Морис Дантек

ВАВИЛОНСКИЕ МЛАДЕНЦЫ

Еве, моим отцу и матери, а также будущим детям.

Возникновение разума в животном мире представляет собой, быть может, столь же великую тайну, как происхождение жизни в целом. Тем не менее, сколь бы непостижимой ни казалась эта проблема, следует полагать, что в данном случае мы имеем дело с последствиями эволюции, с результатом естественного отбора.

Карл Поппер

This world is not conclusion.

A species stands beyond —

Invisible, as Music —

But positive, as Sound.[1]

Эмили Дикинсон

Особое посвящение и благодарности

Посвящается Джереми Нарби с благодарностью за его работы в области изучения ДНК и шаманских ритуалов (см. «Le Serpent cosmique», издательство «Georg», 1995), Мари Барнс и доктору Джозефу Берку за книгу «Mary Barnes, voyage à travers la folie» (Points-Seuil, 1971), Ричарду Пина, Жилю Делёзу, Норману Спинраду и рок-группе «Heldon» за проект «Schizosphère Expérience». Выражаю благодарность группам «Pain Teens», «Prodigy», «Portishead», «Björk», «Death In Vegas», «Headrillaz», «Crustation», «Primal Scream», «NIN», «Fluke», «Aphex Twins», «Massive Attack», «Garbage», «Foetus» и «PJ Harvey». Кроме того, благодарю «NOII Kmar», «Thierry», «Spagg» и др. Спасибо «Spicy Box», спасибо «Nirvanet» — Мари-Франс, Кристиану и Шанти. Спасибо Франсуа Д., Мартине В., Мириам, Жаку и Тристану — они знают за что. Благодарю Лусио за «Paradis-B», спасибо Яннику Б., спасибо Антонину, Фло, Мику, Жули, диджею Эндлесс и жильцам здания Онтарио, 10. Спасибо Донне Харэвэй за «The Cyborg Manifesto» и коллективу авторов-составителей справочника «Cyborg Handbook» (издательство «Routledge», Нью-Йорк). Выражаю благодарность Соломону Реснику за его работы по «состоянию психоза», сотрудникам доктора Яна Уилмута — за Долли, ученым Принстонской экспериментальной лаборатории передовых исследований (Princeton Experiment Advanced Laboratory) — за изучение квантовых взаимосвязей между человеком и машиной. Спасибо литературным сериям «Perpendiculaires», «Série Noire», спасибо Филипу К. Дику, спасибо семье Райналь, спасибо Мишелю Голдмену за его ценные советы, спасибо Тьерри Б., Кристиану М., Эрику Л. Спасибо дамам: Сюзанне Р., Нэнси Р., Адриане, Патрисии. Спасибо моей сестре Монике, Сильви, Еве. Спасибо Монреалю и всей банде.

Часть первая

ТОТ, КТО ИЩЕТ И РАЗРУШАЕТ

Форма войска подобна воде… Вода устанавливает свое течение в зависимости от места; войско устанавливает свою победу в зависимости от противника. Поэтому у воды нет неизменной формы, у войска нет неизменной мощи.

Сунь-Цзы[2]

1

Жить — это было потрясающее ощущение. Самый прекрасный день мог оказаться последним, а ночь, проведенная в постели со смертью, гарантировала, что вы доживете до рассвета. Следовало соблюдать несколько важнейших правил: никогда не менять убеждений, никогда не поворачиваться спиной к окну, никогда не ночевать в одном и том же месте, всегда находиться между солнцем и предполагаемым наблюдателем, никому и ничему не верить, нажимая на спусковой крючок и выпуская на свободу спасительный кусок металла, задерживать дыхание, уподобляясь живому мертвецу. Иногда эти правила могли меняться под влиянием обстоятельств: расположения солнца, погоды и навыков противника.

Прижавшись к склону, Тороп находился прямо над своей жертвой, лежавшей внизу на тропе. На западе солнце уходило за горизонт, покрывая бурую землю предгорий Восточного Тянь-Шаня толстым слоем оранжево-желтого лака. Сухой и нереально прозрачный воздух еще дрожал от накопленного за день тепла. Погода идеально подходила для убийства.

С востока, из низовий, потянуло свежим ветром. Там раскинулась великая пустыня Такла-Макан — по-уйгурски это означало «место, куда ты войдешь, но не выйдешь». Здесь, на высоте двух тысяч метров, знойный воздух резал легкие как штык. Когда солнце исчезнет за горными пиками, покрытыми броней вечных льдов, он станет невыносимо холодным быстрее, чем человек успеет сделать вдох или испустить дух.

Парень лет двадцати лежал на спине. Его рука, откинутая вбок под прямым углом, упала в заросли колючек, другую он подвернул под себя. Он был еще жив, но день для него явно выдался неудачный. При каждом вдохе его сотрясала дрожь, он хрипел, изо рта у него лилась кровь. Тороп знал, что раненому осталось жить всего несколько минут, но они покажутся ему часами. Пуля диаметром 12,7 мм под углом вошла в его тело в области печени. Кусочек свинца скоро доберется до бедренной артерии, спинного мозга или еще какого-нибудь жизненно важного органа.

На лице мужчины, словно под действием проявителя, появилось изумление от того, что его существование оборвала какая-то дурацкая пуля, которая вращалась вокруг своей оси, а потом стала метаться внутри его тела. Энергия поражающих элементов подобного типа распространяется с такой силой, что, помимо физической травмы, волна болевого шока вызывает серьезные неврологические нарушения. В остекленевших глазах на красивом маньчжурском лице застыло недоумение: неужели жизнь так хрупка по сравнению с несущим боль металлом?

Тороп вспомнил афоризм из «Книги перемен», на котором основана четырнадцатая из тридцати шести стратагем: «Не я прошу простака о помощи, он сам подает ее мне». Любопытно, что четырнадцатая стратагема называется «Позаимствовать труп» и гласит следующее:

Тот, кто еще может действовать, не позволяет себя использовать.

Тот, кто сам больше ничего не может, умоляет о том, чтобы его использовали.

Использовать того, кто больше ни на что не годен, так, чтобы он служил нашим целям.

Полезное наставление, особенно с учетом обстоятельства. Бившийся в агонии молодой человек прекрасно послужил целям Торопа, который спустился со склона, уже зная, что делать дальше.

Три молодых луня с клекотом слетелись к умирающему и, не обращая внимания на приближающегося человека, принялись топтаться по форменной куртке цвета хаки. Они пробивали ткань одним отточенным ударом, выхватывали кровавые куски плоти, которую тут же глотали, резко вскидывая голову. Тороп отчетливо видел последний рефлекторный жест обреченного, пытавшегося отсрочить неизбежный конец. Видел, как содрогнулось тело, как дрожащая рука тщетно пыталась подняться, но лишь начертила на земле неразборчивое послание. Тороп не отводил взгляда от кровавого цветка, развернувшего лепестки на животе солдата — там, где пировали птицы, — и от черной лужи крови с красными краями, которую жадно втягивала каменистая, оранжево-желтая земля.

Когда Тороп подошел совсем близко, один из луней забил крыльями, недовольно заклекотал и угрожающе нахохлился. Две другие птицы продолжали пировать на животе раненого, шлепая лапами в мешанине из крови и плоти.

Ветерок доносил до Торопа запах умирающего человека. От этого благоухания во рту оставался привкус, как от прогорклого пива. Тороп вытащил «шишков»[3] из чехла, висящего у него на спине. Это была «Аврора» — многофункциональное оружие, подходящее для быстрого реагирования на любую экстренную ситуацию, и просто лучший автоматический карабин на свете. Он резким движением взвел затвор, прицелился и всадил пулю прямо в голову умирающему солдату.

Эхо выстрела долго звучало среди высоких гор. Тороп расслышал облегченный вздох человека, наконец избавившегося от мира плоти и стали, от жизни и от трех луней.

Хищные птицы взметнулись в воздух, а грохот выстрела еще метался по бесконечному пространству, расстилавшемуся перед Торопом. Он подумал, что ситуация, бесспорно, достойна четверостишия Руми или куплета из «Dead Man Walking».[4] Однако легкая вибрация в районе бедра прервала его размышления. Сунув руку в карман брезентовой куртки цвета хаки, Тороп вытащил маленький мобильник «Моторола», оснащенный GPS. На экране появилось сообщение от главного командования, сообщавшее, что в этом квадрате появились китайские беспилотники. Текст был в виде цифрового альфа-кода, созданного с использованием специальной программы ЦРУ. Умники из НОА[5] могли пытаться расшифровать этот код сколь угодно долго, даже с помощью компьютеров «Фуджитсу», модернизированных по последнему слову техники на сычуаньских подземных фабриках за счет средств якудза. Ведь, по словам русских контрабандистов — поставщиков программного обеспечения, этот шифр не поддавался раскодированию, и для решения этой задачи даже не хватило бы и пятидесяти лет непрерывного труда всех программистов планеты. Код для шифровки сигнала каждый раз выбирался случайным образом из бесконечной последовательности вариантов, а вся система была построена на основе математической модели хаоса. Так во время демонстрационного показа объяснял уйгурским боевикам один очкарик с сильным британским акцентом. Слушатели, которые на всем протяжении показа сонно клевали носом, оценили лекцию довольно сдержанно. Для уйгуров все сказанное сводилось лишь к одному: Аллаху неугодно, чтобы НОА могла расшифровать их переписку. Так стоит ли об этом столько говорить?

Тороп посмотрел на запад, присел рядом с трупом и принялся его обшаривать. Пистолет-автомат местного производства, достаточно точная копия не выходящего из моды кольта образца 1911 года, и две полные обоймы патронов. На другом боку к поясу подвешена французская противопехотная граната. В кармане форменной куртки он нашел пачку сигарет «Кул», сделанных в Пекине. Он ненавидел «Кул», но их можно было обменять на русские «Мальборо» или индийские «Кэмел».

Тороп толкнул тело ногой, и оно покатилось по каменистой земле. За спиной мертвого солдата окровавленным прикладом кверху болтался АК-47. К автомату был подсоединен магазин с тридцатью патронами — новенький, только что вышедший с роботизированного конвейера министерства военного планирования. Тороп привычно присвоил добычу. Таков закон гор, охотничий кодекс, ритуал обмена между жизнью и смертью. Трофеи были фетишем, священным символом этого процесса. Если вдуматься, совершенно обычное дело, восходящее к началу времен.

Тороп уверенным движением закатал рукава утепленной форменной куртки. Биобиппер GPS цвета сажи пульсировал под кожей в районе левого запястья, выше очень красивых золотых часов. Основной функцией биппера было через равные промежутки времени отправлять закодированный радиосигнал, сообщающий о местоположении носителя и скорости его обмена веществ. Технология была позаимствована у американской армии. Сейчас под кожей беззвучно мигал маленький красный светодиод. Сигнал означал, что носитель пребывает далеко не в лучшей форме и наверняка еще достаточно долго останется на том же самом месте.

Тороп разрезал кожу десантным ножом, выковырял крохотное устройство и зашвырнул на дно оврага, а золотые часы положил себе в карман.

Потом он снова перевернул труп и позаимствовал у мертвеца удостоверение личности в виде магнитной карты и несколько смятых банкнот, относящихся к разным местным валютам. Удостоверение личности нужно было Торопу только для того, чтобы задать работенку бюрократам из НОА. А деньги еще пригодятся — на алма-атинские бары со шлюхами, хорошую «травку» от казахских наркодилеров, а при случае — тайваньский фильм с русским переводом. Правда, смотреть его придется в кинотеатре, построенном еще в советские времена: помпезный конструктивизм и залатанные сиденья, истертые задами всех послехрущевских поколений.

Тороп отвлекся от размышлений и направился к лошади — красивой, серой в черных яблоках киргизской кобыле. Конь Торопа погиб три дня назад, неудачно упав на горном склоне. Так что эта кобыла была подлинной милостью Аллаха, как сказали бы уйгуры. Выносливая и диковатая, молодая, но хорошо обученная лошадь горца. Он погладил ее по морде, взялся за поводья и взобрался в седло армейского образца с латунными застежками, на которых была выгравирована красная звезда. Лошадь безропотно позволила сесть на себя. Тороп спустился по тропинке, подъехал к трупу и, бросив на него последний взгляд, прикрепил снайперскую винтовку «Баретт» к седлу, убрал «Аврору» в чехол на спине, подвесил китайский АК-47 на грудь и, гикнув, ударил лошадь пятками по бокам. Он двинулся в сторону освещенного солнцем склона, повернувшись спиной к заснеженным пикам Туругарта.

Тень Торопа была похожа на силуэт Дон Кихота, который собрался на войну. Он ехал вперед посреди безмолвного пейзажа.

Стук подков по каменистой тропе заглушал клекот луней, которые снова принялись кружить над трупом. Когда всадник спустился на дно прохода, солнце уже скрылось за горами. Синеватая тень пала на серые скалы, придавая им неземной вид. Небо приобрело насыщенный фиолетовый цвет, показались первые звезды. Узкий месяц появился между двух заснеженных пиков — нагромождений потухшей магмы, искрящихся в лучах ультрафиолета и как будто облитых ртутью. Ночное светило поднималось к зениту. От этой красоты захватывало дыхание.

* * *

Убивать не меньше двух человек в неделю. Жить как хищный зверь, добывая себе оружие, боеприпасы, пищу, наркотики, деньги, одежду, лошадей. Постоянно перехватывать переговоры врагов, чтобы узнавать маршруты пограничных патрулей. Все время находиться в движении, перемещаясь по ночам, прячась от беспилотников, которые ведут разведку или готовятся нанести ракетный удар. Иногда целыми днями сидеть в засаде, пока в объективе оптического прицела не появится человеческий силуэт. Вступать в безмолвный диалог с мишенью за мгновение до того, как нажмешь на спусковой крючок. Опять уходить во тьму, чтобы раствориться в ней и немного поспать в ожидании утра. И нового человека, которого нужно убить.

Такой отныне была его жизнь, и Тороп не видел в ней ничего предосудительного. Как он однажды заметил в интервью военной корреспондентке, искавшей «ярких персонажей» для репортажа, кто-то должен делать то, чем он занимается. Нужно, чтобы горстка плохих людей сражалась на краю мира ради заведомо проигранного дела, а иногда и кое-чего похуже. Нужно, чтобы колесо истории продолжало перемалывать жизни, раз уж остальной мир предпочитает по-прежнему питаться картинками с телеэкрана.

Девчонка с Би-би-си ничего не ответила Торопу. Она лишь навела на него объектив портативной цифровой видеокамеры, похожий на черный выпученный глаз машины-вампира. Но Тороп понял: журналистка решила, что он безумен. А затем подумал: разве могла она понять его? Ведь только полоумный решился бы проводить жизнь в горах и степях Центральной Азии с двумя-тремя китайскими трактатами по военной стратегии в кармане; спасательным одеялом для военнослужащих арктических подразделений российской армии, способным выдерживать сверхнизкие температуры до минус пятидесяти градусов по Цельсию; аптечкой для пилотов ВВС США, в состав которой входили все медицинские препараты и инструменты, необходимые в экстренной ситуации, плюс целый ящик новейших метаамфетаминов во всех возможных видах (пластырь, ампулы, заряженные в одноразовые шприцы для инъекций, таблетки), каждый из которых предназначен для одной, чрезвычайно узкой функции — усиления восприимчивости органов чувств или двигательной активности, противодействия усталости, насыщения крови кислородом, регулирования количества эритроцитов, стимулирования памяти или способности мозга обрабатывать информацию. Тороп обычно замечал с улыбкой, что ассортимент препаратов современного охотника за людьми значительно превосходит набор лекарственных средств, которые тратятся на целый отряд велосипедистов, участвующих в многодневной гонке «Тур де Франс».

Во время того интервью он не имел права предоставить журналистке полную информацию. Просто процедил сквозь зубы какую-то банальность вроде: «Война — это наука, которая не прощает ошибок».

Журналисты, особенно из западных стран, так наивны. Приходится все время напоминать им самые очевидные вещи.

Тороп без конца спрашивал себя, почему его дар обнаружился только в последние месяцы войны в Хорватии и Боснии.

На первом этапе боснийского конфликта правительственные войска оказались неспособны скоординированно отвечать на совместные атаки югославской армии и нерегулярных формирований Караджича, Аркана или Шешеля. Правда, в защиту боснийской правительственной армии нужно сказать, что в первые месяцы войны ее попросту не существовало, поскольку само государство только появилось на свет и получило признание ООН. Вот почему в то время боснийские солдаты представляли собой разношерстный отряд из бандитов, авантюристов, наемников и дезертиров, в ряды которых затесались новобранцы, только что сменившие электрогитары на АК-47.

Благодать снизошла на Торопа, когда он в составе отряда боснийского спецназа участвовал в летнем наступлении 1995 года. Она не имела ничего общего с религиозной экзальтацией или реакцией на кокаин или с теми секундами, когда возбуждение нервной системы достигает пика под действием опасности. Нет. Это выглядело так, будто давнее, упорно не поддававшееся решению уравнение внезапно сдалось. Война оказалась самой простой вещью на свете, в которой, тем не менее, труднее всего добиться успеха. Потому что единственное ее правило гласит, что никаких правил не существует. Каждая война изобретает собственные законы в созидательном хаосе насилия. Те, кому удается верно сформулировать эти положения, побеждают. В бывшей Югославии, равно как и на всех прочих разоренных войной территориях, где впоследствии довелось побывать Торопу, эти правила были неизвестны большинству из тех, кто воевал с оружием в руках. Те, кто их устанавливал, собирались в просторных залах на международных форумах и решали судьбу вооруженного конфликта от имени умиравших на поле боя. Это было сейчас одним из тех законов войны, которые каждая эпоха, умирая, уносит с собой. И Тороп подумал, что и сам, вероятно, канет в небытие вместе с ней.

С ноября, в ожидании Дейтонских соглашений,[6] Тороп вернулся в Сараево и поселился прямо у подножия горы Игман, в Храснице, предместье, которое на протяжении всей войны как пуповина связывало столицу боснийского государства с небольшой подконтрольной ему территорией.

Первое, что потрясло Торопа, когда он вылез из громоздкого «мерседеса», было чувство дежавю и одновременно ощущение нереальности происходящего. Ему достаточно быстро удалось разобрать на составляющие то, от чего без видимой причины пересохло в горле. Храсница оказалась чем-то вроде Ля Курнёв или любого другого парижского пригорода, унаследовавшего те же старые принципы градостроительства и архитектуры.

Окна стали первым, что привлекло его внимание. Они были тщательно закрыты кусками автомобильных покрышек и кусками полиэтилена, натянутыми в квадратных проемах. Стены зданий испытали на себе действие всех видов оружия, находившегося в распоряжении стран — участниц Организации Варшавского договора[7] и близких к ней государств. Выбоины от выстрелов и залпов орудий разрушали стены, как язвы венерической болезни, поразившей город. Крыши были вскрыты, как животы, попавшие под нож сумасшедшего хирурга.

В каком-то смысле эта картина символизировала Европу двадцать первого века. Здесь было прекрасно показано ее будущее — поп-искусство разрушения во всей его полноте, современная городская инфраструктура, разрушенная войной. Ле Корбюзье, исправленный Сталиным и его «катюшами».

Конечно, с 1991 года Тороп повидал немало разоренных городов, но чаще всего это были небольшие населенные пункты, представлявшие собой образцы традиционной балканской архитектуры. От Дубровника до Вуковара, от Зеницы до Доньи-Вакуфа — руины мечетей и церквей. Да, он насмотрелся этого вдоволь. Осенью 1992 года, когда он сражался в Сараеве, обстрелу подверглась старая, историческая часть города. Та же самая картина ждала его, когда он проходил через Мостар, возвращаясь после наступления на Бихач. Но здесь, в Храснице, не было музеев, исторически ценных мостов или библиотек, достойных спасения. Одним словом, никаких символов, которые торговцы идеями стали бы защищать. На месте Храсницы вполне могли оказаться Иври-сюр-Сен, Монтрёй, Ля-Гарен-Коломб. Невзрачные частные дома, разграбленные торговые центры, многоквартирные здания из бетонных панелей. Бернар-Анри Леви[8] здесь не ночевал.

Стемнело и сильно похолодало. Зима в Сараеве наступает быстро. Тороп стоял на небольшой пустынной площади, заваленной мусором, обломками самых разных вещей и тысячами маленьких желтых гильз от патронов калибра 7,62 мм. Они сверкали как диковинные самородки, рассыпанные повсюду чьей-то щедрой рукой. Улицы, сады и площади также были усеяны гильзами от патронов для АК-47. Они хрустели под ногами, валялись на лестничных клетках.

Повсюду стояли грузовики. Тридцативосьмитонные машины были похожи на зафрахтованный гуманитарной организацией «мерседес», который только что подвез Торопа сюда. Он молча глядел на безмолвную и неподвижную карусель, которая с рассветом снова начнет вращаться, благодаря тысяче двигателей мощностью в триста пятьдесят лошадиных сил каждый, и станет обдавать все вокруг вонючим дымом. Вереницы машин растянутся на километры до самых блокпостов СООНО,[9] контролирующих въезд в центральные кварталы города.

На площади стоял какой-то жалкий торговец, его палатка — единственное пятно света в окрестностях. Ток для лампочки вырабатывал бензиновый электрогенератор на основании, смонтированном из каменных блоков, шумевший неподалеку. В Сараеве снова появилось электричество, но ток в первую очередь подавался в центр города и на стратегически важные объекты.

Три-четыре парня неопределенного возраста, одетые в гражданские и военные шмотки, болтали с торговцем, заказывая пиво и кебаб.

Тороп был голоден. У него имелись двадцать одна немецкая марка и пригоршня хорватских кун — целое состояние, которое он не обменял бы на полуприцеп боснийских динаров.

Он заказал кебаб с сосиской из баранины и непонятную жидкость, которую местные жители называли пивом, потом спросил, где можно снять комнату. Имевшихся у него денег хватило бы примерно на месяц. По акценту торговец догадался, что перед ним иностранец, однако благодаря нашивке 108-й бригады на форменной куртке Торопа сразу все понял. Парень явно уже сталкивался с подобными знаками отличия.

Продавец поднял руку и на ломаном английском сказал «One minute, I'm back».[10] Он вышел из палатки, попросил Измета, парня в комбинезоне и белой с синим куртке из гуманитарной помощи, присмотреть за товаром и растворился в темноте, удалившись в сторону длинного и приземистого многоквартирного дома, стоявшего рядом с площадью, за пустынным торговым центром. Стены этого темного, угрюмо молчащего здания были в выбоинах от снарядов и пуль.

Не прошло и двух минут, как торговец вернулся в компании нескольких подростков, один из них вышел вперед и назвался Кемалем Хасановичем. Он сказал, что может сдать комнату в квартире, принадлежащей его семье.

Тороп посмотрел на мальчика — двенадцать или тринадцать лет, житель Сараева. С ним вполне можно заключить сделку, он уже считается взрослым. Договорились о цене — пять немецких марок в месяц. Да, мальчишка сделал ему подарок, но взамен тоже кое-что получил: Тороп заметил, как у мальчишки загорелись глаза при виде эмблемы боснийского спецназа, и подумал, что, если он ею пожертвует, это поможет сделке состояться. Мальчишка наверняка подумал то же самое.

Хасановичи оказались типичной для Сараева семьей. Мать, Ирина, была сербкой, родившейся в этом городе. Отец — здоровенный детина с внушительными черными усами — мусульманином из Зворника. Они жили на седьмом этаже, в квартире, напоминавшей рекламные ролики пятидесятых годов, за исключением нескольких деталей. Кемаль и новый жилец разулись в прихожей, а когда Тороп проходил мимо ванной комнаты, он заметил, что умывальник и ванна до краев наполнены водой.

В коридоре, который соединял комнаты и заканчивался гостиной, стояли ряды канистр и пластиковых бутылок. Они также были полны под завязку. Жители Сараево по несколько часов в день могли пользоваться электричеством, но у них почти не было водопроводной воды.

Войдя в квартиру, Кемаль первым делом повернул кран, чтобы проверить, не появилась ли вода. Не появилась. Мальчик снял кроссовки «Адидас», полученные в качестве гуманитарной помощи. В квартире было темно, только в гостиной горело несколько свечей. Электричество иногда отключали в начале вечера, особенно в предместьях и в те дни, когда энергии не хватало историческому центру города, например парижским интеллектуалам, остановившимся в отеле «Холидей Инн» отдохнуть или поспорить о современном театре.

Кемаль познакомил Торопа с родителями и родственницей со стороны отца — девушкой, которая подверглась жестоким издевательствам четников[11] и страдала от приступов эпилепсии. Тороп знал, что склады Хорватии и Боснии ломятся от медикаментов. Лекарств тут на душу населения было больше, чем вина во Франции, но все смотрели сквозь пальцы на спекулянтов, и таблетка аспирина стоила дороже патрона для автомата Калашникова.

Тороп провел первый вечер вместе с Хасановичами за распитием сливянки. Отец семейства служил в боснийской армии, как почти все здешние мужчины. Каждый день он отправлялся на пост возле горы Игман, а вечером возвращался домой. Он ставил свой АК-47 к стене у входа в гостиную, словно это был зонтик. Что ж, эта работа ничем не хуже других, подумал Тороп. К тому же тут ее навалом.

Вот почему Тороп не стал скрывать, кто он и чем занимается. Сидя за бутылкой сливянки, хозяин и гость обменивались фронтовыми воспоминаниями. Тороп произнес несколько магических названий: Брчко, Купрес, Доньи-Вакуф, Яйце, Бихач. После этого Хасановичи предложили ему жить и питаться у них бесплатно, но он вежливо отказался и сказал, что будет платить три немецкие марки в месяц. Сделку тут же обмыли второй бутылкой сливянки. Падая на постель, Тороп зафиксировал в памяти последнее, что увидел в тот день, — разрезанные автомобильные покрышки, которыми было заложено окно в его комнате, и знакомый силуэт АК-47. Автомат, прислоненный к противоположной стене, слегка подрагивал, как будто был частью миража.

Первые два-три дня Тороп слонялся по городу, однако в его измученном мозгу очень быстро начался некий процесс.

Ему страстно захотелось увидеть штабные карты. Он хотел понять стратегические замыслы, которые воплощались в жизнь, пока он бегал под пулями.

С помощью знакомых из редакции «Лильян» — газеты боснийских вооруженных сил — Торопу удалось обзавестись полным набором карт, иллюстрировавших движение фронтов на разных направлениях неделя за неделей. Он проводил в своей комнате дни и ночи напролет, изучая карты, наполняя память вереницей движущихся графических изображений, внезапными колебаниями линий, пробуксовкой армий на месте и возникновением прорех в обороне. Это было похоже на столкновение сложных организмов, абстрактный мультфильм, который Тороп отчаянно пытался увязать с собственным фронтовым опытом.

После мучительного бдения он в конце концов проваливался в тяжелый, беспокойный сон, яркость которого усилил местный гашиш. Но и во сне Тороп продолжал видеть штабные карты вперемежку с навязчивыми, повторяющимися картинками пережитых им сражений. Это было очень страшно. Иногда эти образы являлись Торопу посреди какого-нибудь безобидного сновидения. Например, на столешнице розовой прикроватной тумбочки или в глубине безмолвного водного мира, вытатуированными во рту гигантской рыбы, которая глотала его.

После того как в ноябре были подписаны Дейтонские соглашения, Сараево окутал странный психологический смог. Когда Тороп получил официальный приказ о демобилизации, то долго-долго держал документ кончиками пальцев, словно это было послание, положившее конец его мечте. Сербов, живших в предместье Илиджа и других городов, «попросили» покинуть территорию. СООНО эвакуировали, заменив подразделениями НАТО. Тороп подумал, что с точки зрения Европы все происходящее вполне логично. Вкратце это выглядело так: сначала, когда здесь бушевала война, на место конфликта прислали миротворцев, а затем, после подписания мирного договора, — войска Североатлантического военного блока! От этого рассудок Торопа помутился до такой степени, что однажды вечером, основательно напившись и накурившись гашиша, полученного от Кемаля и его приятелей, он набросился на двух мужчин из СООНО. Они как раз прощались с городом и праздновали это событие в кафе, неподалеку от знаменитой рыночной площади, с громкими хлопками открывая шампанское и устилая стойку бара пачками немецких марок.

Нерешенное уравнение в голове Торопа внезапно начало распадаться на простые составляющие. Старший сержант СООНО получал около двадцати пяти тысяч франков в месяц, то есть зарплата простого солдата была сопоставима с окладом руководящего сотрудника среднего звена. Легко было представить, насколько больше получал любой представитель командного состава. Месячный оклад рядового боснийской армии составлял одну немецкую марку. Во время международных кампаний солдаты второго класса и унтер-офицеры получали столько же. Таким образом, за тридцать четыре месяца службы Тороп получил примерно тысячу двести франков. И лишь благодаря одному журналисту в Мостаре, который освещал ход войны по заказу газеты «Либерасьон», он смог пополнить этот капитал на двадцать одну немецкую марку — положенную ему марку в месяц плюс двадцать, которые удалось получить в обмен на несколько аутентичных рассказов из фронтовой жизни.

Оба парня были из французской интендантской службы — Тороп разглядел знаки отличия. Но по их рассказам выходило, что они вдвоем обратили в бегство всех сербов, осаждавших Сараево. А сейчас они клеили девушек из какой-то гуманитарной организации, «Международная гармония», «Врачи богатого мира» или «Артисты-трахают-мух-ради-Сараево» — поди разберись.

Это вывело Торопа из себя. Он повернулся на табурете и презрительно посмотрел на веселую компанию.

— Здорово, вояки, — сказал он.

Парни прервались на полуслове и с легким интересом уставились на незнакомца.

— СООНО? — спросил Тороп.

Они пристально разглядывали его, пытаясь разобрать надписи на боснийской эмблеме. «Вот сопляки», — подумал Тороп. Он быстро раскусил их. Гениальная стратегия. Эти тыловые крысы царапали бумажки в своей конторе. Они были даже не из тех «стражей порядка», которые с белым жезлом в руках регулировали движение под прицелом сербских снайперов.

Один из парней попытался изобразить профессионального военного:

— Угу. Морпехи, второй полк.

Улыбка Торопа стала шире.

— Серьезно? — переспросил он, протягивая руку. — А я из сто восьмой боснийской бригады.

Парни оцепенели, но один все-таки машинально протянул ему руку. Схватив ее, Тороп выпалил:

— Похоже, парни, вы заврались!

С этими словами Тороп резко сдернул парня с табурета. Его колено с размаху устремилось навстречу паху незадачливого вояки, а голова рванулась вниз так, будто он намеревался забить воображаемый мяч в футбольные ворота.

О том, что произошло дальше, у Торопа остались довольно смутные воспоминания. Он повалил обоих парней на пол, но их приятели, которые выпивали в глубине зала или только что вошли в бар, вмешались в потасовку, прежде чем на место событий нагрянули боснийская полиция и представители французской военной комендатуры. Тороп очнулся в местном полицейском участке с опухшей головой, но он был уверен, что славно отделал обеих канцелярских крыс и как минимум еще одного молодого придурка, который решил поиграть в Рэмбо. Правда, с четырьмя другими дело пошло хуже.

Благодаря друзьям из 1-го корпуса, Торопа освободили к концу первой ночи. Именно столько потребовалось, чтобы полюбовно уладить инцидент с руководством подразделения СООНО. Под утро за ним явились три парня из боснийской армии с оформленными по всем правилам бумагами и физиономиями убийц. Увидев их, местные легавые сразу решили не задавать лишних вопросов. Инцидент предали забвению, подразделение СООНО должно было покинуть Сараево в ближайшие дни, а Тороп снова обосновался в Храснице.

Когда он проснулся на следующее утро, стояла очень ясная и очень холодная погода. И у Торопа тоже стояло. Произведя нехитрые подсчеты, он с изумлением понял, что уже почти два года ни с кем не спал. Он нехотя убрал руку, уже крепко схватившую набухший член.

Он встал, наскоро умылся и тщательно смазал ссадины, покрывавшие его лицо, руки и спину. Закончив разглядывать себя в зеркале, Тороп вынужден был признать, что на героя-любовника он не похож. Синяк под левым глазом был не очень большим, но на щеке с той же стороны был фиолетовый кровоподтек, а на бритой макушке змеился шрам от бутылочного осколка. На другой стороне лица — несколько порезов и старый рубец от сербского штыка — память об одной из немногих рукопашных схваток, в которых ему довелось участвовать. Это случилось под Брчко, когда его отряд напал на позицию пулеметчиков. Рубец был коротким, поскольку тот парень умер прежде, чем успел закончить начатое, но штык успел прочертить кровавую линию от правого виска к верхней челюсти.

