н. э. Рим установил свой контроль над Палестиной. До этого около столетия евреи были независимыми, ими управляло местное семейство, членов которого называли Маккавеями и Хасмонеями. Они пришли к власти в результате успешного восстания против эллинистической империи Антиоха Епифана в 160 году до н. э. Но этот краткий период независимости под правлением местной власти закончился в 63 году до н. э.

Имперский характер системы господства отражался на экономике. Здесь важно понять отличие независимой системы господства от системы зависимой. Первой управляет местная элита, получающая богатство за счет труда крестьян. Она свободна от уплаты дани кому бы то ни было. Вторая находится под контролем империи и обязана платить ей дань. При этом часто местная элита сохраняет свой статус, но вынуждена отдавать значительную часть крестьянской продукции империи. Таким образом, имперская система господства — зависимая система.

Так обстояло дело и на родине Иисуса. Как и на большинстве других подвластных ему территориях, Рим передал власть местным правителям, которых назначал сам. Таких местных сотрудников с имперской властью обычно называют царями-клиентами или правителями-клиентами. Они получали должности благодаря Риму и могли сохранить свою власть лишь в том случае, если были угодны ему, для чего должны были, в частности, собирать и ежегодно платить огромную дань. Чаще всего Рим выбирал правителей-клиентов из местной аристократии. Первые четверть века после 63 года до н. э. Рим правил посредством существующей иудейской аристократии — Хасмонеев, потомков Маккавеев. Но борьба за власть внутри этой элиты постоянно порождала беспорядки.

Ирод Великий

В 40 году до н. э. Рим назначил царя, который остался в истории под именем Ирода Великого и был самым известным из царей — клиентов империи. По рождению он был наполовину иудеем, а наполовину — идумеянином. Когда Рим поставил его «царем иудейским», Ироду было тридцать с небольшим и он был аутсайдером в среде традиционной местной аристократии. Три года военных кампаний ушли у него на то, чтобы взять в руки контроль над доставшимся ему царством. Так что его реальное царствование началось в 37 году до н. э. и продолжалось до самой смерти в 4 году до н. э. Это царствование и его последствия оставили свой отпечаток в том мире, в котором жил Иисус.[44]

Ирод был одаренным, экстравагантным и жестоким человеком. Его талант полководца привлек к себе внимание Рима. Ирод был достаточно умен и обладал даром убеждения, так что он получил пост «царя иудейского». Будучи клиентом Рима, Ирод сумел не потерять расположение империи на протяжении всего своего долгого царствования.

Ирод купался в роскоши и сорил деньгами. Он выстроил роскошные дворцы для себя в Иерусалиме и Иерихоне, а также крепости-дворцы в Масаде, Иродионе и Махероне. Кроме того, некоторые его строительные проекты были выполнены ради того, чтобы расположить к себе своего римского повелителя. Ирод отстроил новый город с портом на побережье Средиземного моря и назвал его в честь императора Кесарией Маритимской. Он перестроил важнейший город в Самарии и назвал его Севастией, что по-гречески равноценно слову «Август». Ирод также вкладывал деньги в строительные проекты за территорией своего царства, в том числе — в возведение храмов, посвященных императору. Кроме того, чтобы снискать расположение своих подданных иудеев, он перестроил Иерусалимский храм. Новое грандиозное здание пользовалось славой не только среди иудеев, многие считали, что это самый величественный храм во всем античном мире.

Хотя в истории этот царь носит имя Ирод Великий, некоторые иудеи называли его Иродом Ужасным. Он пришел к власти благодаря тому, что преследовал и уничтожал участников иудейского сопротивления против Римского господства. Став царем, Ирод в первую очередь приказал казнить многих членов традиционных аристократических семей и лишил их семьи земельных владений. А позднее он предал казни и членов собственной семьи, в том числе трех своих сыновей и жену Мариамну, бывшую родом из окруженного почетом иудеев семейства Маккавеев. Когда его правление подходило к концу, два иудейских учителя и сорок их учеников сбросили изображение римского орла, висевшее над одним из входов в Иерусалимский храм. Ирод приказал сжечь зачинщиков живьем и казнить всех остальных. Поскольку Ирод понимал, что подданные не будут оплакивать его смерть, в последние дни своей жизни он приказал перебить большое число знатных иудеев для того, чтобы после его смерти вся страна погрузилась в траур. Это распоряжение не было выполнено. Жестокость и паранойя Ирода отражены также в Евангелии от Матфея. Хотя рассказ о приказе Ирода об истреблении детей двух лет и менее в Вифлееме и окрестностях почти наверняка легенда, он определенно соответствует всему, что мы знаем об этом человеке.

Имперская система господства в период правления Ирода ухудшила положение низшего класса общества. Это можно объяснить тремя причинами. Во-первых, царство тратило много денег. Откуда взялось богатство, позволившее Ироду окружить роскошью свой двор и осуществлять свои причудливые строительные проекты? Сейчас уже ответ для нас очевиден: из главного источника богатства в доиндустриальном обществе, то есть из аграрной продукции и ручного труда крестьян. Только увеличив объем продукции, получаемой от крестьян, могло существовать царство Ирода, которому к тому же приходилось платить дань Риму. Иногда историки говорят, что строительная деятельность Ирода свидетельствует о процветании. Но на самом деле роскошь всех этих сооружений говорит о том, что у крестьян отнимали последнее.

Вторым изменением, которое ухудшило жизнь крестьян под гнетом Рима и Ирода, была коммерциализация сельского хозяйства. До владычества римлян большинство семей еврейских крестьян имели небольшие участки земли, на которых они производили все необходимое для жизни: выращивали зерно и овощи, домашний скот обеспечивал их мясом, молоком, одеждой и так далее. Это была преимущественно бартерная экономика: если сама семья чего-либо не производила, она могла получить нужное посредством обмена с соседями. Таким образом, крестьяне были самодостаточными, хотя и вели самую скромную, если не бедную, жизнь.

Но во времена правления Рима с Иродом их положение резко изменилось: сельское хозяйство стало коммерческим. Это увеличило количество обширных поместий, на смену мелким хозяйствам приходили крупные, которыми владели богатые и власть имущие. Они лишали крестьян земли различными способами. Иногда это был прямой захват. Так, Ирод создал ряд царских угодий для себя самого и также щедро раздавал большие участки земли своим фаворитам. Кроме того, богатые приобретали крестьянские земли посредством залогов или при неуплате долгов.

Эти изменения имели серьезные последствия. Число крестьян, владевших землей, сократилось. Люди, потерявшие землю, работали арендаторами, испольщиками или слугами по контракту. Крупные владельцы земель не были заинтересованы в самодостаточности крестьянского хозяйства, им нужно было, чтобы те производили злаки на продажу и для экспорта (таково значение выражения «коммерциализация сельского хозяйства»). И тогда земля и труд для крестьянина перестали быть источником всего необходимого для выживания. Если ты производишь оливки, виноград или зерно для кого-то постороннего, тебе приходится покупать себе еду и одежду у кого-то еще. Кроме того, когда крестьянин терял землю, его не всегда нанимал новый крупный владелец в качестве арендатора или испольщика. Некоторые превращались в поденщиков, и тогда их существование становилось еще более бедственным, поскольку они не могли рассчитывать на то, что завтра им дадут работу. В основном они трудились на сезонных работах. Поэтому некоторым из них приходилось просить милостыню.

В-третьих, коммерциализация аграрного хозяйства привела к зарождению денежных отношений в крестьянской экономике. Поденщик получал вечером монету, на которую мог купить то, что нужно семье. Испольщик, работавший на крупном участке, как правило, производил один-единственный вид продукции, а потому он должен был продать свою долю урожая, чтобы приобрести все необходимое. Таким образом, многие представители класса крестьян совершили переход от скромного, но самодостаточного хозяйства на собственной земле к новой ситуации, когда они зарабатывали деньги на проживание трудом на участке крупного землевладельца.

Таким образом, положение крестьянина, которое и ранее было нестабильным, значительно ухудшилось. Двумя наиважнейшими проблемами в жизни крестьян были хлеб и долги. Поскольку большинство из них перестало производить продукты для своей семьи, приходилось их покупать на свои скудные сбережения. Долги держали в постоянном страхе, и крестьянин делал все возможное, чтобы их избежать. В отличие от современного мира, в долговую зависимость попадали не ради увеличения потребления, но чтобы выжить. Но иногда долгов невозможно было избежать, и это было страшно. Крестьянин, который все еще владел клочком земли, рисковал потерять его в случае неуплаты долга. А тех, кто не владел землей, неотданный долг мог привести в рабство по договору, иногда — всю семью.

Преемники Ирода

Сразу после смерти Ирода в 4 году до н. э. повсюду в его царстве разразились бунты, которые свидетельствовали о том, насколько бесчеловечным было его правление. В ответ на народные волнения Рим послал свои легионы из Сирии. В Галилее римские войска взяли крупнейший город Сепфорис и многих его защитников продали в рабство. Назарет находился совсем рядом с Сепфорисом, примерно в шести километрах. Затем римляне устремились на юг, взяли Иерусалим и распяли две тысячи его защитников, чтобы показать населению, какая судьба ожидает бунтовщиков, бросивших вызов империи. В это время Иисус был грудным младенцем или ребенком.

Затем Рим разделил царство Ирода на три части, поставив над каждой одного из сыновей покойного царя. Перея и Галилея достались Ироду Антипе. Это Ирод, в царствование которого прошла жизнь Иисуса, когда тот вырос. Часть царства к северу и востоку от Галилеи отошла Филиппу. Над Иудеей, столицей которой бы Иерусалим, и Самарией был поставлен Архелай. Все эти новые правители заняли свои посты, когда были еще совсем юными: Архелаю было девятнадцать, Ироду Антипе — семнадцать, а Филиппу — шестнадцать. Двое из них правили достаточно долго: Филипп — тридцать семь лет, до 33 года н. э., а Ирод Антипа — сорок три года, до 39 года н, э.

В целом Ирод Антипа правил в Галилее так же, как его отец. Подобно Ироду Великому, Антипа был строителем. Два самых роскошных его проекта были связаны с двумя городами. Во-первых, Антипа перестроил Сепфорис, самый крупный город и столицу Галилеи, в значительной мере разрушенный римлянами в 4 году до н. э. Иосиф Флавий называет Сепфорис «красивейшим городом всей галилейской страны». Во-вторых, в 20-х годах н. э. Антипа построил новый город на берегу Галилейского моря. Он назвал город Тивериадой в честь римского императора Тиберия и сделал его столицей Галилеи. Все богатство, принадлежавшее Антипе, он тратил на свои царские нужды, на дань Риму и на строительство двух городов, и понятно, что это делало жизнь крестьянского населения Галилеи крайне тяжелой.

В 6 году н. э. форма правления в Иерусалиме была коренным образом изменена, а это имеет непосредственное отношение к жизни Иисуса. После того как сын Ирода Архелай процарствовал всего десять лет, Рим сместил его с трона и заменил своими наместниками. Самым известным из них был Понтий Пилат, который правил с 26 по 36 год н. э.

Однако Рим по-прежнему использовал для управления местных коллаборантов, подотчетных римскому правителю. После Архелая роль правителей-клиентов перешла к власть имущим, связанным с Иерусалимским храмом. Сюда входил первосвященник с группой людей, которые в евангелиях называются «первосвященники и старейшины». Рим ставил первосвященника из «первосвященнических семейств», которые принадлежали традиционной иерусалимской аристократии. Они обладали огромным богатством, во многом потому, что в Иерусалим стекались десятина, налоги, паломники и здесь осуществлялись крупные строительные проекты — такие как реконструкция Храма, начатая Иродом Великим и продолжавшаяся в I веке. Кроме того, они получали доходы от своих поместий, несмотря на прямой запрет Торы на владение землей для священников. Они перетолковывали этот запрет удобным для себя образом: священник не должен сам обрабатывать землю, но это не означает, что нельзя владеть землей.

Но хотя первосвященник стоял во главе местной системы господства, его положение не было достаточно стабильным. Он получал этот пост из рук Рима, а затем мог его занимать до тех пор, пока сохранял благорасположение Рима. Многим это не удавалось. С 6 по 66 год н. э. сменилось восемнадцать назначенных Римом первосвященников. Трое из них прослужили в сумме тридцать девять лет, причем дольше всего из этих трех продержался у власти Каиафа: с 18 по 36 годы н. э.

Это означает, что оставшиеся двадцать два года надо разделить между пятнадцатью первосвященниками.

Таким образом, в то время, когда Иисус еще не стал взрослым, первосвященники и власть имущие люди при Храме сделались агентами имперской власти: они собирали дань для Рима и поддерживали порядок в стране.[45] Иерусалим и Храм, священный центр мира иудеев, стал также центром, собрав-[им вокруг себя местных агентов имперской системы господства.

Вот в каком социальном мире, в мире имперском, рос Иисус. На севере, в Галилее, крестьянством правил клиент Рима царь Ирод Антипа, на юге — власть имущие при Иерусалимском храме, подчинявшиеся римскому наместнику. Как в Галилее, так и в Иерусалиме местная система господства функционировала в рамках имперской системы господства, а это увеличивало количество продукции, которую должен был отдать властям класс крестьян. При имперской системе низшему классу приходилось содержать два слоя элиты: как местный, так и имперский.

Среди крестьян росло недовольство своим положением. В социальном мире Иисуса было немало насилия с закономерной динамикой («циклы насилия»), где можно выделить четыре стадии.[46] Первая стадия — организованное и систематическое насилие со стороны самой системы господства с ее несправедливостью и угнетением. Вторая стадия — протест и сопротивление угнетаемых. Третья стадия представляет собой реакцию на это со стороны властей, что, в свою очередь, ведет к стадии четвертой — восстанию. Данный цикл повторялся неоднократно на протяжении столетия, начиная с того момента, как в 63 году до н. э. иудеями стали править римляне, и до 66 года н. э., когда началось великое иудейское восстание, которое было жестоко подавлено Римом и закончилось разрушением Иерусалима и Храма в 70 году н. э. Но и после этого цикл насилия не закончился — в 132 году началось второе крупное восстание иудеев против Рима, которое через три года закончилось победой империи. Но данное событие лежит за пределами интересующего нас времени.

Жизнь в Назарете

Иисус принадлежал к классу крестьян. Это не означает, что он или члены его семьи обрабатывали землю. Скорее, это значит, что он жил среди сельского населения в условиях доиндустриальной аграрной системы господства. В евангелиях говорится, что его отец Иосиф был tekton — этим греческим словом можно назвать и плотника, и каменотеса, и даже «мастера на все руки», — что вполне вероятно; Иосиф занимался ручным трудом. Возможно, Иисус унаследовал профессию отца. Но tekton стоял не выше тех представителей крестьянского класса, которые занимались сельским хозяйством. В обычном случае tekton — тот, кто не работал непосредственно в сельском хозяйстве, — происходил из семьи, потерявшей землю. Это не означало, что на социальной лестнице он стоял выше крестьянина.

Назарет был настолько незначительным селением, что о нем не осталось никаких письменных свидетельств в других исторических источниках. Археологические исследования также дают нам не слишком много информации. Вероятно, там жили от двухсот до четырехсот человек. В основном это сельскохозяйственные работники, которые каждый день отправлялись обрабатывать землю — собственную или какого-то землевладельца. Если крестьянская семья владела землей, ее положение было лучше, чем тех, кто были испольщиками, арендаторами или поденщиками. Хотя почва в этих краях каменистая, она достаточно плодородна. В основном там выращивали оливки, злаки, виноград, бобовые культуры, а также разводили скот и птицу. Последнее позволяло производить молоко, сыр, яйца, шерсть и кожу.

Дома в Назарете были довольно скромными, и возможно, там вообще не было ни одного общественного здания.

Крестьяне жили в бедных жилищах. Раскопки показывают, что обычно их строили из необтесанных камней, пол был земляным; во многих строениях как часть помещения использовались пещеры. Относительно зажиточные крестьяне жили в домиках из одной-двух комнат, связанных между собой посредине общим квадратным двором. Вероятнее всего, селение было слишком маленьким для того, чтобы иметь собственный рынок или лавку, хотя, возможно, рынок работал здесь один-два раза в неделю.

Достаточно ли было здесь жителей для того, чтобы в Назарете могла существовать школа, в которую мог ходить Иисус? Раньше ученые отвечали на этот вопрос положительно. Они утверждали, что в Назарете была школа при синагоге, где мальчики учились писать и читать и где их основным учебником была Тора. Сегодня это уже не кажется правдоподобным. Свидетельства о существовании подобных школ в Галилее относятся к более позднему времени и, вероятно, отражают положение вещей спустя несколько столетий после жизни Иисуса. Назарет располагается почти на вершине горного хребта примерно в тридцати километрах от Средиземного моря, в двадцати пяти километрах к востоку от него находится Галилейское море, а в ста десяти километрах к югу — Иерусалим. К северу от Назарета за горным хребтом, примерно в шести километрах, был город Сепфорис. Назарет жил тихой непримечательной жизнью. Как уже упоминалось, в 4 году до н. э. Сепфорис стал центром сопротивления Риму, а затем римляне его осадили и взяли.

Здесь, как и во многих других краях, люди хранили воспоминания о прошлом. Попытаемся себе представить, что говорили в Назарете о событиях в Сепфорисе и что происходило в самом Назарете. Это селение находилось всего лишь в шести километрах от города, осажденного римлянами, так что вряд ли в Назарете об этом могли не узнать. Без сомнения, люди черпали уроки из случившегося. Быть может, одни поняли, что нет смысла сопротивляться мощи империи и остается лишь смириться со своей горькой судьбой и приспосабливаться к жизни. А другие говорили о жестокости Рима и его гнете, и это питало желание освободиться от ига империи: так появлялись новые бунтовщики и сочувствующее им население.

Сепфорис восстанавливали в годы жизни Иисуса, а это напоминало о разрушении города. И если Иосиф был tekton, он мог работать на восстановлении Сепфориса. А если так, он мог брать с собой Иисуса и его братьев. Все это вероятно, но не более того.

Наверняка Иисус посещал Сепфорис. Расстояние в 6 километров можно преодолеть почти за час, и трудно себе представить, чтобы одаренный мальчик или юноша Иисус не захотел бы из любопытства его осмотреть. По сравнению с Назаретом Сепфорис был не только большим, но и богатым городом. В этом крупнейшем городе и столице Галилеи до 20-х годов (когда она была перенесена в построенную Иродом Антипой Тивериаду) обитала местная правящая элита. Там были красивые общественные здания, мощные городские стены, роскошные дома, огромный крытый рынок с лавками, мощеные улицы, площади с мозаичным полом и тому подобное. Если Иисус побывал тут хотя бы несколько раз, что важного для себя он мог увидеть? Заинтересовало его это зрелище? Или опечалило?

В столице обитал Ирод Антипа и его администрация. Именно этот Ирод казнил Иоанна Крестителя, наставника Иисуса. В евангелиях Иисус называет Ирода «лисицей» — слово с сугубо отрицательным смыслом, которое по сути означает «вонючая тварь». Это не образ мудрости или сметливости, он указывает на зловоние и грязь.

Иисус жил в Назарете до двадцати с небольшим лет. И об этом периоде его жизни, который иногда называют «скрытым», больше мы ничего не знаем. С самых древних времен этот период привлекал к себе внимание людей. После того как были написаны евангелия, появилось много христианских текстов о раннем периоде жизни Иисуса. Все они похожи на причудливые сказки. В Евангелии детства от Фомы, (не стоит путать с Евангелием от Фомы) маленький Иисус совершает чудеса. Он лепит воробьев из глины, а затем хлопает в ладоши — они взмывают в воздух. Его слово поражает сверстника так, то тот умирает, а затем Иисус возвращает его к жизни. В евангелии Псевдо-Матфея младенец Иисус указывает на животных около его яслей, и они начинают разговаривать. Согласно другой легенде, Иосиф Аримафейский был дядей Иисуса, и когда его племяннику исполнилось двенадцать, они вместе поплыли в Англию, где Иисус построил церковь в честь своей матери Марии около Гластонбери. Нехристиане рассказывают, что Иисус отправился на Восток, где учился у буддийских наставников. Историки могут сказать обо всех подобных версиях только одно: «Это неправдоподобно». Однако мы точно знаем о этом периоде жизни Иисуса то, что он вырос в иудейской семье, в иудейском поселении и в иудейском социальном мире.

Иудейский социальный мир

Назарет был иудейским селением. Вероятнее всего, там совсем не было язычников. Многие из местных жителей были иудеями уже столетия, особенно те, что переселились сюда с юга во II веке до н. э., когда иудеи снова заняли Галилею. Другие могли стать иудеями примерно в то же время.

Таким образом, Иисус формировался как личность в иудейском социальном мире. Здесь на жизнь смотрели независимо от системы господства Рима и его местных коллаборантов. Этот мир строился на основе священной традиции иудаизма: на основе Писания и преданий, культа и праздников, молитвы и обычаев, обрядов и норм общения. Важнейшими основаниями этого мира были иудейская религиозная практика, Еврейская Библия (Ветхий Завет) и Иерусалимский храм.

Практика иудаизма

Часто говорят, что иудаизм — религия практики. Так это было и во времена Иисуса. Хотя иудаизм основывается на определенных убеждениях, он (и тогда, и сейчас) не делает акцента на «вероучении», чем отличается от многих форм христианства. Скорее, быть иудеем означает вести соответствующий образ жизни.

Это означает, что иудей должен соблюдать Тору (иудейский закон, о котором мы вскоре поговорим подробнее), следовать иудейским обычаям в своей повседневной жизни, поскольку Тора объемлет собой всю жизнь, а не какую-то «религиозную часть жизни», как мы себе нередко представляем. Нам также не следует думать, что соблюдение Торы, практика — это религия «дел» или что иудаизм является «религией закона», как часто полагают христиане (особенно протестанты). Скорее, иудаизм I века можно назвать более точно номизмом Завета (от греческого nomos — «правило», «порядок» или «закон»). За этим стоит вера в то, что Бог избрал себе Израиль и что Израиль согласился жить согласно Божьему Завету. Если воспользоваться христианскими терминами, это сочетание благодати (Бог избрал себе Израиль) и ответа на благодать.[47]

Иисус усвоил иудейскую практику просто в силу того, что вырос в иудейской семье и в иудейском селении. Он впитал ее в себя, как мы впитываем культуру того мира, в котором растем. Основными факторами социализации для иудея были семья, община и повседневная жизнь (наряду с синагогой и Писанием). В подобном мире религия не была одной из сторон жизни, как для большинства людей в современном мире, которые изучают религию специально как некий пласт культуры. Скорее, иудаизм был тем культурным окружением, в рамках которого происходит социализация.

Практика иудаизма основывалась на Торе и ее интерпретации и включала без преувеличения все аспекты жизни иудея, как ежедневные поступки, так и события, которые случаются лишь изредка. К последним можно отнести наказания за преступления, возмещение убытков от причиненного ущерба, развод и повторный брак и так далее. Но эта практика касалась также ежедневных и еженедельных событий. Законы о пище определяли, что можно, а чего нельзя есть. Законы чистоты говорили о биологических выделениях и телесных дефектах и о том, как совершать очищение. Различные повседневные события сопровождались благословениями и благодарением.

В начале и в конце каждого дня иудеи зачитывали молитву Шма, кратко выражавшую самую суть веры древнего Израиля:

Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть; и люби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всею душею твоею и всеми силами твоими. И да будут слова сии, которые Я заповедую тебе сегодня, в сердце твоем; и внушай их детям твоим и говори о них, сидя в доме твоем и идя дорогою, и ложась и вставая; и навяжи их в знак на руку твою, и да будут они повязкою над глазами твоими, и напиши их на косяках дома твоего и на воротах твоих (Втор 6:4–9).

Дважды в день, в соответствии с иудейскими обычаями, Иисус читал, а возможно, распевал эти слова.

Суббота была особым днем, когда многие дела — то, что можно назвать «работой», — совершать было запрещено. Современному человеку может показаться, что это тяжелое бремя, но это вовсе не так. Суббота была праздником на фоне остальных дней недели: люди не работали, но ели, занимались любовью, собирались вместе для молитвы и поклонения и просто отдыхали. Суббота напоминала о Боге Творце и об Эдеме, где не было работы, а также о том, как Бог освободил Израиль от непрестанной работы в Египте.

В субботу иудеи собирались в синагогах. Поскольку Назарет был иудейским селением, там должна была собираться синагога, хотя, возможно, для собрания не было специального здания. И дело не только в том, что Назарет был слишком мал и беден для строительства синагоги. Данные о зданиях синагог в I веке в Галилее очень скудны, археологи нашли лишь несколько следов таких строений. Но слово «синагога» не обязательно обозначает здание, но собрание людей в религиозных целях. И когда евангелия рассказывают о том, что Иисус учил в синагогах, возможно, они описывают собрания, но не строения.

Быть может, четкий порядок синагогальной службы к тому времени еще не был определен, но можно сказать, что на таких собраниях читали молитвы и отрывки из Писания, звучали поучения, происходило общение, не исключено, что там даже обсуждалась жизнь поселения. В синагогах поклонялись Богу, внимали проповедям и общались. Люди сидели или стояли лицом друг к другу, а не рядами, устремленные в одну сторону, что способствовало общению. Один или несколько человек управляли собранием, но было бы анахронизмом называть их раввинами, понимая под этим то, что они прошли специальную подготовку и были официально признаны учителями. Подобный институт появился позже. В то время слово rabbi означало просто «учитель» и отражало уважение, но не указывало на официальный статус.

Практика иудаизма также включала праздничные традиции. Три важнейших праздника напоминали о событиях происхождения Израиля. Песах, то есть еврейская Пасха, напоминал об Исходе из Египта, Пятидесятница — о даровании Закона на горе Синай, праздник Кущей — о скитаниях в пустыне перед входом в Землю обетованную. На эти праздники было принято собираться в Иерусалиме, однако, вероятнее всего, иудеи, которые не могли туда отправиться, справляли их в общинах по месту жительства. Четвертый праздник — Ханука — появился сравнительно недавно, во время него иудеи вспоминают о повторном освящении Иерусалимского храма, оскверненного иноземным императором во II веке до н. э. Его также называют Праздником света, и он приходится примерно на дни зимнего солнцестояния.

Соблюдение всех этих законов и обычаев было обязанностью по отношению к Богу, который явил свое милосердие Израилю. Кроме того, эта практика указывала на идентичность иудея, отличала его от других народов. Практика иудаизма как бы вводила Бога в реальную жизнь, она напоминала Иисусу и всем иудеям вообще о присутствии Бога в повседневной жизни.

Библия, которую читал Иисус

Жизнь Иисуса формировалась не только под воздействием норм иудейского благочестия, но и под влиянием Писаний. В Еврейской Библии, которую христиане называют Ветхим Заветом, три важнейших раздела: Закон (Тора), Пророки и Писания. Но во времена Иисуса только первые две части обрели статус священных текстов, что отражает новозаветное выражение «закон и пророки». Процесс закрепления в каноне последней важнейшей части, «писаний», еще не был завершен, тем не менее отдельные книги этой части, особенно Псалтирь, несомненно считались священными.

Подавляющее большинство крестьян не читали, а слушали Библию. Это можно объяснить несколькими причинами. Во-первых, уровень грамотности а Древнем мире был довольно низок, особенно это касается низшего класса. Более того, свитки Библии (как и любые другие документы) делали вручную, а потому они стоили довольно дорого. И даже способность читать свитки вслух требовала хорошей отработки этого навыка. Во времена Иисуса текст Библии не была размечен на главы и стихи, а между отдельными словами и предложениями не было пробелов, а также знаков пунктуации и гласных. И найти нужный отрывок в свитке было непросто. Хотя представитель низшего класса мог обладать «крестьянской грамотностью» (поставить свою подпись или составить несложный контракт), лишь немногие обладали «грамотностью писцов». Однако крестьяне слушали Библию на собрании в синагогах, в пересказах и во время иудейских праздников.

Тора

Торой называют первые пять книг Библии, от Бытия до Второзакония; у этого понятия есть такие синонимы, как Пятикнижие, Пять книг Моисеевых, или Закон. Однако слово «закон» может нас обмануть, потому что «Тора» означает нечто большее, чем то, что мы привычно понимаем под «законом» или «законами». Это слово означает «наставление», при этом в наставления Торы входят и истории о происхождении иудаизма, и законы, по которым должны жить иудеи. Там сочетаются повествование и правила поведения, рассказы и практика.

Тора как повествование. Как повествование Тора связывает ряд конкретных историй со всеобъемлющей макроисторией. В центре первой части макроистории стоит обетование Бога, данное кочующим предшественникам Израиля, о том, что у них будет много детей и они получат землю. Дети означали продолжение жизни, а земля была основой жизни. Авраам и Сара получают обетование о жизни и основе для жизни: их потомки станут великим народом и будут жить на своей собственной земле. Но события истории этому препятствуют. Первые два поколения патриархов не могут зачать ребенка, пока в это не вмешивается Бог в тот момент, когда в человеческом смысле зачатие и рождение невозможны. В третьем же поколении у Иакова рождается двенадцать сыновей, которые должны стать родоначальниками двенадцати колен Израиля. Но тут исполнение обетования оказывается под самой великой угрозой: предки Израиля становятся рабами в Египте, империи, которая правила тогдашним миром.

Это подводит нас ко второй, и важнейшей, части макроистории, к самой сути Торы, а именно: к Исходу из Египта под руководством Моисея и к завету между Богом и Израилем при горе Синай. Это история освобождения из темницы и создания нового общества, которое живет совершенно иной жизнью, чем жило в Египте под господством фараона. Третья часть макроистории возвращает нас к теме Божьего обетования и его исполнения. Тора заканчивается рассказом о том, как племена евреев стоят на границе Земли обетованной, готовясь ею завладеть. Божье обетование о потомстве и земле вот-вот осуществится. Итак, в центре Торы — история об угнетении и освобождении, об узах и свободе, а также о создании Израиля — народа, который будет жить на собственной земле под водительством Бога.

Тора и поведение. Тора также содержит законы, согласно которым должен жить Израиль. Разумеется, лучше всего из них мы знаем Десять заповедей. Они предписывают верность Богу и дают законы для совместной жизни людей. Первая заповедь говорит о свойствах Бога и его господстве: «Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства; да не будет у тебя других богов пред лицем Моим» (Исх 20:2–3). Вторая запрещает создавать идолов, третья не велит приносить ложные клятвы, используя имя Бога, а четвертая повелевает соблюдать день субботний. Остальные заповеди — это основополагающие правила совместной жизни сообщества: почитание родителей, куда входит и материальная забота о них, когда те состарятся; запрет убивать, прелюбодействовать, красть, лжесвидетельствовать или желать заполучить дом, имущество либо жену своего ближнего.

Но в Торе гораздо больше законов. Они касаются всевозможных ситуаций повседневной жизни: как возмещать нанесенный ущерб, в каких случаях можно разводиться и вступать в повторные браки, как отличать чистую (допустимую) пищу от нечистой (запретной), законы чистоты, касающиеся выделений тела и телесных дефектов, законы о десятине, уголовные законы и многое другое.

Некоторые из этих законов вступают в прямой конфликт с жизнью в обществе под системой господства, особенно законы, касающиеся земли и долгов. Тора содержит одно из самых радикальных законодательств в истории. Землю в сельской местности нельзя продать или купить бессрочно, потому что она принадлежит Богу: «Землю не должно продавать навсегда, ибо Моя земля: вы пришельцы и поселенцы у Меня» (Лев 25:23). Этот закон должен был гарантировать каждой семье, что она сохранит свою землю или, по меньшей мере, будет иметь шанс выкупить ее, если потеряет свое имение за долги. Не менее радикален закон о субботнем годе: каждые семь лет следует прощать все долги и освободить всех тех, кто стал рабами из-за неуплаты. Этот закон ясно отражает намерение предотвратить появление класса вечных должников, которые должны стать рабами. Наконец, там есть закон о юбилейном годе (каждый пятидесятый год), когда вся земля в сельской местности должна быть безвозмездно возвращена первоначальным владельцам. Этот закон принимает во внимание тот факт, что семья может потерять свою землю из-за неуплаты долга, но гарантирует ее возвращение. И опять же мы тут видим ясную цель: предотвратить появление класса, навсегда лишенного земли и потому прозябающего в нищете.

Такие представления о земле и долгах резко противоречили тому, что происходило во времена Иисуса. Под действием имперской системы господства росло число крупных землевладельцев и шла коммерциализация сельского хозяйства, а это означало, что все больше крестьян теряли свою землю, основу жизни. Рим и его клиенты считали, что земля принадлежит им, а не Богу. Долги означали для крестьянина, что он может потерять свою землю, если в его распоряжении еще оставался ее клочок. А если он уже потерял землю, невозвращенные долги могли сделать его рабом. Таким образом, большинство представителей класса крестьян думали преимущественно о том, чтобы им хватало еды и чтобы не делать долгов.

Один текст, принадлежащий иудейской традиции, описывает отчаяние, которое порождало такое положение дел. Там говорится о том, как римляне дают отчет Богу за все, что они сделали с подвластными им иудеями, а Бог им отвечает:

Глупцы! Все, что вы делали, вы делали лишь ради своего блага. Вы создали рынки, чтобы у вас были бордели, вы построили купальни, чтобы услаждать свое тело. И вы украли у Меня золото и серебро, ибо написано: Мое золото и Мое серебро (Авода Зара 2Ь).

В целом Тора плохо сочеталась с системой господства времен Иисуса. Она рассказывала об освобождении от ига древней империи и о дарованной народу земле, а потому указывала, что Бог желает чего-то совершенно иного.

Пророки

Конфликт Торы с системой господства отражен и в другой важнейшей части Еврейской Библии, сложившейся ко временам Иисуса, — в «Пророках». Сюда входили повествовательные книги, которые обычно называли «Ранние пророки» (Иисус Навин, Судьи, Книги Царств), а также книги под знакомыми нам именами пророков (Исайи, Иеремии, Иезекииля, Амоса, Осии и другие), которые называли «Поздние пророки». Как ранние, так и поздние пророки обвиняли и осуждали систему господства, установившуюся в древнем Израиле с появлением там монархии.

Ранние пророки. Книги Иисуса Навина, Судей и Царств повествуют об истории Израиля от начала расселения на Обетованной земле до окончания монархического правления в 586 году до н. э., когда Иерусалим был взят и разрушен Вавилонской империей. Таким образом, центральной темой этих книг является рождение, слабые стороны и крушение монархии в Израиле и Иудее.

Эти книги содержат два совершенно разных представления о монархии. В одних текстах царь и его правление воспринимаются как дар Божий. Другие видят в них начало всех бедствий Израиля. Отчасти такая амбивалентность объясняется отличием образа идеального монарха от реальных царей. Писания пророков — как ранних, так и поздних — сурово обличают существующих царей. Они постоянно обвиняют их в попрании справедливости и в идолопоклонстве. Две эти вещи постоянно идут рука об руку: несправедливость появляется там, где господствуют иные боги, а не Бог Израилев.

Первая книга Царств прекрасно выражает такую амбивалентность. Там рядом стоят две совершенно разные версии рассказа о появлении монархии в Израиле: одна промонархическая (9:1 — 10:16), а другая антимонархическая (8:4-22). Согласно первой версии, царя ставит Бог. Именно Бог решает даровать Израилю царя, который «спасет народ Мой от руки Филистимлян; ибо Я призрел на народ Мой, так как вопль его достиг до Меня» (9:16). И затем Самуил совершает помазание над Саулом, чтобы тот стал, первым царем Израиля, потому что такова Божья воля. Самуил говорит: «Вот, Господь помазывает тебя в правителя наследия Своего. Ты будешь править народом Господним и спасешь их от руки окрестных врагов» (10:1). Царь должен стать спасителем Израиля.

Но рядом существует антимонархическая традиция, которая воспринимает это событие совершенно иначе. Это не Бог желает поставить царя над Израилем, но народ, который тем самым отвергает царствование Бога. И потому Самуил предупреждает израильтян о последствиях утверждения монархии. И его слова — это удивительно точное описание античной системы господства. Главную особенность такой системы подчеркивает шестикратное выражение «он [царь] возьмет»:

Вот какие будут права царя, который будет царствовать над вами: сыновей ваших он возьмет и приставит их к колесницам своим и [сделает] всадниками своими, и будут они бегать пред колесницами его; и поставит [их] у себя тысяченачальниками и пятидесятниками, и чтобы они возделывали поля его, и жали хлеб его, и делали ему воинское оружие и колесничный прибор его; и дочерей ваших возьмет, чтоб они составляли масти, варили кушанье и пекли хлебы; и поля ваши и виноградные и масличные сады ваши лучшие возьмет, и отдаст слугам своим; и от посевов ваших и из виноградных садов ваших возьмет десятую часть и отдаст евнухам своим и слугам своим; и рабов ваших и рабынь ваших, и юношей ваших лучших, и ослов ваших возьмет и употребит на свои дела; от мелкого скота вашего возьмет десятую часть, и сами вы будете ему рабами; и восстенаете тогда от царя вашего, которого вы избрали себе; и не будет Господь отвечать вам тогда (8:11–18).

Согласно этой традиции, царь принесет Израилю угнетение и несправедливость системы господства. Две последние книги ранних пророков, Третья и Четвертая Царств, содержат летопись периода монархии, причем постоянно описывают царей в самом мрачном виде.

Поздние пророки. Остальные книги второй части Еврейской Библии содержат слова и деяния тех, кого мы привыкли называть пророками: это три великих пророка (Исайя, Иеремия и Иезекииль) и двенадцать малых пророков (иногда их вместе называют «Книгой двенадцати»). Прилагательные «великий» и «малый» здесь указывают не на значение книг, но на их объем. Подобно ранним пророкам, поздние также постоянно говорят о монархии, ее несправедливости и пороках; некоторые книги говорят о том же и после падения монархии, то есть во время и после Плена.

Это не повествования, но сборники пророчеств — кратких легко запоминающихся «речей», нередко в поэтической форме, которые пророки произносили от имени Бога, заключившего завет с Израилем, обличая могущественную и богатую правящую элиту, в центре которой стоял царь. Первые из пророков (Амос, Осия, Михей и Исайя) действовали в VIII веке до н. э., они провозглашали Божий суд над экономической несправедливостью, насилием и идолопоклонством господствующей системы. Последующие пророки провозглашали Божий суд над правящей элитой за несколько десятков лет до разрушения Иерусалима вавилонянами в 586 году до н. э.

Они говорили о том, что Бог желает экономической справедливости и осуждает несправедливость. Приведем несколько примеров осуждения богатых и власть имущих. Пророк Амос:

Вы, которые лежите на ложах из слоновой кости и нежитесь на постелях ваших, едите лучших овнов из стада и тельцов с тучного пастбища… и не болезнуете о бедствии Иосифа [то есть «о бедном»]! (6:4–6).

Жаждут, чтобы прах земной был на голове бедных, и путь кротких извращают (2:7).

…Вы, притесняющие бедных, угнетающие нищих… (4:1).

…Вы попираете бедного и берете от него подарки хлебом… (5:11).

Говоря от имени Бога, так что от первого лица здесь говорит Бог, а не пророк, Амос обличает элиту, которая думает, что поклоняется Богу:

Ненавижу, отвергаю праздники ваши и не обоняю жертв во время торжественных собраний ваших. Если вознесете Мне всесожжение и хлебное приношение, Я не приму их и не призрю на благодарственную жертву из тучных тельцов ваших. Удали от Меня шум песней твоих, ибо звуков гуслей твоих Я не буду слушать. Пусть, как вода, течет суд, и правда — как сильный поток! (5:21–24).

В том же столетии Михей обвиняет элиту в том, что она безжалостно отбирает землю у крестьян: «Пожелают полей и берут их силою, домов, — и отнимают их; обирают человека и его дом, мужа и его наследие» (2:2). Михей также обвиняет властителей в том, что они не стоят за справедливость:

Слушайте, главы Иакова и князья дома Израилева: не вам ли должно знать правду? А вы ненавидите доброе и любите злое; сдираете с них [с народа Моего] кожу их и плоть с костей их (3:1–2).

По словам пророка, города, где живет элита, обречены на осуждение. Михей говорит о столицах Северного и Южного царств такие слова:

От кого нечестие Иакова [Северного царства]? не от Самарии ли? Кто устроил высоты в Иудее [Южном царстве]? не Иерусалим ли? (1:5).

А вот слова Исайи об Иерусалиме: «Ждал Бог правосудия, но вот — кровопролитие; ждал правды, и вот — вопль» (5:7). Иеремия же говорит об этом городе: «Походите по улицам Иерусалима, и посмотрите, и разведайте, и поищите на площадях его, не найдете ли человека, нет ли соблюдающего правду, ищущего истины?» (5:1). Обличения Иеремии касаются даже Храма Божьего в Иерусалиме: «Не соделался ли вертепом разбойников в глазах ваших дом сей, над которым наречено имя Мое?» (7:11).

К поздним пророкам принадлежат также и те, кто провозглашал слово Господне во время Вавилонского изгнания иудеев и после их возвращения. Вторая половина Книги Исайи — яркий пример слов ободрения и утешения, обращенных к несчастным людям, в буквальном слове ставшим рабами под пятой иностранной империи. Пророк провозглашает изгнанникам, что Бог творит «новое» — что Бог вернет их из Плена на родину. Таким образом, пророки не только обличали несправедливость от имени Бога, но также говорили об обетованиях и надежде. Они провозглашали, что Бог задумал совершенно иной социальный порядок и совершенно иное будущее. Бог страстно желает справедливости и мира.

«Закон и Пророки» были той Библией, которую знал Иисус. Неизвестно, читал ли он эти тексты. Как уже упоминалось, большинство представителей класса крестьян не могли этого Делать. Хотя, вероятно, одаренный и ревностный молодой человек из крестьянства мог приобрести грамотность писца. Но неважно, читал ли сам Иисус Библию или же только слушал, главное, что она его формировала. Иисус вырос в социальном мире, буквально пропитанном Торой и пророческими идеями.

Практика иудаизма и Библия способствовали воспитанию для жизни, в центре которой — Бог. Кроме того, сочетание этих двух вещей порождало представление о том, какова должна быть жизнь под владычеством Бога, — эта картина резко отличалась от того, что Иисус и его современники-крестьяне, попавшие под двойной гнет местной и имперской систем господства, видели своими глазами. И как мы увидим дальше, он сам горячо критиковал систему господства и делал это от имени Бога Израилева.

Иерусалимский храм

Иерусалим и Храм были священным центром в сакральной географии иудейского социального мира. Они существовали уже почти целое тысячелетие. Царь Давид сделал Иерусалим столицей своего единого царства в начале 900-х годов до н. э. Его сын Соломон выстроил Храм, который должен был стать местом пребывания Бога на земле. В VII веке благодаря реформам царя Иосии (одного из тех немногих царей, о ком Библия отзывается положительно), проведенным за несколько десятков лет до разрушения Иерусалима и Храма вавилонянами, Иерусалимский храм стал единственным местом, где можно было приносить жертвы Богу. Эта традиция отражена в Торе во Второзаконии. Храм сохранил этот статус и после возвращения иудеев из Плена в конце 500-х годов до н. э.

Согласно богословским представлениям о Храме, это место в Иерусалиме было «центром вселенной», где мир соединялся с Богом, источником жизни, здесь (и нигде более) находилось место пребывания Бога на земле. Конечно, древний Израиль верил, что Бог присутствует везде: небо и небеса небес не могут удержать Его, а Божья слава наполняет землю. Но в Храме Бог присутствует особым образом. Прийти в Храм значит оказаться в присутствии Бога.

Храм стал средоточием благочестия и центром паломничества для иудеев. И то и другое прекрасно выражают псалмы паломников, «восходящих» в Иерусалим. Эту группу псалмов обычно называют «песни восхождения» (Пс 119–133), в них говорится о стремлении в Иерусалим и о радости пребывать в городе Божьем. Вот, например: «Возрадовался я, когда сказали мне: „пойдем в дом Господень [в Храм]“. Вот, стоят ноги наши во вратах твоих, Иерусалим… Просите мира Иерусалиму: да благоденствуют любящие тебя!» (121:1–2, 6). Другой псалом провозглашает: «Когда возвращал Господь плен Сиона [Иерусалима], мы были как бы видящие во сне: тогда уста наши были полны веселья, и язык наш — пения» (125:1–2). И еще один: «Ибо избрал Господь Сион, возжелал его в жилище Себе. „Это покой Мой на веки: здесь вселюсь, ибо Я возжелал его“» (131:13–14).

Постепенно развивавшиеся богословские преставления о Храме позволяли утверждать, что только это место обладает законной монополией на доступ к Богу. Согласно этим представлениям, Бог пребывал тут особым образом, как нигде в ином месте, более того — только в Храме можно было приносить Ему жертвы. Только здесь совершались жертвоприношения за определенные грехи, только здесь можно было получить очищение от некоторых форм нечистоты. А эти действия позволяли получить доступ к Богу, войти в то место, где Он присутствует. Не все иудеи с этим соглашались, и к таким несогласным можно отнести Иисуса и его наставника Иоанна Крестителя. Однако богословие Храма поддерживало такую монополию.

Кроме того, Иерусалим и Храм указывали иудеям на будущее: это место обетования и надежды, где Бог исполнит то, что обещал, и ответит на чаяния Своего народа. В это верили на протяжении веков. Именно здесь появится идеальный царь, подобный Давиду, который будет править восстановленным Израилем. Он будет помазан Богом — именно таков смысл слова «мессия» (по-гречески — christos).

Иерусалим был не только городом надежды иудеев, отсюда начнет осуществляться Божий замысел о будущем для всего мира. За семьсот лет до рождения Иисуса Исайя произнес такие слова — принадлежащие к числу самых известных слов Ветхого Завета:

И будет в последние дни, гора дома Господня [гора Сион в Иерусалиме, на которой был воздвигнут Храм, дом Господень] будет поставлена во главу гор и возвысится над холмами, и потекут к ней все народы.

И пойдут многие народы [то есть и другие народы, кроме Израиля] и скажут: придите, и взойдем на гору Господню, в дом Бога Иаковлева, и научит Он нас Своим путям и будем ходить по стезям Его; ибо от Сиона выйдет закон, и слово Господне — из Иерусалима. И будет Он судить народы, и обличит многие племена; и перекуют мечи свои на орала, и копья свои — на серпы: не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать (2:2–4).

Это — поразительный текст. Иерусалим важен не только для будущего Израиля, но и для будущего всего мира. Он станет выше гор и привлечет к себе народы: многие изо всех стран стекутся сюда. И отсюда выйдет Божье наставление, Божья torah; и люди узнают Божьи пути и научатся по ним ходить. Войны уже не будет. Иерусалим станет городом мира, исполнится shalom, в центре вселенной.

Однако у Иерусалима и Храма была и другая, темная, сторона. Как уже упоминалось в этой главе, в период монархии они оказались в центре системы господства. Храм невозможно было отделить от этой системы. Цари и первосвященники относились к аристократии, так что Храм в буквальном смысле слова стал домашней часовней для богатых и власть имущих. Пророки обвиняли Иерусалим в том, что этот неверный город оставил Божий завет и устремился вслед за другими богами, что угнетает бедных, вдов и сирот. И потому пророки видели в осаде и разрушении Иерусалима воздаяние за несправедливость и идолопоклонство этого города. Это произошло по Божьей воле. Господь, выведший свой народ из Египта, не хотел, чтобы они стали властителями и правили, создав новую систему господства.

Такая темная сторона Иерусалима бросалась в глаза во времена Иисуса. Тогда город, на который с надеждой смотрели и откуда ждали осуществления Божьих замыслов иудеи, стал местом сотрудничества с имперской системой господства. Согласно речению, которое приписывают Иисусу, этот город знаменит тем, что умерщвляет пророков: «Иерусалим, Иерусалим, убивающий пророков и камнями побивающий посланных к нему!» (Лк 13:34 = Мф 23:37). Этот город познал, «что ведет к миру» (Лк 19:42).

Итак, мы описали иудейский социальный мир времен Иисуса. Многие ученые говорят, что его двумя важнейшими опорами были Тора и Храм. В Торе не следует видеть исключительно «закон», а в Храме — только «жертвоприношения». Тора рассказывала историю и содержала указания на иудейскую практику, а в более широком смысле слова в нее входили все священные книги иудеев, включая Пророки.[48]

Столкновение двух миров

Встреча имперского богословия и системы господства Рима с иудейским социальным миром порождала разную реакцию со стороны иудеев: от активного коллаборационизма до покорного принятия, за которым нередко стояла ненависть. В некоторых кругах жила надежда на то, что Бог решительно вмешается в положение вещей: вскоре Он явит свою силу и наведет порядок. Другие же — хотя эта позиция могла сочетаться с предыдущей — были исполнены решимости сохранить иудаизм, несмотря на то, что иудеям навязывают ассимиляцию. Были также и другие люди, которые избрали путь насильственной борьбы: от социального протеста в форме разбоя до вооруженного восстания.

Таков был мир, оказавший влияние на Иисуса: в этом мире он вырос, и к этому миру обращался. На формирование Иисуса оказал влияние еще один фактор: его опыт познания Бога и его взаимоотношения с Богом. Бог был важнейшей реальностью в его жизни. Мы рассмотрим этот важнейший для формирования Иисуса фактор в следующей главе.

5. Внутренняя жизнь Иисуса. Его опыт богопознания

Многие христиане привычно думают об Иисусе как о Боге. Расхожие христианские выражения поддерживают такие представления. Никейский Символ веры в IV веке провозгласил, что Иисус есть «Бог истинный от Бога истинного… единосущный Отцу», и утверждает, что Иисус участвовал в сотворении мира: «чрез Которого все произошло». Кроме того, благочестивые христиане обращаются к Иисусу с молитвой и воспевают гимны, прославляющие Иисуса как Бога. Эти выражения справедливы для послепасхального Иисуса: воскресший и живущий Христос един с Богом и божествен.

Но в данной главе мы будем говорить об Иисусе и Боге до Пасхи. Каковы были взаимоотношения Иисуса с Богом? Если выразить суть дела кратко, можно сказать: до Пасхи Иисус не считал себя Богом, однако Бог был наиважнейшей реальностью его жизни. Такую картину дают нам евангелия. Рассказ о его взрослой жизни начинается с его опыта познания Бога: «И… увидел Он разверзающиеся небеса и Духа, как голубя, нисходящего на Него» (Мк 1:10). Иисус рассказывал притчи о Боге — о Его характере и желаниях. Он учил тому, что Бог должен находиться в самой сердцевине жизни: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумом твоим, и всею крепостию твоею» (Мк 12:30). И суть этики для него заключалась в подражании Богу: «Будьте милосердны, как Отец ваш милосерден» (Лк 6:36). Он провозглашал царство Бога, присутствие, пришествие и значение этого Царства: «Ищите же прежде Царства и правды Его» (Мф 6:33, Лк 12:31). Он говорил, что сила, которая есть в нем, это сила Бога: «Если же Я Духом Божиим изгоняю бесов, значит, достигло до вас Царство Божие» (Мф 12:28, Лк 11:20).

Каким же образом Бог занял центральное место в жизни Иисуса? Во многом это объясняется иудейскими корнями. Как мы могли видеть в предыдущей главе, Иисус вырос в иудейском мире, буквально пропитанном ощущением присутствия Бога, в мире, где Писания и повседневная жизнь ставили Бога в центр существования.

Но тут есть еще одна, и крайне важная, причина: это опыт познания Бога, которым обладал Иисус. Для него Бог не был просто утверждением, в которое нужно верить, но — реальностью, постигаемой с помощью опыта. Это ставит Иисуса в один ряд с важнейшими героями Ветхого Завета и иудейской традиции; повествования Израиля сообщают о том, что эти люди знали Бога по своему опыту. Ближе к концу данной главы я покажу, что слово мистик (в широком смысле) лучше всего служит определением такого человека, как Иисус. Мистик обладает живым опытом познания Бога, и этот опыт меняет его мировосприятие и образ жизни. Поэтому можно сказать, что Иисуса сформировали преимущественно традиция иудаизма и мистический опыт познания Бога. Я полагаю, что Иисуса можно назвать иудейским мистиком.

Как мы говорим о Боге

Многие люди в современном мире плохо понимают, как можно познать Бога на опыте. Разумеется, атеисты отрицают такую возможность и агностики относятся к ней скептически. Однако даже многие христиане нашего времени могут счесть разговоры об «опыте познания Бога» странными. В большой степени это объясняется распространенной современной западной концепцией Бога, которую христиане разделяют со многими атеистами и агностиками: слово «Бог» описывает некое существо со свойствами личности, полностью отделенное от вселенной. Поскольку это «сверхсущество» обитает не здесь, а где-то «вовне» за пределами вселенной, Бог не относится к категории типов реальности, постигаемой опытом.

Такие представления о Боге, отделенном от вселенной, обычно называют сверхъестественным теизмом. Эта форма теизма кажется многим христианам вполне ортодоксальной, потому что она для всех привычна. Библия обычно говорит о Боге как о личности. Например, все мы прекрасно знаем первые строчки Молитвы Господней: «Отче наш, Который на небесах». Но когда мы делаем из этого концепцию Бога, когда думаем, что именно таково значение слова «Бог», мы получаем неверные и неадекватные представления. В молитве отражена лишь половина библейских представлений о Боге. В ней говорится лишь о трансцендентности Бога, о том, что он вне мира.

Библия также говорит, что Бог присутствует во всякое время и на всяком месте. Яснее всего это выражают слова, приписываемые апостолу Павлу: Бог есть тот, в ком «мы живем и движемся и существуем» (Деян 17:2s).[49] Обратите внимание на то, о чем говорят эти выражения: мы живем в Боге, мы движемся в Нем, в Нем наше бытие. Бог находится не где-то там, но прямо здесь, вокруг нас, Его Дух, через которого все получает бытие, наполняет все. Некоторым христианам эти слова nокажутся странными, но они справедливы. Многие из нас в детстве слышали, что Бог везде, что Он вездесущ. Если пользоваться специальными терминами, можно говорить об имманентности Бога, то есть о Его пребывании здесь. Бог пребывает во всем, все пребывает в Боге. Для Библии и ортодоксального богословия на протяжении веков Бог одновременно и трансцендентен, и имманентен, Он больше вселенной и в то же время присутствует во вселенной.

Сегодня все чаще такие представления о Боге называют панентеизмом. Это слово составлено из греческих корней, которые отражают его смысл: pan — значит «все»; theism происходит от греческого theos — Бог; частица en в середине слова значит «в». Панентеизм утверждает, что все пребывает в Боге, а одновременно — что Бог больше всего мира. Хотя этот термин появился всего лишь около двух столетий назад, его смысл столь же древний, как и смысл сверхъестественного теизма.

Но в последние века многие христиане стали думать исключительно о трансцендентности Бога. Это объясняется влиянием идей эпохи Просвещения. До этого большинство христиан имело представление о присутствии Бога в мире, одновременно понимая, что Бог больше мира. Мир был пронизан присутствием Бога. Но Просвещение изменило представления о вселенной — теперь мир закрытая система из материи и энергии, где действуют естественные законы. В результате Просвещение изгнало Бога из вселенной, природа была лишена присутствия Бога, из мира было устранено измерение священного. И потому представления об имманентности Бога, о том, что он «везде», ушли из сознания людей. На смену панентеизму пришел сверхъестественный теизм.

Неважно, пользуемся ли мы термином «панентеизм» или нет. Но главное, как мы думаем о Боге: исключительно как о трансцендентном существе (сверхъестественный теизм) или же как о трансцендентном и имманентном одновременно (панентеизм). Многие люди сегодня знают одну лишь первую концепцию сверхъестественного теизма, и это часто порождает скептическое отношение к Богу. Когда кто-нибудь говорит мне: «Я не верю в Бога», — я обычно отвечаю: «Расскажи, в какого именно Бога ты не веришь». И затем почти всегда я слышу описание Бога в рамках сверхъестественного теизма. Представление о том, что под «Богом» подразумевается существо, отделенное от вселенной, «вне» ее и «не здесь», — это важнейший корень атеизма, агностицизма и скептицизма нашего времени.

Кроме того, у этих форм теизма есть еще одно важное отличие. С точки зрения сторонников сверхъестественного теизма, Бога невозможно познать на опыте, за исключением моментов сверхъестественного вмешательства. Поэтому в Бога можно только верить, но его нельзя познать. Мы познаем Бога лишь после смерти, а в этой жизни нам остается только вера. Однако согласно панентеизму Бог пребывает здесь, окружает нас, несмотря на то, что Бог все превосходит. И в рамках этой концепции можно говорить об опыте познания Бога.

Когда мне было почти двадцать пять лет и я преподавал в колледже, мой старший коллега описывал это плоское богословие, порожденное Просвещением, такими словами: «Оттуда ушла вся pneuma». Такая характеристика была основана на множественном значении греческого слова pneuma: это и «воздух», и «ветер», и «дыхание», и «Дух».[50]Оттуда ушел весь воздух, ушел Дух. Я мог его понять, хотя мне казалось, что его отзыв просто убийствен. Для меня современное богословие было источником радости и подлинной свободы, оно давало мне понимание и бросало вызов.

Тем не менее в этой характеристике много истины. Современное богословие, в том числе современное изучение Библии и жизни Иисуса, чаще всего закрыто для мысли, что Бога можно познать на опыте и что именно такой опыт в целом составляет основу Библии.[51]

Опыт познания Бога: формы и разнообразие

Религиозные учения всего мира богаты разнообразными повествованиями, описывающими опыт присутствия Бога или опыт священного (я буду пользоваться обоими этими терминами как равноценными синонимами). Историки религии, антропологи, социологи, психологи и исследователи мистицизма занимаются изучением этих повествований. Сто лет тому назад вышла классическая книга «Многообразие религиозного опыта», автор которой, американский психолог и философ Уильям Джемс, говорит об этом опыте как о самом удивительном и необычном явлении среди всех известных нам психологических феноменов.

Джемс называет это опытом «невидимого» и «большего». Абрахам Хешель, один из двух самых известных иудейских богословов XX века, писал о состоянии «радикального изумления», в котором мы воспринимаем священное, превосходящее все известные нам категории реальности. Мартин Бубер, второй крупнейший иудейский богослов, писал о встрече с «Ты», превосходящей разделение на субъект и объект, которое свойственно обычным переживаниям. Психолог Абрахам Маслоу называл такие моменты «пиковым переживанием», а немецкий специалист по истории религии Рудольф Отто писал о стоящих за этим опытом переживаниях «нуминозного», о mysterium tremendum et fascinans — об ужасающей тайне, которая наполняет нас трепетом, но одновременно привлекает и притягивает к себе. Хьюстон Смит, один из самых известных живущих ныне исследователей религии, писал, что опыт священного в мировых религиях приводит человечество «практически к единодушному убеждению» в том, что реальность — «то, что существует» — содержит в себе не одно-единственное измерение. Кроме видимого мира, знакомого нам по обычному опыту, есть нечто неизмеримо «большее» — то, что мы называем «священным».[52]

Если воспользоваться более широким термином Уильяма Джемса, опыт священного можно назвать опытом «большего». Существуют два главных типа таких переживаний: при первом священное воспринимается как личность или существо, обитающее на другом уровне реальности; при втором — как присутствие, наполняющее всю реальность, включая, разумеется, наш мир.

У христиан переживания первого типа — это опыт соприкосновения с Богом, Иисусом, ангелами, Марией или святыми. Сюда же относятся видения и слуховые ощущения. В состоянии видения человек как бы проникает взглядом в иную реальность; если это слуховые феномены, он слышит голос из иной реальности. Самый известный библейский пример такого переживания сочетает в себе зрительные и слуховые ощущения: Павел по дороге в Дамаск увидел свет и услышал обращенные к нему слова Иисуса (Деян 9:3–6; см. также Деян 22; 26).

При втором типе переживаний человек ощущает, что священное наполняет этот мир. Мы видим то же, что и обычно: пейзаж, комнату, человека, все, что находится перед нами. В отличие от видений, здесь нет явлений существ из иной реальности, хотя мы часто видим обычные вещи иным взглядом: все становится удивительным, все сияет славой. Если воспользоваться библейским выражением, можно сказать, что в такие моменты мы видим «наполненный славой Божьей» и преображенный мир, видим свет Бога, сияние присутствия священного, которое наполняет собой все. То, что перед нами, сияет, как будто все излучает свет. В такие моменты речь и обыденное восприятие знакомой реальности исчезают и широко раскрытыми глазами мы смотрим на «существующее» во всей его «таковости». Иногда зрительный аспект не задействован. В этом случае мы просто ощущаем, что священное присутствие наполняет собой все.

Опыт первого типа порождает язык сверхъестественного теизма, описывающий священное как личность. Опыт второго типа (будь то зрительные переживания или ощущение присутствия) порождает язык панентеизма, это «большее», которое имманентно миру. Одни люди воспринимают священное как личность (или как несколько личностей), другие же — как более чем личностную, трансперсональную реальность.

Оба типа переживаний могут происходить спонтанно, как бы из ничего и без явных причин. Однако некоторые духовные практики: уединение, пост, молитва, песнопения, игра или слушание барабанов, ритмические движения и тому подобное — могут вызывать появление таких переживаний. Приведем пример: оба типа переживаний священного могут возникнуть при так называемой созерцательной молитве или медитации. Такая практика ведет к состоянию устойчивой внутренней тишины. Похоже, именно об этом говорит Псалом 45: «Утихните и познайте, что Я Бог»{6} (стих 11). Иногда в таком состоянии люди видят видения, слышат нечто особенное или ощущают встречу со священным как с личностью. Или же у них появляется ощущение, что они соприкоснулись с глубинным уровнем своего бытия, так что граница между Я и тем, в ком мы живем и движемся, и существуем, становится почти незаметной и проницаемой либо даже полностью исчезает, что приводит к чувству единства или общения с Богом или священным.

Оба типа переживаний становятся возможны, когда человек находится в особом состоянии и его повседневный модус сознания сменяется необычным состоянием сознания. Последнее можно назвать «экстатическим» в том смысле, какой подсказывает происхождение данного термина: что он «выходит из» себя или оказывается «вне» обычного состояния сознания. Некоторые относят такие состояния к иллюзиям или бредовым переживаниям, а не к открытию некоей реальности, однако сами люди, пережившие подобный опыт, так не считают. Для них эти сильные переживания обладают свойствами познания, которое порождает онтологические представления о самой реальности. Это убедительный опыт реального — и даже высшего смысла всей реальности. Такие моменты воспринимаются как откровение, а не как галлюцинация.

Если мы снова воспользуемся словами Уильяма Джемса, можно сказать, что такие переживания позволяют перейти от религии, полученной через посредников (то, что мы узнали от других), к религии, полученной из первых рук, к вере, основанной на опытном познании «большего». Об этом говорится в кульминации Книги Иова. Там Бог описывает Иову чудеса тварного мира, после чего Иов восклицает: «Я слышал о Тебе слухом уха; теперь же мои глаза видят Тебя» (42:5).[53]

Как бы мы ни относились к подобным переживаниям и что бы ни думали об их достоверности, надо всерьез принять тот факт, что они встречаются. Более того, ключевые деятели истории любой религии сталкивались с подобным опытом священного, если верить тому, что о них рассказывают. Можно привести примеры подобных явлений практически из любой религии мира, но я ограничусь иудаизмом, поскольку он важнее всего для изучения жизни Иисуса.

Опыт познания Бога в иудейской традиции

Опыт Бога занимает важное место в Ветхом Завете. Ключевые фигуры библейских повествований, начиная с патриархов в Книге Бытия, знакомы с опытом священного. Авраам имеет дело с видениями, слышит голос и принимает у себя обитателей небес. Это же свойственно его внуку Иакову, родоначальнику двенадцати колен. Однажды Иаков видит поразительную лестницу, связывающую наш мир с иным уровнем реальности, по ее ступеням спускаются и поднимаются ангелы. Увидев ее, он восклицает: «Это врата небесные!» — то есть дверь к иной реальности.[54]

Подобные вещи Библия рассказывает о Моисее, важнейшем персонаже истории Израиля. Его призвание освободить Израиль прямо связано с опытом познания Бога. Он видит горящий куст, который не сгорает, купину, сияющую Божественным светом, и слышит доносящийся оттуда голос Бога. Позже он не раз поднимается на священную гору, чтобы разговаривать с Богом, где он и получает законы, по которым должен жить Израиль. Книга Исхода говорит, что после одной из таких встреч с Богом лицо Моисея излучало сияние священного (34:29–35). В его кратком «некрологе» в конце Второзакония говорится, что Моисей знал Бога «лицом к лицу» (34:10–12).

Книги ранних пророков постоянно описывают опыт священного. Оставшись один на горе, пророк IX века до н. э. Илия видит богоявление. Библия говорит, что он действовал «в Духе», то есть как проводник силы Духа, проявляющейся в исцелении или избавлении от засухи. В последний раз мы видим Илию, когда на глазах у своего ученика и последователя Елисея пророка переносит в иной мир «колесница огненная в вихре» (4 Цар 2:11).[55]

Спустя век появляется Исайя, пророческое призвание которого прямо связано с опытом всеохватывающего присутствия Бога:

Видел я Господа, сидящего на престоле высоком и превознесенном, и края риз Его наполняли весь храм. Вокруг Него стояли Серафимы; у каждого из них по шести крыл: двумя закрывал каждый лице свое, и двумя закрывал ноги свои, и двумя летал. И взывали они друг ко другу и говорили: Свят, Свят, Свят Господь Саваоф! вся земля полна славы Его! (6:1–3).

Нечто подобное в момент своего призвания переживает и пророк Иезекииль: «И было в тридцатый год, в четвертый месяц, в пятый день месяца, когда я находился среди переселенцев при реке Ховаре, отверзлись небеса, и я видел видения Божий» (1:1). Кроме видений пророки иногда чувствовали, что на них сошел Дух: «И нисшел на меня Дух Господень» (Иез 11:5) или «Дух Господа Бога на мне» (Ис 61:1).