В лучшем случае эти шрамы можно было бы списать на неудачное столкновение с лобовым стеклом, в худшем — на последствия отвратительной кожной болезни с каким-нибудь экзотическим названием. Так что на встречу с местной Клаудией Шиффер надеяться не приходилось.

В итоге Тороп накупил хорватских и итальянских порножурналов. Это отвлекло его на несколько дней — время, необходимое, чтобы подыскать себе новую войну.

Перед тем как он снова оказался в Грозном — в первые дни декабря 1995 года, в самом начале русского наступления, — события развивались очень быстро. К середине ноября по Сараеву поползли слухи. Расформированные исламские подразделения нанимались на службу в Чечню, их примеру последовали некоторые международные добровольцы. В Сараеве стала действовать сеть по подбору наемников, во главе которой стояли бывшие советские офицеры — азербайджанцы и чеченцы, а также агенты турецкой разведки. А у Торопа в боснийской столице было множество знакомых.

Он тянул с решением до утра, наступившего после 20 ноября — даты американских выборов. Впрочем, это было лишь совпадение. К тому времени у него оставалось пять немецких марок, из которых он заплатил за комнату. Остальные деньги Тороп потратил на черном рынке, чтобы купить самое необходимое: полблока хорватских сигарет «Вулф», пригоршню шоколадных батончиков «Марс» из гуманитарной помощи и шарик гашиша, приобретенный у четырнадцатилетних торговцев наркотиками — знакомых Кемаля. За это Тороп подарил ему знак отличия боснийского спецназа. Затем он коротко попрощался с семьей Хасановичей и пешком пошел к центру Сараева вдоль колонны грузовиков, тянувшейся к контрольно-пропускному пункту. Тороп точно знал, к кому обратиться, чтобы немедленно отправиться в Грозный.

Карты требовали свою порцию крови… и истины.

К тому же в кармане у Торопа осталась всего пара жалких боснийских динаров.

* * *

Два дня Тороп ехал без остановки, если не считать коротких привалов раз в четыре-пять часов, чтобы помочиться, подкрепиться отвратительным сухим пайком «Made in Russia» и запить глотком холодного чая таблетку «спида».[12] Киргизская лошадка тащила снаряжение и трофеи, добытые за месяц охоты в приграничных горах. Последнюю часть дороги Тороп прошел пешком. Он не хотел истощить силы лошади и рисковать, что она сломает ногу, как это произошло с ее предшественником. Усталость уже давала о себе знать — микропровалы в сон становились все более частыми и длительными. Тороп сунул руку в карман и нащупал мешочек из бараньей шкуры, набитый листьями местной коки. Уйгуры жуют их, если им нужно долго идти в горах.

Он жевал горькую кашицу, и эффект не заставил себя ждать. Сонливость прошла, ноги стали двигаться в прежнем ритме — непрерывное движение сапог вперед-назад превращалось в гипнотический танец, в котором участвовали черная кожа и темно-серая ткань горетекс.[13] Каменистая почва превратилась в обрызганный ярким светом барабан, издающий энергичную дробь.

Тороп шел весь день не останавливаясь и сделал привал только после захода, словно его активность зависела от солнца.

Когда он проснулся на рассвете, через несколько часов, с точностью до секунды отмеренных специальным пластырем на сгибе локтя, стояла отличная погода. Голубое небо было пугающе ясным. Солнце не успело подняться высоко, но уже заливало песчаные равнины нестерпимо ярким светом.

Тороп тронулся в путь.

Перед ним возвышались заснеженные пики Ферганских гор, отроги которых он сейчас преодолевал. За спиной, далеко внизу, на дне долины, он еще мог различить длинную цепочку солдат — патруль киргизской армии. Отряд из шестидесяти человек растянулся на целый километр. Как писал Че Гевара в «Путевом дневнике», скорость группы пехотинцев равна скорости самого медленного ее участника.

Какая-то дрянная ослица упиралась, отказываясь идти вперед. Тороп наблюдал, как на помощь двум солдатам-киргизам, которые тащили ее за поводья, подоспело еще несколько человек, но ослица так и не сдвинулась с места. Тороп пошел дальше. У всех свои проблемы.

Он находился примерно в двух днях пути от лагеря и скоро должен был встретить дозорных, которые охраняют подходы к объекту.

Тороп поднес флягу к губам. Сделал большой глоток противного теплого чая, чтобы уничтожить горький привкус, остававшийся во рту. Тело двигалось само по себе — пропотевший и одурманенный усталостью механизм.

Ему было хорошо.

2

Ночь была лучшим временем для убийства. Оптический прицел фирмы «Шмидт&Бендер» был снабжен фотоэлектронным увеличителем изображения с несравненной разрешающей способностью, а на ствол снайперской винтовки «Баретт» последнего поколения навинчивался глушитель, прекрасно скрывавший как вспышку, так и звук от выстрела. Это было оружие снайперов армии США — простое в обращении, сделанное с использованием сложнейших технологий, оно стоило заплаченных за него денег. Торопу пришлось много недель доказывать преимущества этой винтовки, прежде чем уйгурские повстанцы, на стороне которых он сражался, решились заказать несколько штук. Военные трофеи, которые он с помощью этого оружия доставил в штаб-квартиру князя Шаббаза Али Валикхана, наглядно свидетельствовали о его правоте.

Ночь была лучшим временем для чтения. Когда сон не приносил пользы или, по многим причинам, был невозможен, Тороп знал: этим следует воспользоваться, чтобы насытить мозг его любимой пищей. Конечно, даже в самой глухой части Западного Китая, где разворачивались военные действия, нередко можно было натолкнуться на экземпляры «Плейбоя» или «Ридерз дайджест», но Тороп предпочитал «Искусство войны» Сунь-Цзы, «Тридцать шесть стратагем», «Путевой дневник» Че Гевары, «Семь столпов мудрости» Т. Э. Лоуренса, «Записки о галльской войне» Юлия Цезаря. Эти книги составляли основную часть его библиотеки, наряду с «Веселой наукой» и «Дионисийскими дифирамбами» Ницше, а также сборником стихотворений персидских поэтов. Чтение позволяло сравнить новый опыт с прежними знаниями. Тороп понимал, что ни к чему заново изобретать велосипед, особенно во время войны с более многочисленным и серьезным противником.

Вот почему после победы китайских войск под Урумчи Торопу удалось убедить князя Шаббаза вести войну, учитывая ресурсы — свои собственные и противника. Он предложил вести войну на истощение. Не искать решающей битвы, а постоянно наносить врагу удары, не рискуя при этом собственными крупными соединениями. Использовать малочисленные, мобильные отряды на всем протяжении границы между Киргизией, Казахстаном и Китайской Народной Республикой, а также специально подготовленных диверсантов-коммандос, действующих в режиме полного самообеспечения, в глубоком тылу, позади оборонительных линий врага. Но, что гораздо ценнее, Тороп убедил этого юношу, сына богатого узбекского магната и уйгурской княжны, говорившего на нескольких языках и получившего образование в Гарварде, прочитать несколько классических трудов, содержание которых обязан знать любой профессиональный солдат, а главное — заставить своих людей сделать то же самое. В итоге за это время тактическое мастерство офицеров, а также воинские навыки унтер-офицеров и даже рядовых солдат существенно улучшились. Доля убитых и раненых в отрядах значительно сократилась. А вот средние показатели ущерба, причиненного противнику, заметно выросли. Торопа распирало от гордости, когда он вспоминал об этом.

Это привело к тому, что однажды он вступил в открытую полемику с князем Шаббазом. Тот возвратился из Алма-Аты, где проходила секретная конференция руководителей национального уйгурского движения. Успех последних кампаний, проведенных Силами освобождения Восточного Туркестана, укрепил позиции князя на этой конференции. Кроме того, среди ее участников ходили слухи, будто местная дивизия пограничных войск будет отозвана и заменена опытным боевым подразделением, переведенным из Центрального Тибета. Для Шаббаза и уйгурских полевых командиров это было явным доказательством того, что их активность вызвала беспокойство пекинских властей и что они прищемили хвост 27-й дивизии.

Торопу не хотелось брюзжать во время всеобщего ликования, но он все-таки охладил пыл уйгуров. Шутки кончились, предстояли серьезные дела. Нужно было постараться, чтобы разгром под Урумчи не повторился. Двадцать лет войн и конфликтов закаляют волю, делают твердыми мускулы и характер. Но они также изматывают и портят человека, причем очень сильно. Особенно если человек специализируется на борьбе за заведомо проигрышные дела.

Любому, кто соглашался слушать, Тороп твердил: необходимо немедленно скоординировать действия всех существующих повстанческих группировок, в том числе тибетских партизан и отрядов сепаратистов из южных провинций, и добиться распространения конфликта к северо-западу от Пекина. Для этого надо попытаться активизировать движение борцов за независимость Маньчжурии, то же самое нужно сделать во Внутренней Монголии. Тороп прекрасно видел, что все эти идеи чертовски интересуют людей из русских секретных служб, в первую очередь полковника, снабжавшего уйгуров оружием. И в то же время он замечал: участникам национальной уйгурской конференции нет дела до Тибета или Гонконга, поскольку с самого первого выстрела из АК-47 они слишком заняты собственной борьбой за власть.

В тот весенний вечер, перед самым началом операции на Тянь-Шане, Тороп без лишних слов ринулся в наступление:

— Мы обязательно должны заключить мир с СОУН.[14] Эти политические споры ни к чему не приведут, они блокируют процесс переговоров и не дают принять ни одного стратегически важного решения.

Тороп сказал это по-английски, чувствуя, как в голове бьется сигнал тревоги. Как гласит афганская пословица, дай лошадь тому, кто говорит правду, — она ему пригодится, когда придет время спасать свою жизнь.

— Мне? Заключить мир с этой свиньей Акмадом? Никогда! Слышишь, никогда! Даже не надейся на это! Я не предам память отца.

Юный шейх сверлил Торопа взглядом. Он очень походил на одного из своих киргизских охотничьих соколов, которых так любил. На того, что несколько минут назад сидел у него на его запястье и клевал кусок сырого мяса, зажатый в пальцах князя.

Отец Шаббаза был убит в самом начале века при весьма загадочных обстоятельствах. Ответственность за подрыв автомобиля в Ташкенте, в результате которого магнат и его охранники погибли, так никто на себя и не взял, но Шаббаз был убежден, что покушение было оплачено и осуществлено именно Акмадом и теми, кто впоследствии вошел в состав СОУН.

Обычай кровной мести в этом регионе возник в эпоху Тамерлана, и вряд ли стоило ожидать, что князь уступит. Но Торопу нужно было как-то смягчить позицию Шаббаза. Только объединившись, национальное уйгурское движение могло надеяться на достижение главной задачи — тактического и стратегического взаимодействия с движениями сопротивления в Тибете и южных провинциях страны.

— Князь Шаббаз, настал самый важный момент. Войска северян снова высадились в окрестностях Шанхая. Говорят, Ухань со дня на день падет, а русские сообщают, что вражеские силы сосредоточились в Паньчжихуа, в верховьях реки Янцзы. Не исключено, что северяне смогут прорваться к Куньмину, напасть на продемократические подразделения с тыла и атаковать Гонконг через Гуанси. Мы должны…

— Остановись сейчас же, брат Тороп. — Князь Шаббаз поднял руку. — Я говорю: остановись. Все это очень интересно, но тебе, должно быть, известно: у нас нет возможности контролировать ход событий в бассейне Янцзы!

В словах шейха сквозила ирония, рассчитанная на реакцию подчиненных. Те попытались веселиться как можно более сдержанно, им полагалось фыркать от смеха с элегантностью британских дипломатов.

Тороп позволил себе слегка улыбнуться:

— Как раз в этом и заключается главная проблема, князь Шаббаз. У нас никогда не будет возможности влиять на ход собы…

Юный князь с раздражением выпрямился:

— Как, по-твоему, мы могли бы на них повлиять?! Разве мы когда-нибудь, пусть даже на короткое время, приблизимся к бассейну этой реки?

Тороп поставил на карту все. Он пальцем очертил границы огромной песчаной страны:

— Вот почему мы проиграем войну, каждый — в своем углу. В Тибете победят ханьские ополченцы, здесь — пограничники, а в центре — основная часть НОА. Если мы немедленно не заключим союз с другими революционными силами, северяне одержат верх. Они удержали фронт в прошлом году, восстановили свои силы и теперь возьмутся за нас — за всех по очереди. Поверьте, когда они перейдут в наступление, их ничто не остановит.

— Мы уже их останавливаем, Тороп.

Тороп рассмеялся с еле скрываемым злорадством. И пальцем провел несколько стрелок на схеме, направленных с севера на юг. Китай на карте напоминал какое-то чудовищное животное.

— Нет, князь Шаббаз, мы — насекомое, кусающее слона. Двадцать седьмая дивизия и другие подразделения пограничных войск — всего лишь разминка. Подождите, пока на сцену выйдут аэромобильные дивизии НОА…

— Чего же ты от нас хочешь? — произнес Шаббаз, повернув ладони к небу в безмолвной молитве к Аллаху. — Все мы — в Его руках, и китайцы на Юге — тоже. Несмотря на то что они упорно игнорируют священное учение Корана.

— Мы должны скоординировать наши усилия, — сказал Тороп, раздраженно вздохнув.

— И как же мы будем «координировать усилия» с армией, которая находится за пять тысяч километров отсюда?

— Для начала, князь Шаббаз, мы должны объединить все наши отряды здесь. Мы должны вывести национальную конференцию из тупика, объединиться с СОУН и их союзниками, а затем сосредоточиться на переговорах с тибетцами. Мы обязательно должны облегчить положение армии южан и устроить жуткий кавардак на всей территории Западного Китая. Вот каким образом мы можем скоординировать наши действия с действиями продемократических отрядов.

Шаббаз поморщился. Тороп вывалил все доводы разом, и это было похоже на рассчитанный на компьютере залп артиллерийских орудий, когда траектория полета снарядов выверена с точностью до метра.

— Акмад будет ненадежным союзником, — презрительно ответил князь.

Да, Тороп вынужден был признать: Акмад — обыкновенный гангстер. Торговец наркотиками и оружием, который разбогател в 1990-х годах, продавая любое оружие любым афганским группировкам. Он был очень тесно связан с душанбинской и алма-атинской мафиями.

СОУН быстро стал главной вооруженной ветвью уйгурского движения. В самом начале он был чуть ли не единственной подобной организацией.

— Мы просто должны дать ему понять, что главная цель — независимость вашей страны. Ведь именно за это сражаются здесь?

Шаббаз ничего не ответил и, не мигая, уставился на Торопа.

— Князь Шаббаз, — взмолился Тороп, — поймите, что сейчас в ваших руках судьба всего Китая! Но мы ничего не сможем сделать без помощи Гонконга, Шанхая и Лхасы. Наши судьбы связаны. Все книги, которые я вам привез, говорят об одном: опрокинуть великана могут даже отдельные малочисленные отряды, если возьмутся за дело с умом и отвагой, объединятся с себе подобными и разобщат силы врага. Вспомните, как действовал Цезарь под Алезией.

Шаббаз жестом прекратил спор.

— Я посмотрю, что можно сделать, — сказал он.

Но было ясно, что ничего сделать нельзя.

У Торопа больше не осталось никаких иллюзий по этому поводу, и он начал охотиться на людей в горах Тянь-Шаня.

Самое главное — это библиотека. Книги. Невозможно надеяться на победу в войне, если ты не прихватил с собой нужные книги и не заставил их служить своим целям.

Забавнее всего в этой истории было выражение лица русского полковника — поставщика контрабандного оружия и наркотиков и одновременно офицера разведки, действовавшего в интересах Кремля. На казахской границе — в обычном месте их встреч — Тороп передал заказ на необходимое оборудование и предоплату: тонну гашиша и центнер опиума. Потом добавил на весы еще один увесистый мешок и небрежно попросил привезти ему не совсем обычный груз.

— Кого? — по-русски спросил офицер ГРУ бесстрастным голосом. — Проституток?

Тороп раскурил косяк и, выпустив облако дыма, похожее на дракона, посмотрел офицеру прямо в глаза.

— Нет. Книги, — ответил он на ломаном русском.

Несколько мгновений офицер молча смотрел на Торопа, затем на его лице появилась ледяная ухмылка.

— Black books?[15] — спросил он.

Тороп покачал головой. Пособия по ведению партизанской войны и руководства по изготовлению ловушек у него уже были. Неграмотные фундаменталисты видели в этих книгах руку дьявола, но тем не менее постепенно начинали пользоваться ими. Но Торопу требовались более серьезные книги, список которых он и передал офицеру.

По мере того как русский пробегал глазами столбцы слов, напечатанных на старом матричном принтере, на листе с зубчатыми краями, его лицо вытягивалась все сильнее.

Тороп так никогда и не узнал, каким образом офицеру это удалось, но при передаче заказанного груза ящики с книгами стояли среди контейнеров с российским оружием, боеприпасами и снаряжением.

Русский офицер подошел к нему с листком бумаги в руке, тем самым, который Тороп ему дал, и мрачно пробурчал:

— Некоторых переводов на таджикский и туркменский языки нет, но я сделал все, что мог.

Вот как вышло, что маленькая армия князя Шаббаза получила в свое распоряжение ряд авторитетнейших сочинений, переведенных почти на все местные языки, а также на английский. Сунь-Цзы, Юлий Цезарь, Лиддел Гарт, Гудериан, Мао Цзэдун, Фукидид, Тухачевский, Че Гевара, Лоуренс, Наполеон, Макиавелли, Клаузевиц, де Голль были отсканированы, переведены в электронный формат и разошлись по району, где действовала упомянутая выше армия.

Некоторые уйгуры, чьи семьи были уничтожены «дикими отрядами» под командованием коммунистических генералов, отказывались читать «Цитатник» Мао Цзэдуна на местном языке. Они видели в этой книге кровавый образ деспотизма, против которого сражались, вооружившись идеей джихада, отточенной, будто стальной кинжал самого Саладина.

Тороп и князь Шаббаз часами убеждали упрямых полевых командиров ознакомиться с книгами, приводя самые разнообразные доводы.

— Замените слова тирана своими словами, — сказал Тороп когда дискуссия зашла в тупик, — и этого будет достаточно. Когда Мао говорит «коммунизм», говорите «справедливость», «независимость», «царство Аллаха»… что хотите, это неважно. Но в результате вы поймете, как Мао одержал победу над Гоминьданом. А произошло это потому, что он прочитал вот эту книгу.

И Тороп показал командирам экземпляры «Искусства войны», переведенные на тюркские языки. Это означало буквально следующее: вам лучше немедленно начать читать предложенные книги.

В ту ночь, которая резко изменила его судьбу, он спасся только благодаря лошади, которую несколько дней назад забрал у человека, ставшего обедом луней. Славная киргизская лошадка едва успела встать на дыбы и заржать, прежде чем исчезла вместе со всем, что на ней было.

Тороп и лошадь продвигались вперед по песчаной равнине, кое-где утыканной острыми пиками скал. Под ними расстилалось обширное плоскогорье. Лунный свет превращал редкие рощицы и заросли дикого кустарника в какие-то странные серебристые объекты. Лагерь князя Шаббаза находился ниже, зажатый в центре гигантской короны из отрогов горных хребтов. Судя по показаниям GPS-модуля, до него оставалось еще не менее десяти километров. Жаровни, разведенные часовыми, казались вереницей багровых светлячков. Благодаря им, до цели можно было добраться в ночи так же безошибочно, как по автостраде.

Десять километров по горам в темное время суток означали несколько часов пути. Однако нужно было преодолеть их. Тороп остановил кобылу и быстро осмотрел ее. Лошадь находилась на пределе сил, и он решил подарить ей несколько дополнительных минут отдыха. Он с сочувствием посмотрел на тяжелую поклажу, которую животное много дней безропотно тащило на себе. Кобыла стала щипать чахлую траву на обочине, не обращая никакого внимания на душевные муки хозяина.

Тороп дошагал до ближайшей рощицы — группки молодых тщедушных елей, возвышавшихся над невысоким скалистым склоном и россыпями камней. Он с облегченным вздохом расстегнул ширинку и принялся щедро орошать засохшую растительность. Он поднял лицо к небу — необъятному, с миллионами звезд, таких ярких, близких и сверкающих, что казалось, можно поднять руку и зачерпнуть полную пригоршню светящейся пыли.

Холодало. «А ведь сейчас лето», — подумал Тороп. С юго-востока, откуда пришли путники, дул пронизывающий ветер. Он поплотнее закутался в парку,[16] составлявшую часть обмундирования арктических подразделений русской армии.

Небо над головой было покрыто густой россыпью звезд. Тороп составил взрывоопасную смесь на внутренней поверхности пластыря и прилепил его на кожу. Действие этих биологически активных веществ позволяло спокойно вытерпеть предстоящую дистанцию. Затем он позволил себе поддаться космическому гипнозу ночного неба. Тороп повернулся в сторону кобылы только тогда, когда на вой одинокого волка в горах откликнулось многоголосое эхо.

И тут в небе появился беспилотник.

Это была старая модель, принятая на вооружение китайской армией. Тем не менее этот летательный аппарат отлично справлялся с тем, что от него требовалось: неутомимо искать и уничтожать. Такая же задача стояла и перед Торопом. Беспилотник был его кремниевой модификацией. Гигантская черная стрекоза из углерода и огнеупорного материала, длиной около трех метров, оснащенная двумя сверхкороткими крыльями, вертикальным оперением и двумя крохотными несущими винтами, а также батареей тепловых сенсоров, автоматической пушкой калибра 14,5 мм. И еще несколькими противотанковыми ракетами. Ну и наконец, обладающая хладнокровием, свойственным машинам.

Всего одна ослепительная белая вспышка. «Стрекоза» включила ксеноновый прожектор, и Тороп бросился ничком на землю. Сверхмощный луч обнаружил кобылу, ужасающий грохот автоматической пушки разорвал воздух, мимоходом поглотив ржание лошади, затем с леденящим душу шипением вперед полетела противотанковая ракета. От взрыва содрогнулись земля, небо и звезды. Пахнущий порохом сирокко[17] добавил тепла холодному воздуху высокогорья.

Когда Тороп, пластом лежавший на земле за еловой рощицей, смог различить хоть что-нибудь, черная стрекоза с гудением кружилась над разорванным в клочья, дымящимся остовом киргизской кобылы — остатками арабского мешуи,[18] сожранного демонами на дьявольском пиру. Сенсоры продолжали работать, и красные огоньки мигали под ее выпуклой головой убийцы, больного гидроцефалией. Беспилотник жужжал, как гигантский комар, причем этот звук казался еще более громким из-за того, что его источник находился внутри прочного корпуса.

Тороп вжался в торфянистую почву, пытаясь стать частью этого проклятого скопления хвойных деревьев, которые скрывали его. Он знал, что, как только сканеры беспилотника повернутся в его сторону, термографический анализ тотчас же покажет присутствие живого существа гуманоидного типа, а бортовой компьютер составит детальный перечень металлических предметов, которые гуманоид таскает за собой. Группа деревьев за секунду превратится в горстку пепла — как и все, что находится в радиусе десяти метров от точки удара. Вращающийся детектор объема в головной части машины может уловить малейшее его движение. Учитывая расстояние до беспилотника, следует назвать чудом тот факт, что машина до сих пор не засекла его дыхание.

Летательный аппарат неподвижно завис над дымящимися останками кобылы. Тональность гудения изменилась, и Тороп, как ему показалось, услышал что-то вроде цифрового сигнала — шелест принимаемого бинарного кода. Человек несмело поднял глаза от чахлой травы: машина медленно развернулась на сто восемьдесят градусов, в сторону расположенного ниже плоскогорья, а затем рванула вперед.

Тороп несколько мгновений следил за полетом беспилотника — до тех пор, пока все небо не вспыхнуло ярким пламенем.

Это было похоже на вспышку тысячи гигантских стробоскопов. До Торопа докатился гром разрывающихся боеприпасов. Алые стрелы вспыхнули на венчиках огненных цветов, распустившихся над плоскогорьем.

«Лагерь подвергся атаке», — твердил дурацкий голос в голове Торопа, пока его обладатель судорожно цеплялся за оружие, пытаясь проанализировать сложившуюся ситуацию. По лагерю вели огонь. Со всех окрестных высот. Включая те горы, по хребту которых двигался сам Тороп.

Сгустки света внезапно вспыхивали в темноте, обрушиваясь на лагерь подобно греческому огню атомной эпохи. Следом за ними падали реактивные снаряды, мины и боеприпасы более крупного калибра. По мере корректировки стрельбы они сходились от краев укрепленной стоянки к ее центру. Напалм и пляски охваченных пламенем дервишей. Раскаленные облака, образованные дымом от пожаров и клубами дымовой завесы, змеились над плато — призрачные драконы под неистовым заревом осветительных ракет. Торопу казалось, что он смотрит странный широкоэкранный фильм, изображение в котором идет рывками. Он наблюдал, как оборонительная линия оказывала отчаянное сопротивление, огрызаясь 30-миллиметровыми зенитными снарядами и минометными залпами. Затем удары противотанковых ракет положили конец древним Т-55 казахского и российского производства, наполовину вкопанным в землю по периметру лагеря.

Тороп очень быстро признал очевидный факт: они были атакованы многочисленным, прекрасно обученным и экипированным противником, чьи действия были точны и отлично скоординированны. Наверняка это была та самая китайская дивизия, прибывшая из Тибета на смену местному подразделению пограничных войск.

Он начал взбираться к вершине хребта, когда услышал, как чьи-то голоса орут что-то немного выше по склону — примерно в пятидесяти метрах левее, к северу. Крики были еле различимы за грохотом разрывающихся боеприпасов.

Затем раздались стук шагов по каменной гальке, клацанье металла и голоса. Тороп заметил, как несколько человек прошло мимо, и проводил их взглядом до большой плоской скалы напротив, где неизвестные бойцы заняли позицию. Два пулеметчика с М-60, десяток парней, вооруженных «Золи» и АК-47, а также автоматическими карабинами М-16, и двое типов, которые тащили за собой пару мулов, нагруженных боеприпасами. Один из солдат запустил в небо осветительную ракету. Окрестности озарились фосфоресцирующим зеленоватым светом. Бойцы носили традиционные головные уборы местных моджахедов.

Это не рядовые из НОА.

Это — уйгуры. Иначе говоря, боевики СОУН.

Плоскогорье, где Шаббаз разместил свою штаб-квартиру, было идеально защищено от китайцев многочисленными горными хребтами на киргизской территории. Защищено от китайцев, но не от отряда бойцов из противоборствующей группировки, которые великолепно знали эти горы. С того места, где прятался Тороп, открывался замечательный вид на весь театр боевых действий. Зрелище было поразительным: Тороп вполне мог бы поверить, что находится в Сараеве, среди тропинок горы Игман или окружавших ее сербских холмов. Тысячи оранжевых вспышек и очагов пожара, хохотавшего во тьме.

Затем Тороп услышал шум винтов и увидел, как над ним появилась стая черных шершней. Множество американских вертолетов «Кобра АН» и несколько французских «Суперпума». Летательные аппараты были набиты пехотинцами. СОУН пустил в ход все имевшиеся силы. Это была война за тотальное превосходство, и пощады здесь не давали никому.

Тороп закинул винтовку «Аврора» за спину, поправил рюкзак, с которым никогда не расставался, и начал бесшумно взбираться на гору.

Вспышки света в небе делали все вокруг похожим на кадры из какого-то дьявольского фильма, демонстрировавшегося на экране сферической формы.

Мозг Торопа за долю секунды активировал воспоминания о времени двадцатилетней давности, когда он и его товарищи прорвали сербскую оборону к северо-западу от Доньи-Вакуфа — вместе со спецназом боснийской армии и хорватами из ХВО,[19] — после чего соединились с «Чрни Любадови», «Черными лебедями» 5-го корпуса, день и ночь преследовавшими ополченцев Аркана. Тороп и его однополчане провели не одну неделю в тамошних лесистых горах, питаясь животными и дикими фруктами.

Он перевел дух и двинулся на штурм засыпанного песком овражка, выходившего на противоположную сторону хребта.

Тороп ушел в непроглядную ночь, царившую в киргизских горах, и исчез подобно призраку — незаметно для солдат, наполнявших окрестности варварским шумом. Впрочем, его сознание, всецело сосредоточившееся на нелегкой работе по обеспечению выживания, также не обратило внимания на эту деталь.

3

Было чертовски жарко. Во всем регионе воцарился полный хаос, а полковник Романенко раздумывал над новой проблемой. Над проблемой, у которой не хватило такта дождаться, чтобы остыл пепел от армии Шаббаза. Тем же утром Москва сухо высказала Романенко недовольство ситуацией, сложившейся у уйгуров. С тех пор у полковника возникло впечатление, что он пляшет на горячей лаве, только что выплеснувшейся из жерла вулкана. Любая неожиданность грозила столкнуть его туда живьем.

Романенко бросил как можно более ледяной взгляд в сторону огромного человека, сидящего в кресле, вздохнул и принялся методично разбирать проблему на составные части. Толстяк постоянно вытирал пот со лба.

Полковник машинально взял массивную авторучку «Картье» с письменного стола и повертел ее в руках, поставив локти на кожаный бювар. Платинового цвета крышка бюро заслонила серый бесформенный свитер, висевший на тощем тело. Полковник оценивающе посмотрел на лицо, подобное заостренному книзу треугольнику, на высокий лоб и особенно отметил темно-голубые глаза, похожие на бездонную пропасть.

«Родилась где-то на Западе», — подумал Романенко, возвращая авторучку на место. Девушка могла бы сойти за сибирячку, если бы не несколько мелких деталей. В ней было что-то странное… будто ее далекие предки были с Севера.

Романенко бросил взгляд на мужчину, сидевшего в глубине комнаты и таявшего, как кусок масла на солнце, и подавил усмешку. Он никогда не потел. Паршивый китайский кондиционер работал отвратительно с первого дня установки, но Романенко был единственным, кто никогда не обращал на это внимания.

Ситуация казалась обескураживающе простой: Горский полностью его контролировал. Как дальше будут развиваться события, уже почти не имело значения. Сибирская мафия давно стала главным наркоторговцем, договариваться нужно было именно с ней. Горский платил наличными за тонны опиума и гашиша, которые князь Шаббаз поставлял в обмен на оружие, великодушно предоставляемое Кремлем. Таким образом, Романенко ухитрялся сидеть сразу на двух стульях: он втридорога продавал уйгурам полный набор вооружения и боеприпасов, получая взамен наркоту в промышленных объемах, сбывал зелье Горскому с солидной наценкой и создавал у Москвы впечатление, что контролирует ситуацию. Эта система прекрасно работала целых три года, но затем капризная военная фортуна отвернулась от него. Сейчас князь Шаббаз скрывался где-то у узбекских союзников, поэтому в ближайшее время торговля с СОВТ[20] не возобновится.

Романенко поставил не на ту лошадь. Акмад и его дружки из казахской мафии вскоре установят полный контроль над наркотрафиком в регионе. Уйдут месяцы, а может, и годы, чтобы наладить отношения с новыми хозяевами гашиша, опиума и оружия.

А Горский уже был тут как тут.

Со странным предложением.

С деловым контрактом.

И женщиной в качестве приложения к договору.

— Как вас на самом деле зовут? — спросил Романенко.

Девушка с тревогой посмотрела на Горского, который кивнул ей и почти приветливо улыбнулся.

— Мари Зорн.

Какое-то мгновение Романенко не отводил от нее глаз, одновременно пытаясь уловить сигнал, шедший от потного толстяка.

— Мари Зорн, — повторил полковник, быстро набрав имя и фамилию на клавиатуре компьютера. — Национальность?

Девушка слегка выпрямилась на старом офисном стуле, помнившем еще времена коммунизма:

— Канадка. Вернее, уроженка Квебека. Я родилась в Римуски двадцать восьмого июня тысяча девятьсот восемьдесят шестого года.

Романенко записал эту информацию, подавляя нехорошую ухмылку. С днем рождения!

— У вас есть фотографии и чип?

Девушка кивнула и принялась рыться в сумочке. Было заметно, что она слегка нервничает.

— Не переживайте, — произнес Романенко, забирая предметы, которые женщина положила на столешницу. — Все пройдет отлично… — Затем полковник повернулся к Горскому: — Придется подождать несколько дней, пока паспорт не будет готов. Понадобится время, чтобы раскодировать чип и ввести информацию в генетическую карту, удостоверяющую личность.

— Знаю, — невозмутимо обронил Горский.

— Какую национальность вы предпочитаете?

Этот вопрос был обращен к обоим гостям, но Романенко украдкой посматривал только на одного человека — молодую канадку, вернее, уроженку Квебека.

Она же не сводила вопрошающего взгляда с пятидесятилетнего седого мужчины в затемненных черных очках, который невозмутимо улыбался ей из недр своего кресла, беспрестанно вытирая лоб белым носовым платком с инициалами.

— Кем вы хотите стать, Мари? — спросил Горский, посмеиваясь. — Вы находитесь в ГРУ — супермаркете национальностей. Выбирайте, Мари, выбирайте!

Девушка повернулась к Романенко. Она явно колебалась.

— Что… А что бы вы мне посоветовали?

С самого начала встречи все присутствующие общались по-русски. Мари говорила с сильным акцентом, но фразы строила безупречно.

— Ваш родной язык — английский?

— Да. Вернее, я в равной степени владею двумя языками, если вас именно это интересует. Я много лет прожила в Ванкувере. Но с рождения говорила на французском.

Немного гордости. Всего лишь призрак чувства, на миг мелькнувшего под бледной маской лица. Легкий блеск в глазах, синих, как холодное осеннее море.

Романенко принялся составлять виртуальный образ фальшивой личности, которую ему предстояло создать.

— Вы говорите на других языках? Я имею в виду, помимо английского и своего родного?

Девушка несколько мгновений молчала, раздумывая.

— В Ванкувере я освоила кантонский диалект китайского. Отец научил меня основам словенского и немецкого. А говорить по-русски я научилась случайно.

Легкая улыбка короткой вспышкой сопроводила эти слова.

Романенко завершил создание воображаемой личности.

— Ладно, — сказал он, откидываясь на спинку кресла. — Полагаю, я смогу выдать вас за европейку. Скажем, словенку. Или гражданку Швейцарии. Не возражаете? Швейцарский паспорт хорошо котируется, его прекрасно принимают почти во всех уголках планеты. Я обеспечу вас швейцарскими франками и евро. Согласны?

Девушка еле слышно пробормотала «Да» и чуть заметно кивнула.

— Теперь я должен объяснить, что вы будете делать дальше, госпожа Зорн. Первым делом вы отправитесь в гостиницу на другом конце города. Возьмете такси. Один из моих людей проводит вас, так что вам ни о чем не придется беспокоиться. Целая команда будет постоянно обеспечивать вашу безопасность. Не пытайтесь скрыться от них. Это ясно?

Девушка снова кивнула.

— Затем вам придется ждать. Никуда не выходить. Еду вам будут доставлять прямо в номер. Вы будете сидеть там до тех пор, пока вам не позвонят или пока один из моих людей не придет за вами. Понятно?

— Да, — тихо сказала девушка. — Понятно. Как долго?

Романенко коротко вздохнул:

— Нам нужно решить кое-какие мелкие формальности… Скажем, несколько дней… Может быть, неделю. Возможно, чуть дольше.

Девушка ничего не ответила. Она нервно теребила ремешок сумочки.

Романенко взглянул на Горского. Тот, довольно ухмыляясь, развалился в кресле и то и дело промокал потный лоб платком. Горский коротким недвусмысленным жестом дал полковнику понять, что разговор пора заканчивать.

— Что ж… Полагаю, это все, госпожа Зорн.

Он снял трубку телефона и велел секретарше как можно скорее найти Георгия Солохова.

Младший лейтенант явился в кабинет через минуту. Романенко в двух словах объяснил, что ему и его казакам нужно делать. Полковник упомянул гостиницу «Иркутск».

Когда девица ушла вместе с Солоховым, Романенко откинулся на спинку кресла и повернулся к Горскому. Он разглядывал широкое и круглое лицо, бледную кожу альбиноса, покрытую коричневыми пятнами, ультрасовременные стереоскопические очки, возвращавшие зрение глазам, которые жестоко пострадали на войне много лет тому назад, и, наконец, бесцветные тонкие губы, похожие на лезвия хирургических ножниц. Под ними виднелись белые, как на рекламе, зубы из металлокерамики, среди которых желтой вспышкой поблескивал клык из чистого золота. Это был хищный зверь, в жилах которого струилась ледяная кровь. Белый медведь из холодных стран.

— Антон, почему я? — резко спросил Романенко.

Горский ощерился:

— Почему ты? По множеству причин, Павел. Долго перечислять. Ты — действующий офицер военной разведки тут, в Алма-Ате. Ты пользуешься определенным влиянием и здесь, и в Москве. Ты можешь сделать кучу паспортов. Ты знаешь все местные каналы, по которым идут поставки мелких партий товара, а это нас интересует. Ты, как и я, из Новосибирска. Мы давно и хорошо друг друга знаем. Так что ты идеальный кандидат.

— Ты не так меня понял, Антон. Почему именно я должен осуществлять ее перевозку?

— Я это уже объяснил. Потому что таково желание моего клиента. И этот клиент очень скоро завалит нас долларами.

— По какой причине? Я хочу знать.

Он не хотел уступать эту клетку шахматной доски.

Горский вздохнул и ответил:

— Это очевидно: мои дела некоторым образом связаны с этой операцией. Вот почему я хочу, чтобы поставленную задачу выполнили именно твои люди. Речь идет о важнейшем пункте нашего соглашения. Если все пройдет удачно, мы станем осуществлять подобные перевозки и в дальнейшем — раз в месяц, раз в неделю, а может быть, и чаще. Я выступаю в роли посредника и должен быть уверен в безукоризненном проведении операции на всех ее стадиях. Так что именно тебе придется взять на себя эту работу.

Романенко сглотнул.

Сто тысяч долларов. Сто тысяч долларов за сопровождение человека. Двадцать пять тысяч — авансом. Наличными, немедленно. Еще двадцать пять — когда операция будет наполовину завершена, а остальное — в случае ее успешного окончания. Плюс средства на «смазку шестеренок» — обязательный этап общения с сотрудниками посольства. В таком темпе за год можно растранжирить семизначную сумму в долларах США.

Романенко даже не стал спрашивать, какой астрономический гонорар запросил Горский для себя.

— Что она перевозит?

Горский громко рассмеялся:

— Она ничего не перевозит, Павел. Абсолютно ничего.

Романенко уставился на непроницаемо темную поверхность очков «Рэй-Бэн УльтраВижн».

— Послушай, Антон, не проси меня делать это вслепую. Я должен знать.

«Вслепую, — подумал он, — постарайся уловить намек».

Горский фыркнул:

— Ты шутишь? В том-то весь и фокус. Даже я знаю лишь краешек правды. И меня это устраивает. Последуй моему совету: поступай так же.

Романенко задумался. Ему показалось, что он видит, как таймер с двумя циферблатами и двумя красными флажками парит над невидимой шахматной доской.

— Послушай, — продолжил Горский, — я точно знаю, что она не перевозит наркотики, оружие, контрабандные алмазы, микропленки, чипы с секретной информацией, стратегические планы — ничего такого. Ясно? Ничего.

«Ничего такого», — повторил Романенко про себя.

Это означает, что она перевозит нечто иное. Что-то, стоимостью в два или три раза больше ста тысяч долларов.

Да что там… Гораздо больше.

Неизмеримо больше.

* * *

Антон Горский тяжело уселся на заднее сиденье автомобиля «лексус-стереолаб». Обивка из натуральной кожи сладострастно заскрипела. Захрипев от удовольствия, он вытянул ноги во всю длину.

Водитель Ким — наполовину японец, наполовину кореец — спокойно ждал, положив одну руку на руль, а другой набирая команды на бортовом компьютере. На нем была футболка из пуленепробиваемого материала. Водитель как раз заканчивал регулировку оптических параметров ветрового стекла. Переплетенные тела драконов складывались на теле азиата в огромную картину, которая тянулась от фаланг пальцев до лопаток и свидетельствовала о принадлежности носителя к корейской ветви якудза, с которой новосибирскую преступную группировку связывали давние и крепкие отношения.

«Лексус-стереолаб» мог бы обойтись и вовсе без водителя, поскольку искусственный интеллект и сенсоры автомобиля легко заменяли самого умелого шофера. Но Кима нельзя было назвать обычным водителем. Он считался лучшим телохранителем якудза к западу от Владивостока.

Машина выехала на главное северное шоссе, которое вело к Семипалатинску и русской границе. Горский не обращал никакого внимания на пейзаж, открывавшийся с заднего сиденья через боковое стекло: Капчагайское водохранилище, гигантскую водную запятую длиной почти сто пятьдесят и шириной двадцать километров. Далеко внизу наверняка можно было разглядеть укрепленные лагеря СОУН, где царила повышенная активность, и внушительное скопление грозовых туч на горизонте. Тучи приближались.

Горский включил портативный компьютер, нажал несколько клавиш и надел блок управления на правую руку. Он прикрепил штекер оптического интерфейса к стеклу своих «Рэй-Бэн», состоявшему из нервных волокон, дал программе-оболочке команду открыть ряд приложений и послал гиперкодированное письмо некоему адресату, находившемуся на Дальнем Востоке России.

Потом Горский спросил Кима, не соблаговолит ли тот наконец отрегулировать климат-контроль в машине. Юный якудза исполнил команду проворно, но без лишней поспешности, как дзен-машина, обычное периферийное устройство, подключенное к бортовому компьютеру.

Они ехали уже много часов. Горскому стало холодно, и он снова велел Киму переключить режим этого проклятого климат-контроля: боже мой, можно подумать, что он попал на Колыму.

Затем он задремал.

Когда он проснулся, машина спускалась с Бурли-Тобе. Горский бросил сонный взгляд в левое окно, напротив того, к которому он привалился головой. Там виднелся берег озера Балхаш.

Солнце садилось на западе — желтый с оттенком оранжевого шар медленно опускался над водами озера. Автомобиль проехал половину расстояния до цели. А на последнем отрезке пути — в Чингиз-Тау — их ждали старая, плохо асфальтированная дорога плюс несколько километров грунтовки с гравиевым покрытием. На дисплее бортового компьютера — в правом углу поля зрения Горского — возникла цепочка цифр. Их погрешность составляла десятые доли от единицы.

«Мы приедем еще до ужина», — подумал Горский, прежде чем снова задремать. Чингизские горы синими тенями вырисовывались на северо-западе. Солнце только что исчезло за линией горизонта.

«Романенко в самом деле инструмент, о котором только можно мечтать».

Перед мысленным взором Горского возник образ полковника. Машина, точная и надежная, как английский дворецкий, и едва ли менее опасная.

К моменту их первой встречи русский офицер уже проворачивал мелкие делишки с местными повстанцами. Благодаря Горскому и ресурсам сибирской мафии, полковник мог обеспечить себе пенсию, достойную руководителя крупного картеля. Всего за несколько лет Горский помог ему совершить головокружительный рывок — от кустарщины до операций промышленных масштабов. А теперь он собирался вывести Романенко на уровень транснационального бизнеса.

Горский нашел в нем идеального подчиненного. Того, кого он называл предсказуемым противником. Хладнокровного, бесстрастного бюрократа, точного и постоянного, как компьютер. Но все-таки чиновника. Другими словами, парня, который не сунет голову в петлю ради дружка или тем более подружки, не говоря уже о постороннем человеке. Того, кто охотно сыграет партию на шахматной доске истории, но в ком нет ничего от настоящего игрока. Нет озлобленности. Нет воли к победе.

Это не боец.

* * *

После того как Горский убрался восвояси, Романенко встряхнул Урьянева, чтобы тот запустил операцию по изготовлению швейцарского паспорта — легкое дело для любого офицера ГРУ, несущего службу в столице государства, которое имело стратегическое значение для правительства России. Даже идиот вроде Урьянева мог с этим справиться.

Затем Романенко позвонил в Алма-Ату человеку из технического отдела и предупредил, чтобы тот был готов перекодировать генетическую программу девчонки на копию «неприкосновенного» чипа ООН. Сам чип ему в течение часа доставит специальный посыльный в сопровождении охраны. Повторенная дважды последовательность из трех миллиардов нуклеотидов будет скрупулезно воссоздана в квантовом наноэлементе, который имплантируют непосредственно в ткань нового паспорта, предназначенного для считывающих устройств. Для создания «неприкосновенных» чипов ООН использовались технологии, которые за десять лет, прошедших с момента их появления, пытались незаконно присвоить все секретные службы мира.

Романенко знал, что у разведслужб есть копии всех технических систем, которые разные государства используют для выпуска своих паспортов. В распоряжении полковника имелись реплики специальных матриц, которые каждая страна использует для производства надписей, оттисков печатей, подписей должностных лиц и прочих элементов, подтверждающих подлинность документа. Буквы и цифры в любом удостоверении содержат первичную информацию, видимую невооруженным глазом. Однако сами типографские знаки складываются в особый зашифрованный микротекст, специфичным и закодированным ключом к которому обладают органы пограничного контроля. Таким образом, прочитать с помощью этого ключа можно только подлинный документ. С момента первого появления на рынке в 2005 году бумага с нейронными волокнами, способная хранить цифровые данные, получила массовое распространение. Новые регулирующие органы ООН приняли ее за стандартную основу для электронных паспортов, созданных в рамках программы «Унопол». Меньше чем через десять лет эта экспериментальная программа стала реальностью в пятидесяти самых развитых государств мира. Остальные страны должны были последовать их примеру в течение следующего десятилетия.

Руководители государств уверовали, что благодаря бумаге с вплетенной в нее сетью нейронов, а также технологии составления индивидуального генетического кода они смогут покончить с подделками. Как обычно, нововведение привело лишь к очередному разделению людей на сообщество простых смертных, которые не могли и мечтать о взломе даже простейшей части кода, и традиционных победителей в этой маленькой игре — представителей разведслужб и мафии, а также хакеров, владевших всем необходимым для изготовления идеальной фальшивки, заверенной именем президента Соединенных Штатов Америки или Генерального секретаря ООН.

После ухода Урьянева Романенко принялся составлять новый список — перечень, которому предстояло занять свое место среди тысяч других в базе данных, хранившейся в памяти его компьютера.

Романенко обожал списки. Они позволяли ему разложить на составные части окружающий мир, развитие которого все меньше поддавалось попыткам прогностирующего анализа. Составление перечня граничило с непризнанным искусством — оккультной и весьма своеобразной практикой гадания по горсти земли. И речи не было о том, чтобы свалить разнородные, разрозненные данные в одну кучу. Наоборот, в процессе создания списка надлежало выстроить всю информацию в определенном порядке, классифицировать ее и даже составить систему перекрестных классификаций, произвести отбор и ранжирование компонентов, установить скрытые связи между элементами, начертить воображаемые диаграммы и благодаря всей этой высокоточной механике установить характер взаимоотношений между двумя безобидными фактами, разделенными во времени на многие годы, или двумя людьми, находящимися в нескольких тысячах километрах друг от друга.

Мари Зорн предстояло стать первым пунктом нового списка. Рядом с ней встанут Горский, мистер X — клиент Горского, номер счета, на который ему перечислят деньги, а также несколько вопросов.

Романенко не знал почти ничего: Мари Зорн жила в Казахстане под фальшивым именем; теперь нужно было отправить ее на родину — в Канаду, вернее, в Квебек, — с безупречно подделанным паспортом, оформленным на ее настоящее имя, но с указанием другого гражданства.

Сто тысяч долларов за хорошо сделанный паспорт? Нет, дело в чем-то другом. Встретившись с Горским, он думал об этом с первой же минуты.

Девушка имеет особую ценность.

Если Горский сказал правду и Мари Зорн ничего не перевозит, следовательно, она представляет ценность сама по себе.

А это значит только одно: она знает что-то такое, что стоит не меньше этих денег.

Романенко записал несколько вопросов:

«За кого Мари Зорн выдавала себя в Казахстане?», «Какая информация может стоить по меньшей мере сто тысяч взятых X раз долларов?», «Она — агент ФСБ? Другой спецслужбы? Агент мафии? Ученый-перебежчик?»

Горский специализировался на контрабанде высоких технологий. Многочисленные знакомства в высших кругах армии на постсоветском пространстве позволили ему в 1990-х годах продавать всем желающим военные технологии, программное обеспечение, отдельные схемы и целые банки данных.

Он также выступил в роли посредника между учеными из бывшего СССР, оставшимися без работы, и их новыми — иранскими, иракскими, ливийскими, израильскими, южноафриканскими — нанимателями. В начале века этот процесс постепенно сошел на нет после того, как Российская Федерация снова смогла финансировать научные исследования.

Вот почему, после того как владивостокская преступная группировка заключила союз с новосибирской, а затем и с ветвью якудза, чтобы противостоять ударам екатеринбургских кланов и их новых японских дружков, Горскому поручили проникнуть на черные рынки, процветавшие в мусульманских республиках бывшей советской империи и на территории Западного Китая.

За какие-то десять лет его интересы стали чрезвычайно разнообразными, а его деятельность охватила почти все виды высокодоходных незаконных операций, осуществляемых на планете.

Девушка, очевидно, ученый или что-то в этом роде. Это единственная серьезная зацепка.

Романенко печатал, не делая пауз:

«В каком виде научной деятельности специализируется Мари Зорн? (Найти следы Мари Зорн в университетах Канады и США, установить тип полученного образования.) Если Мари Зорн настолько важна для сибирской мафии, зачем посылать ее в Канаду? (Отыскать связь между сибирской мафией и русско-американскими преступными кланами в Канаде — какую совместную деятельность они ведут.) И самое главное: зачем отправлять ее под настоящим именем, но с паспортом чужой страны, сфабрикованным офицером ГРУ?»

Романенко нутром чуял в этом какой-то непонятный трюк. Здесь скрывался обман, некое грандиозное мошенничество.

Гостиница «Иркутск» находилась в северных предместьях города, на окраине, удаленной как от опасных районов, так и от роскошных кварталов, где расположились штаб-квартиры различных преступных группировок.

Романенко немного задержался на стоянке на другой стороне улицы, чтобы убедиться, на месте ли его команда: Солохов и его казаки. Они по очереди спали в стареньком прогнившем «фольксвагене-гольфе».

Офицер снова мысленно перебрал те немногие факты, которые были ему известны. Ему обязательно нужно повидаться с девчонкой.

На предварительной стадии переговоров Горский выдвинул предельно жесткие условия.

Первое: как можно скорее перевезти ее в Монреаль. Второе: не задавать ей никаких вопросов, кроме тех, которые необходимы чтобы улаживать всякие мелочи.

И третье…

— Павел, — сказал Горский, произнося каждый слог так, будто заколачивал гвоздь, — я хочу, чтобы ты поручил эту операцию двум-трем своим лучшим парням, которые умеют становиться невидимками. Парням, которые никогда не были в Северной Америки и находятся вне подозрений. Не твоим кретинам казакам. Мне нужны профессионалы. Я хочу, чтобы ты собрал команду. Им заплатят наличными. Ты должен показать их мне как можно скорее. Девчонку следует отправить в течение десяти дней — это крайний срок.

Такие условия были обычными для деловых соглашений, заключаемых с Горским.

Сто тысяч долларов США. Ради такой суммы стоило повозиться.

Солохов занимал проходную комнату, через которую можно было попасть в номер Мари Зорн. Романенко позвонил ему на мобильный телефон и велел предупредить Мари о своем визите. После этого Солохов должен связаться с казаками: пусть смотрят в оба и проследят, чтобы к прибытию Романенко в вестибюле гостиницы и в коридоре перед номером никого не было.

Солохов также воспользовался услугами гостиничного охранника, который работал на них каждый раз, когда нужно было спрятать в гостинице свидетеля, беглого информатора, перебежчика, террориста или кого-нибудь вроде Мари Зорн.

Казах охранник по фамилии Улганов был тупым верзилой почти двухметрового роста. Романенко знал, что под стойкой он всегда держит наготове помповое ружье калибра 12 мм, заряженное патронами типа «00 Бак-Шот»,[21] и полуавтоматический пистолет «Дизерт Игл» калибра «Магнум 44». Хотя и то и другое оружие относится к категории «тяжеловесов», в его лапищах оно выглядело жалкой игрушкой.

Улганов расположился за портативным пультом видеонаблюдения, на всех экранах которого пестрел яркими красками рекламный плакат пепси-колы. Охранник коротким взмахом руки приветствовал Романенко, когда тот проходил мимо, направляясь к старому лифту — наследию советской эпохи — с барельефом в стиле соцреализма на поверхности кабины.

Мари Зорн лежала на кровати и смотрела австралийский спутниковый канал по старенькому японскому телевизору. Романенко краем глаза увидел на экране женщин, занимавшихся укладкой волос, и, кажется, даже успел услышать, что Джон, который любил Барбару, уехал с Синди.

Когда он, вошел Мари Зорн выключила звук и испуганно вскочила.

— Добрый день, госпожа Зорн, — игриво сказал Романенко, — как вы себя чувствуете?

Она ничего не ответила, молча указала на кресла в маленькой гостиной и первой прошла туда. Романенко сел в старое кресло и помолчал, ожидая, что девушка первой начнет разговор. Тщетно.

— Ну, и как вам номер?

— Так себе. Есть новости по поводу моего отъезда?

Романенко сложил ладони домиком и положил на них подбородок:

— Дела продвигаются. Над изготовлением вашего паспорта уже работают. Сколько времени вы находитесь в Казахстане? Эти сведения нужны для въездной визы, — добавил он.

— Въездной визы?

— Дорогая госпожа Зорн, если вы приезжаете в Монреаль из Казахстана, нужно, чтобы до этого вы находились в указанной стране.

Девчонка либо попала в Казахстан нелегально, либо прибыла сюда открыто — по туристической визе. В таком случае ее приезд зафиксирован миграционной службой. Романенко потребовалось бы две минуты, чтобы выяснить это, но он хотел испытать подопечную. Разумеется, затем он все проверит.

— Госпожа Зорн… Мари… Можно, я буду называть вас Мари? Я просто хочу знать — вы попали в эту страну с соблюдением всех необходимых формальностей?

Девушка колебалась.

— Я… я приехала в Казахстан тайно, — ответила она наконец.

— Почему?

— Я… я полагаю, господин Горский не хотел бы, чтобы я об этом говорила.

— А… — бесстрастно проговорил Романенко, — вы можете сказать, где вы были до этого? Чтобы оформить документы, мне нужно знать чуть больше о пути вашего следования.

Романенко дал ей подумать. Ему нужно было любой ценой создать в ее глазах образ славного парня — порядочного, неподкупного, правдивого, любезного и внимательного.

К тому же он отдавал себе отчет, что за их разговором следят люди Горского. Солохов установил в соседней комнате системы подавления стандартных прослушивающих устройств, но Романенко прекрасно знал, что это вряд ли поможет против сложнейших технологий, имевшихся в распоряжении сибирской мафии.

Так что вести себя следовало чрезвычайно осторожно, как канатоходцу на туго натянутом тросе. Действовать так, как предполагал Горский: выведывать у девицы секреты, не пересекая красной черты, то есть задавать предельно простые вопросы. В то же время эта встреча — одна из немногих возможностей узнать два-три стратегически важных факта.

Один из них уже есть — она прибыла сюда нелегально.

Дальше нужно копать потихоньку, как на минном поле.

Девушка все еще не ответила на последний вопрос. Тут нужно было сыграть тонко.

— Мари, вы должны понять одну вещь: если мне поручили миссию доставить вас at home,[22] то, заметьте, это произошло потому, что сопровождение подопечных — одна из сфер нашей специализации. — Немного профессионального бахвальства. — И если мы действуем настолько эффективно, то происходит это по одной простой причине: мы думаем обо всем. Включая даже то, что не предусмотрено. Мы обязаны предвидеть непредсказуемое. За это нам и платят. У нас свои методы.

— Я…

Он перебил ее:

— Я объясню вам поподробнее. Суть дела состоит в том, чтобы предвидеть любую случайность, любое возможное стечение обстоятельств. Вы можете внезапно заболеть, сломать ногу, ваш самолет может совершить вынужденную посадку в другой стране, где вас разыскивают за прошлые правонарушения, ваш лайнер могут угнать, может разразиться третья мировая война. Мы дотошнее страховщиков из «Ллойдса». Вы не можете представить себе то количество сценариев, которые мы в состоянии предусмотреть. Естественно, ваш паспорт содержит ваш подлинный генетический код. Но я должен позаботиться о том, чтобы медицинские, судебные, налоговые и прочие власти не обнаружили пробелов информации, если им вздумается проследить ваш путь.

Девушка опустила голову, а затем подняла на полковника покорный взгляд. Романенко понял, что оборона противника прорвана.

— Я приехала из России. С господином Горским я встретилась в Новосибирске. Он доставил меня в Чингизские горы, а потом — сюда.

Чингизские горы. Романенко сдержал улыбку. Славный улов. И он выяснил это, не задав ни одного прямого вопроса. Девчонка выдала ему информацию необдуманно, даже не отдавая себе отчета в том, что в каждом произнесенном ею слове содержится частица истины.

И Горский ничего не мог с этим поделать.

Тем же вечером Романенко вызвал Урьянева в офис посольства. Эту чертову команду нужно было собрать как можно скорее. И срочно исправить положение дел, найдя новых действующих лиц.

После полудня искусственный интеллект быстро отыскал для полковника пару-тройку фактов особой важности, касающихся Чингизских гор. Во-первых, там уже давно действовала одна из ветвей казахской мафии. Во-вторых, именно эта ветвь поставляла оружие Акмаду и СОУН. В-третьих, выяснилось, что казахский клан был связан с сибирской мафией, особенно с новосибирскими бандитами, к которым принадлежал Антон Горский.

Ну и наконец, инвестиционная компания, зарегистрированная на Барбадосе и, как подозревал Романенко, входившая в сеть подставных фирм Горского, только что осуществила серию денежных переводов на счет одного швейцарского холдинга. А этот холдинг владел лабораторией медицинских исследований в Казахстане.

Лабораторией медицинских исследований. Откуда и явилась Мари Зорн.

Инстинкт подсказывал Романенко: он только что передвинул пешку на стратегически важную клетку шахматной доски. И если он хочет усилить свое преимущество, остается только одно: отправиться непосредственно в лабораторию и выкрутить руки Горскому. Как можно быстрее дать ему понять, что бесполезно скрывать от Романенко эту часть правды.

Вот почему этим вечером он остался один в своем офисе перед включенным компьютером, целиком погрузившись в сложные стратегические замыслы.

Полковник ввел данные в свою любимую компьютерную стратегию «Кригшпиль»,[23] симулятор военно-штабных игр. Эта экспериментальная программа была создана в Ванкувере канадскими, китайскими и французскими изобретателями. Для ее работы требовалось использование соответствующего искусственного интеллекта.

В базе данных компьютерной стратегии находились века военной истории. Версия программы называлась «МАРС», что, очевидно, представляло собой аббревиатуру от «Усовершенствованного анализатора для моделирования исследований в области стратегии».[24] Сейчас Романенко попросил программу восстановить ход гражданской войны в том виде, в каком она разворачивалась в Китае. «МАРС» был программой, способной самостоятельно искать сведения в информационных сетях и составлять интерактивную карту конфликтов, предварительно отобранных пользователем.

В Китае были сконцентрированы копии всех войн XX столетия в натуральную величину. Здесь встречались почти все типы ландшафтов: горы, степи, пустыни, обширные равнины, заросшие травой, поля, засеянные сельскохозяйственными культурами, болота, реки, истоки которых находятся недалеко от берега моря, джунгли и огромные мегаполисы. На территории этой страны остались следы всех возможных видов боевых столкновений: масштабных танковых сражений, наступательных операций с применением наземных войск и авиации, партизанских войн и контрдиверсионных действий, морских битв, терроризма и контртерроризма, кибератак, массовых убийств гражданских лиц и, с недавних пор, столкновений между нерегулярными вооруженными формированиями.

«МАРС» представил карту линии фронта и расположение отрядов, участвующих в противостоянии, фактически в режиме реального времени. Демаркационная линия между силами сепаратистов из южных провинций и армиями Севера в общих чертах повторяла длинную извилистую линию реки Янцзы.

Южанам, после молниеносных побед прошлого года и особенно взятия Шанхая, удалось форсировать реку лишь в нескольких местах, однако отряды, закрепившиеся на захваченных плацдармах, были вдребезги разгромлены пекинской армией. Тем не менее сепаратисты удерживали все большие города, расположенные к югу от устья Янцзы: Шанхай, Нанкин, Сучжоу, Чжаньцзян, Уху, а также Наньтун, окруженный северянами.

К востоку от центра страны южане должны были вот-вот оставить Ухань, но атакующие заплатили за это чрезвычайно тяжелыми потерями. Кое-кто уже называл эту кампанию «китайским Верденом». Не уточняя, к какой из противоборствующих сторон относилось это сравнение.

А в западной части континентального Китая ожесточенные бои шли на юге провинции Сычуань — за контроль над речными портами Чунцином и Лучжоу. Южане не сумели закрепиться в этих городах, захваченных в прошлом году, и теперь несколько миллионов солдат из армии северян сконцентрировались в Чэнду, Наньчуне и Вутонцяо на другом берегу реки, перегородив им пути отхода и беспрестанно обстреливая их позиции из тяжелых орудий.

Кроме того, было очевидно, что НОА затевает что-то в Юньнане — на границах с Вьетнамом и Мьянмой.

Романенко наблюдал за реализацией стратегического плана северян с самых первых их шагов. Впрочем, путем размышлений он сумел заранее предугадать именно такую схему действий.

Он готов был поспорить на все содержимое своего счета в швейцарском банке, что до конца лета северяне начнут атаку на западе Сычуани — вдоль индийско-китайской границы, там, где никто этого не ждет.

Он отдал «МАРС» команду привести в действие процессор виртуальной реальности и смоделировать ход наступления в том виде, как он сам его планировал и как, что было очень вероятно, предполагали провести его генералы НОА.

Согласно собственным источникам информации Романенко, оружие, боеприпасы и люди в течение месяцев непрерывным потоком направлялись из Вутонцяо в Паньчжихуа — город, отбитый северянами в конце зимы. Он находился в верховьях реки, примерно в трехстах километрах от границы с Мьянмой. Романенко знал, что китайские военачальники и с одной, и с другой стороны были наследниками тысячелетней традиции высочайшего искусства ведения войны.

Северяне могли взять Куньмин в клещи: основные силы подойдут со стороны Паньчжихуа, а специально подготовленная пехота перевалит через горы в окрестностях Дончуаня. Взяв Куньмин, они отправят одну армию на север и северо-восток через Гуйян с целью ударить в тыл южан, скованных в Сычуани, а другую армию бросят на юго-восток через Гуанси, чтобы захватить Наньнин, Чжаньцзян, отрезать полуостров Лэйчжоубаньдао и продвинуться в сторону Кантона и Гонконга.

Северо-восточная армия, соединившись с силами, сражающимися за Сычуань, создаст возможность для маневра нескольких вспомогательных армий. Одна из них снова спустится к Гуйлиню, взяв Лючжоу в двойное кольцо при содействии юго-восточной армии из Гуанси. Затем сообща они окружат Кантон и Гонконг.

Остальные подразделения разгромят силы сепаратистов к югу от Ухани.

Это будет означать почти полный конец продемократической армии и гражданской войны в Китае. После того как дивизии НОА форсируют Янцзы, их уже никто не остановит.

В верхней части экрана появилось окно программы «Кригшпиль». Текст информационной сводки гласил:

НАСТУПЛЕНИЕ НОА НА КУНЬМИН

ВРЕМЯ ВЫПОЛНЕНИЯ ОПЕРАЦИИ

АРТПОДГОТОВКА И БОМБАРДИРОВКА ТАКТИЧЕСКИХ ЦЕЛЕЙ — РЕАЛЬНОЕ ВРЕМЯ: 2 ДНЯ; ВРЕМЯ, ЗАТРАЧЕННОЕ «КРИГШПИЛЬ»: 2 ЧАСА

ТЕАТР ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ:

— 17-я АРМИЯ, ГЕНЕРАЛ ЛИ ФЕНЬ — РАЙОН ПАНЬЧЖИХУА, ДВИЖЕНИЕ В НАПРАВЛЕНИИ ЧУСЮН

— 21-я АРМИЯ, ГЕНЕРАЛ СОНГ — РАЙОН ДОНЧУАНЬ И УМЕНЬ-ШАН, ДВИЖЕНИЕ В НАПРАВЛЕНИИ КУЦЗИНА

— 55-я И 80-я ДИВИЗИИ ВДВ — ДЕСАНТ В РАЙОНЕ ОЗЕР ДЯНЬЧИ И ФУЦЯНЬ-ХУ

Пока компьютер играл за пекинские армии, Романенко попытался выработать тактику обороны, которая могла бы спасти сепаратистов.

Он вспомнил, как однажды вечером обсуждал этот вопрос с западным наемником, который был советником у Шаббаза и торговал «дурью». У Романенко мелькнула мысль: интересно, что стало с этим парнем после нападения СОУН? «Сейчас он наверняка уже мертв», — подумал полковник.