По свидетельству иудейской традиции, подобные вещи продолжали происходить и во времена Иисуса. До нас дошли повествования об иудейских харизматиках, живших приблизительно в то же время, которые прославились своей близостью к Богу, проводивших много часов в созерцательной молитве, совершавших исцеления и изгонявших бесов. Два самых известных из них — Хони Ме-аггел, или Хони Рисующий Круг (I век до н. э.), и Ханина бен Доса (I век н. э.). Ханина однажды даже услышал голос с небес, назвавший его сыном Бога: «Весь мир насыщается в заслугу Ханины, Моего сына»[56]

Опыт познания Бога у Иисуса

Иисус остается в рамках этой традиции, он подобен тем иудеям, для которых Бог и священное были реальностью, постигаемой с помощью собственного опыта. На это указывают — прямо и косвенно, как в конкретных деталях, так и в целом — многочисленные свидетельства евангелий. Эти свидетельства мы видим и в раннем слое евангельской традиции, в источнике Q и у Марка, и в позднейших слоях. Евангелия говорят о видениях, о долгих часах молитвы, о том, что Иисус ощущает в себе присутствие Духа. Его слова показывают, что он ощущает тесную близость к Богу. Иисус понимает, что, когда он исцеляет больных и изгоняет бесов, через него действует Дух Божий. И в целом его поучения показывают, что Иисус воспринимает реальность в свете опыта священного. Его стремления и пророческая смелость указывают на опыт познания Бога, подобный опыту пророков Ветхого Завета.

Когда же Иисус начал переживать опыт познания Бога? С какого возраста? Еще ребенком, подростком или взрослым? Истории о его рождении у Матфея и Луки говорят о том, что Иисус был зачат от Духа Божьего и что Бог был «в Иисусе» с самого начала. Но по причинам, которые приводятся в главе 3, ведущие ученые считают, что эти рассказы (как и повествование о двенадцатилетнем Иисусе в Храме) не отражают исторических фактов. И даже если мы верим в историческую достоверность евангельских рассказов о рождении Иисуса, они не помогут ответить на вопрос, когда же Иисус осознал этот опыт познания Бога. Мы не можем сказать, когда это случилось, потому что евангелия не приводят исторических фактов о жизни Иисуса до взрослого возраста.[57]

Мы знаем только то, что Иисус, которому уже было больше двадцати лет, ушел из Назарета и направился в пустыню, туда, где действовал Иоанн Креститель. Это путешествие говорит о том, что Иисусом двигали глубоко религиозные мотивы. Чем еще объяснить, что человек покидает свой дом и своих родных и отправляется к пророку в пустыню?

Иоанн был выдающейся фигурой в мире иудаизма I века. Все евангелия говорят о том, насколько он значим, а Иосиф Флавий рассказывает об Иоанне обстоятельнее, чем об Иисусе (Древности, 18.116–119). Иоанн не занимал какого-либо официального поста, а потому его значение не объясняется положением в обществе. Более того, он находился в оппозиции к властям. Евангелия говорят, что он одевался подобно великому ветхозаветному пророку Илии, ниспровергателю царств. Мы говорили о том, что Храм обладал монопольным правом на доступ к Богу, однако Иоанн предлагал иные средства для прощения — покаяние и крещение — и тем самым подрывал монополию Храма. Поскольку Иоанн открыто обличал своего правителя Ирода Антипу, он был арестован, а затем казнен.

Марк очень кратко описывает служение Иоанна такими словами: «Был Иоанн Креститель в пустыне, проповедуя крещение покаяния для отпущения грехов» (1:4). Таким образом, его крещение совершалось «для отпущения грехов». И это подрывало монополию Храма, который считался единственным местом покаяния и прощения. Значит, Иоанн принадлежит к пророкам, обличавшим Храм, и как мы позже увидим, Иисус последовал тем же путем. Более того, крещение означало покаяние, а в то время это слово понимали не так, как позднее начали понимать христиане, которые видят в покаянии сожаление, угрызения совести или чувство вины. В тогдашнем иудаизме покаяние было тесно связано с возвращением из изгнания: покаяться значит оборотиться и вернуться, стать на «путь Господень», ведущий из Плена в Землю обетованную. Греческий корень слова указывает еще на один его смысл: покаяться значит «выйти за пределы своего ума» — привычных представлений о том, что такое жизнь с Богом.

Иоанн не только возвещал покаяние, которое не зависит от Храма, он также обличал, предостерегал о Суде и говорил о ком-то, кто грядет. Вот обличения:

Отродье змеиное, кто указал вам бежать от будущего гнева? Сотворите же плод, достойный покаяния. И не думайте говорить самим себе: «отец у нас Авраам», ибо говорю вам, что может Бог из камней этих воздвигнуть детей Аврааму (Мф 3:7–9, Лк 3:7–8).

Против кого эти обличения? У Матфея — против саддукеев и фарисеев, но у Луки эти слова обращены просто к людям, пришедшим креститься. Однако маловероятно, чтобы Иоанн называл людей, желавших у него креститься, «змеиным отродьем». Трудно также согласиться с тем, что эти слова обращены к евреям в целом (включая крестьянский класс). Более вероятно, что они обращены к отдельным группам людей, хотя тут трудно о чем-либо говорить с полной определенностью.

Вот угроза Суда:

Уже лежит топор при корне деревьев: итак, всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубается и бросается в огонь… Лопата Его в руке Его, и Он очистит гумно Свое и соберет пшеницу Свою в житницу, а мякину сожжет огнем неугасимым (Мф 3:10, 12; Лк 3:9, 17).

Это яркая образная речь: топор уже скоро вонзится в корни, лопата для веяния готова, чтобы отделить пшеницу от мякины; а за тем и дерево, не приносящее плода, и мякина будут брошены в «огонь неугасимый». Недостаточно быть потомком Авраама, требуется нечто большее: покаяние — стать на дорогу возвращения, на путь Господень, «выйти за пределы обычного ума».

И вот слова о том, кто грядет:

Идет Сильнейший меня за мною, у Которого я недостоин, наклонившись, развязать ремень обуви Его. Я крестил вас водою, а Он будет крестить вас Духом Святым (Мк 1:7–8).

Слова о том, «кто грядет», напоминают слова пророка Малахии, последнего пророка в Еврейской Библии времен жизни Иисуса: «Вот, Я посылаю Ангела Моего, и он приготовит путь предо Мною, и внезапно придет в храм Свой Господь, Которого вы ищете, и Ангел завета, Которого вы желаете; вот, Он идет, говорит Господь Саваоф» (3:1).

Люди и сам Иисус приходили к Иоанну, чтобы примкнуть к движению протеста и обновления. Очень важно, что Иисус встретился с Иоанном. Два ранних источника, Марк и Q начинают свое повествование с того момента, когда уже взрослый Иисус встречается с Иоанном (об этой встрече говорят все четыре евангелия). Мы не знаем, сколько времени они провели вместе, но, вероятнее всего, Иисус стал последователем Иоанна и оставался рядом с ним достаточно долго. Иоанн стал его учителем, его наставником. Нет сомнения в том, что Иисус очень высоко ставил Иоанна. Позднее он говорит о Крестителе: «Истинно говорю вам: не восставало среди рожденных женами большего, чем Иоанн Креститель» (Мф 11:11; Лк 7:38, эти слова взяты из источника Q). Здесь засвидетельствовано безмерное восхищение Иоанном.

Но что сам Иоанн думал об Иисусе? Видел ли пророк в нем «того, кто придет»? Марк считал, что этот «грядущий» — Иисус, и с тех пор христиане начали называть Иоанна «предтечей» Иисуса. Но более правдоподобно думать, что Иоанн не увидел в Иисусе «того, кто грядет». Как уже говорилось в главе 2, Матфей добавил к тексту Марка слова о том, что Иоанн ставит Иисуса выше себя. Более того, когда до брошенного в темницу Иоанна доходят слухи о деяниях Иисуса, пророк отправляет своих посланцев, чтобы задать Иисусу вопрос: «Ты ли Грядущий, или ожидать нам иного?» (Мф 11:3; Лк 7:19). Это показывает, что Иоанн до того момента не предполагал такого.

А затем, после Пасхи, Иоанн стал предтечей Иисуса, который предвозвестил его приход. Но в допасхальном контексте он был наставником Иисуса, а Иисус — учеником Иоанна. И первый опыт познания Бога, о котором рассказывают нам источники, Иисус пережил рядом с Иоанном.

В начале: видение Духа

Проповедь Иоанна произвела на Иисуса огромное впечатление, так что он решил пройти Иоанново «крещение покаяния для отпущения грехов». «И было в те дни, — пишет Марк, — пришел Иисус из Назарета Галилейского и был крещен в Иордане Иоанном» (1:10). А затем, рассказывает Марк, когда Иисус выходил из воды:

…Увидел Он разверзающиеся небеса и Духа, как голубя, нисходящего на Него. И голос раздался с небес: Ты Сын Мой Возлюбленный, на Тебе Мое благоволение (1:10–11).

Таким образом, повествование Марка об Иисусе начинается с опыта познания Бога. Здесь описаны и зрительные, и слуховые ощущения. Как это было с Иезекиилем за шесть столетий до того (1:1), Иисус увидел, что небеса как бы разорвались и открылись. И он увидел «Духа, как голубя, нисходящего на Него» через образовавшийся разрыв. Эти слова перекликаются со словами другого пророка, исполненного Духа: «Дух Господа Бога на мне» (Ис 61:1).[58] Видение сопровождал голос, раздававшийся с небес: «Ты Сын Мой Возлюбленный, на Тебе Мое благоволение». Такой феномен был хорошо известен иудаизму, так что существовал даже термин для «голоса с неба» — bath qol, что означает «дочь звука». Возможно, эта метафора указывает на нечто подобное тому, что произошло несколькими столетиями раньше, когда Бог говорил, обращаясь к Илии, в «веянии тихого ветра» (3 Цар 19:12).[59]

У Марка только Иисус переживает опыт нисхождения Духа. Как мы уже говорили в главе 2, у Марка другие люди не видят разверзшиеся небеса, а голос обращается исключительно к Иисусу: «Ты Сын Мой Возлюбленный, на Тебе Мое благоволение». Но у Матфея, как мы отмечали, голос говорит об Иисусе в третьем лице и обращен также и к стоящим рядом людям: «Это Сын Мой Возлюбленный, на Ком Мое благоволение» (3:17). Но у Марка только Иисус слышит этот голос. Можно предположить, что именно в тот момент Иисус понял, что он помазан Духом и наполнен Духом. У Марка именно с этого начинается жизнь Иисуса — с опыта переживания Божьего Духа.

У нас нет весомых оснований сомневаться в историчности рассказа о крещении у Иоанна и о самом видении. Если мы не считаем, что видений не бывает или что они бывают только при психозе, у нас нет причин утверждать, что Иисус ничего такого не видел. Однако сами слова, донесшиеся с неба: «Ты Сын Мой Возлюбленный, на Тебе Мое благоволение» — могут вызвать сомнение у историка по той причине, что они явно отражают послепасхальные представления об Иисусе. И потому можно думать, что это творчество последователей Иисуса после Пасхи.

Но суждение историка тут зависит от интерпретации выражения «Сын Мой». Если слово «Сын» имеет то богословское значение, которое оно позднее обрело у христиан, тогда эти слова следует отнести к послепасхальному периоду или, по меньшей мере, оставить «под подозрением». Но если они имеют тот же смысл, что и в рассказах о других иудейских харизматиках того времени, тогда у историка нет причин отрицать достоверность описания евангелистов, поскольку другие люди также слышали bath qol, голос с небес, который называл слышавших «сынами» Бога. С такой точки зрения эти слова исторически правдоподобны, причем они указывают на связь Иисуса с иудейскими харизматиками.

Что бы ни думал историк об этих словах с неба, видение Иисуса в момент крещения позволяет отнести его к тем иудеям, которые ощущали, что их наполняет Дух. И в самом деле, рассказ о видении Иисуса, стоящий в самом начале истории его жизни, напоминает повествования о призвании пророков. Их служение начинается с опыта переживания Духа Божьего, то же самое можно сказать об Иисусе.

Видения в пустыне

По данным наших самых ранних источников, Q и Марка, сразу после крещения Иисус проводит сорок дней в пустыне. Рассказ Марка крайне лаконичен. Дух, сошедший на Иисуса при крещении, «тотчас уводит Его в пустыню» — в сухую местность со скудной растительностью, каменистую и выжженную солнцем, где в горах были каньоны с многочисленными пещерами. Тут он встречается с сатаной, который его искушает: «И был Он в пустыне сорок дней, искушаемый сатаною, и был со зверями, и ангелы служили Ему» (1:12–13). Слова о служащих ангелах напоминают рассказ об Илии (3 Цар 19:5–8) и, таким образом, устанавливают связь между Иисусом и этим ветхозаветным пророком (с ним тесно связан и Креститель).

Источник Q (Мф 4:1-11; Лк 4:1-13) приводит более пространный рассказ. Там добавлена одна деталь, на которую, по-видимому, косвенно намекает и Марк — что Иисус провел сорок дней в посте. Во многих религиозных традициях существует практика длительных постов. Когда человек проводит несколько дней, употребляя только воду, у него меняется состояние сознания, а иногда появляются видения. Поскольку он это делал «в пустыне», в уединении, антропологи и историки религии отнесли бы эту практику к категории, которую они называют «поиск видения» или «испытание пустыней». Как говорит нам источник Q тут Иисус видит три видения подряд.

Главные действующие лица этих видений — сам Иисус и сатана. Таким образом, это не опыт познания Бога, но переживания, связанные с «сатаной» (Марк), или «дьяволом» (Матфей и Лука, то есть Q). Тем не менее это были переживания иного уровня реальности, к ним относится и опыт столкновения со злыми духами. Это «дьяволический» мистический опыт.[60]

Представления о сатане в иудейской традиции имеют свою историю. В относительно ранних текстах Ветхого Завета сатана относится к служителям Бога и участвует в «небесном совете», который собирал Бог (тут используется образ царя, окруженного своими подчиненными). В двух первых главах Книги Иова сатана служит Богу осведомителем и проводит для Него испытания. Но на протяжении нескольких веков, протекших после Плена, когда над иудеями господствовали чужеземные империи, сменявшиеся одна за другой, постепенно появилось представление о том, что «этот мир» — мир истории — находится под властью злых сил, которые противятся Богу. Так сатана постепенно превратился из служителя Бога в «дьявола». Отвлекусь на один вопрос, который может появиться у кого-то из читателей. Реален ли сатана? Существует дьявол или нет? Нет сомнений, что некоторые люди знали переживания, связанные со злой силой. Но можно ли на основании этого опыта прийти к каким-либо онтологическим заключениям? Сам я скептически отношусь к идее онтологического существования злого духа. Однако сатана как персонификация зла говорит о том факте, что зло «больше», чем кто-либо из нас. Это не просто порождение свободного выбора отдельных людей. Во многих смыслах современный мир опутан силами зла. Я понимаю слова Нового Завета о сатане или о «началах и властях» как, по меньшей мере, попытку выразить символическим языком то, что мир, как нам часто кажется, находится под контролем злых сил. Но что бы мы ни думали об онтологическом статусе сатаны, некоторые люди видели его в видениях.

Сатана сталкивается с Иисусом трижды. Лука и Матфей говорят о трех практически одинаковых видениях, хотя у этих евангелистов последовательность событий не совпадает. У Матфея первые два искушения начинаются с одной и той же условной части предложения: «Если Ты Сын Божий…». В момент крещения Иисус услышал голос, сказавший ему: «Ты Сын Мой Возлюбленный». И теперь сатана как бы спрашивает: «В самом деле? Тогда докажи это».

В первый раз сатана обращается к Иисусу, когда тот постился уже сорок дней и наконец «ощутил голод». Дьявол предлагает Иисусу повелеть, «чтобы камни эти сделались хлебами». Искушение: если ты Сын Божий, накорми себя, позаботься о себе, используй свой статус и власть для себя самого. В ответ Иисус цитирует Ветхий Завет: «Не хлебом одним жив будет человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих» (Втор 8:3).

Во второй раз дьявол переносит Иисуса в Иерусалим на самую высокую точку («крыло») Храма, находящуюся примерно на 90 метров выше уровня лежащей ниже долины. Искуситель говорит Иисусу: «Если Ты Сын Божий, бросься вниз». Сатана цитирует Библию: «Написано ведь: „Ангелам Своим заповедует Он о Тебе“, и: „На руках понесут Тебя, чтобы Ты не преткнулся о камень ногою Твоею“». Что же означает такое предложение? Совершить безумный и драматичный поступок в вере, что Бог придет к нему на помощь? Иисус отказывается, он думает, что такой поступок есть «проверка» надежности Бога, и снова цитирует Писание: «Не искушай Господа Бога твоего» (Втор 6:16).

В третьем видении дьявол переносит Иисуса на «гору весьма высокую», чтобы показать ему «все царства мира и славу их». Тут уже нет условной части предложения «если Ты Сын Божий». В этот раз искуситель предлагает отказаться от Бога. Дьявол говорит Иисусу: «Все это дам Тебе, если павши поклонишься мне». Это имперское искушение: «все царства мира и слава их» могут быть твоими, поскольку они принадлежат сатане. И в третий раз Иисус отвечает цитатой из Библии: «Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи» (Втор 6:13). Затем, говорит евангелист, «оставляет Его диавол, — и вот, ангелы приступили и служили Ему».

Происходило ли это на самом деле? Что может сказать о подобных событиях историк? С исторической точки зрения в высокой степени правдоподобно то, что Иисус вскоре после крещения провел достаточно долгое время в пустыне. Об этом свидетельствуют два независимых источника: Марк и Q.

Но вправе ли мы предполагать, что рассказ Q o видениях основан на историческом воспоминании, то есть на реальных переживаниях Иисуса? Или же это продукт творчества христианской общины? Большинство ученых склоняются ко второй точке зрения, несмотря на показания двух ранних источников.[61] Сам же я оставляю повествование Q «под подозрением» — об этом тексте невозможно вынести историческое суждение, потому что здесь невозможно учесть все «за» и «против».

Но даже если рассказ Q создан христианами после Пасхи, он тем не менее отражает представления первых христиан об Иисусе — о том, что с ним могло происходить подобное. Если Иисус на самом деле не был таким человеком, зачем бы им потребовалось изобретать такие истории? Можно придумать некоторые причины. Скажем, они хотели показать Божественного помазанника, а потому создали рассказы о видениях, подобные историям о Моисее и других пророках. Но куда более вероятно другое объяснение: Иисус действительно был таким человеком.

Общественное служение Иисуса и Дух

Как мы видели, в синоптических евангелиях Иисус начинает общественное служение с видений. Далее мы находим в них многочисленные указания на то, что служение и поучения Иисуса укоренены в его опытном познании Духа Божьего. Рассказы о нем и приписываемые ему речения говорят о том, что для Иисуса Бог был реальностью, постигаемой на опыте, и что это стало основанием для всей его судьбы.

Дух и учение

В самом начале своего евангелия Марк говорит о сильном впечатлении, которое Иисус произвел на людей, потому что он учил их не как книжники, то есть не как «официальные» учителя. Слушатели «изумлялись учению Его, ибо учил Он их как власть имеющий, а не как книжники» (1:22). За греческим словом, которое переводится как «власть», стоит иудейский термин, описывающий власть Бога, Gevurah. Слова Иисуса передают Gevurah,[62] то есть через него говорит Дух.

Сам Иисус связывал свою власть с Духом. Когда религиозные лидеры в Иерусалиме спрашивают его, кто дал ему власть, Иисус отвечает им встречным вопросом: «Спрошу вас об одном, и ответьте Мне, и Я скажу вам, какою властью это делаю. Крещение Иоанново с неба было, или от людей?» (Мк 11:29–30). Получил ли Иоанн свою власть «с неба», то есть от Бога? Косвенно, но довольно ясно, это отражает представления Иисуса о себе самом: он обладает той же властью, что и Иоанн, которая опирается не на социальные институты или традицию, но на Бога и опыт познания священного.

Многие из слов Иисуса показывают, как он понимает свою власть, полученную от Бога. Нередко его высказывания начинаются так: «А Я говорю вам» — то есть он подчеркивает собственный авторитет. Другим предшествует необычное выражение «аминь» (в современных переводах часто это звучит как «истинно» или «воистину»). Слово «аминь» подчеркивает справедливость утверждения и всегда ставится в конце предложения, а не в начале.[63] Иногда выражение «а Я говорю вам» включено в фразу, где он противопоставляет себя традиционному учению: «Вы слышали, что было сказано… а Я говорю вам…».[64] Таким образом, речи Иисуса свидетельствуют о том, что он обладает властью, превосходящей авторитет традиции, что он говорит словами Духа.

Дух и исцеления

Иисус говорит о силе Духа, которая из него исходит. Изгоняя бесов, он говорит о власти Духа Божьего: «Если же Я Духом Божиим изгоняю бесов, значит, достигло до вас Царство Божие» (Мф 12:28; Лк 11:20).[65] В другом случае, после того как женщина прикоснулась к его одеждам, чтобы исцелиться, он почувствовал, что «из него вышла сила» (Мк 5:30).

Дух и присутствие

Люди, встречавшие Иисуса, иногда чувствовали присутствие Духа в нем. Рудольф Отто говорит оноуменозном присутствии, которое окружает людей, переживших яркий опыт познания священного. В них есть нечто «иное», и это возбуждает трепет, страх и удивление. Иногда в словах таких людей проявляется властность, их восприятие мира кажется удивительно глубоким, их бытие как бы наполнено силой.[66] В буддизме говорят о «поле Будды», «зоне освобождения», которая создается вокруг Будды и последующих буддийских «святых», или бодхисатв; просто быть в их присутствии означало пережить нечто необыкновенное. В христианской традиции последователи святого Франциска в XIII веке говорили о подобных явлениях вокруг него. Если говорить о Ветхом Завете, то к этой же категории можно отнести рассказ о сиянии лица Моисея, спустившегося со священной горы (Исх 34:29–35); Тора указывает, что в Моисее было нечто «иное», что его окружало нуменозное присутствие.

В евангельских повествованиях об Иисусе говорится о том, что его тоже окружало такое присутствие. Мы уже упоминали слова Марка, что люди чувствовали присутствие Духа, когда Иисус учил. Далее Марк ярко описывает, какое впечатление на людей производило это «облако ноуменозного» вокруг Иисуса: «Были они в пути, восходя в Иерусалим, и шел впереди их Иисус, и они ужасались, и сопровождающие были в страхе» (10:32).[67]

Эпизод, который обычно называют «преображением» Иисуса, свидетельствует о том, что ближний круг его учеников ощущал славу присутствующей в нем ноуменозности (Мк 9:2–4; Мф 17:1–8; Лк 9:28–36; Матфей называет это событие видением).

Скорее всего, это метафорическое повествование, а не воспоминание, тем не менее этот рассказ на многое проливает свет. На «высокой горе» три ученика Иисуса видят, как он «преобразился пред ними, так что его одежды стали весьма белыми». Тело Иисуса и его одежды сияли, они излучали свет присутствия Бога, славы Божьей. Подобно Моисею в Книге Исхода, Иисус на какой-то момент «просиял» светом Духа. И далее: «И явились им Илия с Моисеем и беседовали с Иисусом». Илия и Моисей были величайшими личностями всего Ветхого Завета, которые обладали познанием Бога.[68] Неважно, происходило ли это на самом деле, важен смысл видения. Даже если это послепасхальное метафорическое повествование, оно связывает Иисуса с двумя великими духоносными людьми из истории Израиля.

Присутствие «иного» в Иисусе ощущали даже люди, не верившие в то, что это исходит от Бога. В третьей главе Марк ярко описывает столкновение с Иисусом его противников, в том числе членов его семьи. Когда его родственники услышали, что деяния Иисуса собирают вокруг него толпы людей, они «вышли взять Его; они говорили: Он — вне Себя» (3:21). Некоторые английские переводы (включая популярный NRSV) затемняют смысл греческого текста: вместо «они говорили» там стоит «люди говорили», то есть это мнение приписывается «людям», а не родственникам Иисуса. Но в греческом тексте стоит «они» (а не «люди»), что явно указывает на его родственников. Этот стих удивляет даже тех, кто хорошо знаком с евангелиями: родственники Иисуса думали, что он не в себе, что он сумасшедший.

А в следующем стихе Марк приводит мнения врагов Иисуса — пришедших из Иерусалима книжников. Они говорят: «В Нем Веельзевул, и Он изгоняет бесов силою князя бесовского».[69] Иисуса обвиняют в том, что он одержим бесом. Книжники не отрицают, что он наполнен духовной силой и может изгонять бесов — но они приписывают эти явления «князю бесовскому». Как родственников, так и книжников заботит одно и то же: деятельность Иисуса и рост его популярности. Однако семья считает его психически нездоровым, а его враги говорят об одержимости бесом. Но те и другие согласны в том, что Иисус выходит за рамки «нормального».[70]

Дух и созерцательная молитва

Евангелия рассказывают о том, что Иисус часто уходил один, чтобы долго молиться. В этом он похож на Моисея и Илию. Марк пишет: «И утром Он вышел, встав задолго до рассвета, и ушел в пустынное место и там молился» (1:35); «И простившись с ними, ушел на гору помолиться» (6:36). Лука сообщает, что Иисус мог провести в молитве всю ночь (6:12).[71]

Продолжительность такой молитвы указывает на ее созерцательный характер (о такого рода молитве мы кратко говорили в начале главы). Эта молитва мистиков сильно отличается от молитвы в обычном понимании, то есть от словесной молитвы (многие христиане знакомы только со второй). При такой молитве человек обращается к Богу со словами, произносит ли он их вслух во время общей молитвы или про себя в уединении. Словесная молитва обычно длится относительно недолго, часто она занимает несколько минут. Будучи иудеем, Иисус обращался к ней, когда произносил положенные утренние и вечерние молитвы, молился в синагогах, благодарил, прославлял, просил и так далее.

Созерцательная молитва совершенно иная. Она включает в себя долгие периоды внутренней тишины. Обыденное сознание затихает, человек тихо сидит в присутствии Бога и может пережить глубинное соединение с ним. Такая молитва тоже существовала в иудейской традиции. Как уже говорилось, так молились иудейские харизматики, современники Иисуса. Она свойственна иудейскому мистицизму: средневековая Каббала восходит к древней мистической традиции merkabah («престол»), которая существовала во время жизни Иисуса и раньше.[72]

Дух и близость Бога

О близости Иисуса с Богом свидетельствует тот факт, что в молитве он называл Бога abba.Это арамейское слово, которое произносили дети, обращаясь к своему отцу. Поскольку его произносили малыши, только осваивающие речь, можно сказать, что оно подобно нашему слову «папа». Но это не только детское слово, его использовали и взрослые, обращаясь к своим отцам. Это семейное слово, которое отражает отношения близости.

У Марка Иисус называет Бога abba в молитве ночью перед распятием: «Abba Отче! Все возможно Тебе; пронеси чашу эту мимо Меня; но не чего Я хочу, а чего Ты» (14:36). Это единственное упоминание слова abba в евангелиях, но нужно помнить, что Марк написан на греческом и потому упоминание арамейского слова указывает на его значимость. Многие ученые также думают, что именно abba стоит за греческим словом «Отче» в начале молитвы Отче наш у Луки. Версия Матфея начинается со знакомого всем более формального обращения «Отче наш, Который на небесах», но у Луки там стоит просто «Отче». Еще одно свидетельство об этом мы находим у Павла. Хотя он (как и евангелисты) и писал на греческом для грекоговорящих общин, однако он дважды включил в свои послания слово abba, поскольку его часто использовали, обращаясь к Богу, последователи Иисуса (Рим 8:15; Гал 4:6). Подавляющее большинство ученых согласны с тем, что это слово восходит к самому Иисусу.

На протяжении второй половины XX века ученые одновременно и переоценивали значение слова abba, и недооценивали его. Переоценивали — потому что некоторые утверждали, что это обращение к Богу уникально и указывает на особое самосознание Иисуса в его отношениях с Богом.[73] Действительно, такое обращение к Богу было необычным для иудаизма, но не беспрецедентным. Особенно поразителен тот факт, что обращение abba приводится в рассказах об уже упоминавшихся тут иудейских харизматиках.[74] Это слово недооценивали — поскольку оно использовалось в рамках иудаизма, некоторые исследователи отрицали его особое значение для Иисуса. Хотя более правдоподобно объяснить, почему некоторые иудеи и Иисус отказались от привычных обращений к Богу, тем, что у них был особый опыт близости к Богу.

Кроме слова abba в евангелиях часто встречается и несколько более формальное наименование Бога — «Отец», — но и оно указывает на близость. Иисус называет Бога Отцом трижды у Марка, четыре раза в Q, четыре раза у Луки, двадцать один раз у Матфея и свыше ста раз у Иоанна.[75] С одной стороны, такая статистика отражает тенденцию развития традиции добавлять это слово к раннему материалу. С другой стороны, она все равно значима. Во всем Ветхом Завете Бога называют «Отцом» менее двадцати раз. Гораздо чаще его называют «Царем» и «Господом». Дело не в том, что авторы Ветхого Завета видят в Боге, скорее, отдаленное и суровое существо, нежели близкого и любящего Отца. Эта идея широко распространена среди христиан, но она ошибочна. Самое важное, что это ставит перед нами вопрос: чем объяснить такое резкое изменение языка в евангелиях относительно иудейской традиции? Самое правдоподобное объяснение заключается в том, что импульс этому задал сам Иисус с его опытом близости Бога.[76]

Просветленный учитель и пророк

Кроме повествований и речений, указывающих на опыт познания священного у Иисуса, синоптические евангелия описывают еще две важных черты Иисуса, которые косвенно свидетельствуют о его опыте познания Бога: он показан как просветленный мудрец и как пророк.

Просветленный учитель мудрости

Опыт познания священного меняет восприятие человека. У него появляются переживания просветления. Как мы увидим далее, когда будем рассматривать этот вопрос подробнее, учение Иисуса отражает очень необычное восприятие мира. В речениях Иисуса постоянно встречаются образы света и тьмы, слепоты и зрения. Чаще всего он использует краткие притчи и провоцирующие афоризмы, которые приглашают слушателя к изменению взгляда на мир. Привычный и общепринятый взгляд для Иисуса тождествен слепоте. Он говорит о пути, дороге, об узком пути, который выходит за рамки всего «нормального» и «привычного». В этом Иисус похож на Будду, который передавал мудрость, полученную им благодаря опыту просветления. Иисус видит все иначе, чем обычные люди, — и проще всего это объяснить тем, что ему открылась некая иная реальность.

Иисус как пророк

Люди считали Иисуса пророком, и он сам себя так называл. Когда он спрашивает учеников: «За кого Меня почитают люди?» — те отвечают: «За Иоанна Крестителя, а другие — за Илию, другие же говорят: это один из пророков» (Мк 8:27–28; см. также 6:15). Более того, Иисус сам называет себя пророком. Столкнувшись с враждой и отвержением в Назарете, где он вырос, Иисус говорит: «Не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем» (Мк 6:4; см. также Лк 4:24). Совершая свое последнее путешествие в Иерусалим, Иисус говорит: «Не может быть, чтобы пророк погиб вне Иерусалима» (Лк 13:33). Он подобен ветхозаветным пророкам, так считают окружающие и так думает он сам. Как и это было и с теми пророками, призвание Иисуса и его стремления основаны на опыте познания Бога.

Иисус как иудейский мистик

В книге, написанной мной двадцать лет назад, я кратко называл Иисуса «человеком Духа», когда хотел сказать, что Иисус знал священное по своему опыту. Я подумывал, не стоит ли использовать здесь слово «мистик», но отказался от такой идеи, потому что сегодня это звучит двусмысленно. Для многих людей слова «мистик», «мистический» и «мистика» по меньшей мере туманны, а часто несут негативные коннотации, поскольку указывают на расплывчатость мышления или на что-то, к чему не стоит относиться серьезно. И даже когда люди понимают, что этот термин указывает на опыт священного, им кажется, что речь идет о каких-то вещах «не от мира сего», которые никак не связаны с обычной жизнью. Некоторые из самых выдающихся богословов XX века относились к мистикам и мистике крайне отрицательно.[77] Я подумал, что мне не удастся перебороть такое негативное отношение. Но в последующие годы я все чаще называл Иисуса не «человеком Духа», но иудейским мистиком, хотя смысл обоих выражений для меня примерно одинаков.

Здесь многое зависит от определения терминов «мистик» и «мистика». Существуют узкие и широкие определения этих слов. Когда я называю Иисуса иудейским мистиком, то использую широкое традиционное определение: мистика обозначает «опытное познание Бога». Чтобы подчеркнуть традиционный характер такого определения, я часто цитирую латинское выражение: cognitio Dei experimentalise.[78] Мистик знает Бога. Раскрывая смысл этого определения, Уильям Джемс писал, что мистический опыт представляет собой необычное состояние сознания, главной характеристикой которого являются переживания единения и просветления, нового контакта с реальностью и нового восприятия.[79]

Чтобы лучше понять значение этого опыта единения и нового контакта, стоит сравнить его с нашим обыденным сознанием, для которого характерно чувство изоляции, обособленности «Я» от реальности, что обычно называют отличием «Я» от мира. Такое сознание появляется в раннем детстве вслед за рождением самосознания — ощущение, что мое «Я» отличается от окружающего. Обыденное сознание предполагает, что Я «внутри», а мир «вовне». При этом возникает разделение на субъект и объект, и это разделение сидит в нас так глубоко, что оно встроено в саму грамматику речи: я (субъект) вижу тебя (объект). В этом мире «Я» имеет границы, «Я» существует отдельно от мира. Человек может переживать глубокую отчужденность (на которую, скажем, указывает название сборника стихов Сильвии Плат «Стеклянный колпак») или комфорт и удовлетворение. В любом случае обыденное сознание предполагает также границы.

В момент мистического переживания эти отличия исчезают и появляется ощущение контакта с «тем, что есть». Это может быть опыт встречи, такой как видение, или опыт единства и сопричастности, когда «открываются глаза» или «глаза закрываются». При этом границы «Я» на время становятся проницаемыми или исчезают. То, что можно назвать «колпаком для Эго», ощущение, что мы живем за оградой, исчезает. Ограда становится проницаемой, в ней есть щели, или она совсем испаряется. И тогда опыт обособленности сменяется опытом контакта, связи. Чувство обособленности (моего особого «Я») может сохраниться на фоне ощущения связи (опыт «сопричастности») или даже может совсем исчезнуть (опыт «единения»). Но в обоих случаях это переживание единства. Мистический опыт включает ощущение новой связи с реальностью. Это происходило с Иисусом, как и с другими выдающимися представителями иудейской традиции.

Вторая характерная черта мистического опыта, по мнению Джемса, — просветление, полное обновление восприятия. Образы просветления — слепота и зрение, свет и тьма — всегда встречаются в текстах, описывающих мистический опыт. Классическим примером этого может служить восклицание Иова: «Я слышал о Тебе слухом уха; теперь же мои глаза видят Тебя» (42:5) или строка из известного гимна «О благодать» (Amazing Grace): «Был слеп — и вижу свет» (в основе которой лежит Ин 9:25). Вследствие мистического опыта, пережитого на дороге в Дамаск, у Павла «как бы чешуя отпала от его глаз» (Деян 9:18). Теперь он прозрел.

Этот опыт имеет поэтическое свойство, если мы воспользуемся еще одним термином Джемса. Люди, пережившие его, воспринимают случившееся как познание (таков смысл слова поэтическое).[80] Хотя тут часто встречаются удивление, восхищение, радость и чувство блаженства, этот опыт не сводится к чистым эмоциям, в нем есть и познание: человек понимает то, чего ранее не понимал. И это не просто порция новой информации или новых знаний, но «реальное», священное, иной уровень действительности или, если воспользоваться самым распространенным на Западе словом, — Бог.

Мое определение слова «мистик» опирается именно на такое представление о мистическом опыте. Мистик — это человек, который очень ярко (и, как правило, часто) переживает встречу со священным и жизнь которого меняется вследствие таких переживаний. Нельзя назвать мистиком всякого человека, пережившего подобный опыт. Некоторые не включают пережитое в свою жизнь — либо потому, что такие переживания их посещают слишком редко, либо по какой-то еще причине. Но всем мистикам свойственны такие переживания.

Согласно широкому традиционному определению, мистику присуще «опытное познание Бога». Кроме того, мистики понимают, что можно соприкоснуться с Богом напрямую, без посредников. «Напрямую» тут не означает, что доступ к Богу несложен, но что с ним можно встретиться без посредников в виде организованной религии и традиции. Мистики находятся в прямой связи с Богом. Само по себе это не делает их врагами организованной религии и традиции, просто они понимают, что эти посредники не обладают монополией на доступ к священному. Поэтому официальные представители религиозных традиций часто относятся к мистикам с подозрением, а иногда даже устраивают на них гонения.

Хотя некоторые мистики вели замкнутый образ жизни и крайне редко контактировали с миром, в целом мистик вовсе не представляет собой существо «не от мира сего». Многие мистики благодаря своим особым переживаниям начинали активнее действовать в мире. Самые знаменитые деятели и реформаторы в истории христианства (как и других религий) были знакомы с мистическим опытом. Такой опыт священного становился основанием их жизни, именно из него рождались их убеждения, видение реальности и смелость.

Мистический опыт не только влияет на восприятие. Он также дает силу, поскольку мистик соприкасается с реальностью, с основой, которая больше его самого и больше мира. И тогда он обретает смелость, часто начинает протестовать против существующего порядка и отстаивать иной план, иные представления о том, каким должен быть мир.[81] Для подобных мистиков мир обладает ценностью как благое творение Бога, а не как нечто такое, от чего следует убежать. Для них мир наполнен славой Бога. Мы здесь живем — но это место надо изменить.

Именно в данном смысле я называю Иисуса иудейским мистиком. Все, что о нем рассказывают евангелия, идеально вписывается в такую картину. Иисус не только знал Бога на опыте, но этот опыт стал основой его призвания, его деятельности и учения. Он говорил и учил Духом, он исцелял Духом, он боролся за справедливость, потому что справедливость желанна Богу. Иисус как иудейский мистик связан с ветхозаветной традицией еще и потому, что там существовало стремление к справедливости. Бог, которого знал Иисус, не был расплывчатым, не был просто священным, но Богом Израилевым, Богом Закона и Пророков.

У Луки общественное служение Иисуса начинается с эпизода, который прекрасно показывает, что Иисус был иудейским мистиком, укорененным в пророческой традиции. Евангельские истории, с которых начинается общественная деятельность Иисуса, крайне важны — каждый евангелист пытается своим рассказом выделить то, что, по его мнению, было самым значимым в Иисусе и его служении. У Луки Иисус с первых слов говорит о своих особых отношениях с Богом: «Дух Господа на Мне, ибо Он помазал Меня…». Далее же он говорит о своем пророческом призвании и стоящих перед ним задачах: «…благовествовать нищим, возвестить пленным освобождение и слепым прозрение, отпустить угнетенных на свободу, возвестить лето милости Господней» (4:18–19). Иисус позаимствовал эти слова у Исайи (61:1–2; 58:6), а это показывает, что он продолжает дело ветхозаветных пророков.

Почти наверняка эта сцена была творчеством Луки, а не воспоминанием о выходе Иисуса на общественную сцену, однако она прекрасно сжато отображает то, что мы видим в синоптических евангелиях.[82] Начиная с крещения Иисуса и с видений в пустыне и во все время его общественного служения его жизнь и деятельность основывалась на опыте взаимоотношений с Духом Божьим, на опыте священного.

Заключение

Иисус как иудейский мистик — помазанный Духом, наполненный Духом, — это уже предвещает обычные представления христиан о нем. Достаточно сделать всего один шаг, чтобы перейти от слов «Дух Господа помазал Меня» к слову «Мессия». Это слово (по-еврейски mashiah, по-гречески christos) означает «помазанный Богом». Подобным образом утверждение христиан, что Иисус есть «Сын Божий», в зачаточном виде уже содержится в мистическом опыте Иисуса, называвшего Бога abba. Это слово указывает на взаимоотношения «отца» с «сыном»: если Бог abba, то Иисус — «сын». Конечно, это не равнозначно понятию «Сын Божий» в том богословском и онтологическом смысле, который появился у христиан позднее, или понятию «единородный Сын, единосущный Отцу», который есть второе Лицо Троицы, соединяющее в себе две природы.[83] Это послепасхальный язык. Но в зачаточном виде язык христологии уже содержится в мистическом опыте Иисуса.

Я возвращаюсь к вопросу об Иисусе и Боге, с которого начиналась эта глава. Был ли Иисус — точнее, Иисус до Пасхи — Богом? Нет. Ощущал ли он присутствие Бога? Был ли он иудейским мистиком, исполненным Духа, который продолжал традицию Моисея и пророков? Да. И теперь нам предстоит рассмотреть общественное служение иудейского мистика Иисуса.

6. Общая картина. Иисус у синоптиков

Иисус приступил к общественному служению вскоре после того, как увидел видения в момент своего крещения и в пустыне. Согласно Марку, это произошло «после того, как предан был Иоанн»: быть может, это просто хронология событий, но более вероятно, что тут есть причинно-следственная связь. Когда его наставник был арестован, «пришел Иисус в Галилею, проповедуя Евангелие Божие» (Мк 1:14–15).

Как подобрать нужные слова для определения общественной деятельности Иисуса? Каким выражением можно было бы описать его речи, и дела, и задачи? Обычно говорят о «служении Иисуса», его «миссии» или «учении», но у этих слов слишком узкий смысл. «Служение» напоминает о роли пастора или священника. «Учение» заставляет думать, что Иисус прежде всего учитель или проповедник. Разумеется, это про него можно сказать, но если свести все к его поучениям, получится слишком убогая картина. И даже слово «миссия» имеет узкий религиозный смысл, оно заставляет вспомнить о миссионерах, которые стремятся обратить людей из одной веры в другую. Используемое мной выражение «общественная деятельность» также не лишено недостатков: оно слишком расплывчато и не обладает нужной силой.

Но если понимать слово «миссия» шире, оно вполне адекватно. В «Оксфордском словаре» среди прочих определений данного слова есть и такое: «ситуация, когда кого-либо посылают выполнить определенную задачу или совершить определенное служение» ради «достижения цели». Поскольку тут упоминается «цель», это означает, что миссия предполагает некую задачу. Миссия — это целенаправленная деятельность. Тот, кто ее выполняет, концентрирует внимание на главном, посвящает себя своей задаче, стремится достичь цели. Таким образом, миссия похожа на призвание, в обоих случаях человек понимает, что он должен совершить, и начинает действовать с определенной целью.

В этом смысле мы можем говорить о миссии или призвании Моисея или Иеремии, святого Франциска или Мартина Лютера Кинга, Ганди или Дороти Дей. Все эти люди выполняли религиозную миссию, хотя часто переступали рамки того, что многие понимают под словом «религия». И потому далее я буду называть период общественной деятельности Иисуса его миссией, а иногда, чтобы не повторяться, использовать в качестве синонимов слова «служение» и «призвание», подразумевая под этими словами все вместе: и слова, и действия, и цели иудейского мистика, исполненного Духа.

В этой главе я намерен представить «общую картину» жизни Иисуса, как его показывают синоптики. Быть может, выражение «общая картина» звучит несколько неуклюже; это значит, что я хочу описать Иисуса и его миссию «в целом», представить его краткую «биографию». Я делаю это по нескольким причинам. Некоторым читателям эта картина незнакома. Кроме того, надо сначала увидеть общую картину, чтобы потом можно было перейти к деталям, что мы сделаем в последующих главах. Есть также читатели, хорошо знакомые с евангелиями, которые могут и не подозревать, как сильно жизнеописание Иисуса, представленное синоптиками, отличается от версии Евангелия от Иоанна. Часто люди воспринимают Иисуса в синоптических евангелиях через призму Иоанна.

При воссоздании «общей картины» я опираюсь на синоптиков по той причине, что они основываются на самых ранних источниках: на Q и Марке. И хотя Матфей, Марк и Лука заметно расходятся между собой, в целом представленные каждым портреты Иисуса имеют общие черты. По моему мнению, евангелисты не ставили перед собой первоочередной задачи просто рассказать о том, «что происходило», то есть только передать воспоминания. Эти послепасхальные тексты, созданные в последней трети I века, основаны на воспоминаниях, а также отражают опыт и мышление первых поколений христиан.

Кроме того, синоптики не рассказывают о миссии Иисуса в хронологическом порядке, но скорее распределяют материал по темам. Так, вторая и третья главы Евангелия от Марка содержат истории о конфликтах, но нам не следует думать, что эти конфликты происходили подряд, один сразу после другого. Или такой пример: в четвертой главе у Марка мы видим сборник притчей, но нам не следует думать, что до сего момента Иисус не рассказывал притчей или что он произнес все эти притчи именно в такой последовательности. Исторически достоверны только самые важные хронологические вехи: миссия Иисуса началась в Галилее, а закончилась в Иерусалиме.

Общественная деятельность Иисуса продолжалась недолго. У синоптиков все укладывается в один год. Она началась в Галилее, а закончилась казнью в следующую Пасху. Иоанн описывает более продолжительный период, но и в этом случае все укладывается в три или максимум четыре года. Краткость миссии Иисуса достойна внимания, особенно если вспомнить о его значении для последующих поколений. Ключевые фигуры иных религий действовали в обществе гораздо дольше. Так, по иудейским преданиям, миссия Моисея как освободителя и законодателя продолжалась сорок лет. После того как Будда достиг просветления, он проповедовал и учил в течение Пятидесяти лет, а Мухаммад, получив откровение от Аллаха, выполнял свою миссию около четверти века. По сравнению с этими людьми миссия Иисуса подобна вспышке падающей звезды в ночном небе.

Итак, теперь мы перейдем к жизнеописанию Иисуса «в целом», как ее представляют синоптические евангелия. Это самый древний пример того, как люди рассказывали об Иисусе, и тут мы увидим определенные закономерности и характеристики.

Иисус у синоптиков: трехчастная структура

Я начну с закономерностей повествования синоптиков, с его общей структуры. История жизни Иисуса в их передаче делится на три основных этапа. Первый — служение Иисуса в Галилее. Третий — последняя неделя жизни Иисуса в Иерусалиме. Эти части разделяет и связывает между собой рассказ о путешествии Иисуса из Галилеи в Иерусалим.

Замечу попутно, что такая структура сильно отличается от того, что мы видим в Евангелии от Иоанна, где Иисус несколько раз путешествует из Галилеи в Иерусалим и возвращается обратно, так что его миссия совершается как на севере, в Галилее, так и на юге, в Иерусалиме. Возможно, в этом смысле рассказ Иоанна исторически более достоверный. Не просто вероятно, но более правдоподобно, что Иисус не раз посещал Иерусалим в период своего общественного служения. Но у синоптиков оно совершается преимущественно в Галилее, а затем достигает кульминации во время одного путешествия в Иерусалим и последней недели жизни Иисуса.

Теперь мы рассмотрим эту общую для синоптиков структуру: Галилея, путешествие, Иерусалим. И поскольку рассказ Марка стал основой для повествований Матфея и Луки, мы будем ориентироваться на Евангелие от Марка, время от времени обращая внимание на то, что к этому рассказу добавлено у Матфея и Луки.

Галилея

После видений при крещении и в пустыне Иисус начал осуществлять свою миссию в Галилее. Если ограничиться одним предложением, можно сказать так: у Марка (и это у него позаимствовали Матфей и Лука) Иисус провозглашает царство Божье как целитель, экзорцист, учитель и пророк. Можно выделить главные черты портрета Иисуса, представленные Марком в этом разделе евангелия:

• Проповедь о приближении «царства Бога», которую Марк приводит в самом начале в качестве резюме (1:15). Практически все ученые согласны с тем, что эта тема занимала центральное место в миссии и словах Иисуса.

• Исцеления и изгнание бесов. Рассказы об этом занимают большую часть повествования о галилейском периоде. Там немало историй об исцелении и экзорцизме в конкретных случаях, а также несколько обобщающих замечаний о том, что Иисус собирал вокруг себя толпы людей, которых привлекали слухи об исцелениях.

• Учение. Иисус учит в разнообразных ситуациях: в синагогах, у моря Галилейского, в Капернауме (где, вероятно, располагается его «штаб-квартира»). Он учит притчами и краткими запоминающимися изречениями. Его учение (как и миссия в целом) обращено в первую очередь к представителям класса крестьян.

• Чудеса на море и умножение хлебов. У Марка Иисус дважды укрощает бурю на море Галилейском и дважды насыщает толпу несколькими хлебами.

• Иисус призывает учеников и отправляет их на проповедь. Иисус расширяет поле деятельности, призвав двенадцать учеников, которых он потом посылает проповедовать и исцелять.

• Конфликт. Три главы (2, 3 и 7) рассказывают о различных спорах с критиками относительно таких вещей, как прощение, еда, пост, суббота, чистота и источник власти Иисуса.

Матфей и Лука дополняют повествование Марка о галилейском периоде поучениями Иисуса, которые взяты из источника Q. Так, в Евангелие от Матфея включена Нагорная проповедь, она занимает три главы (5–7) и стоит в самом начале миссии Иисуса. Лука добавляет менее обширный сборник поучений, который иногда называют Проповедью на ровном месте, куда входит тот же материал, что и у Матфея. У обоих евангелистов есть и другие поучения, которых нет у Марка. Таким образом, эти синоптики больше рассказывают об учении Иисуса, хотя и придерживаются общей структуры Марка.

Кульминация галилейского периода — исповедание Петра, когда тот произносит: «Ты Мессия», то есть «Ты Христос» (Мк 8:29). Как мы уже говорили в главе 2, у Марка и остальных синоптиков христологический статус Иисуса не указывается в его проповедях. Петр произносит свое исповедание не на публике, а в тот момент, когда Иисуса окружают только ученики. После этого начинается рассказ о путешествии в Иерусалим.

Путешествие в Иерусалим

Сразу же после исповедания Петра у Марка начинается рассказ о путешествии в Иерусалим, структура этого раздела определяется тремя предсказаниями Иисуса о его смерти и воскресении (8:31; 9:31; 10:33–34). Последнее из предсказаний самое развернутое:

Вот, мы восходим в Иерусалим, и Сын Человеческий предан будет первосвященникам и книжникам, и приговорят Его к смерти, и предадут Его язычникам; и надругаются над Ним, и оплюют Его, и будут бичевать Его, и убьют, и через три дня Он воскреснет.

В Иерусалиме Иисуса ждет столкновение с властями, группирующимися вокруг Храма («первосвященниками и книжниками»), а также с имперской властью («язычниками»), что приведет к его распятию и воскресению. Марк включил в этот раздел одно изгнание беса и одно исцеление, однако в целом здесь преобладают поучения, преимущественно на тему ученичества, в которых Иисус призывает следовать за ним в этом путешествии. Как мы уже говорили в главе 3, этот раздел синоптических евангелий обрамляют две истории — в начале и в конце раздела — о двух исцелениях слепых. Обрести зрение означает увидеть смысл путешествия.

Этот раздел занимает у Марка менее трех глав. Матфей лишь изменяет некоторые детали и добавляет несколько притчей. Зато Лука расширяет свою версию на десять глав (9:51–19:27). Этот раздел предваряют торжественные слова «Он решил идти в Иерусалим» (в некоторых переводах говорится: «Он стойко обратил лицо Свое к Иерусалиму»). Преимущественно Лука дополнил этот раздел поучениями, в том числе самыми популярными притчами. В контексте путешествия — это поучения «на пути».

Иерусалим

В третьем разделе синоптических евангелий мы видим Иисуса в Иерусалиме перед праздником еврейской Пасхи, ежегодного торжества, привлекавшего в город множество паломников, которые в эти дни вспоминали Исход, освобождение Израиля от власти Египта. У Марка рассказ об Иисусе в Иерусалиме составляет почти 40 процентов от всего евангелия. В основном этот раздел содержит споры, поучения и, конечно, рассказ об аресте, суде, распятии и воскресении. Там нет исцелений или изгнания бесов. Позже мы поговорим об этом разделе подробнее. А пока я лишь отмечу его главные компоненты.

• Пророческие действия. Неделя начинается с двух провокативных пророческих действий. Иисус въезжает в город на осле, что символизирует наступление мирного царства, а не царства, основанного на насилии и могуществе. На другой день Иисус совершает пророческое действие в Храме, который он называет «вертепом разбойников». В результате власти, распоряжающиеся Храмом, решают каким-то образом с ним расправиться.

• Столкновение с властями. Далее следует ряд споров Иисуса с властями, группирующимися вокруг Храма. Они стремятся подорвать его авторитет у народа или спровоцировать на высказывание, которое даст им возможность его арестовать как преступника.

• Пасхальная вечеря. Иисус последний раз сидит за трапезой с учениками, за чем следуют предательство и арест.

• Распятие. Его казнь была результатом сотрудничества иудейских властей с властями Рима. Распятие представляло собой имперскую казнь, которая давала понять публике: «Вот что будет с тем, кто отказывается нам повиноваться». Матфей и Лука довольно точно следуют за Марком, добавляя лишь несколько деталей. Только Лука рассказывает о том, какие обвинения предъявили Иисусу (23:1–9), и о том, как арестованного доставили к Ироду Антипе (23:6-12). Только у Матфея Пилат «умывает руки перед народом» и «весь народ» восклицает: «Кровь Его на нас и на детях наших» (27:25). На протяжении столетий этот эпизод был главным источником антисемитизма христиан, что имело ужасающие последствия для еврейского народа.[84]

• Воскресение. «На третий день» (на самом же деле, после смерти Иисуса не прошло и сорока восьми часов) гробница, куда положили Иисуса, оказалась пустой (Марк). Матфей и Лука также рассказывают о пустой гробнице, и оба добавляют рассказы о явлениях Иисуса своим последователям.

Иисус у синоптиков: основные черты

О некоторых главных чертах портрета Иисуса, созданного синоптиками, я хотел бы поговорить подробнее. Некоторые из них для нас уже очевидны из рассмотренного выше, другие не столь заметны. Все вместе они помогут нам увидеть «целое».

Ничего «небесного»

Я начну с того, чего в Иисусе не было. Его миссия и учение не ставили во главу угла «небеса», то есть вопрос, как обрести блаженство после смерти. Хотя Иисус, как и большинство его современников, верил в жизнь после смерти, это не было для него главной заботой. Многие христиане, а также нехристиане сегодня склонны думать об Иисусе и христианстве в связи с загробной жизнью, а потому с самого начала нам нужно ясно понять, что его миссия была направлена не на это. Она не касалась вопроса, во что ты должен верить и как должен себя вести, чтобы попасть на небо. Скорее его миссия отражала характер Бога, жизнь, в центре которой стоит Бог, и царство Божье — обо всех этих темах мы еще поговорим подробнее в следующих главах.

Нам кажется, что Иисус пришел показать дорогу в небо, потому что веками христиане подчеркивали тему загробной жизни — и как наказание за дурное поведение, и как надежду перед лицом смерти. Кроме того, на это повлияло неверное понимание двух часто встречающихся выражений: словосочетания «Царство небесное» у Матфея и «вечная жизнь» у Иоанна. Но выражение «Царство небесное» у Матфея не означает «царство на небесах», в ином мире за порогом смерти. На самом деле, Матфей просто заменил этим выражение «Царство Божве», взятое у Марка или из источника Q. Матфей сделал такую замену не потому, что хотел связать это понятие с загробной жизнью, но из благочестивого обычая иудеев, которые стремятся употреблять слово «Бог» или «Божий» как можно реже. Царство Божье, оно же Царство небесное, предназначено для земли, о чем прямо говорит молитва Отче наш у Матфея. Это преображение жизни в нашем мире.

Подобным образом, и слова Иоанна о «вечной жизни» не указывают на то, что мы обычно понимаем под «небесами». Греческое выражение, которое переводят как «вечная жизнь», означает «жизнь грядущего века». Причем Иоанн считает, что жизнь грядущего века — жизнь вечная — доступна уже сейчас. Как сказано у Иоанна: «жизнь вечная в том, чтобы знали Бога» (17:3). Речь здесь идет о настоящем времени. Жизнь грядущего века — вечная жизнь — заключается в том, чтобы знать Бога уже сейчас. Мистики часто подчеркивают значение нынешнего момента, так что это вписывается в образ Иисуса как иудейского мистика. Это не отрицает идеи о продолжении такой жизни после смерти, но Иисус не ставил акцент на том, как достичь блаженства за пределами нынешней жизни.

Подвижная миссия для иудейского крестьянства

Миссия Иисуса преимущественно была направлена на класс крестьянства. В синоптических евангелиях ни разу не говорится о том, чтобы Иисус посещал какой-либо большой город, кроме Иерусалима. Ничего не говорится о его служении в Сепфорисе или Тивериаде, двух крупнейших городах Галилеи, находившихся очень близко от тех мест, где он действовал. Вместо этого он посещает селения и городишки Галилеи, где живут преимущественно крестьяне. Сам Иисус принадлежал к этому классу, его миссия была направлена на крестьян, и большинство его учеников также принадлежали к крестьянству.

Евангелия упоминают некоторых богатых и облеченных властью людей, которые почитали Иисуса. Все евангелисты рассказывают об Иосифе из Аримафеи, представителе иерусалимской элиты, который с симпатией относился к Иисусу. Лука упоминает женщин, которые оказывали материальную поддержку Иисусу и его последователям: это «Иоанна, жена Хузы, домоправителя Иродова, и Сусанна, и многие другие, которые служили Ему имением своим» (8:3). Кроме того, Лука рассказывает о богатом сборщике налогов по имени Закхей, ставшем последователем Иисуса (19:1-10). Евангелие от Иоанна повествует о представителе правящего класса Никодиме, которого заинтересовал Иисус. Тем не менее очевидно, что миссия Иисуса в первую очередь касалась крестьян, которые больше всего страдали под гнетом имперской системы господства и местных коллаборантов.

Это была подвижная миссия — в том простом смысле, что Иисус переходил от одного селения в другое. Он мог бы выбрать определенное место пребывания, чтобы туда приходили люди, но этого не сделал. Некоторые современные ученые говорят, что такой образ жизни означал добровольную «бездомность», к которой Иисус призывал других и которую воплощал в себе. Но Иисус не похож на бездомного человека, которому некуда пойти. Иногда евангелия пишут, что он находится «у себя» в Капернауме, рыбачьем городке на море Галилейском. Более вероятно, бродячий образ жизни связан не с отказом Иисуса от своего дома, но с его миссией. Иисус стремился встретиться с возможно большим числом галилейских крестьян.

Кроме того, Иисус обращался к иудеям из крестьян. Матфей дважды прямо указывает на то, о чем косвенно говорят Марк и Лука: миссия Иисуса до Пасхи была направлена на иудеев. Иисус у Матфея, отправляя учеников проповедовать в самый разгар своей миссии, говорит им такие слова: «На путь к язычникам не идите и в город самарянский не входите; идите лучше к овцам погибшим дома Израилева» (10:5–6). Матфей также сообщает, что Иисус поставил такие же рамки для своей миссии: «Я послан только к погибшим овцам дома Израилева» (15:24).[85] Хотя во всех синоптических евангелиях описаны отдельные контакты с язычниками, а Лука и Иоанн рассказывают также о встречах с самарянами, очевидно, что миссия исторического Иисуса была в первую очередь направлена на иудейское крестьянство, жившее в рамках своей религиозной традиции. Иисус не имел намерения основать новую религию, но хотел создать нечто новое в рамках иудаизма. Это Не означает, что христианство сделало ошибку, открыв двери язычникам. Ведь миссия, обращенная к язычникам, появилась лишь после Пасхи, о чем ясно свидетельствует Новый Завет.

Великие дела: исцеления и экзорцизм

Значительное место в рассказе синоптиков о галилейской миссии Иисуса занимают так называемые чудеса, хотя это не слишком удачное выражение. Сегодня под «чудом» понимают сверхъестественное вмешательство некоей силы в события мира, управляемого естественными законами.[86] Чаще Евангелия называют их «великими делами» или «силами». Как правило, это исцеления и изгнание бесов, представленные в конкретных историях и обобщениях. Евангелия четко отличают одно от другого: не все исцеления сопровождаются изгнанием бесов, не все болезни объясняются действием злых духов. Поэтому рассмотрим эти явления по порядку.

Исцеления

Синоптики приводят тринадцать конкретных историй, связанных с исцелениями. Они совершаются над людьми, страдающими от разных недугов, таких как лихорадка, проказа, паралич, «иссохшая» рука, согнутая спина, кровотечение, глухота с немотой, слепота, водянка, отсеченное ухо, состояние, близкое к смерти или параличу.[87] Учитывая природу евангельских повествований, я не буду обсуждать вопрос достоверности каждого отдельного рассказа, но поговорю о том общем впечатлении, которое производят эти истории. Хотя это не «репортаж для выпуска новостей», тем не менее мы можем понять, как воспринимали Иисуса первые поколения христиан, которые все еще придерживались устной традиции.

В евангелиях мы видим харизматического целителя за своей работой. Иногда Иисус исцеляет словом. Он говорит человеку с иссохшей рукой: «Протяни руку твою», — и рука становится здоровой (Мк 3:5). Гораздо чаще он прикасается к человеку. Когда к нему приближается прокаженный, Иисуса переполняет сострадание, он трогает больного, и тотчас проказа сходит с него (Мк 1:40–42). Порой кроме прикосновения он использует еще какие-то физические средства. Так, в случае с глухим, как рассказывает Марк, Иисус «вложил пальцы Свои в уши его и, плюнув, коснулся языка его; и подняв глаза к небу, тяжело вздохнул и говорит ему: эффафа, то есть откройся. И открылись его уши, и тотчас разрешились узы языка его, и он стал говорить правильно» (Мк 7:32–35).[88] Особенно любопытно тут арамейское слово ephphatha, «откройся». Очевидно, что там оно прямо связано с возвращением слуха, но одновременно и с раскрытием небес: «подняв глаза к небу, тяжело вздохнул и говорит ему: эффафа, то есть откройся». Как будто разверзаются небеса и оттуда изливается сила исцеления.

Иногда Иисус исцеляет на расстоянии, как это делал иудейский харизматик Ханина бен Доса.[89] Римский сотник просит Иисуса исцелить его слугу, который лежит в параличе в доме сотника на каком-то расстоянии. Увидев веру римского офицера, Иисус говорит ему: «Иди; как ты поверил, да будет тебе». И затем евангелист сообщает: «И исцелен был отрок в час тот» (Мф 8:5-13; Лк 7:1-10).

Иногда Иисус в евангелиях говорит об исцелениях обобщенно. Так, он отвечает посланцам Иоанна Крестителя: «Пойдите, возвестите Иоанну, что слышите и видите: слепые прозревают, и хромые ходят; прокаженные очищаются, и глухие слышат; мертвые восстают, и нищим благовествуется» (Мф 11:4–5; Лк 7:22, то есть Q). Этот перечень исцелений разного рода (слепые видят, глухие слышат, хромые ходят и так далее) в целом взят из Ис 35:5–6, где эти события указывают на грядущий век Божьего избавления. Это речение из источника Q завершается указанием на Ис 61:1, где говорится о Духе. Трудно понять, отражает ли данный перечень разные категории исцеленных Иисусом либо же он просто говорит о том, что грядущий век и излияние Духа уже начались.

Каким образом происходили эти исцеления? Этот вопрос не слишком важен для наших целей, и, вероятно, на него невозможно дать ответа. Иногда тут видят «исцеление верой», Которое становится возможным, потому что больной верит, что может стать здоровым. И тогда можно было бы думать о психосоматических механизмах, которые расширяют границы нашего мировоззрения, но за них не выходят. Но этим нельзя объяснить все случаи исцелений. Одни рассказы говорят о вере больных, а другие — нет. Так что по меньшей мере в некоторых случаях вера больного не играла в исцелении никакой роли.

Для самих же евангелистов исцеления были действием «силы». Часто евангелия называют великие дела Иисуса dunamis, «силой», обыкновенно во множественном числе. Иногда слово dunamis в единственном числе указывает на одно из важнейших свойств Бога, как, скажем, в выражениях «сила Божья» или «сила Всевышнего». Это слово даже употребляется как наименование Бога: «Вы увидите Сына Человеческого, восседающего по правую сторону Силы» (Мк 14:62). Таким образом, евангелисты видят в великих делах Иисуса проявление силы, исходящей от Силы.

Книга Деяний, написанная Лукой и потому отражающая синоптическую традицию, прямо связывает эту силу с Духом Божьим: «Но вы примете силу, когда найдет Святой Дух на вас» (Деян 1:8). Эта же взаимосвязь отражена и в Евангелии от Луки: «И возвратился Иисус в силе Духа в Галилею» (4:14). Великие дела Иисуса воспринимались как проявление силы, передававшейся через наполненного Духом мистика.

Экзорцизм

Иисус изгонял бесов также силой Духа: «Если же Я Духом Божиим изгоняю бесов, значит, достигло до вас Царство Божие» (Мф 12:28; Лк 11:20). Синоптики рассказывают о многочисленных актах экзорцизма, которые Иисус совершал над одержимыми. Четыре таких истории приводит Марк, иные из них описаны чрезвычайно яркими красками.

• Человек «с нечистым духом» в Капернауме (1:21–28).

• Бесноватый, живший среди гробниц, в котором жил «легион» демонов (5:1-20).

• Дочь язычницы (7:24–30).

• Мальчик, страдавший судорогами под действием нечистого духа, из-за чего он падал на землю, пускал пену изо рта и не мог двигаться (9:14–29).

Кроме того, есть общие упоминания о многочисленных актах экзорцизма: «и многих бесов изгнал» (Мк 1:34); Иисус «проповедовал в синагогах их по всей Галилее и изгонял бесов» (Мк 1:39); «мучимые духами нечистыми исцелялись» (Лк 6:18).