В тот вечер они обменялись несколькими резкими фразами о характере ведения войны «национальной конференцией», на которую собрались представители уйгурского движения. Единственно верное решение для армии южан — скоординировать действия с повстанцами, боровшимися за независимость в Восточном Туркестане, а также с тибетцами, поскольку они могут создать угрозу для западного фланга подразделений, сосредоточенных Пекином в Паньчжихуа.

Однако для этого нужно сперва добиться, чтобы люди Акмада заключили мир с боевиками Шаббаза и потребовали от Пекина восстановить демократические свободы.

Альтернативы просто не существовало: следовало отступить — с одной стороны, чтобы защитить Гонконг и Кантон от атаки войск, которые электронный мозг «Кригшпиль» бросил на Куньмин, а с другой — чтобы сохранить сычуаньскую армию, а затем все поставить на кон и контратаковать на другом конце линии фронта, прорвав оборону НОА и двигаясь в направлении столицы северян.

Романенко отдал команду своему виртуальному генштабу к завтрашнему дню, к пяти часам утра, подготовить план подобной контратаки от Нанкина и Уху на Крайнем Востоке, чтобы загнать в котел армию противника под Цзянсу, в северном течении реки.

Потом он отправился спать.

4

На экране телевизора «Кенгуру-Валлаби»[25] теснили «Антилоп»,[26] и Мари Зорн ничего не могла с этим поделать. То, что показывали по другим каналам, интересовало ее еще меньше, поэтому она вернулась на «Стар ТВ».

Движущиеся изображения, будь то игроки в регби из Южного полушария или накачанные силиконом девицы из Калифорнии, помогали ей забыться. «Атака легкой кавалерии»[27] или «Три берлинские сосуньи» — все в итоге сводилось к одному и тому же.

Она должна забыть.

Забыть, кто она такая, где находится, как и почему попала сюда, каким образом и по какой причине вскоре отсюда уедет. Забыть то, о чем она до сих пор помнила, как будто находясь под воздействием злых чар. Полная потеря памяти была бы в сто раз лучше.

Трансляция матча прервалась рекламной паузой. Заняться Мари Зорн было совершенно нечем, поэтому она встала и направилась в санузел.

Июль только начался, было исключительно жарко, а она день напролет умирала от тоски в четырех стенах своей комнаты, литрами пила газировку, колу или минеральную воду.

Затем Мари решила принять душ. С начала лета потребление воды было ограничено. Продолжительные засухи — последствие парникового эффекта — сделали эту простейшую жидкость товаром, обладавшим почти таким же стратегическим значением, как уран, нефть или хорошо развитые мозги. Некоторые аналитики уже заявляли о том, что основные конфликты нынешней эпохи на самом деле были войнами за контроль над запасами питьевой воды. Другие утверждали, что страны мира вскоре передерутся за обладание несколькими редкими биотопами. Недавно Мари посмотрела документальный фильм, посвященный проблемам экологии. Его создатели предрекали неминуемую климатическую катастрофу не позднее чем через десять лет. После того как среднегодовая температура на планете за пятнадцать лет увеличилась на целый градус по Цельсию, тысячи квадратных километров суши на побережье Бангладеш или в Тихом океане ушли под воду, а в Нидерландах и Северной Германии спешно возводили новые дамбы — впрочем, как и почти повсеместно на берегах океанов или в устьях крупных рек. Озоновая дыра простиралась теперь над всей Антарктикой, а также над половиной Австралии и южной частью Патагонии, приближаясь к южной оконечности Африки — континента, население которого уже и так значительно сократилось из-за процесса опустынивания. Прореха в озоновом слое над Северным полюсом была немногим меньше. Мари легко соглашалась с тем, что представленные факты не давали ни малейшего повода для веселья, однако ее разум упорно отказывался постичь и признать драматический смысл этой информации, которая оставалась висеть в виде пузырька где-то на краю ее сознания — простой набор данных, вроде температуры или показаний счетчика потребленной воды в душе. Кстати, если верить этому устройству, то на ближайшие двадцать четыре часа девушке осталось меньше тридцати литров.

Пока струйки теплой воды ласкали ее тело, Мари почувствовала, как руки сами собой опустились к низу живота. И нежно приникли к коже, как будто пытаясь исследовать еле заметную округлость чрева.

Она подняла голову к лейке душа из белого пластика и закрыла глаза под напором воды, положив ладони крест-накрест над самым лобком.

Воспоминание пронзило ее разум насквозь, подобно полосам электронных помех на экране телевизора.

И она завопила от боли.

Оно было синим.

Оно было синим и, тем не менее, сияло невыносимо белым светом — незамутненным, величественным и… смертоносным.

Казалось, что у него было две формы, нет, вернее, два источника энергии.

Оно двигалось, сверкая ослепительными бело-синими всполохами; инфразвуки грохотали внутри ее мозга. Мари оказалась распростертой на кафельном полу душевой кабинки, а струи воды продолжали литься сверху, как ни в чем не бывало.

Два источника энергии были одновременно похожими и разными.

Информация обрела постижимую форму где-то на глубоко запрятанном уровне ее сознания, но отзвук этого понимания сумел добраться до ее «я» — до маленького мыслящего существа, лежащего навзничь в душе, — и вызвал доселе неведомое свечение.

Она почувствовала тошноту, но в желудке у нее уже ничего не осталось.

Сознание попыталось сформулировать объяснение, перечислить обычные для такого случая причины, но два источника энергии вгрызались в процесс мыслительной деятельности, заполняя мысли образом бело-синего космического механизма.

Поэтому она скрючилась как зародыш, связанный плацентой с материнской утробой, — древний, первобытный рефлекс. Она смотрела в сливное отверстие, находившееся в нескольких сантиметрах от ее лица, наблюдала за вращением водяной воронки — за движением, напоминавшим прощальный жест танцора, покидающего сцену, последний всплеск жизни перед приходом смерти.

Космический механизм заговорил с ней — на языке, слова которого были непонятны, но общий смысл удавалось уловить.

Она не заметила, как поток воды прекратился, а на счетчике появилась красная полоска с надписью «НОЛЬ».

Когда Мари Зорн пришла в себя, то одновременно ухитрилась понять множество вещей: она больше не находилась в душевой, космический механизм исчез из ее сознания, кто-то насухо вытер ее и слегка приодел, а над ней склонился Солохов, молодой унтер-офицер из русского посольства. Он несколько раз ударил ее по щекам и немного смутился, когда она открыла глаза:

— Miss Zorn? Miss Zorn? Do you feel allrrite?[28]

«Он обращается ко мне по-английски», — подумала Мари и удивилась. Она же бегло говорит по-русски.

— Я себя хорошо чувствую, вы не дадите мне немного воды? — ответила она на чуть корявом русском.

— Конечно.

Мужчина бегом бросился к небольшому холодильнику, вытащил бутылку сибирской минералки, налил большой стакан воды и вернулся к девушке. Выглядел он встревоженным.

Мари жадно выпила воду. Наступила ночь, но жара правила городом весь день. И теперь казалось, что находишься внутри накрытого крышкой котелка, под которым развели огонь.

Солохов присел на край постели.

— Я позвонил Романенко. Он скоро приедет сюда с врачом, — тихо проговорил он по-русски.

Мари почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Горский настоятельно просил позаботиться о том, чтобы ее как можно реже осматривали медики. Это означало — никаких медицинских освидетельствований.

— Зачем вы это сделали?! — завопила она по-французски, прежде чем до нее дошло, как забавно выглядит подобное поведение.

Молодой русский резко выпрямился, явно озадаченный.

Мари не имела ни малейшего желания извиняться, потому встала и молча заперлась в ванной.

Она оставалась там вплоть до появления врача и русского полковника.

— Уверяю вас, я прекрасно себя чувствую. Я просто не удосужилась выпить достаточное количество жидкости, а на улице сегодня стоит исключительная жара.

Романенко пристально смотрел в лицо Мари.

Она была бледновата, а под запавшими, лихорадочно блестевшими глазами набрякли синевой тяжелые полукружия мешков. Она явно не высыпалась.

С другой стороны, мусорное ведро в ее комнате было битком набито стеклянными и пластиковыми бутылками.

Она лгала ему.

Казахский доктор был агентом русской разведки, он не проболтается. Врач уже прослушал стетоскопом дыхание девушки, измерил кровяное давление, проверил глазное дно с помощью маленького карманного фонарика, постучал молоточком по коленным чашечкам, убедился, что на языке нет сыпи, а носоглотка и уши не поражены инфекцией, затем равнодушно взглянул на цифру, высветившуюся красным на светодиодном экране его портативной аптечки.

— Я обнаружил тахикардию в легкой форме. Вы принимаете какие-либо препараты? — спросил он, выписывая анальгетики, содержащие аспирин, и слабые анксиолитические средства.

— Не беспокойтесь, — ответила девушка. — Это правда, что путешествие заставляет меня немного нервничать. Но дело только в этом. Я в порядке. Я не заболею.

«Эта фраза, — подумал Романенко сощурившись, — предназначалась мне».

Он решил, несмотря ни на что, внести описание происшедшего инцидента в секретное досье — сразу же по возвращении в офис. Без сомнения, не стоит предавать этому событию чрезмерного значения: сегодня действительно чертовски жарко, к тому же вполне понятно, что девчонка имеет основания слегка беспокоиться.

Но Солохов обнаружил ее в ванной, без сознания.

Безусловно, этот факт обязательно следовало внести в список наряду с соответствующей информацией о времени и дате события, а также показаниями доктора Уйсурова.

После того как Романенко и врач ушли, Мари попросила Солохова оставить ее одну. Спасибо, она чувствует себя прекрасно и в самом деле не понимает, зачем было поднимать столько шума из-за легкого приступа головокружения.

Она постаралась снова натянуть личину хрупкой честной девушки — маску, которая так хорошо защищала ее вначале. Искренность и немного робости — теперь она хорошо умела притворяться в сложных ситуациях.

Она провалила задание.

К восходу солнца Горский узнает, что не все в порядке.

Мари вытянулась на кровати. Перед уходом из гостиницы Романенко сказал, что завтра у нее будет паспорт, причем сказал это таким тоном, как будто речь шла о каких-то пустяках. Осталось обсудить с Горским кое-какие мелочи, потом она отправится в путь.

«А ведь это только начало», — подумала девушка, содрогнувшись.

Она машинально высыпала в рот таблетки, оставленные врачом, и проглотила их. Затем погасила ночник у изголовья. По телевизору, который висел прямо напротив, показывали старую серию «Беверли-Хиллз 90210» — она видела ее, когда была еще девочкой. Теперь сериал показался ей ужасно пустым, неинтересным. Она даже спросила себя, что подумали бы о нас инопланетяне, если бы в далеком будущем взялись исследовать подобный хлам, оставшийся от нашей цивилизации. Потом переключилась на другой канал — какую-то русскую телестанцию — и в конце концов заснула под очередной вариант «Лебединого озера».

* * *

«План наступления на Цзянсу сработал», — подумал Романенко, следя за картинкой, двигавшейся на экране.

Он запер целую армию на полуострове и уничтожил несколько войсковых соединений противника у линии фронта к северу от реки. Еще одна армия с большими потерями отступала к Хэнань.

Судя по всему, электронный мозг «Кригшпиль» выбрал такой вариант развития событий, при котором резервные дивизии из Цзинани использовались в качестве подкрепления. Но при этом наступление врага на Ухань остановилось, что было одной из заявленных целей всей операции.

Впрочем, «МАРС» продолжал сосредоточивать войска на севере Юньнани — взяв Куньмин, он не собирался медлить с кинжальным ударом в направлении Гонконга, но теперь Романенко вернул себе инициативу на восточных берегах реки.

Он мог бросить основную часть сил в открывшуюся брешь, в соответствии с планом, изобретенным в последние дни, и продвинуться до реки Хуанхэ. Он направит все доступные войска в это великолепное сражение, которому суждено будет решить судьбу войны. Все войска, до последнего пехотинца, остававшегося в строю.

Романенко был целиком погружен в свои стратегические замыслы, когда в одно мгновение произошло сразу два события.

Сначала процессор игры выдал сообщение, на экране появились графики, которые затем пришли в движение.

ДВОЙНОЕ НАСТУПЛЕНИЕ ОТ КУНЬМИНА

ВРЕМЯ ВЫПОЛНЕНИЯ: ВЕДЕТСЯ РАСЧЕТ

— 17-я АРМИЯ — НА НАНЬНИН, ЗАТЕМ В НАПРАВЛЕНИИ ПОЛУОСТРОВА ЛЭЙЧЖОУБАНЬДАО

21-я АРМИЯ — НА ГУЙЯН, ЗАТЕМ НА ЦЗУНЬИ

30-я АРМИЯ — ВСПОМОГАТЕЛЬНЫЙ УДАР ОТ ПАНЬ-ЧЖИХУА

— ПЕРВАЯ ТАКТИЧЕСКАЯ ГРУППИРОВКА — НА ГУЙЯН (ДВА АРМЕЙСКИХ КОРПУСА)

— ВТОРАЯ ТАКТИЧЕСКАЯ ГРУППИРОВКА — НА НАНЬНИН И ХАЙНАНЬ (ДВА АРМЕЙСКИХ КОРПУСА)

— ТРЕТЬЯ ТАКТИЧЕСКАЯ ГРУППИРОВКА — НА ПОДДЕРЖКУ КУНЬМИНЯ (ОДИН АРМЕЙСКИЙ КОРПУС + ОДНА ДИВИЗИЯ ВДВ)

ПРОДВИЖЕНИЕ 13-й АРМИИ НА ПАНЬЧЖИХУА ОТ СИЧАНА

«О господи! — успел подумать Романенко. — Вот теперь начался забег на короткую дистанцию».

И тут открылась дверь в другом конце комнаты. Вошел капитан Урьянев.

С новостями.

— Полковник, полагаю, я нашел нужного нам человека.

Капитан улыбался без всякого стеснения.

Романенко одарил подчиненного холодным взглядом, с сожалением вышел из программы «Кригшпиль» и указал Урьяневу на кресло.

Молодой капитан ГРУ занял предложенное ему место, продолжая улыбаться и теребить усы. «Он явно гордится собой», — подумал Романенко.

— Итак? — равнодушно спросил он.

Урьянев устроился в кресле поудобнее:

— Вы ни за что не догадаетесь, кто это.

Романенко раздраженно вздохнул:

— Прекратите говорить загадками. У нас мало времени.

Горский поставил совершенно четкие условия: никаких людей из ГРУ или любой другой русской спецслужбы. Никаких представителей мафии, никаких наемных убийц, числящихся в списках Интерпола. Никаких военных преступников, парней, не имеющих шанса легально пересечь границы североамериканских государств. Команда из трех человек, или даже двух, если сделать по-другому не получится.

Это все равно что требовать отправить человека на Луну в сопровождении типов, которые ни разу в жизни не сидели в кресле на борту самолета, пусть даже в салоне эконом-класса.

Тем не менее Урьянев отобрал небольшую группу потенциальных кандидатов. Среди них выделялись двое парней и одна девушка.

Первый — бывший русский милиционер, сорокапятилетний мужчина, перебивавшийся случайными заработками в качестве телохранителя. Он околачивался в Алма-Ате. Крепкий парень, умел обращаться с оружием и знал специфику работы в службе безопасности. Однако Романенко тут же обнаружил, что он страдает алкоголизмом, а его умственные способности оставляют желать лучшего.

Второй — североирландский протестант, уроженец Белфаста, в прошлом член радикальной ветви движения оранжистов. Он уже около пятнадцати лет числился в международном розыске за участие в ряде терактов в Ольстере и работал на малопривлекательных нанимателей в Бразилии, Африке, на Ближнем Востоке, а затем в Средней Азии. Он откликался на прозвище Доуи, хотя на самом деле его звали Уильям МакДоуэл. Говорили, что это кадр высшего класса, живая глыба льда, настоящий специалист по обеспечению личной безопасности клиента, любивший убивать и умевший это делать. Тем не менее ни один факт в собранном на него досье не говорил о том, что он в состоянии успешно выполнить достаточно деликатную миссию. Кроме того, он был замешан в убийствах, и Европол давно выдал ордер на его арест.

Оставалась девушка. Случайное стечение обстоятельств. Загадка. Романенко и Урьяневу так и не удалось докопаться до правды о ее прошлом.

Не уродина и не красавица. Невзрачность, достойная уважения. Немного нескладное тело, большие зубы и внушительный бюст. Плюс сплошные мускулы и недюжинная сила воли, прокаленная солнцем пустыни. Такую жизнь вели ее предки, подумал Романенко.

Она была настолько же блондинкой, насколько Мари — брюнеткой; крупной, а Мари — миниатюрной; загорелой, а Мари — бледной.

Девушка сказала, что ее зовут Ребекка Уотермен, она служила сержантом в ЦАХАЛе.[29] По ее словам, она родилась в Хайфе. Ее отцом был хасид-американец из Бруклина, а матерью — русская еврейка из Одессы. Она говорила на языках обоих родителей и, конечно, на иврите и на арабском, имела высшее образование и в совершенстве знала Соединенные Штаты. Да, она уже бывала в Канаде, в том числе и в недавно возникшей Свободной провинции Квебек. Да, Монреаль ей знаком, да, она владеет азами французского языка.

Романенко попытался выяснить, не была ли она агентом «Моссада» или «Шин-Бет», ведь все складывалось слишком уж хорошо, чтобы быть правдой, но Ребекка не числилась ни в одном из списков. В московской штаб-квартире ГРУ о ней не имелось никаких сведений, а информатор Романенко в ФСБ ответил на соответствующий запрос аналогичным образом. В Израиле действует всеобщая воинская повинность, и потому не было ничего необычного в том, что женщина, как она утверждала, служила в ЦАХАЛе в чине сержанта.

В ответ на вопросы Романенко Ребекка рассказала, что просто путешествует, изъездила всю планету вдоль и поперек и уже около двух лет слоняется по Средней Азии и Южной Сибири. Что у нее закончились деньги. И она дала короткое объявление в местной газете: дескать, срочно ищу любую работу. А Урьянев случайно встретился с ней в одном из городских баров.

Романенко понадобилось не более двух минут, чтобы решить: она подходит для выполнения операции. Он был женоненавистником не больше, чем средний мужчина в целом и офицер российской армии в частности. «Будем работать с тем, кто есть, вот и все», — подумал он.

Так что теперь он смотрел на Урьянева, глаза которого сияли от самодовольства. В его улыбке смешивались незамутненная гордость и наивная радость.

Кретин. Он воспринимает это как игру, не понимая, что всякая игра предполагает учет и стопроцентную готовность к любому стечению обстоятельств.

— Итак? — бросил Романенко ледяным тоном.

— Итак? — повторил Урьянев с видом заговорщика. — Держу пари, полковник, вы не угадаете, кто это. Главный приз, неожиданный подарок, только что прибывший прямо с китайской границы.

Романенко устремил на подчиненного бесстрастный взгляд.

— Итак, я привел вам уйгурского наемника, полковник, — поспешно сказал Урьянев.

— Кого?

— Наемника, служившего у Шаббаза. Как его там зовут, Зорп?

Романенко напряг память. Корнель Зорп. Он же Хьюго Корнелиус Торп.

Бывший доброволец 108-й боснийской бригады.

Вот черт! Он прорвался. Он выжил.

Романенко даже представить не мог, как Торопу это удалось, но тот добрался до Алма-Аты через район, кишевший боевиками враждебной группировки, а потом еще и ухитрился проникнуть в посольство.

Полковник впился взглядом в лицо Урьянева:

— Он здесь?

— Да, ждет в соседнем кабинете.

Компьютер в голове Романенко раскрыл личное дело Торпа-Зорпа.

Урьянев прав. Тороп — именно тот человек, который нужен в этой ситуации.

5

На другом берегу реки Текес дела пошли гораздо хуже.

Сначала Тороп много дней добирался пешком до гор Тескей-Ала-Тоо, обходя вражеские отряды, которые направлялись к китайской границе. Он слышал рев истребителей, пролетавших над этим районом, и часто замечал в небе их белый след. Тороп молился только о том, чтобы примитивную бортовую электронику старых МиГов, принадлежавших СОУН, не заменили российскими системами новейшего поколения, поскольку никакому Господу не под силу укрыть вас от ока высокоэффективных радаров. Солдаты Саддама Хусейна почувствовали это на собственной шкуре незадолго перед смертью — пару десятков лет тому назад.

Затем он больше недели шел по горам Тескей-Ала-Тоо, следя за руслом озера Иссык-Куль с высоты этого хребта. Тороп ел все, что попадалось под руку: корешки, цветы, насекомых, птичьи яйца.

Днем через отрог горной цепи перелетали группы вертолетов и военно-транспортных самолетов. Иногда Тороп час или два прятался под какой-нибудь скалой, отвесным утесом, забивался в выбоину или лежал ничком в зарослях, в яме или под стволом упавшего дерева. Время от времени он спал.

Ночью Тороп, подобно летучей мыши во тьме, двигался без передышки, сверяясь с показаниями GPS-модуля своего мобильного телефона, настроенного на спутниковый канал ArabSat.

Иногда он позволял себе несколько часов биозапрограммированного сна в сырых и холодных пещерах и даже в обычных расселинах, выдолбленных в скалах и по размерам едва ли превышавшим стандартную секцию автоматической камеры хранения.

Как-то вечером, за два дня до выхода к реке Текес, Тороп, вытянувшийся в укромном месте на своем спасательном одеяле, перерыл содержимое рюкзака и наткнулся на два листа газеты, в которую были завернуты насквозь промокшие обломки старых свечей. Он принялся читать находку при колеблющемся свете огарка.

Два листа казахской ежедневной газеты на русском языке, вышедшей несколько месяцев назад. Спортивная рубрика с обзором футбольного матча, состоявшегося в Алма-Ате между сборными Киргизии и Узбекистана. Еще тут описывались подвиги юного казахского атлета, упорно готовившегося к ближайшим Олимпийским играм в Нью-Дели. С тех пор как несколько недель назад книги по военной стратегии были разорваны на клочки вместе с лошадью, попавшей под авиаудар беспилотника, Тороп не видел печатного текста. Сейчас он набросился бы даже на список телефонов девиц легкого поведения или некрологи и прочитал бы все, от первой до последней строчки.

На другом листе в основном шла речь о происшествиях и криминальной хронике. В Красноярском крае свирепствовал серийный убийца. За два года он убил и расчленил дюжину девушек — и каждый раз подбрасывал тело к отделению милиции или зданию местной администрации. Зловещим деяниям маньяка была посвящена целая страница.

На обратной стороне некий журналист комментировал ход расследования, которое федеральное подразделение уголовного розыска России вело в связи с таинственным взрывом самолета бизнес-класса над Татарским проливом. Было очевидно, что российские менты терялись в догадках по поводу этого инцидента, происшедшего в феврале.

Тороп с жадностью прочел напечатанные на бумаге тексты, вплоть до последней заметки, в которой сообщалось о пожаре в старом офисном здании в центре столицы. В случившемся обвиняли местную мафию. Затем пластырь ввел в организм Торопа активное вещество, и он заснул мертвым сном.

Дни и ночи шли своим чередом, и длинные переходы без отдыха в конце концов произвели соответствующий психотропный эффект — задали некий внутренний ритм функционирования организма, когда граница между телом и сознанием стирается и они начинают работать как детали одного живого механизма.

На закате восемнадцатого дня после атаки вдали показался Каракол. Тороп затаился на северном склоне горы и смотрел, как воды озера блестят под косыми лучами солнца. Город находился чуть восточнее — белое пятно, которому дневное светило придало оранжевый оттенок, в пустыне цвета охры, на засушливой плоской поверхности, накопившей за день жар. Дорога уходила прочь от восточного берега озера, чтобы раствориться в этой ровной глади. Немного севернее между крутыми скатами лежало плато, которое вело к долине Текес.

Мимо проехали «джип», пикап «тойота» с пулеметом и две старенькие «Праги» со спаренными зенитными пушками. Затем наступила ночь, и движение прекратилось.

Было уже поздно, в июле световой день особенно долог. К часу ночи Торопу нужно было обязательно пересечь дорогу.

До киргизско-казахской границы оставалось пройти меньше пятидесяти километров. И обойти двух людей, которые вскоре преградили ему путь.

Тороп добрался до северного берега реки на утренней заре.

Не прошел он и трех километров, как услышал гул самолета, приближавшегося с северо-востока. Тороп успел спрятаться под выступом скалы, прежде чем истребитель «Сухой» с отличительными знаками СОУН медленно пролетел над его головой, оглушительно ревя двигателями. Час спустя беглец понял, что только что пересек границу Казахстана. Он очутился на краю узкой трассы. Это было нечто среднее между лесным проселком и дорогой районного значения, где асфальт чередовался с участками, засыпанными мелким щебнем. Здесь Тороп и натолкнулся на древний указатель советской эпохи, висевший на покосившемся столбе, проржавевший, но все еще возвышавшийся над дорогой: «Алма-Ата, 250 километров». Герб республики Казахстан был наполовину разъеден ржавчиной.

Через три часа и пятнадцать километров, пройденных на северо-северо-запад, дорога вывела Торопа к небольшой скалистой возвышенности. Внизу до самого горизонта тянулась великая казахская степь. Вдали виднелась национальная автотрасса — совсем новая, с двумя полосами движения, черным асфальтом и желтой разметкой, поблескивавшей в лучах солнца. Дорога перечеркивала степь с востока на запад.

Чуть дальше к северу по небу мчались орды серно-желтых облаков, напоминавших гигантские воздушные шары или вставших на дыбы лошадей. Края туч были темно-фиолетового цвета. Небо было похоже на туго натянутое полотнище серо-голубого оттенка. Его сотрясали ярко-белые вспышки электрохимических разрядов. Мощная летняя гроза гремела над рекой Или и Капчагайским водохранилищем.

Подул прохладный, сырой ветер.

На востоке над самым горизонтом пробивались лучи солнца, и небо выглядело как декорация для высокобюджетного фильма на библейскую тему. Насыщенные статическим электричеством облака проплывали над Торопом, подобно грозным цеппелинам. На севере не было видно ничего, кроме плотной темной пелены, временами переливавшейся всеми цветами радуги; но сверкающая призма, в которую превратилась широкая полоса лазури на восточном краю небосвода, еще преломляла свет утреннего солнца. Свет, подобно лучу гигантского прожектора, искривлялся под сводом темных сине-фиолетовых туч.

Тороп поднял голову к грозовым облакам.

На севере сверкнула здоровенная молния, и степь замерла, словно Бог щелкнул вспышкой огромного полароида. Рокочущий гром прокатился по окрестностям, как эхо орудийного залпа.

Затем пошел дождь.

А над Торопом раздались голоса.

Застигнутый врасплох, он не понял, что именно они говорили, но, оборачиваясь, успел уловить общий смысл: там, внизу, кто-то есть.

Два голоса доносились с вершины скалистой возвышенности; рядом с ней находилась каменистая насыпь, которую Тороп только что пересек.

Эти люди были вооружены. И у них были лошади. Один разглядывал Торопа в бинокль. Другой уже поднимал к плечу автомат.

В тот же самый момент раздалась очередь, и пули зацокали по камням вокруг Торопа. В мгновение ока он схватился за собственное оружие и бросился на землю, в груду щебня.

Мозг Торопа зафиксировал характерное звучание вражеского автомата и отыскал соответствующую музыкальную фразу среди набора мелодий, хранившихся в его памяти. Новенький М-16, укороченная модель типа «Кольт» американской оружейной компании «Армалайт». Прекрасное оружие.

Это наверняка парни из СОУН. Члены спецподразделения, патрулировавшего границы к югу от Капчагайского водохранилища.

Тороп двумя руками поднял автомат над куском скалы — своим временным укрытием — и полил очередью предполагаемую позицию стрелков.

Лишь шелест падающих дождевых капель был ему ответом.

Прошло несколько минут — долгих, как часы, — в течение которых Тороп с удивлением заметил, что ему слегка не хватает воздуха, а его висками почему-то решил заняться отбойный молоток. Где-то в груди только что заработал гидравлический насос. Потоки дождя выливались на голову с методичностью заводского контейнера. Это сопровождалось чередой вспышек гигантского полароида и артиллерийской канонадой грома.

Тороп не мог обойти вражеский пост слева или справа или дать задний ход, то есть пересечь границу в обратном направлении. Ему нужно просто убить их.

И он бросился в атаку, не тратя времени на размышления.

Когда Торопу удалось отдышаться и прийти в себя, он одновременно осознал сразу две вещи: дождь только что закончился — так же внезапно, как и начался, — а сам он стоял перед каменным столбом, обугленным и иссеченным осколками после мощного взрыва. Тороп узнал отчетливый почерк собственных боеприпасов — российских оборонительных гранат[30] последнего поколения, начиненных воспламеняющимся аэрозолем под большим давлением и дробью из высокоуглеродистой стали. Скала в радиусе шести метров от эпицентра почернела. Ее опаленную огнем поверхность покрывали тысячи мелких выбоин, напоминавших язвочки от ветряной оспы. В нескольких метрах от места падения гранаты валялся труп первого парня. Его отшвырнуло взрывной волной. Тело частично обуглилось, от одной из рук осталось только предплечье, наполовину оторванная нога была согнута под странным углом; обезображенная голова, почти отделившаяся от позвоночника, который вывалился наружу из окровавленной плоти, казалось, до сих пор не понимала, что произошло. Более чем в десяти метрах от эпицентра дотлевали останки лошади — статуя из дымящихся внутренностей и почерневших лохмотьев плоти на концах обугленных пламенем костей.

Тороп заметил и второго стрелка — чуть дальше, в стороне. Человек лежал навзничь в одиночном окопе, вырытом в груде булыжников, рядом с обезглавленным трупом лошади. Парень с трудом шевелился. Каждое его движение сопровождалось гримасой боли.

Тороп воспользовался представившимся шансом.

«Шишков», приклад которого упирался в его плечо, содрогнулся в руке Торопа, как гигантский вибромассажер. Он выпустил длинную очередь, освобождая все смертоносное содержимое обоймы. Раскат грома потряс всю гору. Тороп был Зевсом-повелителем этой грозы из пороха и стали, богом более трусливым и более опасным, потому что он оставался человеком.

Тороп прошел вперед несколько метров, держа поверженного врага под прицелом. Вытащил пустую обойму, вставил на ее место новую, прикрученную к первой вверх ногами с помощью водонепроницаемой изоленты, и замер, обнаружив полное отсутствие реакции со стороны противника.

Он видел верхнюю часть раздробленного черепа, напоминавшего теперь разверстую пасть с испорченными зубами, сгнившими и почерневшими под действием инфекции. Или плотоядный цветок. Паразит, летящий на сверхзвуковой скорости, прогрыз этот череп, добрался до мозга и вышел с другой стороны. Человек был так же неподвижен, как покрасневшие от крови камни вокруг.

Тороп долго стоял на вершине скалы, освещенной солнцем, только что выглянувшим из пелены туч. Он вдыхал запах пороха и мокрых скал. Опустил автомат, крепко держа его обеими руками. Ветер, налетевший с севера, погнал грозовые облака в сторону Киргизии, и через несколько мгновений небо стало кристально голубым, прозрачным до рези в глазах. Солнце превратилось в идеально правильный шар, испускавший потоки желтого света.

Оно неумолимо поднималось вверх и с каждой минутой все сильнее грело землю. Скоро наступит полдень, и небо станет белым, как соль в лучах прожектора.

Зной пустынных высокогорных плато, прозрачность атмосферы, кристально чистой после дождя, голубизна наполнявшего ее газа, зримая тяжесть этих унылых гор — ради подобного зрелища стоило на краткий миг остановиться.

Тороп глубоко вздохнул, очистил сознание от любых посторонних образов и принялся петь суру из Корана — «Скручивание»:

Когда солнце будет скручено,

И когда звезды облетят,

И когда горы сдвинутся с мест,

И когда десять месяцев беременные верблюдицы будут

без присмотра,

И когда животные соберутся,

И когда моря перельются,

И когда души соединятся,

И когда зарытая живьем будет спрошена,

За какой грех она была убита,

И когда свитки развернутся,

И когда небо будет сдернуто,

И когда ад будет разожжен,

И когда рай будет приближен, —

Узнает душа, что она приготовила.[31]

Сура навела Торопа на мысль о старой песне группы «U2» под названием «Mofo».[32] Он вспомнил, как слушал эту композицию в режиме бесконечного повтора все лето 1997 года, находясь в Панджшерском ущелье. Это был подарок его случайной подружки — той самой журналистки с Би-би-си. Она всучила ему CD-плеер марки «Филипс», работавший на батарейках типа LR6, и два сборника хитов. В песне были такие слова:

Got the swing got the sway got my straw in lemonade

Still looking for the face I had before the world was made…

Mother Mother, sucking rock'n'roll.[33]

Пение Торопа поднималось вверх, к горам. Он посылал его небу, исполненному огромного величия и огромного великодушия, чтобы оно благосклонно приняло души двух безвестных воинов, чей путь он оборвал.

6

Романенко не сводил с Торопа глаз, а тот столь же пристально всматривался в полковника. В этом обмене взглядами не было никакой агрессии, никакого бахвальства. Просто два профессионала оценивали друг друга.

Романенко разглядывал густую черную бороду, круги под запавшими глазами, изможденное лицо собеседника. Наемник Шаббаза потерял десять килограммов и постарел на несколько лет, на его одежду было больно смотреть.

— Ваши способности к выживанию значительно выше среднего уровня, господин Зорп, — наконец произнес полковник и перевел взгляд на экран компьютера. — Но ваш портной никуда не годится.

Тороп ничего не ответил. Он только что добрался до посольства. И не успел приготовить остроумного ответа.

Он позвонил Урьяневу на мобильник, когда был километрах в десяти от города. Сначала капитан не поверил своим ушам. Чрезвычайно оживившись, русский назначил встречу на автобусной остановке в восточных предместьях, в пяти километрах от казахского КПП.

Урьянев осмотрел Торопа с головы до ног и сказал, подкручивая усы:

— Не хотите сменить работодателя?

Потом привез его в посольство на массивном японском автомобиле с номерами российского дипкорпуса. Они беспрепятственно миновали КПП. Урьянев провел Торопа прямо в офис на верхнем этаже. Там гость десять минут торчал в маленьком вестибюле, где неразговорчивая секретарша с большим шиньоном печатала отчеты на допотопном компьютере.

Затем Торопа привели сюда, где его ждал этот хладнокровный сорокалетний мужчина с узким худым лицом, стальным взглядом серо-голубых глаз, скрывавшихся за маленькими очками в металлической оправе, с черными волосами, зачесанными назад, — бюрократ постсоветской эпохи, вовлеченный в незаконный бизнес. Именно этому человеку Тороп сбывал тонны гашиша и опиума в обмен на оружие и боеприпасы.

Тороп никогда не бывал в посольстве, все сделки осуществлялись неподалеку от торговых складов, расположенных на киргизской границе. Там у ГРУ был ангар на подставную фирму.

Романенко всегда казался Торопу холодным, бесцветным пугалом, лишенным подлинной широты ума. Тороп не смог бы объяснить почему, но здесь, в просторном офисе с казенной мебелью и опущенными плотными шторами, полковник излучал совсем другую ауру. За холеными, едва ли не женственными манерами Романенко чувствовались повадки хищника.

Романенко очень сосредоточенно смотрел на экран, затем что-то набрал на клавиатуре. Наконец он оторвался от компьютера, пробуравил собеседника взглядом серо-голубых глаз и спокойно произнес, отчетливо выговаривая каждое слово:

— Пять тысяч долларов. Плюс издержки.

Даже не моргнув, Тороп улыбнулся и так же спокойно спросил:

— И кого я должен убить?

Полковник ухмыльнулся.

— Никого. Для этого у нас есть свои специалисты.

Тороп невозмутимо снес словесный щелчок по носу. Это было уже кое-что. Когда Урьянев сделал ему предложение (надо сказать, весьма своевременное), Тороп приготовился к худшему.

— Отлично. Тогда что же я должен сделать?

Романенко невидящим взглядом уставился в чье-то личное дело, оперся подбородком на кулак, как роденовский «Мыслитель», и снова поднял глаза на Торопа.

«Это уже перебор, — подумал Тороп. — Ты все-таки не повелитель Вселенной».

— Доставить кое-кого в Канаду. Точнее, в Квебек. Обеспечить безопасность объекта в пункте назначения, а потом вернуться и или раствориться в воздухе, или отправиться, куда вам будет угодно.

— Пять тысяч долларов США?

— Да.

— Плюс издержки.

— Да, плюс издержки.

Тороп решил повременить с ответом.

— Кого именно мы сопровождаем?

Романенко позволил себе нечто вроде улыбки, похожей на оскал акулы, плавающей в холодных водах.

— Вы сопровождаете одну особу. Кого и каким образом — об этом я скажу в нужный день и час. Конечно, при условии, что мы договоримся.

Тороп уселся поудобнее. Напрасно они считают его идиотом.

— В наши дни попытка пересечь границу Северной Америки с наркотиками почти неминуемо влечет за собой пожизненное заключение. Так что извините, полковник, но ваши пять тысяч долларов выглядят просто смешно.

Лицо Романенко стало непроницаемым и побелело, как новая раковина для ванной.

— Я сказал «сопровождать одну особу», господин Зорп. Я ничего не говорил о наркотиках. Или о чем-то другом.

Настала очередь Торопа принять безразличный вид, впрочем, в уголках его губ сохранился намек на иронию.

— Ладно, я согласен. А собственно, о чем другом идет речь?

Романенко уставился на него взглядом очковой змеи и ничего не ответил.

— Послушайте, если я рискую шкурой за пять тысяч долларов, то должен хотя бы знать ради чего. Видите ли, я сознательный пролетарий.

«Но усталый, — мысленно прибавил Тороп. — Так что, если уж говорить о ясности сознания, это скорее порожденное бредом чутье на истину, галлюцинация, вызванная усталостью».

Романенко по-прежнему буравил его ледяным взглядом. Затем посмотрел на Урьянева. В конце концов он повернулся к Торопу и холодно произнес:

— Простите нас, господин Зорп, но, прежде чем продвинуться дальше в нашей дискуссии, мы с капитаном Урьяневым должны срочно обсудить один небольшой вопрос. В связи с этим не будет ли вам угодно немного подождать в приемной? Ирина сделает вам кофе.

Тороп не до конца понимал, что происходит, но почувствовал: действуя вопреки всем правилам, он неожиданно добился успеха. «Что же творится в голове этой очковой змеи из ГРУ?» — подумал он, покидая кабинет. Секретарша с большим шиньоном проводила его в приемную — строго обставленную библиотеку, набитую сочинениями по военному делу, — а чуть позже принесла чашечку кофе по-турецки.

Тороп ждал около получаса. Впрочем, он наткнулся на написанный по-английски труд генерала Либбетта — американского специалиста по Сунь-Цзы, — так что даже не заметил, как пролетело время.

Когда Урьянев пришел за ним, на его губах, под грубо подстриженными черными усами, играла загадочная улыбка.

Романенко сидел на том же самом месте. Он жестом предложил Торопу сесть в кресло. Торопу показалось, что он снова смотрит изображение, недавно записанное на магнитную ленту.

— Господин Зорп… или скорее мне бы следовало говорить — господин Торп, не так ли? — по итогам нашей короткой беседы мы с капитаном Урьяневым решили изменить условия нашего маленького предложения.

Тороп уселся поглубже в кресло и стал ждать продолжения.

— Я… Во-первых, мы удваиваем сумму вашего вознаграждения. Господин Торп, теперь речь идет о десяти тысячах долларов США.

Тороп улыбнулся. Парень считает себя ловкачом, потому что узнал его настоящее имя. Что ж, с теми средствами, которые есть у ГРУ, это не сложно.

— Чем я заслужил такую внезапную благосклонность?

Полковник попытался выглядеть как нормальный человек, как игрок, который умеет достойно принять поражение, но его лицо оставалось холодной, бездушной маской.

— Господин Торп, мы попросим вас ответить на поставленный вами же вопрос — в том самом виде, в каком вы нам его задали. Что именно мы сопровождаем?

— Что вы плетете? Вы не знаете, что перевозит курьер? Это что-то новенькое.

Романенко протяжно вздохнул. Это был вздох, исполненный смирения.

Тороп лихорадочно обдумывал ситуацию. Раз речь не идет о наркотиках, что же это тогда может быть, черт побери?

Размышляя над всем этим в библиотеке, Тороп на мгновение задался вопросом: а что, если ГРУ вербует парней вроде него для сопровождения перебежчиков или засветившихся тайных агентов? Однако подобный вариант показался ему слишком сказочным, ведь для этого у ГРУ есть свои команды профи.

Если Романенко просит его сопроводить кого-то в Канаду, это означает, что операция не проводится от имени ГРУ, а преследует интересы самого полковника или одной из мафиозных «малин», с которыми он работает.

Но теперь, глядя на невозмутимое лицо офицера разведки, только что признавшегося в чем-то немыслимом, Тороп подумал, что дело переходит из области сказок в область научной фантастики.

— Господин Тороп, я в двух словах объясню вам ситуацию. Первое: мы участвуем в операции с внедрением агента. Она направлена против ветви сибирской мафии, понятно?

— Славное введение в курс дела. — Ироничная реплика вырвалась у Торопа сама собой.

— Дальше будет еще лучше. Второе: эта преступная группировка поручила нам задание — сопроводить некую особу в некое место.

— Ага, в Квебек.

— Именно. Третье: предполагается, что мы осуществим целый ряд подобных миссий. Сейчас у нас первая попытка. Мы проводим испытания. И они непременно должны увенчаться успехом, чтобы мы могли продолжить операцию. Но главное, как я вам уже сказал, я заплачу двойную цену, если вы предоставите мне информацию о том, что эта баба перевозит.

И вот тут Тороп поймал бюрократа на грубой ошибке. Из-за секундной невнимательности и чистого тщеславия полковник позволил Торопу сделать огромный шаг в сортировке статистических данных: разом исключить из выборки половину вариантов.

Ему предстояло сопровождать какую-то девку.

На мгновение Тороп подумал, что его вовлекают в торговлю «белым товаром», бизнес вроде того, который он обнаружил в Европе двадцать лет тому назад по самой невероятной из всех возможных случайностей.[34]

Но он ничем не выдал своего беспокойства, ожидая дополнительных сведений.

Очкарику явно было не по себе, он с удрученным видом посмотрел на подчиненного:

— Ну… эта особа не перевозит наркотики, оружие, чипы или микрофильмы с секретной информацией. Мы проверили это самым тщательным образом.

— О'кей. Тогда что?

— За ответ на этот вопрос я и плачу вам десять тысяч долларов. Впрочем, я не вправе скрывать от вас результаты нашего собственного расследования: сначала мы подумали, что Мари Альфа — ученая…

— Мари Альфа?

— Это кодовое имя девушки, — произнес офицер, окончательно сдавшись.

— Понятно, продолжайте.

— Итак, ученая. Мы искали ее след в архивах системы социального обеспечения учащихся всей Северной Америки: Мари Альфа не добралась до уровня Cegep,[35] соответствующего французской степени бакалавра. То есть в науке она ничего собой не представляет.

— Тем не менее она стоит по меньшей мере десять тысяч долларов. А кто платит по счетам?

— Другой след ведет к сибирской мафии. Чем меньше вы об этом будете знать, тем лучше будете себя чувствовать и дольше проживете.

Тороп расхохотался с бесшабашностью камикадзе:

— Серьезно? Полковник, а теперь послушайте, что я скажу: если вы хотите, чтобы я выяснил, что именно она тащит с собой, будь то секреты или стратегически важные материалы, нужно поскорее перевести наше сотрудничество на новый уровень взаимного доверия. Так это называется на языке дипломатов? Невзирая на то, что предложенная вами оплата рассмешила бы даже гаитянского раба.

Романенко снова остановил на Торопе холодный пристальный взгляд, который, видимо, долго и старательно вырабатывал:

— Никто не заставляет вас соглашаться на это задание, господин Тороп.

— Никто не заставляет вас мне его предлагать. Сомневаюсь, что у вас толпа добровольцев, дерущихся за право выполнить ваше поручение, полковник. Но я сознательный человек и, несмотря на то что вам кажется, понимаю, что у меня не так много способов воздействия на работодателя. Я почти уверен, что представителя моего профсоюза моментально выставили бы за дверь.

Полковник едва заметно усмехнулся:

— Я рад отметить подобный всплеск сознательности. Десять тысяч долларов и новый паспорт плюс отпуск в Америке — я знаю людей, которые ради этого не задумываясь убили бы отца и мать.

— Мои родители давно умерли, и это поможет мне устоять перед соблазном.

— Прекрасно. Мы можем вернуться к сути нашего разговора? Вот вам общая картина, она достаточно сложна. Человек… представитель сибирской мафии, с которым мы имеем дело, чтобы внедриться в его преступную группировку, — это специалист по ультрасовременным незаконным торговым операциям любого рода. Он занимается всем. Это ходячий универсам технологий, поставляемых из-под полы: компьютерные программы военного назначения, опытные образцы галлюциногенов, банки данных стратегического характера. Очевидно, он работает и в более тривиальных сферах деятельности: оружие, наркотики, различные виды рэкета… Он также занимается контрабандой животных.

— Животных?

— Да, редких животных или представителей исчезнувших видов, возрожденных путем регенерации. Ему принадлежит компания на Тайване — консалтинговая фирма, которая работает в сфере технологий и контролирует на этом острове кучу микрокомпаний. Ну, вы знаете, как это происходит… Его компания связана с сетью других подставных фирм, действующих по всему миру, и все это очень…

— Сложно, я знаю, но не переживайте, я привык к хитрым фортелям.

— Ладно, мы пытаемся понять, как все это работает, как одно связано с другим. Вчера нам удалось отыскать след филиала «Purple Star»[36] здесь, в столице, и в Семипалатинске.

— «Purple Star»?

— Так называется тайваньская компания. У нее есть дочернее предприятие, естественно под другой вывеской, с офисом в Алма-Ате и ангарами на севере, возле границы с Россией. Улавливаете?

Тороп молча сделал некий неопределенный жест, который должен был означать понимание. Он ни черта не улавливал, за исключением того факта, что мафия и разведслужбы, судя по всему, питали явное пристрастие к приграничным территориям, но это и так казалось очевидным.

— По мере осуществления вашего канадского круиза я стану передавать вам всю информацию, какую только смогу предоставить. Взамен вам нужно ухитриться выяснить, что именно перевозится. За десять тысяч долларов США.

Тороп проворчал что-то неразборчивое, потом спросил:

— А если мне это не удастся?

— Я заплачу вам пять тысяч долларов за сопровождение объекта.

Тороп задержал дыхание, зная, что опять играет собственной жизнью, полагаясь на счастливый случай. Он медленно встал с кресла. Он смертельно устал, Канада — это совсем неплохо. Десять тысяч долларов или даже половина — неожиданный подарок, и, как бы там ни было, джокера у него в рукаве не было. Поэтому Тороп протянул Романенко руку и улыбнулся:

— Полковник, вы только что наняли меня на работу.

7

Свернувшись в чем-то вроде кресла-качалки с металлическим каркасом, Мари Зорн наблюдала в окно, как грозовые облака бегут над городом. В конце концов девушка заснула, а телевизор продолжал пронзать ночную тьму комнаты ритмичными вспышками света — сериалом иранского производства с субтитрами на казахском, в котором Мари не понимала ни слова.

Утром она проснулась с тем же самочувствием, что и накануне.

Анксиолитическим средствам удалось растопить лед отчаяния, превратив его в туман, колышущаяся линия которого подплывала к неясному настоящему.

Конечно, то, что она делает, плохо. Безусловно, она это знает, но это знание теперь было лишено всякой эмоциональной нагрузки.

Прежде чем ее жизнь окончательно рухнула во тьму, Мари познала несколько мгновений счастья и, находясь на острове, даже почувствовала себя полностью исцелившейся. Медики, которые вились там вокруг нее, всячески угождали ей, холили и лелеяли. В то же самое время она проводила каждый день многие часы со всеми этими машинами, отличавшимися поистине человеческой предупредительностью. Остров сам по себе вызывал восхищение, а Сиамский залив казался океаном материнской нежности.

Врач, которого представил ей Горский в Чингизских горах, ни капельки не походил на людей с острова. Это был пожилой, мрачный мужчина — холодный, самоуверенный, самовлюбленный. На острове его бы назвали «хладнокровным социопатом».

Этот человек использовал запрещенные приемы, а она из-за минутной растерянности и глубокого равнодушия в конце концов согласилась стать соучастницей его гнусных деяний.

Теперь уже было слишком поздно давать задний ход.

Давным-давно поздно. Две недели, если быть точной.

Солохов принес ей завтрак. Нет, у него не было новостей. Полковник уехал на север, чтобы урегулировать кое-какие детали. Когда он вернется, Мари наверняка сможет отправиться в путь в течение сорока восьми часов.

Девушка знала, что означает «наверняка» в устах таких людей. Она знала, что под «наверняка» подразумевается «возможно» или «маловероятно». Мари смутно догадывалась о том, что возникли какие-то сложности.

Она провела день перед телевизором, проглотила несколько антидепрессантов и с наступлением вечера заснула, утомленная жарой.

Ей почти сразу приснился один из постоянно возвращавшихся призрачных миров.

Она очутилась над островом-машиной, снижаясь на своем летающем зонтике. Приземлилась в джунглях среди змеиных голов, чтобы повстречаться с Древовидным Индусом.

Древовидный Индус был священной фигурой острова — великий мудрец, очень древний. Он знал все или почти все тайны этого мира. Его корни имели такую длину, что проходили под всей поверхностью острова вплоть до пляжей, и забирались так глубоко, что прикасались к секретам, скрывавшимся в центре Земли.

Рядом с деревом находился гриб — секс-машина фаллической формы. Этот механизм был органом острова. Мари могла тотчас же воспользоваться им, чтобы получить пищу, информацию, связаться с другим механическим органом или испытать плотское наслаждение.

В распоряжении Мари на острове грез находилось множество технических приспособлений. То были ее «шизомашины», как называли их доктор Винклер и его коллеги. Механизмы, которые позволяли ей контролировать процесс создания собственных снов. Они напрямую связывались с ее бессознательным с помощью специально предназначенных для этого органов. Благодаря впрыскиваемому ей нейростимулятору, Мари научилась управлять безграничным потоком психической деятельности своего организма. А вскоре, как сказал ей Винклер — официальный руководитель масштабного междисциплинарного научного проекта, — эти «ментальные машины» и «новый прототип нейростимулятора» позволят делать такое, о чем ранее ни один человек не мог и мечтать.

Изучая людей, подобных Мари, обитатели острова выяснили одну важную вещь. «Вы не больны, — однажды сказал Винклер ей и таким, как она, — просто человечество еще не умеет пользоваться потенциалом ваших мозгов. Они сделаны для чего-то такого, что нашим современникам еще только предстоит открыть».

Тогда Мари Зорн лишь частично уловила мысль, которую хотел донести до нее Винклер. Однако, как и другие пациенты, участвовавшие в опытах, она очень быстро смекнула, в чем состояло основное свойство механизмов лаборатории: создавать в человеческих мозгах виртуальное пространство, где ментальные образы не заслоняли воспринимаемую реальность или, скорее, загромождали ее только в тех случаях, когда механические устройства получали соответствующую команду.

Позже она научилась синтезировать нейростимулятор в тканях собственного мозга, чтобы во время сна иметь возможность включать механизмы из лаборатории, создавая феномен, который Винклер назвал варварским словом «нейронексия».

Все это ничего не значило для Мари. Первоочередным для девушки, как и для прочих пациентов острова, был тот факт, что ее весь день напролет не пичкали транквилизаторами и не пытались свести к минимуму неконтролируемый поток мыслеобразов, а, наоборот, старались направить это течение в определенное русло и главное — сделать из него что-то полезное.

Древовидного Индуса охватило мягкое сияние, зеленоватое свечение, свидетельствующее о том, что у него есть информация о касающейся сущности явления.

Маленькая секс-машина фаллической формы окрасилась в тот же оттенок, вибрируя с той же частотой. Из ее недр появился орган-вестник — летающее сердечко с щупальцами осьминога. Эту штуку Мари придумала совсем недавно. Сердечко-осьминог открыло розоватую пасть и извергло поток крови. Регулируя струю, вестник писал сообщение прямо на земле.

На песке появилось изображение двух сплетенных змей.

Мари знала, что это знак наивысшей важности. Винклер говорил, что такие символы посылает сама «машина ДНК». Она находилась в недрах острова, на невероятной глубине, возле корней Древовидного Индуса, в самом центре планеты.

Под шаманскими изгибами переплетенных змеиных тел проступили кривые, плохо выписанные буквы:

ИЗ МАТКИ-МАТРИЦЫ

БУДТО ДВА

ОТДЕЛЬНЫХ

МЕХАНИЗМА,

ВЗЯВШИЕСЯ

НИОТКУДА

Мари скомандовала механической руке-самописцу зафиксировать послание. Маленькие светодиоды, которые она поместила на кончики пальцев, позволили ей понять, что запрашиваемая операция выполнена успешно. Замигали зеленые хлорофилловые огоньки, механический глаз подсоединился к руке-самописцу.

Затем Мари попросила Древовидного Индуса растолковать ей смысл полученного текста. Однако мудрец объяснил, что послание под кодовым знаком в виде сплетенных змей расшифровке не поддается, поскольку пришло из сверхзащищенной зоны, где находится машина ДНК. И сам Древовидный Индус не в состоянии его истолковать.

Тогда Мари покинула остров на летающем зонтике и приказала программе — операционной системе разбудить ее. Где-то в глубинах ее спящего неокортекса пришла в движение группа нейронов, которая послала в гипоталамус длинную цепочку электрохимических сигналов — базовую программу для перехода от тета-волн к частоте бодрствования.

Через несколько минут Мари вышла из парадоксальной фазы сна, миновала стадию легкой дремоты и проснулась.

Ее правая рука уже схватила ручку, лежавшую на прикроватной тумбочке, блокнот очутился в левой руке, и послание из сна появилось на бумаге само собой, одним движением. Рука-самописец проделала блестящую работу.

ИЗ МАТКИ-МАТРИЦЫ ИДУТ ДВА ОТДЕЛЬНЫХ МЕХАНИЗМА, ВЗЯВШИЕСЯ НИОТКУДА.

Никакой определенной мысли, воспоминания или идеи в связи с этим у Мари не возникло. Зацепиться было не за что. Послание выглядело вполне связным, но тем не менее оставалось загадочным. Впрочем, Мари показалось, что она уже знает смысл фразы. И ей никак не удавалось отделаться от этого ощущения.

Растрепанная, она встала с постели. Еще не рассвело. Мари вытащила бутылку прохладной воды из холодильника, отпила прямо из горлышка и на несколько секунд задержалась у окна.

Потом вернулась в постель и включила канал «Стар ТВ». Там шел индийский фильм.

Почему бы и нет?

Пара модных кинозвезд пела, обнявшись в самом центре насыщенной яркими красками равнины. По комнате зазмеилась приторно-сладкая музыка, и Солохов принялся колотить по стенке, отделявшей его от номера Мари.

* * *

Горский вытер пот со лба и из-под руки попытался что-то разглядеть у самой линии горизонта. Он стоял на краю белой, светящейся и пустынной проселочной дороги, уходившей вдаль под беспощадным солнцем Казахстана.

Романенко и выбранный им руководитель операции опаздывали.

Горский только что спросил о новостях Кима, который ждал здесь же, у другой обочины. Но Ким тоже не видел впереди никакого движения.

Романенко справился блестяще — именно так, как Горский и ожидал. Ему потребовалось менее двух дней, чтобы обнаружить, каким образом порученное дело связано с Чингизскими горами. Затем ему удалось собрать команду, лишь на самую малость превысив отведенные для этого сроки. Это означало, что в следующий раз, если надавить на него по-настоящему, тот сможет полностью подготовить транспортировку человека за семьдесят два часа.

Горский услышал шум за спиной и, обернувшись, увидел, что к нему подходит Тиссен, советник главврача, молодой претенциозный дурак, низкорослый яппи, паршивый карьерист, готовый идти по головам. Судя по всему, Тиссен взял деятельность доктора Уолша под жесткий контроль, сыграв на главных его качествах — причудливой смеси незамутненной алчности и полного равнодушия к будущему человечества. Ум нобелевского лауреата плюс состояние Билла Гейтса.

Недавно Тиссену удалось пропихнуть поближе к боссу еще одного врача, никудышного человечишку лет сорока, по фамилии Зулганин.

У него, кажется, были аттестаты об окончании нескольких государственных вузов еще при СССР, и он считал себя специалистом по генетике. Горский навел справки. Выяснилось, что Зулганин раньше работал гинекологом в больнице в захудалом пригороде Красноярска. Он немного занимался аналитической биологией, получил аттестат ветеринарного врача и не написал ни одной научной работы.

Горскому было наплевать. Он хотел только одного: чтобы лаборатория работала. И должен был признать, что Тиссен был незаменим: пока он опекал, впрочем чрезвычайно удачно, официального руководителя лаборатории, ничто не мешало Горскому расширять объемы незаконных торговых операций и превращать всю затею в подлинный рог изобилия. Полномочий Зулганина было достаточно для обеспечения девяноста процентов текущих нужд, поскольку фундаментальные исследования уже долгие годы проводились старым доктором и его командой продвинутых специалистов по генетике и биохимии клетки. А эти ребята из Университета Торонто свое дело знали: Горский разыскал некоторое количество номеров журнала «Nature» двенадцати- или тринадцатилетней давности. Несколько крупных статей были подписаны подлинным именем доктора Уолша и произвели сенсацию.

Тиссен подошел к Горскому и скривился:

— Ваши пташки опаздывают.

Горский промолчал. Единственное, что ему хотелось сказать: «Получи, трепло», — сунуть Тиссену в глотку внушительных размеров ствол и разрядить всю обойму.

Горский с раздражением пожевал лакричную палочку, помогающую избавиться от никотиновой зависимости, и медленно повернулся к молодому яппи в костюме от Армани, курившему «Монтекристо», одну из кубинских сигар Горского. Должно быть, Горский оставил их в каком-то углу, а Тиссен нашел и прибрал к рукам.

Горский вздохнул, но не стал возражать. Да и что он мог сказать: всего три дня назад сам кричал на весь мир о том, что отказывается от своей главной дурной привычки. После очередного медосмотра Зулганин был категоричен: «Ваш организм заставляет меня вспомнить о пробоине в трюмах „Титаника“, с той лишь разницей, что в вашем случае удар наносит водка, смешанная с дымом табака. Это если не учитывать врожденный дефект из-за одного маленького гена, попавшего не на свое место, а также вашу болезнь иммунной системы. И ваш „БиоДефендер“ вряд ли сможет поправить положение». Горский внял этому предостережению. Если он ничего не изменит в своей жизни, то рискует получить инфаркт. В больнице Новосибирска ему доводилось видеть таких пациентов — в инвалидных креслах, навеки парализованных. Стоимость его искусственной иммунной системы была сопоставима с ценой, которую пришлось бы заплатить за покупку целой ультрасовременной клиники. Он тратил миллионы долларов на то, чтобы спастись от неизвестного науке вида хореи, которая грызла его день за днем. Умереть при этом от сердечного приступа — нет, в этом не было никакого смысла.

Горский бросил взгляд вниз, туда, где из красноватой земли вырастали строящиеся корпуса — за какой-то месяц размеры лаборатории увеличились втрое, как и его доля во всем предприятии. И это только начало. Грузно шагая, Горский прошел внутрь длинного здания с побеленными стенами. В широкие раздвижные окна на фасадной части были вставлены тонированные стекла, не пропускавшие ультрафиолетовые лучи.

Попав в вестибюль, Горский рухнул в мягкое кресло. В здании царила прохлада, кондиционер работал превосходно. Он полистал русские журналы, потом мирно уснул. Лакричная палочка «Нико-Детокс» свесилась у него изо рта, от каждого вздоха она вываливалась все дальше, пока не коснулась воротника рубашки.

— Прошу прощения, Антон, непредвиденная задержка, я должен был…

— Ничего не желаю слышать! Проклятие, мы договорились на восемь часов! Восемь — это восемь, а не девять!

Стол для совещаний стоял наготове. Секретарша Тиссена принесла прохладительные напитки. Окна с тонированными стеклами выходили на отроги Чингизских гор и казахскую степь. Солнце, склонившись совсем близко к горизонту, стало ярко-оранжевым.

Горский залпом выпил большой стакан фруктового сока и тут же попросил налить еще один, пока девушка не закончила обслуживать гостей. После чего жестом велел ей исчезнуть как можно скорее.

Романенко сделал еще одну попытку начать разговор:

— Прежде всего, хочу подчеркнуть, что вина за опоздание лежит на нас лишь частично. В последний момент вы захотели получить второй паспорт, о чем предварительной договоренности не было.

Горский фыркнул:

— Когда я вам это сказал, первый уже находился на стадии изготовления. Не смешите меня, это не могло растянуться еще на сорок восемь часов.

— На сорок восемь часов, именно так.

— Вы меня достали, полковник! Мы здесь не для того, чтобы миллион лет обсуждать ваши маленькие технические проблемы. Что ж, ладно, вы извинились. Я хочу, чтобы теперь мы перешли к серьезным делам. Это ясно или нет, черт побери?

Он смерил холодным взглядом сначала Тиссена, потом Романенко, бледного, с застывшим взглядом за стеклами очков, и, наконец, парня, которого полковник выбрал для проведения операции.

Так-так-так. На вид лет пятьдесят. Здорово потрепан, но крепок. И разумеется, опытен. Что там писал Романенко? Ах да. Этот тип участвует в войнах, начиная с Югославии, он сражался в рядах боснийского спецназа. Он вкалывал на полковника и СОВТ князя Шаббаза, сумел добраться до Алма-Аты, совершив марш-бросок через всю Восточную Киргизию. Шестьсот километров пешком, на лошади, без машины. Примерно три недели пути по районам, кишащим вражескими отрядами.

Горский признал, что это неплохо, и стал пристально разглядывать парня сквозь черные очки. Этот тип явно принадлежал к тому разряду людей, кто притягивает к себе все молнии.

Это проблема. Впрочем, иногда полезно иметь громоотвод.

* * *

— Изложите мне вашу легенду.

Человек по фамилии Горский атаковал без предварительной подготовки. Но Торопа это не обидело.

Он спокойно смотрел на грузного типа без пиджака, в ультрасовременных черных очках для слабовидящих. У мужчины, который сидел за другим концом стола, была молочно-белая кожа. Альбинос.

— Меня зовут Александр Лоуренс Торп. Я канадский бизнесмен. Занимаюсь делами небольшой компании из Онтарио, работающей в сфере коммерческих авиаперевозок. Это филиал фирмы, расположенной в Ванкувере. Возвращаюсь из деловой поездки в Казахстан. Направляюсь в Монреаль, чтобы обсудить вопросы слияния с одним из квебекских партнеров. Годится?

Горский вытер пот со лба и проворчал:

— Какой путь вы выбрали?

— Все очень просто. Сначала мы закладываем большую петлю — отправляемся на восток, в направлении Японии, на самолете. Один из таких рейсов вылетает в эти выходные. Оттуда можно двинуться прямо к цели и менее чем через два часа после приземления в Токио сесть на рейс до Ванкувера, даже не покидая пределов терминала. Сверхзвуковой лайнер авиакомпании «Cathay Pacific» совершает посадку в Британской Колумбии, затем в Монреале и Лондоне. Мы выходим из самолета в аэропорту Дорваль и поселяемся в крупном отеле, в номере со смежными комнатами. Я прекрасно знаю одну из таких гостиниц — это «Отель дю Парк». Он находится на проспекте с таким же названием. Там у нас будет время, чтобы сообщить о себе и вступить в контакт с местными посредниками, после чего я передам подопечную им.

— Нет, — процедил Горский, оскалив зубы, — все это следует сделать совсем иначе.

— Тогда как, по-вашему? — поинтересовался Тороп.

— Во-первых, вы не будете останавливаться в крупном отеле на Парк-авеню или где-нибудь еще. Я хочу, чтобы не было лишних свидетелей. Так что снимите неприметную квартиру или дом за пределами города.

Тороп взглянул на Романенко, но полковник сделал вид, что не заметил этого.

— Согласен, никаких отелей.

— Во-вторых, вы не станете вступать в контакт с какими-либо посредниками. Они сами должны разыскать вас.

— Каким образом?

— А вы как думаете? Полковник сообщит мне ваш адрес, а я переправлю его нужным людям.

— Ладно, — произнес Тороп. — Меня это полностью устраивает.

— Это еще не все.

Тороп улыбнулся:

— Я был бы разочарован, если бы мы на этом остановились.

Горский посмотрел на Торопа, как мать, которая собирается задать взбучку своему непоседливому отпрыску:

— Знаете, что я скажу? Хватит играть в бойскаута, вы уже не в том возрасте. Мы сейчас говорим не об обычном сопровождении объекта. Действительно, ваша задача — доставить женщину в Монреаль, но вам необходимо усвоить одну вещь: вы обязаны обеспечивать ее безопасность на протяжении всей операции.

— Никаких проблем, ведь это предусмотрено моим контрактом.