Одержимость и экзорцизм для современного человека кажутся чем-то еще более странным, чем чудесные исцеления. Мы могли слышать рассказы о таких явлениях в других местах или культурах, но сами с ними не сталкивались. Да и сама идея «одержимости» духами, обитающими в иной реальности, не вписывается в современное мировоззрение. Тем не менее мы имеем много свидетельств об одержимости и экзорцизме. Евангелия упоминают, что этим занимался не только Иисус, но и фарисеи, и безымянный экзорцист, который использовал имя Иисуса, хотя и не был его последователем, и ученики Иисуса.[90]

Мы знаем, что подобные феномены существовали и во многих других культурах. Их исследование позволяет выявить некоторые типичные черты. При «одержимости» человек попадает под власть злого духа или духов. В нем присутствует некто чужой, как это воспринимает и сам одержимый, и окружающие. Другими словами, в нем две (или более) разные личности. Кроме того, он ведет себя причудливо, и иногда деструктивно, по отношению к себе и другим. Часто при этом наблюдаются судороги, потливость и припадки.[91]

Современное мировоззрение вынуждает нас думать, что так До появления науки называли состояния, которые мы объяснили бы иначе: скажем, как нарушения психики с бредовой идеей одержимости демоном. Может быть, научное объяснение отчасти справедливо, хотя этот вопрос остается неясным.[92] Тут могут участвовать и социальные факторы: по некоторым данным антропологии и социальной психологии, политическое угнетение, социальные бедствия и резкие социальные изменения (все это мы встречаем в иудейском социальном мире первого века) увеличивают частоту одержимости.[93]

Но как бы это сегодня ни объясняли и какие бы психологические или социальные факторы тут ни участвовали, для нас важно помнить, что Иисус и его современники (как и люди древности в целом) верили в то, что одержимость духом или духами, принадлежавшими к иному уровню реальности, возможна. Они твердо верили в существование таких духов.[94] Возможно, отчасти такие всеобщие представления объясняют существование данных феноменов. Как бы там ни было, все участники — одержимый, экзорцист и зрители — не просто думали, что это одержимость, но и переживали эти события соответствующим образом.

Исцеления и изгнание бесов привлекали к Иисусу толпы народа. Люди постоянно собирались вокруг него. «Приносили к Нему всех недужных и бесноватых. И собрался весь город у дверей» (Мк 1:32–33). Слух о целителе Иисусе распространился повсюду, «и последовало за Ним много народа» (Мф 4:24–25). «И приходили к Нему отовсюду» (Мк 1:45). «И сказал ученикам Своим, чтобы лодка была для Него наготове из-за толпы, чтобы не теснили Его. Ибо многих Он исцелил, так что все, кто имел недуги, кидались к Нему, чтобы дотронуться до Него» (Мк 3:9-10). Именно репутация целителя и экзорциста собирала ту аудиторию, которую он мог учить.

Учение: истории и краткие изречения

Рассказ Марка о галилейской миссии состоит из двух примерно равных частей: это «действие силы» и поучения Иисуса. Матфей и Лука добавили множество иных поучений к тексту Марка, а потому эта сторона деятельности Иисуса представлена у них более глубоко. И в самом деле, изо всех титулов чаще всего в евангелиях Иисуса именуют «учителем».[95] В этой части книги мы рассмотрим методы, которыми пользовался Иисус, стиль его учения, как он учил. В последующих главах мы поговорим о том, чему он учил, то есть о содержании его поучений.

Важно представить себе окружение, в котором учил Иисус. Евангелия упоминают разные ситуации: он учил на собрании в синагогах, за трапезой, под открытым небом в сельской местности и на берегу Галилейского моря, на площадях селений и в внутренних двориках домов, а на последней неделе в Иерусалиме — на открытом дворе Храма. За исключением собрания синагоги, все эти встречи не носили официального характера, да и обстановка в сельских синагогах не отличалась формальностью. Тут люди общались друг с другом и разговаривали.

Иисус учил особым образом. Он рассказывал истории (притчи) и приводил краткие запоминающиеся высказывания (его знаменитые речения). Последние специалисты часто называют афоризмами. Такая форма учения Иисуса не была уникальной. Но это его важная отличительная черта, которая проливает свет на него самого и на его учение.

Интересно сравнить такую форму учения с другими формами, которые использовали учителя того времени. Часто они говорили о «законах» и «правилах», обычно основанных на толковании Торы, используя формы: «ты должен» или «ты не должен». У Иисуса крайне мало подобных выражений. Кроме того, хотя он иногда и ссылается на Библию, он не занимается развернутым толкованием Писания. Он также не пользуется обычными вводными словами пророков: «Так говорит Господь» или «Слушайте слово Господне». Он не произносит длинных речей на отвлеченные темы (исключение составляет Евангелие от Иоанна, которое, по мнению большинства исследователей, не передает подлинных слов Иисуса). И когда мы встречаем у синоптиков пространные тексты с поучениями, такие как Нагорная проповедь, мы видим, что они состоят из запоминающихся кратких речений, которые евангелист собрал вместе.

Таким образом, Иисус намеренно использовал притчи и афоризмы, и это каким-то образом его характеризует. И теперь мы рассмотрим вопрос, как такая форма воздействует на слушателя и что она говорит о стиле Иисуса как учителя.

Притчи

Притчи — это придуманные истории, смысл которых не зависит от достоверности фактов, о которых в них говорится. Трудно подсчитать, сколько притчей содержится в евангелиях, потому что исследователи часто спорят о том, представляет ли собой конкретное высказывание притчу или относится к другим жанрам. Однако большинство ученых утверждают, что в евангелиях от тридцати до сорока притчей.[96]

Иногда евангельская притча — это развернутая история с несколькими героями, а иногда очень непродолжительная. Самые короткие укладываются в одно предложение, в одну строку:

Подобно Царство Небесное закваске, которую взяла женщина и положила в три меры муки, доколе не вскисло все (Мф 13:33; Лк 13:20–21).

Подобно Царство Небесное зарытому в поле сокровищу, которое человек, найдя, скрыл, и от радости идет и продает всё, что имеет, и покупает поле то (Мф 13:44).

Еще подобно Царство Небесное купцу, ищущему хороших жемчужин. Найдя одну многоценную жемчужину, он пошел и продал всё, что имел, и купил ее (Мф 13:45–46).

Но даже столь краткие истории представляют собой повествования, где что-то происходит.

Есть более развернутые истории, к которым относятся многие известные притчи Иисуса: о блудном сыне, добром самарянине, работниках в винограднике, немилосердном слуге, талантах, злых виноградарях.[97]

Притчи — занимательные истории. Слушатели следят за развитием событий. Они должны вызывать интерес не только для того, чтобы не дать слушателю заскучать, но и потому, что неправдоподобные и фантастические детали лишь помешают аудитории следить за ходом событий. Герои притчей могут иногда вести себя странно — часто именно это и происходит, — но их поведение не выходит за рамки правдоподобного.

Притча приглашает слушателя вынести суждение. Косвенно за началом и окончанием любой притчи стоит вопрос: «Что вы думаете?» В начале одной из притчей у Матфея (21:28) Иисус задает этот вопрос прямо.[98] Это относится и к самым кратким притчам: каким образом царство Божье подобно женщине, кладущей закваску в муку, как оно похоже на купца, ищущего жемчужины, чем оно подобно человеку, нашедшему сокровище в поле?

Греческий корень слова «притча» помогает нам лучше понять этот жанр: буквальный перевод — «положить рядом». Притча — это история, которую «располагают» рядом с жизнью для того, чтобы как-то изменить восприятие слушателя. Она требует от слушателя участия, а потому по самой своей природе диалогична. Как говорил Чарлз Додд, известнейший английский специалист XX века по Новому Завету, притча оставляет «ум в состоянии сомнения относительно ее точного смысла, и это понуждает слушателя думать самостоятельно».[99]

Важно понять, что Иисус рассказывал ту или иную притчу не раз. Невозможно себе представить, что странствующий учитель может воспользоваться такими прекрасными историями, как притча о блудном сыне или добром самарянине, только однажды. А отсюда можно сделать два вывода. Во-первых, евангелия приводят нам «краткий пересказ сюжета» историй, которые рассказывались много раз то кратко, то развернуто, в зависимости от обстоятельств. Самая длинная из них — притча о блудном сыне: ее английский перевод содержит около пятисот слов и ее чтение вслух займет четыре минуты. Но можно представить себе, как этот рассказ можно расширить, например, описав жизнь блудного сына в изгнании, его возвращение домой, и то, как он обрадовал отца и огорчил старшего брата. Это касается и других притчей. Сюжет даже самых кратких из них можно развивать, хотя, вероятно, некоторые из них оставались такими, потому что благодаря краткости подчеркивался их радикальный вызов. Во-вторых, авторы евангелий помещают притчу в конкретный контекст. Нам следует представить, как та же притча прозвучит в иных контекстах, и не сводить весь ее смысл к тому, какой она имеет в одном контексте, куда ее поместили евангелисты.

Притча предполагает взаимодействие между учителем и учениками. Как уже говорилось, она понуждает слушателя мыслить и искать ответ на вопрос «Что вы думаете?» Но вполне вероятно, что слушатель не делал это самостоятельно, а начинал обсуждать с другими слушателями или с Иисусом. Допустим, они услышали притчу о работниках в винограднике и задумались: что можно сказать о хозяине, который заплатил всем поровну, независимо от того, кто сколько проработал? Хорошо он это сделал или плохо? Это щедрость — или несправедливость? Легко представить себе, что могла завязаться оживленная дискуссия.

Или притча о добром самарянине: что вы думаете о священнике и левите, прошедших мимо избитого до полусмерти человека по дороге из Иерусалима в Иерихон? Следует ли ожидать этого от священника и левита, если официальные религиозные функционеры не отличаются добротой? Или же вы понимаете, что они стояли перед дилеммой? Они должны были оказать помощь, но одновременно — избежать контакта с трупом (о человеке намеренно говорится, что его «оставили полумертвым»). Значит здесь дело не в бессердечии, а они просто выполнили свой долг? И что вы думаете о таком долге, который мешает человеку проявлять сострадание?

Или притча о блудном сыне: что вы думаете о сыне, который просит свою долю наследства, пока отец еще жив, а затем уходит в дальнюю страну? Что вы думаете об отце, который со столь безмерной радостью принимает такого сына назад? И что вы думаете о старшем брате, который возмущен происходящим? О чем вообще эта история?

Не следует думать, что слушатели Иисуса сидели в благоговейном молчании после того, как он закончил притчу (если они не прерывали его по ходу рассказа). Я не хочу сказать, что они невоспитанные буяны или спорщики. Просто в неформальной обстановке — за едой, на сельской площади, на открытом дворе, на берегу озера — наверняка должны были возникать разговоры, тем более что манера беседы учителя располагала к взаимодействию и диалогу. Разумеется, не стоит думать, что Иисус рассказывал притчу, а затем говорил: «А теперь на десять минут разделитесь на малые группы и рассядьтесь, а затем мы соберемся и вместе обсудим те мнения, к которым вы пришли». Но можно полагать, что люди обсуждали его вопрос: «Что вы думаете?»

Притчи указывают на две особенности учения Иисуса. Во-первых, они ставят вопросы, ответы на которые не опираются на Писание, хотя, конечно, многие из них отражают умонастроение человека, сформировавшегося под влиянием Ветхого Завета и иудейской традиции. Но это не комментарии к авторитетному тексту, а потому относительно независимы от него. Почему же Иисус рассказывал обыденные истории, а не комментировал Писание? Потому ли, что не ожидал глубокого знания Библии от своей аудитории, состоящей из крестьян? Или он хотел, чтобы слушатели использовали свой здравый смысл, свои суждения, а не толкования богословов и представления о правящем обществе? Или у него был метафорический ум? Или Же это объясняется сочетанием двух или всех трех причин?[100]

Во-вторых, притчи не приказывают, а скорее приглашают. Большая часть из них предлагает слушателю взглянуть на определенные проблемы иными глазами, они не указывают: «делай так-то». Есть несколько притчей с подобными указаниями, но их немного.[101] Большинство же притчей заставляют слушателя задуматься о самых насущных вопросах: о том, как он себе представляет Бога, как живет и как ему следует жить дальше. Притчи обращаются к воображению, точнее — к образам, на которых люди строят свою жизнь (к воображению не в смысле — к фантазиям или мечтам).

Афоризмы

Иисус использовал еще одну форму поучений: краткие легко запоминающиеся выражения, которые обычно называют афоризмами. Это достаточно общий термин, которым обозначаются все краткие речения Иисуса, включая заповеди блаженства («Блаженны нищие», Лк 6:20), указания («Не можете Богу служить и богатству», Мф 6:24), аналогии из жизни природы («Поглядите на лилии в поле», Мф 6:28) и утверждения об истинном положении вещей («Суббота создана для человека, а не человек для субботы», Мк 2:27). В евангелиях таких речений, приписываемых Иисусу, мы найдем более сотни.

Будет полезно сравнить афоризмы с родственным жанром — пословицами. В чем-то мы видим сходство. В обоих случаях это краткие запоминающиеся высказывания о том, как надо жить. Но они сильно отличаются и по происхождению, и по функции. Пословицы обычно отражают народную мудрость, общепринятую мудрость культуры — то, что все знают или должны знать. Как правило, их автор неизвестен, поскольку они родились как результат опыта и размышлений целых поколений. Это экстракт народной мудрости, которая учит жить, направляет на путь разумной жизни, в отличие от пути глупости и безумия.

Афоризмы же отражают озарения отдельного человека и часто переворачивают с ног на голову или подрывают расхожие представления. Они поражают, приковывают внимание и заставляют думать. В последующих главах мы поговорим об их смысле, а пока я просто приведу к уже упомянутым еще несколько примеров:

Предоставь мертвым хоронить своих мертвых (Мф 8:22; Лк 9:60).

Светильник тела есть глаз (Мф 6:22; Лк 11:34).

Что ты смотришь на соринку в глазу брата твоего, а бревна в твоем глазу не замечаешь? (Мф 7:3; Лк 6:41).

Разве может слепой вести слепого? Не оба ли упадут в яму? (Лк 6:39; Мф 15:14).

Нет дерева доброго, которое производило бы плохой плод, нет и дерева плохого, которое производило бы добрый плод. Ибо всякое дерево познается по его плоду. Ведь с терния не собирают смокв, и с колючего кустарника винограда не снимают (Лк 6:43–44; Мф 7:16–18).

Вожди слепые, оцеживающие комара и проглатывающие верблюда! (Мф 23:24).

И отцом своим не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец — Небесный (Мф 23:9).

Вы соль земли. Если же соль станет пресной, чем сделать ее соленой? (Мф 5:13; Лк 14:34).

И когда зажигают светильник, не ставят его под сосуд, но на подсвечник, и светит всем в доме (Мф 5:15; Лк 11:33).

Как и в случае с притчами, следует предположить, что все или большинство таких речений Иисус повторял много раз. Бродячий учитель не станет использовать удачные афоризмы только однажды. А потому литературный контекст евангелия, — не единственный, где притчи и афоризмы использовались и получали свое толкование.

Кроме того, не стоит думать, что Иисус в одной речи сразу употреблял много афоризмов, скорее — несколько или один. Полезно прочесть высказывания, собранные в Проповеди на ровном месте у Луки (6:20–49) или в Нагорной проповеди у Матфея (5:1–7:27) и спросить себя: можно ли представить, что Иисус все это произнес подряд, в одной проповеди? Хотя некоторые из афоризмов связаны друг с другом и могут органично войти в одну проповедь, в целом невозможно себе представить, чтобы все выражения, приведенные Лукой или Матфеем, прозвучали сразу. Это слишком обременительно для аудитории. Ни один опытный учитель не стал бы этого делать. Так что ни Нагорной проповеди, ни Проповеди на ровном месте Иисус не произносил, хотя большинство собранных там речений основаны на подлинных словах Иисуса. Скорее, эти проповеди представляют собой собрания отдельных изречений, которые он повторял многократно в различных ситуациях.

Как Иисус использовал эти афоризмы? Произносил их без пояснений, чтобы потом слушатель мог их обдумать? Такое можно себе представить, но более вероятно, что он раскрывал свою мысль. Эти речения могли вводить в вопрос, о котором потом начинался разговор. Подобным образом мы используем слово «суть дела». Мы все понимаем, что означает запомнить «суть» какой-то истории или шутки. Краткие речения Иисуса в евангелиях — это «суть», сжатое изложение того, о чем он много раз говорил в развернутой форме.

Во многом афоризмы Иисуса выполняют те же функции, что и притчи. Эти краткие речения вынуждают задуматься и пересмотреть общепринятые представления, они предлагают иной взгляд на вещи. В двух следующих главах мы поговорим об их содержании — о том, какой взгляд на Бога и на жизнь они передавали слушателям.

Еда: совместные трапезы

В центре христианского богослужения много веков находится трапеза, которую христиане называют Евхаристией, Трапезой Господней или Святым причастием.[102] Таинство пресуществления и вкушения хлеба и вина, за которым стоит смерть и воскресение Иисуса, несомненно порождено послепасхальным развитием традиции. Однако оно связано с совместными трапезами, которые Иисус совершал до Пасхи. Еда вместе — не ритуальные трапезы, но просто принятие пищи в компании — была одной из важнейших особенностей его миссии. Во многих текстах евангелий речь идет о еде: иногда это события, происходящие во время принятия пищи, или поучения за общим столом, или — споры по поводу еды.[103]

Прежде всего, стоит обратить внимание на то, что у синоптиков трапезы связаны с исцелениями и учением. На связь трапезы и исцеления указывают самые ранние слои традиции, и ее подтверждают независимые источники.[104] Давайте воспользуемся историческим воображением и попытаемся понять, какова эта связь и как она воспринималась рядовым современником Иисуса. Хотя тут мы опираемся на догадки, это нам поможет. Как же были связаны между собой в миссии Иисуса трапезы и исцеления?

Представим себе, что Иисус пришел в некое селение и кого-то исцелил. Что должны были сделать изумленные и благодарные люди? Скорее всего, пригласить Иисуса (и его спутников) на трапезу. В Древнем мире это было типичным жестом благодарности и гостеприимства. И вероятно, на такую трапезу собирались не только все родственники исцеленного, но и другие жители деревни — исцеление было великим событием. Можно представить себе и несколько иной сценарий: поскольку Иисус пользовался репутацией целителя, когда он приходил в какое-то селение, многие были рады его увидеть и послушать, а это было проще всего сделать, пригласив на трапезу. Таким образом, даже если он здесь никого не исцелял, он садился за стол с местными людьми.

Это позволяет понять связь трапезы с поучением. Во время (а может быть, до или после) таких трапез люди слушали Иисуса. Слава целителя собирала вокруг него аудиторию. Конечно, он учил не только за трапезой, но часто это было именно так.

Совместная трапеза — иногда это называют «сотрапезничеством», или «застольным братством», — имела и еще одно значение в мире, где жил Иисус. Она не только напоминала об исцелениях и открывала возможность учить. И не только давала возможность принять пищу, хотя и это важно. Всем понятно, что еда составляет материальную основу жизни, и важно помнить, что реальная совместная трапеза с реальной едой занимала важнейшее место в миссии Иисуса. В молитву Отче наш входит прошение о насущном хлебе, и это указывает на то, что в представлениях Иисуса о царстве Божьем еда, поддержание материального существования, занимала важнейшее место. Но ее значение этим не ограничивается.

Совместная трапеза имела символический смысл. Это можно объяснить двумя причинами. Во-первых, во всем древнем Средиземноморье, и в частности в Палестине, разделить с кем-то трапезу означало принять человека в свой круг, и наоборот — отказаться есть вместе с кем-либо было равносильно социальному отвержению. Трапезы отражали социальные границы групп. Вот что об этом говорится в одном исследовании последних лет:

Для культур Средиземноморья I века нашей эры застольное братство имело невероятно важное значение. Смысл трапезы там отнюдь не сводился к насыщению участников. Культурная антропология сделала ценный вклад в экзегетику, показав, что трапеза прямо отражает социальные взаимоотношения участников. По словам основоположницы этого нового направления исследований Мэри Дуглас, «трапеза указывает на место в социальной иерархии, на место внутри группы или вне ее, на социальные границы и пересечение этих границ».[105]

Совместная трапеза была «символом дружбы, близости и социального единства». Если в трапезе участвовали люди не из родственников, это обязательно отражало социальные границы и стратификацию общества.[106] Члены элиты ели с другими членами элиты (и это в целом сохранилось в современном западном обществе). Можно думать, что у представителей крестьянского класса правила относительно трапез были не столь жесткими. Но и тут некоторых людей исключали из группы своих. Кроме того, посадить за свой стол незнакомого человека было значимым поступком.

Для иудеев трапеза имела еще один смысл. По меньшей мере две группы иудеев того времени, фарисеи и ессеи, видели в совместных трапезах символическое выражение такого Израиля, каким его хочет видеть Бог. В этих группах было «закрытое застольное братство», что основывалось на толковании Божьего повеления из Книги Левит «Святы будьте, ибо свят Я Господь, Бог ваш» (19:2). Они понимали святость как чистоту. Сесть за стол с ессеями мог только человек, прошедший период «послушничества» и совершивший ритуальное очищение. Фарисеи ели только с теми, кто соблюдал правила ритуальной чистоты, которые были обязательны для священников, готовящихся участвовать в храмовом богослужении. Высокие стандарты чистоты создавали жесткие социальные границы вокруг застольного братства фарисеев.[107] Для обеих групп чин трапезы выражал представление о том, как будет выглядеть Израиль, если станет хранить верность Богу.

Это позволяет понять, почему трапезы, которые практиковал Иисус, вызывали столь бурные споры. Евангелия многократно повторяют примерно одни и те же слова критиков Иисуса: «Почему Он ест с мытарями и грешниками?» (Мк 2:16); «Он остановился у человека грешника» (Лк 19:7); «Он принимает грешников и ест с ними» (Лк 15:2); «Вот человек, любящий есть и пить вино, друг мытарей и грешников» (Мф 11:19; Лк 7:34).[108]

Поскольку христиане привыкли думать, что все люди грешны, им кажется, что упреки за совместную трапезу с «грешниками» отражают лицемерие критиков, которые по гордости не причисляют себя к этой категории. Но тогда слово «грешник» еще не обрело богословского универсального смысла. Скорее, как и слово «мытари», слово «грешники» указывало на определенную группу людей — на тех, кто, с точки зрения обвинителей, не соблюдал Закон в должной мере. Грешников и мытарей объединяет то, что они принадлежат к маргинальной группе, «худшие» представители которой относятся к изгоям и неприкасаемым. Поэтому Иисуса обвиняют в том, что он подрывает свой авторитет, садясь за стол с такими людьми. Мы вернемся к этому вопросу позже. А пока для нас важно понять, что общие трапезы занимали важное место в миссии Иисуса и носили достаточно публичный характер, так что становились источником споров и конфликтов.

Столкновение: споры и казнь

Миссия Иисуса вызывала конфликты. Это одна из ее главных особенностей, отраженных в евангелиях. Если сказать просто, власти его казнили. Но эти конфликты начались задолго до последней иерусалимской недели его жизни. Они сопровождали всю его общественную деятельность и в Галилее, и в Иерусалиме. Марк, рассказав о начале миссии Иисуса, тотчас же во второй и третьей главах описывает реакцию критиков Иисуса. Глава 7, также посвященная миссии в Галилее, повествует о серии столкновений. В Галилее Иисуса критикуют книжники (грамотный класс, обслуживающий элиту) и фарисеи (движение обновления иудаизма, придававшее огромное значение ритуальной чистоте).

Эта критика направлена на обычные действия Иисуса, такие как исцеления в субботу, трапезы с «недостойными» людьми, несоблюдение постов и законов чистоты. Иногда столкновение начинается с откровенно провокативных действий Иисуса, таких как въезд в Иерусалим и нарушение порядка в Храме в последнюю неделю его жизни.

В Иерусалиме этот конфликт превращается в смертельную схватку. Здесь уже Иисусу противостоят не фарисеи, но «первосвященники, старейшины и книжники».[109] В данном контексте книжники — это интеллектуалы, обслуживающие клан первосвященников и старейшин. Верховные священники (включая первосвященника) были главами аристократических священнических семейств, а старейшины — главами других богатых и обладающих властью семейств. Это — местная элита, группировавшаяся вокруг Храма и сотрудничающая со своими римскими повелителями, представителями империи.

Убедительный портрет Иисуса должен показать, почему его миссия вызывала такие конфликты. Его врагами были не просто какие-то злодеи, которые не переносят хороших людей. Среди них были искренние, благочестивые люди, живущие в соответствии со своим пониманием воли Бога относительно Израиля. Даже власти, виновные в аресте и казни Иисуса, возможно, заботились о благе страны, поскольку им выпала нелегкая задача поддерживать порядок, чтобы не вызвать недовольства Рима. Если мы думаем, что враги Иисуса просто дурные или злые люди, мы понимаем их неверно и, что еще хуже, рискуем не понять смысл и драматизм жизни Иисуса.

То, что больше Соломона

Перейдем к последней характеристике Иисуса у синоптиков. Она касается того, как он сам понимал свою деятельность, и чрезвычайна важна. Рассмотрим его высказывания из раннего источника Q, которые — по меньшей мере, некоторые из них, а быть может, и все — восходят к Иисусу.

Первое касается двух традиций Израиля: пророков и Премудрости. Иисус уверяет слушателей, что они сейчас столкнулись с тем, что больше Ионы, самого успешного израильского пророка, и что больше Соломона, славящегося своей мудростью:

Люди Ниневийские… покаялись от проповеди Ионы; и вот, то, что здесь, — больше Ионы. Царица Юга… пришла от пределов земли послушать мудрость Соломонову; и вот, то, что здесь, — больше Соломона (Мф 12:41–42; Лк 11:31–32).

Другое речение из раннего источника также содержит сравнение прошлого с настоящим:

Блаженны очи, видящие то, что вы видите. Ибо говорю вам: многие пророки и цари хотели увидеть то, что видите вы, и не увидели, и услышать то, что вы слышите, и не услышали (Лк 10:23–24; Мф 13:16–17).

И есть еще одно речение, опирающееся на слова Исайи, где пророк говорит о времени избавления Израиля от изгнания и гнета (35:5–6). Иоанн Креститель из темницы посылает своих учеников спросить Иисуса: «Ты ли Грядущий?» Иисус отвечает:

Пойдите, возвестите Иоанну, что слышите и видите: слепые прозревают, и хромые ходят; прокаженные очищаются, и глухие слышат; мертвые восстают, и нищим благовествуется (Мф 11:4–5; Лк 7:22).

Слова о том, что Иисус совершает нечто удивительное, стали настолько привычным клише для христиан, что часто мы их пропускаем мимо ушей. Разумеется, для нас важны его деяния, ведь он Спаситель мира, Слово, ставшее плотью, воплощенный единородный сын Отца, жертва за грех, открывшая дорогу прощения, основатель христианства, «единой истинной религии». Но как мы видели, его миссия и речения не указывали ни на него самого, ни на смерть за грехи мира, ни на создание новой религии. Все эти представления появились после Пасхи. Это не значит, что они неверны. Однако это говорит об одном чрезвычайно важном обстоятельстве: приведенные высказывания свидетельствуют не о том, что Иисус — Сын Божий, и не о его спасительной смерти. Они указывают на другое.

Краткое досье в пяти пунктах и резюме

Я завершаю эту главу, посвященную «общей картине» миссии Иисуса, двумя краткими резюме, которые взаимно дополняют друг друга. Первое представляет собой набросок — или «досье» — в пяти пунктах. Он основан на историческом изучении евангельских текстов, а одновременно задает структуру для упорядочивания или организации того материала евангелий, который мы на основании весомых причин считаем историческим. В какой-то мере здесь повторяется то, что мы уже рассмотрели, но одновременно это дает нам структуру для представления в последующих главах более полного очерка о миссии Иисуса. Итак, Иисус до Пасхи — это:

1. Иудейский мистик. Как я объяснял в главе 5, Бог был для него реальностью, познаваемой на опыте, и именно опыт познания священного лучше всего позволяет нам понять все прочее в жизни Иисуса.

2. Целитель и экзорцист. Эта сторона его миссии отчетливо выражена; о совершенных им исцелениях и актах экзорцизма до нас дошло больше историй, чем о каком-либо еще представителе традиции иудаизма.

3. Учитель и мудрец. Иисус использовал классические для традиции Премудрости формы (притчи и афоризмы) и говорил о классических для нее темах: свойствах Бога, смысле жизни и «пути».

4. Пророк. Подобно пророкам Ветхого Завета, он радикальным образом критиковал систему господства от имени Бога и ради стремления Бога к справедливости. Вероятно, именно это в первую очередь и привело к его казни.

5. Основатель движения. Несмотря на краткосрочность его миссии, вокруг Иисуса еще при его жизни образовалось движение, куда входили его ученики и те, кто ему симпатизировал. Хотя слабое, в зачаточном состоянии, оно воплощало в себе его представления о характере и желании Бога.

Мое второе резюме представляет собой краткое повествование. Я написал его для телеинтервью, где мне дали одну минуту пятнадцать секунд для ответа на вопрос: «Каким был Иисус?» Вот что я ответил:

Иисус принадлежал к крестьянскому классу. Вне сомнения, он обладал блестящими способностями. Его язык удивительно поэтичен, он наполнен образами и историями. Он мыслил метафорами. Он не был аскетом, но любил мир и имел вкус к жизни. Он страстно относился к социально-политической ситуации в его мире — подобно Ганди или Мартину Лютеру Кингу он бросил вызов системе господства своего времени. Он был иудейским экстатическим мистиком, и потому Бог был для него реальностью, познаваемой на опыте. Иисус исцелял людей. Окружающие чувствовали рядом с ним некое духовное присутствие, подобно тому, что ощущали рядом со святым Франциском или сегодняшним Далай-ламой. Как историческая фигура Иисус неоднозначен: узнав о нем, вы можете подобно его родным решить, что он психически нездоров, или что это просто чудак, или что он опасен для общества, — либо же вы можете сделать вывод что он был исполнен Духа Божьего.[110]

А теперь мы поговорим о миссии и учении Иисуса обстоятельно.

7. Бог. Характер и желания Отца

В центре миссии Иисуса стояли Бог и Его царство. В данной главе мы увидим, как Иисус понимал Бога. Каким в его представлении был Бог — каков характер Бога? И каковы были желания Бога — чего он хотел, к чему стремился? Две эти темы, характер и желания Бога, отражают все поучения Иисуса и все дела этого целителя, пророка и основателя движения.

Иисус как учитель

Если мы скажем, что Иисус был учителем, мы скажем немного, потому что есть разные учители и разные учения. Некоторые учители передают информацию и углубляют познания. Такова функция учителей в системе образования, от первого класса школы до университета: они передают информацию об определенных предметах.[111] Есть также учители нравственности, которые объясняют, что хорошо, а что плохо, опираясь на общие принципы, такие как наибольшее благо, или на заповеди относительно конкретных поступков — либо на то и другое вместе. Но называя Иисуса учителем, мы имеем в виду нечто иное.

Скорее, он был учителем премудрости. Премудрость не сводится к знаниям и информации. К тому же она не передается в заповедях и правилах, хотя и говорит о пути жизни. Вернее, премудрость представляет собой определенный жанр учения со своими типичными методами и типичными темами. Это учение в форме кратких высказываний и рассказов, о чем мы говорили в прошлой главе. Что же касается содержания, то главная тема премудрости — важнейшие вопросы жизни.

• Что реально, и какова эта реальность? Каковы ее свойства? А в религиозном контексте, когда люди верят в реальность священного, вопрос стоит так: каков характер священного, характер Бога?

• Как мы живем? Кто мы такие? В каком «состоянии» находимся?

• Что есть «путь»? Как мы должны жить?

Это взаимосвязанные вопросы: наше восприятие реальности прямо влияет на представления о «пути», о том, как мы должны жить. Учители премудрости говорят не о пути жизни вообще а о пути, который основан на определенном восприятии реальности. В произведениях мудрецов всего мира мы постоянно встречаем образ «пути». Если говорить об Израиле, то мы найдем этот образ в книгах Притчей, Иова и Екклесиаста, а также в некоторых псалмах, отражающих традицию премудрости.[112] «Путь» занимает важнейшее место и в других традициях, о нем говорят Будда и Лао-Цзы.

Учители премудрости делятся на две категории. Одни учат «общепринятой премудрости». Такая премудрость, как видно из слова «общепринятая», отражает мудрость культуры: это свод указаний и практических советов, накопленный многими поколениями. Классическим выражением такой мудрости стала пословица: краткое выражение, основанное на большом опыте и передающее истину. В Библии такая мудрость в ее классической форме занимает около двух третей Книги Притчей.[113]

Общепринятая премудрость включает в себя массу вещей: от этикета и поведения в семье до общих ценностей, таких как предприимчивость, усердие и дисциплина. В основном это вариации на одни и те же темы.

• Следуй этим путем — путем мудрости и правды, — и ты проживешь хорошую жизнь.

• Что ты посеешь, то и пожнешь. Мудрый и праведный процветут, а глупец и нечестивый увянут.

• Отсюда следует, что тот, кто живет дурно, должен винить в том сам себя.

Общепринятая премудрость содержит много ценных и справедливых правил. Во всех культурах существуют нормы поведения, которые позволяют людям жить вместе, начиная от того, что нельзя красть, убивать и лжесвидетельствовать и кончая тем, что следует останавливаться на красный сигнал светофора. Мы не можем жить в обществе, если у нас нет общепринятого мнения о приемлемых формах поведения. Кроме того, есть одни пути жизни, которые приводят к беде, и другие, которые ведут к счастливой жизни. То, как мы живем, во многом определяют такие качества, как предприимчивость, дисциплина и осмотрительность.

Но есть и другой тип премудрости, который ставит под вопрос общепринятые ценности премудрости первого типа. Это «антипремудрость», подрывная или альтернативная премудрость, о которой говорят Книга Иова и Екклесиаст, а также Будда и Лао-Цзы. Все эти тексты указывают на иной путь, который противоречит общепринятой премудрости, отрицает ее право претендовать на полноценное понимание реальности и того, как следует жить.

Иисус относится к учителям второго типа. Как и в случае Других великих учителей мудрости, его «антимудрость» основана на восприятии «того, что есть». Лао-Цзы называл «то, что есть» словом «дао» — «тем дао, которое не выразить словами»; Для него путь мудрости означает жить в согласии с дао. Будда называл «то, что есть» словом «таковость» или «истинно то», которое превосходит все наши представления; чтобы жить в согласии с «таковостью», следует перестать сопротивляться. Для Иисуса «то, что есть» — это Бог Израилев, который, подобно дао или «таковости», неописуем, но которого, тем не менее, можно познать на опыте. И слова Иисуса о Боге, о его реальности и его характере основывались не на общепринятых представлениях и не на традиции, но на опыте священного. Иисус учил альтернативной мудрости, потому что ощущал Бога. Из-за опыта познания Бога он видел все иначе.

Иисус обращался с поучениями к своим современникам, жившим в мире иудаизма I века. Он не думал о какой-либо иной аудитории. В этом смысле его учение нельзя назвать «вневременным». И тем не менее многие его слова имеют вечное значение, а потому «вневременные», и это объясняется тем, что его альтернативная премудрость противоречит не только тому социальному миру, но и общепринятой премудрости любого иного века.

Иисус не систематизировал свои поучения, не разделял их на отдельные темы. Возможно, это было не свойственно его мышлению, а может быть, у него просто не хватило на это времени. Если бы он дожил до восьмидесяти лет, подобно Будде, придал бы он своему учению вид системы? Разумеется, это праздный вопрос. Тем не менее, хотя сам он не выделял отдельные темы, мы можем видеть, что его притчи и афоризмы сосредоточены вокруг важнейших тем премудрости. Это характер Бога (то есть реальности), состояние человека (как мы обычно живем) и «путь», который позволяет поставить в центр жизни Бога и жить в согласии с его характером. Мы начнем с первой из этих тем.

Характер Бога

Идеи важны. Часто нам кажется, что они менее реальны, нежели «реальный мир», однако наши идеи определяют нашу жизнь. И быть может, самая главная из всех идей — наше представление о характере реальности, о том, что реально и какова эта реальность. Каждый из нас носит в себе образ или картину реальности, даже если мы того не осознаем и не облекаем в слова, и этот образ определяет то, как мы живем. Реальность может казаться нам равнодушной, пугающей и разрушительной или теплой по отношению к нам и источником жизни. Наше восприятие свойств реальности во многом определяет наше отношение к жизни.[114]

Человек современной западной культуры склонен думать, что в конечном счете реальность к нам безразлична. После эпохи Просвещения возникло новое мировоззрение, согласно которому реальность состоит из мельчайших частиц, атомов и их элементов. Они находятся в непрерывном движении, и этот мир — мир взаимодействия материи и энергии. На разговорном языке такую реальность называют большим «космическим супом».[115] Ее не трогают людские стремления и надежды, она просто существует.

Я не утверждаю, что все мы воспринимаем реальность именно таким образом, и не хочу игнорировать данные опросов, которые показывают, что большинство граждан моей страны признает существование Бога.[116] Но часто вера в Бога, если рядом с ней не стоит опыт, меняющий наше восприятие, накладывается на общую картину реальности, которая воспринимается как неодушевленная и безличная. И тогда кажется, что Бог после смерти спасет нас от равнодушной вселенной или же что Он придает личностный смысл вселенной, которая сама по себе бессмысленна и лишена его присутствия.

Это глубинное ощущение равнодушной вселенной и космического одиночества стало важнейшей темой живописи, музыки, кино и литературы последнего столетия, причем ей посвящают как романы и стихи, так и философские и богословские работы. С полной ясностью об этом говорит одна из сцен фильма Буди Аллена «Манхеттен». Главный герой (сам Аллен) пытается в картинной галерее познакомиться с молодой женщиной, рассматривающей абстрактное полотно. Он бросает реплику: «Прекрасная картина». Не отрывая глаз от полотна

она говорит о том, что вселенная плоха; о кошмарной одинокой пустоте существования, о небытии; о бедственном положении человека, который вынужден жить в нагой и безбожной вечности подобно крохотному язычку пламени, трепещущему в бесконечной бездне, где вокруг одна пустота, ужас и вырождение — унылая смирительная рубашка в черном абсурдном космосе.[117]

Хотя это карикатура и преувеличение, в какой-то степени подобные ощущения свойственны всем нам. От равнодушной реальности легко перейти к реальности, пугающей и враждебной. А это влияет на образ жизни, порождая отчаяние, отрицание действительности или желание как можно надежнее себя обезопасить перед лицом равнодушного и в итоге опасного мира. Как мы видим, восприятие реальности отражается на нашем отношении к жизни.

Конечно, в мире Иисуса перед человеком не стоял вопрос о существовании Бога. Скорее, его мучил вопрос о характере Бога. В принципе, это вопрос, каков Бог. И чего Он желает, к чему Он стремится? И что Он задумал об Израиле, что уготовал Израилю?

Блудный сын

История о блудном сыне, рассказанная Иисусом (Лк 15:11–32), вероятно, принадлежит к числу самых известных притчей (возможно, только притча о добром самарянине стала ее серьезным конкурентом), и это не случайно. Не случайно и то, что исследователи, когда им нужно дать краткое название притче, подчеркивают роль отца, поскольку он не менее важная фигура, чем младший сын. Вот примеры таких названий: «Отец и два сына», «Ждущий отец», «Любящий отец», «Сострадательный отец». Эта известная история позволяет нам понять, как притча — эта форма передачи мудрости — воздействует на слушателя, как она передает важнейшие темы учения Иисуса и раскрывает характер Бога.

Как показывает литературный контекст у Луки, Иисус рассказывает притчи, чтобы защитить от нападений свою практику открытых общих трапез. История о блудном сыне стоит третьей в ряду притчей, которые отвечают на обвинение недоброжелателей: «Он принимает грешников и ест с ними» (15:2). Судя по контексту, Иисус проводит аналогию между своими трапезами и поведением отца, встречающего сына, который был потерян и считался мертвым, но вернулся домой. Отец устраивает для сына праздник. Косвенно контекст у Луки наводит на мысль, что трапезы Иисуса с «плохими» людьми — это праздник, посвященный возвращению «потерянных».

Но наверняка Иисус рассказывал эту историю не один раз, и нам следует представить себе ее смысл в контексте его миссии в целом, а не только в том литературном контексте, куда ее поместил Лука.

В этой притче можно выделить три сцены. Как мы уже упоминали в прошлой главе, каждую сцену можно было развернуть в зависимости от ситуации. Лука дает нам лишь краткий пересказ сюжета с некоторыми деталями. Итак, вот сцена первая, где младший сын отправляется в изгнание:

У одного человека было два сына, и сказал младший из них отцу: «отец, дай мне причитающуюся мне часть состояния». И он разделил между ними имение. И спустя немного дней, собрав всё, младший сын уехал в страну далекую и там расточил свое состояние, живя разгульно. И когда он истратил всё, настал сильный голод в той стране, и он начал нуждаться; и пошел, пристал к одному из граждан той страны, и тот послал его на свои поля пасти свиней. И он рад был бы наполнить чрево свое рожками, которые ели свиньи, и никто не давал ему.

Судьба младшего сына указывает на важнейшую тему Ветхого Завета: изгнание. Сын «уехал в страну далекую», в языческую страну. Тут, подобно иудеям в изгнании или Адаму и Еве, оказавшимся «на востоке у сада Едемского», он живет вдали от родного дома. Жить в изгнании означает отделиться от тех, с кем ты связан родственными или дружескими узами. Детали рассказа подчеркивают всю глубину падения героя: он растратил все деньги, а в чужой стране наступил голод, так что он оказался в бедности и нужде — но никто не помог ему. Она так сильно голодает, что нанимается к язычнику пасти свиней. Для иудея — это ужасающее падение.

Рассказ вынуждал слушателя задуматься, а может быть, порождал обсуждения. Что вы думаете о таком сыне? Это крайне безответственный человек, который заслужил свою горькую судьбу? Или вы его можете понять? Вам его жалко? Представьте себе, что вы покинули отцовский дом и отправились в дальнюю страну, и в конечном счете вам приходится жить среди язычников, более того — работать на язычника и даже пасти свиней. Можно ли после этого вернуться домой? О чем эта история? О сыне-глупце? Или о каждом из нас?

Вот вторая сцена, когда сын возвращается домой и отец с радостью принимает его назад:

И придя в себя, он сказал: «у скольких работников отца моего хлеб в изобилии, а я здесь погибаю от голода. Встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отец, согрешил я против неба и пред тобою; я больше не достоин называться твоим сыном; поступи со мной, как с любым из твоих работников». И он встал и пошел к отцу своему. И когда он был еще далеко, увидел его отец его и сжалился, и побежав, пал на шею ему и поцеловал его. И сказал ему сын: «отец, согрешил я против неба и пред тобою; я больше не достоин называться твоим сыном». И сказал отец рабам своим: «скорее достаньте лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его и обувь на ноги, и приведите нашего откормленного теленка, заколите, будем есть и веселиться, ибо этот сын мой мертв был и ожил, пропадал и нашелся». И начали веселиться.

Блудный сын «пришел в себя» и отправился домой. Он заготовил свою «исповедь», повторяя про себя: «Отец, согрешил я против неба и пред тобою». Но отец видит его издалека, и, исполненный сострадания, бежит к нему навстречу, обнимает сына и целует его, не дав тому возможности произнести свою «исповедь». Отец просто не обращает внимания на эти слова сына, но сразу велит слугам принести лучшую одежду, кольцо и сандалии, а также готовить пир, чтобы отпраздновать возвращение сына. Отец в своей радости выглядит чудаком. И тут опять притча подталкивает слушателя к размышлениям. Что вы думаете о таком отце? Это немножко переходит границы разумного? Или просто выходит за всякие рамки? Вы бы вели себя более сдержанно на его месте? Или точно так же? Быть может, отцу следовало бы поругать сына и назначить ему испытательный срок для исправления? А как это связано с Богом? Вы думаете, Бог похож на такого отца? Но на этом история еще не заканчивается.

Сцена третья, реакция послушного сына:

А сын его старший был в поле; и когда, возвращаясь, приблизился к дому, услышал он музыку и пляску; и призвав одного из слуг, он спрашивал, что бы это могло значить. И тот сказал ему: «брат твой пришел, и заколол отец твой нашего откормленного теленка, так как принял его здоровым». Он рассердился и не хотел войти. И отец его вышел и стал просить его. А он ответил отцу: «вот, я столько лет служу тебе, и никогда заповеди твоей не преступал, и мне ты никогда не дал козленка, чтобы повеселиться мне с друзьями моими, а когда пришел сын твой этот, проевший твое имение с блудницами, ты заколол для него откормленного теленка». Он же сказал ему: «дитя мое, ты всегда со мною, и все мое — твое, но надо было возвеселиться и возрадоваться тому, что брат твой этот мертв был и ожил, пропадал и нашелся».

Почтительный старший сын слышит звуки музыки и танцев. Узнав о причине веселья, он не хочет участвовать в празднестве. Он стоит на расстоянии, мучимый чувством несправедливости. Тогда отец выходит к нему и выслушивает его сетования. И в самом конце притчи отец простыми словами оправдывает этот праздник: «Надо было возвеселиться и возрадоваться тому, что брат твой этот мертв был и ожил».

Косвенно тут звучит вопрос к старшему сыну: можешь ли ты это понять и прийти на праздник? Вопрос остается открытым.

И снова слушатели начинают размышлять и дискутировать. Что вы думаете о поведении старшего сына? Его можно понять? Должна ли жизнь быть именно такой, как он себе представляет? Разве он не прав? Разве хороший сын не должен исполнять свой долг и выражать почтение к отцу, как это принято? Или же он слишком жесток? Он просто не понимает сострадания своего отца? Что вы думаете? Пойдет он на праздник или останется в стороне, переполненный обидой и чувством несправедливости?

Таким образом, эта притча приглашает к размышлению не над одним, а над многими вопросами. Но главным образом она приглашает задуматься о характере Бога: подобно отцу из притчи, Бог желает, чтобы его сын вернулся из изгнания. Увидев сына издали, Бог испытывает сострадание, а затем радостно празднует его возвращение домой. Его любовь распространяется и на почтительного старшего сына: он выходит к нему, чтобы уговорить его прийти на праздник. Но для этого старшему сыну нужно радикально изменить свой взгляд на вещи и отказаться от своих фундаментальных представлений о том, какой должна быть жизнь. Притча приглашает сделать это, потому что предлагает задуматься о характере Бога и о том, какого рода жизнь соответствует такому Богу. Тут несколько разных взаимосвязанных тем.

Некоторые ученые думают, что эта притча отражает жизнеописание Иисуса: он сам как бы стал блудным сыном.[118] Но это просто любопытная гипотеза, не более того. Нам важно ответить на вопрос: почему Иисус думал, что Бог подобен сострадательному отцу? Кто-то может предположить, что он вывел это из Библии или из размышлений о Боге. Но скорее, это связано с опытом Иисуса — не с фактом его жизни, когда он стал кем-то вроде блудного сына, но с опытом познания сострадательного Бога.

Родители и дети

Как и в предыдущей притче, Иисус говорил об отношениях родителей с детьми, чтобы показать характер Бога. Матфей и Лука (то есть Q) приводят его краткие речения на эту тему:

Есть между вами такой человек, у которого сын его попросит хлеба, а он подаст ему камень? Или рыбы попросит, а он подаст ему змею? Итак, если вы, будучи злы, умеете давать дары благие детям вашим, тем более Отец ваш, Который на небесах, даст благо просящим у Него (Мф 7:9-11; Лк 11:11–13).

Так же, как притчи и афоризмы, эти слова приглашают к размышлениям. Родители осознают свое желание дать детям все лучшее. Неужели вы думаете, что Бог не таков? Его характер таков же, как и у родителя, который дарит детям ценные подарки.

Птицы и лилии

Другие известные всем слова, приведенные у Матфея и Луки, приглашают слушателя увидеть характер Бога в природе. И снова тут несколько взаимосвязанных тем: наши представления о характере Бога влияют на наше отношение к жизни. Иисус говорит о заботе, беспокойстве и тревоге:

Не заботьтесь для души вашей, что вам есть или что пить, ни для тела вашего, во что вам одеться. Душа не больше ли пищи, и тело — одежды? Посмотрите на птиц небесных: они не сеют, и не жнут, и не собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Разве вы не гораздо лучше их? И кто из вас, заботясь, может прибавить к сроку жизни своей малую меру? И об одежде что заботитесь? Поглядите на лилии в поле, как они растут: не трудятся и не прядут; но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей никогда не одевался так, как любая из них. Если же траву в поле, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь, Бог так наряжает, не гораздо ли больше вас, маловеры? Итак, не заботьтесь и не говорите: «что нам есть?» или: «что пить?» или: «во что нам одеться?» Ибо всего этого ищут язычники: знает Отец ваш Небесный, что вы нуждаетесь во всём этом. Ищите же прежде Царства и справедливости Его, и это всё приложится вам (Мф 6: 25–33; Лк 12:22–31).[119]

Эти простые слова бросают слушателю вызов. Оглянитесь вокруг — посмотрите, как Бог питает птиц и одевает лилии. Иисус предлагает увидеть, что Бог щедр — Он дает жизнь не скупясь. И даже богатейшие цари Израиля не носили столь роскошные наряды, как полевые лилии. Иисус видит, что во вселенной действуют законы щедрости.

Этому противостоит иной взгляд на реальность: забота, беспокойство. Забота (знаменательно, что слово «заботиться» встречается здесь четыре раза) тесно связана с «малой верой». В данном контексте маловерие — это неспособность понять характер Бога, который раскрывается в том, что питает птиц и одевает лилии. Забота противоположна вере, потому что вера безусловно предполагает доверие щедрому Богу. Не заботьтесь. Вместо этого «ищите Царства и справедливости» Бога.

Подобный взгляд на характер Бога передает и другое, совсем краткое речение: Бог «солнце Свое возводит над злыми и добрыми и изливает дождь на праведных и неправедных» (Мф 5:45).[120] Бог дает солнце и дождь, основу пропитания и жизни, всем людям. Иисус снова приглашает слушателя внимательно и с определенной точки зрения всмотреться в природные явления, чтобы уловить в них отражение Божественной природы. Как и его наполненные Духом предшественники из иудеев, Иисус видит, что земля «исполнена славы Божией», проникнута лучезарным присутствием Бога. И этот Бог сострадателен и щедр.

Характер и императив: подражание милосердному Богу

Одно краткое речение Иисуса говорит о том, что сострадание и милосердие — это не только важнейшие свойства Бога, но также и свойства жизни в согласии с волей Бога. Это буквально несколько слов, но они соединяют в себе богословие и этику: «Будьте милосердны, как Отец ваш милосерден» (Лк 6:36).

Эти слова, которые в несколько ином виде приводит Матфей (5:48), говорят об этике imitatio dei, «подражания Богу».[121] Это этический императив — жить в соответствии с характером Бога. Если мы примем во внимание контекст высказывания у Луки и Матфея, это означает подражать Богу, который «благ к неблагодарным и злым» (Лк) и «повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных» (Мф).

Во многих переводах тут стоит слово «милосердный»:[122] «Будьте милосердны, как Отец ваш милосерден», — однако слово «сострадательны» точнее передает оригинал. «Милосердие» достаточно архаичное выражение. Часто ли мы пользуемся этим словом вне контекста церкви? В современном языке «милосердие» и «милость» звучат совершенно иначе, нежели «сострадание» и «сострадать». «Милосердие» предполагает, что некто заслуживает наказания, но его можно пожалеть. «Милость» в религиозном контексте предполагает ситуацию греха, о чем говорят слова: «Боже, будь милостив ко мне, грешному». Бог имеет право наказать грешника, и он взывает к милосердию Бога. В данном контексте «милосердие» практически соответствует «прощению».

Но «сострадание» имеет иной смысл. Это одновременно и сочувствие («страдать вместе» с кем-то, переживать его чувства), и образ действий на основе такого переживания. Конечно, когда кто-то совершает плохой поступок, сострадание может питать собой прощение. Но оно шире, поскольку относится и к тем ситуациям, где нет дурных поступков или повода прощать. Мы чувствуем сострадание к жертвам голода, ураганов, войн, болезней, несчастных случаев, несправедливости и тому подобного. В данном случае слово «милость» или «милосердие» не совсем адекватно. Так что скорее нам надлежит быть сострадательными, потому что таков Бог.

Сострадание занимает важнейшее место в учении Иисуса, о чем свидетельствует притча о добром самарянине (Лк 10:29–37).

Священник и левит проходят мимо человека, избитого разбойниками. Над ним останавливается самарянин, который перевязывает его раны, отвозит в гостиницу, а затем дает деньги хозяину гостиницы, чтобы тот заботился о нем. Рассказав эту притчу, Иисус спрашивает: «Кто из этих троих, думается тебе, оказался ближним попавшему в руки разбойников?» Слушатель отвечает: «Сотворивший ему милость» (тот, кто действовал на основе сострадания).[123] Это не милосердие к человеку, который совершил плохой поступок, но сострадание к жертве. Иисус говорит: «Иди, и ты поступай так же».

Раб, чуждый состраданию

О Боге сострадания, который призывает всех быть сострадательными, говорится в притче о царе и задолжавшем ему слуге (Мф 18:23–34). Тут мы видим, что добродетель сострадания дорогого стоит. Она многого требует и ставит многие вопросы самым резким образом. Сцена первая:

Подобно Царство Небесное человеку царю, который захотел сосчитаться со слугами своими; когда же начал он считаться, приведен был к нему один, который должен был десять тысяч талантов; а так как у него не было чем заплатить, то повелел господин продать его, и жену, и детей, и всё, что у него было, и заплатить. Но слуга, павши ниц, поклонился ему и сказал: «потерпи на мне, и всё заплачу тебе». И пожалев слугу того, господин отпустил его и простил ему долг.

Это не раб, а слуга, причем слуга, стоящий достаточно высоко. На это указывает огромный размер его долга, десять тысяч талантов (хотя он и не в состоянии его вернуть). Талант был самой крупной денежной единицей того времени, он составлял шесть тысяч динариев. А один динарий был дневной платой за труд наемного работника. Таким образом, один талант соответствовал цене труда наемника за двадцать лет. А десять тысяч талантов — это эквивалент двухсот тысяч лет труда одного работника или оплата труда двухсот тысяч работников за год. Это неимоверно большой долг: талант был крупнейшей денежной единицей, а «десять тысяч» — крупнейшей цифрой для подсчетов.[124] Но царь «пожалел» слугу — это слово указывает на сострадание — и простил ему долг. Этот поступок царя, мотивированный состраданием, также призывает задуматься о характере Бога: может быть, и Бог действует так же?

Но притча говорит не только о характере Бога. Там есть и вторая сцена:

Но слуга тот, выйдя, нашел одного из товарищей своих по службе, который должен был ему сто динариев и, схватив его, душил, говоря: «заплати всё, что ты должен». Но товарищ его, павши ниц, просил его: «потерпи на мне и заплачу тебе», Он же не хотел, и пошел, и бросил его в тюрьму, пока не заплатит того, что должен.

Хотя царь проявил сострадание к слуге, тот слуга не отнесся с подобным состраданием к своему товарищу, который был ему должен сумму куда скромнее, причем должник обращается к жестокому кредитору с теми же самыми словами, которые последний только что произносил перед царем. Вместо этого слуга отправляет своего должника в тюрьму.

Сцена третья:

Товарищи его, увидев происшедшее, сильно опечалились, пришли и доложили господину своему о всём происшедшем. Тогда, призвав его, господин говорит ему: «слуга лукавый, весь долг тот я простил тебе, потому что ты упросил меня; не надлежало ли и тебе помиловать товарища твоего, как и я тебя помиловал?» И разгневавшись, господин передал его истязателям, доколе не заплатит всего, что должен ему.

История начинается с сострадания царя, а заканчивается его суровым осуждением слуги, который лишен этого качества. В ней содержится та же мысль, что и у евангелиста Луки: «Будьте сострадательны, как сострадателен Бог» (6:36). Иисус Призвал всех подражать этому состраданию, принимать участие в нем. И рядом с этим звучит угроза: если вы не сострадательны, Божье сострадание станет огнем. Нет другого пути, кроме как жить в соответствии с характером Бога.

Сострадание и Суд: овцы и козлища

Темы сострадания и Суда пересекаются в известной притче о Страшном суде (Мф 25:31–46). Хотя в ней прямо не упоминается о «сострадании» или «милосердии», речь идет о делах сострадания и милосердия. В этой притче все народы мира собраны перед «Сыном Человеческим» (которого позднее тут называют «царем»), сидящим на «престоле славы Своей». Затем людей разделяют на две категории, подобно тому как пастух вечером отделяет овец от козлищ. И критерий такого разделения, то есть Суда, простой: если люди кормили голодных, давали пить жаждущим, принимали странников в дом, одевали нагих, заботились о больных и посещали заключенных, царь говорил им: «Сделав это для одного из братьев Моих меньших, вы для Меня сделали». Те, кто этого не делали, слышали иные слова: «Не сделав того для одного из этих меньших, вы и для Меня не сделали». Если человек живет состраданием, это имеет важные последствия, как и отсутствие сострадания.

Ведущие ученые сомневаются в том, восходит ли эта притча к историческому Иисусу, я тоже не могу ничего утверждать. Но я привожу ее потому, что она всем знакома и крайне важна для христиан. Произносил ли Иисус эти слова или нет, эта притча, по меньшей мере, отражает представления его последователей о роли сострадания и его связи с Судом.

Скепсис ученых отчасти объясняется тем, что данную притчу приводит только Матфей. Но это не имеет решающего значения, поскольку некоторые притчи, встречающиеся только у Матфея или только у Луки, ученые признают аутентичными. Есть еще одна, более важная, причина для скепсиса: притча сообщает о «втором пришествии» Иисуса: «Когда же придет Сын Человеческий во славе Своей, и все ангелы с Ним, тогда сядет Он на престоле славы Своей, и будут собраны перед Ним все народы». Сын Человеческий у Матфея — это Иисус. Более того, Матфей включил эту притчу в контекст так называемой апокалиптической беседы, где говорится о знамениях конца, о Суде и о том, что необходимо быть в состоянии готовности (Мф 24–25). Непосредственно перед этой притчей находятся две другие, которые, если учесть контекст, говорят о втором пришествии: это притча о мудрых и неразумных девах (25:1-13) и притча о талантах (25:14–30).

Большинство ведущих ученых (и я разделяю их мнение) полагают, что Иисус не говорил о своем втором пришествии. Иначе следовало бы думать, что он пытался рассказать ученикам о своем втором пришествии тогда, когда они еще не понимали как следует и его «первого пришествия», то есть не предполагали, что он их покинет, так как будет убит. Синоптики постоянно подчеркивают, что ученики этого «не вмещают».

Таким образом, если эта притча говорит о втором пришествии, маловероятно, что она восходит к историческому Иисусу. Тем не менее мы можем себе представить, что он рассказывал нечто подобное в ином контексте, где речь не шла о втором пришествии. Если опустить вступительные слова о «Сыне Человеческом», пришедшем «во славе Своей» и сидящем на «престоле славы Своей», мы увидим притчу о царе, который судит подданных по критерию дел сострадания (или их отсутствия), совершенных по отношению ко всем его подданным, включая «меньших».

И тогда, конечно, это была бы притча о суде Божьем, но не о втором пришествии Иисуса, Сына Человеческого. И если основа этой притчи восходит к историческому Иисусу, это ставит перед нами некоторые любопытные вопросы. Говорил ли Иисус о Последнем суде? Другие места в евангелиях позволяют дать на это утвердительный ответ. Например, в одном тексте, который приводят и Матфей, и Лука (то есть Q), упоминается о давно умершей царице Савской (современнице Соломона) и древнем народе Ниневии, которые «восстанут на суд», чтобы осудить «род сей» (Лк 11:31–32; Мф 12:41–42). Есть и другие тексты подобного рода.

Коль скоро Иисус предвещал Последний суд, верил ли он, что там прозвучит вечный приговор — то есть что некоторая часть людей отправится в ад? Самые суровые высказывания подобного рода мы находим у Матфея. Там говорится о людях, которых бросают во «тьму внешнюю» или в «печь огненную», где будет «плач и скрежет зубов» (например, 8:12; 13:42). Поскольку эти места характерны именно для Матфея, маловероятно, что они восходят к историческому Иисусу. Но есть другие места, где сообщается о Суде, которые признаны аутентичными.

Вероятно, Иисус верил в последнее осуждение, в результате которого определенная часть народа попадет в ад. Но не менее вероятна и другая возможность: Иисуса сравнительно мало заботила загробная жизнь, и он пользовался словами о Последнем суде, чтобы показать значимость дел сострадания. Мы можем себе вообразить, как он это делал. Вы верите в Последний суд — что тогда вы думаете о его критериях, о том, за что нас будут судить? И его собственный ответ на этот вопрос, как показывают евангелия, подрывает и опровергает расхожие представления того (и быть может, любого) времени. Критериями суда будет не принадлежность к группе, не верования, не соблюдение правил, но дела сострадания. Но что бы Иисус ни думал о наградах и наказаниях на Страшном суде, его больше заботила жизнь в этом мире, чем загробное существование.

Двусмысленная притча: щедрый землевладелец?

Рассмотрим еще одну притчу, в которой часто видят отражение характера Бога, но смысл которой неоднозначен. Я выбрал данную притчу, потому что, возможно, она говорит именно об этом и потому ее надо рассмотреть именно здесь, а с другой стороны, я хочу показать, что притчи иногда понимали (и рассказывали) совсем не так, как мы привыкли думать.

Обычно эту историю называют притчей о работниках в винограднике (Мф 20:1-15). Иисус рассказывает о том, как землевладелец рано утром нанимает поденщиков для работы в винограднике и обещает заплатить им по динарию, что составляет нормальную плату за один день труда. (Поденные работники находятся на самом дне крестьянского класса. Их положение хуже, чем других безземельных крестьян, которые арендуют землю или работают испольщиками, поскольку поденщик участвует в сезонных работах и не уверен, что его сегодня наймут. Его семья могла жить на один динарий в день, но поденщик не всегда имел работу.) А затем хозяин нанимает новых работников в 9 утра, в 3 и в 5 часов дня. И когда работа заканчивается, он выплачивает всем по динарию, хотя одни работники трудились весь день, а последние из нанятых всего лишь один час. Те, кто проработали дольше, возмущены. И тогда хозяин виноградника говорит одному из них:

Друг, я не обижаю тебя; не за динарий ли ты согласился со мной? Возьми свое и иди; я же хочу этому последнему дать, как и тебе. Разве нельзя мне, как хочу, поступить с моим имуществом? Или глаз твой завистлив оттого, что я добр?

Вероятно, Иисус не раз пересказывал эту историю. На какие же размышления она наводила слушателей? Что вы думаете об этом хозяине виноградника?

Как правило, комментаторы считают, что это притча о характере Бога. Бог подобен хозяину виноградника, который дает каждому то, что нужно, вне зависимости от того, сколько этот человек проработал. Божьи дары не зависят от нашего труда. И потому в этой притче видят (особенно это характерно для некоторых направлений протестантизма) проявление радикальной милости Бога. Если смотреть с этой точки зрения, в притче говорится не только о щедрости Бога, но и о том, что людям такая щедрость кажется несправедливой. Бог — щедрый хозяин, а это порождает у нас зависть, подобную зависти старшего брата из притчи о блудном сыне, которого возмутила щедрость отца. Если это притча о Боге, она опровергает привычные представления: Бог награждает человека не за его дела.

Такая интерпретация вполне правдоподобна, и большинство исследователей понимают данную притчу именно так. Но недавно появилось совершенно иное ее толкование. Чтобы его понять, стоит задаться вопросом: как могли понять эту притчу крестьяне, слушавшие Иисуса? Могли ли они увидеть, что поведение хозяина отражает свойства Бога? Или же они услышали слова осуждения богатого землевладельца? Второе нетрудно себе представить, потому что землевладельцы не пользовались среди крестьян доброй репутацией. Слушатели Иисуса могли подумать: «Они забрали у нас землю (за неотданные долги) и превратили нас в арендаторов, испольщиков и поденщиков. Они стараются использовать как можно меньше работников, и потому не всех нанимают с утра. А когда им нужны дополнительные руки, они обвиняют тех, кто не был нанят, в лени». (В притче хозяин говорит работникам, нанятым в конце рабочего дня: «Почему вы, придя сюда, стоите целый день без работы?» — как будто они сами в том виноваты.) А затем всем выплачивают поровну столько, сколько хватает на выживание, и при этом хозяин хочет казаться щедрым и добрым человеком![125]

И тогда эта притча вовсе не говорит о Боге, но призывает окинуть критическим взглядом систему господства, осуждает эту систему. Конечно, это не только рассказ о возмутительном поведении крупных земельных собственников. Эта притча рассказывалась «от имени Бога», то есть она отражает миссию Иисуса и его мысли. Но эта история говорит не столько о Боге, сколько о восприятии системы господства.

Быть может, Иисус использовал ее для передачи обоих смыслов, хотя это менее вероятно. Но между обоими этими смыслами есть нечто общее, а именно: либо это история о щедрости Бога, либо осуждение несправедливой системы господства, лишенной щедрости, от имени Бога. Либо это притча о сострадании Бога, либо о системе, лишенной сострадания.

Смысл слова «сострадание»

На древнееврейском (языке Ветхого Завета) и арамейском (языке Иисуса) слово, которое обычно переводят как «милосердие» или «сострадание», богато метафорическими смыслами. Это множественное число существительного, которое в единственном числе означает «утроба». Некоторые смыслы довольно понятны: женщина с состраданием относится к плоду своей утробы (3 Цар 3:26); человек милостиво относится к своему брату, вышедшему из той же утробы (Быт 43:30). Сострадание лежит в определенной части тела — в «чреслах». Если говорить о женщинах, то это соответствует матке. У мужчины же это внутренности, что позволяет понять странное библейское выражение так, что внутренности движутся от сострадания.[126]

В Ветхом Завете Бог также испытывает такое сострадание, связанное с утробой. Часто Бога там называют «щедрым и милосердым».[127] Именно такое слово стоит за выражением, которое обычно переводится как «щедроты и милости Божий».[128] О том же Бог говорит в Книге Иеремии:

Не дорогой ли у Меня сын Ефрем? не любимое ли дитя? Ибо чем больше говорю о нем, тем сильнее помню о нем. Утроба Моя трепещет за него; воистину, Я явлю ему мое материнское сострадание.[129]

Божья утроба (!) трепещет, Бог обещает явить «материнское сострадание» Израилю.

Таким образом, представления Иисуса о сострадании Бога, этом сострадании «утробой», коренятся в традиции иудаизма. Этот шокирующий образ богат смысловыми оттенками: такое сострадание дает жизнь, питает, обнимает, показывает заботу. Подобно материнской утробе, Бог рождает и питает нас. Как Мать любит плод своей утробы и заботится о его благополучии, так и Бог любит нас и печется о нашем благе. Материнское сострадание к плоду утробы может стать и неистовым. Когда мать видит, что ее детям угрожают или их обижают, она может яростно кинуться на их защиту. Это свойственно и Богу, как его понимал Иисус, и об этом мы вскоре поговорим.

Кроме того, мы также призваны к состраданию. Как мы видели, важнейший императив учения Иисуса состоит в том, что и мы должны соответствовать характеру Бога: «Будьте сострадательны, как сострадателен Бог». Такая этика imitatio dei имеет богатый смысл. Мы должны относиться к другим, как мать — к детям своей утробы, и такое отношение должно стать основой наших поступков. Мы должны относиться к другим так, как Бог — к своим детям, и поступать соответствующим образом.

Христиане после Пасхи продолжали размышлять о характере Бога, каким его видел Иисус, и этике подражания Богу. Чаще они использовали слово «любовь», но оно в принципе имело тот же смысл, что и «сострадание». Первое послание Иоанна представляет собой развернутые размышления о любви Бога и о том, что верность Богу означает подражание Ему в любви. «Бог есть любовь, и пребывающий в любви в Боге пребывает» (4:16). «Возлюбленные, будем любить друг друга, потому что любовь — от Бога, и всякий любящий рожден от Бога и знает Бога» (4:7). «Возлюбленные, если Бог так возлюбил нас, то и мы должны любить друг друга» (4:11).

Подобным образом и Павел ставит любовь на первое место среди всех христианских добродетелей. Его великие размышления о «дарах Духа», которые порождает жизнь с Богом, кончаются одними из самых известных строк Нового Завета: «Но теперь пребывают вера, надежда, любовь, эти три, но большая из них любовь» (1 Кор 13:13). Эти слова опираются на любовь — на то свойство Бога, которое раскрылось через жизнь и смерть Иисуса: «Бог Свою любовь к нам доказывает тем, что Христос умер за нас, когда еще мы были грешниками» (Рим 5:8).

В другом стихе, который также всем хорошо знаком, автор Евангелия от Иоанна говорит о Божьей любви к миру такие слова: «Ибо так возлюбил Бог мир…» (3:16). Для Иоанна Иисус есть откровение Божьей любви, а потому imitatio dei равносильно imitatio Christi, подражанию Иисусу. У Иоанна Иисус говорит: «Заповедь новую даю вам: да любите друг друга; как Я возлюбил вас, и вы да любите друг друга» (13:34). Между проповедью Иисуса и свидетельством послепасхальной общины существует удивительное соответствие: любите друг друга, потому что именно таково главное свойство Бога, которого открыл нам Иисус, — любовь.

Желание Бога: справедливость

Мы видели, каким Иисус представлял себе Бога, теперь пришла пора поговорить о том, чего такой Бог желает. Характер Бога невозможно отделить от его желания, как это нельзя сделать в отношении человека. Наши желания — основные стремления жизни, темы, постоянно притягивающие внимание, то, что мы постоянно пытаемся воплотить, — лучше всего отражают наш характер и рождаются из нашего характера. То же самое можно сказать о Боге, каким его видел Иисус. Божий характер, то есть то, каков Бог, невозможно отделить от его желания, от его воли для нашего мира.

Бог желает справедливости. Божий характер совпадает с его желанием по той простой причине, что справедливость есть социальное выражение сострадания. И как социальная форма сострадания, справедливость касается политики — не Нашей избирательной системы в современном смысле, но политики в том смысле, о котором говорит корень данного слова. Слово «политика» происходит от греческого слова polis — «город». Политика касается формы и ее созидания, структуры и структурирования города и, в широком смысле, всех человеческих групп начиная от семьи и кончая обществом в целом.

В этом смысле Ветхий Завет насквозь пронизан политикой. Именно тут его важнейшая движущая сила, которая стоит и за историей Исхода из Египта, и за созданием нового общества, над которым господствует Бог, в других главах Пятикнижия. О том же говорят пророки, критикующие несправедливую власть монархов или же размышляющие о жизни иудеев после Плена под правлением сменяющихся чужеземных империй. Я особенно подчеркиваю политический аспект Божьего сострадания, поскольку под состраданием обычно понимают этику взаимоотношений между отдельными людьми или же благотворительность, заботу общества о нуждающихся, о которой говорит популярное сегодня выражение «милосердный консерватизм». Но для Библии и Иисуса это не так. В этом случае справедливость — политическая форма сострадания, социальная форма любви, справедливость сострадания, коренящаяся в сострадании Бога.

Стремление Иисуса к справедливости отражает в первую очередь важнейшее для его миссии понятие царства Божьего. Иисус желает наступления царства Бога (для краткости я иногда буду говорить просто о «Царстве»). Иисус желает этого Царства потому, что его желает Бог.

Однако мнения современных исследователей о том, что Иисус понимал под царством Божьим, расходятся. Может быть, именно этот вопрос наиболее четко разделяет направления. Одни ученые утверждают, что Иисус ожидал наступления Царства в ближайшем будущем в результате драматичного вмешательства Бога, такую позицию называют «неизбежной», или «апокалиптической» эсхатологией. Другие считают, что слова Иисуса о Царстве следует понимать иначе: Царство — плод сотрудничества людей с Богом. Этот вопрос крайне важен для понимания исторического Иисуса, а потому мы еще к нему обратимся в главе 9. Пока же я оставлю вопрос открытым. О том, считал ли Иисус, что Царство появится в результате сверхъестественного вмешательства Бога, или же его слова об этом надо понимать как-то иначе, мы поговорим позже. Здесь ясе, где речь идет о царстве Божьем как о выражении желания Бога, я хочу упомянуть три пункта, относительно которых ученые, представители разных направлений, в целом согласны.

Во-первых, царство Божье предназначено для земли. Как уже говорилось, это Царство не есть загробная жизнь. Во-вторых, термин «царство Божье» имеет и политическое, и религиозное значение, если мы хотим выделить два аспекта жизни, которые никогда не разделяли в иудейском мире Иисуса. Тора и пророки касались и религии, и политики. Эти вещи не отделяли одно от другого и в мире Римской империи. В главе 3 мы уже говорили о том, что римское имперское богословие сочетало в себе религию и политику: представление об императоре как о сыне Божьем придавало легитимность тому политическому порядку, который Рим распространял по земле. Более того, в Риме говорили не об империи, но о «царстве». А это значит, что слова Иисуса о Царстве имели также и политическое звучание. Его слушатели знали о царстве Ирода и царстве Рима. Но Иисус говорил о другом царстве, не о власти Рима и царей-клиентов.

Политически-религиозная метафора царства Божьего указывает на то, какой будет жизнь на земле, если Бог станет там царем, а царства мира сего, системы господства мира потеряют власть. Когда мы говорим о политическом смысле «Царства» для Иисуса, мы не имеем в виду, что Иисус предполагал построить его с помощью политических процессов — выборов (такое он не мог себе и представить), реформ или революций. Он не считал, что для этого достаточно сменить правителей и ввести иную систему правления. Но когда Иисус говорил о «Царстве Бога», это было вызовом для иных тогдашних царств — ведь он говорил о такой жизни на земле, где господствует Бог, а не земные властители. Поэтому его слова о Царстве ставили под вопрос существование других земных царств.

В-третьих, царство Божье должно было наступить не просто на земле, но в преображенном мире. Это блаженное существование людей, утопия, которую должен воплотить Бог, Его важнейший замысел о нашем мире. Иудейские источники примерно того же времени описывают такую преображенную Богом землю как мир изобилия. Один из них говорит о «жизни без забот», об «источниках вина, меда и молока» на земле, которая «сама будет рождать множество плодов». Более того:

Общею станет земля; перестав уже быть разделенной

Стенами и рубежами…

Вместе все заживут, нужды не имея в богатстве.

Тут не будет уже никто ни богатым, ни бедным,

Ни рабом, ни тираном, ни малым и ни великим;

Нет ни царей, ни вождей — все люди равны меж собою.[130]

Это конец несправедливости и насилия. Всем хватает благ, и народы уже не идут завоевывать другие народы.

Что бы еще ученые ни добавляли к списку из трех пунктов, большинство (если не все) согласятся с тем, что термин «царство Божье» указывает на такое блаженное положение вещей, на такую утопию, которую осуществит Бог. Некоторые представляют, что Иисус имел в виду не только это, но и воскресение умерших, которые сядут за великий пир: «Многие придут с востока и запада и возлягут с Авраамом, Исааком и Иаковом в Царстве Божием» (Мф 8:11, Лк 13:28–29). Но и в этом случае ученые полагают, что Царство осуществится на преображенной земле, каким бы образом это ни совершилось.

Таким образом, расхождения между учеными касаются не вопроса о содержании Царства, но вопроса о том, как и когда, по мнению Иисуса, оно должно наступить. Думал ли он, что это совершит Бог — причем скоро? Думал ли он, что здесь не понадобится наше участие — то есть что все произойдет независимо от людей? Или же он ожидал, что мы тут должны трудиться совместно с Богом? Иными словами, чего он ждал от своих слушателей? Чтобы они готовились к тому, что Бог намерен осуществить — к неизбежному приходу Царства? Чтобы они вместе с Богом трудились над наступлением Царства, стали его участниками, воплотили его в своей жизни? Я вернусь к вопросам о «как» и «когда» в другой главе. А пока я просто хочу подчеркнуть, что слова «царство Божье» отражают желание Бога относительно земли — Его волю, Его обетование, Его замысел. Сюда входит мечта о справедливости для угнетенных и эксплуатируемых системой господства, на что указывают два известных евангельских текста: молитва Отче наш и заповеди блаженства.

В молитве Отче наш мы просим о приходе царства Божьего на землю: «Да приидет Царствие Твое… и на земле, как на небе». Джон Доминик Кроссан как-то удачно заметил, что небеса находятся в прекрасном состоянии, а вот с землей — проблемы. За прошением о приходе Царства тут же следуют слова о хлебе насущном и оставлении долгов: «хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим» (Мф 6:11–12).

В жизни тогдашнего крестьянина были две важнейшие темы: хлеб и долги. Хлеб — это пища, лишь бы его хватало; крестьянин жил на уровне прожиточного минимума и не мог не думать о хлебе. Долги могли привести к утрате земли, если крестьянин еще ею владел. А если он уже потерял землю, долги часто означали утрату свободы: в случае неуплаты можно было попасть в тюрьму или превратиться в раба. Мы привычно слышим в этих словах просьбу простить нам грехи. Но в двух из трех самых ранних версий молитвы Отче наш (у Матфея и в Дидахе) стоят именно слова «долги» и «должники», только в третьей (Лука) говорится о «грехах» и о том, «кто должен». Конечно, слово «долги» в иудаизме I века могло в метафорическом смысле означать «грехи», однако более вероятно «долги» и «должники» сохраняли и свой буквальный смысл. Божье царство должно было дать хлеб и свободу от долгов. Это Благая весть для бедных.

Заповеди блаженства, с которых начинается Проповедь на Ровном месте у Луки, также связывают царство Божье с благополучием бедных и голодных:

Блаженны нищие, ибо ваше есть Царство Божие.

Блаженны алчущие ныне, ибо вы будете насыщены.

Блаженны плачущие ныне, ибо вы воссмеетесь (6:20–23).

В царстве Божьем бедные обретают блаженство, голодные насыщаются, а плачущие смеются. Исходя из контекста, стоит думать, что «плачущие» скорбят не об утрате близкого или какой-то особой беде, но от повседневных трудностей жизни нуждающегося крестьянского класса. В Царстве же их ждут веселье и радость вместо слез и скорби.

Лука понимает эти утверждения в материальном смысле, что показывает следующий далее ряд высказываний, начинающихся со слов «горе вам»:

Но горе вам, богатые, ибо вы получили утешение ваше.

Горе вам, пресыщенные ныне, ибо взалчете.

Горе вам, смеющиеся ныне, ибо восплачете и возрыдаете.

Горе вам, когда скажут о вас хорошо все люди. Ибо так поступали с лжепророками отцы их (6:24–26).

Богатые, сытые, веселящиеся, респектабельные люди — это те, кто чувствует себя прекрасно при таком положении дел. Приход Царства станет Благой вестью для бедных и голодных, но не для сытых. Это будет великий переворот для всех.

Блаженства в Нагорной проповеди Матфея также стоят в контексте царства Божьего, однако тут используются несколько иные слова. Так, у Луки говорится: «Блаженны нищие, ибо ваше есть Царство Божие», — а у Матфея: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное» (5:3); у Луки говорится: «Блаженны алчущие ныне», — а у Матфея: «Блаженны алчущие и жаждущие правды» (5:6).

Некоторые считают, что Матфей «одухотворил» заповеди блаженства, так что у него они уже не обращены к материально бедным и голодным. Но, быть может, это неверно. «Нищие духом» наверняка указывают вовсе не на благополучных людей, которые хранят духовную нищету, но на тех, чей дух сломлен материальной нуждой.[131] Более того, слово «правда» в Библии и, в частности у Матфея, обычно означает не личную праведность, как это чаще всего понимает современный читатель, но справедливость. Поэтому слова «алчущие и жаждущие правды» скорее означает «алчущие и жаждущие справедливости». В таком случае смысл выражений у Матфея соответствует таковому у Луки, речь тут также идет о бедных и голодных, которые жаждут справедливости. Кратко говоря, и молитва Отче наш, и заповеди блаженства показывают, что царство Божье имеет и религиозный, и политический смысл: это Божбе царство, и это царство на земле, которое коренным образом изменит жизнь бедных и голодных.

Иисус говорил о подражании Божьему состраданию, подобным образом он говорит об участии в желании Бога. Слова Иисуса о заботе относительно еды и одежды кончаются так: «Ищите прежде Царства и справедливости Бога, и это всё приложится вам» (Мф 6:33; Лк 12:31). Миссия Иисуса основывалась на двух вещах: на Божьем сострадании и на стремлении Бога установить Свое царство. Таково было главное стремление и самого Иисуса. И как мы увидим далее, именно это стремление привело его на крест. Ради этого он рисковал своей жизнью, за это он отдал свою жизнь.

8. Премудрость. Широкий путь и узкий путь

Теперь мы поговорим о том, как Иисус учил о пути, об этой второй важнейшей теме учителей мудрости. Иисус говорил о характере и желании Бога, а кроме того — о пути, о путешествии преображения, которое ведет нас от обычного существования к совершенно иному пути жизни.

В этом сходство Иисуса с другими великими учителями мудрости разных религий. Образ пути, определенного Пути, занимал важнейшее место в учении мудрецов. Сборник речений, приписываемых китайскому мудрецу VI века до н. э., носит название «Путь Лао-Цзы». Подобным образом, в буддизме «путь» признается вершиной четырех благородных истин. Это же касается и христианства: первое название христиан звучало так: «стоящие на этом Пути» (Деян 9:2).

Подобно другим учителям мудрости, Иисус говорил о двух путях. Есть обычный путь, по которому идет большинство людей, и есть некий иной путь. Есть широкий путь и путь узкий, путь глупцов и путь мудрых, путь смерти и путь жизни. Первым путем «следует большинство из нас, и это стремление к благополучию», второй — это «путь святых».[132] Надо отказаться от первого и встать на второй. Альтернативный путь (если воспользоваться известными словами Роберта Фроста и Генри Дэвида Торо) есть «непроторенная дорога», по которой идут под звук ударов «иного барабанщика».

Представление о важности другого пути основывается на особом восприятии жизни человека, которым обладал Иисус, как и другие мудрецы. Им казалось, что с обычной жизнью что-то не в порядке. И эта болезнь охватывает богатого и бедного, самодовольного и страдающего, благополучного и несчастного. Некоторые люди, особенно оказавшиеся среди удачников, могут испытывать удовлетворение от жизни, однако наше существование окрашено страданием и алчностью, тревогами и эгоцентризмом, несвободой и отвержением, слепотой и пустыми условностями, ощущением своей незначительности. Христиане называют это «падшим» состоянием жизни: наша жизнь не такая, какой должна быть. Мы ощущаем, что с жизнью не все в порядке, внутри себя, и убеждаемся в том же, глядя вокруг себя: в мире царит несправедливость, люди воюют и причиняют друг другу страдания.

Великие учители мудрости говорили, что выход из этой ситуации — путь исцеления больного человечества. Если воспользоваться метафорой из медицины, можно сказать так: здесь необходимо поставить диагноз и назначить лечение, увидеть болезнь и указать путь исцеления. Как писал Уильям Джемс, «общее ядро», о котором «единодушно свидетельствуют» все мировые религии, состоит из двух элементов: ощущения «беспокойства» и поиска «решения».[133] В настоящей главе мы поговорим о том, в чем Иисус видел проблему и какое предлагал решение, что он думал о простой человеческой жизни и пути, который позволяет изменить существующее положение.

Путь в иудаизме

Иудаизм тоже был, да и сейчас остается, путем. Этот образ занимает главное место в Ветхом Завете. Там говорится о пути Исхода, пути через Чермное море, пути Торы, пути возвращения из Плена, пути мудрости, пути жизни. Вся иудейская традиция постоянно напоминает: «Выбери себе жизнь, а не смерть».

В том мире, где жил Иисус, люди по-разному понимали путь иудаизма. Такое же положение вещей встречается в мировых религиях. Так, буддизм учит о пути, но внутри этой религии существуют разнообразные мнения о том, каков этот путь. Подобным образом и христиане никогда не переставали говорить о пути, но понимали его по-разному, что мы видим и сейчас среди верующих.

Большинство современников Иисуса следовали путем «обычного иудаизма» — жили в рамках своей традиции с ее обычаями. И многие из них, несомненно, были искренне верующими людьми. Существовали также более радикальные формы иудаизма. Фарисеи следовали путем иудаизма более ревностно, придавая особое значение культовой чистоте в повседневной жизни. Ессеи также высоко ставили чистоту, но считали, что ее можно сохранить только в изоляции от мира. Существовал также путь вооруженного восстания, приверженцев которого часто называют зелотами (хотя это анахронизм).[134] Все эти группы стремились быть верными Богу, за каждой стояли свои собственные представления о характере и желании Бога, о его природе и воле.

Иисус и путь иудаизма

Иисус говорил об ином пути, также глубоко укорененном в иудаизме, хотя и радикальном по сравнению с «обычным иудаизмом». Путь фарисеев отличался от пути ессеев, а путь Иисуса — от первых двух, хотя все они были иудейскими. Поэтому Иисус не только говорил о своем видении альтернативного пути, но и критиковал иные представления о путях. Но куда чаще его критика была направлена на «широкий путь», который Иисус видел в разных прочих путях и который свойствен большинству путей, бывших до него или после.

Говоря о двух путях, Иисус называл их широким и узким путями, широкими и узкими вратами. Первый путь ведет к гибели, второй — к жизни:

Входите узкими вратами, ибо широки врата и просторен путь, ведущий в гибель… Ибо узки врата и тесен путь, ведущий в жизнь (Мф 7:13–14; см. также Лк 13:23–24).

Он также говорил о пути разумного и пути глупца. Первый подобен дому, воздвигнутому на скале, а второй — дому на песке:

Поэтому всякий, кто слушает эти Мои слова и исполняет их, подобен будет мужу разумному, который построил свой дом на скале. И пролился дождь, и разлились реки, и подули ветры, и обрушились на дом тот; и он не рухнул, ибо основание его было положено на скале. И всякий, слушающий эти Мои слова и не исполняющий их, подобен будет мужу безрассудному, который построил свой дом на песке; и пролился дождь, и разлились реки, и подули ветры, и налегли на дом тот; и он рухнул, и разрушение его было великое (Мф 7:24–27; Лк 6:47–49).

У Матфея этой притчей завершается Нагорная проповедь, у Луки ею завершается Проповедь на ровном месте. Поскольку в обоих евангелиях она стоит в самом конце сборника речений, это предполагает, что весь сборник посвящен теме двух путей.

Широкий путь

Сначала мы рассмотрим представления Иисуса о широком пути. Самое удивительное, что это не путь откровенного порока — убийств, воровства, вымогательства, жестокости, насилия, коррупции и тому подобное. Разумеется, Иисус не одобрял этих вещей, но широкий путь складывается не из них. Более того, люди обычно не видят в широком пути чего-то «греховного», непослушания Божьей воле (что они видят, например, в обжорстве, пьянстве или прелюбодеянии). В этом смысле (как и во многом другом) подход Иисуса решительно отличается от подхода проповедников, которые ставят во главу угла «горячие» грехи, что мы видим в некоторых евангелических движениях.

Скорее, широкий путь — это обычный путь большинства людей. Это не значит, что все они «порочны», а то, что они живут в согласии с общепринятыми обычаями своей культуры, с готовыми представлениями о том, какова жизнь и как жить по «всем известным» правилам. В каждой культуре есть свои нормы и обычаи, они, собственно говоря, и определяют культуру. Таким образом, мы не просто живем по правилам культуры, скорее ее правила живут в нас. От них зависит наша жизнь, они даже придают ей направление. Мы учимся ценить то, что ценит культура, стремимся достичь того, к чему она призывает, и смотреть на все так же, как культура. Иными словами, мы живем в мире общепринятой мудрости.

Иисус описывает общепринятый путь жизни, которого следует избегать, с помощью метафор. Их-то мы сначала и рассмотрим. У нас есть весомые основания думать, что все эти метафоры восходят к историческому Иисусу, хотя они были также важны для первых христиан. Так что эти образы почерпнуты из слов Иисуса, а одновременно имели определяющее значение для его последователей после Пасхи.

Зрячие слепцы

Иисус нередко пользовался образом слепоты. Есть зрячие люди, которые слепы: «Глаза имея, не видите» (Мк 8:18; см. также 4:12). Некоторые речения Иисуса посвящены такому состоянию. Бродячий проповедник, он использовал многие (или все) из них не один раз. И он часто говорил о зрячих, которые слепы.

Вот слова Иисуса о том, что слепой — неудачный поводырь для слепого: «Может ли слепой водить слепого? не оба ли упадут в яму?» (Лк 6:39; Мф 15:14). Очевидно, что тут он говорит о зрячих людях. Существует маленькая группа ведущих и большая группа ведомых. Ведущие — это скорее всего учители и вожди, трудно себе представить, чтобы эти слова указывали на кого-либо еще. Это могут быть местные учители, вожди движений или официальные лидеры, например сторонники первосвященника при Храме и их подручные из книжников или учителей. Они «слепы». Но слепы также и те, кого они за собой ведут. В слепоте пребывают многие люди.

Иисус также говорит о людях, которым мешает видеть не маленькая соринка, но целое бревно: «Что ты смотришь на соринку в глазу брата твоего, а бревна в собственном глазу не замечаешь?… Вынь сперва бревно из твоего глаза, и тогда увидишь, как вынуть соринку, что в глазу брата твоего» (Лк 6:41–42; Мф 7:3, 5). Этим высказыванием Иисус описывает не просто испорченное зрение человека, но и его слепоту относительно собственного испорченного зрения.

Глаза могут быть чистыми или нет: «Светильник тела есть глаз. Итак, если глаз твой будет чист, то всё тело твое светло будет. Если же глаз твой плох будет, всё тело твое темно будет» (Мф 6:22–23; Лк 11:34). Здоровое состояние глаза — то, как мы видим, — крайне важно. Чистый глаз подобен светильнику — когда глаза чисты, человек видит ясно. Но когда глаз нездоров, мы блуждаем в потемках.

Некоторые люди способны различать погодные явления, но не видят знамений времени:

Когда видите, что облако поднимается на западе, вы тотчас говорите: «дождь будет», и бывает так. И когда видите, что южный ветер дует, вы говорите: «зной будет», и бывает. Лицемеры, лицо земли и неба распознавать вы умеете, как же времени этого не распознаете? (Лк 12:54–56; Мф 16:2–3).

Здесь звучат одновременно и осуждение, и призыв. Некоторые люди (вся аудитория или какая-то ее определенная часть?) слепы к тому, что происходит, а Иисус призывает их взглянуть на мир новыми глазами.

Зрение — новый взгляд — касается не только знамений времени, но и характера Бога. «Видеть» — это важнейший образ речения о птицах и лилиях: «Посмотрите на птиц небесных… Поглядите на лилии в поле» (Мф 6:26, 28; Лк 12:24, 27). Посмотрите, и вы увидите, что Бог питает и одевает их.

И сама форма учения Иисуса — притчи и афоризмы — приглашает слушателя посмотреть на мир свежим взглядом. Они направлены на то, чтобы радикальным образом изменить восприятие.

Метафора слепоты и зрения не только постоянно появляется в словах Иисуса, она же стоит за повествованиями об исцелении слепцов. В евангелиях три такие истории: две у Марка, одна у Иоанна. Без сомнения, они имеют метафорический смысл, даже если какие-то из них основаны на исторической памяти. Евангелисты приводят их ради более-чем-историческо-го смысла, как мы уже говорили в главе 3, у Марка исцеление слепца в Вифсаиде и слепого Вартимея (8:22–26, 10:46–52) «обрамляют» центральный раздел евангелия, посвященный следованию за Иисусом по «пути», который ведет к смерти и воскресению.[135] Обрести зрение, снова видеть означает увидеть Иисуса и пойти за ним по «пути».

Подобную функцию выполняет у Иоанна рассказ о слепом. Его исцеление позволяет Иисусу сказать: «Я свет миру» (9:5).[136] Исцеление говорит о том, что Иисус, «свет миру», выводит людей из темноты к свету и возвращает им зрение. Он дает просветление — такая религиозная метафора у большинства людей ассоциируется в первую очередь с религиями Азии. Но это важнейший образ и для Евангелия от Иоанна или для первых христиан в целом. В величественном и программном прологе к своему евангелию Иоанн возвещает, что Иисус «Свет истинный, Который просвещает всякого человека», и этот свет «пришел в мир»{7} (1:9). Мы живем в слепоте, «во тьме», и не можем найти путь. Нам необходимо вернуть себе зрение, увидеть снова, чтобы наши глаза были открыты, прийти к свету, обрести просветление.

Живые мертвецы

Иисус говорил не только о зрячих, которые слепы, но и о живых, которые мертвы. Однажды Иисус произнес слова, которые многие относят к одним из самых радикальных его высказываний: «Предоставь мертвым хоронить своих мертвых».[137] Разумеется, это слова о живых — именно их Иисус называет «мертвыми», хоронящими мертвых. И у Луки, и у Матфея это речение стоит в контексте призыва следовать за Иисусом:

И сказал другому: следуй за Мною. Он же сказал: Господи, позволь мне сперва пойти похоронить отца моего. Но Он сказал ему: предоставь мертвым хоронить своих мертвых (Лк 9:60; Мф 8:22).

В рамках иудаизма долг похоронить своего отца относится к самым священным обязанностям, это даже важнее соблюдения субботы. Иисус говорит нечто неслыханное: следовать за ним важнее, чем выполнить эту обязанность.

Но маловероятно, что Иисус сказал эти слова лишь однажды и только потенциальному последователю, который сначала хотел похоронить отца. Трудно поверить в то, что он более не пользовался этим блестящим афоризмом. Это поразительные слова: «Предоставь мертвым хоронить своих мертвых». Их смысл ясен: иные пути жизни равносильны обитанию в Царстве мертвых. И одновременно здесь говорится о том, что можно покинуть царство мертвых. Подобно многим другим высказываниям Иисуса, это передает и осуждение, и приглашение.

Смерть как метафорический образ определенного пути жизни появляется также и в притче о блудном сыне. Дважды его отец говорит о «смерти» своего сына: «ибо этот сын мой был мертв»; «брат твой этот мертв был» (Лк 15:24, 32). Всем понятно, что блудный сын не умер, живя в чужой стране. Однако его жизнь в изгнании была как бы эквивалентом смерти. Можно быть мертвым, даже если ты жив.

Мы говорили о том, что метафору слепоты можно найти и в речениях Иисуса, и в повествованиях о нем. То же самое можно сказать о метафоре смерти. Она занимает важнейшее место в истории воскрешения Лазаря в Евангелии от Иоанна (11:1-44). Разумеется, это рассказ о «настоящей» смерти и «настоящем» возвращении к жизни умершего; в рамках повествования Лазарь не только был погребен, но и был мертв в течение четырех дней. Но как и многие другие повествования у Иоанна, это чисто символическая история, метафорическое повествование. Крайне мало (если такие вообще есть) ученых считают ее историческим воспоминанием. Разумеется, христиане, понимающие евангелие буквально, как отчет о фактах, с ними не согласны. Для них это рассказ об историческом событии, одно из самых поразительных чудес Иисуса. Но что бы мы ни думали об исторической достоверности истории, она передает более-чем-исторический смысл. Этот смысл мы сейчас и рассмотрим.

Тема данной истории, ее главное утверждение — одно из знаменитых речений Иисуса типа «Я есть», которые мы встречаем только в Евангелии от Иоанна: «Я — воскресение и жизнь» (11:25). История об исцелении слепца позволила Иоанну вложить в уста Иисуса слова: «Я — Свет миру»; подобным образом история о Лазаре позволяет ему сказать: «Я — воскресение и жизнь».

Эти слова звучат в разговоре Иисуса с Марфой, сестрой Лазаря. Марфа встречается с Иисусом около селения, где умер Лазарь. Между ними завязывается диалог (11:23–25) с любопытной структурой:

Иисус делает утверждение: «Воскреснет брат твой».

Марфа воспринимает его слова буквально, а потому неверно: «Знаю, что воскреснет в воскресение, в последний день».

Иисус исправляет ее ошибку: «Я — воскресение и жизнь».

Подобная структура повторяется в повествовании о беседе Иисуса с Никодимом (3:1-10):

Иисус делает утверждение: «Если кто не родится свыше [другие возможные переводы: „заново“, „снова“], не может увидеть Царства Божия».

Никодим воспринимает его слова буквально, а потому неверно: «Как может человек родиться, будучи стар? Может ли он вторично войти в утробу матери своей и родиться?»

Иисус исправляет его ошибку: «Надлежит тебе родиться от Духа».

В обоих случаях мы видим переход от буквального смысла к метафорическому.

Подобное происходит и в повествовании о Лазаре. Тема разговора перемещается от буквального смысла к метафорическому и от будущего времени к настоящему. Марфа говорит о будущем воскресении «в последний день». Иисус переходит на настоящее время: «Я — воскресение и жизнь». Для Марфы воскресение — это будущее событие в конце времен, но Иисус исправляет ее ошибку и говорит о воскресении в нынешней реальности. Метафорический смысл события ясен: Иисус есть «воскресение и жизнь», а потому он несет жизнь умершим, подобно этому Иисус как «свет миру» возвращает зрение слепым.

В метафорическом смысле Лазарь — любой «обычный человек», который мертв, связан и лежит в гробнице. Рассказ кончается драматичной сценой, когда Лазарь выходит из гробницы в своем погребальном уборе: «И вышел умерший, связанный по рукам и ногам погребальными перевязями, и лицо его было обернуто платком. Говорит им Иисус: развяжите его и пустите его идти» (11:44). Иисус, «воскресение и жизнь», зовет людей, лежащих во гробах, дает им жизнь и делает их свободными. Что бы мы ни думали о том, «было ли это на самом деле», эта история обладает более-чем-историческим смыслом. Иисус есть воскресение и жизнь — причем не в последний день, а уже сейчас.

Разумеется, в этой истории, как и в большинстве других историй у Иоанна, вряд ли описываются реальные поступки и слова Иисуса. Это — послепасхальное свидетельство Иоанна об Иисусе, отражающее опыт его общины. Первые христиане знали, что Иисус привел их от смерти к жизни, от мрака — к свету. И они использовали эти образы в соответствии с учением Иисуса, более того, засвидетельствовали, что эти метафоры крайне важны для его учеников после Пасхи.

Изгнание

Метафора изгнания глубоко вплетена в ткань евангелий. Это всеобщий и архетипический образ положения человека, а одновременно он глубоко укоренен в историческом опыте Израиля. В VI веке до н. э. Иерусалим и Царство Иуды (которое позднее стали называть Иудеей) было покорено Вавилонской империей. Многие евреи были отправлены в Вавилон, отделенный от их родины необитаемой пустыней, которая простиралась на сотни километров. Тут почти полстолетия они жили в нищете и буквально в рабстве. Литература того периода доносит до нас сетования, скорбь и стремление вернуться домой. Великий пророк того периода, чьи слова — одни из самых ярких во всей Библии — записаны во второй половине Книги Исайи, возвестил народу, что Бог приготовил «путь возвращения». И вскоре переселенцы вернулись на родину. Опыт изгнания и возвращения навсегда остался в памяти иудеев.

Кроме того, изгнание — это важнейший мотив истории Адама и Евы в первых главах Книги Бытия. Они начинают жить в раю, в саду Эдема, где присутствует Бог. Но затем они изгнаны из рая и должны жить «на востоке у сада Едемского» (3:24). Это сильная метафора, описывающая то состояние, в котором живет человек. Мы живем в изгнании, мы отделены от родного и дорогого для нас места, о котором мы вспоминаем с тоской, но куда не можем вернуться. Это состояние отчуждения.

На важнейший для евангелий образ изгнания указывает и часто встречающееся там понятие «путь». Это конкретный путь — путь возвращения из изгнания. Мы уже упоминали, что Марк начинает свое евангелие цитатой из пророка изгнания: «Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу, прямыми сделайте стези Ему» (Мк 1:3 с цитатой из Ис 40:3). И действительно, вторая часть Книги Исайи, целиком посвященная изгнанию, чаще текстов любого другого ветхозаветного пророка звучит в евангелиях в виде цитат и аллюзий.

Метафора изгнания играет важнейшую роль и в истории о блудном сыне (Лк 15:11–32). Младший сын отправился «в страну далекую», где впал в нищету и стал жалким слугой. Затем он понимает, что хочет вернуться назад, и отправляется в путь к дому отца. Это — история изгнания и возвращения.

Узы

Подобно образу изгнания, метафора уз укоренена в истории Израиля, хотя одновременно она и самый универсальный образ состояния человечества. Это важнейшая тема основополагающего повествования Торы о рабстве у фараона и освобождении через вмешательство Бога. Как метафора в отношении человеческого существования она указывает и на «внешние» узы подчинения политическому и экономическому угнетению, и на «внутренние», порожденные обычаями и лояльностью.

Этот образ использует Лука, рассказывая о начале общественного служения Иисуса, когда евангелист хочет указать на важнейшие темы его миссии. Мы уже упоминали данный отрывок, когда речь шла об Иисусе как иудейском мистике. Как повествует Лука, после испытания и видений в пустыне Иисус возвращается в Галилею. В субботний день в синагоге родного Назарета Иисус открывает свиток Исайи и читает слова, которые возвещают о его миссии:

Дух Господа на Мне, ибо Он помазал Меня. Послал Меня благовествовать нищим, возвестить пленным освобождение и слепым прозрение, отпустить угнетенных на свободу, возвестить лето милости Господней (Лк 4:18–19 с цитатой из Ис 61:1–2; 58:6).

Хотя в большинстве своем ведущие ученые считают, что это событие отчасти или целиком — плод творчества Луки, они же единодушны в том, что это прекрасно отражает самую суть миссии и учения Иисуса.

В этом отрывке использован ряд метафор. Слова Исайи указывают на историю изгнания Израиля. Здесь говорится о прозрении слепых. И среди них первое место занимает метафора уз, потому что она повторяется: Иисус говорит об «освобождении пленных» и об угнетенных, выходящих на свободу. Об этом же его слова о благовестии бедным, поскольку бедные также находятся в узах и под гнетом. Бедные не были просто разорившимися людьми, которые оказались на дне достаточно благополучного общества; они становились бедными в первую очередь из-за экономической эксплуатации со стороны системы. Заключительные слова про «лето милости Господней» также говорят об экономическом угнетении. Они указывают на юбилейный год, когда все сельскохозяйственные земли возвращались их первоначальным собственникам (Лев 25:8-12). Трудно сказать, хотел ли Иисус (или Лука) показать, что это в буквальном смысле объявление о юбилейном годе, — вероятно, нет. Однако эти слова связывают тему юбилейного года (неважно, понимается ли это в прямом или метафорическом смысле) с Благой вестью для бедных, поскольку говорят об освобождении от уз бедности и угнетения.

Подобно изгнанию, метафора уз проходит через все евангелия и отображается как в повествованиях об Иисусе, так и в его речениях. Бедные — вероятно, это крестьянский класс в целом или, по меньшей мере, большая часть его представителей — находятся, как мы уже отмечали, в узах, под гнетом. Одержимые связаны демонами. В одном случае бесы говорят, что их имя «легион» (Мк 5:9), что указывает на узы Рима, в которых оказались иудеи.

О том же говорят и истории об исцелениях. Лука (13:10–17) повествует о женщине, которая восемнадцать лет была скорчена и не могла стоять прямо. «Женщина, ты свободна от недуга твоего», — говорит ей Иисус. Затем его обвиняют в том, что он исцеляет в субботу. В ответ он говорит об узах и свободе, косвенно указывая на то, что сама суббота есть день освобождения: «А эту — дочь Авраамову, — которую связал сатана вот уже восемнадцать лет, не надлежало ли освободить от этих уз в день субботний?» Женщина, освободившись от уз, стоит прямо.

Те же метафоры используются в истории об исцелении расслабленного. Иисус говорит парализованному человеку, которого на подстилке, раскрыв кровлю, спустили вниз: «Встань, возьми свою постель [подстилку] и ходи» (Мк 2:9; см. также Ин 5:8). Метафорический смысл двух этих историй очевиден. Иисус освобождает человека от уз, так что скрюченная распрямляет спину, а парализованный снова может ходить.

Павел продолжает развивать метафоры уз и освобождения. Он пишет в Послании к Галатам: «Для свободы Христос освободил нас. Итак, стойте и не подпадайте снова под иго рабства» (5:1). Речь здесь идет о рабстве «закону» — не просто иудейскому Закону, то есть Торе, но закону в более широком смысле слова, как системе запретов, от которых человеку нужно освободиться, чтобы вступить во взаимоотношения с Богом, открывшимся в Иисусе.

***

Такие метафоры, наполняющие речения Иисуса, носят провокативный (и быть может, это еще слишком мягко сказано) характер. Широкий путь, то есть наш обычный путь жизни, означает, что мы слепы, хотя и видим, мертвы, хотя и живем, находимся в изгнании, даже если живем у себя на родине, и связаны узами, даже если пользуемся свободой. Такой диагноз бросает нам вызов. Он заставляет думать. Неужели все обстоит именно так? Неужели мы слепы, мертвы, связаны и в изгнании? А если это действительно так, что нам делать?

Как мы уже говорили, по представлениям Иисуса широкий путь не есть путь тяжких пороков или ярких грехов. Этим путем следует большая часть из нас: удачливые и неудачники, богатые и бедные, праведные и неправедные. Даже самые уважаемые люди. Чаще всего человек идет таким путем не в результате свободного выбора или осознанного решения, он вступает на этот путь автоматически. Такое происходит с нами тогда, когда мы смотрим на жизнь через призму общепринятых ценностей и обычаев. Это — общий жребий людей — и в те времена, и сегодня.

Многие философы, учители мудрости в западной культуре, также видели в общепринятых ценностях широкий путь. В истории Запада наиважнейшим героем в сфере религии стал Иисус, а в мире философии это место принадлежит Сократу (469–399 годы до н. э.). Вот одно из самых известных изречений древнего философа: «Непознанная жизнь не стоит того, чтобы быть прожитой». Если мы не пытаемся оценить нашу жизнь и не подвергаем ее критическому пересмотру, мы обречены жить по тем законам, которые нам навязывает культура.

Если сказать о том же шокирующими словами одного современного писателя, сознание нормального взрослого человека — каковыми мы становимся благодаря процессу социализации в рамках нашей культуры — представляет собой «массовый гипноз» и «консенсуальную паранойю». Первое выражение говорит о жизни в состоянии транса, когда мы автоматически ценим то, что ценит культура, и стремимся к «хорошей жизни», образ которой упорно навязывает нам культура. «Консенсуальная паранойя» проявляется как страх перед тем, чего боится наша культура.[138] Это обычное состояние любого человека, и если мы этого не поймем и не начнем его анализировать, мы от него не освободимся.

Иисус во многом радикально отличается от Сократа, но одновременно у них немало общего. Оба они были мистиками; оба бросали вызов общепринятому образу жизни; оба были приговорены властями к смерти. Сократа обвинили в безбожии (в том, что он отказался принять общепринятые представления о жизни и священном) и в том, что он своими взглядами развращает других. Эти обвинения тесно связаны. Удивительно, что два самых великих персонажа — с точки зрения западной религии и философии — были казнены правителями своих стран.

Как мы должны их почитать? Воздвигать им памятники? Иисус говорил об этом в одном из своих обличений:

Горе вам, что строите гробницы пророков, — а отцы ваши убили их; значит, вы свидетели и соглашаетесь с делами отцов ваших, потому что они их убили, а вы строите (Лк 11:47–48; Мф 23:29–31).

Сократу, Иисусу и пророкам в древности охотно сооружали памятники. Но, может быть, вместо того чтобы почитать их как выдающихся героев прошлого, им надо следовать в настоящем?

Кроме метафор, которые описывали состояние человека в целом, Иисус нападал на конкретные важнейшие ценности общепринятой мудрости своего времени. Это касается его высказываний о семье, богатстве, чести и чистоте.

Господствующие ценности здравого смысла: семья, богатство, честь и чистота

Семья

В мире Иисуса родственники — расширенная семья — имели такое значение, какое трудно себе вообразить современному человеку.[139] Это не нуклеарная семья, состоящая из родителей и детей, но расширенная общность из нескольких поколений. Человек жил именно в такой семье всю жизнь, он не покидал Дом, становясь взрослым. Такая семья имела авторитарную патриархальную структуру, власть в ней принадлежала мужчинам, в первую очередь — отцу.

Расширенная семья представляла собой простейшую социальную и экономическую единицу. Она была для ее члена всем:

Она не только давала человеку статус в обществе, но одновременно была основным экономическим, религиозным, образовательным и социальным звеном. Потеря связи с семьей означала потерю жизненно важных связей с обществом, а также с землей.[140]

Семья была основной экономической единицей, она производила продукцию, а потому была источником социальной защиты (или незащищенности). Кроме того, семья была главной основой идентичности. В том мире генеалогия значила очень много. Мужчину характеризовали как сына его отца. Дочь также определяли по отцу до того момента, пока она не вступала в брак, после чего ее признавали в обществе как жену такого-то мужчины. Люди жили в рамках родственных отношений, и не удивительно, что лояльность к своей семье имела огромное значение. Семья была важнейшей группой «своих», которой любой ее член хранил верность. Как все подобные группы, семья также требовала верности от своих членов.

В таком социальном контексте высказывания Иисуса о семье и родстве звучали крайне радикально. В наши дни христиане чаще всего говорят, что как Библия, так и Иисус придают «семейным ценностям» первоочередное значение. Но Иисус не раз призывал к отказу от семьи, а также от связанных с семьей обязанностей и социальной защиты.

Он говорил, что его последователи должны «возненавидеть» семью: «Если кто приходит ко Мне и не ненавидит отца своего и матери, и жены, и детей, и братьев, и сестер… не может быть Моим учеником» (Лк 14:26). Резкость этих слов отчасти (но не полностью) смягчает тот факт, что в еврейском и арамейском языках идиома «ненавидеть» означает «любить меньше» или «поставить на второе место». В версии Матфея то же место передает именно такой смысл: «Любящий отца или мать более Меня недостоин Меня; и любящий сына или дочь более Меня недостоин Меня» (10:37). Но и в такой мягкой форме это требует от последователя Иисуса отказаться от обязанностей в отношении своей семьи.

Подобным образом Иисус показывает, что ценность его собственной семьи для него также относительна. Когда сидящая вокруг него толпа передает Иисусу, что его ищут мать и братья (Мк 3:32), он отвечает:

Кто матерь Моя и братья Мои? И обведя взором сидящих вокруг Него, говорит: вот матерь Моя и братья Мои; ибо кто исполнит волю Божию, тот брат Мой и сестра и матерь (Мк 3:33–35).

Он принижает значение своей семьи и говорит о новой семье, которую объединяет верность Богу.

Стать учеником означает оставить семью. Вот как Марк рассказывает о призвании первых учеников:

Он увидел Иакова Зеведеева и Иоанна, брата его, тоже в лодке, чинящих сети, и тотчас призвал их. И они оставили отца своего Зеведея в лодке с работниками и ушли за Ним (1:19–20).

О том же свидетельствует и Лука. Безымянный человек, который захотел следовать за Иисусом, говорит ему: «Я последую за Тобою, Господи, но сперва позволь мне проститься с домашними моими». Иисус отвечает: «Никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не пригоден для Царства Божия» (9:61–62).

В другом месте Иисус говорит о том, что его миссия вызовет разделения:

Не подумайте, что Я пришел принести мир на землю; Я пришел принести не мир, но меч. Ибо Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее (Мф 10:34–35; Лк 12:51–53).

Иногда слова «Я пришел принести не мир, но меч» цитируют вне контекста, утверждая, что Иисус одобряет войну. Но взятые в контексте, эти слова определенно указывают на меч разделения, который рассекает семейные узы. Любопытно, что описанные тут семейные связи пересекают границы поколений: сын восстает против отца, дочь против матери, невестка против свекрови.

Еще одно высказывание, вероятно, подрывает патриархальную власть в семье: «И отцом своим не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец — Небесный» (Мф 23:9). Замечу, что в лютеранской среде, где я рос, до появления экуменического движения мне часто говорили: этот стих объясняет, почему мы называем наших церковнослужителей «пасторами», а не «отцами», как это делают католики или члены епископальной церкви. Неужели они не знают, что Иисус запретил называть священников «отцами»? Вне сомнения, такое понимание текста внеисторично. Однако в контексте I века, возможно, этот стих понимали так: поскольку Бог твой Отец, у тебя нет других отцов. Этот смысл подобен словам о господстве Бога: поскольку твоим Господом является Бог, у тебя не должно быть иных господ.[141]

Означает ли это, что Иисус полностью отвергает семью? Это крайне маловероятно. Иисус говорил о любви к ближнему и даже о любви к врагам, а потому трудно себе представить, что в итоге он учил исключительно негативному отношению к родственникам. Но Иисус ясно показал, что семейные узы и обычаи могут держать человека в плену и потому могут помешать ему сделать центром жизни Бога и Его желания. Он утверждал, что обычная для того времени патриархальная семья связывает человека и требует от него лояльности, несовместимой с верностью Богу. Если человек ставит семейные обязанности на первое место, он попадает в тюрьму обычаев и ценностей культуры. В самом деле, освобождение от контроля структур патриархальной семьи была основной причиной, почему христианство сразу после своего появления особенно стало привлекать женщин.[142]

Богатство

Богатство и имущество занимали важнейшее место в общепринятой системе ценностей того времени, также как и всегда в большинстве мировых культур. Очевидно, что богатство считалось благом, поскольку оно давало комфорт и безопасность. Оно также было основой идентичности человека и признаком правильной жизни. Хотя некоторые иудеи говорили о «богатстве неправедном», чаще всего в нем видели благословение Бога и результат того, что человек идет путем мудрости. Богатство, по мнению хотя бы части общества, отражало благоволение Бога. Некоторые изречения Книги Притчей, отражавшей общепринятую мудрость древнего Израиля, говорят именно об этом: В доме праведника — обилие сокровищ, а в прибытке нечестивого — расстройство (15:6); За смирением следует страх Господень, богатство и слава и жизнь (22:4); Ленивая рука делает бедным, а рука прилежных обогащает (10:4); Нерадивая душа будет терпеть голод (19:15b); Грешников преследует зло; а праведников вознаграждает благо (13:21).[143]

Отсюда следует простой вывод, который во многих культурах делают богатые, а порой и бедные люди: если ты наслаждаешься богатством, значит, ты жил правильно; если же ты скатываешься к нищете, это твоя ошибка. Богатые заслужили свое богатство, а бедные — свою нищету.

Однако Иисус постоянно обличает богатство как в афоризмах, так и в притчах. И для современных христиан, которые наслаждаются изобилием или к тому стремятся, эти слова становятся самыми трудными изо всего, о чем говорят евангелия. Иисус говорит «горе вам, богатые» и возвещает о блаженстве бедных (Лк 6:20–26). Он отрицательно отзывается о погоне за богатством: «Смотрите, храните себя от всякого любостяжания, потому что и при изобилии жизнь человека не зависит от его имущества» (Лк 12:15). За этими словами следует притча:

У одного богатого человека хорошо уродила земля, и он рассуждал сам с собой: «что мне делать, раз некуда мне собрать плодов моих?» И сказал: «вот, что сделаю: снесу мои житницы и построю большие, и соберу туда всю пшеницу и всё добро мое, и скажу душе моей: душа, много добра лежит у тебя на многие годы: покойся, ешь, пей, веселись». И сказал ему Бог: «безумный, в эту ночь душу твою потребуют у тебя, а то, что ты заготовил, кому достанется?» Таков собирающий сокровища себе, а не в Бога богатеющий (12:16–21).

Не без причины эту историю называют притчей о безумии богатого. Богатство идет рука об руку вовсе не с мудростью, но с безумием.

В другой притче (Лк 16:19–31) рассказывается об утопающем в роскоши богаче, который с полным равнодушием относится к нищему, лежащему у ворот его виллы:

Некий человек был богат, и одевался в порфиру и виссон, и каждый день пиршествовал блистательно. Нищий же некий по имени Лазарь лежал у ворот его, покрытый язвами; и хотел он насытиться тем, что падало со стола богача, и собаки приходили и лизали язвы его.

Затем оба они умирают. Лазаря ангелы относят «на лоно Авраамово». Богач попадает в ад, где, пребывая в муках и отчаянии, он мечтает хотя бы о капле воды, чтобы «прохладить язык». Он умоляет Авраама послать Лазаря, чтобы предупредить его братьев: они еще могут переменить свой образ жизни и избежать столь злосчастной судьбы. Авраам отвечает: «Есть у них Моисей и Пророки: пусть послушают их». Богач уверяет, что этого недостаточно, и снова взывает к Аврааму: «Нет, но если кто из мертвых придёт к ним, они покаются».

Ответ Авраама завершает притчу: «Если Моисея и Пророков не слушают, то, когда бы и воскрес кто из мертвых, не убедятся они». Смысл данной истории очевиден. Закон и Пророки, то есть Библия иудеев, достаточно полно раскрывают Божье благоволение к бедным. Если это тебе «не помогает», то и рассказ человека, восставшего из мертвых, «не поможет». Богатство и закостенелость в грехе, роскошь и жестокосердие чаще всего идут вместе — что тогда, что сегодня.

В одном афоризме, используя образ слуги, Иисус говорит о том, что любовь к богатству порабощает и связывает человека:

Никто не может служить двум господам: или одного возненавидит, а другого возлюбит; или к одному привяжется, а другим пренебрежет. Не можете Богу служить и богатству (Мф 6:24; Лк 16:13).

Под «слугой» здесь подразумевается скорее раб. В Древнем мире на рабов смотрели как на существа, лишенные собственной воли; их волей распоряжался хозяин. Так что первое предложение говорит о простой ситуации: невозможно быть рабом сразу двух хозяев. Второе же прилагает эту простую истину к богатству, к «маммоне», как его называют в старых переводах. «Маммона» означает богатство, но иногда этим словом называют материальную основу жизни в целом. Таким образом, оно указывает не просто на богачей, но на всех, кто ставит во главу угла заботу о богатстве. По мнению Иисуса, маммона, богатство — это господин, который не позволяет своему рабу сделать Бога главным содержанием жизни.

О разительном контрасте между служением Богу и служением богатству говорит и другое высказывание, где Иисус показывает безумие тех, кто хранит свои сокровища на земле, и мудрость тех, кто хранит их на небесах:

Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и тля разрушают, и где воры подкапывают и крадут; но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни тля не разрушают, и где воры не подкапывают и не крадут; ибо, где сокровище твое, там будет и сердце твое (Мф 6:19–21; Лк 12:33–34).

«Сердце» — это самый глубокий уровень человеческого бытия, и потому человек будет хранить верность тем вещам, которые ценит его сердце.

В известной истории, которую приводят все синоптики, богатый человек спрашивает Иисуса: «Что мне сделать, чтобы наследовать жизнь вечную?» Матфей называет его юношей, а Лука — начальником. Часто этот эпизод называют историей о богатом начальнике. Но в самой ранней версии у Марка (10:17–31) говорится просто о богаче.

Нам может показаться, что вопрос о «вечной жизни» означает: «Что мне сделать, чтобы попасть на небеса?» Но в I веке выражение «вечная жизнь» означало «жизнь грядущего века», а по ходу рассказа становится очевидно, что это эквивалент «царства Божьего» (Мк 10:23; Мф 19:23; Лк 18:24), и таким образом, вопрос о вхождении в царство Божье.

Иисус отвечает богачу: «Ты знаешь заповеди», — и перечисляет некоторые из них: «Не убей, не прелюбодействуй, не укради, не лжесвидетельствуй, не обманывай, почитай отца твоего и мать». Богатый говорит: «Учитель, всё это я сохранил от юности моей». Иисус не оспаривает этого утверждения: вероятно, с точки зрения общепринятой мудрости богач вел достойную жизнь. Однако Иисус добавляет: «Одного тебе недостает: иди, всё, что имеешь, продай и отдай нищим, и будешь иметь сокровище на небе; и приходи, следуй за Мною». Богач глубоко шокирован. Так вот что значит следовать за Иисусом? Он на это не способен. Как пишет Марк, он, «омрачившись от этого слова, ушел в печали: ибо владел он большим имуществом». Имущество держало его в плену, узы богатства не дали ему последовать за Иисусом, несмотря на симпатию к нему.

После его ухода Иисус сказал ученикам: «Как трудно будет имеющим богатство войти в Царство Божие». Ученики этим поражены, а он добавляет: «Легче верблюду пройти сквозь игольное отверстие, чем богатому войти в Царство Божие». Хотел ли он сказать, что богатство связано с пороком? Или что оно — западня? В любом случае Иисус осуждает то, что высоко поднято на шкале общепринятых ценностей в большинстве культур или, по меньшей мере, представляет собой жизненные ценности тех, кому повезло.

Сам Иисус, очевидно, не владеет никаким имуществом и призывает к тому же учеников.[144] Возможно, они вместе посвятили себя «святой бедности».[145] Однако нельзя сказать, что Иисус отвергал богатство как таковое. По крайней мере, некоторые из его сторонников были богаты, в том числе женщины, материально поддерживавшие Иисуса и его учеников.[146] Среди первых христиан мы также встречаем отдельных состоятельных людей, выходцев из элиты, разочарованных своим образом жизни, несмотря на богатство и привилегии. Эти люди могут послужить образцом для состоятельных христиан нашего времени. Тем не менее Иисус, несомненно, видел в стремлении обогатиться одну из главных помех в жизни и источник беспокойства, всепоглощающую страсть, которая делает человека слепым, хотя общепринятая мудрость ценила благополучие.

Честь

Во времена Иисуса честь была одной из важнейших ценностей. Она была связана с родителями человека, его семьей и имением, но одновременно ее поддерживало признание окружающих. Честь не сводится к социальному статусу, это также соответствующее статусу уважение, которого ожидал человек.

Честь — это ценность человека в собственных глазах (то есть его ощущение собственного достоинства) плюс восприятие ценности человека в его социальной группе. Честь — это чувство собственной ценности вместе с признанием этой ценности со стороны окружающих.[147]

Поэтому за поступками человека во многом стояло стремление приобрести, сохранить или показать свою честь, а также избежать противоположного состояния — бесчестья. Честь и бесчестье и сегодня остаются важнейшими мотивами поведения людей на Ближнем Востоке и в некоторых иных местах мира.

Иисус подвергает заботу о чести насмешкам. Он иронически отзывается о людях, ищущих социального признания:

Берегитесь книжников, любящих длинные одежды и приветствия на площадях, и первые сиденья в синагогах, и первые места на званых обедах (Мк 12:38–39; см. также Лк 11:43 = Мф 23:6).

Глядя, как гости занимают почетные места на пиру, он советует слушателям вести себя прямо противоположным образом: «Когда тебя позовут, пойди, и сядь на последнее место». А в заключение он говорит: «Всякий возносящий себя смирён будет, и смиряющий себя вознесён будет» (Лк 14:7-11; см. также Мф 18:4; 23:12, Лк 18:14). Ищущие почестей будут опозорены, а те, кто не боятся позора, получат почести.

Он обличает благочестивые поступки — милостыню, пост, молитву, — которые мотивированы честью:

Когда творишь милостыню, не труби перед собой… Когда же поститесь, не делайтесь как лицемеры сумрачными; ибо они искажают лица свои, чтобы показать себя людям постящимися… Ты же, постясь, помажь твою голову и лицо твое умой, чтобы показать себя постящимся не людям, но Отцу твоему, Который втайне (Мф 6:2, 16–18).

То же Иисус говорит и о молитве. Не надо молиться на публике, чтобы «показать себя людям»; но «когда молишься, войди во внутренний покой твой, и затворив дверь твою, помолись… втайне» (Мф 6:5–6).

Ритуальная чистота

Четвертой ценностью в мире Иисуса была ритуальная чистота, параллельно общепринятая мудрость призывала избегать противоположного состояния — нечистоты (иногда называемой осквернением). Стоит помнить о том, что чистота и нечистота в целом имеют огромное антропологическое и культурное значение, кроме того, эти категории обладали особым смыслом в мире Иисуса. В широком понимании слова — «правила о чистоте определяют место для всего и для всех: все должно быть на соответствующем месте». Это культурная система классификации и создания границ: «между чистым и нечистым должна находиться разграничительная линия».[148] В таком смысле свои правила чистоты существуют в любой культуре, хотя их содержание в каждом случае отличается своеобразием. Правила чистоты в мире Иисуса касались определенных вещей: пищевых продуктов и трапез, трупов, телесных выделений (спермы, менструаций, опорожнения), рождения детей, телесных дефектов. Кроме того, можно было стать нечистым при контакте с людьми в состоянии нечистоты.

Быть нечистым не всегда означало совершить грех. Некоторые действия, нарушающие правила чистоты, такие как вкушение запретных видов пищи, рассматривались как дурное и греховное поведение. Но в других случаях человек становился нечистым не по своей вине. Скажем, истечение семени делало мужчину нечистыми, но не грешником. Женщина становилась нечистой из-за рождения ребенка или во время менструации, но никто не считал это грехом. Контакт с мертвым телом делал нечистым, тем не менее родственники были обязаны приготовить умершего к погребению. Когда человек осквернялся, ему следовало очиститься разными методами: выждать какое-то время, совершить ритуальное омовение, принести жертву — или использовать сочетание из нескольких средств. Не для всех форм нечистоты требовалось использовать все три средства очищения сразу.[149]

Хотя нечистота не была тождественна греху, человек в мире Иисуса стремился сделать все возможное, чтобы избежать ее. Более того: как мы говорили, нечистота могла передаваться при контакте, то есть была «заразной». Если с этим состоянием ничего не делать, человек оставался нечистым. А потому правила чистоты имели социальное значение. Если иудей не соблюдал систематическим образом правила чистоты и очищения, он постоянно находился в состоянии нечистоты, даже если время от времени исполнял эти правила. К такому человеку относились с подозрительностью, степень которой зависела от стандартов чистоты внешнего наблюдателя.

Нам трудно понять, насколько серьезно рассматривали свою чистоту и состояние окружающих иудеи из низшего класса общества. Но мы знаем, что чистота имела огромное значение для некоторых современников Иисуса. К таковым относились ессеи и фарисеи, самые ревностные иудеи того времени. Они соблюдали более строгие правила чистоты. Библейской основой их практик была Книга Левит, где говорится о подражании Богу, главной характеристикой которого является святость: «Объяви всему обществу сынов Израилевых и скажи им: святы будете, ибо свят Я Господе, Бог ваш» (19:2). Как фарисеи, так и ессеи видели в святости Бога чистоту: чтобы уподобиться Богу в его святости, следует подражать его чистоте.

Ессеи, удалившиеся от людей в пустыню, сравнительно мало влияли на общество. Ученые до сих пор спорят о степени влияния фарисеев. Однако тексты и археологические находки свидетельствуют о том, что в Палестине все иудеи заботились о соблюдении правил чистоты. В Галилее и Иудее при раскопках были найдены сотни бассейнов для омовений (miqvaoth): как частных, в домах состоятельных людей, так и общественных.

Требование чистоты также было прямо связано с Иерусалимским храмом, который был средоточием чистоты. В священной географии иудаизма «святое святых» было центром, вокруг которого концентрическими кругами лежали пространства, требовавшие по мере удаления от центра все меньшей и меньшей степени чистоты. Люди, управлявшие Храмом или действовавшие в нем, такие как священники и левиты, а также обычные иудеи, вступающие в пространство Храма, были обязаны находиться в состоянии чистоты.

Правила чистоты в древнем иудаизме кажутся современным людям чем-то причудливым и загадочным или, по меньшей мере, незначительными обычаями, не имеющими отношения к вере. Конечно, эти правила родились в определенное время определенном месте и отражают представления тогдашнего общества о границах между чистым и нечистым. Подавляюще большинство христиан и многие современные иудеи считают их устаревшими. Я не встречал ни одного христианина, который боялся бы посеять два рода семян на одном поле или одеть одежду из двух разных видов тканей либо совершал бы ритуальные омовения после полового акта или менструации, хотя все эти действия предписывает Библия.[150]

Тем не менее в иудейском мире Иисуса практические правила чистоты занимали важное место. Более того, как мы уже говорили, нечистота имела социальные последствия, поскольку на передавалась при контакте, была «заразной». Поэтому категории чистоты и нечистоты распространялись как на отдельных людей, так и на группы. К нечистым людям в евангелиях относятся прокаженные (люди с кожными заболеваниями, а не обязательно с проказой в современном медицинском смысле слова), женщина, страдающая кровотечением. Блудный сын сделался нечистым, когда стал пасти свиней. К группам в состоянии нечистоты относятся одержимые демонами; хотя законы чистоты не упоминают о подобных случаях, мы постоянно читаем о том, что в этих людях обитали «нечистые духи». Нечистыми для иудеев были самаряне. И скорее, к нечистым принадлежали многие «бедные», особенно самые нищие и оказавшиеся на дне. Хотя я не встречал ни одного источника, где говорилось бы о такой нечистоте, очевидно, что полная нищета делала соблюдение правил чистоты и очищения крайне трудной задачей. Учитывая этот контекст, можно понять, что высказывания Иисуса о чистоте не менее радикальны, чем его слова о семье, богатстве или чести. В социальном мире его времени было принято считать, что чистота — следствие определенного поведения, Иисус же заявил, что источник чистоты находится внутри человека. Большинство высказываний на эту тему звучат в контексте споров с фарисеями. И это не удивительно: именно фарисеи стремились поддерживать в обществе высокие стандарты чистоты.

О том, что чистота рождается «изнутри», а не «извне», говорит афоризм в Евангелии от Марка. Там используется глагол «осквернить», по смыслу относящийся именно к сфере «чистоты» и «нечистоты»: «Ничто, входящее в человека извне, не может осквернить его; но то, что исходит из человека, то оскверняет человека» (7:15). Можно предположить, что и этот афоризм, подобно многим другим, Иисус использовал в различных ситуациях не один раз.

У Марка это высказывание стоит в контексте спора с фарисеями, которые обвиняют учеников Иисуса в том, что те не омывают рук перед трапезой:

И сходятся к Нему фарисеи и некоторые из книжников, пришедшие из Иерусалима. И увидев, что некоторые из учеников Его едят хлеб нечистыми, то есть неумытыми, руками… спрашивают Его фарисеи и книжники: почему не поступают ученики Твои по преданию старцев, но нечистыми руками едят хлеб? (7:1–2, 5).

Разумеется, это спор не о гигиене, но о ритуальной чистоте. Иисус отвечает: «Ничто, входящее в человека извне, не может осквернить его; но то, что исходит из человека, то оскверняет человека». Тем самым он отрицает, что нечистотой можно «заразиться» при контакте с чем-то или кем-то. Чистота рождается внутри, то есть «в сердце» человека (Мк 7:21).[151]

Законы чистоты во многом конструировали мир, окружавший Иисуса, а потому эти слова бросали вызов тому миру. Это все равно что в обществе с расовой сегрегацией заявить, что раса человека зависит от того, каков он внутри, а не снаружи. Всем знакомые слова из Нагорной проповеди говорят примерно о том же: «Блаженны чистые сердцем, ибо они увидят Бога» (Мф 5:8).

Противопоставление «внешнего» и «внутреннего» мы находим и в высказываниях из источника Q. У Луки они стоят в следующем контексте: один фарисей пригласил Иисуса на трапезу, а затем «удивился, увидев, что Он прежде всего не умылся перед едой» (11:38; тут звучит та же тема, что и в Мк 7). Иисус отвечает: «Вы, фарисеи, очищаете снаружи чашу и блюдо, а что внутри у вас, полно хищения и лукавства» (Лк 11:39; Мф 23:25).

Конечно, не каждый фарисей был полон внутри «хищения лукавства», среди них были прекрасные и даже святые люди, до нас дошли имена некоторых таких фарисейский «святых». Но Иисус критикует их озабоченность именно «внешней» чистотой.