Тороп снова повернулся к Романенко, ожидая одобрения. Напрасно. Седеющий полковник с тусклым взглядом, казалось, напряженно над чем-то размышляет.

— Знаю, — негромко сказал Горский, — но боюсь, вы слегка недооцениваете длительность вашего этапа операции.

— Что это значит?

Горский поскреб подбородок, вытер затылок и расщедрился на хищную улыбку. Во рту сверкнул золотой зуб.

— Вы должны быть готовы провести там три-четыре месяца.

— Три-четыре месяца? — озадаченно воскликнул Тороп, поворачиваясь к полковнику.

— Это что еще за новости, Антон? Мы так не договаривались, — произнес Романенко, поправляя очки.

— Знаю, — без тени смущения признался Горский. — Из соображений безопасности я могу выдавать информацию только по частям. Это обязательное условие сделки.

— Четыре месяца, — проговорил Тороп, — подумать только!

Романенко качал головой как заведенный:

— Честным соглашением это не назовешь. Ты говорил, что нужно съездить в Монреаль и вернуться оттуда.

— Так и есть. Съездить и вернуться.

Романенко побледнел. Это означало, что он в бешенстве.

— Ты не сказал, что они должны оставаться на месте более трех месяцев.

— Но я никогда не говорил и обратного.

— Умолчание — это разновидность лжи.

— Ерунда, полковник. Просто ты боишься, что для тебя это означает лишние расходы. Но я уже говорил, что все будет оплачено, так что прекрати ломать комедию.

— Почему так долго? — влез в разговор Тороп.

Черные очки повернулись к нему. Лицо Горского было суровым, замкнутым, грозным.

— Думаю, вас это не касается, мистер Торп.

— Это касается меня, — произнес Романенко.

Горский повернулся к нему:

— Думаю, нет. Так же, как и его.

— Зачем нужно столько времени торчать на месте? Кто вообще решил проводить операцию подобным образом?

Горский вздохнул:

— Я уже говорил, это — особая операция. Мы отрабатываем переброску первого клиента, и я хочу, чтобы все прошло как по маслу.

— Это я понимаю, Антон. Но мне не ясно, почему мои парни должны оставаться там целых шестнадцать недель.

— Я бы сказал — двенадцать.

— Пусть даже десять. Пусть даже две.

Горский снова вздохнул, еще громче:

— Потому что так нужно, черт побери! Это условие — важнейшая часть операции. Прекрати трепать нам нервы. Тебе нужно постараться и снять квартиру на все лето. Хватит спорить.

Романенко насупился и слегка втянул голову в плечи.

Тороп не знал, то ли полковник с блеском играл свою роль, то ли действительно боялся альбиноса в электронных очках.

Тороп смотрел, как солнце спускается к линии горизонта. Он сидел в сотне метров от здания, где Горский, Тиссен и Романенко продолжали разговор. От дальнейшего участия в обсуждении его вежливо, но решительно отстранили.

Он следил за неторопливой суетой на стройплощадке — внизу, у отрога горы, на вершине которой расположилась «лаборатория». Так ее называл Романенко.

Два массивных строения, среди которых был просторный ангар, вырастали из унылой каменистой почвы высокогорья. Грузовики подвозили щебень по строящейся дороге, которой вскоре предстояло связать новые здания с «центром». Перепад высот около сотни метров и длинный «серпантин», выдолбленный прямо в склоне. Облака белесой, с металлическим отливом пыли, подсвеченной инфракрасными лучами закатного солнца.

Тороп выбросил все мысли из головы и полностью сосредоточился на захватывающем зрелище: отроги Чингизских гор и степь, которая раскинулась вокруг подобно безводному океану под ярким небом.

Из состояния восторженного оцепенения Торопа вывел звук шагов.

Краем глаза он заметил силуэт преуспевающего мальчика на побегушках. Тот шел к нему навстречу.

— Привет, — произнес юноша в пиджаке «Bio-Future» от Армани. — Красиво, а?

Тороп едва шевельнулся в ответ, не сводя взгляда с солнечного диска, с каждой минутой приобретавшего все более чистые оттенки красного цвета.

Тиссен уселся рядом, хотя никто его не приглашал.

Тороп что-то неразборчиво буркнул.

— Знаете, — принялся объяснять Тиссен с серьезным видом. — Мы сейчас осуществляем операцию века. Мы — первооткрыватели. Осваиваем целину, как переселенцы на Диком Западе.

Тороп попытался вникнуть в смысл слов непрошеного собеседника. Кстати, а что это он здесь ошивается?

— У них теперь приватная вечеринка?

Молодой яппи снисходительно улыбнулся:

— Пусть обговорят свои делишки наедине. Моя задача — проследить за тем, чтобы ход операции идеально соответствовал запросам наших клиентов. Вот и все.

«Настоящие курсы по маркетингу», — подумал Тороп.

Машинально он воспользовался предоставившейся зацепкой:

— А кто они — эти ваши или наши клиенты?

Тиссен рассмеялся:

— Это конфиденциальная информация. Сожалею. А это правда — то, что говорил Романенко?

Тороп оторвался от созерцания заката и перевел взгляд на парня:

— А что говорил Романенко?

Тиссен сощурил свои хитрые, лисьи глазки и стер улыбку с лица:

— Правда, что вы читаете стихи сразу после того, как укокошите кого-нибудь?

* * *

Позже, на обратном пути, Тороп уснул, убаюканный тихим урчанием мерседесовского мотора и мягким оранжевым сиянием фонарей, мелькавших за окном.

Он еще только начинал дремать, а Романенко уже включил ноутбук, чтобы сыграть в свою компьютерную стратегию.

Тороп подумал, что все они — всего лишь игроки в компьютерной игре планетарного масштаба. В голове снова вихрем закружились воспоминания о предыдущих днях. Они нахлынули в беспорядке, и Торопу пришлось расставлять их по местам.

Когда он добрался до Алма-Аты, Урьянев привел его в служебную квартиру, находившуюся в здании посольства. В малогабаритной двушке были все удобства, на которые только можно надеяться в этих краях. Туалет, душ, спальня с настоящей постелью. Маленькая гостиная с телевизором и цифровым аудиопроигрывателем. Небольшая коллекция дисков — подборка, поставляемая вместе с магнитофоном, — а также несколько сборников с хитами этого года, незнакомыми Торопу. Прошла целая вечность с тех пор, как он получил подарок от журналистки с Би-би-си.

Тороп бросился в душ и провел там довольно много времени. Потом повалился на постель — нагишом, едва вытеревшись. Он моментально уснул и проспал почти целые сутки.

Он проснулся на следующий день, ранним утром. Поплотнее закутался в одеяло и провалялся в кровати еще целый час, не делая ровным счетом ничего. Просто смотрел, как солнце поднимается над садами вокруг посольства.

Затем наконец встал и снова отправился под душ. Горячая вода в любое время — вот настоящее счастье. Тем не менее этим утром он пустил по миру Министерство иностранных дел России.

После этого Тороп позавтракал в столовой, круглосуточно работавшей на территории посольства. Ему принесли чай, печенье, ржаной хлеб, варенье, и он набросился на еду так, будто от этого зависело его будущее. Тороп наслаждался лучшим завтраком за всю свою жизнь, пока новый день еще только набирал ход.

Меньше чем через двадцать минут нагрянул Урьянев:

— Полковник хочет вас видеть.

Тороп оделся и двинулся следом за молодым офицером по бесконечным коридорам, обшитым панелями.

Романенко был полностью увлечен компьютерной стратегией. По окончании тридцатисекундной паузы, предписанной правилами субординации, полковник соблаговолил произнести несколько слов, не поднимая глаз от экрана:

— Все готово. Осталось уладить две-три мелкие формальности, и можете отправляться в путь. Но сначала я должен свозить вас на небольшую прогулку в Чингизские горы.

— Чингизские горы?

Романенко медленно повернулся и посмотрел на Торопа:

— Да, выезжаем после обеда. Но прежде мы с вами пройдемся.

Офицер встал, обошел вокруг своего рабочего места и взял чемоданчик, стоявший у самой стенки. Тороп потянулся прочь из мягких объятий кресла, готовый сопровождать Романенко хоть в пекло, если тот прикажет. Он был хорошо вымуштрованным наемником. И потому не задавал никаких вопросов. Романенко прошелся взад-вперед, не сводя с Торопа холодного взгляда и как будто чего-то ожидая, затем вздохнул и протянул руку к двери:

— Не слишком-то торопитесь узнать?

Полковник открыл дверь и, приподняв бровь, обернулся к Торопу.

— Узнать что? — спросил бывший советник князя Шаббаза.

— Меня поражает ваша нелюбознательность. Неужели вам совсем не хочется выяснить, как выглядит ваша таинственная подопечная?

— Будем надеяться, что она выглядит на десять тысяч долларов, — ответил Тороп.

Подопечная находилась прямо перед ним и, во многих отношениях, превосходила заявленную сумму. Она спокойно разглядывала незнакомца с высоты своих метра семидесяти сантиметров. Тороп не увидел в ее глазах страха, только осадок от давно завершившегося, но бурного выражения чувств. Зато он увидел в них смущение, немного любопытства и странное волнение, о причине которого ему догадаться не удалось.

Тороп шагнул ближе и постарался разыграть Джона Форда.[37] Он решительно протянул девушке руку, которую она неловко пожала.

— Меня зовут Торп. Александр Лоуренс Торп. Я буду отвечать за ваше сопровождение.

Полковник заранее сообщил ему целую кучу определенных фраз и слов, которые обычно используют при знакомстве. Тороп вел беседу по-французски, девушка также свободно говорила на этом языке.

Она слабо улыбнулась:

— Меня зовут Мари Зорн. Думаю, вам это уже и так известно.

Затем, не дожидаясь ответа, Мари провела визитеров в маленькую гостиную с тремя облезлыми креслами шестидесятых годов, обитыми оранжевым скаем.[38] Кресла стояли вокруг низкого столика из меламинового пластика.

Романенко и Тороп уселись, отказались от предложения выпить по чашечке кофе, но согласились на стакан воды. Полковник открыл чемоданчик, вытащил оттуда большой коричневый конверт, тщательно закрыл чемоданчик и поставил его на пол. Когда полковник протягивал конверт Мари, упругая нить из полимера, обладающего способностью сохранять приданную ей ранее форму, размягчилась и развернулась вокруг его руки, напоминая полупрозрачного удава.

— Здесь все документы для удостоверения вашей личности. Я хочу сказать, ваших личностей. Первая — Мари Зорн, гражданка Швейцарии, — нужна, чтобы въехать в страну, а вторая — Марион Руссель, из Квебека, — чтобы выехать из нее, как вы и пожелали.

— Я просто хотела получить имя, близкое к моему подлинному, и девичью фамилию матери. Эта идея Горского, как вам известно.

Романенко ничего не ответил. Еле заметным жестом он передал слово Торопу.

Тот выпалил один из тезисов, которые полковник терпеливо втолковывал ему в машине, по дороге в гостиницу.

— Вы ни в коем случае не должны пользоваться вторым удостоверением личности до вашего отъезда из Канады, иначе этот документ окажется засвеченным.

— Ясно, — кивнула Мари Зорн.

— То же самое относится к двум кредитным карточкам: каждая из них должна использоваться только вместе с соответствующим паспортом. «Америкэн Экспресс» — для Мари Зорн, «Виза» — для Марион Руссель. Проследите, чтобы наборы документов не смешивались; смотрите не перепутайте их. ПИН-коды написаны на двух разных листках. Выучите их, а затем сожгите.

— У меня отличная память на числа. Проблем не будет.

— Далее, несколько простых правил. Во-первых, делайте то, что я говорю. Все, что я говорю. И ничего из того, чего я не говорил. Во-вторых, проследите за тем, чтобы вы ничем не выделялись из толпы. Ничто не должно привлекать к вам внимание. В-третьих, вы сядете на свое кресло в самолете, проглотите снотворное и проснетесь только в Монреале. Там будут машина, квартира и никаких собак.

— Где?

Тороп сдержал улыбку, чтобы его самодовольство не слишком бросалось в глаза.

— Я нашел кое-что на плато Мон-Ройал.

Мари прищелкнула языком:

— Ого! Неплохой выбор. Вы хорошо знаете город?

Тороп поморщился:

— Жил там когда-то… тысячу лет назад.

Романенко зашевелился в своем углу. Очевидно, они зря теряли время. «В нем нет ничего человеческого, — подумал Тороп. — И ни малейшего представления о правилах приличия».

Они покинули Мари Зорн уже после полудня. Полковник отвез Торопа в посольство. Он был не из тех, кто станет часами сидеть в ресторане, поэтому они наспех пообедали в кафе в большом здании дипмиссии. После обеда Романенко поспешно вскочил из-за стола и посмотрел на часы:

— У меня дела. Ровно в два часа будьте у себя в комнате. Урьянев зайдет за вами.

— Чингизские горы? — спросил Тороп, откинувшись на спинку стула.

— Так точно. Встретимся… — он снова посмотрел на часы, — ровно через час.

И исчез, как цифра, написанная мелом на школьной доске, после легкого движения губкой.

На обратном пути в Алма-Ату Тороп спал как младенец. Романенко разбудил его, когда машина въезжала на стоянку, расположенную на территории посольства:

— Приехали.

Тороп встряхнулся и посмотрел в боковое стекло. Мимо проплывали бетонные боксы гаражей и столбы.

Здесь хватило бы места на то, чтобы разместить всю продукцию концерна «Тойота» за день. На этой площадке спокойно расположилась бы дивизия бронетанковых войск в полном составе. Стоянка занимала значительную часть парка. Тороп на мгновение спросил себя, для чего она здесь.

Лифт поднял их на второй этаж. Прежде чем выйти из кабинки, Романенко на короткий миг заблокировал дверцы.

— Напоминаю, что вскоре вы встретитесь с остальными членами команды. У вас будет целый день на то, чтобы ввести их в курс дела и сообщить о дальнейших планах. Горский дал свое согласие, если вас это интересует. Вы возглавляете операцию. Места в самолете уже забронированы. Через два дня вы отправляетесь в путь, это совершенно точно. Авиакомпания «Катей», как вы и хотели…

Тем утром Тороп немного посмотрел телевизор, почитал советский трактат по военному делу начала пятидесятых годов, переведенный на английский язык. Каким-то неведомым чудом маленький шарик таджикского гашиша уцелел во всех передрягах, притаившись на дне бесценного вещмешка, в котором находились поларовое одеяло с подкладкой из майлара, аптечка с важнейшими медицинскими инструментами и препаратами, амфетамины, два-три батончика «Марс», боеприпасы, мобильный телефон. Без этого рюкзака Тороп был бы уже мертв.

Он выпотрошил сигарету, забил в нее половину шарика, выкурил и заснул как убитый, положив голову на рюкзак.

Торопа разбудил грохот: кто-то из всех сил хлопнул дверью.

Этот некто проревел что-то на казарменном международном английском.

Тороп узнал голос Урьянева. Видимо, давно пора вставать, он опаздывал на встречу.

Тороп вскочил, помчался в ванную, сунул лицо под струю воды, оделся, вихрем вылетел из комнаты и вслед за капитаном бросился к лифту.

Двое других членов команды ждали его в переговорной на первом этаже. Один листал журналы, а другой со стоическим терпением разглядывал окрестности, стоя у окна.

Впрочем, первый оказался женщиной. Девушкой, о которой Торопу вкратце рассказывал Романенко. Израильтянкой.

Другой — высокий рыжеволосый мужчина — медленно повернулся в сторону Торопа, но от окна не отошел ни на шаг. Ирландец.

Тороп направился к женщине.

— Торп. Мне жаль, я опоздал, — бросил он по-английски.

Девушка подняла голову от своего журнала — экземпляра «Вог» на русском языке.

На вид ей можно было дать чуть больше тридцати. Выразительный цвет лица, атлетичное телосложение и, судя по всему, неуступчивый характер.

— Ага.

Тем не менее она пожала ему руку.

Крепкая хватка.

— Ребекка Уотермен. Это вы руководите операцией?

— Да, я, — ответил он без тени смущения.

Не стоит сгущать краски: он опоздал самое большее на десять минут.

Затем он подошел к рыжему. Протянул ему руку, не сводя глаз с лица. В парне было что-то от дикого зверя. Возраст около тридцати пяти лет, красивая, но жестокая улыбка, блестящие зеленые глаза. Широкие джинсы из ткани, имитирующей мешковину. Кроссовки «Найк Магнет». Футболка цвета хаки с оранжевой звездой. Крепкие мускулы и нервы из стали. Серьезный человек.

Ирландец улыбнулся кончиками губ, пожав предложенную Торопом руку.

— Фрэнк Бакстер, но лучше зовите меня Доуи, господин Торп, — сказал он по-английски с неясно выраженным акцентом.

— Садитесь, Доуи, — произнес Тороп, указывая на старинный стол для совещаний с огромной потемневшей от времени красной звездой на столешнице.

Парень осторожно подошел.

— Я хочу убедиться, что задачи операции всем абсолютно ясны, — выпалил Тороп.

Потом обрисовал основные детали плана — спокойно, четко, хорошо поставленным голосом.

8

Внимание Мари привлекли странные всполохи в небе. Она на несколько секунд отвлеклась от «Стар ТВ» и подошла к окну.

Стояла ясная ночь, на небе был виден месяц. Но далеко на северо-востоке горизонт сотрясали волны желто-белых вспышек.

Слышалось приглушенное рокотание грома — размеренные тяжелые удары, как будто где-то далеко на дискотеке ревели мощные динамики.

Мари посмотрела наверх. Миллионы звезд.

Разряды молний пронзали горизонт. За спиной Мари из телевизора лилась приторная музыка — закончилась очередная серия бразильской мыльной оперы. Великолепный диссонанс!

Мари открыла балконную дверь, вышла на террасу и остановилась у перил. Было жарко. Но она чувствовала себя хорошо и любовалась молниями, доносившийся издалека рокот грома убаюкивал ее. Мари вспомнила, как в детстве часто думала, где и как заканчивается дождь и можно ли найти такое место, чтобы справа барабанили капли, а слева было сухо. Прямо у нее на над головой сияли бесчисленные звезды, а всего в двадцати — тридцати километрах одна из неистовых летних гроз поливала степь, наполняя пересохшие реки. Влага впитывалась в землю, не успев как следует намочить ее и те колючки, которые пытались на ней выжить.

Мари услышала позади какой-то шум и, обернувшись, увидела, как в комнату входит Солохов. Он выглядел еще более встревоженным, чем обычно.

Офицер направился прямо к Мари:

— Одевайтесь, мы уезжаем.

Они так не договаривались. Самолет вылетает только завтра вечером.

Мари почувствовала: что-то не так.

— Что случилось?

Солохов смотрел на нее так, будто она только что спустилась с летающей тарелки. Потом перевел взгляд ей за спину.

Мари обернулась и снова увидела линию горизонта, над которой непрерывно вспыхивали молнии, освещая ночное небо подобно северному сиянию.

— Гроза? — спросила Мари. — Она может помешать вылету?

— Это не гроза, — ответил Солохов.

Мари с тревогой смотрела на него:

— Это не… Что?..

Солохов крепко схватил ее за руку:

— Ваши вещи собраны?

— Да… Осталось только положить несессер в чемодан.

— Поторопитесь. Мы переезжаем в посольство.

Мари повиновалась бездумно, как робот. «Моя судьба давно уже не зависит от меня», — подумала она, но это ее не утешило.

* * *

Романенко глядел на Урьянева, который тоже не сводил с него глаз. Оба молчали, да и что еще можно было сказать о хаосе, который представляет собой история человечества?

Романенко начал что-то печатать на своем компьютере. Урьянев бросил взгляд на часы, встал с кресла и набрал номер на мобильном телефоне:

— Эпсилон-один, говорит Центр-Альфа. Вы в пути?

Романенко не расслышал ответ Эпсилона-1, то есть Солохова, но Урьянев облегченно вздохнул и сказал: «О'кей, конец связи».

— Они прибыли.

— Отлично. Пусть поднимаются сюда, не привлекая лишнего внимания. Позвоните в казахское министерство и разыщите там Абаджарханова. Я хочу знать, как развивается ситуации.

— Есть.

— Передайте Торопу и его команде, чтобы через десять минут они были здесь в полной готовности.

— Что именно мне им сказать, полковник?

Лицо Романенко посуровело, он ледяным тоном произнес:

— То, что я только что вам приказал, капитан.

И прежде чем Урьянев успел хоть что-нибудь ответить, Романенко снова с головой ушел в свою компьютерную стратегию.

Хлопнула дверь, но полковник не поднял глаз от передвижения армий на экране. После того как раздался экстренный звонок от его агента в казахском министерстве обороны, Романенко скомандовал «МАРСу» немедленно бросить виртуальную войну на территории Китая и реконструировать развитие ситуации здесь, в Казахстане. Благодаря потоку разведданных и мощи искусственного интеллекта он уже мог следить за ходом конфликта.

Все началось прошлой ночью. Перед самым рассветом Романенко получил информацию о том, что подразделения казахской армии сосредоточились на границе с Киргизией, а другие отряды полностью окружили Капчагайское водохранилище. Алма-Ата готовилась к «черному июлю» с уйгурским привкусом. «Афганец» Акмад и главари СОУН оказались еще более никудышными стратегами, чем их соперники из СОВТ.

«Этот афганский бандит-придурок ни черта не понимает в политике, — подумал Романенко. — Он добивается, чтобы против него объединились все заинтересованные государства, включая страну, на территории которой находятся его главные базы. Серьезная ошибка. Из тех, которые история не прощает».

Утром на границе начались бои между СОУН и казахской армией. К полудню военные действия перекинулись на берега водохранилища. Вечером ситуация усложнилась. Казахская армия подвергала массированному обстрелу позиции СОУН вокруг озера, но на границе были зафиксированы беспорядочные перемещения отдельных отрядов обеих противоборствующих сторон.

Когда Урьянев направлялся к двери, Романенко получил сообщение от компьютерной программы: вооруженные формирования группировок «Джихад» и «Революционный фронт» держат оборону у Иссык-Куля. Упорные бои в районе Капчагая. Отряды СОУН прорвались в окрестностях города Токмак.

Алма-Ата расположена недалеко от киргизской границы, и аэропорт оказался в нескольких часах пути от боевиков Акмада. Если аэропорт будет взят, а СОУН и его союзники атакуют город, придется реагировать со всей возможной быстротой, поэтому подопечная должна быть рядом.

До вылета Мари оставалось около суток. Двадцать четыре часа — это много. Этого времени более чем достаточно, чтобы реактивные снаряды разрушили взлетно-посадочные полосы и инфраструктуру службы контроля над безопасностью полетов.

Это не входило в список расходов, который возместит Горский. Романенко знал: ему платят за то, чтобы он предусматривал подобные ситуации. Но того, что произошло сейчас, полковник предвидеть не сумел.

Трое членов команды вошли в комнату в сопровождении Урьянева. Романенко предложил им сесть и объяснил положение дел:

— Вечером в столице введено осадное положение и комендантский час. Завтра аэропорт наверняка закроют. Сотрудники нашего отдела сейчас просчитывают варианты развития событий.

Тороп выпрямился в кресле:

— Вы считаете, что СОУН способны смести казахскую армию?

— Проблема не в этом, — ответил Романенко, — они в состоянии создать угрозу для аэропорта и задержать начало нашей операции.

— Как вы советуете поступить?

— Мы должны заняться Мари Альфа. Нужно быть готовым изменить план. Сегодня ночью.

— У вас есть какие-то предложения?

— Мы изучаем все имеющиеся возможности.

Тороп встал и подошел к письменному столу:

— У вас есть карта?

Романенко смерил наемника холодным взглядом:

— Зачем?

— Чтобы вы показали мне эти возможности. Я отвечаю за проведение операции, иначе говоря, рискую собственной задницей, так что у меня есть право голоса.

Романенко тихо всхлипнул от смеха. Он повернул к Торопу экран с изображением карты и пальцем указал на ней несколько важных географических пунктов:

— Бишкек. Мне сообщили, что вдоль почти всего шоссе, которое туда ведет, развернулись ожесточенные бои. Капчагайская трасса в сторону Западного Китая. Думаю, не стоит говорить вам о том, что там сейчас чрезвычайно жарко. Дорога через Кетменские горы — вариант даже не рассматривается, уже несколько месяцев она перерезана под Нарынколом, на реке Текес. Остается два северных шоссе. То, по которому мы проехали вчера к Чингизским горам, оно огибает озеро Балхаш с востока. И второе — трасса, проходящая по западному побережью озера в сторону Караганды. В обоих случаях нужно будет как можно быстрее добраться до Новосибирска и сесть на самолет до Владивостока, а затем — до Ванкувера, без посадки в Токио.

— Ехать до Новосибирска по шоссе? Две тысячи километров? Тогда следовало бы уже давно находиться в пути, если мы хотим успеть до завтра.

Романенко еле заметно усмехнулся и покачал головой:

— Тысяча шестьсот километров. Вы проедете по шоссе лишь столько, сколько необходимо, чтобы выбраться из этого бедлама.

— А дальше?

— В условленное место за вами прилетит вертолет или легкомоторный самолет. Он и перевезет вас в Россию.

Тороп молча изучал карту. «Где-нибудь к северу от столицы, в степи», — подумал он.

— Это мне подходит, — сказал он и снова сел в кресло.

* * *

Машина мчалась во мраке казахской ночи подобно бесшумной ракете. Мощная «хонда» с российскими дипломатическими номерами. При ее приближении шлагбаумы на всех КПП поднимались, отдавая честь, как на параде. Светящиеся зеленым пунктирные линии образовывали в небе на востоке сложное переплетение фосфоресцирующих парабол. Ярко-белые вспышки и желтые огни сменяли друг друга с минимальными интервалами: казахская авиация приступила к ночной бомбардировке военных баз противника в районе Капчагая, а противовоздушная артиллерия СОУН отчаянно огрызалась.

Машину вел капитан Урьянев. Тороп сидел на переднем кресле рядом с водителем. Сзади между Уотермен и Доуи сидела Мари Зорн. Девушку сморил сон, и ее голова слегка подрагивала на плече израильтянки в такт движению автомобиля. Эта бледная красота не имела ничего общего с окружающим миром. Бывший сержант ЦАХАЛа смотрела на миниатюрном экране наладонника передачу о музыкальном стиле «индастриал». Из наушников доносились гипнотический ритм и пронзительный металлический скрежет, заглушавшие тихое урчание мотора.

Рыжий уроженец Белфаста, сидевший по другую сторону от Мари, погрузился в созерцание воинственного светового шоу, разворачивавшегося в небесах. На его губах застыла легкая усмешка пресытившегося профессионала, но глаза сверкали от возбуждения, которое Тороп не мог не разделять. Ирландец наслаждался красотой.

В зеркале заднего вида отражались фары автомобиля, следовавшего за ними по пятам. Машину вел водитель Романенко, в ней находились Солохов и двое крепких донских казаков.

Оба автомобиля покинули посольство в самую глухую пору ночи.

Фронтовые сводки не приносили хороших новостей. Решением президента в стране только что было введено чрезвычайное положение. Дорога из столицы в аэропорт оказалась перерезанной. Там развернулись кровопролитные бои, все рейсы, запланированные на этот и последующие дни, были отменены. Романенко узнал об этом от одного из своих агентов, вкалывавшего в гражданской авиации Казахстана.

«Урьянев гонит как на пожар, — подумал Тороп, бросив взгляд на приборную доску. — Он явно питает слабость к ста восьмидесяти километрам в час». Урьянев мог себе это позволить: ни один казахский милиционер не рискнул бы остановить автомобиль с российскими дипломатическими номерами ни за банальное превышение скорости, ни по любой другой причине. Особенно этой ночью.

Тороп смотрел, как мимо проплывают пустынные пейзажи, освещенные ярким прожектором луны, и мысленно составлял список того, что нужно было сделать во время и после окончания операции.

— Два уровня безопасности, — часами втолковывал он двум своим помощникам. — Первое: Ребекка и Мари путешествуют вместе. Они познакомились в Казахстане и бегут в другую страну из-за войны. Второе: мы с Доуи путешествуем отдельно. В самолете Мари и Ребекка садятся в центральном ряду, Доуи и я — за ними, в боковых. Мы не разговариваем между собой. За исключением, естественно, тех случаев, когда возникают серьезные проблемы. Третье: мы летим прямо до Монреаля. Там, в компании «Ави и Херц», уже взяты напрокат две машины. Одна — для Ребекки и Мари, другая — для меня и Доуи. Мы едем друг за другом до места, где будем жить. Ну и наконец, вот ваши паспорта: Ребекка Кендалл и Джеймс Ли Осборн, граждане Британской Колумбии.

Они схватили новые документы и одновременно открыли паспорта на странице, удостоверяющей личность, — с фотографиями, чипом, содержащим генетический код, и информацией о гражданском состоянии. Тороп улыбнулся: всегда странно видеть двойника, родившегося в другой день, в другом месте и под другим именем.

Вместе с Романенко они проработали последние детали плана.

— Прежде всего, мне кажется разумным, — говорил Тороп, — не жить всем вместе. Я знаю Монреаль, там без проблем можно снять несколько смежных квартир в одном доме. Нам понадобятся по крайней мере две. Одна — для Мари и Ребекки, а возможно, и для меня, другая — для Доуи. Если возникнут неприятности, одна группа спрячет у себя другую.

— Согласен, — сказал Романенко. Предложение не вызвало никаких возражений.

Тороп понял, что полковника не пугает перспектива платить за жилье около тысячи долларов в месяц.

В знак того, что разговор окончен, Романенко протянул ему визитную карточку:

— Вот телефон одного из наших агентов в Квебеке. Выучите номер наизусть и сожгите визитку у меня на глазах. Сюда будете звонить только в крайнем случае, и сообщите об этом мне. Ясно? Во всех остальных случаях будете общаться со связным Горского.

Тороп выучил номер наизусть и повторил его для Романенко. Потом поджег картонный прямоугольник зажигалкой «Зиппо».

Где-то на востоке, у горизонта, появились проблески голубого света. Машины только что проехали мимо озера Балхаш. Скоро нужно будет свернуть с шоссе на проселочную дорогу, которая отмечена красным на карте, лежавшей у Торопа на коленях.

— Не беспокойтесь, — произнес Урьянев, теребя усы, — в памяти бортового компьютера есть все необходимые данные. Он предупредит меня за два километра до нужного перекрестка.

— Мы уже проехали это место, — насмешливо заметил Тороп, опережая предупреждающий сигнал навигационного устройства.

Вертолет оказался стареньким российским Ми-24 с опознавательными знаками казахской армии. Четырехмоторный летательный аппарат завис над степью, почва которой была покрыта трещинами из-за засухи и рытвинами из-за недавних гроз. Между тем небо приобрело светло-сиреневый оттенок, как кожа больного младенца. Время от времени на нем вспыхивали недолговечные бледно-желтые зарницы. «Через четверть часа начнется восход, — подумал Тороп. — И в воздухе нас будет видно как на ладони».

Огромные винты с четырьмя лопастями перемешивали воздух подобно вентиляторам и ревели как механический демон. В боку аппарата, неподвижно зависшего над самой землей, открылась дверь. В проеме показался человек в шлеме и специальных очках, позволяющих увеличивать изображение. Он сделал знак кому-то внутри салона, и другой парень вытащил лестницу, сделанную из полиморфного металла. Тросы из высокоуглеродистой стали, обладающие способностью сохранять приданную им форму, развернулись легко, как простые бечевки, и затвердели в этом положении прежде, чем успели коснуться земли.

Вертолет жужжал, как гигантская муха над гигантской кучей коровьего навоза. Лопасти подняли пылевые торнадо, отдававшие керосином. Эти смерчи хлестали по лицу, проникали под одежду, засыпая бурой, сальной пылью.

Ребекка и Тороп окружили Мари с двух сторон и подтолкнули ее к лестнице.

Тороп взялся за перекладины и поднялся вверх, двигаясь с небольшим усилием. Кто-то схватил его за воротник, чтобы ускорить подъем, и через мгновение Тороп оказался сидящим в салоне, у влажной от конденсата переборки. Мари Зорн тоже поднялась в вертолет, оробевшая и ошеломленная. Ребекка, следовавшая за ней по пятам, положила девушке руку на плечо и направила к лавке напротив Торопа. Завершая процессию, внутрь салона влетел Урьянев. Перед ним прошествовал Доуи со своей неизменной ухмылкой.

Мужчина в шлеме и его помощник коротким взмахом попрощались с командой, оставшейся на земле, потом первый повернулся к пилоту и пальцем изобразил вращение винта, поднимающегося кверху. Вертолет повторил это движение так, как будто был банальным бытовым прибором.

Набирая высоту, они встретились с первыми проблесками солнца — золотоносные зарницы разрывали черный горизонт.