Другое обличение фарисеев также перекликается с темой чистоты. Они боялись оскверниться от прикосновения к мертвому телу, а Иисус использует это в своей критике фарисеев. В высказывании, взятом евангелистами из источника Q, Иисус говорит, что их влияние распространяет нечистоту, а они подобны непомеченным могилам: «Горе вам, что вы — как могилы, которых не видно, и люди ходят по ним и не знают» (Лк 11:44; Мф 23:27).[152]

Кроме того, именно из-за чистоты Иисуса критикуют за трапезы с «плохими» людьми, крайне важные для его миссии. Дважды этих критиков называют фарисеями (Мк 2:15–16; Лк 15:1–2); они спрашивают: «Почему Он ест с мытарями и грешниками?» — или говорят об Иисусе: «Он принимает грешников и ест с ними».

На подобные же обвинения от безымянных людей, критиковавших как его, так и его наставника Иоанна, Иисус отвечает в источнике Q:

Ибо пришел Иоанн Креститель: ни хлеба не ест, ни вина не пьет; и говорите: в нем бес. Пришел Сын Человеческий: ест и пьет; и говорите: вот человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам (Лк 7:33–34; Мф 11:18–19).

Дело не том, что именно Иисус ел (скажем, запретную пищу), но в том, с кем он ел: с мытарями и грешниками.[153] Присутствие таких людей за столом оскверняло и всех других сотрапезников. Однако Иисус ел с ними. Хотя это была обычная трапеза, она имела и символическое значение. Трапезы Иисуса воплощали в себе иные представления о чистоте и об открытости царства Божьего для «плохих» людей. По мнению Иисуса, не стоит столь сильно опасаться нечистоты, потому что «заразна» именно чистота.

Таким образом, учение Иисуса о чистоте, как и учение о семье, богатстве и чести, бросало вызов общепринятым мнениям о том, что такое жизнь и как надлежит жить. Его притчи и афоризмы говорили о разных сторонах жизни в тогдашнем обществе. Описывая обычное поведение, Иисус ставил диагноз привычному образу жизни людей — «широкому пути». Иисус видел, что его современники заняты своими заботами, что их представления о мире ограниченны, что они пленники своих убеждений и заложники социальных норм. И то, что он говорил о том времени, во многом можно отнести и к жизни большинства из нас.

Узкий путь

Иисус говорил также об ином пути — об узком пути, пути альтернативном, о непроторенной дороге. Его учение об этом пути довольно просто, хотя оно и бросает вызов существованию человека. Косвенно, а иногда и прямо об этом уже говорили те тексты, что мы рассматривали ранее в данной главе.

Бог на первом месте в жизни

Если сказать кратко, пойти путем Иисуса означает решительно поставить Бога на первое место в жизни. Конечно, иудаизм также основан на этом. Когда Иисуса спросили, какая заповедь самая важная, он в ответ процитировал текст Второзакония, входящий в Шма, важнейшую часть ежедневных молитв каждого иудея: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумом твоим, и всею крепостию твоею» (Мк 12:30).

Тот же императив звучит в речении Иисуса, что невозможно служить двум господам:

Никто не может служить двум господам: или одного возненавидит, а другого возлюбит; или к одному привяжется, а другим пренебрежет. Не можете Богу служить и богатству [маммоне] (Мф 6:24; Лк 16:13).

Служите Богу — поставьте его на первое место, — иначе вы начнете служить другим господам. И тогда вы окажетесь в изгнании и в узах и станете слепыми.

В этом заключается суть притчи о разумном человеке, построившем дом на скале, и глупце, построившем дом на песке. Что такое «скала»? Если учесть контекст этой притчи у Матфея и Луки, скала — это учение Иисуса, раскрытое в Нагорной проповеди и в Проповеди на ровном месте. Но если Иисус пользовался этой притчей многократно, что весьма вероятно, то он должен был ее произносить и в обстоятельствах, иных, чем те, что описаны у Матфея и Луки.

Для самого Иисуса «скалой» был Бог. В Ветхом Завете «скала» обозначает священное. Господь есть «Скала» Израиля (Втор 32:15){8}; «Господь — скала моя» (Пс 17:3); «каменная твердыня, дом прибежища» (Пс 30:3); только Бог «скала моя» (Пс 61:3); «Взгляните на скалу, из которой вы иссечены» (Ис 51:1).

Но сказать, что «скала» есть Бог в понимании людей, недостаточно. «Скала» есть такой Бог, которого познал Иисус, Бог сострадания, стремящийся к справедливости. Вот на какой скале нужно строить дом. Строить на чем-либо еще означает строить на песке.

Покаяние

Второй аспект узкого пути стоит за императивом «покайтесь». Это слово встречается в евангелиях реже, чем можно было бы ожидать, учитывая его важность для христиан на протяжении многих столетий. Но у Марка оно входит в предварительное краткое описание миссии Иисуса: «Исполнилось время и приблизилось Царствие Божие: покайтесь» (Мк 1:15).

Тогда это слово звучало не так, как сегодня его понимают многие христиане. Для нас «покаяться» и «покаяние» нередко означает чувство сожаления, сокрушение о своих грехах и обращение от грехов к Богу. Многие люди, выросшие в христианской среде, усвоили именно такое понимание еще в детстве. Покаяться означает «чувствовать себя очень, очень плохо из-за того, что ты столь грешен».[154]

Но в евангелиях это слово понимается не так. У него есть два значения. Первое прямо связано с опытом иудеев, изгнанных в Вавилон, расставшихся с Иерусалимом и Святой землей, где присутствует Бог. Покаяться значит возвратиться, в частности — возвратиться из Плена. Таким образом, этот смысл филологически близок к образу «пути»: это дорога покаяния, дорога возвращения к Богу, путь жизни, в центре которой стоит Бог.

Второе значение связано с корнями соответствующего греческого слова, используемого в евангелиях. Разумеется, Иисус учил на арамейском — если не всегда, то большую часть времени. Но поскольку его слова дошли до нас только на греческом, для нас важен смысл греческого термина. По меньшей мере, он указывает на то, о чем думали евангелисты, вложившие это слово в уста Иисуса. Греческие корни слова «покаяться» позволяют перевести его так: «выйти за пределы своего обычною ума». Покаяться означает видеть иначе, выйти за пределы сознания, воспитанного на общепринятых ценностях, и обрести новый ум и новое зрение.

Таким образом, слово «покаяться» вбирает в себя два смысла: вернуться из изгнания и думать и видеть по-новому. Это означает вернуться из состояния отчужденности и изгнания в присутствие Бога. Это также означает поменять свое восприятие и мышление, выйдя за рамки общепринятых ценностей культуры. И для обеих этих вещей необходимо поставить на первое /место в жизни Бога — такого Бога, которого показал Иисус.

Смерть и воскресение

Есть и третий аспект узкого пути: это путь умирания, а если сказать более точно, умирания и восстания, смерти и воскресения. Этот аспект стал самым главным среди последователей Иисуса после Пасхи. Павел говорит, что мы должны умереть и воскреснуть со Христом, чтобы быть «во Христе» (Рим 6). Он пишет, что сам прошел этот путь: «Я распят со Христом. И живу больше не я, но живет во мне Христос» (Гал 2:19–20). О том же говорится в известном тексте Евангелия от Иоанна: чтобы родиться заново, нужно умереть для своего старого бытия и родиться к новому бытию, в центре которого стоит Дух Божий (3:1-10).

Но употреблял ли такие выражения сам Иисус? Говорил ли он о смерти и восстании, использовал ли метафору смерти и воскресения, чтобы описать узкий путь? Поскольку слова о смерти и воскресении обретают ясный смысл только после Пасхи, нам сложно однозначно ответить на этот вопрос.

Однако Марк и Q наши самые ранние источники, свидетельствуют о том, что Иисус пользовался этими выражениями. Марк приводит такие слова Иисуса: «Если кто хочет за Мною пойти, да отречется от самого себя и возьмет крест свой и следует за Мною» (8:34). В Палестине в I веке «взять крест» означало погибнуть. Тогда это выражение не значило нести бремя трудностей, как это понимают сегодня, когда «нашим крестом» называют, скажем, проблемы со здоровьем или даже неприятности с родственниками. Несение креста непосредственно связано с римской казнью, когда приговоренный к распятию нес горизонтальную часть креста на себе на место казни, где уже стоял вертикальный столб, прочно вкопанный в землю. Поэтому взять крест означало пойти на смерть.

Марк приводит это речение в контексте повествования о следовании за Иисусом «по пути». Сразу за речением стоят другие слова о потере жизни, которые подчеркивают его смысл:

Ибо, кто хочет душу [жизнь] свою спасти, тот погубит ее; кто же погубит душу [жизнь] свою ради Меня и Евангелия, тот спасет ее. Ибо какая выгода человеку весь мир приобрести и повредить душе [жизни] своей? (8:35–36).

Если бы слова о несении креста стояли только у Марка, историк должен был бы предположить, что они скорее всего были внесены после Пасхи. Но их приводит также и источник Q, появившийся в письменной форме, как полагают, в 50-х годах I века: «Кто не несет креста своего и не идет за Мною, не может быть Моим учеником» (Лк 14:27; Мф 10:38). И у Луки, и у Матфея эти слова приводятся в контексте разговора о конфликтах в семье, следовательно, несение креста тут метафорически обозначает смерть для общепринятых ценностей. У Луки вслед за этим идут слова о цене ученичества (14:28–33). Эта цена — жизнь ученика.

Таким образом, и Марк, и источник Q, приводят слова Иисуса о том, что узкий путь — путь смерти. Но смерть не есть уничтожение, скорее это вхождение в новую жизнь. Вместе же образы смерти и воскресения говорят о том, что на узком пути ученик умирает для своей прошлой идентичности и для прежнего образа жизни, чтобы родиться для новой идентичности и новой жизни, в центре которой стоит Бог. Называл ли Иисус прямо узкий путь дорогой к смерти или нет, косвенно его слова говорят о том, что, поставив в центр своего бытия Бога, человек идет по пути, ведущему к жизни.

Любящий Бог на первом месте в жизни

Мы используем выражение «поставить Бога на первое место в жизни», чтобы кратко описать узкий путь. Это наилучшее сжатое описание пути Иисуса. Вот чему он учил. И о том же говорит его жизнь — он самым радикальным образом поставил на первое место Бога. Для иудейского мистика Иисуса Бог был реальностью, постигаемой опытом. Бог стал для него тем, в ком он жил, и двигался, и существовал, Бог был источником его мудрости, сострадания и смелости. Как мы увидим в следующей главе, именно ради Бога Иисус бросил вызов системе господства. В личности и миссии Иисуса мистика, учение и противостояние системе власти соединяются в единое целое.

И потому нас не должно удивлять то, что его последователи стали называть «путем» самого Иисуса. Где-то в конце I века автор Евангелия от Иоанна вложил в уста Иисуса такие слова: «Я — путь и истина и жизнь» (14:6). Иногда это понимали в том смысле, что только верующие в Иисуса (то есть христиане) спасутся, и потому сегодня эти слова стали камнем преткновения для многих — как внутри церкви, так и вовне. Возможно ли, что спасутся только христиане? Что Бог всего мира предложил людям только этот путь богопознания? Но если мы примем во внимание богословие воплощения Иоанна, мы можем понимать эти слова иным образом. Воплощение означает обрести тело, стать плотью. Как это понимает Иоанн, Иисус, Слово Бога, стало плотью, Премудрость Божья стала плотью, а потому он есть «путь», ставший плотью. И тогда мы видим в Иисусе путь — воплощение жизни, где на первом месте стоит Бог. А потому тот путь, который мы видим в Иисусе, — это и есть Путь.[155]

Когда я говорю о «Боге на первом месте в жизни», нам, стоит помнить о том конкретном содержании, которым наполнили это выражение слова и поступки Иисуса. Путь Иисуса неразрывно связан с его представлением о характере и желаний Бога. Без этого слова о «Боге на первом месте» имеют Немного смысла: это выражение становится абстракцией, которую можно понимать в банальном общепринятом смысле или как кому угодно. Большинство современников Иисуса сказали бы, что для них Бог стоит на первом месте. И многие из них могли бы это сказать безо всякого лицемерия. Большинство христиан сегодня также сказали бы, что ставят Бога на первое место или хотя бы к этому стремятся. Но это разные вещи: ставить на первое место самого Бога или представления о Боге, подобно тому как следовать по пути, не то же самое, что верить в путь. В последнем случае это порождает лишь общепринятую религию, набор верований и обычаев, усвоенный от других людей. Чаще всего мы ставим на первое место наши представления о Боге, а не реальность Бога.

Поставить Бога на первое место означает любить Его всем сердцем, всей душой, всем умом и всеми силами. Это значит возлюбить Бога. Каким образом? Что значит возлюбить Бога? Это выражение имеет несколько смыслов: стремиться к Нему, относиться к Нему со вниманием, посвятить себя Ему, хранить Ему верность, ценить Его превыше всего остального. Именно таков был смысл выражения «верить в Бога», пока его не затемнил конфликт между христианством и эпохой Нового времени. Но еще несколько сот лет назад уверовать означало возлюбить.

И выражение «возлюбить Бога, поставить Его на первое место», имеет еще один смысл. Возлюбить Бога означает полюбить то, что любит Он. А что является предметом Его любви? На этот вопрос отвечает один из самых известных стихов Библии: «ибо так возлюбил Бог мир…» (Ин 3:16). В следующей главе мы поговорим о том, что такая любовь Бога к миру значила для Иисуса.

9. Сопротивление. Царство Бога и система господства

Библия — книга о личной жизни человека, но и книга о политике. Я не всегда это понимал. Меня с детства воспитывали христиане, которые не думали о взаимосвязи веры и политики. Для них это были два разных мира: один принадлежит Богу, другой — кесарю. Им не приходило в голову, что эти два мира связаны между собой. Когда же я стал взрослым, постепенно все больше и больше начал различать политический аспект Библии и пришел к твердому убеждению, что эта книга говорит как о личной жизни, так и о политике.

Из этого убеждения следуют некоторые простые и важные выводы. Во-первых, Библия говорит о личной жизни. В ней идет речь о наших отношениях с Богом как с личностью. Эти отношения становятся путем, который преображает нашу жизнь: это путь возвращения из изгнания, путь слепого к обретению зрения, путь к освобождению от уз; это путь к новому началу, путь к жизни, в которой первое место занимает Бог. Любовь к Богу радикальным образом меняет нашу жизнь.

Во-вторых, Библия говорит о политике. Как показывает Писание, Бог желает видеть наш мир совершенно иным: людям должно хватать всего необходимого — причем не в результате благотворительности, а в результате восстановления справедливости, — и они не должны воевать друг против друга. Бог желает видеть мир без систем господства, великих или малых, древних или современных, хотя эти системы встречаются повсеместно и кажутся нормальным явлением в любой цивилизации.

Эта политическая тема пронизывает всю Библию. Как уже говорилось в главе 4, в центре Торы стоит повествование об освобождении Израиля от гнета Египта и о создании совершенно иного общества на основе Завета с Богом, выведшим свой народ из страны рабства. Второй важнейший раздел Библии, Пророки, история зарождения и падения монархии, которая отвергла замысел Бога о справедливости и мире. И когда мы говорим о политическом аспекте Библии, мы всего-навсего признаем, что в Писании есть такая тема. Достаточно один раз ее увидеть, и это становится очевидным.[156]

То же самое можно сказать и о пути Иисуса: он связан и с личной жизнью, и с политикой. Это путь преображения личности. И это политический путь сопротивления системе господства, существовавшей в том обществе. Иисус стоял за альтернативное понимание того, как люди должны жить вместе, поставив Бога на первое место. И сопротивление, основанное на желании Бога, привело Иисуса на крест. Таким образом, крестный путь имеет и личный, и политический смысл.

В настоящей главе мы поговорим о том, как Иисус своими высказываниями и поступками бросил вызов системе господства в современном ему обществе. Сначала я кратко опишу особенности этой системы, которые подробно мы рассматривали в главе 4:

1. Рим управлял Палестиной, используя коллаборантов из местной элиты. Когда Иисус начал свою миссию, Галилеей уже более тридцати лет правил Ирод Антипа. В то же время Иудеей и Самарией управляли местные власти, группировавшиеся вокруг Иерусалимского храма, вместе с представителями иудейской аристократии, под руководством поставленного Римом первосвященника. Первосвященник со своими подручными делали все, чтобы не вызвать недовольства Рима и своих подданных, иудеев. Хотя формально власти Иерусалима не имели политического права контролировать Галилею, они стремились установить контроль религиозный — с помощью своего влияния. Власти были заинтересованы в том, чтобы галилейские иудеи вели себя должным образом: обеспечивали их экономические интересы — выплачивали десятину на Храм, и политические интересы, чтобы не выражали недовольства и не поднимали восстаний.

2. Как это было во всяком доиндустриальном аграрном обществе, богатые и власть имущие создали систему, которая обслуживала их финансовые интересы и держала в жестком подчинении все прочее население. Такова ситуация в большинстве обществ со времен неолита, то есть с четвертого тысячелетия до н. э. В результате развивалось масштабное сельское хозяйство, строились города, города-государства, образовывались царства и империи.

3. У нас есть убедительные основания утверждать, что положение класса крестьян становилось все более тяжелым. Ирод Великий и его сыновья с размахом тратили деньги, которые поддерживали не только роскошь двора, но и масштабные строительные проекты, включая создание целых городов. Поэтому они забирали у крестьян все больше продукции. Кроме того, и галилейские, и иерусалимские правители должны были посылать дань Риму, за счет все тех же крестьян. Это заметно ухудшило экономическое положение крестьянского класса. Хотя жизнь крестьян была трудной и ранее, обычно крестьянская семья владела землей и могла производить все необходимое для поддержания своего существования. Но в то время все больше крестьян лишалось земли и впадало в жестокую нищету. Лишиться земли означало вести существование на грани, если не за гранью, полного разорения.

Отношение иудеев к системе господства

Иудеи занимали разные позиции по отношению к системе господства.[157] Некоторых устраивало такое положение вещей, особенно властителей, группировавшихся при Храме, богачей и тех, кто их непосредственно обслуживал. Они сотрудничали с Римом и осуществляли его власть над Палестиной, хотя одновременно стремились сохранить расположение своих иудейских подданных, чтобы избежать политических беспорядков. Это было нелегкой задачей.

Однако среди согласных с таким положением были не только представители правящего класса. Многие иудеи также принимали власть Рима, но по иным причинам. Они не получали от нее никаких преимуществ, просто капитулировали перед ситуацией, созданной имперской властью и поддерживаемой ее угрозами: «Такова жизнь».

На другом конце всего спектра позиций стояли сторонники насильственного сопротивления власти. На протяжении двух столетий — от установления власти римлян в 63 году до н. э. до последнего крупного иудейского восстания в 132–135 годах н. э. — периодически возникали вспышки вооруженного сопротивления. Это свидетельствует о том, что было немало иудеев, решительно недовольных и готовых взяться за оружие, чтобы бороться с Римом и его местными клиентами. Бунт готов был вспыхнуть в любую минуту.

Иногда же иудеи прибегали к ненасильственному сопротивлению — как в пассивной, так и в активной форме. Оно выражалось в приверженности традициям иудаизма. Этим путем следовали и фарисеи, и ессеи, и некоторые другие иудеи, каждая группа по-своему. Верность традиции была формой неповиновения, отказом от неиудейского образа жизни. Хотя многие не считали, что это путь сопротивления имперской власти, это было именно так. Подобным образом ирландцы остались верны Католической церкви в период британского правления или, в недавнее время, поляки — при советской власти.

Существовали также и активные формы ненасильственного сопротивления. Иосиф Флавий и Филон приводят два ярких примера такого сопротивления, причем оба события произошли в первой половине I века. В конце 20-х годов н. э., когда римским наместником был Пилат, римские войска внесли в Иерусалим штандарты с изображением императора. Перед резиденцией Пилата в Кесарии собралось множество иудеев (Флавий пишет, что «население толпами отправилось в Кесарию») и не уходили оттуда в течение пяти дней. Наконец Пилат велел собравшимся разойтись, добавив, что в случае неповиновения римские воины их перебьют. «Иудеи, однако, — пишет Флавий, — бросились на землю, обнажили свои шеи и сказали, что они предпочитают умереть, чем допустить такое наглое нарушение мудрого закона».[158] Пилат принял решение не прибегать к насилию.

Десятилетие с небольшим спустя, в 40 году н. э., произошло еще одно событие, повлекшее за собой массовую акцию ненасильственного сопротивления со стороны иудеев. Римский император Калигула пожелал поставить собственную статую в Иерусалимском храме. Флавий сообщает, что «десятки тысяч» иудеев собрались вместе, чтобы противостоять кощунству. Флавий нередко преувеличивает, но у нас нет оснований сомневаться в том, что это был массовый протест, о чем свидетельствует также и Филон. Как пишет Флавий, «иудеи… собрались с женами и детьми» перед Петронием, римским правителем, ответственным за осуществление воли императора, заявив ему: «Мы со своими детьми и женами готовы предать себя закланию».

Филон, который пишет вскоре после того, как это произошло, приводит больше подробностей. Протестующие разделились на шесть групп, три мужские и три женские: старые мужчины, молодые мужчины, мальчики, старые женщины, молодые женщины, девушки. Они ясно выразили Петронию свои намерения:

Мы, как ты видишь, безоружны, хотя иные обвиняют нас, что мы явились, чтобы сражаться… Если мы не убедили вас, убейте нас, чтобы не быть нам свидетелями зла, худшего, чем смерть… С готовностью и радостью мы подставляем горло…[159]

Петроний отложил исполнение императорского плана, который затем, после убийства Калигулы в Риме, был забыт.

Этот эпизод показывает, что иудеи в Палестине использовали стратегию активного ненасильственного сопротивления, более того, это было хорошо организованное сопротивление во главе со своими лидерами. Когда собирается большая толпа протестующих, которые ведут себя дисциплинированно, это не происходит спонтанно.[160]

Как мы увидим дальше, Иисус был сторонником именно такого подхода и даже осуществлял акты ненасильственного сопротивления системе господства. Подобно некоторым ветхозаветным пророкам, он совершал символические действия, которые бросали вызов власти. Вероятно, он также говорил о конкретных стратегиях ненасильственного сопротивления. И именно протест Иисуса против «обычного положения вещей» во имя царства Божьего и привел его на крест.

Последняя неделя

Мы начнем с рассмотрения последней недели жизни Иисуса, поскольку ясно видим, что именно в эти дни он бросает вызов системе господства. Следует целый ряд «эпифаний»; под словом «эпифания» я понимаю моменты «откровения», «раскрытия сокрытого». Величайшая эпифания — его казнь руками имперских властей — совершилась в конце недели, но об этом мы поговорим в следующей главе. Здесь же мы рассмотрим первые дни недели, которую стали называть Страстной.[161]

Описываемые время и место тут полны глубокого смысла: это Иерусалим во время праздника Песах, еврейской Пасхи. Иерусалим не был просто случайным городом, как и Песах не был случайным праздником. Этот город, как мы уже говорили, занимал центральное место в священной географии иудаизма. Святой город, в котором стоял Храм, был тем местом пребывания Бога на земле, которое Он сам избрал. Это был центр религиозной жизни иудеев, привлекавший многочисленных паломников. В I веке этот город имел и еще одно, более приземленное, значение: он был (и не раз исполнял ту же роль хрежде) центром местной системы господства.

Песах был важнейшим из всех ежегодных праздников иуде-, когда народ вспоминал об Исходе Израиля из Египта. Сот-и тысяч паломников собирались к этому дню в Иерусалиме, поскольку воспоминание об освобождении иудеев иногда порождало бунты и восстания, римляне обычно стягивали сюда дополнительные гарнизоны, стоявшие недалеко от Храма. Так о Песах привлекал в город не только толпы иудеев, но и представителей имперской власти.

Около 30 года н. э. в Иерусалим среди прочих паломников пришел Иисус. Как об этом рассказывают евангелия, его путешествие в святой город было не заурядным паломничеством иудея, но решительным и сознательным действием. Синоптики показывают, что это единственное посещение Иерусалима Иисусом за время его общественного служения. В начале евангелий мы видим довольно расплывчатую и неточную хронологию событий. Но описывая эту последнюю неделю, Марк (а за ним в целом следуют Матфей и Лука) отмечает каждый день, а иногда и часы, когда происходили описанные им события. В данной главе мы рассмотрим промежуток от воскресенья до вторника, где увидим «эпифаний», раскрывающие отношение Иисуса к системе господства.

Воскресенье

В начале недели перед Песахом, в тот день, который христиане называют Вербным (или Пальмовым) воскресеньем, Иисус въехал в Иерусалим на молодом осле, за ним следовала процессия, состоящая из прибывших вместе с ним из Галилеи учеников. Подойдя к городу с восточной стороны, Иисус спускался на осле по Масличной горе, а его последователи в это время приветствовали его радостными криками: «Осанна! Благословен Грядущий во имя Господне! Благословенно грядущее царство отца нашего Давида! Осанна в вышних!» (Мк 11:1-10).

Зачем Иисусу понадобилось садиться на осла? Ответ на этот вопрос даст нам ключ к смыслу этого действия. Некоторые ответы слишком тривиальны, и их можно смело не принимать во внимание. Потому что Иисус устал или подвернул ногу. Потому что, сидя на осле, он возвышался над толпой, так что люди могли его видеть. Есть и не столь тривиальный ответ для многих людей: это было предопределено, это было предсказано пророком. А потому это должно было совершиться именно так.

Но это не было осуществлением пророчества. Скорее, если воспользоваться терминологией библеистов, можно говорить о «пророческом действии». Это провокативные поступки на глазах у зрителей, которые пророки совершали ради их символического смысла, мы называем эти действия пророческими потому, что так поступали древние пророки Израиля. Так, Исайя три года ходил нагим по улицам Иерусалима, чтобы предупредить жителей столицы о последствиях союза с Египтом: победители поведут их в плен нагими (Ис 20).

Иеремия разбил глиняный кувшин на глазах у главнейших священников и старейшин Иерусалима, а затем сказал: «Так говорит Господь Саваоф: так сокрушу Я народ сей и город сей, как сокрушен горшечников сосуд, который уже не может быть восстановлен» (19:11). О других пророческих действиях Иеремии говорится в главах 13 и 27–28. Иезекииль на людной площади при помощи кирпича изображает Иерусалим и выстраивает вокруг него игрушечную осаду. Тут же, на глазах у людей, он начинает питаться убогой пищей, что символически указывает на голод и бедствия защитников осажденного города (Иез 4). Пророческие действия похожи на современный «театр на улице» — это акция на глазах у публики, которая привлекает к себе внимание и позволяет передать людям какое-то сообщение.

Въезд Иисуса в Иерусалим также был пророческим действием. Как показывает Марк, это осознанная, заранее запланированная и подготовленная акция, Иисус все продумал заранее. Он говорит двум ученикам: «Идите в селение, которое напротив вас, и тотчас при входе в него найдете осленка привязанного, на которого еще никто из людей не садился; отвяжите его и ведите, И если кто скажет вам: „что это вы делаете?“ — скажите: „он нужен Господу, и Господь тотчас же вернет его сюда“» (Мк 11:2–3). Они выполняют это поручение, приводят осла к Иисусу, и тот верхом въезжает в Иерусалим.

Что же это значит? То, что прямо нам не говорит Марк, объясняет Матфей. Действие Иисуса основывается на тексте пророков, которые предсказывали появление кроткого царя, въезжающего в Иерусалим на молодом осле. Это мирный царь, он откажется от боевых колесниц, коней и луков на Святой земле и возвестит мир народам (Зах 9:9-10). Именно об этом хотел сказать народу Иисус, когда въезжал в Иерусалим на осле: царство Божье, о котором он говорил, это царство мира, а не насилия.

Смысл этого события станет еще яснее, если мы вспомним, что на этот праздник в Иерусалим прибыли две процессии. Вторая процессия представляла власть императора. Почти в тот же день римский наместник Понтий Пилат въехал в город с другой стороны, с запада, в окружении совершенно иной процессии: это была римская конница и пехотинцы, прибывшие для усиления гарнизона на Храмовой горе. Римляне делали это ежегодно, перед Песахом, они въезжали в Иерусалим со стороны Кесарии Маритимской, города на берегу Средиземного моря, где жили римские наместники, правившие Иудеей и Самарией.

Можно представить себе пышность и роскошь въезда Пилата с процессией, которая свидетельствовала об имперской власти. Оружие, шлемы, золотые орлы, блестящие на солнце. Топот конских копыт, лязг уздечек, звук марширующих ног, скрип кожаной амуниции, барабаны и тучи пыли вокруг. На них молча смотрят иудеи: одни с любопытством, другие с испугом, третьи с ненавистью.

Иисус (как и авторы евангелий) должен был знать об этом обычае римлян усиливать свое присутствие на Пасху. И его въезд в город был, как мы сказали бы сегодня, запланированной политической акцией, демонстрацией протеста. Если мы сравним две эти процессии, мы увидим важнейшую тему последней недели жизни Иисуса: столкновение двух царств — царства Бога и царства имперского господства. Христиане нередко воспринимают это событие как триумфальное шествие, но точнее назвать его антиимперской акцией. Темой так называемого Вербного воскресенья был выбор между двумя царствами, между двумя представлениями о жизни на земле.

Понедельник

На следующий день, в понедельник, Иисус совершил в Иерусалиме еще одно пророческое действие. Марк рассказывает об этом так:

И войдя в храм, начал Он изгонять продающих и покупающих в храме; и столы менял и прилавки продающих голубей опрокинул; и не позволял ничего проносить через храм; в учении Своем говорил им: не написано ли: «Дом Мой домом молитвы будет назван для всех народов»? Вы же сделали его вертепом разбойников (11:15–17)[162]

Этот эпизод часто называют «очищением Храма», хотя этой фразы нет в евангелиях, однако лучше было бы его назвать «вынесением обвинения Храму», и мы скоро поймем почему.

Это произошло в дворе Храма, на огромной открытой площадке, занимавшей почти сто тысяч квадратных метров, по краям которой стояли портики. Само здание Храма по величине было куда скромнее. Кое-где на открытом дворе продавали животных для жертвоприношений, а также меняли монеты, потому что не все годились для уплаты храмового налога. Иисус вынудил торговцев и менял приостановить свою деятельность: он прогнал продавцов и покупателей и опрокинул столы менял и прилавки торговцев голубями. А затем, пишет Марк, Иисус «не позволял ничего проносить» через двор Храма. Естественно, тут же вокруг него собралась большая толпа и он начал их учить.

Если мы подключим сюда историческое воображение, то поймем, что вряд ли Иисус мог совершить это действие в одиночку. Вероятно, ему помогали последователи. Нам также стоит понять, что это продолжалось недолго. Если бы Иисус и его последователи взяли контроль над положением вещей во дворе Храма и удерживали его несколько часов, имперские воины, стоявшие в портиках и расположенные в гарнизонах близлежащей крепости Антония, были обязаны в это вмешаться. Поэтому «нарушение порядка» длилось недолго (несколько минут? час?) и захватило лишь небольшую часть двора. Издали могло показаться, что случилось какое-то мелкое происшествие и порядок скоро восстановится стихийным образом.

Что же значило это действие? Зачем Иисус это сделал? Вряд ли это можно объяснить внезапно нашедшим на Иисуса раздражением, как будто бы это случилось внезапно и Иисуса вдруг возмутило увиденное в Храме. Скорее, это было запланированное действие. Хотя Марк прямо об этом не говорит, маловероятно, что Иисус решился на это спонтанно. Это было сознательной и заранее продуманной акцией, как и въезд в Иерусалим.

Неверно и еще одно, быть может, самое распространенное толкование: Иисус хотел показать, что коммерческая деятельность — продажа, покупка и обмен денег — не должна происходить в месте, предназначенном для поклонения. Многие называют это событие «очищением Храма», полагая, что Иисус хотел очистить Храм от менял и дельцов. С исторической точки зрения такое мнение несостоятельно. Продавцы жертвенных животных и менялы не занимались чем-то незаконным или порочным, но выполняли свою традиционную роль: их служба поддерживала функционирование Храма. Допустим, какой-то паломник пришел сюда, проделав путь в несколько (или в несколько сотен) километров: ему было гораздо проще купить жертвенное животное в Иерусалиме, нежели гнать его из дома. Более того, некоторые данные говорят о том, что цены и обменная стоимость монет жестко регулировались, так что нельзя сказать, что корыстные купцы безжалостно наживались здесь на паломниках.

Может быть, тут все дело в самих жертвоприношениях? В том, что Богу не нужно убийство животных? У нас нет никаких оснований думать, что Иисус отрицательно относился к жертвоприношению животных, хотя легко можно себе представить, что его не слишком сильно заботил этот вопрос. Но суть произошедшего в Храме не заключается в том, что Иисус якобы потребовал прекратить убийство животных во имя Бога.

К счастью, нам не обязательно гадать о смысле действия в Храме. В повествовании Марка сам Иисус объясняет это действие — подобно ветхозаветным пророкам, которые часто сопровождали пророческие акции пояснениями. Это «нарушение порядка» дало ему возможность учить народ. Вероятно, именно поэтому Иисус (с помощью учеников) запрещал проносить что-нибудь через двор Храма — в этот момент люди должны внимательно выслушать его слова:

[Иисус] в учении Своем говорил им: не написано ли: «Дом Мой домом молитвы будет назван для всех народов»? Вы же сделали его вертепом разбойников.

Объясняя свою акцию, Иисус ссылается на два места из Ветхого Завета. Это, во-первых, Ис 56:7, где говорится о том, что Храм предназначен стать «домом молитвы для всех на-I родов». Во-вторых, это слова из Иер 7:11, которые входят в так называемую «проповедь в Храме» этого пророка. Став во вратах Храма, Иеремия объявил: «Не надейтесь на обманчивые слова: „здесь храм Господень, храм Господень, храм Господень“» (7:4). Он предупредил слушателей, что Храм будет разрушен, если поклоняющиеся в нем не начнут поступать по I справедливости:

Но если совсем исправите пути ваши и деяния ваши, если будете верно производить суд между человеком и соперником его, не будете притеснять иноземца, сироты и вдовы, и проливать невинной крови на месте сем, и не пойдете во след иных богов на беду себе, — то Я [Бог] оставлю вас жить на месте сем, на этой земле, которую дал отцам вашим в роды родов (7:5–7).

Далее, все еще говоря от имени Бога, Иеремия говорит: «Не соделался ли вертепом разбойников в глазах ваших дом сей [Храм], над которым наречено имя Мое?» В еврейском оригинале говорится не просто о ворах, но о разбойниках, применяющих насилие. В каком же смысле Храм назван «вертепом разбойников», логовом, где скрываются убийцы? Смысл этого выражения у Иеремии очевиден: Храм назван «вертепом разбойников» потому, что именно он стал центром системы угнетения, которая лишена справедливости и эксплуатирует самых беззащитных. Пророк произнес обвинительный приговор власть имущим и богатым, тогдашней элите, которая окружала царя и Храм. Они постоянно совершали несправедливые поступки и потому названы «разбойниками», а Храм стал для них защитой, тем местом, где они чувствовали себя в безопасности.

Таким образом, когда Иисус назвал Храм «вертепом разбойников», он имел в виду не деятельность продавцов жертвенных животных и менял. Скорее, он назвал разбойниками властителей, группировавшихся вокруг Храма, которые сотрудничали с имперскими высокопоставленными разбойниками. Они превратили Храм в убежище для тех, кто занимается разбоем и насилием. Иисус не хотел «очистить» Храм, он хотел вынести ему обвинительный приговор. Его слова объясняют этот поступок. Именно поэтому он совершил такое действие. За подобными поступками следовали неприятности. Власти решили, что Иисус должен умереть: «И услышали это первосвященники и книжники и искали, как бы Его погубить». Почему же его тотчас же не схватили? Что стоит за этой нерешительностью властей? Как объясняет Марк, «они боялись Его, ибо весь народ изумлялся Его учению» (11:18). Толпа была на стороне Иисуса. Можно понять, что они так же ненавидели то, что Храм стал центром имперской системы господства.

Вторник

Весь вторник наполнен горячими спорами Иисуса с властями. В евангелиях — это длинный день. Страстному вторнику отводится больше стихов, чем любому другому дню последней недели. Рассмотрим три таких спора. Во всех случаях действие происходит во дворе Храма и в присутствии толпы. И это объясняется не только тем, что на этой неделе двор Храма постоянно переполнял народ, поскольку на праздник в Иерусалим прибыли тысячи паломников. Кроме того, спор Иисуса с властями собирал толпу зрителей. Они смотрели на эти схватки, они слушали, что там говорилось.

Какой властью?

Первый эпизод разворачивается сразу после того, как Иисус вступает во двор Храма (Мк 11:27–33). Представители власти (Марк называет их «первосвященниками, книжниками и старейшинами») задают ему вопрос: «Какою властью Ты это делаешь?» Или «Кто Тебе дал власть, чтобы это делать?» Словом «это» они называют его антиимперский въезд в Иерусалим в воскресенье и осуждение Храма в понедельник. Они хотят поймать Иисуса в ловушку, они ждут, что он скажет какие-то слова, на которых можно построить обвинение.

Иисус умело обходит их ловушки. Он как бы предлагает им сделку: «Спрошу вас об одном, и ответьте Мне, и Я скажу вам, какою властью это делаю». И он задает свой вопрос: «Крещение Иоанново с неба было, или от людей? Ответьте Мне». Выражение «с неба» тут означает «от Бога». Озадаченные оппоненты начали совещаться между собой: «Если скажем „с неба“, Он скажет: „почему же вы не поверили ему“». Может быть, надо ответить: «от людей»? Но поскольку их окружает толпа, они не решаются это сделать, потому что «боялись толпы. Ибо все думали об Иоанне, что он действительно пророк». В результате они неуверенно говорят: «Не знаем». Поскольку они не выполнили условия сделки, Иисус вправе ответить: «И Я вам не скажу, какою властью это делаю». Он честно выполнил принятые условия, хотя и не дал ответа. Желавшие его поймать в ловушку вынуждены замолчать, а в глазах людей они выглядят глупцами.

Виноградник и виноградари

Во втором эпизоде Иисус берет инициативу в свои руки. В присутствии толпы и представителей власти он рассказывает притчу о хозяине, который сдает свой виноградник в аренду (Мк 12:1-12). И когда наступает пора урожая, хозяин шлет своего слугу, чтобы тот получил причитающуюся ему часть продуктов труда. Но арендаторы избивают его и отпускают с пустыми руками. Он шлет еще одного слугу, с которым виноградами обходятся так же, затем еще одного, которого они убивают, он шлет новых и новых слуг, но они одних бьют, а других убивают. Наконец, он посылает к ним своего сына, в надежде, что арендаторы отнесутся к нему с почтением. Они же думают, что получили шанс забрать виноградник в свои руки: «Это наследник: давайте убьем его, и наследство будет наше», — и убивают сына.

Далее Иисус, как это сделал на семь столетий раньше Исайя, рассказав подобную историю (Ис 5:1–7), обращается к слушателям с вопросом: «Что же сделает господин виноградника?» Ответ очевиден: «Придет и предаст виноградарей смерти, и отдаст виноградник другим».

Что это значит? Что это за виноградник? Кто такие арендаторы? Как и у Исайи, виноградник — это Израиль. Кто же тогда арендаторы, которые хотят присвоить себе всю продукцию с этой земли? И тут ответ очевиден: это богатые и власть имущие, которые эксплуатируют виноградник. Именно так это понимает Марк, который завершает данный эпизод следующими словами: «[представители властей] намеревались Его схватить …ибо поняли, что о них сказал Он притчу». Однако они не арестовали Иисуса, «но побоялись народа». Народ по-прежнему на стороне Иисуса.

Часто эту притчу называют «притчей о злых виноградарях». Конечно, их можно назвать злыми: они избивают и убивают слуг, а также сына хозяина виноградника. Но за этим стоит желание завладеть всеми плодами виноградника, а потому ее можно было бы назвать притчей о жадных виноградарях. Власти жадны. Притча говорит о том же, о чем в понедельник Иисус говорил языком действия в Храме: это обвинение в том, что Храм стал убежищем разбойников.

Подать кесарю

Третий эпизод (Мк 12:13–17) содержит знаменитое высказывание Иисуса: «Кесарево отдавайте кесарю, а Божие Богу». Часто это понимали как учение о взаимоотношениях между сферами религии и политики. В первой сфере мы должны хранить верность Богу, а во второй — государству, то есть светским властям.

В результате такого понимания многие христиане занимали и занимают позицию невмешательства и пассивности по отношению к политике. Это началось с IV века, когда Римская империя стала христианской.[163] С тех пор христиане, как правило, считали, что обязаны слушаться и Бога, и светских властителей. Такое понимание достигло печального апогея в XX веке в нацистской Германии, когда большинство как протестантов, так и католиков не видели проблемы в сочетании лояльности к Гитлеру с христианством.

Хотя то, что мы видим в США, не столь злокачественно, однако многие христиане здесь считают, что эти слова дают обоснование отделению церкви от государства. Для них политика никак не связана и не должна быть связана с религией. Политическая позиция человека не имеет отношения к тому, что он последователь Иисуса.[164]

Но притча у Марка означает нечто иное. Как мы помним, это последняя неделя жизни Иисуса и власти пытаются подстроить Иисусу ловушку. Они «посылают к Нему некоторых из фарисеев и из иродиан, чтобы поймать Его на слове». Иродиане несколько раз упоминаются в евангелиях, однако мы о них ничего не знаем, хотя, судя по их названию, это сторонники Ирода и его сыновей, то есть представители правящего класса. С ними заодно действуют «некоторые из фарисеев».

Эти сотрудники власти начинают с грубой лести: «Учитель, мы знаем, что Ты истинен и не считаешься ни с кем; ибо не смотришь на лицо людей, но воистину учишь пути Божию». А за этим следует заготовленная ими ловушка: «Можно ли платить подать кесарю, или нет? Платить нам, или не платить?»

Это хитроумная ловушка. Если бы Иисус ответил: «Да, платить подать кесарю — доброе дело», — он дискредитировал бы себя в глазах народа, поскольку большинство иудеев ненавидели имперскую власть. А если бы он сказал: «Нет, наш народ не должен платить дань кесарю», — его можно было бы обвинить в подстрекательстве к мятежу, что каралось смертной казнью.

Иисус отвечает на это блестяще. Он просит вопрошателей показать ему монету — не просто монету, а динарий, римскую монету, на которой изображен император и обозначен его титул — «сын бога». Они находят динарий. Иисус смотрит на него и спрашивает: «Чье это изображение и надпись?» Разумеется, он прекрасно знает ответ, но хочет, чтобы оппоненты произнесли его в присутствии народа. Они отвечают: «Кесаря». Иисус уже подорвал к ним доверие в глазах толпы: они носят монеты с отчеканенным изображением обожествленного императора. И в этот момент Иисус завершает разговор: «Кесарево отдавайте кесарю, а Божие Богу». Его слова означают примерно следующее: это монета императора — так верните же ее хозяину; а Богу надлежит отдавать то, что принадлежит Богу.

Каков же смысл этих слов? Платить или не платить подать кесарю? Слова Иисуса не дают ответа на вопрос. Подобное было, когда Иисуса спрашивали, какою властью он это делает: это уход от ответа на вопрос-ловушку, а не доктринальное утверждение о светской и духовной власти.

Представим себе, что мы вслед за этим задали бы Иисусу еще один вопрос: «Учитель, но что принадлежит Богу?» Я уверен, что на это Иисус ответил бы: «Абсолютно все». Он разделял основное положение Ветхого Завета: «Господня — земля и что наполняет ее» (Пс 23:1), — об этом свидетельствует все, что мы знаем об Иисусе.[165] Что же тогда принадлежит императору? — Ничего.

Споры с представителями власти продолжаются на протяжении всего вторника. Это не столкновение Иисуса с народом, с «толпой», но столкновение с властями. Народ стоит за Иисуса или, по меньшей мере, относится к нему с симпатией, а власти боятся схватить Иисуса в присутствии людей.

Иисус как пророк

События первых дней Страстной недели открывают нам важнейшую тему евангелий — противостояние системе господства. Эти события, как и предшествующее им служение Иисуса, напоминают сцены из жизни ветхозаветных пророков, особенно тех, что обличали царей за несколько десятилетий до уничтожения монархии в Израиле. В речах и поступках пророков звучал протест против правителей, которые — чаще всего при поддержке властей Храма — пренебрегали волей Бога о справедливости и нещадно эксплуатировали бедных. Пророки предупреждали, что их правление обречено на провал, поскольку они забыли про завет, заключенный Богом с народом Израиля, завет, который требовал верности Богу и его стремлению к справедливости. Но правители шли за другими богами, в частности за богами власти и богатства. Где было идолопоклонничество, там же появлялась и несправедливость.[166]

Иисус не только напоминал ветхозаветного пророка, но, вероятно, и сам считал себя пророком. После плохого приема в Назарете, в месте, где он вырос, Иисус у Марка говорит: «Не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем и между сродниками своими и в доме своем» (6:4). У Луки во время последнего путешествия в Иерусалим он произносит: «Не может быть, чтобы пророк погиб вне Иерусалима» (13:33). Кроме того, евангелия говорят о том, что некоторые его современники считали Иисуса пророком.[167]

Независимо от того, считал ли себя Иисус пророком или нет, традиция пророков проливает свет на многие его речения и поступки. Чтобы избежать непонимания, я тут должен напомнить, что сегодня слова «пророк» и «пророчество» обычно понимают совершенно не так, как они звучат в Библии. Многие современные люди думают, что пророчество говорит об отдаленном будущем, а пророк обладает сверхъестественным знанием о будущем.

На это повлияли расхожие представления христиан. Многие из них верят — или считают, что обязаны верить, — в то, что важнейшая роль ветхозаветных пророков сводилась к предсказанию прихода Мессии, то есть Иисуса. Некоторые тексты Нового Завета, особенно у Матфея, поддерживают такие представления. Кроме того, некоторые христиане верят, что библейские пророчества говорят о еще не произошедших событиях, особенно о том, что случится перед вторым пришествием Иисуса. Веб-сайты некоторых церквей или «пророческие конференции» посвящены обсуждению библейских пророчеств, которые исполняются в наше время, как будто пророки Библии говорили о событиях, глядя в будущее на тысячелетия вперед.

Но все это отражает лишь непонимание пророков Библии. Говорили ли они о будущем? Да, иногда говорили. Однако это было ближайшее будущее, следствие нынешнего положения вещей. Более того, их слова о будущем чаще всего содержали в себе условия. Они говорили тем, кого обличали: если вы продолжите идти тем же путем, произойдет то-то и то-то; но если вы измените пути ваши, вас ждет иное будущее. Когда же они говорили об отдаленном будущем, они использовали общие выражения и удивительные метафоры и описывали мечту Бога о справедливости, изобилии и мире на земле. И они также обличали властителей, которые препятствуют осуществлению этого замысла Бога, которые предали этот замысел.

А теперь мы рассмотрим другие места евангелий, в которых Иисус бросает вызов тогдашней системе господства. Подобно его предшественникам пророкам, у которых он, похоже, многому научился, Иисус обличал власть имущих и богатых от имени Бога и ради мечты Бога о справедливости в мире.

Судьба Иерусалима

Пророческое действие Иисуса в Страстной понедельник было направлено против властителей, группировавшихся вокруг Храма. В ряде других текстов звучат предупреждения о разрушении Иерусалима, тесно связанные с действием в Храме. Весомая часть исследователей считает, что эти предупреждения не восходят к Иисусу, но были созданы христианами около 70 года или позже, когда Иерусалим был захвачен и разрушен римлянами. Возможно, на некоторые тексты повлияли события 70 года, но иные из них встречаются у Марка, в источнике Q и у Луки, что свидетельствует в пользу их историчности.

Начнем с изречений, которые есть и у Матфея (27:37–38), и у Луки (13:34–35), то есть взяты из Q. Матфей поместил эти слова в контекст последней недели в Иерусалиме; у Луки Иисус произносит их раньше, на пути в Иерусалим. Лука поместил их в удивительный контекст (13:31–33). Там говорится о раннем заговоре с целью убить Иисуса. Некоторые фарисеи предупреждают Иисуса, что Ирод Антипа, недавно казнивший Иоанна Крестителя, хочет убить и его. Это одно из немногих мест в евангелиях, которое показывает фарисеев, сочувствующих Иисусу. Они говорят: «Выйди и уходи отсюда, потому что Ирод хочет Тебя убить». Ответ Иисуса показывает, насколько он презирает правителя Галилеи: он называет Ирода «лисицей», что более правильно было бы перевести как «вонючая тварь».

И затем (мы недавно цитировали этот отрывок из-за того, что он тут называет себя пророком) Иисус говорит: «Мне надлежит быть в пути сегодня и завтра и в следующий день, ибо не может быть, чтобы пророк погиб вне Иерусалима». Далее следует предупреждение о судьбе Иерусалима из источника Q:

Иерусалим, Иерусалим, убивающий пророков и камнями побивающий посланных к нему! Сколько раз хотел Я собрать детей твоих, как птица собирает птенцов под крылья, и вы не захотели! Вот, оставляется вам дом ваш пуст (Мф 23:37–38; Лк 13:34–35).

Это мощное обвинение. Иерусалим, который был и во времена Иисуса, и ранее центром системы господства, убивает и побивает камнями пророков. Местоимение «Я» — тот, кто желает собрать детей Иерусалима, — может относиться к самому Иисусу или к Богу; пророки часто говорили от лица Бога. «Дом» здесь означает Храм. Опустошение Храма говорит о том, что Бог его оставил; так, у пророка Иезекииля Бог покидает Храм и город, после чего беззащитный Иерусалим обречен на разрушение (Иез 10).

У Марка Иисус выносит приговор Храму в понедельник, а во вторник продолжает говорить о его печальной судьбе. В начале главы 13, посвященной грозным предзнаменованиям грядущих событий, ученики, выходя из Храма вместе с Иисусом, говорят ему: «Учитель, посмотри, какие камни и какие здания!» Их удивление можно понять: храм, его стены и основание выглядели несокрушимой твердыней. Некоторые из камней достигали 12 метров в длину, 3 в высоту и 4 в ширину и весили 500 тонн. В ответе Иисуса звучит грозное предупреждение о будущем: «Видишь эти великие здания? Не останется здесь камня на камне, который бы не был опрокинут» (13:1–4).[168]

В одном ярком отрывке у Луки говорится о том, что Иисус плачет, глядя на город с вершины Масличной горы, — этот вид знаком тем, кто побывал в Иерусалиме в наши дни:

Если бы познал в сей день и ты, что ведет к миру, но теперь это сокрыто от глаз твоих. Ибо придут на тебя дни, когда враги твои возведут против тебя укрепления и окружат тебя и стеснят тебя отовсюду, и повергнут на землю тебя и детей твоих в тебе, и не оставят в тебе камня на камне, за то, что ты не узнал времени посещения твоего (19:41–44).

Подобно иудейским пророкам, бывшим до него, Иисус оплакивает печальную судьбу города. Иерусалим не понял, «что ведет к миру». Как и в других местах Нового Завета, слово «мир» означает нечто большее, нежели просто отсутствие конфликтов, оно несет в себе значение еврейского слова shalom — это полнота жизни и благоденствие во всех смыслах слова. Shalom — это мечта Бога о справедливости, изобилии и мире на земле. Но Иерусалим, город иудейских коллаборантов с имперской властью, уже не способен понять, «что ведет к shalom».[169]

Слова Иисуса, как и предсказания о судьбе Иерусалима и Храма ветхозаветных пророков, не надо понимать как слова о суде Божьем над иудаизмом, евреями или храмовым культом. Скорее, он говорит о суде над властителями, защищая народ, над которым они господствуют. Иерусалим, святой город, город Божий, стал центром деспотичной системы господства.[170] Вот почему Иисус назвал Иерусалимский храм вертепом разбойников.

Власть имущие и богатые

Пророческие обличения Иисуса были адресованы властителям его народа. Но из его слов видно, что он осознает всеобщее распространение систем господства в окружающем мире. Он сказал ученикам: «Вы знаете, что те, которые считаются начальниками над народами, господствуют над ними, и вельможи их показывают над ними свою власть». А затем объясняет ученикам, чем его представления отличаются от обычных представлений культуры. Тем, кто хочет следовать за ним, он говорит: «Но не так между вами» (Мк 10:42–43).

Пророческое видение реальности окрашивает и слова Иисуса о богатстве. В предыдущей главе мы уже рассматривали многие изречения на эту тему в контексте критики общепринятой мудрости и «широкого пути». Мы говорили, что Иисус видел в богатстве господина, который не позволяет людям поставить на первое место в жизни Бога.

Но одновременно обличения богатых содержат критику системы господства. Каким образом человек обретает богатство в нашем мире? Только благодаря сотрудничеству с системой господства, частью которой он сам становится. В то время благополучной жизни невозможно было достичь, потратив много сил на получение образования или открыв свое дело, которое приносит большой доход. В античном обществе богатство доставалось человеку в силу его принадлежности к малочисленному классу элиты, который создавал систему эксплуатации всех остальных. Человек получал богатство по наследству или благодаря сотрудничеству с правителями. И крестьяне это прекрасно понимали. Как богатые получали свое богатство? Отняв земли и большую часть продукции у крестьян. В мире Иисуса богатый не был невинным человеком, но был соучастником преступления.

Иисус также обличал тех, кто обслуживает правящую элиту. Так, он говорил о книжниках, которые работали на богатых и власть имущих: «Берегитесь книжников, любящих длинные одежды и приветствия на площадях, и первые сиденья в синагогах, и первые места на званых обедах». Почему их надо беречься? Потому что они демонстрируют свое привилегированное положение? Быть может, книжникам достаточно просто стать поскромнее, и тогда их не в чем будет упрекнуть? Нет. Иисус объясняет это тем, что они «поедают дома вдов» (Мк 12:38–40). Каким же образом они это делают? Вероятно, забирают дома за неуплату долга.

Иисус обличал и законников, которые изучали Закон и служили элите: «И вам, законникам, горе, что возлагаете на людей ноши неудобоносимые, а сами ни единым пальцем не дотрагиваетесь до этих нош» (Лк 11:46; Мф 23:4). Что это за ноши? Под влиянием Реформации, которая противопоставляла благодать Закону, под этими ношами многие стали понимать «дела Закона», полагая, что в иудаизме человек зарабатывал себе оправдание через выполнение мелочных требований Закона. Однако такие представления появились в результате проекции споров первых протестантов на евангелия. Скорее «неудобоносимые ноши», налагаемые законниками на плечи народа, отражают их роль в системе экономического угнетения.

Иисус обличал и фарисеев, которые скрупулезно соблюдали обычаи, но пренебрегали справедливостью. Десятина была налогом с сельскохозяйственной продукции, так что, в частности, Храм был кровно заинтересован в ее получении. Как видно из евангелий, некоторые фарисеи понимали десятину шире, чем того требовала Тора. Иисус говорит:

Горе вам, фарисеям, что даете десятину с мяты и руты и всяких овощей и нерадите о правосудии и о любви Божией: это надлежало исполнить и того не опустить (Лк 11:42; Мф 23:23).

Иисус не протестует против взимания десятины. Но он противопоставляет ее более важным темам Закона — справедливости и Божьей любви: «Это надлежало исполнить».

Мы уже упоминали слова Иисуса о блаженстве бедного и горе богатого. Почему он так говорил? Потому что бедняки отличались добродетелями, а богатые вели себя порочно? А если богатый исполнял Десять заповедей, этого было бы довольно? Нет, вероятно, речь идет не о личных добродетелях. Но, скорее, о том, что царство Божье, мечта Бога о нашем мире, должно принести блаженство тем, кто страдает под бременем системы господства, и горе тем, кто ее строит и пользуется ее привилегиями. Царство Божье — это великий переворот относительно обычного положения вещей.

И наконец, следует заметить, что некоторые слова Иисуса содержат пророческие обличения, переданные в привычных формах речений мудрецов. Так, притча о добром самарянине (Лк 10:25–37) говорит нам не только о том, как мы должны стать ближними для нуждающихся в нашей помощи. Она также обвиняет священника и левита, прошедших мимо. Что заставило их поступить так? Слушатели Иисуса должны были это понимать. Священник и левит хотели избежать осквернения от контакта с мертвым телом. Может быть, лежащий уже мертв (Лука говорит, что его оставили «полумертвым»)? И потому они проходят мимо. Они верны законам чистоты, а из-за этого не проявляют милосердия.

В другой притче Иисус объясняет, почему он садится за трапезу с «плохими» людьми. Это были обычные трапезы, но на символическом языке они говорили о царстве Божьем, куда входят отверженные и самые несчастные. Лука 15:1-32 содержит притчи о потерянной овце, о потерянной драхме и о блудном сыне, и все они стоят в определенном контексте: Иисус отвечает на обвинение в том, что «принимает грешников и ест с ними».

Возможно, к этой же категории можно отнести и одну из самых загадочных притчей Иисуса, которую обычно называют притчей о талантах. Она приведена у Матфея (25:14–30) и Луки (19:11–27), и между двумя этими версиями есть отличия. Талант представлял собой очень крупную денежную единицу (само это слово ведет к неверному представлению о том, что тут говорится о наших «талантах»: об интеллекте, о способностях к музыке, к спорту или предпринимательству и т. д.). Тут говорится о богаче (Матфей) или о знатном человеке (Лука), который уезжает, поручив каждому из своих трех рабов присматривать за крупной суммой его денег. По возвращении он награждает двух своих рабов, которые приумножили богатство хозяина. Третий же раб просто сохранил то, что ему поручили, закопав деньги в землю. Господин произносит суровые слова осуждения: «Лукавый раб и ленивый, ты знал, что я жну, где не сеял, и собираю, где не рассыпал? Потому надлежало тебе дать деньги мои менялам, и придя, я получил бы свое с ростом» (Мф 25:26–27; Лк 19:22–23).

Далее звучит суровый приговор третьему рабу: «Возьмите же у него талант и дайте имеющему десять талантов; ибо каждому имеющему будет дано, и у него будет изобилие, а у неимеющего будет взято и то, что он имеет». И это еще не все, хозяин продолжает: «И негодного раба выбросьте во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов» (Мф 25:28–30; Лк 19:24–27).

Эта притча остается загадкой по той причине, что чаще всего в богаче или знатном человеке видели Бога. Так ли действует Бог? Награждает ли он тех, кто с помощью денег получает новые деньги в таком обществе, где жил Иисус? Когда хозяин бранит третьего раба за то, что тот не пустил деньги в оборот, — разве он не нарушает запрет Торы на ростовщичество? Он отнимает у того, у кого мало, все его малое имущество? Или же следует думать, что богатый хозяин в данной притче вовсе не представляет собой Бога? Может быть, это обвинение богатому? Возможно, эта притча говорила слушателям: вот как действует система господства — богатые обогащаются, а у неимущих отнимают те последние крохи, которыми они владели.[171]

Ненасильственное сопротивление

Многое из того, что мы уже рассмотрели, можно назвать ненасильственным сопротивлением. Критика властей относится к этой категории (если, конечно, не содержит призыва к насилию). Антиимперский въезд в Иерусалим и обвинение Храма также можно назвать акциями ненасильственного сопротивления, которые подобны символическим действиям некоторых современников. Скажем, в борьбе за гражданские права в США использовались такие формы сопротивления, как сидячие демонстрации в закусочных, бесплатные автобусы без расовой сегрегации и марши протеста во многих городах. Или другой пример, когда во время войны во Вьетнаме протестующие обливали документы в военкоматах утиной кровью или, сравнительно недавно, поцарапали нос межконтинентальной ракеты. И поскольку иногда христиане ссылаются на пророческое действие Иисуса в Храме, чтобы оправдать насилие, важно подчеркнуть, что ничтожный ущерб имуществу радикальным образом отличается от насилия, направленного на людей, которое может повлечь смерть.

Кроме того, есть довольно большой отрывок в Нагорной проповеди (по большей части материал Q), в котором Иисус дает практические советы касательно ненасилия. Один из выдающихся исследователей Нового Завета, Уолтер Винк, указал многим другим на такое прочтение Мф 5:38–41, 43–45, так что тут я обязан именно ему.[172] Чтобы легче было их комментировать, я пронумеровал отдельные положения евангельского текста:

1. Вы слышали, что было сказано: «Око за око, и зуб за зуб». А Я говорю вам: не противься злому.

2. Но кто ударит тебя в правую щеку, обрати к нему и другую;

3. и желающему с тобою судиться и взять рубашку твою, оставь ему и верхнюю одежду.

4. И кто принудит тебя идти с ним тысячу шагов, иди с ним две.

5. Вы слышали, что было сказано: «Возлюби ближнего твоего и возненавидь врага твоего». А Я говорю вам: любите врагов ваших и молитесь за гонящих вас, чтобы стать вам сынами Отца вашего, Который на небесах, потому что солнце Свое Он возводит над злыми и добрыми и изливает дождь на праведных и неправедных.

Чаще всего эти слова понимают как призыв к пассивному принятию зла: не сопротивляйся, когда тебя бьют; пройди лишнее расстояние; не настаивай на своих правах. Короче говоря, стань тряпкой, пускай об тебя вытирают ноги. Кроме того, обычно эти слова относят к сфере личных взаимоотношений, но не к сфере политики. Большинство христиан не склонно думать, что этот текст запрещает участие в военных действиях или смертную казнь. Государственное насилие — это нечто иное. Тем не менее Винк убедительно показал, что это неверное понимание, которое позволяет «приручить» отрывок со взрывоопасным политическим смыслом. Власть имущие должны радоваться, когда люди в результате чтения евангелия становятся тряпками.

В первом положении Иисус напоминает о законе воздаяния: «Око за око, и зуб за зуб». Этот принцип трижды приводится в Ветхом Завете.[173] Он может показаться современному человеку варварством, но на самом деле он ограничивает возмездие: если человек лишил кого-то глаза или зуба, можно потребовать его глаз или зуб, но не более того. Этому Иисус противопоставляет иной принцип. Данные слова Иисуса часто переводят неправильно, как это делает NRSV: «А Я говорю вам: не противься злому». Однако греческий глагол, которые тут переведен как «противиться», чаще всего означает «сопротивляться с помощью насилия». Таким образом, этот текст не призывает отказаться от сопротивления злодею и сложить руки, взирая на зло. На самом деле, этот стих говорит: «Не противься злому с помощью насилия».[174] Как ясно показывают дальнейшие слова Иисуса, здесь подразумевается: сопротивление нужно, а насилие нет.

Три следующих пункта представляют собой конкретные примеры ненасильственного сопротивления. В пункте 2 говорится: «Но кто ударит тебя в правую щеку, обрати к нему и другую». Если мы обратим внимание на упоминание о правой щеке и вспомним, что в том мире люди обычно наносили удары правой рукой, это даст нам ключ к пониманию речения. Как может правша ударить другого человека по правой щеке? Только тыльной стороной ладони (попробуйте сделать соответствующее движение — и вы сами в этом убедитесь). В мире Иисуса пощечину тыльной стороной ладони мог дать только вышестоящий нижестоящему. Поэтому тут описывается ситуация господства: крестьянин получает пощечину от управляющего, узник — от тюремщика и так далее. Когда это происходит, подставь другую щеку. Что же тогда произойдет? Если вышестоящий захочет нанести новый удар, он уже должен использовать лицевую сторону ладони — так дерутся равные люди. Разумеется, он может именно так и сделать. Однако он почувствует замешательство, а нижестоящий продемонстрирует свое равенство, даже если пощечины продолжают на него сыпаться.

Третий пункт гласит: «Желающему с тобою судиться и взять рубашку твою, оставь ему и верхнюю одежду». Тут говорится о ситуации, в которой из-за неуплаты долга у крестьянина забирают рубашку (а только совершенно нищий человек может предоставить взамен долга одежду). В мире Иисуса крестьянин обычно носил только два вида одежды: длинную тунику и верхнюю одежду, которая могла служить также и его одеялом. И если он, отдав рубашку, снимает с себя также и верхнюю одежду, то остается голым. Это не только напугает кредитора, но и вызовет в нем стыд, поскольку нагота вызывала стыд у того, кто на нее смотрел. Более того, это символическое действие, которое говорит: посмотри, что делает с нами эта система — она раздевает нас догола.

Четвертый пункт, где говорится о «второй тысяче шагов», указывает на всем известную практику. Римский солдат имел право потребовать у крестьянина понести за ним его тяжелое снаряжение, но не более чем на расстояние в тысячу шагов. Это ограничение ввели, чтобы солдаты не злоупотребляли своим положением и не заставляли крестьян таскать их снаряжение весь день (если не дольше). Иначе это порождало возмущение, а иногда крестьянин, пропутешествовав целый день и больше, оказывался вдали от дома. И тогда было введено данное ограничение, причем за его нарушение римских солдат подвергали наказанию, порой достаточно серьезному. Что же Иисус предлагает делать в ситуации, когда римский солдат потребовал от тебя пронести снаряжение на расстояние в тысячу шагов? Согласиться — а затем продолжать нести тяжести дальше. Как говорит Винк, возникает просто комическая ситуация — представьте себе, как солдат старается отнять у крестьянина свои вещи, а тот отвечает: «Нет, пожалуйста, не надо. Позвольте мне понести их еще тысячу шагов».

Винк убедительно показывает, что нам не следует видеть в этих словах «правила», то есть что каждый раз в такой ситуации надо вести себя именно так. Трудно себе представить, что Иисус хотел научить людей «подставлять другую щеку» при каждом избиении; в этом случае жестокий хозяин вскоре должен бы был сказать: «Ага, это старый трюк, метод другой щеки». Скорее Иисус привел яркие примеры ненасильственного сопротивления, чтобы пробудить в людях творческие способности, которые позволят придумать много новых подобных тактик.

Пункт пятый начинается с более широкого принципа: «Любите врагов ваших и молитесь за гонящих вас». Если учесть контекст предыдущих слов, это можно понять как призыв любить врагов, в то же время оказывая им ненасильственное сопротивление.

Ненасильственное сопротивление, к которому призывал Иисус, отличало его подход к системе господства от подходов многих других его современников. Он отказался с ней соглашаться, как это делали коллаборанты из элиты или крестьяне, смирившиеся с неизбежностью. Он обличал первых и ободрял вторых. Но одновременно он отказался от пути вооруженного сопротивления и занял свое место среди сторонников сопротивления ненасильственного.

Почему он отказался от насилия? Потому ли, что видел тщетность восстания, которое закончится тем, что крестьян перебьют воины империи? Он должен был знать о том, что произошло с Сепфорисом и Галилеей в 4 году до н. э., когда Рим подавил мятеж иудеев. Или же он отверг насилие не только из соображений стратегии и житейской мудрости?

Окончание пятого пункта говорит о том, что дело тут не только в прагматике. Эта позиция связана с представлениями Иисуса о характере Бога. Зачем нужно любить врагов? «Чтобы стать вам сынами Отца вашего, Который на небесах»; «солнце Свое Он возводит над злыми и добрыми и изливает дождь на праведных и неправедных». Таков Бог. В основе любви к врагам и ненасильственного сопротивления лежит характер и желание Бога. Бог не применяет насилия, а потому и мы должны отказаться от насилия. Бог желает справедливости, а потому и мы должны стремиться к справедливости. Итак, сопротивляйтесь несправедливости. Но делайте это без насилия. Таким образом, Иисус противостоял системе господства. Его грозные предупреждения о судьбе Иерусалима, обличение богатых и власть имущих с их приспешниками, а также призыв к ненасильственному сопротивлению говорят о том же, о чем говорили и «эпифании» первых дней Страстной недели. Теперь же нам предстоит рассмотреть, как это сопротивление связано с «царством Божьим».

Царство Божье

В конце главы 7 мы говорили о царстве Божьем в контексте представлений Иисуса о характере и желании Бога. Я говорил, что царство Божье в понимании Иисуса отражало желание Бога. А поскольку Иисус был иудейским мистиком, исполненным Духа и знавшим Бога на своем опыте, он также желал этого Царства. Теперь мы снова возвращаемся к данной теме.

В центре миссии Иисуса стояло царство Божье. Ведущие ученые в буквальном смысле единодушно согласны с тем, что Марк в начале Евангелия верно резюмирует учение Иисуса: «Исполнились сроки, и близко Царство Божие; кайтесь и веруйте в Евангелие» (1:15). Один ученый прошлого поколения писал:

Наугад соберите сто специалистов по Новому Завету со всего мира: протестантов, католиков и нехристиан — и задайте им вопрос, что стоит в центре учения Иисуса, и подавляющее большинство из них (если не все сто) согласится с тем, что это царство Божье.[175]

Это утверждение верно и сегодня.

Но как сам Иисус понимал царство Божье, его приход и то, что оно близко? Как и когда, по его мнению, оно должно было прийти? Как это понимали его последователи? На этом единодушие ученых кончается, появляются совершенно разные мнения. Прежде чем я их опишу, перечислю те положения, относительно которых ученые в целом согласны.

Во-первых, говоря о царстве Божьем, Иисус не говорил о небесах. Царство предназначено для земли, о чем ясно говорит молитва Отче наш: «Да придет Царство Твое и на земле». Это преображенная земля, где царят справедливость, изобилие и мир, где каждому хватает всего необходимого и где, если воспользоваться поразительными словами пророка Михея, «никто не будет устрашать» людей (4:4).

Во-вторых, оно имеет одновременно и политическое, и религиозное значение. В I веке слово «царство» имело политическое звучание. Слушатели Иисуса знали, что есть царство Ирода и царство Рима (именно таким словом пользовались, чтобы назвать то, что мы называем империей). Иисус мог бы говорить об обществе Бога, или о семье Бога, или о народе Божьем. Однако он выбрал термин «царство». И этот сознательный выбор позволил противопоставить царство Бога царствам этого мира.

И наконец, это царство — Божье. Это не имеет ничего общего с чистой политикой, но мир должен преобразиться, если Бог станет его царем, а прочие цари и системы господства потеряют свою власть. Это мечта Бога, желание Бога, Его воля, Его обетование, замысел Бога о земле, Его утопия — место блаженства, идеальное положение вещей. Как говорят заповеди блаженства и у Матфея, и у Луки, это добрая новость для бедных и плохая для богатых и власть имущих. Это переворот относительно обычного состояния мира. И не удивительно, что простые люди с надеждой слушали Иисуса.

А теперь мы перейдем к разногласиям между учеными, для чего нам придется воспользоваться термином «эсхатология». Хотя этого слова нет в Библии, к нему часто прибегают библеисты. Греческий корень слова, eshaton, означает «конец», или «последние вещи», или «завершение». Таким образом, эсхатология имеет отношение к концу всего, к последним вещам, к завершению, к идеальному положению вещей.[176] Хотя иногда люди связывают эсхатологию с представлениями о «конце света», важно помнить, что библейская эсхатология не говорит о конце мира времени и пространства или об исчезновении и полном разрушении земли, но о преображении этого мира.[177] Разногласия среди современных исследователей жизни Иисуса вызывают вопросы, каким образом и когда, по мнению Иисуса, это должно осуществиться. И сегодня можно разделить ученых на два лагеря: одни понимают царство Божье в рамках «последовательной эсхатологии», а другие — нет.

Последовательная эсхатология

Понимание царства Божьего, о котором говорил Иисус, в рамках последовательной эсхатологии[178] восходит к сформулированным более ста лет назад идеям Иоганна Вайсса и Альберта Швейцера.[179] Что думал Иисус о приходе Царства? Что оно придет скоро, очень скоро. Каким образом, по его мнению, это произойдет? Его установит Бог. За немногими исключениями, среди исследователей исторического Иисуса в XX веке доминировало именно такое понимание.[180] Но в течение последних двадцати пяти лет появилось много ученых, придерживающихся иного мнения, хотя немало знаменитых исследователей сохраняют верность последовательной эсхатологии.[181] По моему впечатлению, число противников этой гипотезы примерно равно числу ее приверженцев.

Вот как понимается царство Божье в рамках последовательной эсхатологии.

• Оно придет скоро: Иисус верил, что Царство наступит в течение жизни одного поколения.

• Оно неизбежно: что бы ни случилось, Царство осуществится.

• Оно появится в результате вмешательства Бога: тут потребуется сверхъестественное действие Бога. Каким иным образом Царство может наступить так скоро?

• Все без сомнений увидят, что оно свершилось: его приход будет столь драматичным и явным, что никто не сможет в этом усомниться.

Эта гипотеза достаточно убедительна, иначе бы у нее и не появилось столько сторонников среди ученых. Следующие данные Нового Завета приводят в ее подтверждение.

• Как непосредственные предшественники, так и важнейшие послепасхальные последователи Иисуса верили в то, что живут в «последние времена». Проповедь Иоанна Крестителя вписывается в рамки последовательной эсхатологии, а Павел верит, что второе пришествие Иисуса произойдет скоро.[182] Поскольку с обеих сторон по времени Иисуса окружали люди, верившие в скорое наступление Царства, логично предположить, что так же думал и сам Иисус. Более того, последовательная эсхатология свойственна не только Павлу, но и большинству других авторов Нового Завета, включая, конечно же, автора книги Откровение, верившего, что описываемые им события скоро произойдут — он даже повторяет это семь раз.

• Евангелия упоминают пришествие Сына Человеческого в контексте суда. У Марка говорится о том, что Солнце и Луна перестают светить, звезды падают с неба, а Сын Человеческий, грядущий на облаках небесных, собирает избранных своих с четырех концов земли (13:14–27). За этим следует 13:30: «Истинно говорю вам: не пройдет род сей, пока это всё не сбудется» (см. также Мк 8:38, 14:62; Лк 12:8–9).

• В некоторых словах Иисуса (включая молитву Отче наш) говорится о будущем Царстве, причем это близкое будущее. В самом деле, у Марка (9:1) сказано, что оно придет «в силе» в то время, когда некоторые из слушателей Иисуса будут еще живы: «Есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, доколе не увидят Царства Божия, пришедшего в силе».

• Иисус утверждал: настал критический момент истории, потому что думал, что «время коротко» и необходимо покаяться и обратиться прямо сейчас.

Таким образом, последовательная эсхатология означает, что Иисус ожидал скорого сверхъестественного вмешательства Бога, в результате которого будет установлено царство Божье.

И отсюда, естественно, следует, что Иисус ошибался. Причем так думают самые разные ученые: и скептики с агностиками, и ревностные христиане. Недавно эту проблему назвали «Историей одного заблуждения».[183] Христиане старались как-то справиться с несбывшимися ожиданиями и интегрировать ошибку Иисуса в свою веру, и некоторые делали это весьма убедительно.[184] Они признали, что Иисус ошибался относительно сроков прихода Царства, но это не значит, что христианство потеряло смысл. Я с ними согласен. Значение христианства не зависит от верности или ошибочности эсхатологических представлений Иисуса. Дело не в этом. Однако если мы хотим понять, каким был исторический Иисус, нам следует разобраться в данном вопросе.

Пересмотр последовательной эсхатологии

Я принадлежу к тем, кто понимает Иисуса и его учение о царстве Божьем иным образом. Когда-то я думал по-другому. Когда я заканчивал обучение, я считал, что последовательная эсхатология представляет собой самую убедительную парадигму для понимания исторического Иисуса. И это не удивительно, поскольку почти все авторитетные ученые в этой области считали именно так и учили именно этому. Я не буду описывать весь путь, который привел меня к иному мнению.[185] Я представлю только выводы, к которым я пришел и которые разделяют те ученые, что не согласны с господствующей теорией Швейцера.[186] Прежде всего, мы согласны с тем, что многие отрывки в евангелиях и других книгах Нового Завета говорят о последовательной эсхатологии. Однако, по нашему мнению, речь в них идет о «втором пришествии» Иисуса. Когда Павел, Откровение и другие новозаветные книги предвещают, что «конец близок», они постоянно указывают на возвращение Иисуса. Подобным образом и слова евангелий о приходе Сына Человеческого указывают на второе пришествие Иисуса.

Это значит, что мы согласны со сторонниками последовательной эсхатологии в том, что такие (причем ошибочные) ожидания широко отражены в Новом Завете. Но мы полагаем, что эти тексты говорят о «втором пришествии Иисуса», и не считаем, что исторический Иисус говорил о своем втором пришествии. Скорее, мы склонны думать, что вера в то, что Иисус снова придет, появилась среди христиан после Пасхи. Тот Иисус, которого казнили власти, но которого оправдал Бог, скоро снова придет и довершит начатое им дело.

Во-вторых, в евангелиях немало текстов, которые не слишком подтверждают (если не опровергают) гипотезу последовательной эсхатологии. В частности, в евангелиях встречаются самые разные высказывания о Царстве. В некоторых из них — скажем, слова молитвы Отче наш «Да придет Царство Твое» — говорят о грядущем Царстве. Оно еще не пришло, но придет в будущем. Однако лишь немногие из них — например, такие, как приведенные ранее слова из Мк 9:1, — подразумевают ближайшее будущее. По нашему мнению, Мк 9:1; Мк 1:15 или некоторые стихи Мк 13 (особенно стих 30) отражают оживление эсхатологических надежд в период иудейского восстания 66–70 годов н. э., завершившегося разрушением Иерусалима и Храма в 70 году. Эти катастрофические для иудейского мира — представления которого разделял Марк и многие другие христиане — события обострили ожидание близкого «конца».

Но существует немало других высказываний о Царстве, которые в эту схему не укладываются. Кратко перечислю такие высказывания:

• Царство уже присутствует. Свидетельство этому — изгнание бесов. «Если же Я Духом Божиим изгоняю бесов, значит, достигло до вас Царство Божие» (Мф 12:28, Лк 11:20).

• Царство можно познать уже сейчас. На вопрос фарисеев о времени прихода Царства Иисус отвечает: «Ибо, вот, Царство Божие внутри вас» (Лк 17:20). Подобное утверждение содержат и два высказывания из Евангелия от Фомы. (3; 113). В обоих случаях у Фомы Иисус опровергает ложные представления. Текст Евангелия от Фомы, 3 посвящен вопросу, где находится Царство. Оно в небе? Или в море? Нет: «царствие внутри вас и вне вас». Внутри и вне вас, а не где-то еще. В Евангелия от Фомы, 113 содержится ответ на вопрос, когда оно наступит. Когда-нибудь потом? Нет, «царствие Отца распространяется по земле, и люди не видят его». Оно уже присутствует, но мы еще слепы.[187] В Евангелии от Фомы отражены мистические представления о Царстве.

• Царство нужно искать и найти. На него можно случайно наткнуться, как в притче о сокровище, спрятанном на поле (Мф 13:44). Его можно искать, как в притче о купце, ищущем жемчужины (Мф 13:45). О том же говорит и другое известное высказывание о Царстве: «Просите, и дано будет вам; ищите и найдете; стучитесь, и отворят вам» (Лк 11:9; Мф 7:7).

• Царство растет. Оно подобно семени, попавшему в почву (Мк 4:26–29), горчичному семени (Мк 4:30–32) или закваске в тесте (Лк 13:20–21; Мф 13:33).

• Царство связано с хлебом и прощением долгов, с пищей и новым началом (Отче наш).

• В Царство можно войти. Некоторые высказывания этой категории имеют свой смысл и в рамках последовательной эсхатологии. Например: «Кто не примет Царства Божия, как дитя, тот не войдет в него» (Мк 10:15) или «Как трудно будет имеющим богатство войти в Царство Божие» (Мк 10:23) — можно понять, что тут говорится о вхождении в Царство, когда оно придет (хотя можно их трактовать иначе). Однако другие речения говорят о том, что войти в Царство можно уже сейчас. Например: «Мытари и блудницы идут впереди вас в Царство Божие» (Мф 21:31); «Недалеко ты от Царства Божия» (Мк 12:34). Обращаясь к своим оппонентам, Иисус говорит: вы «затворяете Царство Небесное перед людьми: вы и сами не входите и входящим не даете войти» (Мф 23:13; Лк 11:52). Косвенно тут говорится о том, что в Царство можно войти уже сейчас.

В евангелиях есть и другие вещи, которые не вписываются в рамки гипотезы последовательной эсхатологии. Сюда относятся многие высказывания о Боге и пути, где Иисус говорит в стиле мудрецов. О чем он тут говорит? О подготовке к наступлению Царства? О том, как готовиться к правлению Бога? Зачем он критикует общепринятую мудрость: призывает отказаться от обычных ценностей и быть готовыми к Последнему суду? Зачем он обличает богатых и власть имущих: только чтобы сказать им, что их скоро ждет Суд? И когда он говорит о блаженстве бедных, хочет ли он сказать: «Не беспокойтесь. Очень скоро Бог во всем наведет порядок»? Или же он призывает бедных к иному образу жизни и сопротивлению властям? Зачем он ест с «грешниками»: только чтобы показать, что подобные люди войдут в Царство, когда оно придет? Или же хочет переменить представления людей об их нынешней жизни?

Многим из нас кажется, что гипотеза последовательной эсхатологии неспособна объяснить большую часть евангельских текстов, хотя она претендует на такое объяснение. А гипотеза проверяется именно тем, насколько хорошо она объясняет события, какое количество сведений она способна вобрать в свои рамки.

Упомяну об еще одном. Мне бы хотелось задать сторонникам последовательной эсхатологии следующий вопрос: как вы думаете, она имела для Иисуса первичное или вторичное значение? Это немаловажный вопрос. Если это «первичное» значение, то именно такое представление о Царстве направляло и вдохновляло Иисуса на протяжении всей его миссии. Значит, он верил в неизбежность скорого вмешательства Бога, которое, что бы ни происходило в истории, утвердит царство Божье, и это убеждение определяло всю его миссию в целом и все его учение. Это значило бы, что фактически Иисус говорил людям: скоро Бог явит свои великие дела, так что будьте к тому готовы. Вскоре Бог вмешается в ход событий: Он разрушит Храм, лишит богатых денег, принесет блаженство бедным и совершит великий эсхатологический переворот. Вот почему надлежит отказаться от всего: семьи, имения, положения в обществе — и поставить на первое место Бога. Вот почему неважно, платим мы подать кесарю или нет. Вот почему не нужно думать о соблюдении чистоты. Какое все это имеет значение, если близок eshaton, Последний суд, определяющий судьбу человека в вечности?

Если же последовательная эсхатология имела «вторичное» значение, это значит, что наряду с другими делами и словами Иисус, учитель мудрости, целитель и пророк, также предполагал, что Бог вскоре вмешается в историю. Значит, он мог в это верить, но не это определяло всю его миссию. Иисусом двигало нечто другое, а одновременно он был убежден, что скоро Бог явит свою силу.

Если согласиться с тем, что последовательная эсхатология имела для Иисуса вторичное значение, окажется, что не так важно, в каких рамках мы рассматриваем Иисуса: в свете последовательной эсхатологии или как-то иначе.[188] Если же считать, что ее значение для Иисуса первично, придется исключить из картины многие его слова и поступки, так что мы рискуем получить примитивное изображение, где Иисус будет уподоблен многим другим проповедникам покаяния ввиду скорого конца света.

Эсхатология соучастия

Альтернативному подходу к эсхатологии придумать название нелегко. Конечно, можно было бы его просто назвать «альтернатива последовательной эсхатологии», но такое определение говорит лишь о том, чем данный подход не является. Или это даже может навести на мысль, что Эсхатологические взгляды Иисуса были именно такими, как писал Швейцер за исключением идеи о скором наступлении Царства. То есть он считал, что Царство неизбежно установится в результате сверхъестественного вмешательства Бога, но не указывал на время совершения этого события: может быть, это случится скоро, а может быть, через тысячелетия. Я не думаю, что такая альтернатива хороша. Иисус ощущал, что живет в критический момент истории, так что трудно себе представить, чтобы он сказал: «Возможно, пройдут многие тысячелетия, пока все это не осуществится».

Быть может, мы вправе назвать нашу версию «эсхатология соучастия» или «эсхатология сотрудничества». Чтобы понять смысл этого термина, стоит задать себе один вопрос: думал ли Иисус, что Бог совершит это «в одиночку»? То есть что Бог установит Свое царство вне зависимости от того, что делают люди? Насколько я понимаю, сторонники последовательной эсхатологии (во всяком случае, те, кто считает, что она для Иисуса имеет первичное значение) должны ответить на такой вопрос утвердительно. Это эсхатология без соучастия: Бог намерен вскоре это осуществить, и неважно, будем мы в этом участвовать или нет.

Эсхатология соучастия утверждает обратное. Иисус призывал людей не только готовиться к наступлению Царства, но и готовить его приход. Многое в евангелиях указывает на то, что Иисус призывал людей — особенно это касается его учеников — участвовать в его миссии, которая совпадает с желанием Бога, в миссии, направленной на установление Царства.

Где-то в середине своего общественного служения Иисус посылает своих учеников делать то, что делает он сам (Лк 10:4–9; Мф 10:8-11; Мк 6:7-13). Он велит им исцелять, изгонять бесов, разделять трапезу с теми, к кому они пришли, и провозглашать Царство — именно это делал и он сам.[189]

Иисус призывает людей следовать за ним. И это совсем не похоже на ту картину, что дает нам последовательная эсхатология. Как можно следовать за тем, кто в первую очередь говорит о близком конце света? Слушатель может только поверить (или не поверить) его словам, а затем начать готовиться к этому событию. Но слово «следовать» имеет иной смысл. Следовать означает соучаствовать — это пойти за Иисусом по пути преображения жизни, о котором он говорил. Это значит следовать крестным путем, который ведет в Иерусалим, где происходит столкновение с системой господства.

Кроме того, Иисус призывает искать царство Божье: «Ищите же прежде Царства и правды Его» (Мф 6:33; Лк 12:31). Значит ли это: стремитесь быть готовыми к моменту наступления Царства? Или же: стремитесь осуществить Царство и Божью справедливость? Второе куда более правдоподобно.

Предполагает ли эсхатология соучастия, что, по мнению Иисуса, царство Божье, мечта Бога, должно осуществиться политическим путем? Никоим образом. Не могу себе представить, чтобы Иисус думал так. Это всегда Божье царство, Божья мечта, воля Бога. Для ее осуществления надо поставить на первое место того Бога, которого знал Иисус. Думал ли он, что Бог осуществит Свое царство без нашего участия? И это мне кажется неправдоподобным. А на самом деле, ставить вопрос так: «Это совершит Бог, или это совершим мы сами?» — это ложная дихотомия. Как гласит известный афоризм блаженного Августина: «Бог без нас не станет, а мы без Бога не сможем».

На мой взгляд, представления Иисуса о царстве Божьем не столь уж загадочны. Божья воля относительно земли, то, что Он желает для нашего мира, сильно отличаются от того, что мы видим вокруг нас. Иисус спрашивал своих слушателей: «А вы это видите?» И он стремится открыть глаза слепым, освободить узников и угнетенных и провозгласить торжество Бога. Вот что такое эсхатология соучастия.

10. Казнен Римом, оправдан Богом

Противостояние с системой господства достигает наивысшего накала в последнюю неделю жизни Иисуса, проведенную в Иерусалиме. Прежде чем обратиться к этим дням, нам важно вспомнить характеристики евангелий, о которых мы говорили в главе 3: в этих текстах сочетаются воспоминание и метафоры, память об историческом Иисусе с метафорическим повествованием о нем. Метафорический смысл текста — это более-чем-фактический, более-чем-буквальный смысл. Метафора указывает на избыток смысла, который передают слова.

Рассказ о смерти Иисуса остался в памяти и пересказывался из-за его более-чем-исторического смысла, хотя в нем сохранилось и воспоминание. Кроме того, как мы увидим, там есть и «чисто» метафорические элементы. Но даже части повествования, восходящие к историческому Иисусу, помимо буквального имеют более глубокий смысл. Это повествование, вместе с рассказом о Пасхе, который мы также рассмотрим в данной главе, для последователей Иисуса стало самой важной историей из всех.

Марк, создатель первого евангелия, продолжает свое повествование о каждом дне последней недели жизни Иисуса. В пятницу он следит уже за событиями по часам. В целом, с незначительными вариациями, то же самое делают Матфей и Лука.

Рассказ Иоанна значительно отличается от рассказа синоптиков, и мы рассмотрим некоторые его отличия.[190]

Последние дни

Среда начинается с того, что власти, связанные с Храмом, задаются вопросом об аресте Иисуса. Они хотят это сделать тайно, поскольку народ с симпатией относится к Иисусу и они опасаются бунта (Мк 14:2). Позже в этот же день они узнают, что Иуда, один из учеников Иисуса, готов предоставить им такую возможность. Он встречается с властями и соглашается выдать им Иисуса в тот момент, когда его не окружает толпа (Мк 14:10–11).

Марк не объясняет мотивов предательства, хотя об этом многие размышляли с самых древних времен. Иоанн указывает, что Иуда пошел на это ради денег: он утверждает, что Иуда присваивал себе часть общих денег Иисуса и его учеников (12:6). Кроме того, Иоанн говорит, что тут участвовал сатана (13:2, 27), с ним согласен и Лука (22:3). В недавно найденном Евангелии Иуды, написанном во II веке, сам Иисус велит Иуде договориться с властями о своей смерти. Тут Иуда показан не как предатель, но, скорее, как самый надежный ученик, человек, которому Иисус может доверить свой замысел.[191] Но ученые полагают, что этот текст ничего не говорит нам об историческом Иисусе или реальном Иуде. Были выдвинуты и другие версии мотивов Иуды. Иуда боялся, что их всех арестуют и накажут, а быть может, и убьют, и чтобы этого избежать, он перешел на сторону противника. Иуда постепенно разочаровался в том Царстве, за которое стоял Иисус, и решил положить этому конец. Иуда сам почувствовал, что его предали. Обо всех этих гипотезах мы можем сказать только одно: мы этого не знаем (и вероятно, не можем узнать).

В четверг Иисус садится за последнюю трапезу с учениками. В синоптических евангелиях они празднуют Песах, когда Израиль вспоминает о своем освобождении из Египта. (У Иоанна это не так: празднование Песаха приходится на следующий вечер, и агнцев, которых едят за такой трапезой, убивали в тот же час, когда умер Иисус.)[192] Во время трапезы Иисус говорит о хлебе и вине как о своем теле и крови. Эти слова в разных источниках несколько различаются, но их смысл довольно ясен. Иисус говорит о хлебе: «Это есть тело Мое», — а о вине: «Это есть кровь Моя, кровь завета».[193] Ученые не пришли к единому мнению относительно того, восходят ли эти слова к Иисусу или же появились после Пасхи, когда такие трапезы стали ритуалом общины. Иуда покидает собравшихся.

По окончании трапезы они выходят из города в Гефсиманский сад у подножия Масличной горы, около восточной стены Иерусалима. Когда стемнело, сюда пришел Иуда с группой вооруженных людей. Синоптики говорят, что эти люди посланы Храмом, скорее всего, это храмовая полиция (Мк 14:32–50). По Иоанну, здесь также немало римских воинов.[194]

Иисуса ведут на допрос к властям Храма, которыми руководит первосвященник Каиафа. Против Иисуса выступают свидетели, однако их показания расходятся. Среди прочего они туманно говорят о том, что Иисус угрожал разрушить Храм. Затем инициативу берет в свои руки первосвященник. Поскольку не удалось найти двух или трех свидетелей, показания которых совпадали бы, он прямо обращается к Иисусу: «Ты ли Мессия, Сын Благословенного?»

В Мк 14:62 приводится ответ Иисуса. Сначала это краткое «Я» или «Я есмь». Греческий текст тут неоднозначен. Его можно перевести и как утвердительный ответ («Да, это я»), и как вопрос («Я ли?») Как Матфей, так и Лука понимают его неоднозначность. У Матфея стоит: «Ты сказал» (26:64); у Луки: «Вы говорите, что я» (22:70).

Далее же Иисус продолжает: «И вы увидите Сына Человеческого, восседающего по правую сторону Силы и грядущего с облаками небесными». Первосвященник услышал то, что нужно. Он выдвигает обвинение в богохульстве и спрашивает членов совета: «Как вам кажется?» Они выносят Иисусу смертный приговор. Затем стражники плюют на Иисуса и, завязав ему глаза, избивают.

Есть несколько весомых причин сомневаться в историчности описания допроса у первосвященника. Прежде всего, совет первосвященника собирается в ночь важнейшего иудейского праздника. Суд не совершался ни ночью, ни в такие дни, и даже если мы думаем, что это было «неформальное» слушание дела или беззаконный суд, все равно это трудно себе представить.[195] Во-вторых, если это все-таки происходило, каким образом последователи Иисуса узнали о том, что там происходило? Все они разбежались. Конечно, можно вообразить, что кто-то из присутствовавших на совете затем рассказывал о случившемся и эти рассказы дошли до христиан.

Третья причина для скепсиса заключается в том, что вопрос первосвященника и ответ Иисуса слишком напоминают послепасхальное исповедание веры. «Ты ли Мессия, Сын Благословенного?» Ты ли Христос, Сын Божий? Это классическое послепасхальное исповедание веры в Иисуса. А его ответ, по-видимому, указывает на воскресение и второе пришествие. Слова: «Вы увидите Сына Человеческого, восседающего по правую сторону Силы» перекликаются со словами Пс 109:1, первые христиане пользовались этим псалмом, чтобы выразить свою веру в то, что Бог воскресил Иисуса и посадил по правую руку от себя. А выражение «грядущего с облаками небесными» перекликается с Книгой Даниила 7:13–14, где также говорится о «Сыне Человеческом». В Новом Завете этот текст ассоциируется со вторым пришествием Иисуса (см. например, Мк 13:24–27). Это слишком стройная богословская конструкция, а потому трудно поверить, что она соответствует фактам: получается, что Иисус был осужден за точное исповедание веры первых христиан. Иисус — Мессия, Сын Божий, который снова придет на облаках небесных на землю.

Распятие

На рассвете в Пятницу храмовые власти доставляют Иисуса к Пилату. Узника приводят во дворец Ирода Великого, где останавливались римские наместники, приезжая в Иерусалим. Они встречаются во дворе. Посмотрев на Иисуса, Пилат спрашивает: «Ты Царь Иудейский?» Возможно, он задает этот вопрос не без насмешки: ты, связанный, избитый, окровавленный арестант — претендуешь на звание царя иудеев? Ответ Иисуса неоднозначен: «Ты говоришь». А затем Иисус хранит молчание (15:1–5). Отказ отвечать властителю отражает смелость и, возможно, презрение. У Марка Иисус уже ничего не говорит до момента своей смерти.[196]

За этим следует любопытный эпизод с Вараввой, иудейским повстанцем, приговоренным к казни. Тут описывается неправдоподобный обычай отпускать на праздник одного из приговоренных по желанию толпы. Маловероятно, чтобы имперская власть могла так поступать на оккупированной территории, где поднимались восстания. Как рассказывает Марк, Пилат предлагает толпе сделать выбор между Иисусом и Вараввой. Народ выбирает Варавву и криками требует распять Иисуса (15:6-14).

Это не те же самые люди, что с удовольствием слушали Иисуса и которых боялись властители. Не следует думать, что та толпа резко переменила свое отношение к нему. Более правдоподобно другое объяснение: эта «толпа» (вероятно, малочисленная) могла войти во двор резиденции Пилата (дворец Ирода). Власти не впускали сюда кого попало.

Эпизод с Вараввой, возможно, объясняется исторической обстановкой, в которой Марк создавал свое евангелие: это происходило около 70 года н. э., когда римляне взяли приступом Иерусалим и уничтожили город и Храм. К тому моменту стало ясно, что «толпа» выбрала путь вооруженного восстания (путь Вараввы), что привело к неудачному восстанию 66–70 годов, а не путь ненасилия (путь Иисуса).

Пилат отдает приказ распять Иисуса. Его бичуют. Солдаты издеваются над царем-неудачником. Они одевают на него пурпурный плащ, делают ему корону из терновника и восклицают: «Радуйся, Царь иудейский!» Затем его бьют, на него плюют, его раздевают и ведут на место казни.

Рассказ Марка о самом распятии — одно краткое предложение: «Был же час третий [девять утра], когда распяли Его» (15:25). Евангелист не описывает детали казни, хорошо известные всем жителям Палестины, которым часто приходилось видеть, как империя расправляется со своими врагами. Рядом с Иисусом распяты два других преступника. Хотя в переводах они называются «разбойниками» (Мк 15:27), соответствующим греческим словом часто называли тех, кто осмеливался с оружием в руках бороться против Рима — «террористов» или «борцов за свободу», в зависимости от позиции говорящего о них. Они также смеются над Иисусом. Только Лука (23:40–43) рассказывает нам о покаянии одного из них.

В полдень всю землю покрыла тьма, и это продолжалось три часа, до момента смерти Иисуса. Не стоит думать, что это было солнечное затмение — оно длится всего несколько минут. Кроме того, даже и в случае затмения это был бы просто естественный феномен, случайно совпавший по времени с казнью Иисуса. Вряд ли также стоит думать, что это особый мрак, посланный Богом. Придавая слишком большое значение фактической стороне этого явления, мы рискуем упустить его суть.[197]

Скорее следует думать, что тьма — это метафора. Древние авторы часто связывали значимые события на земле со знамениями на небе. Тьма — архетипический символ, связанный со страданием, оплакиванием и судом. Так он используется и в Ветхом Завете. В Книге Исхода (10:21–23) говорится о «тьме на земле» — об одной из казней египетских. У пророков тьма часто связана с сетованиями и Божьим судом. Так, в VI веке до н. э. Иеремия, обращаясь с горькими упреками к Иерусалиму, говорил о солнце, заходящем днем (15:9). Софония (1:15) и Иоиль (2:2), говоря о суде, называют его днем «тьмы и мрака». В VIII веке до н. э., предупреждая Израиль о грядущем суде, Амос говорил от имени Бога: «Произведу закат солнца в полдень и омрачу землю среди светлого дня» (8:9).

Учитывая это, можно понять, что рассказ о тьме, покрывавшей землю в течение трех часов, более правильно понимать символически. Трудно сказать, какие именно смыслы сюда вложил Марк, но, вероятно, он хотел указать и на скорбь, и на суд. Сама вселенная оплакивает смерть Иисуса, а одновременно тьма символизирует суд над властителями, которые распяли «Господа славы» (выражение Павла).

В три часа дня Иисус умирает. Его последними словами было начало Пс 21: «Боже Мой, Боже Мой! Зачем оставил Ты Меня?» (Мк 15:34). Это единственные слова, произнесенные Иисусом на кресте, у Марка и Матфея. Лука и Иоанн добавили каждый еще по три речения, таким образом получилось то, что у христиан носит название «Семь последних слов».[198]

Затем Марк рассказывает о двух событиях, которые отражают смысл смерти Иисуса. Во-первых, нечто происходит в Храме: «И завеса храма разорвалась надвое, сверху донизу» (15:38). Как и тьма на земле, это скорее символ, а не воспоминание. Эта завеса отделяла самое святое место Храма — «святое святых» — от остальных частей здания. Это было место особого присутствия Бога, куда из-за его святости мог входить только первосвященник, да и то лишь один раз в год. Слова о разорванной завесе имеют двойной смысл. С одной стороны, это суд над Храмом и иудейскими вождями. С другой, позитивное утверждение: завеса, окружавшая святыню, разорвана, и, значит, Бог стал доступен вне зависимости от Храма. Этому учил Иисус, это он, иудейский мистик, познал на собственном опыте.

Марк приводит и еще одно событие, связанное со смертью Иисуса. Сотник, командовавший солдатами, которые распяли Иисуса, восклицает: «Воистину Этот Человек был Сын Божий» (15:39). До этого момента ни один человек, включая его учеников, не называл Иисуса «Сыном Божьим». Знаменательно, что эти слова произносит именно сотник. Мы уже говорили о римском имперском богословии, для которого император был «сыном бога», а также «господином», «спасителем» и тем, кто даровал мир вселенной. И вот представитель Рима утверждает, что этот человек, казненный империей, был Сыном Божьим. В этом восклицании сотника империя сама себя обвиняет.

Издали за казнью наблюдают женщины, последовательницы Иисуса, которые заботились о нем в Галилее. Марк говорит, что были среди них «и другие многие, пришедшие вместе с Ним в Иерусалим». В том числе Мария Магдалина, Мария, мать Иакова Младшего и Иосита, и Саломия (15:40–41). В воскресенье утром они окажутся у гробницы.

Почему это произошло?

Почему же это произошло? Чем объяснить такой конец жизни Иисуса? Если мы росли в христианских семьях, у нас уже есть на это заранее готовый ответ. Чаще всего тут говорят, что Иисус умер за грехи мира. Роберта Бонди, современная исследовательница и христианка, говорит об этом такими словами, которые знакомы многим из нас: «Если бы в четвертом классе меня спросили: „Зачем Иисус родился?“, я бы не задумываясь ответила: „Из-за грехов. Он родился, чтобы искупить нас от грехов, для чего ему пришлось пострадать и умереть на кресте“».[199] Его смерть занимает центральное место в замысле Бога о спасении: он должен умереть во искупление наших грехов. Для этого ему понадобилось умереть.

Такое понимание смерти Иисуса, которое называют «заместительным искуплением», или «заместительной жертвой», все еще остается основой основ для множества консервативных христиан, хотя многие крупные деноминации от него отказались или, по крайней мере, оно потеряло для них свое былое значение. На обложке недавно вышедшего всем известного консервативного журнала евангелического направления было написано: «Замещение нельзя заместить». Это был анонс статьи под названием «Только кровь, ничто иное». Автор статьи критиковал некоторых ученых евангелического направления, которые преуменьшают значение заместительной жертвы Иисуса, и утверждал, что они, ставят под сомнение «не что иное, как самую суть христианства»:

Если мы имеем какую надежду на спасение, то лишь в силу искупления, совершенного Христом; если есть у нас какая радость, она исходит от креста Христова… Если бы не искупительная жертва Христа, мы бы жили под бременем вины и стыда, осужденные перед Богом.[200]

В заключение автор приводит слова одного отца, обращенные к сыну по имени Чад: «Вот что я вручаю моему младшему сыну и что должно стать источником его надежды: Иисус, совершенный и праведный Сын Божий, умер за его грехи. Иисус взял на себя его наказание, он перенес на себе весь гнев Божий, когда висел на кресте, чтобы такие люди, как Чад и его грешный отец, могли получить полное прощение».[201]

Такое понимание входит в более полный богословский «комплект» идей: все мы грешники, и, чтобы простить наши грехи, Богу понадобилась заместительная жертва. Но обычный человек не мог стать такой жертвой, потому что и он грешен и потому способен умереть разве что за свои собственные грехи. Поэтому такой жертвой должен был стать совершенный человек. Только Иисус, будучи не просто человеком, но одновременно и Сыном Божьим, был совершенной жертвой без пятна и порока. Только его заместительная смерть сделала прощение возможным.

Многие люди полагают, что именно таково ортодоксальное, а потому и «официальное», христианское понимание смерти Иисуса; так считают даже те члены церкви и стоящие вне ее люди, кому трудно принять такое объяснение. Поэтому нам важно понять, что это не единственно возможное христианское понимание смерти Иисуса. Лишь через тысячу лет оно получило всеобщее распространение.

В разработанном виде это учение впервые было изложено в 1097 году в книге Ансельма Кентерберийского. Постепенно оно заняло центральное место в средневековом христианском богословии и в целом было усвоено Реформацией. Протестантизму оно помогало утверждать радикальную природу благодати: через смерть Иисуса Бог упразднил систему законов и правил, всего того, что отделяло человека от Бога. По иронии судьбы вскоре у многих протестантов появилась новая система законов и правил: мы должны верить в то, что получаем оправдание через веру в смерть Иисуса за наши грехи. Радикальная благодать стала благодатью, зависящей от определенных условий. А в последнем случае это уже не благодать.

Но когда мы воспринимаем смерть Иисуса прежде всего в рамках представлений о заместительном искуплении, мы уходим далеко в сторону от Нового Завета. Как ни странно, рассказывая о смерти Иисуса, Марк ничего не говорит об искупительной жертве. В других евангелиях мы можем найти эту идею лишь в том случае, если будем их читать с уже сложившимися представлениями об искуплении.

Конечно, некоторые авторы Нового Завета, в том числе Павел, используют образ жертвы. Но это лишь одна из многих метафор, на которые они опираются, говоря о смысле смерти Иисуса. Приведу пример некоторых иных образов.[202]

• Крест означает, что система господства сказала свое «нет» Иисусу (соответственно, воскресение — это Божье «да» Иисусу и Божье «нет» властям, которые его убили).

• Крест как путь преображения: мы преображаемся, когда умираем и воскресаем со Христом.

• Крест как откровение о силе Божьей любви к нам. Это не история о принесении человеческой жертвы Богу Судье, но притча о безграничном Божьем милосердии.

Во всех этих трех примерах представление о заместительной жертве отсутствует. Более того, важно понимать, что образ жертвы сам по себе не обязательно указывает на замещение. Это справедливо и для обычного словоупотребления, и языка Библии. Допустим, сегодня мы можем говорить о жертве солдат, отдавших жизнь за свою страну, или о том, что Мартин Лютер Кинг, Ганди и подобные им люди пожертвовали жизнью за свои убеждения. Была ли смерть Иисуса жертвой в таком смысле? Разумеется. Но это не равносильно утверждению, что он умер вместо кого-то еще.

В Библии жертва прежде всего имеет смысл дара и трапезы. Одарить кого-либо и разделить с ним еду было классическим средством примирения после разрыва отношений — будь то отношения с человеком или с Богом. Дар, принесенный Богу, становится священным (именно об этом говорит корень английского слова «жертвовать» — sacrifice). И в этом смысле сказать, что смерть Иисуса была жертвой, означает, что его смерть стала священной для нас. В евхаристической молитве некоторых церквей звучат такие слова: «Христос, наша Пасха, был заклан за нас, а потому будем праздновать». Они точно передают библейский смысл. Пасхальный агнец не был заместительной жертвой, но питанием перед трудным путешествием. Христос, наша Пасха, был освящен для нас, вот его тело и кровь, сядем за трапезу.

Скажу со всей откровенностью, хотя понимаю, что кого-то мои слова могут оскорбить: идея заместительного искупления представляет собой дурное богословие и порождает неверные представления об истории. Я не хочу насмехаться над теми, кто придерживается этого убеждения или полагает, что отказ от него равносилен отказу от христианства. Миллионы христиан верили именно так и прожили достойную христианскую жизнь. Наведение порядка в своих представлениях — не первоочередная задача христианина. Поэтому я, скорее, приглашаю читателя, который верит (или думает, что обязан верить) в заместительное искупление, снова обдумать его значение, посмотреть на него свежим взглядом.

Я считаю это дурным богословием, потому что оно отдает предпочтение одной из возможных трактовок смерти Иисуса надо всеми остальными и превращает эту трактовку в норматив. Более того, эта идея ограничивает Бога и передает Его негативный образ. Она ограничивает, потому что предполагает, что Бог может простить грехи только при условии адекватной платы. Ограничен ли Бог в чем-либо? Или же Он подчиняется ограничениям закона? И оно передает негативный образ Бога, которому требуется чья-то смерть. Косвенно из этого следует, что смерть Иисуса, этого величайшего и прекраснейшего человека, соответствует Божьей воле, входит в его план спасения мира.

Идея заместительного искупления в ее чистом виде приводит к тому, что автор евангелического направления Даллас Виллард образно называет «христианским вампиризмом» — когда христианина интересует исключительно кровь Иисуса и ничего больше.[203] Но — как он справедливо утверждает — крест говорит нам об ученичестве. Быть учеником Иисуса, следовать за ним — это не то же самое, что верить в правильную теорию искупления. Это значит следовать крестным путем — это верность пути преображения жизни, символом которого стал крест, и готовность столкнуться с системой господства, о чем также говорит крест.

В своей книге «Цена ученичества», написанной в Германии в конце 1930-х годов, Дитрих Бонхёффер, один из святых мучеников XX столетия, говорил: «Когда Христос призывает к себе человека, он приглашает его пойти на смерть».[204] Тогда он еще не знал (хотя мог это предчувствовать), что путь ученичества, крестный путь не только станет для него путем преображения жизни, но и приведет его к столкновению с властями, которые правят миром. Бонхёфферу пришлось заплатить за это своей жизнью: он был казнен нацистской Германией.

Крест призывает нас стать учениками, а не к вере в то, что Иисус пролил свою кровь вместо нашей крови.

Кроме того, такое богословие порождает неверные представления об истории: что Иисус умер, дабы исполнить замысел Божий. Но это не дает нам исторического объяснения события, не дает ответа на вопрос: «Почему Иисуса убили?»

Казнен Римом

Иисус был распят, а это говорит нам о том, что его казнил Рим, его казнила империя, правившая миром. Это была не иудейская, но имперская казнь. Мы не знаем, имели ли право иудейские власти применять смертную казнь. У Иоанна говорится, что не имели (18:31). Но если бы они и казнили человека, иудеи использовали бы побиение камнями. А мы видим, что Иисус был распят, а не побит камнями.

Распятие имело вполне определенное значение. У римлян были и другие виды смертной казни, например обезглавливание мечом. Распятие же применялось только для двух видов преступников: для рабов, которые не раз продемонстрировали свою непокорность, и для тех, кто представлял угрозу власти Рима. Первую и вторую категории объединяло то, что они отказывались принять существующую власть.

Распятие было жестокой и публичной казнью. Жертву прибивали гвоздями, а иногда просто привязывали к кресту. Как правило, это была долгая и мучительная смерть: обнаженный преступник умирал в течение нескольких суток. Смерть наступала от воздействия холода и жары, от переутомления и удушья. Римляне заботились о том, чтобы как можно больше людей увидели эту казнь. Поэтому кресты устанавливались у городских ворот или на возвышении у дорог, где проходили толпы людей. Если бы власти просто хотели избавиться от Иисуса, они могли бы убить его в тихом переулке или в тюремной камере. Но его распяли именно потому, чтобы этим передать сообщение прочим людям: вот что мы делаем с теми, кто пытается встать у нас на пути. Это был вид государственного, имперского террора: мучительная смерть для устрашения публики.

Специалисты по историческому Иисусу привычно повторяют: самый достоверный факт из всего, что нам известно, — что он был распят. Это стало клише, но оно важно. Иисус был казнен. Он не просто умер, его убили власти. И любое наглядное жизнеописание Иисуса должно как-то объяснить этот факт.

Так должно было произойти?

Была ли смерть Иисуса предопределена? Это должно было произойти в силу высшей необходимости, для исполнения пророчеств Ветхого Завета или по обеим этим причинам? Десятилетия спустя после его смерти последователи Иисуса иногда говорили о том, что эта смерть была предопределена Богом и была провиденциальной (см., например, 1 Петр 1:18–20 и Лк 24:26–27). Разумеется, это ретроспективное понимание события: христиане вспоминали о смерти Иисуса и открывали в ней смысл, а затем проецировали этот смысл на прошлое.

Отсюда легко прийти к мысли, что Иисусу надлежало умереть. Но такой вывод делать необязательно. Подумаем об одной истории из Ветхого Завета: об Иосифе и его братьях, родоначальниках двенадцати колен Израиля. Братья из зависти продают Иосифа в рабство, и он попадает в Египет. И тут он постепенно достигает такого положения, что в руках его оказалось более власти, чем у кого бы то ни было, за исключением фараона. А затем, когда в их земле наступают голодные годы, братья Иосифа приходят в Египет в поисках пищи. Они не знают, что произошло с Иосифом или жив ли он вообще.

Иосиф встречается с братьями, и, когда они узнают, кто он такой, они испытывают понятный страх. Брат, которого они продали в рабство, теперь получил такую власть, что может сделать с ними все, что захочет. Но Иосиф не намерен мстить. Он говорит своим братьям:

Не печальтесь и не жалейте о том, что вы продали меня сюда, потому что Бог послал меня перед вами для сохранения вашей жизни… Бог послал меня перед вами, чтобы оставить вас на земле и сохранить вашу жизнь великим избавлением. Итак не вы послали меня сюда, но Бог (Быт 45:5–8).

Повествователь Книги Бытия хочет показать, что Иосиф был продан в рабство с провиденциальной целью: «Бог послал меня — не вы послали меня сюда, но Бог».

Означает ли это, что Иосифа продали в рабство во исполнение Божьей воли? Нет. Бог не желает, чтобы люди продавали своих братьев в рабство. Должно ли это было случиться именно таким образом? Нет, это могло бы произойти и по-другому. Братья поступили так не потому, что так было предопределено. Скорее, это история о том, что Бог может использовать даже столь злой поступок, как продажу брата в рабство, в своих провиденциальных целях.

Теперь попробуем связать это со смертью Иисуса. Была ли на то Божья воля? Нет. Бог никогда не хочет, чтобы праведников распинали. Было ли это необходимо? Все могло бы совершиться иначе. Иуда мог бы не совершить предательства. Иудейские власти могли бы составить другой план действий вместо казни. Пилат мог бы освободить Иисуса или применить иное наказание. Но все произошло так, как оно произошло. И подобно повествователю Книги Бытия, первые христиане, оглядываясь на прошлые события, наделили смерть Иисуса провиденциальным смыслом. Но это не значит, что так и должно было произойти.

Тем не менее, хотя смерть Иисуса нельзя оправдать Божественным провидением, по-человечески его казнь была неизбежной. Так системы господства поступают со всеми, кто бросает им вызов, причем Иисус делал это с необычайной силой и на глазах у народа. Это часто случалось в Древнем мире. Незадолго до Иисуса Ирод Антипа казнил его наставника Иоанна Крестителя. Теперь это случилось с Иисусом. Через несколько десятилетий их судьбу разделят Павел, Петр и Иаков. И мы должны задаться вопросом, что же такого было в Иисусе и его последователях, что вызывало гнев властителей, которые занимали ключевые посты в тогдашней системе господства.

Однако Иисус не был просто несчастной жертвой беспощадной системы господства. Он был активным действующим лицом, у него были свои цели и стремления. Он говорил о царстве Божьем и желал его прихода. Для крестьян он воплощал в себе религиозный протест против важнейших экономических и политических институтов того времени. Он собрал вокруг себя последователей и отправился в Иерусалим перед Пасхой, где своими поступками и речами бросил вызов властям. Все это соответствовало его желаниям: стремлению к Богу, царству Божьему и справедливости, которой желал Бог.

Это стремление привело его на крест. Страстное желание царства Божьего обернулось его «страстями», то есть страданиями и смертью. Но его страдания и смерть неотделимы от всего того, что привело его в Иерусалим. Нельзя отделять его страсти, его страдания и смерть — то, что случилось в Страстную пятницу, — от всего того, что было движущей силой его жизни. Должна ли была совершиться Страстная пятница? С точки зрения Божественной необходимости — нет. Но по-человечески она была неизбежностью в буквальном смысле этого слова.

В Страстную пятницу стремления Иисуса вошли в столкновение в системой господства того времени. И в смерти Иисуса нет ничего необычного. Не стоит думать, что иудейские властители были особо порочными людьми. Быть может, если бы мы могли с ними познакомиться, мы бы с удовольствием с ними общались. Более того, если сравнивать между собой разные империи, Римская империя была лучше многих других. В ней не было ничего исключительного или патологического, так действует любая система господства. Подобное встречается настолько часто, что, как мы уже говорили, кажется нормальным свойством цивилизации.

Из этого следует еще один вывод. Евангелия не говорят о том, что Иисус умер за грехи мира. Там ничего не сказано об искупительной жертве. Но в каком-то смысле он действительно был убит из-за грехов мира. Его убила несправедливость системы господства, причем несправедливость настолько рутинная, что можно ее назвать нормальным свойством цивилизации. Хотя понятие греха шире, оно относится и к этому свойству. Иисус был казнен из-за грехов мира.

Он желал царства Божьего. Это сделало его врагом тогдашней системы господства. Таким образом, крест Иисуса, важнейший символ христианства, имеет и политический смысл. Конечно, у его смерти был и религиозный смысл. Однако когда мы забываем о политическом смысле его крестной смерти, мы отрекаемся от того, за что он готов был отдать свою жизнь. Он желал Бога и царства Божьего — именно потому власти его казнили. Его убила система господства.

Пасха: оправдан Богом

Разумеется, история Иисуса не кончается с его смертью. Его последователи утверждали, что Бог воздвиг Иисуса из мертвых. Пасха занимает столь важное место в истории Иисуса, что без нее мы бы просто о нем никогда не услышали. Если бы все закончилось распятием, вероятно, Иисус был бы забыт — как один из многих иудеев, распятых Римской империей в кровавую эпоху, когда были совершены тысячи таких казней. Быть может, о нем бы остались одно-два упоминания у Флавия или в раввинистической литературе, но более ничего.

Но в чем суть Пасхи? С одной стороны, ответ очевиден: Бог воскресил Иисуса. Хорошо. А что означает это утверждение? Что Бог совершил удивительное чудо — несравнимое ни с какими другими чудесами в истории, — и это свидетельствует о силе Божьей? Или что Бог показал, что Иисус был действительно его Сыном — таким образом, Иисус верно свидетельствовал сам о себе? Или это обетование о загробной жизни — о том, что смерть была побеждена? Или все это вместе? А может быть, что-то иное?

Если мы выросли в христианских семьях, мы впитали в себя готовое объяснение смысла как смерти Иисуса, так и Пасхи. Чаще всего мы соединяем все евангельские рассказы о воскресении в одно целое, а затем читаем сводный рассказ через призму христианской проповеди и учения, песнопений и богослужения. Чаще всего при этом мы верим в фактическую достоверность рассказов о воскресении. Если мы вчитываемся в эти рассказы, мы замечаем расхождения в деталях, но объясняем это себе тем, что их записали со слов разных очевидцев. Все мы знаем, что разные свидетели дают несколько отличные показания (представьте себе разные версии описаний одной автокатастрофы), что не мешает им оставаться надежными свидетелями, которые излагают достоверные факты (автокатастрофа действительно случилась).

В этой картине можно выделить три важнейших момента. Во-первых, могила Иисуса оказалась пустой. Во-вторых, это объясняется тем, что Бог воздвиг его из мертвых (а не тем, скажем, что тело украли или что его ученики перепутали гробницу). В-третьих, Иисус являлся ученикам после своей смерти, при этом его можно было видеть, слышать и потрогать.[205]

Такой подход к повествованиям о Пасхе утверждает их фактическую достоверность и публичную природу. Последнее означает, что любой наблюдатель, оказавшийся рядом, пережил бы то же самое, что описали евангелисты. То есть вы, я (или Пилат) могли бы увидеть пустую гробницу и воскресшего Иисуса, который беседует с Марией Магдалиной, является ученикам, предлагает Фоме прикоснуться к его ранам, завтракает с апостолами на берегу Галилейского моря и так далее. Публичная и фактическая природа этих событий означает, что их можно было бы заснять фотоаппаратом или на видеокамеру, если бы эти устройства существовали в то время. В сознании многих христиан историческая достоверность пасхальных событий занимает столь важное место, что без нее, как им кажется, истина христианства лишилась бы своей основы.

Но когда мы слишком сильно фокусируем внимание на фактической стороне пасхальных историй, мы рискуем не заметить их смысла. Они имеют более-чем-фактическое значение. Когда христианин верит в их фактический смысл, чаще всего перед ним встает вопрос веры: «Верю ли я в то, что это действительно произошло?» Тут возникают споры о том, правда ли, что гробница оказалась пустой и что свидетельства очевидцев достоверны с чисто исторической точки зрения. И тогда смысл Пасхи сводится к вере в то, что эти неповторимые и невероятные события одного воскресения и последующих дней далекого прошлого действительно случились. Когда на первом месте стоит вопрос о фактах, часто христиане не задаются вопросом о смысле события.

Каков же этот смысл? Что значила Пасха для первых последователей Иисуса? Начну со своих заключений. Для христиан первых поколений, включая авторов Нового Завета, Пасха имела два основных смысла. Во-первых, последователи Иисуса переживали его присутствие и после распятия. Для них он продолжал жить в настоящем времени, а не стал просто великим героем прошлого. Он стал Божественной реальностью, тем, кто един с Богом. Во-вторых, Пасха означала, что Бог оправдал Иисуса. Вот как об этом говорят Деяния: «Господом и Христом сделал Его Бог, Того Иисуса, Которого вы распяли», (2:36). Через события Пасхи Бог сказал свое «да» Иисусу и свое «нет» тем силам, что его убили. Иисус был казнен Римом, но оправдан Богом. Попытаюсь выразить два этих смысла как можно короче: Пасха означала, что «Иисус жив» и что «Иисус есть Господь».

Павел: наш первый свидетель

Мы начнем не с евангелий, а с Павла по той простой причине, что его послания были созданы раньше. Вероятно, все из его подлинных посланий были написаны в 50-х годах.[206] Поэтому он для нас — самый ранний свидетель. Хотя в посланиях Павла нет пасхальных повествований (рассказов о Пасхе, которые приводят только евангелия), послепасхальный Иисус, вне сомнения, занимает в его текстах наиважнейшее место. И Павел говорит о своем опыте встречи с ним.

«Я увидел Господа»

В Первом послании к Коринфянам, главе 9 Павел уверяет, что «увидел Господа». В том же стихе он задает риторические вопросы: «Разве я не свободен? Разве я не апостол?» Статус апостола и свобода Павла основаны на опыте встречи с воскресшим Иисусом.[207] Далее в том же Послании он включает себя в перечень тех, кто удостоился явления воскресшего Иисуса:

[Иисус] явился Кифе, потом — Двенадцати; затем свыше чем пятистам братьям одновременно, из которых большая часть доныне в живых, а некоторые почили; затем явился Иакову, потом всем апостолам; а после всех явился и мне, словно недоноску (15:5–8).[208]

В Послании к Галатам Павел пишет о своем опыте встречи с Иисусом: Бог «благоволил открыть Сына Своего во мне» (1:15–16).[209] Многие места его посланий указывают на то, что Павел был «мистиком Христа» и что воскресший Христос был для него опытно познаваемой реальностью.[210]

Но когда и как Павел познал воскресшего Иисуса? Это случилось во время знаменательной встречи на дороге в Дамаск, которая произошла через несколько лет после так называемого Пасхального воскресенья. Об этом трижды рассказывает книга Деяний: Павел увидел ослепительный свет и услышал голос Иисуса.[211] Спутники Павла не пережили такой встречи, то есть это было его личное переживание, а не публичное событие. Обычно переживания такого рода называют видениями. Возможно — и это даже крайне правдоподобно, — Павел считал видениями и другие явления воскресшего. В перечне из Первого послания Коринфянам, приведенном выше, он четырежды употребляет глагол «явился», описывая этот опыт.

Идея, что явления воскресшего Иисуса были видениями, может не понравиться некоторым христианам. Неужели это были «всего лишь» видения, «просто» видения? Современная западная культура научила нас не слишком серьезно относиться к видениям. Обычно мы думаем, что это нечто вроде галлюцинаций, мало связанных с реальностью, что это субъективные переживания, которые по значимости уступают тому, что мы «на самом деле» видим.

Но не все видения представляют собой галлюцинации. Они могут открывать нам реальность. Поэтому не стоит говорить: «Это было всего лишь видение». Любой человек, наблюдавший видение, никогда не скажет: «Это было только лишь видение». Более того, видение может сочетать не только зрение и слух, но и тактильные ощущения. Это имеет прямое отношение к евангельским повествованиям: когда Иисус предлагает своим последователям к нему прикоснуться или когда он ест у них на глазах, мы не вправе сказать, что это не видение.

Опыт встречи с воскресшим Иисусом изменил жизнь Павла. До переживания на дороге в Дамаск он был фарисеем Савлом, яростным преследователем участников движения последователей Иисуса.[212] После этого он становится «мистиком Христа», самым важным апостолом иудейского мистика Иисуса.

«Иисус есть Господь»

Опыт Павла, пережившего встречу с Иисусом, имеет огромное значение. Отсюда родилось убеждение в том, что Иисус «живет», более того: что Бог оправдал Иисуса, сказав свое «да» тому, кто был убит властями, и тому, учеников которого преследовал Павел. А это означало, что «Иисус есть Господь». Об этом Павел постоянно говорит в своих посланиях. Именно такое представление Павла об Иисусе стало самым первым «исповеданием веры» христиан.

Утверждение «Иисус есть Господь» стоит в центре гимна в Послании к Филиппийцам 2:6-11; возможно, этот гимн написал сам Павел, по меньшей мере, он согласен с этими словами. В первой части гимна говорится о жизни Иисуса и его казни. Павел начинает с вводных слов: «Имейте между собой те же мысли, что и во Христе Иисусе» (2:5), а затем продолжает:

…Который, будучи в образе Божием, не счёл для Себя хищением быть равным Богу, но уничижил Себя, приняв образ раба, быв в подобии человеческом и по виду став как человек. Он смирил Себя, быв послушным до смерти, и смерти крестной.

Иметь «те же мысли» означает поступать таким же образом, стать «послушным до смерти, и смерти крестной». Так Павел понимал смысл следования за Иисусом.

Во второй же части гимна говорится о том, как Бог оправдал и возвысил Иисуса, дав ему имя «выше всякого имени»:

Потому и Бог превознёс Его и даровал Ему Имя, которое выше всякого имени, чтобы во имя Иисуса преклонилось всякое колено небесных и земных и преисподних, и всякий язык исповедал, что Иисус Христос — Господь, во славу Бога Отца.

Каждое колено в трехчастном мире, соответствующем древним представлениям, — на небесах, на земле и в подземной преисподней — должно преклониться, и каждый язык должен исповедовать, что «Иисус Христос — Господь».

Это означало, что Павел противостоял Риму. Утверждение «Иисус есть Господь» бросало вызов империи. Оно отрицало важнейшее положение имперского богословия: если Иисус есть Господь, кесарь им не является. Имперские власти распяли «Господа славы» (1 Кор 2:8). Но Бог возвысил, воскресил и оправдал Иисуса, Бог дал ему имя «выше всякого имени».

И пока мы не перешли к другим свидетельствам, обратим внимание еще на одну вещь: Павел не упоминает о пустой гробнице. Хотя значение этого факта неясно. Возможно, Павел знал о том, что могила Иисуса оказалась пустой, и верил в это, но не счел нужным об этом упоминать в послании к тем, кого учил устно. А быть может, это значит, что он не слышал о пустой гробнице. В любом случае вера Павла в то, что Бог воздвиг Иисуса из мертвых, опиралась не на показания очевидцев, но на его собственный опыт встречи с воскресшим Иисусом. И в силу этого опыта встречи вопрос о пустой гробнице казался ему маловажным. Для Павла воскресший Иисус был совершенно реален; Павел познал его на собственном опыте, и этот опыт изменил его жизнь.

Евангельские повествования о Пасхе

Чтобы понять смысл евангельских повествований о воскресении Иисуса, следует задать себе вопрос о природе этих повествований. Хотели ли их авторы создать исторически верный отчет на основе воспоминаний очевидцев, которому следует верить (либо не верить)? Намеревались ли они рассказать о событиях, произошедших на глазах у зрителей? О фактах, которые могли бы наблюдать даже равнодушные очевидцы, если бы те оказались в нужном месте? Или же они использовали язык притчей и метафор, чтобы выразить истины, которые важнее фактов? Это исторический труд или притча?

Образец для второго варианта — когда мы видим тут притчу, метафорическое повествование, — притчи Иисуса. Христиане согласятся с тем, что истина, заключенная в притче, не зависит от верности изложенных в ней фактов. Существовал ли в действительности самарянин, спасший человека, избитого разбойниками, жил ли на свете отец, который с радостью принял вернувшегося блудного сына, — от этого не зависит смысл этих притчей. С таким утверждением согласятся все христиане. Никто не скажет, что данные истории не содержат истины, потому что этого не происходило.

Очевидно, что повествование типа притчи может быть истинным — наполненным истиной — независимо от достоверности изложенных фактов. Если человека заботит вопрос о верности фактов, он не понимает сути притчи. Ее суть — это ее смысл. «Понять притчу» означает понять ее смысл — а часто он там не один, их много. Притча и метафорический язык могут передавать истину, как это делает притча о блудном сыне: она говорит, что Бог подобен отцу, который радуется возвращению своего сына, жившего в далекой стране изгнания. Вот каков Бог.

Если мы читаем рассказы евангелистов о пасхальных событиях как притчи, это само по себе не значит, что мы отрицаем их историческое значение. Вопрос достоверности изложенных тут фактов остается открытым. При таком подходе к их пониманию мы вправе сказать: думайте что хотите о том, правда ли это, — давайте лучше поговорим о том, что эти истории значат. Вы верите, что гробница оказалась пустой? Прекрасно. А каково значение рассказов евангелистов об этом? Вы считаете, что явления Иисуса можно было бы заснять на видеопленку? Прекрасно. А каков их смысл? Вы не уверены в том, что это действительно происходило, — или, быть может, уверены, что этого не было? Тоже хорошо. Каков же смысл этих историй?

Такой подход означает, что значимость этих рассказов зависит от их смысла. Пустая гробница, если лишить это событие смысла, остается просто странным, хотя и крайне необычным, событием. Оно что-то для нас значит только тогда, когда обретает свой смысл. Такова функция притчи и ее языка. В притче может использоваться реальное событие (теоретически мог существовать самарянин, который вел себя так же, как персонаж из притчи Иисуса), но это необязательно. И на самом деле, наиважнейшие истины, вероятно, можно выразить только языком притчи.

В любом случае метафорический смысл библейских повествований, включая повествования о Пасхе, всегда должен стоять на первом месте. Если же мы думаем только о том, происходили эти вещи на самом деле или нет, мы можем упустить их смысл.[213] Таким образом, когда я буду рассматривать евангельские пасхальные повествования, то буду прежде всего говорить о них как о притчах, наполненных смыслом. Я оставляю открытым вопрос, в какой мере они отражают исторические факты; я убежден, что их истина не зависит от достоверности изложенных фактов.

Первое пасхальное повествование

Хотя послания Павла содержат самые ранние свидетельства о послепасхальном Иисусе, самое первое повествование о Пасхе мы находим у Марка. Евангелист рассказывает о том, как женщины, видевшие смерть и погребение Иисуса, идут к гробнице, чтобы помазать его тело:

И по прошествии субботы, Мария Магдалина и Мария Иаковлева и Саломия купили благовония, чтобы пойти помазать Его. И ранним утром, в первый день недели, приходят к гробнице, по восходе солнца; и говорили они между собой: кто отвалит нам камень от входа в гробницу? И посмотрев, видят, что камень отвален; а был он весьма велик. И войдя в гробницу, они увидели, что с правой стороны сидит юноша, облеченный в одеяние белое; и ужаснулись. Он же говорит им: не ужасайтесь. Иисуса ищете Назарянина, распятого; Он восстал. Его нет здесь. Вот место, где положили Его. Но идите, скажите ученикам Его и Петру, что Он предваряет вас в Галилее; там вы Его увидите, как Он сказал вам. И выйдя, они побежали от гробницы, владел ими трепет и исступление, и никому ничего не сказали: ибо они боялись (16:1–8).

Марк удивляет читателя, и причин для удивления тут несколько. Во-первых, это его краткость: тут всего восемь стихов. Повествование о Пасхе Матфея занимает двадцать стихов, у Луки их пятьдесят три, а у Иоанна шестьдесят шесть, в двух главах. Во-вторых, Марк не рассказывает о явлениях воскресшего Иисуса; об этом повествуют три других евангелиста.

В-третьих, повествование Марка кончается обрывисто: «И выйдя, они побежали от гробницы, владел ими трепет и исступление, и никому ничего не сказали: ибо они боялись». Как будто все застыло. Конец Евангелия. Это окончание не только резкое, оно еще и загадочное. Марк пишет, что женщины никому об этом не сказали. Уже во II веке кто-то нашел, что такое окончание неудовлетворительно, и добавил сюда более пространное заключение.[214]

Кратко перечислю те элементы, которые Матфей и Лука, использовавшие текст Марка для создания пасхальных повествований, сюда добавили. Я делаю это не для того, чтобы усилить скептическое отношение к текстам, но чтобы мы лучше поняли природу этих повествований.