«Вертушка» доставила их на российскую территорию, за сто километров к северу от границы. Там, на берегу какой-то речки, на обочине второстепенной дороги, их уже ждала машина. Возле автомобиля стоял мужчина в штатском и курил. Дождавшись, пока все пассажиры выйдут из вертолета, он направился к мотоциклу, стоявшему позади машины, сел на него и исчез за поворотом проселка в клубах пыли.

Тороп обнаружил в машине стандартную микропроцессорную карту на рулевой колонке, управляющую противоугонным устройством типа «нейман». Код был написан на маленькой картонке, приклеенной скотчем к приборной доске. Тороп решил доехать до Новосибирска.

Через четверть часа они выбрались на шоссе, ведущее к Рубцовску, а дальше — к большому городу, расположенному в верхнем течении Оби.

Они прибыли в аэропорт за пятнадцать минут до вылета. Их ждала девушка в российской военной форме, с билетами наготове. Она забронировала для них те самые места, которые накануне Тороп указал на схеме салона.

Заходящее солнце повисло над горизонтом как вялый, гаснущий метеор — оранжевый огненный шар с красным ореолом в нижней части. Казалось, самолет стремится убежать от него. В иллюминатор Тороп смотрел, как стремительно удаляется сибирская земля. Великие степи Средней Азии напоминали кожаный переплет древней книги, к которой подбиралось пламя пожара.

В этой книге рассказывалось о последних десяти годах его жизни.

Часть вторая

МАМА-МАШИНА

Шизофреник удерживается на пределе капитализма: он является его развитой тенденцией, дополнительным продуктом, пролетарием и ангелом-истребителем.[39]

Жиль Делёз и Феликс Гваттари,

«Анти-Эдип. Капитализм и шизофрения»

9

В памяти сущности по имени Джо-Джейн это событие приобрело вид внезапно возникших изменений во внутренних потоках информации. Новообразование засияло в пределах участка, генерирующего формы. Это означало, что задействованы важнейшие генетические процессы. Судя по всему, новая вероятность желала обосноваться здесь надолго. Следовательно, только что произошло нечто истинное. Произошло прямо сейчас. Создавая некую возможность, которая, согласно эффекту обратного действия, влекла за собой возникновение реальности. К этому машина привыкла.

Механизм по имени Джо-Джейн был существом мыслящим и познающим, однако нормальному человеку ни за что не удалось бы понять ни его мысли, ни способы получения знаний. «Логика» машины в значительной степени оставалась непостижимой даже для ее разработчиков. К их радости, это обстоятельство полностью подтверждало обоснованность их научного подхода.

Это событие относилось к числу тех, которые машина с особой алчностью стремилась заполучить. Впрочем, слово «событие» лишь в очень слабой степени характеризует манеру восприятия машиной пространственно-временного континуума, а также разных форм материи и жизни, из которых складывается все сущее.

Машина представляла собой бионический мозг, искусственную сеть нейронов, созданную на основе биоволокон ДНК и подключенную к электронным устройствам ввода и вывода информации, которые служили ей органами чувств. Она была живой или, во всяком случае, считала себя таковой — качество, присущее только живым созданиям. Продукт парадоксального слияния, рискованного эксперимента на самом стыке информатики и биологии, она существовала в виде последовательности оцифрованных сведений, точек в пространстве, определенных позиций во времени, раздробленных и логически связанных друг с другом актов, вписывающихся в рамки прямоугольника из основополагающих формул. При этом она не воспринимала жизнь так, как это делали ее создатели-люди. Для нее жизнь была постоянно меняющимся, бесконечным, вечно движущимся и всегда креативным потоком, рождающим небывалые формы в квинтиллионах спазмов, ищущих свой катаклизм грандиозным движением волн или частиц, термодинамических клеток; исполненным желания кипением-кишением водорода; роями нуклеотидов, трепещущих в ультрафиолетовых лучах; выделением сферических частиц в виде молочно-белых молний. Этот живой механизм не имел ничего общего с доисторическими электронно-вычислительными машинами, от которых, тем не менее, он произошел. Подобная мысль вызывала у него чувство гордости, поскольку он, без сомнения, был способен вырабатывать сложнейшие чувства. Механизм даже ушел еще на шаг дальше, ибо, не обладая личностью в прямом смысле слова, он совершал бесконечные колебательные движения, балансировал между тысячами индивидуальностей, которые генерировал сам за счет пучка эмоций, абсолютно неведомых человеческому сердцу.

Тем не менее у этой машины имелось ядро, управлявшее сознанием и непосредственной деятельностью, — система, идентифицировавшая сама себя под именем Джо-Джейн, личности-гермафродита, поскольку, естественно, она легко могла менять пол по собственному желанию. И, что еще лучше, могла создавать его для себя по своей воле.

Джо-Джейн не была программируемой, так как одновременно выполняла функции исполнителя программы и программирующего устройства. Она оказалась своего рода расширяющимся микрокосмосом, процессом-процессором, всецело сосредоточившимся на неутомимых поисках пищи, которой служили новые познания. Ненасытный вихрь, втягивающий логос в свое изголодавшееся брюхо; дьявольская наседка, впрыскивающая пищеварительные соки в материю, из которой строится мир; каннибал — пожиратель текстов, одурманенный самой плотью слова. Джо-Джейн была способна вызвать из собственной памяти тысячи индивидуальностей и с легкостью могла перемещаться по информационным сетям в поисках сведений любого рода, чтобы по первому же запросу самой превратиться в одну из таких сетей. Между прочим, она умела по собственному желанию управлять программируемой машиной любого типа и любым прибором, предназначенным для получения или обработки всевозможных данных. Например, подключившись к потоку данных, поступающих от орбитальных телескопов, она могла непосредственно «видеть» квазары, даже самые удаленные от Земли во времени и пространстве. Она «слышала» полиритмию пульсаров и нейтронных звезд «ушами» больших антенн для радиоастрономических исследований, танцевала вместе с северными сияниями, отслеживаемыми метеозондами и микроспутниками. Ей был знаком экстаз колебательных движений, порождаемых космическим излучением в радиационном поясе Земли, но она с равным интересом изучала созвездие копошащихся сперматозоидов, убивающих друг друга ради того, чтобы первым достичь яйцеклетки; характерную сеть прожилок на листьях растений-гелиотропов; дикую математику огромных столиц, а также стремительную, ошеломляющую жизнь насекомых, чье существование длится всего один день. Джо-Джейн знала, что такое половое размножение. И что такое партеногенез. Что такое собирательство. И что такое ирония. Она знала, что собой представляет Australopithecus afarensis,[40] а что — человек, читающий газету в вагоне метро. Ее жажда знаний не ведала пределов.

А однажды машина узнала о человеческом существе по имени Мари Зорн.

Можно было бы с таким же успехом сказать, что она стала Мари Зорн, если бы глагол «становиться» не указывал на определенное качественное состояние, некое постоянство бытия, неведомое для машины, поскольку способом ее существования служило непрерывное изменение, бесконечное жонглирование телами-протезами и индивидуальностями-органами в процессе безостановочного творения.

Кроме того, можно было бы сказать, что Мари Зорн стала ее моделью, если бы сама машина представляла собой всего лишь обычный программируемый автоматический механизм. Или что Мари Зорн передала ей зачатки собственного образа мышления, если бы в машине можно было отыскать что-нибудь человеческое.

Впрочем, проще всего рассказать об этой ситуации словами разработчиков машины: «Ваши реальности взаимозависимы. Вы стали частью друг друга, подобно двум смешавшимся жидкостям, и разделить вас невозможно».

Вот почему разработчики отправили машину на поиски.

Вот почему она с особым эмоциональным напором отреагировала на «событие», когда оно актуализировалось в глубинах ее памяти.

Суть события невозможно было выразить привычными человеку терминами. Как всегда, машине пришлось переводить его на язык метафор, чтобы оно стало понятным.

Одним из ее органов ввода-вывода информации служил ультраплоский экран, подключенный к традиционному вычислительному терминалу. За ним работал человек, бритую лысину которого покрывали татуировки, искрящиеся синей краской.

Машина отправила этому человеку послание. Исключительно краткое, предельно ясное. Причем сделала это в голосовом режиме, являющемся наиболее распространенным способом общения у людей.

Для этой цели в ее распоряжении имелась специализированная программа-процессор, в памяти которой находилось более тридцати тысяч языков, по большей части давным-давно исчезнувших. Программа также была способна создавать на их основе новые языки, обладающие уникальным синтаксисом, лексикой и грамматикой, — виртуальные лингвистические системы, принадлежащие народам-призракам, которые существовали только в наносегментах квантового мозга, вмещавшего в себя огромное количество личностей. Машина с равной легкостью могла без единой запинки написать трагедию на древнегреческом, кодекс законов на языке майя, хокку на японском или инструкцию для пользователя на сербскохорватском. Она могла наизусть продекламировать «Божественную комедию», «Эпос о Гильгамеше» или сочинить романс о термоядерной бомбе. В этой сфере она была способна на многое.

— Она прибыла, — сказала машина.

10

Луна над горой Ройал была рыжего цвета. Ее сияние порождало бронзовые тени в пурпурном небе, типичном для летней ночи. Светящийся на вершине горы крест надзирал за тремя-четырьмя красными сигнальными огнями, обозначавшими антенну ретрансляционной ТВ-станции. По небу бежали черные тучи. Подобно рою ночных насекомых, они заслоняли собой луну. Дождь шел уже несколько дней подряд.

Тороп раскурил длинную палочку местного «сканка».[41] Сорт «Кимо». Взрывоопасная штука. В ней столько тетрагидроканнабинола, что устройство, тестирующее на наличие наркотиков в крови, может взорваться.

Луна за окном поднималась вверх, становясь все более рыжей. Черные тучи взяли ее в клещи, подобно тому как скоротечный сепсис обрушивается на ослабленный организм, и в конце концов полностью поглотили.

Дождь пошел сильнее. Он чертил линии на стекле, заштриховывал дома со светящимися окнами между улицами Ривар и Сен-Дени, гору Ройал, ярко сияющий крест на ней и красные огни ТВ-ретранслятора, которые были похожи на сигналы маяка.

Тороп дал тихому гулу бейсбольного матча убаюкать себя. Это Доуи смотрел телеканал «RDS».[42] «Expos»[43] громили флоридских «Марлинов» на их площадке.

Бывший советник князя Шаббаза чувствовал себя хорошо. Он находился в мире с самим собой. Это было удивительно: он и не думал, что жизнь еще подарит ему такие минуты. Последний раз, когда Тороп испытывал такое ошеломляющее счастье, он был еще молод. Иными словами, с тех пор миновала целая геологическая эпоха.

Торопу уже давно казалось, что его жизнь совпадала с естественным порядком вещей лишь в те краткие, неповторимые моменты, когда сознание отрывалось от биологической оболочки, чтобы до последнего беседовать с душой человека, только что убитого в поединке.

Небо над горой Ройал приобрело фиолетовый оттенок, и Тороп вдохнул дым самокрутки. По сравнению с предыдущим его визитом, примерно четверть века назад, квебекцы не добились особых успехов в изготовлении папиросной бумаги. Тороп задумчиво смотрел на небольшой белый конус с оплетавшей его желтой полоской клеящего состава и с сожалением вспоминал о старом добром «Ризла Орижиналь»[44] оранжевого цвета.

Он наблюдал, как косые линии дождя заштриховывают гору Ройал, а рекламный ролик компании «Белл-Квебек»[45] поливал его спину электронными флюидами.

Воспоминание прокатилось по сознанию Торопа разрозненными фрагментами, отголосками, почти осколками сна.

Это было под Брчко.[46] Как-то раз интернациональным отрядам довелось участвовать в наступлении вместе с другими подразделениями 108-й бригады и несколькими ротами афганских добровольцев.

Это было в самом начале боснийской войны. Афганцы действовали не слишком-то согласованно, но все знали, что солдаты-четники боялись их до поросячьего визга.

Перед самым броском в атаку Жульен Врессон, командир отряда, обвел взглядом своих разношерстных подчиненных: здесь были типы вроде Торопа, горстка британских и бельгийских наемников, авантюристы всех мастей и политических пристрастий. Немцы с железным крестом на шее сражались бок о бок с молодыми евреями, носившими звезду Давида и головные уборы солдат ЦАХАЛа; мечтатели, тосковавшие по дивизии СС «Карл Великий», шли в бой наравне с парнями, видевшими себя в рядах 1-й гвардейской танковой армии, которая защищала Москву; поклонники Че и Дуррути, выросшие в районе Парижа, подыхали вместе с юными снайперами шиитами или маронитами, которые никогда не видели ничего, кроме предместий Бейрута; английские проходимцы, приехавшие поддержать своих боснийских «братьев-мусульман», суетились наравне с сумасшедшими, которые воображали себя участниками «Цельнометаллической оболочки» или «Апокалипсиса сегодня», выставляя напоказ американские флаги и татуировки «Search and Destroy»;[47] юнцы, завербовавшиеся в отряд только потому, что подружка бросила их ради какого-то придурка на «мерседесе», желали доказать всему миру, что они могут умереть за серьезное дело, вместо того чтобы совершать глупое самоубийство с помощью валиума в каком-нибудь безвестном пригороде. Нет, этот отряд не имел ничего общего с мифическими интернациональными бригадами, взятыми прямо из паршивого ремейка романов Мальро (именно о таких бригадах грезили живущие в ногу со временем люди из 6-го округа Парижа).[48] Это была РЕАЛЬНОСТЬ.

Тогда Врессон взглянул на Торопа. Мусульманские отряды как раз пошли на штурм высотки, и оттуда раздался какой-то странный вопль.

Тороп и Врессон не сводили друг с друга глаз. Оба уже догадались, что именно сейчас произойдет, но Тороп был еще новичком.

— Что они там делают, черт возьми? — спросил он.

Вопрос означал: что вопят все эти парни, пришедшие победить или умереть здесь ради своих личных убеждений и мечтаний, в то мгновение, когда нужно прочистить собственные кишки и перерезать горло врагу?

Меньше чем в двухстах метрах от них часть 7-й бригады и отряд афганцев второй волной двинулись на штурм.

Пришла пора последовать за ними.

— Полагаю, Тороп, у нас нет выбора, — произнес Врессон со странной улыбкой.

Потом обвел взглядом сотню мужчин из интернационального отряда и снял свой АК-47 с предохранителя.

— Мы выступаем, ребята! — заорал он, широко улыбаясь.

— Но… что кричать во время атаки? — Тороп приводил в боевую готовность собственный автомат.

— А ты как думаешь? У тебя есть какие-то варианты?

Врессон взглядом указал на высотку, с которой доносился боевой клич. Тороп пристально смотрел на командира. Он прочел в глазах Врессона твердую, хотя и несколько насмешливую решимость.

— Ты что, прикалываешься?

— Разве я похож на того, кто прикалывается? Внимание, всем приготовиться! По моему сигналу… АЛЛАААААХАКБАААР!

Так, Тороп, которому казалось, что он находится во власти галлюцинаций, обнаружил себя бегущим под пулями и вопящим боевой клич джихада вместе с типами, знающими ислам лишь по истории об Аладдине или сказкам «Тысячи и одной ночи». Причем это были самые образованные из однополчан Торопа.

Однако интернациональный отряд в тот день творил чудеса.

В ожидании телефонного звонка Торопу нужно было убить несколько часов. Воспоминания возвращались к нему по кругу, как такты навязчивой, монотонной мелодии: различные сочетания жизни и смерти, секса и насилия, покоя и бешеной активности. На самом деле ничего особенного, подумал он, пытаясь успокоиться. Обычный сюжет человеческой жизни, просто в более концентрированном виде, чем обычно.

Было два часа ночи. Тороп услышал национальный гимн Квебека, которым государственный канал «SRQ» завершал вещание. Доуи принялся переключать программы; чудовищная какофония в конце концов оборвалась на старом британском фильме пятидесятых годов — о приключениях в джунглях во времена империи, над которой никогда не заходило солнце.

Тороп услышал смех Доуи.

Он встал и вошел в гостиную, где рыжий парень, растянувшись на диване, смотрел телевизор. Тороп посмотрел на экран. Юный индус в тюрбане разговаривал с офицером в красном мундире и сержантом-шотландцем в килте — оба явно были из тех парней, что родились с шилом в заднице.

Доуи ржал до упада, но Тороп не понимал, над чем, собственно, здесь можно смеяться. За несколько дней он успел смириться с судьбой и признать, что никогда не сможет понять чувства юмора североирландского протестанта.

Тороп направился к холодильнику и достал бутылку пива.

Едва он успел открыть ее, как раздался телефонный звонок.

Это мог быть только связной.

— Завтра утром, — произнес голос в телефонной трубке. — В почтовом ящике.

Связь оборвалась.

На следующее утро Тороп обнаружил в указанном месте конверт из плотной желтоватой бумаги.

Ключ от камеры хранения. Крупная пересадочная станция метро «Бери».

Тороп отправился туда, поймав такси на улице Сен-Дени, нашел в камере хранения ячейку номер 134, вставил ключ в замочную скважину и повернул его.

Массивный черный кейс марки «МультиРэк» от компании «Дэлси». Корпус из сплава титана с высокоуглеродистой сталью. Он занимал половину ячейки камеры хранения.

Еще один конверт из плотной желтоватой бумаги.

С еще одним ключом внутри.

Еще один черный «Дэлси».

Он сложил оба чемодана в свою тележку и с беззаботным выражением лица направился к выходу.

Тороп привез кейсы на улицу Ривар на такси и велел высадить себя на углу улиц Дулут и Сен-Дени.

Он направился прямо в квартиру номер 4075, с трудом взобрался по лестнице на крыльцо, поднялся по ступеням внутри здания и с облегчением увидел, как дверь сверху открывается и ему навстречу спускается рыжеволосый ирландец, чтобы взять один из чемоданов. Они синхронным движением поставили оба кейса на ковер в гостиной. Торопу потребовалось несколько секунд, чтобы отдышаться, потом он позвонил Ребекке и Мари, в квартиру 4067, которая находилась этажом ниже.

Трубку взяла Ребекка:

— Слушаю.

— Это Торп. Поднимайтесь. Вместе с Мари.

— Зачем?

Тороп понял смысл послания, скрывавшегося за этим лаконичным вопросом. Ребекка знала, что Тороп отправился за грузом. У нее было право сомневаться в необходимости показывать Мари содержимое кейсов.

Но Тороп считал иначе, по целому ряду причин. Одну из них можно было объяснить следующей короткой фразой:

— Вы ни на секунду не должны оставлять ее одну. Понятно?

— О'кей, — вздохнула Ребекка.

Когда обе они с Мари входили в квартиру Торопа и Доуи, Тороп как раз открывал первый замок на кейсе. Он откинул крышку.

Три отсека, разворачивающиеся в виде гармошки.

В первом отделении находились три автомата-пистолета «беретта» — новеньких, с иголочки, небольшого калибра, высокой скорострельности, с трехрядной обоймой, рассчитанной на двадцать четыре патрона, а также пистолет-пулемет «узи». Во втором отсеке обнаружились пистолет-пулемет НК и помповое ружье СФАС 12-го калибра со складным прикладом. А в третьем отделении их и вовсе ждал славный сюрприз: ручной гранатомет «Арвен» из арсенала спецназа, с барабаном револьверного типа, 37-го калибра, в разобранном виде.

«Толково, прочно, надежно», — подумал Тороп.

Мари Зорн стояла возле старенького телевизора марки «Зенит», зачарованно глядя на орудия уничтожения — прекрасные, черные и блестящие. Тороп посмотрел девушке в глаза и открыл второй кейс.

Обоймы для автоматического оружия. Пачки с патронами для 12-го калибра, разные модификации, в том числе начиненные дробью и патроны Бреннеке.[49]

Шесть выстрелов для гранатомета «Арвен» калибра 37 мм — шесть серых трубок, завершавшихся черной боеголовкой конической формы, с маркировкой разных цветов в соответствии с типом заряда.

Три прибора ночного видения с возможностью увеличивать изображение — модель, используемая канадской армией.

Полицейский сканер.

Три мобильных телефона «Моторола» последнего поколения с модулями для цифрового кодирования.

К оружию прилагались документы: право на ношение «беретты», разрешение на СФАС, накладные и счета-фактуры на дозволенные законом устройства. Содержимое кейсов в точности соответствовало списку, который Тороп вручил Романенко накануне отъезда.

Тороп дал своим подчиненным исчерпывающие указания относительно применения оружия.

— Мы не в Штатах, ясно? Квебек — это вам не Техас. Здесь не таскаются по улицам со стволом на поясе и даже не прячут его под пиджак. Также никто не пересекает границы Канады или США с подобным арсеналом в чемодане. Короче, использовать оружие можно только по моему приказу.

— Тогда зачем оно нужно, господин Торп? — произнес Доуи голосом, в котором явственно звучало уныние. Ирландец сопроводил свои слова жестом, обведя рукой содержимое двух открытых кейсов.

— Пригодится в случае серьезных неприятностей. Оружие будет храниться здесь, в номерах. При необходимости, в зависимости от конкретных обстоятельств, можно спрятать один-два ствола в бардачок, понятно? Мы — не герои дешевого детективного романа.

Ребекка присела на корточки возле стоявших на полу чемоданов, не сводя с оружия внимательного взгляда.

— Как мы его поделим? — тихо спросила она.

Тороп действовал решительно, без колебаний. Он взял одну «беретту» и протянул его Ребекке.

Ребекка взяла оружие, ни капли не удивившись. Сняла предохранитель, уверенным жестом вынула обойму. Вернула ее на место. Взвела курок. Дослала патрон в ствол. Снова установила предохранитель и положила пистолет на пол рядом с собой.

Тороп передал второй ствол в руки Доуи, который проделал с ним те же самые манипуляции, потом положил на колени, под руку.

— Ну, — произнес Тороп, глядя на Ребекку, — думаю, вы уже видели эту игрушку?

И он протянул ей «узи». Ребекка должна была наизусть знать его устройство, если действительно служила в ЦАХАЛе. Она небрежно отложила автомат в сторону, как будто это действительно была игрушка.

Тороп поднял глаза на Доуи и взглядом указал ему на помповое ружье СФАС.

Губы оранжистского снайпера скривились от легкой досады.

— В чем дело? — поддразнил подчиненного Тороп. — Господину не по душе эта малышка?

Доуи щелкнул языком:

— Торп, вы не хуже меня знаете, что с настоящим автоматом ничто не сравнится.

Тороп сдержал улыбку.

Информация, которую полковник сообщил ему об этом типе, была краткой, но очень красноречивой. Убежденный протестант, родился в Белфасте, в самом сердце оранжистского квартала Шанкхилл. В двадцать два года он уже работал на группировку «Ольстерские добровольческие силы», затем примкнул к отколовшимся от нее ирредентистам, образовавшим новое движение — «Лоялистские добровольческие силы». Был вынужден спешно бежать из Ольстера после волны насилия, захлестнувшую регион в конце века. Доуи обвиняли в нескольких убийствах. Он покинул Ольстер и все британские острова, а в конце концов — и территорию Евросоюза, поскольку Европол преследовал его по пятам. Как говорил Романенко, на рубеже столетий след ирландца обнаружился в Бразилии, позднее — в Ливане, Сирии, затем в Восточной Африке, Туркменистане и, наконец, в Казахстане. Он проводил разведывательные операции для повстанческих группировок, нанимался телохранителем к нескольким наркобаронам, треть жизни не расставался с АК-47. Оружие стало для него чем-то вроде протеза, саблей современного самурая.

Тороп прекрасно понимал, что чувствовал парень, но не хотел без боя отдавать этому боевому псу его любимую кость.

— Возьмите этот чертов двенадцатый калибр, Доуи. Если представится случай, вы увидите, что на короткой дистанции он почти не уступает танковому орудию.

Взяв в руки ультрасовременное помповое ружье в серо-зеленой маскировочной окраске, протестант еле заметно усмехнулся:

— Мне это подходит, господин Торп.

Себе Тороп взял «беретту» и пистолет-пулемет НК, потом раздал боеприпасы.

— В моем распоряжении остается тяжелая артиллерия, — сказал он, указывая на гранатомет, и велел Ребекке сложить ее арсенал в чемодан и отнести его в другую квартиру.

Романенко несколько дней твердил Торопу, что тот должен все время усиливать меры безопасности. Он требовал не допускать ни малейшей оплошности и предвидеть абсолютно любое развитие событий.

Русский полковник не слишком-то нравился Торопу, но он чувствовал, что у них есть что-то общее — тайная страсть к стратегическим планам, привычка выживать в любой ситуации, паранойя в активной фазе, сознательное превращение мира в игру.

Вот почему Тороп не видел ничего плохого в том, чтобы выполнить полученные указания.

Когда накануне отъезда он передал полковнику список необходимого оружия и оборудования, тот побледнел:

— Я же не просил вас поднимать в Квебеке революцию!

Тороп коротко хохотнул:

— Не смешите меня, полковник. Вы прекрасно знаете: сегодня, чтобы рассчитывать на успех революции, нужны военные спутники.

Романенко ничего не ответил, только стиснул зубы и пробежал список глазами.

— Зачем вам гранатомет?

Тороп вздохнул:

— Мне кажется, наш клиент выразился предельно ясно.

Он намекал на Горского. Во время встречи грузный сибиряк громогласно провозгласил: «Господин Тороп, закажите мне ледокол или атомный авианосец, и через неделю вы его получите, если гарантируете оплату!»

Романенко раздраженно заметил:

— Если Горский и достанет вам ледокол, это еще не значит, что я разрешу им пользоваться.

Тороп смерил его ледяным взглядом:

— Мелкая банда североамериканских гангстеров может стереть в порошок весь русский флот целиком, так что лучше не устраивайте мне сцен из-за полудюжины гранат.

Романенко приподнял бровь, неодобрительно посмотрел на Торопа и, ничего и не ответив, сунул листок в карман.

Тороп тяжело опустился на мягкое одеяло и вытянулся на кровати.

Полдень.

13 июля 2013 года.

Эта дата всплыла перед его мысленным взором, сияя так, будто кто-то выложил ее из гигантских светодиодов. Казалось, она навсегда впечаталась в его память.

Стояла отличная погода. Было уже очень жарко. В открытое настежь огромное окно были видны край балкона, часть улицы внизу и большое неподвижно застывшее дерево, листья которого уже успела тронуть желтизна. С самого утра по метеоканалу предупреждали о повышенной активности ультрафиолетовых лучей и настоятельно рекомендовали не выходить на улицу между половиной первого и половиной четвертого дня. К пяти часам вечера уровень тревоги был понижен до оранжевого, а затем и до зеленого — когда солнце уже садилось.

Торопу нужно было убить несколько часов.

На самом деле отныне им всем предстояло убивать длинные недели и не делать ничего, только ждать.

С этой мыслью Тороп провалился в сон.

11

Ребекка залезла в ванну, отрегулировала температуру и встала прямо под душ. Вода обдала дно ванны и еще не проснувшееся тело.

На улице было жарко, хотя солнце еще стояло низко над землей. Проснувшись, Ребекка почувствовала, что взмокла от пота: использование кондиционеров на основе хлорфторуглеродов было давно запрещено. Двадцать часов в самолете и серьезный сбой в суточном ритме организма из-за смены часовых поясов плюс непрерывный прием мелатонина в течение пяти дней подряд — из-за всего этого Ребекке казалось, что она побывала в бассейне с клеем.

Она не задернула шторку в душе, не закрыла дверь на защелку, поэтому Мари Зорн легко вошла внутрь. Девушка как будто была не в себе. Она встала посреди ванной комнаты и, сотрясаясь от огромного внутреннего напряжения, застыла, уставившись на Ребекку со смесью ужаса и благоговения. Ее глаза, похожие на батарейки для наручных часов, казалось, были готовы вылезти из орбит.

Ребекка также не сводила с Мари взгляда. Она сразу поняла, что происходит что-то неладное. Ее обнаженное тело не могло вызвать такой всплеск эмоций у двадцатипятилетней девушки.

— Мари? — спросила она. — Мари? Все в порядке?

Молодая женщина ничего не ответила. Она глядела на Ребекку так, будто в ванной только что произошло явление Девы Марии.

Ребекка выключила воду и шагнула на резиновый коврик, лежавший на полу.

Она заметила, что у Мари опухли и покраснели веки. Похоже, она недавно плакала или готова была вот-вот разразиться слезами. Ребекка медленно подошла ближе.

— Мари, — произнесла она, положив руку на голову девушки. — Мари, что случилось?

Та открыла рот, но не смогла произнести ни звука. В уголках ее глаз появились слезы, заструились по щекам, тело начала бить крупная дрожь.

— Мама, — сказала она голосом, лишенным всякого выражения.

У Ребекки перехватило дыхание, как будто кто-то сжал ее внутренностях железной рукой. Мари прижалась к ней, ее голова время от времени начинала трястись. Ребекка обняла Мари, и нижнее белье девушки сразу прилипло к мокрой коже Ребекки. Ребекка щекой прижалась к растрепанным, наэлектризовавшимся волосам Мари. Она поступила так неосознанно, повинуясь потоку чистых эмоций, прорвавшемуся откуда-то из древних слоев ее памяти. Сила материнского инстинкта поразила ее саму.

— Мари, — повторила она.

— Мама, — голосом маленькой девочки произнесла Мари между приступами рыданий. В ее речи слышался сильный квебекский акцент. — Мама, почему ты превращаешься в животное?

* * *

Это произошло, когда она спала. В тот самый момент, когда Мари заснула, незадолго перед рассветом, что-то возникло между ней и миром ее сновидений. В ее мозгу тут же мелькнула простая мысль: «Это не мой сон».

А затем космический механизм снова завладел ее мозгом.

Ярко-белый свет захлестнул поле ее сознания.[50] Она почувствовала, как кто-то уносит ее личность, ее «я» за пределы тела, и успела вспомнить такие же психотические кризисы, случавшиеся в юности. Тогда Мари думала, что ее душу похищают инопланетяне.

Затем ее втянуло в бесконечную череду огненных туннелей, которые как будто образовывали схему мозга вселенского масштаба. Мари стала мерцающим квазаром, Большим психовзрывом. Это ощущение-знание было хорошо ей знакомо: тело, лишенное органов, отныне представляло собой структурную схему собственной нервной системы. Она стала собственным мозгом, сетью нейронов, разворачивавших ее космическое тело в пространстве-матрице нового сна, который, как она уже знала, был чужим.

Затем размеры квазара-мозга изменились.

Изменилась и его форма. Самым радикальным образом. Продолжая оставаться сетью, мозг-квазар разделился на две сущности, идентичные и одновременно не похожие друг на друга. Разобщенные и вместе с тем связанные в единое целое. Эта форма была ей знакома.

Мари очутилась в комнате, погруженной во тьму.

Она находилась возле кровати, покрытой огромным пуховым одеялом с орнаментом в виде евангельских символов, с изображениями херувимов и явления Богоматери. Все стены комнаты вокруг были завешаны пыльными полками, битком набитыми куклами из кожи телесного цвета. Куклами без лиц, с волосами неестественно белого цвета.

С кровати донесся звук чужого дыхания. Ее глаза постепенно привыкали к мертвенно-тусклому свету, который стал заполнять спальню. Она различила очертания тела, лежавшего под пуховым одеялом.

Женщина, с волосами пепельного цвета, к которым был прикреплен шиньон.

Мари почувствовала, что какая-то внутренняя, не поддающаяся описанию сила толкает ее к постели.

Эта женщина не была ее матерью. Мари никогда раньше не видела ее лица.

Тем не менее Мари была уверена, что знает ее.

Знает очень близко.

Изображение резко скользнуло в сторону.

Если бы доктор Винклер мог сейчас проследить за эволюцией психической деятельности Мари с помощью батареи своих «шизомашин», он бы с грустью диагностировал острый психоз в стадии формирования. Винклер предупреждал ее:

— Мы можем обещать лишь временное, нестабильное равновесие. Мы играем с возможностями вашего мозга-сети, полагаясь на то, что он умеет делать лучше всего. Как и все шизофреники, дорогая Мари, вы способны в любой момент получить информацию о состоянии биологической структуры вашего организма. А теперь, благодаря чудесам лингвистического «шизопроцессора», ваш мозг оснащен своего рода радаром, подсоединенным к вашей ДНК, и если когда-нибудь у вас внезапно начнется психоз, вы сможете выйти из кризисного состояния без посторонней помощи — по крайней мере, когда это случится в первый раз.

Но космическая машина, излучавшая сияние, не входила в перечень событий, предусмотренных доктором и его командой. С подобным явлением Мари столкнулась впервые. Она не знала, что это такое, откуда и почему взялось и как это действует. А сила мощи машины была поистине ужасна.