Матфей добавляет две детали. Во-первых, он объясняет, почему камень был отвален: произошло землетрясение, и ангел, подобный молнии, в белой как снег одежде отвалил камень от входа в гробницу (28:2–3). Во-вторых, только Матфей упоминает о страже у гробницы (27:62–66, 28:4). Как Матфей рассказывает далее, стражники докладывают о произошедшем священникам и старейшинам, а те дают им денег, чтобы они распустили ложные слухи: дескать, ученики украли тело Иисуса, пока они спали (28:11–15).

И Матфей, и Лука изменили окончание рассказа Марка, но каждый из них это сделал по-своему. Матфей говорит, что на самом деле женщины рассказали ученикам о произошедшем: «И уйдя скоро от гробницы, со страхом и радостью великой побежали они возвестить ученикам Его» (28:8). Об этом же говорит и Лука (24:9). Кроме того, Лука кое-что изменил в «ангельском поручении» женщинам. У Марка (и Матфея) женщины должны передать ученикам, чтобы те шли в Галилею, где они увидят воскресшего Иисуса. Но у Луки воскресший является только в Иерусалиме и его ближайших окрестностях, там нет никаких пасхальных событий в Галилее. Поэтому Лука заменил повеление идти в Галилею другим: «Вспомните, как Он сказал вам, когда был еще в Галилее, говоря о Сыне Человеческом, что надлежит Ему быть преданным в руки людей грешных и быть распятым и в третий день воскреснуть» (24:6–7).

Повествование Марка как притча

Рассмотрим метафорическое значение повествования Марка, при этом нам следует помнить, что это не требует от нас отказа от его исторической достоверности. Мы просто отложим в сторону вопрос о фактах — о том, случилось ли это на самом деле. Как притча о воскресении рассказ о пустой гробнице чрезвычайно богат значениями:

• Иисуса запечатали в гробнице, но гробница не могла его удержать, и камень был отвален.

• Иисуса не следует искать в царстве мертвых: «Его нет здесь. Вот место, где положили Его». Комментарии Луки к рассказу Марка еще сильнее подчеркивают это значение: «Что вы ищете живого среди мертвых?» Иисус обитает среди живущих.

• Иисус был воздвигнут. Говоря об этом женщинам, ангел упоминает распятие: Иисус, «распятый» властями, «был воздвигнут» Богом. Бог сказал свое «да» Иисусу и свое «нет» властям, которые его убили. Бог оправдал Иисуса.

• Его последователи слышат обетование: «Вы его увидите».

И возможно, как думают некоторые исследователи, повеление «идите в Галилею» означает: «Идите туда, где началась эта история, идите к началу Евангелия». А что мы находим в начале Евангелия от Марка? Слова о «пути» и о Царстве.

Рассказы о явлениях Воскресшего в других евангелиях

Во всех трех остальных евангелиях есть «рассказы о явлениях», в которых воскресший Иисус является своим ученикам. Самое удивительное, что в каждом евангелии — своя история. Это удивительно потому, что во всех других частях евангелий это не так: здесь часто один и тот же рассказ встречается у двух и более евангелистов. Но рассказы о явлениях Воскресшего представляют исключение из этого правила. У каждого евангелиста свои истории, вероятно, это отражает то, как о Пасхе рассказывали в той общине, где было создано евангелие. Матфей приводит два рассказа о явлениях, Лука — тоже два, Иоанн — четыре.[215] Я выбрал для рассмотрения по одному из каждого евангелия, при этом я намерен показать, какой смысл обретают эти истории о воскресении, если их читать как притчи.

Великое поручение

Этот эпизод у Матфея (28:16–20) показывает исполнение слов о том, что ученики увидят воскресшего в Галилее. Действие происходит «на горе», куда Иисус повелел прийти ученикам (28:16). У Матфея горы имеют особое значение. На горе (естественно) прозвучала Нагорная проповедь, на горе совершилось преображение Иисуса, а теперь на горе он в последний раз собрал своих учеников.

О самом явлении говорится лишь в придаточном предложении, вслед за которым описывается реакция учеников — благоговение и недоверие: «И, увидев Его, поклонились; другие же усомнились» (28:17). Тут любопытно упоминание о сомнениях даже тех, кому явился Иисус. Но, конечно, важнейший смысл истории не в этом.

Затем Воскресший обращается к ученикам со словами, которые христиане называют «великим поручением»:

Дана Мне всякая власть на небе и на земле. Итак, идите, научите все народы, крестя людей во имя Отца и Сына и Святого Духа, уча их соблюдать всё, что Я заповедал вам. И вот, Я с вами все дни до конца века (28:18–20).

Этот короткий отрывок заключает в себе очень многое. Во-первых, Бог дал воскресшему Иисусу «всякую власть на небе и на земле». Косвенно, но достаточно прозрачно говорится о том, что власть Иисуса противостоит мощи тех властителей, что его распяли. Иисус стал господином неба и земли — а они таковыми не являются. Во-вторых, последователи Иисуса должны «научить все народы», сделать их учениками. Ученик не просто верит в Иисуса, но и следует его путем. И такие люди должны появиться во «всех народах». Как показал Матфей, до своей смерти Иисус ограничил свою миссию и обращался исключительно к Израилю, теперь же его ученики должны передать весть Иисуса «народам», то есть не только иудеям, но и язычникам. Последователи Иисуса должны научить «народы» «соблюдать всё, что Я заповедал вам». Следование за Иисусом не сводится к вере, оно предполагает послушание.

В-третьих, воскресший Иисус говорит: «Я с вами все дни». Это самые последние слова в Евангелии от Матфея, и они указывают на начало этого произведения. Они перекликаются с рассказом о рождении Иисуса, где его называют «Эммануил», что означает «с нами Бог» (1:23). И вот тема Эммануила звучит снова: «Я с вами все дни до конца века». Воскресший Иисус — это Эммануил, присутствие Божье среди нас. Воскресший Иисус — это «с нами Бог».

Дорога в Эммаус

У Луки воскресший Иисус встречается с двумя своими учениками, которые идут из Иерусалима в селение под названием Эммаус (24:13–35). Это самый длинный из всех рассказ о явлениях. Два ученика идут по дороге, и к ним присоединяется некто третий, причем читатель знает, что это воскресший Иисус. Но ученики его не узнают. Незнакомец спрашивает их: «О чем это вы толкуете между собою в пути?» Они отвечают: «Один Ты в Иерусалиме не знаешь о случившемся в нем в эти дни?» И затем рассказывают ему об Иисусе, о своих надеждах, связанных с ним, и о распятии. Несколько часов трое идут по дороге вместе, и незнакомец начинает говорить о Моисее и пророках. Но ученики все еще не понимают, кто он.

Они подходят к Эммаусу, и незнакомец дает понять, что должен с ними расстаться. Они просят его побыть с ними еще, и это удивительно трогательные слова: «Останься с нами, потому что наступает вечер, и день уже на исходе». Побудь с нами, уже приближается ночь. Пребудь с нами, день уже клонится к вечеру — как говорится в известном нам гимне. И незнакомец остается. Они садятся за стол, незнакомец берет хлеб, благословляет, преломляет и дает его своим спутникам. В этот момент, как пишет Лука, «у них открылись глаза, и они узнали Его». Что же происходит в следующий миг? «Он стал невидим для них».

Если бы я ограничился всего одним повествованием, желая показать, что рассказы о Пасхе представляют собой притчи о воскресении, я бы выбрал именно этот. Как притча он имеет великий смысл, хотя представить себе, что здесь речь идет о реальном событии, которое можно было бы заснять на видео, крайне сложно. Эта история заставляет читателя о многом размышлять. Воскресший Иисус открывает смысл Писания. Его узнают в момент преломления хлеба. Он идет рядом со своими последователями, даже когда они об этом не подозревают. Этот рассказ сжато, метафорическим языком говорит об опыте жизни христиан на протяжении нескольких десятилетий, хотя все действие занимает половину дня. Неважно, происходило это или нет, в каком-то смысле Эммаус совершается всегда.[216] Встреча на пути в Эммаус совершается снова и снова — вот в чем заключается истина метафорического повествования, подобного притче.

Явление Воскресшего Фоме

Этот эпизод часто называют «уверением Фомы» (Ин 20:24–29). Он следует за рассказом о явлении Иисуса ученикам в доме с запертыми дверями вечером Пасхального воскресенья (Ин 20:19–23). В тот вечер Фома отсутствовал. Появившись среди учеников, Иисус сказал: «Мир вам», — а затем показал раны на руках и в боку. Затем ученики рассказали об этом Фоме: «Мы видели Господа», — однако тот им не поверил. Фома ответил: «Если не увижу на руках Его следа от гвоздей и не вложу пальца моего в место гвоздей и не вложу руки моей в бок Его, никак не поверю». Это готовит читателя к сцене явления, произошедшей неделю спустя:

Снова были ученики в доме, и Фома с ними. Приходит Иисус, когда двери были затворены; и стал посредине и сказал: мир вам! Затем говорит Фоме: дай палец твой сюда и посмотри на руки Мои, и дай руку твою и вложи в бок Мой, и не будь неверующим, но верующим. Ответил Фома и сказал Ему: Господь мой и Бог мой! Говорит ему Иисус: ты потому уверовал, что увидел Меня. Блаженны не видевшие и поверившие.

Косвенно эта история содержит два важнейших положения относительно Пасхи, которые мы находим у Павла, в евангелиях и во всем Новом Завете. Ученики восклицают: «Мы видели Господа!» — это значит, что Иисус живет, он не превратился в прошлое, он присутствует в нынешнее время. Восклицание же Фомы: «Господь мой и Бог мой!» — это классическое выражение послепасхальной веры: Иисус есть Господь.

И еще одно, последнее, замечание: часто в христианских проповедях и книгах о Фоме говорят как об отрицательном примере, как о том, каким не следует быть ученику Иисуса. Когда я был ребенком, я знал, что хуже «неверующего Фомы» может быть только один герой: Иуда. Нам надо верить, а не быть скептиками и не задавать лишних вопросов. Не следует сомневаться, подобно Фоме. Я действительно слышал рассуждения одного апологета из консервативных христиан, который говорил: грех Фомы заключается в том, что он не поверил апостольскому свидетельству других учеников.

Но если мы, читая окончание этой истории, не будем окрашивать слова Иисуса обвинительными интонациями, мы увидим, что здесь нет осуждения Фомы. Этот ученик хотел пережить свой опыт встречи с Воскресшим, а Иисус с уважением отнесся к этому желанию и явился Фоме. Поэтому можно читать слова Иисуса, не слыша в них осуждения: «Ты потому уверовал, что увидел Меня. Блаженны не видевшие и поверившие». Тут говорится всего лишь о блаженстве тех, кто верят без непосредственного опыта такой встречи, но нет осуждения тем, кто, подобно Фоме, алчут и жаждут этой встречи.

Воскресший Иисус

Завершив разговор о пасхальных повествованиях, я хочу снова вернуться к вопросу об истории и притче. Без сомнения, как притчи о воскресении эти повествования содержат глубочайшую истину. И для моей христианской жизни неважно, описаны ли тут события, которые я сам или вы могли бы наблюдать, если бы там очутились. Для меня неважно, оказалась ли гробница пустой или нет.

Но я понимаю, что перед историком это ставит вопрос: что же произошло на самом деле? Я убежден в следующем. После смерти Иисуса ученики пережили некий опыт, который породил в них убеждение, что Иисус присутствует в нынешнем времени. Почти наверняка можно сказать, что этот опыт включал в себя видения; было бы странно, если бы их не было. Мне не трудно поверить словам Павла, что он «видел Господа», или восклицанию учеников: «Мы видели Господа». Я думаю, со многими это действительно происходило.

И я также думаю, что этот опыт не сводится к видениям. Новый Завет не говорит об этом прямо, но, читая его, можно сделать такой вывод. По моему мнению, ученики ощущали присутствие Иисуса среди них, чувствовали, что среди них пребывал тот же Дух, который был в Иисусе до его смерти, и видели, как среди них действует та же сила, что была в Иисусе, — сила исцеления, сила, меняющая жизнь, сила, создающая новые формы взаимоотношений в общине.

Как я думаю, этот опыт переживали все христиане с тех пор и до нашего времени. Не стоит ограничивать опыт встречи с воскресшим сроком в сорок дней между Пасхой и вознесением Иисуса. Об этом сроке говорится только в Деяниях (1:3), и очевидно, что автор не имел в виду календарное время, ибо он же в Евангелии от Луки рассказывает о том, что Иисус вознесся вечером Пасхального воскресенья (24:50–53). Более того, встреча Павла с воскресшим Иисусом на дороге в Дамаск произошла спустя несколько лет после окончания этих «сорока дней».

По моему мнению, истина веры в то, что «Бог воскресил Иисуса», основана именно на этом опыте. Не каждый христианин пережил такой опыт, но такое встречается. Кроме того, можно быть христианином и без этого опыта. Иисус сказал Фоме слова, которые важны для нас и сегодня: «Ты потому уверовал, что увидел Меня. Блаженны не видевшие и поверившие».

Какое существование ведет воскресший Иисус? Он обитает в теле? Если это так, то это должно быть очень странное тело. Воскресший Иисус уже не состоит из плоти и крови. Даже если мы верим, что его можно потрогать — о чем говорится в некоторых пасхальных повествованиях, — было бы нелепостью представлять себе, что Воскресший имеет тело из плоти и крови. Каков его вес? Какой у него рост? Ему все еще нужна пища? Я хочу показать, насколько нелепы подобные вопросы. Сами пасхальные повествования говорят о том, что Воскресший не ограничен временем и пространством: он входит через запертые двери, идет рядом с учениками, которые его не распознают, является и в Галилее, и в Иерусалиме, исчезает, когда его узнали, и пребывает со своими последователями всегда, «до скончания века».

Если воскресший Иисус существует телесно, то его тело радикально отличается от того, что мы понимаем под словом «тело», а потому само это слово только порождает непонимание. Похоже, и Павел думал так же. Он утверждает, что Иисус существует в теле, но тут же начинает говорить о «теле духовном», которое он противопоставляет «физическому телу» из плоти и крови (1 Кор 15:35–50). Что такое «духовное тело»? На мой взгляд, тут нет смысла говорить о «прославленном теле» или «преображенной материи», поскольку эти выражения ничуть не делают этот вопрос более ясным. Мы должны оставить парадоксальное выражение Павла — «тело духовное», — и просто признать, что к воскресшему Иисусу невозможно приложить наши категории тела, плоти и крови. Мы должны со смирением принять ограниченность нашего понимания таких вещей.

И можно сказать еще одну вещь относительно того опыта, который составляет суть Пасхи. Этот опыт порождает убеждение в том, что Бог оправдал Иисуса. Пасха не сводится к опыту явления умершего из загробного мира. Рассказы о Пасхе — не рассказы о «явлениях духов» (см. Лк 24:37–43). Но это рассказы об оправдании, о том, как Бог сказал свое «да» Иисусу. Бог возвысил Иисуса, посадил его одесную себя, сделал его Господом. А чтобы мы не забыли о том, какой смертью Иисус умер, Иоанн и Лука напоминают нам, что Иисус все еще носит на себе раны — следы, которые оставила на нем казнившая его империя.

Послепасхальная вера в то, что Бог оправдал Иисуса, прямо продолжает учение Иисуса до Пасхи. Послепасхальное утверждение «Иисус есть Господь» тождественно провозглашению царства Божьего Иисусом. Бог воцарился, значит, цари этого мира не являются настоящими властителями. Иисус получил господство, а власти этого мира его потеряли. Жажда царства Божьего сделала Иисуса противником имперской системы господства, подобным образом и его ученики, стремящиеся жить под господством Иисуса, становятся противниками господства кесаря. Стремление Иисуса к Царству стоило ему жизни, подобным образом и многие из его учеников отдали жизнь за свое стремление к Господу.

Но Пасха говорит о том, что последнее слово остается не за властями этого мира. Как написано в Послании к Колоссянам, «обезоружив начала и власти, Он [Бог] выставил их напоказ, восторжествовав над ними на кресте» (2:15). Как это произошло? «Они распяли Господа славы» (1 Кор 2:8), а потому показали всем свою слепоту и нравственную порчу. И именно такое понимание смерти и воскресения Иисуса — как победы Бога над «властями» — преобладало в умах христиан на протяжении первого тысячелетия истории христианства. Если воспользоваться древним латинским выражением, Пасха говорит нам о Christus Victor — то есть о том, как Бог во Христе одержал победу над властями и силами, которые подчинили себе все творение и его разрушают.[217]

Путь Иисуса: путь Креста

Крест — самый важный и уникальный символ христианства. Католики, православные и некоторые протестанты совершают крестное знамение. Мы поем: «Мы торжествуем крестом Христовым, возвышаясь над бедствиями мира» или «Я предстою перед крестом Иисуса». Многие из нас носят крестики. Этот символ мы найдем в большинстве христианских храмов. В протестантских церквах крест чаще всего пустой, это знак воскресения. В католических церквах на кресте обычно мы видим распятого Иисуса, тут он все еще страдает от боли и ран, которые нанесли ему власти, управляющие нашим миром. И в любой форме крест символизирует смерть и воскресение Иисуса, которые занимают центральное место в христианстве.

Крест имеет как личное, так и политическое значение. Начнем с первого. Смерть и воскресение Иисуса, Страстная пятница и Пасха, вместе стали важнейшим символом пути преображения каждого христианина. На этом пути мы умираем для прежнего образа жизни и заново рождаемся для нового бытия.

Об этом говорят все важнейшие свидетельства Нового Завета. Именно этот «путь» занимает центральное место в Евангелии от Марка. После первого предсказания о своей неизбежной смерти и воскресении Иисус говорит: «Если кто хочет за Мною пойти, да отречется от самого себя и возьмет крест свой и следует за Мною» (8:34). Матфей и Лука заимствуют эти слова у Марка, более того, Лука говорит несколько иначе: «да берет крест свой всякий день» (9:23), чтобы всем стала понятнее суть этих слов.

Именно об этом пути преображения Павел писал: «Я распят со Христом. И живу больше не я, но живет во мне Христос» (Гал 2:19–20). Прежний Павел умер, а новый Павел родился «во Христе». Павел указывает на то, что это путь каждого христианина, когда говорит о крещении, где верующий умирает и заново восстает, переживает смерть и воскресение (Рим 6:1-11). В результате на свет рождается новый человек, новое творение: «Если кто во Христе, тот новая тварь» (2 Кор 5:17).

Этот же «путь» занимает центральное место и в Евангелии от Иоанна. Там Иисус прямо говорит о «новом рождении». В другом месте он говорит о том, что если пшеничное зерно не упадет в землю и не погибнет, оно не принесет плода (12:24). У Иоанна есть только один путь — тот, который показал нам Иисус. Смерть и воскресение, новое рождение — вот путь преображения жизни человека.[218]

Эта дорога жизни, «Путь», занимает центральное место и в учении Иисуса. Используя афоризмы и притчи, которыми учили мудрецы, он призывал слушателей радикальным образом поставить на первое место в жизни Бога, а потому призывал умереть для прежнего пути жизни. Он сам умел ставить Бога на первое место, вероятнее всего, он научился этому благодаря своему мистическому опыту познания Бога.

Поэтому Страстная пятница и Пасха имеют решающее значение в жизни христианина. Последователи Иисуса должны отправиться в путешествие, которое ведет их через смерть к новой жизни. Преображение нашей жизни — очень важная вещь. Если этого не происходит, мы живем в мире нашей культуры, где мы плохо осознаем реальность, где нас преследуют тревоги и заботы, где мы не видим цели жизни. Это мир неисцеленных ран, мир изгнания, темница.

Но одновременно крест имеет и политическое значение. И если мы этого не замечаем, мы рискуем отказаться от того, за что Иисус пожелал отдать свою жизнь. Новый Завет, евангелия и сам Иисус говорят не просто о смерти, но о распятии. Представьте себе, что Иисус бы прыгнул вниз с высокого здания, желая показать, что путь к преображению лежит через смерть. Разумеется, в этом случае он бы также погиб. Но умереть и воскреснуть со Христом — это не просто смерть и воскресение. Это смерть и воскресение вместе с тем, кто был распят властителями нашего мира.

Путь Иисуса — это не просто путь смерти любого рода, но особый путь «несения креста», путь противостояния системе господства с ее несправедливостью и жестокостью. Он жаждал царства Божьего — он желал, чтобы жизнь на земле стала такой, как если бы царем надо всеми был Бог, а не правители и системы этого мира. О такой жизни на земле мечтали пророки — мире справедливого распределения, где каждому хватает всего необходимого, где нет войны и где никому не надо жить в страхе. И это не просто политическая мечта, но мечта Бога, и ее можно осуществить только в том случае, если люди глубже познают Бога, который желает справедливости. Стремления Иисуса привели его на крест. Но Бог его оправдал. Таково политическое значение Страстной пятницы и Пасхи.

Большинство из нас слышали вопрос: «Принял ли ты Иисуса Христа как твоего Господа и Спасителя?». Это чрезвычайно важный вопрос, потому что господство Иисуса становится путем преображения жизни христианина. Но если мы всерьез принимаем путь креста, перед нами встает еще один, не менее важный вопрос: «Принял ли ты Иисуса Христа как твоего политического Господа и Спасителя?»

Если мы принимаем Иисуса всерьез, мы следуем за ним. А следовать за ним означает желать того же, чего желал он. А он желал Бога и царства Божьего. Путь креста ведет нас к жизни в Боге, на этом пути мы начинаем желать того же, чего желал Бог, которого открыл нам Иисус.

Эпилог. Иисус и современные христиане

После того как мы рассмотрели события Пасхи, можно считать основную задачу данной книги — рассказ о миссии и учении исторического Иисуса и трансформации представлений о нем после Пасхи — завершенной. В эпилоге я могу поговорить о том, почему такой подход важен для моей собственной христианской жизни и как он помогает жить христианской жизнью сегодня.

При этом я буду говорить о себе более откровенно, чем делал это ранее, — хотя должен заметить, что и все написанное окрашено моим личным опытом, поскольку я писал эту книгу со своей точки зрения. Только так я могу писать вообще — только о том, как я вижу данную картину. Это можно сказать о любом авторе любой книги, особенно это касается книг по истории и религии, но то же можно сказать и о других научных трудах. Никто не смотрит на реальность с некоего нейтрального места, находящегося вне истории. Все мы видим ее с определенной позиции в пространстве и времени. В этом смысле все мы неизбежно оказываемся «провинциалами».

Но одновременно я верю в то, что с помощью труда и благодати мы в какой-то степени способны преодолеть границы времени и пространства, чтобы не оставаться просто узниками своей провинции. Хотя идея, что существует некое «чисто» объективное место, откуда можно смотреть на реальность (а также думать и писать о ней), это фантазия. Никто не смотрит на вещи sub specie aeternitatis, с точки зрения вечности. Так может смотреть один только Бог.

Мне запомнились слова о работе историка из одной книги, которую я прочитал, будучи студентом примерно сорок лет назад. Ее автор сравнивал историю (под этим он понимал то, что происходит во времени, включая прошлое и настоящее) с шествием людей. История похожа на парад. Историк может вообразить, что он стоит на трибуне и наблюдает, как мимо него проходят люди. Однако, продолжает автор, никакой трибуны не существует, а историк сам всегда участвует в шествии. Мы наблюдаем изнутри шествия, а толпа постоянно движется. Колонна меняет направление, изгибается, разворачивается, и потому точка зрения на прошлое постоянно меняется.[219]

Разумеется, это относится к каждому из нас. То же самое можно сказать о личной истории нашей жизни, на которую мы смотрим с разных точек зрения из настоящего. Это же относится и к нашему существованию в рамках культуры. Наше место в культуре продолжает формировать нас, но это не все: изменения в окружающей нас культуре могут влиять на наши представления о прошлом. Они могут искажать прошлое, а могут проливать на него свет, так что мы замечаем такие аспекты прошлого, которые раньше не замечали, о которых забыли или которыми пренебрегали. Поэтому, если «объективная точка зрения» равносильна чистой объективности, если это взгляд на вещи извне исторического процесса и свободный от влияния нашей биографии, можно сказать, что данная книга совершенно необъективна.

Но можно дать слову «объективный» более широкое определение, и тогда, я надеюсь, моя книга объективна. Это означает, что я стремился избежать некритической субъективности. Обычно встречаются два полярных типа такой субъективности. Первый тип — когда человек легко соглашается признать ценность самых разных точек зрения, потому что все они субъективны и важно только то, «от чего ты исходишь». Второй тип некритической субъективности заключается в неумении признать свою собственную субъективность, когда человеку кажется, что его точка зрения «просто соответствует реальному положению вещей». Первый тип — это полный релятивизм, второй — догматическая уверенность в своей правоте.

Избежать некритической субъективности позволяет лишь одно — критическое мышление, направленное не только на представления других людей, но и на свои собственные. Именно к этому я и стремился в данной книге: критически оценить древние источники, содержащие сведения о жизни Иисуса, с помощью исторических методов, разработанных в течение нескольких последних столетий, определить мою позицию в критическом диалоге с другими исследователями и вынести результат на арену «открытых споров». Это означает, что мои выводы могут проверять и оценивать другие люди. Другими словами, я не просто говорю читателю: «Вот каковы мои представления», — чтобы на этом остановиться. Я показываю, почему я пришел к такой точке зрения, по каким причинам я думаю так и какие выводы отсюда делаю, — и все это доступно исследованию и оценке со стороны читателя: имеет ли это смысл?

Я не знаю, как лучше назвать такой подход: объективным в широком смысле слова или «интерсубъективным». Второй термин означает, что аргумент имеет смысл лишь в той мере, в какой он убедителен для других. Это не значит, что «истину» находят большинством голосов, большинство может неверно понимать — что часто происходит — и неважные, и важнейшие вещи. Но это значит, что, когда человек способен показать, каким образом и по каким причинам он пришел к определенному выводу, он выходит из темницы некритической субъективности.

У моей субъективности есть еще одна сторона. Я не обитаю в пустоте, когда пишу книгу, на меня оказывают влияние культура и люди. Как уже говорилось, все мы смотрим на реальность с того места, где мы находимся. Если говорить обо мне, на меня влияет культура Северной Америки и, в меньшей степени, культура Европы — те части мира, с которыми я сильнее всего связан.

И важно понять еще одну вещь: я не нахожусь в позиции бесстрастного наблюдателя того, что происходит в американской культуре и церквах Америки сегодня, кроме того, я не могу равнодушно относиться к разным представлениям об Иисусе и к тому, как они окрашивают жизнь христиан. Поскольку я принадлежу и к христианам, и к американцам, эти вещи для меня значимы. Точнее сказать, они значат для меня очень много. Я не могу «нейтрально» относиться ни к Иисусу, ни к христианству в Америке. У меня здесь свои представления и свои стремления.

Христианство сегодня

Как уже говорилось в главе 1, сегодня между христианами существует глубокое разделение. Причем сегодня — в отличие от того, что было пятьдесят или сто лет тому назад, — в первую очередь это разделение не между разными деноминациями. Скорее, это разделение между сторонниками (как мы это называли) «ранней христианской парадигмы» и сторонниками «возникающей христианской парадигмы». Первые ставят в основу христианской жизни вероучение, а вторые — преобразование жизни. Если воспользоваться привычными ярлыками, можно назвать это разделением между консервативными и прогрессивными христианами. Первые обычно представляют евангелическое направление — так они сами называют себя и так их называют другие. Вторые чаще встречаются в крупных деноминациях. Внутри Католической церкви подобное разделение также есть, хотя выглядит оно несколько иначе.

Конечно, существуют наиболее яркие представители обоих направлений, которые нагляднее всего отражают это различие. Оно столь велико, что я иногда называю наше время «историей двух христианств». Большая группа христиан помещается где-то в середине этого спектра мнений: или они не знают, какую им выбрать позицию, и не понимают, что происходит в церкви, или сочетают в себе элементы обоих подходов, или находятся в переходном периоде. Наше время, когда существуют два направления в христианстве, быть может, не слишком прекрасное, оно в чем-то ужасно, однако в нем есть и знаки надежды, и явления, которые вызывают тревогу. Я начну со второй категории.

Опасность: правые христиане

Самое известное направление христианства США представляет собой раннюю парадигму в ее жесткой форме. Я буду называть представителей этого направления привычным термином «правые». Я надеюсь, что в данном случае это не будет звучать как обидная кличка или злоупотребление стереотипами. Мне просто было нужно как-то назвать это направление, не усугубляя разделения, которое и без того существует.

Этих христиан можно назвать «правыми», потому что как в богословии, так и в политике они занимают консервативные позиции. В богословии, в относительно мягкой или жесткой форме, они стоят за безошибочность Библии и за ее буквальное понимание. В политике они — с большим или меньшим энтузиазмом — поддерживают правых.

Правые христиане преимущественно относятся к евангелическому направлению — это довольно широкая категория без четких границ, в которую входит большинство фундаменталистов, консервативных христиан и пятидесятников. Не все представители евангелического направления являются правыми, в нем существуют значимые исключения.[220] Но большинство из них — около 80 процентов — относят себя к правым христианам.

Это самая заметная и наиболее громко заявляющая о себе форма христианства в сегодняшней Америке. Она заметна по самой простой причине: христианские радио- и телепрограммы преимущественно ведут правые христиане. Почти все «мегацеркви» — новые конгрегации, включающие десять тысяч и более членов, — относятся именно к этому направлению. Именно оно привлекает внимание СМИ. Кроме того, представители правых христиан активнее всего участвуют в политической жизни. Их нередко и справедливо называют электоральной базой правых политиков, а потому последние охотно привлекают их к политической работе.

Всем знакомы характеристики, которые ассоциируются с правыми христианами:

• Они противники теории эволюции. Они ведут кампании за преподавание в школах «теории разумного замысла». Если бы не правые христиане, преподавание теории эволюции не вызвало бы ни у кого возражений. Это чисто американское явление.

• Они противники абортов. Сами они предпочитают называть это движением «Пролайф»{9}, хотя обычно речь тут идет о самом начале и о конце жизни, то есть об абортах и эвтаназии.[221] В основном они не применяют этику «Пролайфа» к другим периодам жизни человека. В целом правые христиане одобряют смертную казнь и войны, а также отрицательно относятся к мысли, что государство должно быть безопасным убежищем, которое поддерживает жизнь и способствует развитию личности. По их мнению, этим должны заниматься частные лица и благотворительные организации.

• Они против гомосексуализма, в котором видят греховный выбор человека. Сегодня в нашей культуре открыто обсуждается «вопрос геев» и, по их мнению, это возмутительно.

• Они много говорят о «ценностях», однако эти ценности преимущественно касаются тем, связанных с сексуальностью. Выше мы уже упоминали аборты и гомосексуализм. Кроме того, правые христиане считают, что государственные образовательные программы должны обучать сексуальному воздержанию, они амбивалентно относятся к противозачаточным средствам, поскольку их использование способствует безнравственности, и выражают возмущение по поводу обилия сексуальных сцен в кинофильмах и на телевидении (при этом обычно их не возмущает насилие и консюмеризм). Они также озабочены ролью мужчин и женщин в семье и в церкви, в том числе это касается рукоположения женщин.

• Они борются за признание христианства (тут они чаще говорят об «иудео-христианской традиции») в обществе в виде, скажем, молитвы в государственных школах или размещения текста Десяти заповедей в общественных местах.

Их участие в политике касается не только перечисленных тем, за которые они борются на глазах у публики. Чаще всего они поддерживают правых политиков и в других важнейших вопросах. Учитывая роль США в современном мире и роль христианства в США, нужно признать, что все это становится довольно серьезным делом.

Мы живем в эпоху Американской империи. Раньше империей США называли только левые, но сегодня с этим определением согласились консервативные защитники и архитекторы нашей имперской власти. Добавлю, что империя не обязательно стремится к территориальной экспансии, похоже, у Америки нет таких стремлений. Но любая империя использует свою военную и политическую мощь, чтобы создавать вокруг себя мир, подчиненный ее интересам, при этом, насколько возможно, действуя в одностороннем порядке.

Наш культурный контекст остро ставит перед нами неотложный вопрос: что для нас значит быть одновременно христианами и гражданами империи? Разумеется, этот же вопрос стоял перед людьми древности, он занимает важнейшее место в Библии, в жизни Иисуса и в жизни первых христиан.

Правые христиане дают на это четкий ответ: они поддерживают имперскую политику Америки и одобряют использование военной мощи для осуществления этой политики. Демографическая группа, которая активнее всех (80 процентов) поддержала вступление в войну с Ираком, — это белые христиане евангелического направления. И до сих пор это самая многочисленная группа сторонников войны — несмотря на то, что нравственные принципы христиан (как католиков, так и протестантов) запрещают им развязывать войну, и христиане придерживались этих принципов в течение шестнадцати столетий. До того христиане были пацифистами. Затем они пришли к мнению, что можно участвовать в войне в том случае, когда это единственное средство самозащиты, но нельзя наносить упреждающий военный удар. Наше правительство заявило, что имеет на это право.

Почему же, коль скоро существует столь древняя традиция христианского отношения к войне, накануне вторжения в Ирак улицы Америки не заполнили миллионы христиан, почему они не говорили: «Мы не должны этого делать — это противоречит христианскому учению о том, при каких условиях мы можем вступать в войну»? На это можно дать простой ответ: потому что церкви в США в значительной степени — пленники империи.

Если говорить об охране окружающей среды, то большинство лидеров правых христиан не упоминают об этой проблеме или ссылаются на данное Богом человеку право господствовать над природой. В результате они не поддерживают меры по охране среды или даже выступают за их отмену. Многие из них насмешливо отзываются о проблеме глобального потепления, тем самым призывая других не принимать всерьез мнения ученых по этой проблеме.[222]

Правые христиане видят в правительстве в лучшем случае «неизбежное зло» и поддерживают риторику светских правых политиков, которые призывают «уменьшить правительство и снизить налоги». Таким образом, они поддерживают экономическую и налоговую политику, которая выгодна самым богатым членам общества. Все это происходит на фоне увеличения разрыва между богатыми и остальными членами общества, особенно бедными, хотя во многом это относится и к среднему классу. Такое расслоение усиливалось на протяжении последних двадцати пяти лет.[223] Многие правые христиане поддерживают экономическую и налоговую политику, которая прямо противоположна положениям Библии, в которой Бог желает, чтобы на земле воцарилось более справедливое распределение благ.

И снова я хочу подчеркнуть, что описываю не евангелическое направление в целом, но именно взгляды правых христиан. Не все евангелические христиане таковы. Более того, все высказанные мной замечания я позаимствовал у евангелических авторов, которые критически относятся к тому, что сегодня происходит с их традицией.[224]

К таким авторам принадлежит Джим Уоллис, автор бестселлера «Божья политика». В начале своей книги он задает вопрос: каким образом религия, основанная Иисусом, начала поддерживать богатых, войну и Америку в противовес всем остальным странам? Это провокативный вопрос для христианина, и он должен просто преследовать нас в этой стране, которая, как нам часто кажется, забыла Христа.

Поскольку публике хорошо известно, что такое правые христиане, это порождает у многих людей, стоящих вне церкви, крайне негативные представления о христианстве вообще. Приведу некоторые примеры из моего собственного опыта:

• Большинство моих студентов в Орегонском университете выросли вне церкви — штат Орегон, быть может, занимает последнее место во всей Америке по «христианизации» населения. Большинство из них крайне негативно относится к христианству. Несколько опросов показали, что с христианами у них ассоциируются следующие качества: буквализм, антиинтеллектуализм, самооправдание, склонность к осуждению, фанатизм. Нетрудно догадаться, что именно послужило источником для подобных представлений о христианах. Некоторые взрослые профессионалы говорили мне, что они стесняются признаться своим коллегам, что посещают церковь, потому что это изменит мнение о них в худшую сторону. Один из них сказал: «Стоит упомянуть об этом, и в разговоре наступает мучительная пауза».

• Мы с женой знаем многих людей, которые находятся в духовном поиске, в поиске пути, но при этом они совершенно не думают, что могут найти в христианстве хоть что-либо ценное для себя.

• Мой друг сказал мне: «В наше время самое сильное препятствие для евангелического христианства — это само евангелическое христианство».

Предыдущая часть эпилога была написана не ради красивых слов и не в качестве обличения; я просто хотел показать, какое воздействие на людей оказывает самая заметная форма христианства в Америке. Я знаю, что среди правых христиан есть немало прекрасных и достойных людей, которые искренне любят Бога и Иисуса. Но на их богословские и политические представления влияют лидеры, которых все видят и слышат. И это внушает мне опасения.

Я также боюсь, что кто-то услышит в моих словах осуждение. Я помню слова Иисуса: «Не судите, чтобы и вы не были судимы; ибо, каким судом судите, таким будете судимы» (Мф 7:2; Лк 6:37). Окончательный суд принадлежит Богу, это не наше дело. Но Иисус не говорил: «Не пытайтесь ничего оценивать». Напротив, он учил, что надо оценивать, надо пытаться понять, что происходит. Обращаясь и к своим современникам, и к нам, он сказал: вы способны предсказывать погоду — почему же вы не умеете различать знамения времени? (Лк 12:54–56; Мф 16:2–3).

Знаки надежды: развивающееся и возникающее христианство

Теперь я перейду к знакам надежды. Об одном я уже только что говорил: это закваска самокритики среди христиан евангелического направления. Это движение от жестких форм веры к новым, которые можно назвать «постевангелическими», при этом люди сохраняют евангелическое рвение и благочестие, стремясь выйти за рамки конфликтующих полярностей «консерватор — либерал». И к этому приходят не просто отдельные евангелические интеллектуалы, но целые конгрегации. Такое направление часто называют «развивающейся церковью».

А параллельно в основных деноминациях появилось еще одно внушающее надежду явление, что я, как и некоторые другие люди, называю «возникающим христианством». Этот тип христианства можно назвать «неотрадиционализмом». Тут важны обе части слова. «Нео» говорит о том, что это свежее, новое явление, которого раньше не существовало. А «традиционализм» указывает на то, что это не просто новое явление, но, скорее, восстановление и новое открытие важнейших элементов христианской традиции, возвращение к ней.

Это движение пустило корни не только в семинариях, где отдельные его ингредиенты можно было встретить уже сто лет тому назад, но и во многих конгрегациях, которые теперь иногда называют «возникающими». У них есть несколько характерных особенностей.[225]

• Здесь взрослые заново обучаются и пересматривают свои богословские представления, чтобы открыть для себя богатство Библии и христианской традиции. Такой пересмотр необходим, поскольку многие из нас были воспитаны в ранней парадигме христианства, которая потеряла для нас свой смысл. Однако возникающее христианство не отказывается от Библии и традиции, но вместо этого снова стремится сделать их основой христианской идентичности и жизни.

• Это общины практики, они обучают духовным практикам христианской традиции и призывают к их применению. Они со всей серьезностью относятся к реальности священного, и это становится «новым открытием» веры для христиан, которые сделались скептиками из-за неприятия ранней парадигмы. Духовные практики: повседневные, такие как созерцательная молитва или другие ее формы, чтение Библии или классической христианской литературы, память о Боге в обычной жизни; общие практики, такие как богослужение и акты сострадания, — позволяют глубже укоренить жизнь в Боге. Эти практики помогают внимательно относиться к тому, «что есть», к священному, к Богу.

• Это общины, требующие верности Богу и целенаправленной жизни, их члены принимают путь христианина всерьез. Это открытые общины, готовые принять любого желающего. Но чтобы стать их членом, а не просто гостем или близким по духу, необходимо желание посвятить этому себя, вступить в завет, чтобы углубить свои взаимоотношения с Богом, открывшимся в Иисусе.

• Эти общины часто ценят красоту как средство передачи священного. Добро, истина и красота, если использовать древнюю классификацию, воспринимаются как знаки священного. Как именно совершается богослужение: музыка, слова, движения, — все это немаловажные вещи.

• Эти общины ценят сострадание, справедливость и миротворчество как важнейшие христианские добродетели. Это главное следствие нового открытия Библии с ее стремлением к справедливости и миру. Они с благоговением относятся к замыслу Бога относительно нашей земли. Что касается их политических взглядов, большинство из них прогрессивисты — одни умеренные, другие радикальные. Хотя в целом они остаются меньшинством среди американских христиан, сейчас их стало больше, чем было десять лет назад. И эти христиане — именно как христиане — начинают подрывать монополию правых христиан в политике.

Если же сказать одним предложением, эти конгрегации совершают переход от христианства обычаев к христианству осознанного выбора — именно такой выбор делает человека членом церкви. Этот феномен в какой-то степени новый для западного христианства. В США до самого недавнего времени было принято считать, что каждый человек должен быть членом церкви (вероятно, это же можно сказать и о синагоге), это положение изменилось лишь несколько десятилетий назад. Пока существовали такие культурные ожидания, основные деноминации сохраняли большое количество своих членов, которые стремились к безопасному и респектабельному христианскому образу жизни. Никто не требовал от них каких-либо необычных или рискованных поступков.

Сегодня в большинстве частей США таких экспектаций уже нет, а потому за последние сорок лет количество членов основных деноминаций резко сократилось. Но это оказалось и «хорошей новостью», так как вскоре там остались лишь те, кто сделал свой сознательный выбор, а не просто подчиняется обычаю. Это дало возможность церкви снова стать альтернативной общиной, а не общиной по обычаю, и такие новые общины углубляют свои взаимоотношения с Господом, а не с господствующей культурой. Это — удивительный феномен.

Иисус в нашем контексте

В этом разделении и конфликте внутри христианства США Иисус играет важнейшую роль, что естественно, поскольку он тут занимает центральное место. Для всех христиан (собственно, это и есть их главная особенность) Иисус — самое полное откровение Бога, откровение о характере и желаниях Бога. И потому очень важно, как мы говорим об Иисусе, ибо в нем мы видим характер и желания Бога. И тут мы возвращаемся к тому, о чем говорили в первой главе.

Правые христиане, говоря об Иисусе, обычно упоминают следующие вещи: Иисус есть умерший Спаситель, Божественное существо, отличное от нас, Судия после второго пришествия и строгий учитель нравственности. Они подчеркивают буквальный и фактический смысл истории Иисуса (хотя очень избирательно расставляют тут акценты).

Возникающая христианская парадигма с ее историко-метафорическим подходом к евангелиям и всей Библии порождает совершенно иной рассказ об Иисусе. Я воспользуюсь своим собственным наброском, чтобы выразить это кратко: Иисус до Пасхи был иудейским мистиком, целителем, учителем мудрости и пророком царства Божьего; он говорил о непосредственном доступе к Богу и о возможности войти в Царство; он бросил вызов системе господства, был казнен властями, а затем был оправдан Богом. Пасха дала начало послепасхальному Иисусу. Десятилетия спустя после Пасхи последователи Иисуса говорили о нем и о его значении, используя самые возвышенные слова из тех, что они знали: Сын Божий, Мессия, Господь, Свет миру, Хлеб жизни и так далее. Эти слова отражают свидетельство общин об Иисусе.

Разумеется, мой набросок — это один из вариантов такого рассказа. Существует немало подобных набросков, созданных современными учеными: начиная от крайне причудливых до не менее правдоподобных, чем мой. Некоторые люди чувствуют себя обескураженными или сердятся, когда видят разнообразие мнений исследователей, занимающихся историческим Иисусом: если все настолько спорно, может быть, сама попытка воссоздать жизнеописание исторического Иисуса была ошибкой? Люк Тимоти Джонсон, уважаемый и одаренный ученый, который подвергает жестокой критике исследования исторического Иисуса (включая и мои), утверждает, что «реальный Иисус» по самой своей сути намного больше, чем Иисус истории.[226] Я с этим согласен. «Реальный Иисус» включает в себя послепасхального Иисуса христианского опыта и традиции, а потому и канонического Иисуса — того Иисуса, которого мы встречаем при поверхностном чтении Нового Завета. Этот Иисус изменил жизнь миллионов людей. С этим невозможно спорить.

Но я не думаю, что мы должны резко отделять «реального Иисуса» от Иисуса до Пасхи. Для меня «реальный Иисус» соединяет в себе исторического и послепасхального Иисуса. Оба они важны. И мы можем, хотя бы отчасти, что-то узнать об Иисусе до Пасхи. И то, что мы тут видим, как минимум представляет интерес, а для многих людей чрезвычайно важно.

Жизнеописание Иисуса, представленное в данной книге, хорошо сочетается с возникающей христианской парадигмой, поэтому я создавал ее не только для интересующегося читателя, но и как вклад в возникающее (и развивающееся) христианство. Отдельные мои мысли могут вызвать споры, но главное, что я понимаю, можно свести к следующему: Иисус радикальным образом поставил Бога на первое место в своей жизни, и это дало ему силу и наполнило его Божьим желанием относительно нашего мира, что и привело к его казни с последующим оправданием. Конечно, детали тут также немаловажны, потому что они составляют плоть и кровь для костяка моего жизнеописания Иисуса.

Три кратких выражения

Итак, мы могли убедиться в том, что ранняя парадигма и парадигма возникающая дают нам разные портреты Иисуса. Это породило очень разные версии рассказа о нем. В главе 1 я уже описывал некоторые такие отличия и говорил о том, как они влияют на понимание христианской жизни. Сейчас я намерен снова вернуться к этой теме, используя три всем знакомых выражения.

«А что бы сделал Иисус?»

Вопрос «А что бы сделал Иисус?» впервые обрел популярность более ста лет назад после выхода в 1897 году бестселлера Чарльза Шелдрна «По Его стопам: „А что бы сделал Иисус?“» (Charles Sheldon, In His Steps: «What Would Jesus Do?»). А примерно десять лет назад эта фраза вновь сделалась знаменитой, чаще всего ее употребляют христиане евангелического направления. Можно встретить даже ювелирные изделия с надписью WWJD.

Это правильный и важный вопрос. Но наш ответ на него зависит от наших представлений об Иисусе. Какой это Иисус? Тот, кто говорит, что нам важно верить в него, чтобы мы жили вместе с ним вечно? Иисус, который скоро придет снова и станет судить мир? В этом случае Иисус постарается обратить людей, чтобы они уверовали в него. Или это Иисус, который учит суровым моральным принципам? В этом случае, вероятно, он предложил бы нам правила нравственной чистоты, многие из которых касаются сексуальной жизни.

Я не знаю, как на этот вопрос отвечают в тех кругах, где широко используют это выражение. Я же хотел сказать, что на ответ на данный вопрос влияет наш образ Иисуса. Что бы сделал Иисус в современном мире, если мы воспользуемся тем наброском его жизнеописания, что представлено на этих страницах? Быть может, он снова нарушил бы порядок в храме — бросил бы вызов нечестивому союзу религии с империей. Я думаю, он говорил бы об опасности применения насилия в отношениях и о тщетности такого подхода. Он говорил бы о сострадании и справедливости как о важнейших добродетелях, которые появляются там, где на первое место ставят открывшегося ему Бога. И конечно, он говорил бы о том, как важно углублять свои отношения с Богом. Без этих отношений стремления Иисуса были бы лишены всякого смысла.

«Любит Иисус меня — я это знаю»

Эти слова также всем знакомы. Многие из нас пели их в детстве. И мне не раз рассказывали о том, что Карл Барт видел в этих словах краткое изложение христианского благовестия. Барт (1886–1968) был одним из двух самых знаменитых богословов протестантизма XX столетия. Он написал массу трудов, в том числе десятитомный труд по систематическому богословию, полный удивительных мыслей и богатый по содержанию, который занимает несколько тысяч страниц. В 70-х годах Барт единственный раз ездил с выступлениями по США, и тут на одной из пресс-конференций его спросили, может ли он изложить свое богословие в одном предложении. Он ответил: «Любит Иисус меня — я это знаю». Мне неизвестно, попросили ли его прокомментировать этот ответ. Я понимаю, что эта фраза куда более провокативна, богата смыслом и радикальна, чем мне казалось в детстве.

Это подводит нас к одному вопросу. Допустим, мы согласны с тем, что фраза «Любит Иисус меня — я это знаю» действительно отражает основы христианской жизни. Что тогда? Что из этого следует? Это немаловажный вопрос. Если кто-либо может сказать из глубины своего существа: «Любит Иисус меня — я это знаю», — что из этого вытекает? Что это значит для тебя, что это значит для нас? Если я знаю, если мы знаем, что Иисус нас любит?

И что будет, если мы ответим на эту любовь? И каким образом мы можем на нее ответить? Очевидно, мы должны любить то же, что и он. А что любил Иисус? И снова мы видим: все зависит от того, как мы рассказываем о нем.

«Ибо так возлюбил Бог мир»

Все мы знаем эти слова, с которых начинается, быть может, самый известный стих из всего Нового Завета: Ин 3:16. Вот этот стих целиком:

Ибо так возлюбил Бог мир, что дал Сына Единородного, чтобы каждый верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную.

Хотя этот стих всем нам хорошо знаком, он способен нас удивить. Рассмотрим его по частям. «Так возлюбил Бог мир» — тут говорится не о христианах, не об избранных, не о церкви, но о нашем мире. Бог неравнодушен к этому миру. Христиане нередко боялись любить мир, потому что им казалось, что это забота о суетных делах. Однако любить мир не значит потеряться в делах этого мира. Это значит любить мир — любить творение — так, как его любит Бог.

Как сильно Бог любит этот мир? Настолько, что он «дал Сына Единородного». У Иоанна это выражение указывает не на крестную смерть Иисуса ради заместительного искупления грехов, но на его воплощение в целом. Бог настолько возлюбил мир, что воплощенный Бог в Иисусе стал частью мира, стал уязвим в этом мире и разделил его судьбу. Любить мир значит любить его так, как Бог во Иисусе возлюбил мир, это значит отдать свою жизнь за него.

«Каждый верующий в Него [Иисуса]» — здесь, как это чаще всего бывает в Новом Завете, говорится не о вере в доктрины об Иисусе, но о любви. Иисуса надо «возлюбить», а сюда входит решимость, верность, преданность, а также доверие возлюбленному. И что из этого следует? Такой человек «не погибает, но имеет жизнь вечную». Как мы уже говорили раньше, «вечная жизнь» в Евангелии от Иоанна — это не жизнь в загробном мире, но «жизнь грядущего века». И такая жизнь грядущего века может начаться для нас уже сейчас, если мы поставим на первое место Бога, явленного нам в Иисусе. Иисус уже сейчас «воскресение и жизнь», как говорит Иоанн в другом месте, он есть путь от смерти к жизни.

Этот стих говорит главным образом о том, что Бог желает благоденствия нашему миру. Вот почему он «дал Сына Единородного», вот почему произошло воплощение: Иисус жил ради этого мира. Любить мир так, как его любит Бог, означает любить мир так, как любил его Иисус. А как Иисус любил этот мир? И опять мы видим, насколько важно, как мы рассказываем об Иисусе, от этого зависит наш ответ.

Христианская жизнь

Сначала я предложил назвать эту книгу так: «Возникающий Иисус для возникающего христианства». Это название отвергли, и это хорошо. Это название отражало одно из важнейших положений данной книги: от того, как мы видим Иисуса, зависит то, как мы понимаем христианство. Представления об Иисусе определяют наши представления о том, что же самое важное в христианстве. И потому «возникающий» Иисус, которого мы видим через призму исторически-метафорической парадигмы, неотделим от возникающего христианства.

И теперь я хочу сказать о тех представлениях о христианской жизни, которые вытекают из такого понимания Иисуса. Разумеется, я уже рассматривал эти вещи — и прямо, и косвенно. Поэтому буду краток:

• Это жизнь, в которой на первом месте Бог, священное. Так жил Иисус. Это же касается всех великих мировых религий. Уникальность христианства состоит в том, что это Бог, явленный в Иисусе.

• В такой жизни происходят два вида изменений. Для простоты я называю их личным и политическим. Христианская жизнь заключается в преображении жизни, которая становится подобной жизни Христа («от славы в славу», как говорит Павел), а также в том, чтобы мы, как и Бог, желали царства Божьего. Личный и политический аспекты соединяются воедино на «крестном пути» — этот образ говорит и о личном преображении жизни, и о столкновении с системами господства этого мира.

• В такой христианской жизни вероучение вторично, а не первично. Христианство — это скорее «путь», по которому надо идти, нежели набор истин, в которые надо верить. Практика тут важнее «правильных» представлений. Конечно, представления нельзя отбросить, они очень важны. Но вера направлена не на них. «Объектом» верности является Бог — и если мы говорим о христианах, то это Бог, явленный в Иисусе.

• Это жизнь глубокой верности и мягких убеждений. Это глубокая верность, потому что она затрагивает все бытие человека. Это мягкая уверенность, потому за ней стоит осторожное обращение с конкретными формулировками, выражающими христианскую веру, в том числе и с доктринами. Эти формулировки созданы людьми. Их надо ценить, но когда нужно, можно искать новые слова. Глубокая верность Богу не то же самое, что догматическая уверенность относительно каких-то положений веры.

И во всем этом главную роль играет церковь. Под «церковью» я понимаю местную конгрегацию, местную христианскую общину, а также их совокупность. Церковь выполняет важнейшие функции.

Церковь должна быть общиной преображения. Это означает, что в общине происходит новая социализация. Большинство читателей данной книги прошли социализацию, приспособившись к требованиям современной западной культуры, в частности американской. Стать христианином означает пройти иную социализацию, которая соответствует иной реальности и иному пути жизни — жизни во взаимоотношениях с Господом, где окружающую среду формируют Библия и Иисус. Быть христианином не означает быть врагом государства, однако это означает, что христианская идентичность и лояльность для человека значат больше, чем национальная идентичность и лояльность к своей стране. Когда эти вещи вступают в конфликт, слушаться надо Господа Иисуса. Церковь — это община, которая возвещает господство Иисуса, его питает и взращивает.

Кроме того, церковь существует для этого мира. Она существует не для самой себя. Она укоренена в Боге, который сильно «возлюбил мир», а не в Боге, который возлюбил только церковь и христиан. И тогда церковь должна стать посредником и инструментом Бога, который желает благоденствия земле.

И церковь — это община, которая помнит об Иисусе и воздает ему хвалу. Без таких общин Иисус был бы забыт. Говорят, что церковь всегда находится на расстоянии одного поколения от своего уничтожения, и это справедливо.

Поэтому христианину важно быть членом христианской общины — не потому, что таковы условия спасения, но потому что в общине происходит преображение человека, так что он отождествляет себя со Христом. Богу не нужна церковь, но она нужна христианам. Бог может обойтись без церкви, но не мы.

Заключительные соображения

В каком-то смысле христианскую жизнь понять довольно просто, и это важно. Иногда мы сами усложняем свою христианскую жизнь, потворствуя желанию достичь полной ясности и определенности. Но значение христианской жизни можно выразить крайне лаконично и просто. Это сделал Иисус: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумом твоим, и всею крепостию твоею и возлюби ближнего твоего, как самого себя».

Когда я хочу на современном языке выразить эту величайшую простоту, я пользуюсь рассказом моего наставника и друга Хьюстона Смита, который вспоминал, как на его представления о христианстве повлияла мать. Как я припоминаю (а я думаю, что верно уловил, что она хотела сказать, даже если передам не совсем точно ее слова, подобно ученикам, передававшим слова Иисуса), его мать так говорила о сути своей веры: «Мы в добрых руках, а потому нам стоит заботиться друг о друге». Трудно сказать лучше.

Разумеется, это не значит, что мы должны свести христианство к нескольким словам, которые поместятся на почтовой открытке. Христианская традиция: писания, история, мыслители, поклонение и практики, ее мудрость, музыка и искусство, ее святые, жизнь людей, исполненная сострадания и справедливости, — все это подобно гобелену необычайных цветовых оттенков, и мы обедним свою жизнь, если не будем внимательно всматриваться в его узоры. Но быть христианином не так сложно. В центре его жизни стоит Иисус, желания которого — это Бог, путь и Царство.

Непрекращающийся разговор

Все мы участвуем в непрекращающемся разговоре. Это образ человеческой жизни, притча о нашей жизни. Смысл этой притчи попытался объяснить Кеннет Бюрк. Родиться все равно что войти в комнату, где уже беседуют люди. Они начали разговаривать задолго до нашего рождения, и их беседа продолжится после нашей смерти. Они говорят о самой жизни — о том, что реально, на что стоит обращать внимание, как нам жить и какова цель этого существования. Когда, послушав какое-то время других, мы начинаем понимать, о чем там идет речь, мы сами вступаем в беседу. Бюрк продолжает: «Уже поздно, вам пора уходить. И вы покидаете комнату, где продолжается оживленная беседа».[227]

Разумеется, жизнь не сводится к разговорам. Но образ непрекращающейся беседы говорит не только о них. В такой беседе участвуют не только интеллектуалы или любители поговорить. Прямо или косвенно в ней участвует каждый, даже если он не умеет выражать свои мысли. Мы все живем в состоянии беседы.

Это касается и христиан. Мы все ведем непрекращающийся разговор об Иисусе. О нем начали беседовать уже его первые последователи, в этот разговор вошли воспоминания, свидетельства, значения и смыслы, вопросы о практическом приложении узнанного, хвала, молитвы и, разумеется, споры и конфликты. В разные эпохи и в разных культурах в этом разговоре использовали свои термины и выражения. Об этом говорит название книги одного из гигантов среди ученых XX столетия: «Иисус на протяжении столетий».[228] То, как христиане мыслят и говорят об Иисусе, меняется, хотя некоторые вещи остаются неизменными.

И для христиан непрекращающийся разговор об Иисусе — самый важный из всех возможных. Для нас Иисус — самое полное откровение Бога. Откровение о том, как характер и желания Бога проявляются в человеческой жизни. Конечно, есть и другие значимые темы для беседы. Но для последователей Иисуса важнее всего прочего непрекращающийся разговор о нем.

Примечания

1

Авторы Джерри Дженкинс (Qerry Jenkins) и Тим ла Хэй (Tim LaHaye). Кроме этих двенадцати романов появились различные версии «предыстории». (На русском языке серия «Оставленные на земле» выпущена издательством «Библия для всех». — Прим. ред.)

2

Richard Fox, Jesus in America (Sam Francisco: HarperSanFrancisco, 2003); Stephen Prothero, American Jesus (New York: Farrar, Straus & Giroux, 2003).

3

Замечу мимоходом, что значение этих статистических данных не совсем понятно. Очевидно, что 84 процента населения не ревностные последователи Иисуса, как можно было бы подумать на основании их веры в то, что он — Сын Божий. Возможно, это все равно что согласиться с утверждениями «Мухаммад — пророк Аллаха», «Моисей — законодатель Израиля» или «Будда — просветленный». Да, к Иисусу, как и к другим великим людям, просто дают свое определение.

4

Robert Capon, Hunting the Divine Fox (New York: Seabury, 1974), p. 90

5

Barbara Rossing, The Rapture Exposed (New York: Basic Books, 2004). Описание «восхищения на небеса» впервые дал Джон Нельсон Дарби в 1800-х годах.

6

Tim LaHaye and Jerry Jenkins, Glorious Appearing (Wheaton, IL: Tyndale, 2004), pp. 225–226.

7

Сэм Харрис рассказывает о данном опросе в книге The End of Faith (New York: Norton, 2005), p. 230: 22 процента христиан США утверждают, что «убеждены» в том, что Иисус возвратится в ближайшие пятьдесят лет, а еще 22 процента считают, что это «возможно».

8

Джефферсон завершил эту работу, выйдя на пенсию. Она была опубликована в 1904 году под названием The Life and Morals of Jesus of Nazareth, Extracted Textually from the Gospels.

9

Я использовал ту же аналогию с астрономией в книге The Heart of Christianity (San Francisco: HarperSanFrancisco, 2003), p. 5 и приношу извинения тем читателям, которым она уже знакома. Но это замечание настолько важно, что мне приходится его снова повторить в данной книге. В прошлый раз я использовал такую аналогию, чтобы объяснить конфликт между двумя различными представлениями о христианстве и христианской жизни в наше время.

10

Льюис Клайв Стейплз, Просто христианство. Перевод И.Черёватой.

11

Более полно эта тема рассматривается в моей книге The Heart of Christianity, pp. 25–41, а также в двух книгах Wilfred Cantwell Smith: Belief and History (Charlottesville, VA: University Press of Virginia, 1977); Faith and Belief (Oxford: Oneworld, 1998).

12

См. захватывающее описание этого спора, а также жизни Галилея в книге Dava Sobel, Galileos Daughter (New York: Penguin, 2000).

13

John Meier, A Marginal Jew Rethinking the Historical Jesus, vol. 1 (New York: Doubleday, 1991), p. 1.

14

Уже упомянутый мной опрос, согласно которому более 80 процентов американцев считают себя христианами, показал, что лишь 48 процентов опрошенных могли перечислить все четыре канонических евангелия. Трудно судить, в какой мере это отражает равнодушие к вере или недостатки христианского образования.

15

Иосиф Флавий, Иудейские древности, книга 18, как эти слова восстанавливает и переводит Джон Мейер (Meier) в книге A Marginal Jew, vol. 1, p. 61. В полном тексте Иосифа Иисус назван Мессией, там также говорится о его воскресении. На протяжении веков историки понимали, что такой текст не принадлежит одному Флавию, но что его отредактировали христианские переписчики. Однако большинство историков считают, что основа данного отрывка (которая представлена в цитате) написана самим Флавием. Мейер убедительно отстаивает такую точку зрения в упомянутой выше книге (см. с. 56–88).

16

Оно относится к документам Наг-Хаммади. Относительно Евангелия от Фомы см. Stevan Davies, The Gospel of Thomas (Woodstock, VT: Skylight Paths, 2002); Stephen Patterson, Tire Gospel of Thomas and Jesus (Sonoma, CA: Polebridge, 1993).

17

Некоторые из мейнстримных ученых полагают, что сначала был создано Евангелие от Матфея (а не от Марка). Самый известный сторонник такой позиции W.R. Farmer, The Synoptic Problem, 2d ed. (New York: Macmillan, 1976). См. также D. L. Dungan, History of the Synoptic Problem (New York: Doubleday, 1999). Еще больше исследователей (хотя это также относительно небольшая группа ученых) разделяют скептическое отношение к вопросу существования источника Q По моим впечатлениям, более 90 процентов ученых согласны с гипотезой двух источников: с тем, что Евангелие от Марка было написано первым, и с тем, что источник Q существует. Кроме того, некоторые ученые говорят о двух дополнительных источниках, которые они называют «M» и «L». Источник M — это материал, который содержится только у Матфея, L — только у Луки. Но называть M и L «источниками» неверно, если под источником мы подразумеваем записанный текст. Скорее под M и L мы понимаем «остаток» у Матфея и Луки, то есть материал, который остается после исключения материала, почерпнутого из Евангелия от Марка и Q Маловероятно, что этот «остаток» восходит к письменному источнику. Скорее M и L отражают устную традицию, использованную только одним из евангелистов — потому что другие либо решили не использовать данный материал, либо о нем не знали. Отчасти же M и L могли быть созданы авторами евангелий от Матфея и Луки.

18

Есть ряд изданий, которые это делают. Из них самым распространенным является Gospel Parallels, ed. Burton H.Throckmorton Jr., 5th ed. (Nashville, TN: Thomas Nelsort, 1992).

19

Ранее ученые говорили об «историческом Иисусе», или «Иисусе истории», противопоставляя ему «Христа веры».

20

Разумеется, у нас нет сведений о росте и весе Иисуса. Но я слышал, что таковы были параметры для среднего взрослого мужчины тех времен.

21

Это наблюдение я позаимствовал у Mark Allan Powell, Jesus as a figure of History (Louisville, KY: Westminster John Knox, 1998), p. 4. Можно рекомендовать данную книгу как здравое введение в проблематику современных исследований жизни Иисуса.

22

Celtic Daily Prayer, ed. Andy Raine and John T. Skinner (London: Marshall Pickering, 1994), p. 12.

23

Большинство ученых согласно относительно того, что Иисус не говорил о себе тех слов, которые приводит Иоанн. Таким образом, когда в Четвертом Евангелии Иисус говорит «Я есть», мы слышим здесь свидетельство об Иисусе. Нам не надо думать, что Иисус говорил: «Я Свет миру», но более правильно представить, что тут Иоанн говорит об Иисусе: «Иисус — Свет миру». Но поскольку современные западные люди полагают, что без буквальной верности фактам нет истины, я должен подчеркнуть, что для меня как христианина Иисус есть Свет миру, несмотря на то, что я сомневаюсь в том, что он сам так говорил. Я также сомневаюсь в том, что Иисус провозглашал себя «Сыном Божьим» и «Мессией», и тем не менее для меня эти утверждения истинны. Это послепасхальное свидетельство первых христианских общин, и как христианин я его разделяю: вот кем Иисус является для меня.

24

Gimther Bornkamm, Jesus of Nazareth (New York: Harper & Row, 1960), p. 56.

25

Исторический вопрос, восходят ли христологические формулировки к допасхальному Иисусу, не должен порождать скептического отношения к евангелиям и Иисусу. Чаще всего скептицизм тут — следствие буквализма. Часто это скептический буквализм в форме беспокойства: если Иисус не говорил, что он Мессия и Сын Божий, может быть, он и не вправе носить такие титулы, а значит, не стоит верить евангелиям и всей Библии. Часто такова реакция христиан-буквалистов, которые впервые столкнулись с историческим подходом к евангелиям. Бывает и «агрессивный» скептический буквализм: Иисус этого не говорил, а потому все эти ложные слова — продукт искаженного восприятия или даже бреда первых христиан — лишь сбивают нас с толку. За этим стоит стремление «разоблачать». Но обе такие реакции обусловлены культурой, обе основаны на вере в «факты», где истина отождествляется с «достоверными фактами».

26

Albert Nolan, Jesus Before Christianity (Maryknoll, NY: Orbis Books, 1978), p.117.

27

Двенадцать учеников у Марка дают модель «несостоятельного» ученичества. Они не улавливают сути дела. Иуда предает Иисуса, Петр отрекается, остальные разбегаются. Но главный смысл остается тем же: это рассказ об ученичестве, хотя ученики в тот момент не улавливают его сути.

28

Иоанн начинает описывать общественное служение Иисуса с главы 2, вся первая глава — пролог.

29

Denise Levertov, The Stream and the Sapphire (New York: New Directions, 1997), p. 6.

30

Среди самых значимых свежих исследований, посвященных повествованиям о рождении Иисуса, следует отметать семисотстраничный труд Рэймонда Брауна: Raymond Brown, The Birth of the Messiah (New York: Doubleday, 1977; rev. ed., 1993), a также книгу в 300 страниц Роберта Миллера: Robert J. Miller, Born Divine: The Births of Jesus and Other Sons of God (Santa Rosa, CA: Polebridge, 2003). Поскольку вторая короче, достаточно ясна и беспристрастно рассматривает как исторические, так и богословские проблемы, ей можно отдать предпочтение.

31

Сам по себе тот факт, что эти рассказы приводят только Матфей и Лука, не имеет решающего значения. Есть тексты, которые приведены только у Матфея или только у Луки, которые, тем не менее, по мнению большинства ведущих ученых, восходят к историческому Иисусу. Это касается нескольких притчей. Например, только Лука приводит притчи о добром самарянине и о блудном сыне, только Матфей — притчи о работниках в винограднике и о немилосердном слуге, что не мешает большинству ведущих ученых полагать, что ядро каждой из этих притчей восходит к историческому Иисусу.

32

Мф 1:1-17, Лк 3:23–34. Матфей прослеживает предков Иисуса до Авраама, Лука — до Адама. Более того, начиная с царя Давида в этих списках есть существенные расхождения.

33

Мф 1:23; 2:6; 2:15; 2:18; 2:23. См. мою книгу Reading the Bible Again for the First Time (San Francisco: HarperSanFrancisco, 2001), pp. 113–117; и книгу Miller, Вопи Divine, pp. 155–174.

34

Об этих титулах, см. Keith Hopkins, Conquerors and Slaves, Sociological Studies in Roman History, vol. 1 (Cambridge: Cambridge University Press, 1978), цит. по John Dominic Crossan and Jonathan Reed, In Search of Paul (San Francisco: HarperSanFrancisco, 2004), pp. 235–236. Вторая книга содержит наиболее всеобъемлющее и доступное описание имперского богословия Рима как культурной среды Павла, первых христиан и Иисуса.

35

Об этом рассказывает Светоний в «Жизни двенадцати цезарей», написанной в начале II века. Светоний ссылается на труды предшественника — писателя Асклепиада Мендетского. Об этом также рассказывает Дион Кассий в книге «История Рима», написанной в III веке. Цитаты из этих текстов приведены в книге Miller, Born Divine, pp. 140–145. Самое важное здесь, разумеется, заключается не в вопросе достоверности этих фактов, но в том, что Август становится «сыном Бога» в результате божественного зачатия.

36

Полный текст см. Crossan and Reed, In Search of Paul, pp. 239–240. Я впервые узнал о существовании такого надписания из книги Richard Horsley, The Liberation of Christmas (New York: Crossroad, 1989), p. 27. Этот текст нашел и опубликовал столетие назад Густав Дейсман в своей книге «Свет с Древнего Востока».

37

Crossan and Reed, In Search of Paul, p. 241. Они продолжают: «Это постановление касалось всех времен: есть прошлое, настоящее и будущее, но только одно величайшее „евангелие“, благая весть о пришествии, о явлении и о присутствии Августа, благая весть о Господине всего, божественном Сыне, Спасителе вселенной».

38

Тщательное, всестороннее и элегантное описание данного подхода см. в книге John Dominic Crossan, The Historical Jesus (San Francisco: HarperSanFrancisco, 1991).

39

Например, около десяти лет я работаю с Семинаром по Иисусу. Здесь группа ученых анализирует тексты, а затем голосованием решает, какие из них с большей вероятностью относятся к категории воспоминаний. На одном из заседаний я с грустью наблюдал, как один из участников постоянно использовал критерии просто механически. В конце я сказал ему: «Знаете, можно научить и компьютер принимать такие же решения, какие принимали вы». Он согласился со мной и, подозреваю, принял это за комплимент. Но это процесс более сложный и более субъективный.

40

L. P. Hartley, The Go-between (New York: Stein and Day, 1953), p. 3.

41

Если у человека не происходит подобной интернализации социального мира в должной мере, он оказывается среди эксцентриков или, в тяжелом случае, страдает личностными нарушениями, такими как нарциссизм или социопатия.

42

См. прекрасный очерк о социальном мире Иисуса, занимающий всего одну главу, в книге William R. Herzog II, Prophet and Teacher (Louisville, KY: Westminster John Knox, 2005), pp. 43–69. См. также Crossan, The Historical Jesus (San Francisco: HarperSanFrancisco, 1991); John Dominic Crossan and Jonathan Reed, Excavating Jesus (San Francisco: HarperSanFrancisco, 2001); Walter Wink, Engaging the Powers (Minneapolis: Fortress, 1992), pp. 13-104. В том, что касается понимания внутренней динамики античного мира, на меня, как и на многих других современных исследователей, оказал влияние Gerhard Lenski, Power and Privilege: A Theory of Social Stratification (New York: McGraw-Hill, 1966); см. также его книгу 1974 года в соавторстве с Jean Lenski, Human Societies: An Introduction to Macrosociology, 3rd ed. (New York: McGraw-Hill, 1974), особенно pp. 177–230. На меня также оказала влияние книга Michael Mann, The Sources of Social Power, vol. 1 (Cambridge: Cambridge University Press, 1986).

43

Walter Brueggemann, The Prophetic Imagination (Philadelphia: Fortress, 1978), chap.2.

44

См. прекрасное описание жизни Ирода и его царства у Peter Richardson, Herod: King of the Jews and Friend of the Romans (Minneapolis: Fortress, 1999).

45

В евангелиях к таким местным властям относятся первосвященник, «старшие священники» и «старейшины» — последнее слово относится к главам аристократических семей, оно не обозначает просто мудреца или «старца», пользующегося народным уважением.

46

Подробнее об этом см. Richard Horsley, Jesus and the Spiral of Violence (San Francisco: Harper & Row, 1987), pp. 20–58.

47

Это постоянно подчеркивает Ε. Ρ. Sanders в своих трудах, посвященных Иисусу, апостолу Павлу и иудаизму I века. См. особенно Е. P. Sanders Judaism: Practice and Belief, 63 ВСЕ — 66 СЕ (Philadelphia: Trinity Press International, 1992).

48

В рамках иудаизма Тора в самом широком смысле включает в себя не только Ветхий Завет, но и позднейшую традицию, например Мишну и Талмуд. Разумеется, такое понимание появилось позднее.

49

Об этом же говорит другой хорошо знакомый текст — Псалом 138, где псалмопевец спрашивает: «Куда пойду от Духа Твоего, и от лица Твоего куда убегу?» Ответ заключается в том, что куда бы ты ни пошел, там есть Бог: «Взойду ли на небо — Ты там; сойду ли в преисподнюю — и там Ты. Возьму ли крылья зари и переселюсь на край моря, — и там рука Твоя поведет меня, и удержит меня десница Твоя» (стихи 7-10). Автор описывает «трехэтажную» вселенную в соответствии с античными представлениями и утверждает, что нет такого места, где Бог отсутствовал бы.

50

Моего старшего коллегу звали Отто Братляй, тогда он был профессором колледжа «Конкордия» в Морхеде (штат Миннесота). Возможно, его слова были цитатой из Карла Барта или вольным изложением его мыслей, хотя точно я этого не знаю.

51

См. глубокие замечания Stanley Hauerwas and William Willimon в статье «Embarrassed by God's Presence,» Christian Century January 30,1985): 98-100. Они утверждают, что и в современной церкви, и в современном богословии преобладает «практический атеизм», то есть такое представление о мире и такое поведение, которое опирается на убеждение в том, что реальность сводится к видимому миру.

52

William James, The Varieties of Religious Experience (New York: Macmillan, 1961); Abraham Heschel, Man Is No(Alone: A Philosophy of Religion (New York: Farrar, Straus & Giroux, 1951); Abraham Maslow, Religious Values and Peak Experiences (New York: Penguin, 1976); Rudolf Otto, The Idea of the Holy (New York: Oxford University Press, 1958; впервые опубликовано на немецком в 1917 году); Huston Smith, Forgotten Truth: The Primordial Tradition (New York: Harper & Row, 1977).

53

Встречаются не столь драматичные и распространенные виды этого опыта. Ощущение Божественного присутствия может появиться на богослужении во время пения гимнов или во время Литургии, на экстатической молитве пятидесятников или в тишине у собравшихся вместе квакеров. Это происходит и среди событий повседневной жизни. Этот опыт ценен, хотя не так часто ведет к перемене образа жизни, как более яркие переживания. Однако он дает предчувствие, предощущение того, что происходит при драматичных переживаниях священного.

54

Другие примеры опыта священного в повествованиях о патриархах см., например, Быт 12:7–9; 15:1-17; 17:1–2; 18:1-33; 26:23–25; 32:22–31.

55

О Моисее говорит большая часть Пятикнижия, но Илии посвящено всего лишь несколько глав в Третьей и Четвертой книгах Царств: 3 Цар 17–19; 4 Цар 1–2.

56

Доступнее всего подобные персонажи описаны в ценной книге Geza Vermes, Jesus the jew (New York: Macmillan, 1973), pp. 65–78, 206–213. Кроме того, см. E.E.Urbach, The Sages (Jerusalem: Magnes, 1975), vol. 1, pp. 97-123; а из работ их предшественников: A.Buchler, Types of Jewish Palestinian Piety (New York: KTAV, 1968; впервые издана в 1922), pp. 87-107, 196–252. Книга Гезы Вермеша вышла три десятка лет назад, и некоторые ученые подвергли критике его аргументацию главным образом на основании того, что иудейские источники, откуда он черпал сведения об этих персонажах, созданы несколько веков спустя и их историческая ценность сомнительна. Но даже если принимать во внимание аргументы критиков, эти предания все равно отражают благочестие иудеев постбиблейского периода. Мы вправе задать себе вопрос: если подобный тип людей никогда не существовал, зачем кому-то понадобилось придумывать истории такого рода?

57

В романе Энн Райе «Иисус: возвращение из Египта» автор описывает семилетнего Иисуса, который уже ребенком осознает свои особые отношения с Богом. В приложении к роману содержится резкая критика скептицизма, который, как думает Энн Райе, присущ ведущим современным исследователям жизни Иисуса. При этом она строит свой рассказ на поздних апокрифах, которые ни один исследователь из всех, которых я знаю, даже из консерваторов или фундаменталистов, не считает исторически достоверными — и эта непоследовательность выглядит комично. Разумеется, автор романа имеет на это полное право. Но в приложении она делает ошибку, когда выражает надежду на то, что ее книга найдет поддержку среди консервативных историков.

58

См. также Ис 64:1, где есть образ «разорванного» неба: «О, если бы Ты расторг небеса и сошел!»

59

В более старых английских переводах «тихим малым голосом».

60

Я позаимствовал данный термин у Уильяма Джемса, хотя использую его в несколько ином смысле. Я так называю опыт встречи с «демоническим», тогда как у Джемса это мистический опыт при психических нарушениях, таких как бред и паранойя (Varieties of Religious Experience, p. 334). Важно понимать, что сам по себе мистический опыт нравственно неоднозначен, он может вести и ко злу. В книге Dorothee Soelle, The Silent Cry: Mysticism and Resistance (Minneapolis: Fortress, 2001) описан мистический опыт национализма, пережитый многими немцами в первые годы существования Третьего рейха. Это дьяволический опыт в каком-то третьем смысле. Джемс предлагает использовать прагматический тест, позволяющий отличить подлинный мистицизм от дьяволического: «По плодам их познаете их» (Мф 7:16). Возможно, этот же критерий позволяет отличить видение от галлюцинации. Если опыт улучшает работу психики, это видение, если нарушает ее работу, это галлюцинация.

61

Среди различных причин скептического отношения к ним ученые выдвигают следующие: (1) это повествования о переживаниях Иисуса наедине, без свидетелей; (2) здесь используется выражение «Сын Божий», которое многие ученые считают послепасхальным; (3) поскольку и Иисус, и сатана тут цитируют Писание, данный рассказ больше похож на литературное произведение. Первое возражение менее всего убедительно. Иисус был там один, однако ученики могли об этом услышать от него в наставлениях. Иисус, вероятно, думал, что такой рассказ поучителен и для его учеников.

62

О понятии Gevurah см. Urbach, The Sages, pp. 80–96; см. его интерпретация данного стиха: pp. 85–86.

63

О слове «аминь» см. И. Иеремиас, Богословие Нового Завета. Часть первая. Провозвестие Иисуса (М.: «Восточная литература», 1999), с. 52–54. По подсчетам Иеремиаса это слово употребляется 13 раз у Марка, 9 раз в Qj 9 раз у Матфея, 3 раза у Луки и 25 раз у Иоанна. Таким образом, это выражение приводят все слои традиции.

64

См. шесть аутентичных речений из Нагорной проповеди: Мф 5:21–22, 27–28, 31–32, 33–34, 38–39, 43–44. Некоторые исследователи относят к аутентичным только первое, второе и четвертое (например, Rudolf Bultmann, The History of the Synoptic Tradition [New York: Harper & Row, 1963], pp. 134–136). В защиту аутентичности всех шести И. Иеремиас, Богословие Нового Завета. Часть первая. Провозвестие Иисуса.

65

У Матфея говорится «Дух Божий», у Луки — «перст Божий», но эти два выражения — синонимы.

66

Otto, The Idea of the Holy, особенно 155-59. На с 158 Otto пишет: «Кажется, что „святой“ или „пророк“ изначально больше, чем „просто человек“ — так его воспринимают последователи. Он удивителен и загадочен, иногда кажется, что он принадлежит к более высокому порядку вещей, к самому ноумену. И дело не в том, что он сам стремится заявить, что непохож на других, но в том, что другие это ощущают на опыте общения с ним» (курсив наш). См. также Otto, The Kingdom of God and the Son of Man, trans. F.V.Filson and B.L.Woolf (Grand Rapids, MI: Zondervan, 1951), особенно pp. 162–169, 333–376.

67

В переводе NRSV стоит «боялись» а не «были исполнены трепета». Однако «трепет» тут лучше передает смысл. Как пишет Отто, «эта мастерская и богатая смыслами формулировка» Марка «с поразительной простотой и силой показывает, какое впечатление на людей производило то ноуменозное, что было в Иисусе». The Idea of the Holy, p. 158; курсив наш.

68

Присутствие Моисея и Илии знаменательно не тем, что они представляют в своем лице «Закон и Пророков», как часто пишут комментаторы, поскольку во времена Иисуса они не считались символами «Закона и Пророков». Скорее, это два величайших «святых» Ветхого Завета.

69

Обвинение Иисуса в том, что он одержим бесом, содержится также в Q: Мф 12:27–28, Лк 11:19–20.

70

В целом Мк 3:19-35 демонстрирует литературный прием, который называют «техникой сэндвича», когда евангелист начинает один рассказ, затем прерывается, чтобы вставить туда другой, после чего возвращается к первому. Отрывок начинается с родственников Иисуса, затем переключается на книжников из Иерусалима и их разговор с Иисусом (3:22–30), после чего возвращается к его семье (3:31–35). Марк как бы указывает на то, что две истории проливают свет одна на другую. В данном случае, когда люди считают, что Иисус болен или одержим бесом, они не распознали действия Духа Божьего в нем и таким образом отвергли Иисуса. Именно это Марк называет «хулой на Духа Святого» (3:29).

71

Лука в большей мере, чем другие евангелисты, указывает на значение молитвы в жизни Иисуса; см., кроме 6:12, 3:21; 5:16; 9:18; 9:28–29; 11:1. Это нельзя объяснить просто редакторской работой Луки, поскольку о молитве Иисуса рассказывают и другие евангелисты.

72

Об истории иудейской мистики времен Иисуса и ранее см. особенно Gershom Scholem, Major Trends in Jewish Mysticism (New York: Schocken, 1946); jewish Gnosticism, Merkabah Mysticism, and Talmudic Tradition, 2d ed. (Hoboken, NJ: KTAV, 1965). Изучение иудейской апокалиптики позволяет утверждать, что между апокалиптикой и видениями или путешествиями в иные миры существует тесная связь. См., например, книгу John J. Collins, The Apocalyptic Imagination (New York: Crossroad, 1984), где говорится о двух традициях иудейской апокалиптики, одна из которых связана с видениями, вторая — с путешествиями в иные миры.

73

Классическое рассмотрение слова abba см. в книге J.Jeremias, The Prayers of Jesus (Naperville, IL Allenson, 1967), хотя Иеремиас переоценивает его значение, утверждая, что это уникальное обращение к Богу Иисуса (вероятно, это утверждение основано на его богословских предпосылках). Разбор этого утверждения, в котором учитываются последние достижения библеистики, см. в книге James D. G. Dunn, Jesus Remembered (Grand Rapids, MI: Eerdmans, 2003), pp. 548–550.

74

Vermes, Jesus the Jew, pp. 210-13.

75

Данные из книги James D. G. Dunn, The Christ and the Spirit, vol. 1 (Grand Rapids, MI: Eerdmans, 1998), p. 8.

76

На протяжении последних нескольких десятилетий представители феминистского богословия постоянно нападали на широкое употребление слова «Отец». В связи с этим мне хочется отметить, что это слово использовалось, чтобы подчеркнуть не мужскую природу Бога, но семейный характер взаимоотношений с Ним. Важно также помнить, что слово «Отец» — метафора (как и слова «Царь», «Пастырь», «Горшечник», «Мать» и т. д.). В буквальном смысле Бог не «отец», лишь в переносном смысле он царь, пастырь, горшечник или мать. В метафорическом смысле Бога можно наименовать всеми этими словами, но в буквальном — ни одним из них.

77

Рейнольд Нибур, быть может, один из самых известных богословов американского происхождения, насмешливо говорил, что мистицизм начинается в тумане, ставит «Я» в центре всего, а кончается расколами. Карл Барт, один из двух известнейших протестантских богословов XX века, приравнивал мистику к атеизму.

78

Цит. по Bernard McGinn, The Foundations of Mysticism: Origins to the Fifth Century (New York: Crossroad, 1991), p. 289. Это первый том из большой серии, посвященной мистической традиции в христианстве.

79

James, Varieties of Religious Experience, p. 328; p. 320, n. 28.

80

James, Varieties of Religious Experience, p. 300.

81

Это прекрасно выражает подзаголовок книги Dorothee Soelle «Тихий крик» (The Silent Cry), который звучит так: «Мистика и сопротивление» (Mysticism and Resistance). Вся эта книга посвящена взаимосвязи между мистикой и сопротивлением существующему положению вещей.

82

Даже достаточно консервативные ученые обычно считают, что этот эпизод создан Лукой. Во многом это мнение основано на том, какое место он занимает в евангелии. Он стоит вместо слов Мк 1:15, которыми Иисус начинает свое служение: «Царство Божие близко». Кроме того, данный эпизод содержит в себе важнейшие темы Луки, который сильнее прочих евангелистов подчеркивал значение Святого Духа· для служения Иисуса. Вдобавок Иисус цитирует два разных места из Исайи (61:1–2 и 58:6), а потому нам трудно поверить словам Луки, что он читает со свитка. Таким образом, Лука хотел кратко объяснить, кто такой Иисус, и перечислить главные темы, связанные с его служением. Но даже если эта история создана Лукой, она точно отражает истину, о которой говорят другие источники. Таким образом, даже если Лука развивал традицию (а не просто ее передавал), он постиг ее смысл.

83

Иисус вряд ли мог бы понять значение слов «второе Лицо Троицы». Конечно, если бы мы могли это ему объяснить, он скорее всего понял бы смысл такого выражения, потому что отличался сообразительностью. И можно себе представить, что он бы тогда спросил: «Это я?» Думаю, он был бы удивлен. И, возможно, смущен. Полагаю, он бы ответил: «О нет, это не про меня».

84

См. James Carroll, Constantine's Sword: The Church and the Jew (Boston: Houghton Mifflin, 2001); вся данная книга посвящена истории этой трагедии.

85

Разумеется, Матфей одновременно утверждает, что движение, созданное Иисусом, касается также и неиудеев. В самом конце Евангелия от Матфея воскресший Иисус говорит: «Идите, научите все народы» (28:19). Но это повеление звучит только после Пасхи, а потому не противоречит словам евангелиста, что до Пасхи миссия Иисуса была направлена исключительно на иудеев.

86

Около 30 процентов текста Марка прямо или косвенно связано с чудесами. Если же мы рассмотрим первые десять глав Марка, то найдем, что рассказы о чудесах здесь составляют около 47 процентов. См. John Meier, A Marginal Jew, vol. 2 (New York: Doubleday, 1994), p. 619.

87

Лихорадка, Мк 1:29–31; проказа, Мк 1:40–45, Лк 17:11–19 (десять прокаженных); паралич, Мк 2:1-12; «иссохшая» рука, Мк 3:1–6; согнутая спина, Лк 17:10–13; кровотечение Мк 5:24Ь-34, глухота с немотой Мк 7:37; слепота Мк 8:22–26; 10:46–52, водянка (отек) Лк 14:1–6; отсеченное ухо, Лк 22:51; состояние, близкое к смерти или параличу, Лк 7:1-10 (= Мф 8:5-13).

88

См. также Мк 8:22–26, где Иисус использует слюну для исцеления слепого.

89

О жизни Ханины см. Vermes, Jesus the Jew, pp. 72–75.

90

Мф12:27, Лк 11:19, Мк 9:38–39, Мк 6:7-13, 9:18, Мф 10:1–8, Лк 9:1–6; 10:17.

91

Об исследованиях феноменов одержимости и экзорцизма см. I.M.Lewis, Ecstatic Religion: An Anthropological Study of Spirit Possession and Shamanism (Harmondsworth, England: Penguin, 1971).

92

См. живое и глубокое обсуждение данного вопроса в книге M.Scott Peck, People of the Lie (New York: Simon and Schuster, 1983), pp. 182–211. Автор, практикующий психиатр, начал изучать феномены одержимости и экзорцизма, предполагая, что их можно объяснить, используя стандартный диагностический аппарат науки. Однако по ходу исследования он и команда профессионалов столкнулись с двумя случаями «одержимости» (и экзорцизма), которым он не смог найти объяснения в рамках существующих концепций психиатрии и психологии.

93

См. особенно Lewis, Ecstatic Religion.

94

См. ценное описание космологических представлений Древнего мира в книге Магу Douglas, Natural Symbols: Explorations in Cosmology (New York: Pantheon, 1970), pp. VIII-IX, 103, 107-24.

95

Всего более двадцати раз. См. James D. G. Dunn, Jesus Remembered (Grand Rapids, MI: Eerdmans, 2003), p. 697; p. 177, nn. 22–23.

96

Arland J. Hultgren, The Parables of Jesus (Grand Rapids, MI: Eerdmans, 2000), pp. 2–5.

97

Соответственно, Лк 15:11–32; 10:29–37, Мф 20:1-15; 18:23–35; 25:14–30 (Лк 19:12–27), Мк 12:1-12.

98

Другие примеры: «Кто из вас?» (Лк 11:5; 14:28; 15:4; 17:7); «Какая женщина?» (Лк 15:8); «Есть ли между вами такой отец?» (Мф 7:9; Лк 11:1). См. Hultgren, Parables of Jesus, p. 8, об этих и других притчах.

99

C.H.Dodd, The Parables of the Kingdom (New York: Charles Scribner's Sons, 1935, 1961), p. 5.

100

См. рассуждения в книге Hultgren, Parables of Jesus, p. 9: «Слушателям Иисуса не нужна особая подготовка, практически им достаточно собственного житейского опыта. Он рассказывает истории о реалиях их повседневной жизни: это работа мужчины и труд женщины, потери и находки, напряженные или гармоничные отношения между отцами и сыновьями; стереотипные цари, богачи и слуги; домашние животные, семенные растения, виноградники, закваска и тому подобное».

101

Например, притча о добром самарянине (Лк 10:29–37) кончается словами: «Иди, и ты поступай так же», то есть, оказывая сострадание, подобно тому самарянину. Или притча об овцах и козлищах содержит косвенный императив: накорми голодного, одень нагого и т. д.

102

Обо всех темах данного раздела см. мою книгу Conflict, Holiness and Politics in the Teachings of Jesus, rev. ed. (Harrisburg, PA: Trinity Press International, 1998), pp. 78–95, nn. 14–73, 306–314.

103

Именно тема трапезы в жизни Иисуса ввела меня в академический мир исследований исторического Иисуса. Этому была посвящена моя докторская диссертация, завершенная в Оксфорде в 1972 и опубликованная (со значительными изменениями) в 1984 под названием Conflict, Holiness and Politics in the Teachings of Jesus (New York: Mellen), а затем переизданная (с небольшими изменениями) в 1998 (Harrisburg, PA: Trinity Press International). Я заинтересовался этой темой в 1969, после разговора с моим научным руководителем George В. Caird, который задал мне такой вопрос: «Представим себе, что фарисеи были вовсе не лицемерами, а хорошими людьми. В чем же тогда заключались их разногласия с Иисусом?» Размышляя об этом, я пришел к выводу, что главное разногласие касалось пищи и трапезы, и начал понимать значение этой темы.

104

Это особенно подчеркивает John Dominic Crossan, The Historical Jesus (San Francisco: HarperSanFrancisco, 1991), pp. 332–348. Некоторые ученые критически относятся к методологии Кроссана и его выводам в целом, но даже такие критики признают, что на связь трапез с исцелениями указывают ранние слои традиции.

105

S. Scott Bartchy, «The Historical Jesus and Honor Reversal at the Table,» in The Social Setting of Jesus and the Gospels, ed. Wolfgang Stegemann, Bruce J.Malina, and Gerd Theissen (Minneapolis: Fortress, 2002), p. 175. См. также Crossan, The Historical Jesus, pp. 341–342.

106

Bartchy, «The Historical Jesus and Honor Reversal at the Table,» p. 176.

107

Cm. Dunn, Jesus Remembered, pp. 599–605, esp. 602–603.

108

Два подобных высказывания приводит только Лука, но зато два других содержатся и у Марка, и в Q, то есть подтверждаются ранними и независимыми источниками. Хотя в первых двух не упоминаются мытари, эти слова прозвучали в контексте совместной трапезы с мытарями (Лк 19:1-10; 15:1).

109

Фарисеи в прямом смысле слова исчезают из повествования Марка об иерусалимском периоде. Они упоминаются лишь однажды, когда задают Иисусу вопрос о законности нормы платить подать кесарю (12:13–17). Они никак не участвуют в рассказе об аресте, суде и казни Иисуса.

110

NBC's Today Show, Good Friday, 1995.

111

Здесь я использую слово «информация» в широком смысле: это не просто «факты», но также методики и выводы, основанные на «фактах».

112

Об этой традиции подробнее см. мою книгу Reading the Bible Again for the First Time (San Francisco: HarperSanFrancisco, 2001), pp. 145–182.

113

Reading the Bible Again, pp. 151–161.

114

Подробнее об этом см. мудрую книгу Н. Richard Niebuhr, The Responsible Self (New York: Harper & Row, 1963). Нибур утверждает, что наше представление о «высшем контексте», или «тотальной среде», в которой мы обитаем (то есть представление о «наивысшей реальности» — о Боге) определяет наше отношение к жизни. Он перечисляет и анализирует четыре типа восприятия реальности, которая может казаться безразличной, враждебной, такой, которая требует, чтобы мы ее слушались, и «другом». Об «образах» реальности см. также Alan Jones, Exploring Spiritual Direction (New York: Seabury, 1982), pp. 83–98.

115

Это выражение использовал Carl Sagan в своих телепередачах и в книге Cosmos (New York: Random House, 1980).

116

90-95 процентов опрошенных в США заявили, что верят в Бога. В Европе аналогичные цифры намного ниже. По данным Карен Армстронг, в Англии такой ответ дают лишь 35 процентов опрошенных (лекция, прочитанная в Институте Шатокуа).

117

Припоминаю, что затем герой спрашивает: «Не хотите ли сходить вечером в кино?» — на что женщина отвечает: «Сегодня я намерена совершить самоубийство». Он продолжает: «А как насчет завтрашнего вечера?»

118

См., например, Bruce Chilton, Rabbi Jesus (New York:.Doubleday, 2000), pp. 63, 71–72. Можно пойти дальше: если это автобиографическая притча, у нас не меньше оснований думать, что и поведение почтительного старшего брата — это отражение жизни Иисуса — что у него был младший брат, который, подобно блудному сыну, ушел, вернулся и был радушно принят отцом, а Иисус не хотел этому радоваться, пока отец с ним не поговорил. Но я не считаю, что размышление над любой из этих версий нам что-либо даст.

119

Между текстами Матфея и Луки есть незначительные отличия. Здесь текст Матфея приводится с одним изменением: слово «правда» заменено на «справедливость», поскольку «правда» и «праведность» в Библии чаще всего означают «справедливость», а не «правду» или «праведность» в современном смысле слова.

120

Ср.: Лк 6:35: Бог «благ к неблагодарным и злым». О том же говорят Мф 10:29–31; Лк 12:6–7.

121

У Матфея говорится «будьте совершенны», а не милосердны: «Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный». Слово «совершенный» и в греческом, и в английском имеет несколько смыслов. Быть совершенным означает никогда не ошибаться, быть свободным от греха и недостатков. Но у греческого слова есть и такой смысл: «довести до конца», «завершить», оно указывает на телеологию. Вероятно, под «совершенством» Матфей понимает «зрелость», «полноценное развитие». См. W. D. Davies and Dale Alison, The Gospel According to St. Matthew, vol. 1 (Edinburgh: dark, 1988), pp. 560-64.

122

Таков перевод King James Version, Revised Standard Versions New Revised Standard Version. Однако в New English Bible, Jerusalem Bible и Scholar's Version говорится «сострадательны».

123

В переводах RSV и NRSV стоит слово «милосердие». Но «милосердие» в смысле прощения грехов здесь не подходит. Так что явно имеется в виду «сострадание».

124

Arland J. Hultgren, ТЬе Parables of Jesus (Grand Rapids, MI: Eerdmans, 2000), pp. 23–24. Как пример того, что «десять тысяч» — крупнейшая цифра для подсчетов, см. Откр 9:16, где величайшая армия составляет «две тьмы тем», то есть дважды десять тысяч, умноженные на десять тысяч.

125

Такое толкование притчи я позаимствовал у William Herzog II, Parables as Subversive Speech (Louisville: Westminster John Knox, 1994), pp. 79–97, см. также его книгу Prophet and Teacher, pp. 146–151.

126

О смысловой связи «сострадания» с «утробой» см. особенно Phyllis Trible, God and the Rhetoric of Sexuality (Philadelphia: Fortress, 1978), chaps. 2–3.

127

Например, Исх 34:6, 2 Пар 30:9, Неем 9:17, 31, Пс 102:8, Иоиль 2:13.

128

Например, Пс 24:6; 39:12; 50:3; 68:17; 76:10; 78:8; 102:4; 118:77; 144:9.

129

Перевод по Trible, God and tire Rhetoric of Sexuality, pp. 45, 50. Ее толкование текста см. рр.40–50.

130

Отрывки из Sibylline Oracles 2, цитируются по John Dominic Crossan in Robert Miller, ed., The Apocalyptic Jesus: A Debate (Santa Rosa, CA: Polebridge, 2001), pp.58–59. (Перевод П. Монова. — Прим. пер.)

131

См. Davies and Alison, The Gospel According to St. Matthew, vol. 1, pp. 442–445.

132

См. W.T.Stace, Religion and the Modern Mind (Philadelphia: Lippincott, 1952), p. 252.

133

William James, The Varieties of Religious Experience (New York: Macmillan, 1961), p.393.

134

Три десятка лет назад и ранее ученые постоянно называли зелотами современников Иисуса, призывавших к вооруженному сопротивлению Римской империи. Однако затем многие обратили внимание на то, что Иосиф Флавий использует этот термин, только когда доходит до описания великого иудейского восстания 66 года до н. э. Можно предположить, что это слово начали употреблять только тогда. Таким образом, в начале I века, вероятно, группы, которую называли зелотами, не существовало. Хотя сторонники вооруженного сопротивления появились уже во времена Ирода Великого.

135

О том, почему эти истории, вероятно, отражают воспоминание, см. John Meier, A Marginal Jew, vol. 2, pp. 686–694.

136

Рассказ об этом исцелении и его последствиях занимает у Иоанна всю сложную девятую главу. Она посвящена таким темам, как слепота/мрак и зрение/свет, а кроме того, отражает ситуацию конца I века, когда евреев, ставших последователями Иисуса, другие евреи подвергали бойкоту.

137

Norman Perrin, Rediscovering the Teaching of Jesus (New York: Harper & Row, 1967), p. 144. Perrin был одним из ведущих исследователей жизни Иисуса своего времени. Когда он называет эти слова самым радикальным высказыванием Иисуса, возможно, он преувеличивает, но не слишком сильно.

138

Выражения взяты из книги Sam Keen, The Passionate Life (San Francisco: Harper & Row, 1983), chapters 6–7, ценное исследование стадий жизни человека с точки зрения христианства и других религий.

139

Систематическое сопоставление представлений о семье современного американца и древнего жителя Средиземноморья см. в книге Bruce Malina, The New Testament World: Insights from Cultural Anthropology, rev. ed. (Louisville; Westminster John Knox, 1993), pp. 117–148.

140

Bruce Malina and Richard Rohrbaugh, Social-Science Commentary on the Synoptic Gospels (Minneapolis: Fortress, 1992), p. 201.

141

Поскольку контекст у Матфея указывает на отношения учителя и ученика, слово «отец» в данном случае нередко понимали как почетное наименование учителя, а не главы патриархальной семьи. В предшествующем стихе говорится: «Вас же пусть не называют равви, ибо один у вас Учитель, вы же все — братья», — а далее: «И пусть не называют вас наставниками, потому что Наставник у вас один: Христос». Доводы в пользу того, что здесь под «отцом» подразумевается глава патриархальной семьи, см. особенно в книге Elisabeth Schussler Fiorenza, In Memory of Her (New York: Crossroad, 1985), pp. 149–150.

142

См. особенно Rodney Stark, The Rise of Christianity (San Francisco: HarperSanFrancisco, 1997), pp. 95-128. В некоторых относительно поздних текстах Нового Завета эта свобода уменьшается или даже совсем исчезает, поскольку женщины снова начинают апеллировать к патриархальной власти. См. особенно 1 Тим 2:8-14. Это послание приписывают Павлу, но более вероятно, оно создано примерно в начале II века христианином, которому Павел (как и Иисус) казался слишком радикальным. Тем не менее в первые века своего существования христианство предоставило женщинам такую свободу и такие возможности, которые явно выходили за рамки социальных норм общества Средиземноморья.

143

Нельзя утверждать со всей определенностью, что автор Книги Притчей просто отождествлял праведность с материальным благоденствием, однако некоторые эти речения понимали в прошлом и понимают сегодня именно так. Иногда такое направление называют «христианством благополучия».

144

Мк 1:16–20; 2:13–14; 6:8–9, Лк 9:57–58, Мф 8:19–20.

145

Путь «святой бедности» встречается во многих религиозных традициях, включая христианство (известным примером из истории служит святой Франциск с его преданностью «госпоже бедности»), он отменяет одну из основ культуры: отличие между «моим» и «не моим». Культура вынуждает человека беспокоиться о «моем»: это имение надо сохранить и, быть может, приумножить, и тогда «мое» может стать центром всей жизни. Путь «святой бедности» не только отвергает это отличие, но и позволяет человеку радикальным образом надеяться только на Бога.

146

Лк 8:1–3. К богатым, «сочувствующим» Иисусу, можно также отнести Иосифа из Аримафеи (Мк 15:43).

147

Malina, The New Testament World, p. 31; о чести см. особенно pp. 28–62. Malina говорит о двух типах чести: это статусная честь, основанная на авторитете родителей, унаследованном имуществе или позиции, и благоприобретенная честь, то есть признание в обществе превосходства данного человека над другими в сфере социального взаимодействия (рр.33–34).

148

Malina, The New Testament World, pp. 154, 157; о чистоте см. особенно pp. 149–181. Автор рассматривает смысл чистоты в разных культурах, а отсюда переходит к миру Иисуса.

149

О практике очищения в иудаизме времен Иисуса см. Е. P. Sanders, Judaism: Practice and Belief, 63 BCE-66 CE (Philadelphia: Trinity Press International, 1992), pp. 214–230; Jewish Law from Jesus to the Mishnah (Philadelphia: Trinity Press International, 1990), pp. 29–42,131–236. Я восхищаюсь трудом Эда Сандерса, с его вниманием к деталям и необыкновенной эрудицией, и высоко ценю эту книгу. Однако, по моему мнению, которое разделяет немало исследователей, он преуменьшает значение конфликтов на тему чистоты в евангелиях, а тем самым преуменьшает значение этой темы для миссии Иисуса. См. также Thomas Kazen,Jesas and Purity Halakah: Was Jesus Indifferent to Purity* (Stockholm: Almqvist and Wiksell, 2002).

150

Книга Левит: запреты о смешанных типах семян или тканей, 19:19; очищение после полового акта и менструации, 15:16–24. Важное исключение из этого для многих консервативных христиан — запрет на гомосексуальное поведение, 18:22.

151

Автор Евангелия от Марка, писавший примерно через сорок лет после смерти Иисуса, добавляет от себя такое пояснение в 7:19: «тем самым Он объявляет чистой всякую пищу». Маловероятно, что Иисус вкладывал в свои слова такой смысл. Мы знаем, что вопрос, должен ли последователь Иисуса соблюдать иудейские пищевые запреты, не был разрешен еще несколько десятилетий спустя после Пасхи. Таким образом, трудно предположить, что Иисус их торжественно отменил. Однако это говорит лишь о том, что комментарий у Марка был добавлен позднее, но не о том, что стихи Мк 7:14–15 были созданы последователями Иисуса после Пасхи.

152

Матфей приводит, вероятно (хотя точно судить трудно), версию того же самого высказывания, где фарисеи «подобны гробницам побеленным, которые снаружи кажутся красивыми, внутри же полны костей мертвых и всякой нечистоты» (23:27). Матфей подчеркивает различия между «внешним» и «внутренним», но не то, что фарисеи являются источником осквернения (как это у Луки).

153

Мытари относились к группе нечистых людей. У слова «грешник» тогда не было точного значения, оно зависело от представлений того, кто его употреблял. Но можно сказать достаточно определенно, что этим словом называли не только откровенных злодеев, но и тех, кто регулярно нарушал правила чистоты. Разностороннее рассмотрение этого вопроса см. в книге James D.G.Dunn, Jaus Remembered, pp. 526–532.

154

См. Roberta Bondi, Memories of God (Nashville: Abingdon, 1993), pp. 153-54, где автор вспоминает, как она понимала покаяние в детстве. Она пишет: «Если бы меня спросили, что для меня означает прощение грехов, я бы ответила: „Нам нужно покаяться в грехах“. И если бы затем вы задали следующий вопрос: „А что значит покаяться?“ — я бы ответила: „Это чувствовать себя очень, очень плохо из-за того, что ты столь грешен“».

155

Приведу одну иллюстрацию — пример интерпретации Ин 14:6, которая не отказывает в спасении другим людям. Около пятидесяти лет тому назад один профессор из Индии проповедуя в христианской семинарии, говорил об этом тексте. Он прочел слова евангелия, а затем заявил, что это абсолютная истина — Иисус есть единственный путь. И этот путь, продолжал он, известен всем другим великим мировым религиям. Он не хотел сказать, что Иисус был уникальным откровением о пути, который познается только через него, но что Иисус — это путь, ставший плотью, путь, воплощенный в жизни.

156

Среди авторов последних лет, которые пишут о политическом аспекте Библии и раннего христианства, можно выделить следующих: Уолтер Винк, Джон Доминик Кроссан, Уолтер Брюггеман, Джим Уоллис, Вильям Херцог, Джек Нельсон-Поллмайер.

157

Подробнее об этом вопросе см. John Dominic Crossan and Jonathan Reed, Excavating Jesus, rev. ed. (San Francisco: HarperSanFrancisco, 2001), pp. 177–223.

158

Josephus Jewish War 2.169-74; Jewish Antiquities 18.55–59. См. Crossan and Reed, Excavating Jesus, pp. 184–185.

159

Josephus Jewish War 2.185–203; Jewish Antiquities 18.261–309; Philo Embassy to Gaias 203–348; см. Crossan and Reed, Excavating Jesus, pp. 185–186.

160

Crossan and Reed, Excavating Jesus, pp. 186–187. Авторы также справедливо замечают, что говорить о ненасильственном сопротивлении в I веке не есть анахронизм или проекция на прошлое современных позиций Ганди или Мартина Лютера Кинга.

161

Повествованию Марка об этой неделе посвящена книга John Dominic Crossan and Marcus Borg, The Last Week (San Francisco: HarperSanFrancisco, 2006).

162

Об этом, хотя и с некоторыми изменениями, повествует и Евангелие от Иоанна 2:13–22. Однако по своим соображениям Иоанн поместил этот эпизод в самое начало общественного служения Иисуса — этому предшествует только лишь претворение воды в вино на брачном пире в Кане.

163

Это происходило постепенно. В 313 году император Константин легализовал христианство и начал предпринимать попытки сделать из него единую религию Римской империи. К концу IV века христианство обрело статус официальной религии империи.

164

Стоит уточнить, что отделение церкви от государства не тождественно отделению религии от политики. Первое означает, что правительство (государство) не поддерживает одну из религий или все религии в целом, а также не вмешивается в дела религиозных организаций. Это освобождает религию от вмешательства или поддержки государства. Но часто христиане ошибочно отождествляют это с отделением религии от политики, что резко противоречит библейским представлениям.

165

См. также Лев 25:23: «Моя земля: вы пришельцы и поселенцы у Меня».

166

См. главу 4; подробнее этот вопрос освещен в моей книге Reading the Bible Again for the First Time (San Francisco: HarperSanFrancisco, 2001), chap. 6.

167

Мк 6:15, 8:28, Лк 7:16.

168

Ниже в той же 13 главе у Марка говорится о грядущем осквернении Храма: «Когда же увидите мерзость запустения, ставшую где не должно — читающий да разумеет, — тогда находящиеся в Иудее да бегут в горы» (13:14). «Мерзость запустения» перекликается со словами из Книги пророка Даниила, где говорится о статуе Зевса, поставленной в Храме эллинистическим правителем Антиохом Эпифаном во II веке до н. э. Неясно, восходит ли Мк 13:14 к Иисусу. Возможно, эти слова записаны позже и указывают на замысел Калигулы поставить статую в Храме около 40 года н. э. или на разрушение Иерусалима и Храма римлянами в 70 году.

169

Лука приводит еще одно предсказание о судьбе Иерусалима (21:20–24), хотя большинство исследователей считает, что тут отражено знание об уже произошедших событиях 70 года н. э.: «Когда же увидите, что Иерусалим окружен войсками, тогда знайте, что близко запустение его. Тогда находящиеся в Иудее да бегут в горы; и кто в самом Иерусалиме, выходи из него; и кто в селениях, не входи в него, ибо это дни отмщения, чтобы исполнилось всё написанное. Горе имеющим во чреве и кормящим грудью в те дни; ибо будет нужда великая на земле и гнев на народ этот; и падут от острия меча и будут отведены в плен во все народы, и Иерусалим будет попираем народами, доколе не окончатся времена народов».

170

Тот факт, что Иисус не обвинял иудаизм или евреев, я подчеркиваю не только как историк, но и потому, что отрывки о «суде над Иерусалимом» на протяжении многих столетий были положены в основу христианского антисемитизма. См. James Carroll, Conslantine's Sword.

171

О подобном понимании данной притчи с развернутой аргументацией см. Herzog, Parables as Subversive Speech, pp. 150–168.

172

«Walter Wink, Engaging the Powers» (Minneapolis: Fortress, 1992), pp. 175–193; The Powers That Be (New York: Doubleday, 1999), chap. 5; Jesus and Non-Violence (Minneapolis: Fortress, 2003), pp. 9-37. См. также Crossan and Reed, Excavating Jesus, pp. 216–220.

173

Исх 21:24, Лев 24:20, Втор 19:21.

174

Подробнее о языковедческих доводах см. Wink, Jesus and Non-Violence, pp. 9-14; Engaging the Powers, pp. 184–189.

175

John Reumann, Jesus in the Church's Gospels (Philadelphia: Fortress, 1968), p.142.

176

Это слово появилось относительно недавно, его изобрел лютеранский богослов Abraham Calov в 1677 году. В спектр значений термина у него входили смерть, суд, небеса и ад. См. Gerhard Sauter, «The Concept and Task of Eschatology: Theological and Philosophical Reflections,» Scottish Journal of Theology 41 (1988): 499. В The Oxford English Dictionary говорится, что существительное «эсхатология» впервые упоминается на английском языке в 1844 году, а прилагательное «эсхатологический» — в 1854 году.

177

Есть одно явное исключение, 2 Петр 3:10, где, похоже, говорится о разрушении мира времени и пространства, материи и энергии: «В этот День небеса с шумом пройдут, стихии же раскалённые будут растворены, и земля и все дела на ней будут сожжены (вариант: „обнажены“)». Во всех других случаях говорится о преображенной земле. И даже Откровение, более всех других книг Библии насыщенное эсхатологией, говорит о новой земле, а не об исчезновении земли. См. Откр 21:1.

178

Тут среди ученых нет полного согласия относительно терминологии. Иногда то, что я называю «последовательной эсхатологией», называют «апокалиптической эсхатологией», и я порой также использовал второй термин. Однако сегодня он меня не удовлетворяет, потому что слова «апокалипсис» и «апокалиптический» указывают просто на «раскрытие тайны», на «откровение» об окончательном положении вещей, и можно получить откровение о таком конечном положении вещей, которое лишено свойств «последовательной эсхатологии». Кроме того, двадцать лет назад я говорил об «эсхатологическом Иисусе», чтобы кратко сказать «Иисус, понимаемый в рамках последовательной эсхатологии». На сегодня, по моему мнению, «последовательная эсхатология» является наиболее точным термином, который позволяет избежать путаницы.

179

Johannes Weiss, Jesus' Proclamation of the Kingdom of God, ed. and trans. R.H.Hiers and D.L.Holland (Philadelphia: Fortress Press, 1971; первое издание на немецком языке в 1892, второе издание в 1900). Albert Schweitzer, The Mystery of the Kingdom of God (New York: Schocken, 1964; первоначально издано на немецком в 1901); The Quest of the Historical Jesus (New York: Macmillan, 1968; первоначально издано на немецком в 1906). Пересмотренное и расширенное издание Швейцера опубликовано на немецком в 1913 году, на английском оно появилось лишь недавно как «первое полное издание», ed. by John Bowden (Minneapolis: Fortress, 2001).

180

Самое известное исключение связано с именем британского ученого Чарлза Додда, который придерживался концепции «осуществленной» эсхатологии: то есть он считал, что, по мнению Иисуса, царство Бога уже наступило. Впервые он высказал эту гипотезу в 1935 году в книге The Parables of the Kingdom. См. также его последнюю работу "Основатель христианства" («Восточная литература», 1993; Свято-Филаретовский институт, 1997).

181

К наиболее известным современным ученым, которые стоят на позиции последовательной эсхатологии, относятся, например: Е. P. Sanders, Jesus and Judaism (Philadelphia: Fortress, 1985); The Historical Figure of Jesus (New York: Penguin, 1993); John Meier, A Marginal Jew, Paula Fredriksen, Jesus of Nazareth, King of the Jews (New York: Knopf, 1999); Bart Ehrman, Jesus: Apocalyptic Prophet of the Nei Millennium (New York; Oxford University Press, 2001); Dale Allison, Jesus of Nazareth: Millenarian Prophet (Minneapolis: Fortress, 1998).

182

1 Фес 4:13–18; 1 Кор. 15:51–52; Рим. 13:11–12.

183

Так озаглавлена глава 3 новой книги Jonathan Kirsch, A History of the End of the World (San Francisco: HarperSanFrancisco, 2006).

184

Например, Альберт Швейцер писал о том, что исторический Иисус радикальным образом отличен от живого (или духовного) Христа. Ошибочные эсхатологические представления первого делают его «посторонним для нашего времени», который не имеет отношения к богословию; только Христос, который все еще продолжает обращаться к нам, важен с богословской точки зрения (Quest, p. 401). В самом деле, именно повинуясь призыву такого Христа, Швейцер поехал в Африку. Его книга «История исследования жизни Иисуса» кончается знаменитыми словами (быть может, самыми известным изо всех высказываний богословов XX века): «Он приходит к нам как Некто неведомый и безымянный, как раньше появлялся на берегу озера перед теми, кто Его не знал. Он говорит нам те же самые слова: „Следуйте за мной“, — и поручает нам сделать то, что Он хочет совершить в наше время. Он повелевает. И если человек — неважно, ученый или простой — Его слушает, Он открывает Себя перед таким человеком в трудностях, конфликтах и страданиях. Эти вещи неизбежны, когда люди вступают в такой союз, и тут происходит нечто поразительное: они на собственном опыте познают, кто Он такой» (Quest, p. 403). Эти слова, которые положила на музыку Jane Marshall, стали христианским гимном «Он приходит к нам».

185

Это стало одной из главных тем моей докторской диссертации в Оксфорде в 1972 году, пересмотренная версия которой была опубликована в 1984 под названием Conflict, Holiness and Politics in the Teachings of Jesus (New York: Mellen), а затем вышла также в пересмотренном виде в 1998 году (Harrisburg, PA: Trinity Press International). Кроме того, данной теме посвящена моя статья, написанная в 1986 году и повторно опубликованная в главе 4 моей книги Jesus in Contemporary Scholarship (Valley Forge, PA: Trinity Press International, 1994); см. также главу 5 названной книги.

186

К таким ученым относится подавляющее большинство участников Семинара по Иисусу. Если перечислять известных по своим публикациям исследователей, то сюда входят Джон Доминик Кроссан, Стивен Паттерсон и Уолтер Винк. Ту же позицию, несмотря на некоторые особенности, разделяет и Николас Томас Райт: он считает, что высказывания Иисуса о скором приходе Сына Человеческого историчны, но понимает их как метафорические слова о разрушении Иерусалима в 70 году н. э. Есть книга, целиком посвященная спорам Дейла Эллисона, ведущего приверженца последовательной эсхатологии, с Кроссаном, Паттерсоном и мной: Robert J. Miller, ed., The Apocalyptic Jesus: A Debate (Santa Rosa, CA: Polebridge, 2001).

187

Перевод на английский язык взят из книги Stevan Davies, The Gospel of Thomas (Woodstock, VT: Skylight Paths, 2002).

188

Подробнее это положение рассматривается в моих комментариях в книге Miller, ed-, «She Apocalyptic Jesus», pp. 43–48.

189

Кроссан уверяет, что этот материал чрезвычайно важен для понимания исторического Иисуса, поскольку его подтверждают ранние независимые источники. См. его книгу The Historical Jesus, pp. 332–348.

190

Работая над данной книгой, я совместно с Кроссаном написал The Last Week (San Francisco: HarperSanFrancisco, 2006), а потому иногда пользуюсь в данной главе материалом из 6 и 8 глав названной книги.

191

Открытое несколько десятилетий назад, Евангелие Иуда было опубликовано в начале 2006 года. Более вероятно, оно создано во второй половине II века и отражает форму раннего христианства, которую принято (хотя, возможно, этот термин несправедлив) называть гностицизмом. Тварный мир (включая тело) для гностиков представлял собой нечто такое, от чего нужно освободиться. Когда Иисус велит Иуде «предать» своего учителя, он говорит: «Ты превзойдешь их всех, ибо в жертву принесешь человека, в которого я облачен».

192

Более того, у Иоанна на этой трапезе не звучат так называемые установительные слова Трапезы Господней, или Евхаристии. Их приводят только синоптики и апостол Павел. Вместо этого за последней трапезой Иисус моет ноги ученикам и ведет с ними прощальную беседу (Ин 13–17).

193

Мк 14:22–25, Мф 26:26–29, Лк 22:17–20, а также у Павла, 1 Кор 11:23–26.

194

Иоанн говорит о «когорте» римских воинов (18:3) — это шестьсот человек! Когда же Иисус говорит им: «Я есмь», они все падают на землю (18:6). Что это значит? Это священный ужас? Поклонение? Затем они поднимаются и хватают Иисуса. Невозможно себе представить, что это реальная сцена, хотя она исполнена символизма. Иисус произносит священное имя Бога «Я есмь», и потому они падают на землю. Даже римские воины чувствуют присутствие священного в Иисусе — что не мешает им затем схватить его и казнить.

195

Любопытно, что Иоанн не говорит о суде или допросе в совете ночью накануне распятия или утром. Иоанн упоминает, что Иисус предстал перед первосвященником Каиафой и его тестем Анной (18:13, 24), но ничего не говорит о созыве заседания. Вместо этого у Иоанна совет собирается раньше, за несколько дней до пасхальной недели, и выносит решение о смерти Иисуса (11:45–53).

196

Только Иоанн приводит большой диалог между Пилатом и Иисусом, полный утонченной иронии (18:28–19:16). Пилат тут становится мальчиком на побегушках, который то бросается к иудейским властителям, то возвращается к Иисусу. Он задает свой знаменитый вопрос: «Что есть истина?» Ирония заключается в том, что в рамках богословия Иоанна Иисус есть Истина (14:6). Сама Истина стоит перед Пилатом, а он этого не понимает. В кульминационной сцене Пилат сажает Иисуса на судейское кресло (19:13, одно из возможных прочтений), и когда властитель выносит смертный приговор узнику, это становится судом над самим Пилатом.

197

Кроме того, если допустить, что тьма покрывала землю три часа, придется сделать вывод о глубоком неразумии жителей и вождей Иерусалима. Неужели они были настолько равнодушны, что не поняли значимости события? Как могли они не почувствовать ужас произошедшего и не пересмотреть его смысл?

198

Лк 23:34, 43, 46, Ин 19:26–27, 28, 30.

199

Roberta Bondi, Memories of God, (Nashville: Abingdon, 1993), p. 153–154.

200

Mark Dever, «Nothing but the Blood,» Christianity Today (May 2006): 29.

201

Dever, «Nothing but the Blood,» p. 33.

202

Более полное, но при том достаточно сжатое изложение этого вопроса см. в написанной мною совместно с Н.Т.Райтом книге The Meaning of Jesus: Two Visions, (San Francisco: HarperSanFrancisco, 1999), pp. 137–142; а также в моей книге The Heart of Christianity (San Francisco: HarperSanFrancisco, 2003), pp. 91–96.

203

Dallas Willard, The Divine Conspiracy (San Francisco: HarperSanFrancisco, 1997), p. 403, n. 8. Выражение «христианский вампиризм» я также видел на его веб-сайте в августе 2006.

204

Дитрих Бонхёффер, Цена ученичества. Эта книга вышла в Германии в 1937 году. В апреле 1945 года, всего за месяц до окончания войны, Бонхёффер был казнен властями Третьего рейха. Ему было всего лишь тридцать девять лет.

205

Среди ученых евангелического направления, которые с пылом защищают фактическую достоверность пасхальных рассказов, см. Lee Strobel, The Case for Christ (Grand Rapids, MI: Zondervan, 1988); Jesus Under Fire, ed. by Michael Willdns and J. P. Moreland (Grand Rapids, MI: Zondervan, 1995); Paul Copan, Will the Real Jesus Please Stand Up? (Grand Rapids, MI: Baker, 1998). Более развернутая и искусная защита содержится в объемной книге N.T.Wright, The Resurrection of the Son of God (Minneapolis: Fortress, 2003).

206

Ведущие ученые считают, что не все из тринадцати посланий, носящих имя Павла, действительно написаны им. Почти все сходятся на том, что три из них (1 и 2 Тимофею и Титу, которые называют «пастырскими посланиями») записаны на одно-два поколения позже Павла. Три других послания: Ефесянам, Колоссянам и Второе послание к Фессалоникийцам — вызывают споры. Зато практически все ученые считают, что следующие семь посланий принадлежат Павлу: к Римлянам, Первое и Второе послание к Коринфянам, к Галатам, Первое послание к Фессалоникийцам, к Филиппийцам и Филимону. Большинство из них (если не все) были написаны в 50-х годах. Возможно, Первое послание к Фессалоникийцам (которое считают самым ранним текстом в составе Нового Завета) было создано в конце 40-х, а Послание к Филиппийцам — в начале 60-х.

207

Павел относит к «апостолам» более многочисленную группу, чем Двенадцать, в том числе и женщин. См. Рим 16:7, где о женщине по имени Юния говорится, что она принадлежит к «известным между апостолами».

208

Кое в чем список Павла соответствует свидетельствам евангелий, однако это соответствие неполное. Павел не упоминает женщин у гробницы. Евангелисты не говорят о явлениях Иисуса Иакову, брату Господню, или «пятистам братьям одновременно» (хотя некоторые предполагают, что речь здесь идет о событии Пятидесятницы, описанном в главе 2 Книги Деяний).

209

В том же послании Павел говорит, что получил свое Евангелие «чрез откровение Иисуса Христа» (1:12). Быть может, во 2 Кор 12:2–4 описывается подобный опыт. См. Alan Segal, Paul the Convert: The Apostolate and Apostasy of Saul the Pharisee (New Haven: Yale University Press, 1990), chap. 2.

210

Подробнее о Павле как о «мистике Христа» см. мою книгу Reading the Bible Again for the First Time (San Francisco: HarperSanFrancisco, 2001), pp. 234–253. См. также Gustaf Adolf Deissman, Paul: A Study in Social and Religious History, trans, by William E. Wilson (New York: Harper and Row, 1957); Segal, Alan, Раul the Convert.

211

Деяния 9; 22; 26. Между тремя рассказами есть некоторые расхождения в деталях.

212

Павел кратко описывает свой образ жизни до обращения в Послании к Филиппийцам, 3:4–6.

213

Приведу классический пример из нашего времени. Когда христиане считают, что истина повествований Книги Бытия о творении зависит от достоверности изложенных фактов, появляются споры на тему: «Творение или эволюция?» либо «Разумный замысел или слепая эволюция?» и тому подобные. Эти споры не возникали бы, если бы человек нашего времени не отождествлял истину с достоверностью фактов. Для многих защитников «истинности Книги Бытия» эта истинность зависит от достоверности изложенных в книге фактов, а теория эволюции воспринимается как попытка опровержения такой достоверности. Метафорический подход к этим историям позволяет избежать подобных конфликтов и перейти к сути дела: кому принадлежит наш мир? Является ли земля творением Божьим и удивительным даром Творца для всего сотворенного, даром, который порождает благоговение, пробуждает благодарность, зовет к поклонению? Или же этот мир принадлежит нам и мы вправе делать с ним что захотим?

214

Фрагмент Мк 16:9-20, который приводится в большинстве Библий и иногда снабжен примечанием о том, что это «длинное» окончание создано позднее. Некоторые ученые утверждают, что, вероятнее всего, Марк не намеревался закончить стихом 8, но, быть может, не успел дописать окончание либо же оно не сохранилось в рукописи. Однако большинство ученых считает, что оригинал оканчивался стихом 8.

215

Мф 28:9-10, 16–20; Лк 24:13–35, 36–49; Ин 20:11–18, 19–23, 24–29, 21:1-23. Все эти истории рассматриваются в последней главе книги Borg and Crossan, The Last Week.

216

John Dominic Crossan, Jesus: A Revolutionary Biography (San Francisco: HarperSanFrancisco, 1994), p. 197. Кроссан излагает свой вывод в двух коротких предложениях, по три слова в каждом: «Эммауса не было. Эммаус существует всегда». Я с ним согласен, но не стал приводить первое предложение, чтобы не отвлекаться на споры о том, происходило это на самом деле или нет.

217

См. историческое исследование, где доказывается, что на протяжении первого тысячелетия христиане видели в Страстной пятнице и Пасхе победу Бога над властями: Gustaf Aulén, Christus Victor (New York: Macmillan, 1969; первое издание в 1931).

218

Полнее вопрос о пути преображения личности рассмотрен в моей книге The Heart of Christianity, chap. 6, pp. 103–125.

219

E.H.Carr, What Is History? (New York: Vintage, 1961).

220

Имена некоторых евангелических авторов, которые не относятся к правым, приведены далее в примечании 6. Я также обратил внимание на то, что афроамериканцы евангелического направления или из пятидесятников не являются правыми. Многие из них опираются на консервативное богословие, но при этом не придерживаются консервативных политических взглядов.

221

Являются ли аборты серьезной нравственной проблемой? Да. И мы должны делать все, что в наших силах, чтобы снизить их количество. Если мы действительно боремся «за жизнь», нам следует бороться не за признание незаконности абортов, но за то, чтобы их было как можно меньше. Здесь мы можем чему-то научиться у других стран, где аборты не запрещены законом, но при этом их уровень гораздо ниже, чем у нас.

222

Встречаются исключения. В 2003 году организация «Евангелическая экологическая сеть» поддержала национальную кампанию под девизом «Какую машину выбрал бы Иисус?», чтобы привлечь внимание к проблеме чрезмерного потребления топлива. В 2006 группа из восьмидесяти шести лидеров евангелических христиан опубликовала документ «Evangelical Climate Initiative», в котором рассматривалась проблема угрозы глобального потепления и предлагались меры на законодательном уровне для решения этой проблемы. Однако другие евангелические лидеры призывали Национальную ассоциацию евангельских христиан не подписывать этот документ. См. Randall Balmer, Thy Kingdom Come, An Evangelical's Lament (New York: Basic Books, 2006), pp. 160–163. В главе 5 (pp. 143–165) описаны споры евангелических христиан относительно экологических проблем.

223

См. легко читающийся и яркий рассказ о том, как правые политики манипулируют правыми христианами, чтобы те поддержали экономическую и налоговую политику, не соответствующую их собственным интересам, в книге Thomas Frank, What's the Matter with Kansas* (New York: Henry Holt, 2005). Об увеличении пропасти между богатыми и остальными членами общества см. Wealth and Democracy: A Political History of the American Rich (New York: Random House, 2002).

224

В частности, см. Randall Balmer, Thy Kingdom Come; Jim Wallis, God's Politics (San Francisco: HarperSanFrancisco, 2005); Jimmy Carter, Our Endangered Values: America's Moral Crisis (New York: Simon and Schuster, 2005). См. также Mark Noll, The Scandal of the Evangelical Mind (Grand Rapids: Eerdmans, 1995), где автор критикует антиинтеллектуализм евангелических христиан; Ronald J. Sider, The Scandal of the Evangelical Conscience (Grand Rapids: Baker, 2004). Более полную картину представляют книги Brian McLaren, из них особенно Generous Orthodoxy (Grand Rapids: Zondervan, 2005).

225

См. очень важную новую книгу Diana Butler Bass, Christianity for the Rest of Us (San Francisco: HarperSanFrancisco, 2006), основанную на интенсивном изучении «на месте» большого числа процветающих конгрегации. Ее предыдущая книга о том же предмете также заслуживает внимания: The Practicing Congregation: Imagining a New Old Church (Herndon, VA: Alban Institute, 2004). См. также The Emerging Christian Way, ed. by Michael Schwartzentruber (Kelowna, ВС, Canada: Copperhouse, 2006).

226

Luke Timothy Johnson, The Real Jesus: The Misguided Quest for the Historical Jesus and the Truth of the Traditional Gospels (San Francisco: HarperSanFrancisco, 1995).

227

Kenneth Burke, The Philosophy of Literary Form, 3d ed. (Berkeley: University of California Press, 1973; первое издание в 1941), pp. 110–111. В более полном виде цитата приведена в моей книге The Heart о/ Christianity (San Francisco: HarperSanFrancisco, 2003), pp. 19–20. Я благодарен моему студенту Джошу Бичу за то, что он познакомил меня с Бюрком.

228

Jaroslav Pelikan, Jesus Through the Centuries (New Haven: Yale University Press, 1985).

Комментарии

1

Криптонит — название вымышленного химического элемента из комиксов о Супермене. — Прим. пер.

2

Героиня сериала о Супермене. — Прим. пер.

3

Здесь и далее, если это не оговорено особо, Новый Завет цитируется в переводе епископа Кассиана (Безобразова). — Прим. пер.

4

Здесь и далее, если это не оговорено особо, Ветхий Завет цитируется в Синодальном переводе. — Прим. пер.

5

Первое послание к Фессалоникийцам. Датируется 52–53 годом. — Прим. ред.

6

Перевод архимандрита Макария (Глухарева). — Прим. пер.

7

Грамматическая конструкция Ин 1:9 позволяет переводить с греческого это предложение и как «Был Свет истинный, Который просвещает всякого человека, приходящего в мир» (вариант, отраженный в большинстве современных переводов) и как «Был Свет истинный, приходящий в мир, который просвещает всякого человека» (вариант, в пользу которого склоняются многие современные экзегеты). — Прим. ред.

8

В Синодальном переводе «твердыня». — Прим. пер.

9

От английского pro-life — «за жизнь». — Прим. пер.

Content

Маркус Борг. Бунтарь Иисус: Жизнь и миссия в контексте двух эпох

Предисловие

1. Иисус сегодня. Как о нем рассказывают

2. Евангелия. Воспоминание и свидетельство

3. Евангелия. Воспоминание, метафора и метод

4. Окружение Иисуса. Иудейская традиция в имперском мире

5. Внутренняя жизнь Иисуса. Его опыт богопознания

6. Общая картина. Иисус у синоптиков

7. Бог. Характер и желания Отца

8. Премудрость. Широкий путь и узкий путь

9. Сопротивление. Царство Бога и система господства

10. Казнен Римом, оправдан Богом

Эпилог. Иисус и современные христиане

Примечания

Комментарии