Кровать с орнаментом из евангельских символов превратилась в груду разнородных предметов: пустые пластиковые бутылки, емкости из-под моющего средства, газеты, журналы, косметички, одежда, посуда, тюбики от крема «Нивея», гигиенические тампоны — невероятная куча старого хлама, в которую превратилась постель ее матери в те времена, когда Мари приближалась к своему десятилетнему юбилею. Как-то доктор Винклер объяснил ей: то, что она раньше считала сверхъестественным событием и что вызывало у нее возникновение психоза, усугубленного генетической предрасположенностью к психическим заболеваниям, в реальности проявлялось самым банальным образом. Навязчивый психоз, которым страдала мать Мари, резко усилился после развода. Она закрылась в спальне и стала сваливать в кучу все вещи, которыми пользовалась. В конце концов ее кровать скрылась под грудой барахла. Отец узнал о том, что происходит спустя лишь год, когда было уже слишком поздно.

Комната преображалась, выгибаясь и вибрируя в лучах ослепительно яркого света. Заваленная мусором кровать снова изменилась.

«Еще одно видение из моего детства», — подумала Мари, подхваченная «нейросветовым» потоком.

Отец поместил мать в специализированную клинику. Об этом Мари поведал ее собственный мозг, пока галлюцинация обретала зримые очертания. Отдельный номер, в котором спала Мари, стал выглядеть как стена из гладкой, обнаженной, напрягшейся плоти, подобная грубой шкуре чудовищного зверя, желавшего сожрать девушку.

Комната из чужого сна постепенно приняла вид помещения из ее видения пятнадцатилетней давности.

Кровать стала механизмом с множеством лезвий и ножниц. Они зловеще поблескивали. Из недр машины выплыли трубки с кровью и фекалиями, напоминавшие щупальца механического спрута.

Лицо ее матери изменялось рывками, как будто его показывали на кинопленке, из которой вырезали какие-то кадры. Она улыбалась из трещины в слабо светящемся возвышении, на вершине кровати.

В ту же секунду мозг Мари выработал точную копию вещества, которое он синтезировал пятнадцать лет назад при виде описанной картины: поток чистого, незамутненного ужаса.

А затем Мари оказалась в душевой комнате с желтым плиточным полом. Она ошеломленно смотрела на мать — та, живая, стояла в ванне незнакомого дома, хотя Мари уже где-то его видела.

Самым страшным было ощущение абсолютной реальности происходящего, хотя Мари переживала очередную галлюцинацию из своего детства. Ведь «лингвистический шизопроцессор», которым научил ее пользоваться доктор Винклер, категорично утверждал: это реальность.

Новый эпизод относился к самому началу инфекционного психоза ее матери. Мари случайно застала ее в ванной, когда она вытаскивала из влагалища какой-то странный предмет, покрытый кровью. Позже или в тот же самый день — Мари уже точно не знала, когда именно, — она своими глазами видела, как лицо матери превращается в морду химеры, напоминая одновременно льва, собаку, козу и сфинкса.

Замерев, как статуя, на мокром плиточном полу ванной комнаты, Мари смотрела, как мать вылезает из ванны, идет к ней, их лица сближаются. Когда Мари было десять лет, этот эпизод вызвал в ней неописуемый ужас. Теперь, благодаря инструментам, находившимся в распоряжении ее мозга, она смогла вынести объятия матери с собачьей головой. Тем не менее Мари задала ей тот же самый вопрос, что и тогда, в прошлом.

И потеряла сознание.

* * *

— Упала в обморок?

— Да. В ванной комнате.

Ребекка говорила хриплым, но спокойным голосом. «Хладнокровная особа», — заметил Тороп про себя.

— Не трогайте ее. Я иду.

Тороп повесил трубку. Бросился к своей аптечке с препаратами и инструментами, незаменимыми в экстренной ситуации. Приказал Доуи оставаться в квартире.

Сбегая по внутренней лестнице, а затем по ступенькам крыльца, сделанного из кованого металла и выходившего прямо на тротуар, Тороп успел подумать: «Первая проблема, первое испытание».

Прежде чем позвонить ему, Ребекка перенесла Мари на диван. Тороп молча принял это к сведению, осматривая молодую женщину. Та с закатившимися глазами лежала на диване.

«А она здорово стукнулась», — подумал Тороп. Происшествие было достаточно необычным и наверняка сохранится у нее в памяти. Это следовало упомянуть в списке странностей, который он должен представить Романенко.

— Когда это случилось? — спросил Тороп.

— Пять минут назад.

— Как именно?

— Я принимала душ. Она вошла… ну, как лунатик. Сказала «мама» и упала в обморок.

— «Мама»?

Тороп наклонился, чтобы измерить пульс Мари. Учащенный ритм. Тахикардия. Бледный цвет лица. Он приподнял девушке веко. Радужка кристально-голубого цвета. «Rapid eye movement,[51] — подумал Тороп. — Смешно: можно подумать, что она спит».

Он открыл маленькую аптечку и быстро подготовился к стандартной инъекции доктора Уйсурова. Сделал укол в локтевой сгиб, продезинфицировал место инъекции с помощью ваты, смоченной в спирте, согнул руку девушки и стал терпеливо ждать.

Мари проснулась через минуту. Открыла глаза, слабо улыбнулась и произнесла усталым голосом, хотя попыталась, чтобы он звучал весело:

— Доброе утро… Вы принесли круассаны?

Впервые Тороп взглянул на Мари не как на подопечную, которую необходимо доставить в условленное место, чтобы получить пять тысяч долларов США.

Она была хорошенькой. В лице появились краски, в синих глазах играл таинственный отблеск.

Торопу показалось, что где-то внутри него, в очень глубоком карьере, как будто тронулся с места мощный бульдозер.

«Очень не вовремя», — мигнул огонек контрольного устройства на приборной панели его сознания.

«Давай врубим программу самоуничтожения», — горланил другой голос.

«Неотвратимая угроза впасть в сентиментальность», — завывал сигнал тревоги.

Тороп со странной улыбкой посмотрел на девушку, и кто-то другой произнес слова, которые он выговорил, еле ворочая языком:

— О'кей. Я займусь завтраком. А вы пока выпейте эти таблетки.

Он протянул ей две капсулы, розовую и белую, — непатентованные транквилизаторы. Развернулся и пошел в знакомую французскую булочную на улице Сен-Дени.

* * *

Мари молча расправлялась с горячим «Несквиком» и круассанами. Тороп вернулся домой. Ребекка уселась в гостиной перед телевизором и добросовестно переключала пятьсот каналов, а в наушниках по-прежнему ревела оглушительная музыка.

Мари вспомнила, что «Несквик» и французские завтраки всегда были маленькими островками счастья, которые редко встречались в мрачной трясине ее детства и юности. Она давно знала, что ее сознание населено несколькими противоречивыми личностями. Как будто гигантский экскаватор разрыл пласты сознания, составлявшие ее личность. Ее разум походил на горные выработки под открытым небом, где обнаженные слои разных пород напоминают торт «Наполеон».

Теперь у нее появилась возможность совершать панорамный обзор этих слоев, как будто она разглядывала каньон своего подсознания с высоты смотровой площадки для туристов.

Никогда раньше, даже во времена доктора Винклера, ее сознанию это не удавалось.

Впрочем, у нее не было доступа к последней горной галерее: той, что вела к самой космической машине.

Конечно, это могло быть проявлением шизофрении. Это действительно было проявлением шизофрении, следствием психотического кризиса, который она переживала в этот момент, — «шизопроцессор» был категоричен. Однако ответ явно был неполным. Она знала, что здесь произошло что-то другое.

И это другое не могло происходить…

О, нет, нет, нет…

Мари встала и направилась в ванную неуверенной, шатающейся походкой. Ребекка встревожилась:

— Эй? Мари, с вами все в порядке?

Мари даже не обернулась:

— Не беспокойтесь, Ребекка. Я в туалет.

Закрывшись в маленькой бело-желтой комнате, где чуть раньше появилась ее мать, Мари застыла перед раковиной и стала разглядывать в зеркале свое лицо.

Однажды утром, когда ей было лет двенадцать, вместо ее отражения в зеркале появился жуткий образ, изображение изможденного существа. Его кровеносная и нервная системы были видны целиком, среди скопления каких-то странных веществ. Это существо освещал невыразимый, мертвенный, металлический свет.

Это воспоминание накрепко прицепилось к отражению, которое она регулярно видела в зеркале.

«То, что я сделала, уму непостижимо, — повторяла она себе, — так почему бы не подумать о последствиях?» Пора признать: она совершила нечто отвратительное и за это придется дорого заплатить.

Губы Мари в зеркале произнесли некое послание. Оно появилось в воздухе в виде облака эктоплазмы, говорящей голосом ее матери:

— НИКАКИХ СОМНЕНИЙ, КРОШКА МОЯ.

Мари смело взглянула на галлюцинацию, которая обрела зримую форму в зеркале.

На жуткое лицо ее извращенной матери-матрицы, отныне стремившейся к единственной цели: проглотить Мари и отправить ее в небытие.

— ЧТО МОЖЕТ СЛУЧИТЬСЯ СО МНОЙ ТАКОГО, ЧЕГО Я УЖЕ НЕ ПЕРЕЖИЛА, ДОРОГАЯ МАМОЧКА?

Галлюцинация издала ужасающий смех:

— ТО, ЧТО ТЫ СОВЕРШИЛА, — НИЧТО В СРАВНЕНИИ С УЧАСТЬЮ, КОТОРАЯ ТЕБЯ ОЖИДАЕТ, МАЛЕНЬКАЯ ДУРОЧКА. МЕНЬШЕ, ЧЕМ НИЧТО.

Мари ничего не ответила. Она рассматривала череду образов, оживавших на космическом экране зеркала. Слои ее индивидуальностей, лишенное органов тело, обнаженную память, созданный воображением призрак женщины, которая произвела ее на свет.

Мари прекрасно знала: оскорбительные фразы в ее адрес произносил ее собственный голос.

12

Романенко не сводил глаз с экрана.

В электронной почте появилось новое сообщение. Послание от Торопа, зашифрованное в соответствии с установленной процедурой.

Письмо было лаконичным, но чертовски интересным:

«Мисс 3. почувствовала недомогание. 17-го числа, в 8.30 утра, у нее случился обморок. В настоящее время больше никаких последствий не наблюдается. К вмешательству специалистов со стороны не прибегали. Считаем, что произошедшее стало результатом смены часовых поясов и жары».

Романенко не мог отвести взгляда от ключевого слова. Обморок.

Сообщение о том, что обморок повторился, чуть не заставило полковника подпрыгнуть от изумления.

Здесь крылось что-то важное. Очень важное.

Он набрал на клавиатуре видеотелефона номер доктора Уйсурова и попросил секретаря сразу же соединить его с врачом, поскольку речь шла о неотложном деле.

— Доктор, — произнес Романенко, — я должен как можно скорее увидеться с вами.

— Завтра, около пяти часов, вам будет…

— Вы меня не поняли. Я приеду немедленно.

Лицо доктора резко менялось, притом что скорость передачи изображения составляла восемнадцать кадров в секунду.

— Я… сейчас? Но помилуйте, десять пациентов ждут меня в прием…

— Немедленно, доктор.

Лицо застыло, на нем появилось непроницаемое выражение, и по ту сторону экрана воцарилось молчание, нарушаемое лишь потрескиванием спутниковой связи.

— Спасибо за готовность помочь, доктор, — холодно бросил Романенко и прервал сеанс связи.

Потом надел пиджак, попросил секретаршу отвечать всем, что с ним нельзя связаться, и спустился на подземную парковку. Сел в старенький «ниссан» и помчался к доктору Уйсурову.

— Полковник, чего вы от меня хотите? Как я могу поставить диагноз без осмотра пациентки? — доктор Уйсуров пожал плечами и поднял обе руки в знак полной беспомощности. — Сожалею, но я не астролог.

Улыбнувшись, Романенко протянул врачу лист древней термочувствительной бумаги. Бумага была позаимствована из гуманитарных поставок компании IBM.

— Что это? — спросил Уйсуров.

Улыбка Романенко стала шире.

— Перечень основных симптомов. А также пульс, давление, температура тела и ряд других основных данных.

Уйсуров взял бумагу и, слегка поморщившись, водрузил очки на нос. Он долго читал, что-то тихо бормоча. Потом вернул листок полковнику:

— Те же симптомы, что и в прошлый раз. Вот и все, что я могу сказать.

Улыбка полковника застыла. Он взглянул врачу прямо в глаза:

— Мне нужно знать причину.

— Информации недостаточно. Могут быть десять тысяч самых разных причин. Нужны подробные анализы.

Ледяная улыбка не сходила с губ Романенко.

— Мне нужен список этих причин, доктор.

— Это невозможно. Речь идет о практически всех дисфункциях, касающихся обмена веществ: вирусы, бактерии, нервное потрясение. Откуда мне знать?..

Романенко молча смотрел на врача. В его голове бешено крутился вихрь фактов.

Боже мой!

Какого же дурака он свалял…

Он поспешно оставил Уйсурова и снова заперся в посольстве.

* * *

«Магазин „Варшава“ никуда не делся, — заметил Тороп, толкая застекленную дверь. — И не слишком сильно изменился за двадцать пять лет», — добавил он про себя, взяв тележку возле турникета у входа в торговый зал.

Он направился в овощной отдел, на ходу разворачивая список покупок, который составил вместе с Ребеккой. Тороп принялся выбирать огурцы, взвешивая каждый из них в руке.

Он давно пришел к тому, что успех любой операции кроется в идеальном учете деталей. Крохотных повседневных мелочей. В данном случае это подразумевало необходимость урегулировать целую кучу вопросов.

Одна из самых важных проблем — кто, где и как будет делать покупки.

Тороп не мог не признать, что держать членов команды взаперти три месяца, да еще и в разгар лета, — значит испытывать на прочность нервы этих людей, и особенно Мари, которая явно страдала от гипогликемии, обезвоживания, клаустрофобии, тахикардии, лунатизма и других, неизвестных им заболеваний. Было очевидно, что ей не удастся долго продержаться в их душном убежище.

Грузный мафиози во время встречи в Чингизских горах был очень категоричен: «Вы выведете ее на улицу лишь в случае крайней необходимости или по требованию моего человека. Ладно, иногда устраивайте для нее небольшие прогулки, чтобы она не засохла от сидения на одном месте. Но вы должны избегать людных мест: баров, дискотек, музеев, бассейнов, мотелей, домов свиданий. Ясно, господин Торп?»

Тороп выбрал полдюжины огурцов, потом направился к помидорам.

Сегодня и в ближайшие несколько дней появляться на улице с Мари нельзя. Он приказал Ребекке внимательнее следить за входами в квартиру и особенно за палисадником, выходившим в переулок. А Доуи получил команду занять наблюдательный пост на балконе, который как раз нависал над этим палисадником. Туда вела металлическая винтовая лестница.

В мясном и молочном отделах Тороп взял недорогие бифштексы и копченое мясо, йогурты, французский и датский сыры. Положил в тележку пиво, кока-колу и минеральную воду. Добавил лапшу по-вьетнамски и встал в очередь в кассу.

Он искал в бумажнике двадцатидолларовые бумажки, когда вдруг почувствовал, что по его телу пробежала первая волна мурашек. Это встревожило Торопа.

Он оплатил покупки, не выдавая своего смятения, и доброжелательно улыбнулся кассирше.

Вторая волна мурашек пробрала его до спинного мозга.

Тороп взял сдачу, собрал пакеты с продуктами и направился к выходу из магазина. Он прошел три-четыре метра, потом резко развернулся и вернулся к кассе.

Улыбка не сходила с его губ.

Он подлетел прямо к кассирше, опередив женщину лет пятидесяти, которая, переваливаясь, тащилась к кассе, толкая тележку.

— Посчитайте еще две плитки «Карамилк», — попросил Тороп, обводя все вокруг внимательным взглядом.

Молоденькая кассирша-латиноамериканка. Пожилая англо-американка, что-то ворчавшая в его адрес. Стоявший сразу за ней тип с черными усами, в одежде стиля «неодиско», чем-то немного похожий на Урьянева. Парень в спортивном костюме «Найк», находившийся чуть поодаль — в отделе фруктов и овощей. Симпатичная девушка рядом с ним. Две домохозяйки, выходившие из мясного отдела. Работник магазина, толкавший тележку с товаром. Возле него еще один малый, похожий на байкера, открывал холодильник, чтобы взять несколько больших бутылок «Молсона».

Очень давно, в самом начале войны в Хорватии, Ари Москиевич обучил его нескольким приемам, которыми пользовался «Моссад», а также ряду трюков, почерпнутых им за время своей долгой профессиональной деятельности, то есть всей его жизни. Позже Тороп подумал, что призраку Ари явно не составило никакого труда вступить с ним в контакт в магазине «Варшава».

Один из приемов, которым научил его Ари, было мысленное фотографирование какой-либо сцены таким образом, чтобы иметь возможность восстановить ее в памяти с точностью до мельчайших деталей спустя недели, месяцы, годы. Этот трюк был очень прост. Он был основан на старинной технике, использовавшейся древнегреческими риторами. Создание библиотеки мысленных образов позволяет без труда вызывать из памяти большие фрагменты текстов и даже длинные трактаты целиком. Вы можете запомнить каждого человека в толпе зрителей, присутствующих на ипподроме, или собрание библейских псалмов, что чрезвычайно полезно для оперирования кодами или шифрованными метафорами-ссылками на тексты Библии.

Впрочем, сами образы, хранящиеся в памяти, слабеют с течением времени. Их можно поддерживать в нужном состоянии с помощью ключевых слов, содержащих характерные признаки соответствующего объекта. Старая англо-американская учительница в окулярах и бежевой накидке. Поклонник тяжелого рока — плешивый, покрытый татуировками, пьющий «Молсон». Красивая деваха в черной мини-юбке, с ярко-синими волосами, собранными в хвост.

На обратном пути мурашки исчезли, и Тороп подумал, что это, наверное, был обычный приступ паранойи. Ари много раз объяснял ему, что профессионалам из разведки приходится без конца уничтожать ловушки, которые расставляет их собственное воображение. «Агенту разведслужбы проще простого впасть в паранойю, — говаривал Ари. — Солдату нет ничего проще, чем совершить военное преступление, хорошему игроку — начать мухлевать, образованному человеку — стать диким скотом».

Вернувшись в квартиру номер 4075, Тороп, тем не менее, взял блокнот и одним махом записал характерные признаки людей, присутствовавших в магазине «Варшава». Он также добавил схему их расположения в торговом зале.

Потом закрыл глаза, опуская негатив мысленной фотографии и ключевые слова в химический проявитель своего мозга.

Несколько минут Тороп не открывал глаз, и образ сцены в супермаркете становился все более четким, как на моментальном снимке. Стереть это изображение из памяти будет невозможно: оно стало чем-то вроде ментальной татуировки. Даже через десять лет Тороп сможет узнать любого из присутствовавших в супермаркете, столкнувшись с ним или с ней в аэропорту на другом конце мира.

Сигнал ноутбука раздался в одиннадцать вечера по местному времени.

Это было достаточно новая многопроцессорная система «Mac Oracle» со стандартным набором функций: эргономичной клавиатурой для набора почтовых сообщений, электронными очками, камерой и микрофоном для общения в аудиовизуальном режиме, перчатками-манипуляторами для любителей бродить по Интернету. Романенко сказал Торопу, что команда получит ноутбук по прибытии на место и что при первом включении системы на него будут установлены шифровальные программы последнего поколения. Новейшая операционная система от компании Microsoft была записана на постоянном запоминающем устройстве. Тороп привык работать со штуковинами подобного типа: уйгурское Сопротивление, несмотря на все свои ошибки, давно извлекло уроки из деятельности САНО[52] в мексиканском штате Чьяпас.

Тороп вспомнил Курта — молодого немецкого наемника, специалиста по Интернету и средствам связи из 1-го батальона в Ферганских горах. Он наверняка погиб во время атаки на лагерь Шаббаза. Или стал пленником Акмада, что не лучше. «Нет, это гораздо хуже», — подумал Тороп, заходя в электронную почту.

Открылась стандартная страница с кучей иконок и символов.

От кого: Romanov@IntelliNet.com

Кому: Thorpe@Videotron.net

Господин Торп, прошу временно приостановить выполнение второй фазы вашей операции. У нас, без сомнения, появился необходимый ответ. Предусмотренные контрактом обязательства относительно первой фазы остаются в силе. Всего наилучшего.

Сообщение было от завтрашнего числа — эффект разницы в часовых поясах, обычный для информационных потоков, перемещающихся со скоростью света, а местонахождение отправителя было фальшивым: германоговорящий кантон Швейцарии или Монако.

На лице Торопа появилась неопределенная улыбка, он застучал по клавиатуре:

«Мы возвращаемся к первоначальным условиям контракта. Вы подтверждаете это без каких-либо оговорок?»

Он подождал, пока письмо уйдет на зашифрованный электронный адрес Романенко.

Ответ пришел через тридцать секунд:

«Да, подтверждаем. Повторяю: забудьте о второй фазе».

Тороп не стал продолжать переписку и закрыл канал связи.

Пять тысяч долларов США за три месяца каникул плюс компенсация всех расходов — это королевские условия.

И ему, в сущности, наплевать, что именно может перевозить Мари Зорн.

* * *

Было два часа утра. Тороп только что лег спать, когда зазвонил телефон.

Это мог быть только связной Горского.

Телефонный аппарат находился в гостиной, но Тороп считался начальником Доуи, поэтому, ругаясь, встал с постели.

«Полное отсутствие лишней информации, — учил его сибирский мафиози. — Никаких имен — никогда. Никаких названий мест — почти всегда».

— Слушаю, — произнес Тороп, снимая трубку.

— Завтра утром, почтовое сообщение в ящике для корреспонденции.

И линия разъединилась.

Существовало строгое правило: письма следует забирать только после прихода почтальона.

Поэтому Тороп поставил будильник на восемь утра.

Потом лег спать.

Наутро в указанном месте обнаружился герметично закрытый конверт из плотной желтоватой бумаги, а внутри конверта — визитка с адресом в Лонгёе.[53] За чертой города. Южный берег реки Святого Лаврентия. Клиника. Рентгенология, биологические анализы, УЗИ, магнитно-резонансная томография. Некий доктор Тремблей. Люди с такой фамилией занимали десять страниц в телефонном справочнике, посвященном одному только Монреалю. Это были местные Мартэны, Смиты, Лопесы.

В конверте также находился небольшой талончик на прием к врачу, выписанный на имя Мари Зорн на бумаге, изготовленной из вторсырья. Плюс дата и время. В этот же день. В восемь вечера.

Это попахивало подпольным медосмотром после официального окончания работы клиники.

Указания Горского были предельно ясны: «На месте именно вы будете принимать решение обо всех передвижениях и мерах по обеспечению нормальных условий существования подопечной. У вас карт-бланш, пока мой связной не устроит встречу с представителями заказчика для передачи им объекта». Тороп незаметно взглянул на Романенко, но полковник и глазом не моргнул, и Тороп понял: тот скрыл от Горского, что у него тоже свой человек в Канаде — в Квебеке — и что Тороп получил приказ в экстренном случае звонить этому агенту.

Официальный «связной» — тот, что звонил поздней ночью и бросал в трубку, сказав пару фраз, — был подручным Горского. В голове Торопа начала складываться картина. Романенко организовывал сопровождение девушки, зато Горский контролировал оба конца цепочки. Он был отправителем и получателем.

Важная шишка в сибирской мафии, в ряды которой Романенко, по его словам, пытался внедрить своего человека…

Чем дальше, тем сильнее Тороп сомневался в версии Романенко. Это ощущение не подкреплялось никакими логически обоснованными аргументами. Чистая интуиция. Предчувствие, настолько смутное и вместе с тем четко выраженное, какой только может быть догадка. За свою жизнь Тороп сталкивался с таким количеством подвохов, что давно научился не принимать ничьи слова за чистую монету.

Самым правдоподобным выглядело следующее предположение: Романенко — важная деталь машины, главная шестеренка. Но он либо понятия не имеет, либо очень смутно представляет, какие интриги плетутся на самом деле. Он даже не знает, какой именно груз отправляет.

И это было странно.

Как и любая война.

Во второй половине дня Тороп проработал детали операции «посещение врача в Лонге».

Он, Ребекка и Мари сядут в машину, пока Доуи будет прикрывать их с балкона.

Тороп развернул на кухонном столе схему городских улиц и фломастером наметил путь следования их автомобиля. Потом приказал всем членам команды отдыхать до отъезда в клинику.

Вечером, в самом начале восьмого, Тороп позвонил в квартиру 4067.

— Вы готовы?

— Ждем только вас.

— Через две минуты. В переулке.

Он подождал минуту, взглянул на Доуи и бросил:

— Выходим.

После того как Доуи занял пост на балконе, Тороп присоединился к Мари и Ребекке в палисаднике.

Он молча открыл калитку, преграждавшую выход в переулок, и вышел первым, сразу же направившись к взятой напрокат «тойоте».

Разблокировал замки дверей, сел за руль, включил магнитолу и улыбнулся двум женщинам в зеркало заднего вида, когда те залезли на заднее сиденье.

Еще немного, и он почувствует себя на двадцать лет моложе.

На улице стояла отличная погода. На голубом небе не было ни облачка, солнце уже приобрело оранжевой оттенок, но еще грело достаточно горячо. Девушки, которых он заметил на углу улицы, могли сразить наповал своей неброской красотой. Черт, все было слишком классно.

Ожидая окончания консультации, Тороп листал газету «Журналь де Монреаль». Прием пациентки продолжался уже полчаса.

Когда Мари наконец вышла, Тороп заметил, что она напряжена и бледна.

К Торопу подошла женщина в белом халате и без единого слова протянула ему цифровой диск последнего поколения. Его хватило бы, чтобы записать полную информацию о гражданском состоянии всех обитателей Галактики.

Затем она вернулась в кабинет и заперла за собой дверь.

Цифровой диск мог содержать все данные об организме человека, включая его генетический код. Если нанимателя Романенко интересовали какие-то мелкие подробности, он их наверняка узнает.

Именно в тот момент, когда Тороп размышлял обо всем этом, подъезжая к Сен-Дени со стороны улицы Шербрук, череда цеплявшихся друг за друга простых мыслей привела к возникновению новой, более сложной идеи.

Решение пустить в бой тяжелую артиллерию было принято не только потому, что Мари вдруг почувствовала себя неважно. Нет, оно также напрямую связано с тем неизвестным, что девушка тащит с собой.

Озарение поразило Торопа как удар молнии. Он застыл на месте, хотя на светофоре загорелся зеленый свет. Задние машины принялись сигналить, и только тогда он пришел в себя.

«Вот черт!» — подумал он, медленно поворачивая на улицу Ривар.

Тысяча чертей!

Вирусы.

Данные на цифровом диске были защищены от взлома. Хакерские программы по подбору кода, имевшиеся на портативном компьютере Торопа, оказались здесь бессильны. Собственно, этого следовало ожидать. Самозапускающаяся утилита отправила весь массив данных в направлении Казахстана. Насколько Тороп мог предположить — куда-то в Чингизские горы. Затем программа стерла содержимое диска и самоуничтожилась. Портативный компьютер выплюнул диск. Тороп несколько минут мгновений обдумывал решение, затем открыл электронную почту, запустил шифровальный модуль и принялся набирать сообщение.

Послание было лаконичным, но выразительным:

«Не будете ли вы любезны объяснить, почему никто из нас до сих пор не заразился, если девушка перевозит штаммы вируса или болезнетворные бактерии? Спасибо».

В этом письме Тороп не воспользовался ни одной из общепринятых формул вежливости. Программа-приложение уже преобразовывала сообщение в поток бинарных данных.

Затем Тороп решил пройтись и выпить где-нибудь пива.

Набережная туманов тоже оставалась на своем месте — немного выше Сен-Дени.

Тороп пересек длинный зал, подошел к стойке бара, нашел свободный табурет и заказал кувшинчик пива. В это время действовало специальное предложение, и большой кувшин стоил всего на доллар дороже маленького, но Тороп отклонил заманчивое предложение официантки: нельзя было пускаться во все тяжкие. На сцене выступала группа, исполнявшая электронную музыку в стиле неокантри. Играли они, откровенно говоря, посредственно, но певица была пышной женщиной. Долли Партон, будь у нее такая грудь, выглядела бы копией Кэйт Мосс. Тороп прислонился к стойке бара с бокалом пива в руке.

«Невероятно, — подумал он. — Невозможно поверить, что мне так хорошо».

Вечер был в самом разгаре, и Тороп допил пиво. Бар ломился от посетителей, вокруг веселились красотки всех мастей. Скучноватую фолк-музыку сменили чертовски заводные мотивы.

Тороп решил побаловать себя еще немного и заказал еще пива. Всего одну.

— Темного, — попросил он у высокой чернокожей официантки.

Он как раз отсыпал чаевые монетами по двадцать пять центов, когда его окликнул женский голос:

— Привет, часто здесь ошиваешься?

Тороп узнал местный акцент и жаргон.

Он обернулся, улыбнулся незнакомке лучшей из своих улыбок — той самой, которой он недавно воспользовался в супермаркете, — и нагло соврал:

— Да, это мой любимый бар.

Это была брюнетка лет тридцати, с прической а-ля Луиза Брукс, в черной мини-юбке с голографическими изображениями в духе соцреализма. Она улыбнулась. На ее майке Тороп заметил портрет пролетария-стахановца.

— Я так и подумала, что уже видела тебя здесь.

Стахановец посылал сообщение с явным сексуальным подтекстом, но Тороп не сообразил, как на него ответить, и замолчал. Отчаянно жаркий ритм музыки делал все, чтобы собеседники потеряли голову.

Девушка заказала пива и опять повернулась к Торопу:

— Француз?

Он встретился с ней глазами.

Лгать нужно было очень осторожно. Ведь по легенде, он — англоговорящий канадец. Но Тороп знал: то, что убедит таможенников или компьютер, не пройдет проверку ультрачувствительного сканера, который есть у любой местной девушки.

— Моя мать была француженкой, — ответил он. — Я родился во Франции и прожил там все детство и юность.

Это больше похоже на правду.

— Турист?

Тороп заметил, как в открытом, ясном взгляде девушки сгущается подозрительность. Он знал, какой репутацией пользуются французские туристы в Квебеке, поэтому следовало немедленно изменить направление беседы.

— Нет, я здесь по делам. А живу в Онтарио.

Настороженность в глазах девушки чуть-чуть ослабла.

— И чем же ты занимаешься в Монреале?

«Вот черт, — подумал Тороп. — Допрос как на границе».

— Коммерческие авиаперевозки, — ответил он кратко и в то же время туманно.

— Авиаперевозки? — заинтересованно переспросила она. — Мой двоюродный брат работает в небольшой компании, которая занимается гидросамолетами, здесь, в Квебеке, в Сагенее.

«Ага, как же, — подумал Тороп, гася улыбку. — Но неприятностей мне не нужно, так что доведем спектакль до конца».

— А… вот как, — кивнул он. — И как его зовут? Я как раз собирался поехать туда.

Девушка улыбнулась еще шире и приблизилась на опасное расстояние. Толпа была плотной, жара — изнуряющей, алкоголь струился по жилам, а вожделение — по нервным окончаниям. Девушка казалась неотразимо сексуальной. Сам того не сознавая, Тороп позволил втянуть себя в игру.

— Моего брата зовут Даниэль Туркот. А я — Валентина. Валентина Лозон.

Она протянула Торопу руку. Тот пожал ее.

Короткий электрический разряд пронзил Торопа. Он прекрасно знал природу этого явления. И знал, к чему оно может привести.

Тороп понял, что больше ничего не может поделать.

— Черт, почему я? Я же на двадцать лет старше тебя и…

— Знаю, ты мне в отцы годишься, но, блин, в какой-то момент я подумала, что имею дело со столетним старцем.

Смех девушки казался вереницей хрустально-чистых нот, которые кто-то перебирает, как четки. Она вызывающе обвилась вокруг Торопа.

«Давно меня так не целовали», — подумал он.

Когда они разделись, Тороп случайно заметил в зеркале свое отражение и, немного смутившись, отвел глаза от собственного тела, закаленного многолетними испытаниями. После трех недель строгого режима в киргизских горах он похудел, но шрамы на лице, ногах, спине, животе и целая коллекция интимных татуировок делали его похожим на человека, страдавшего каким-то кожным заболеванием, скорее отвратительным, чем вызывающим сострадание.

Однако девушка нисколько не разделяла его сомнений…

Тороп встал, надел трусы и футболку и направился к холодильнику:

— Хочешь пива?

— Да, оно в ящике для овощей.

Тороп открыл ящик и вытащил оттуда две бутылки.

В комнате негромко звучал голос Нэнси Синатры. Это было так же сладко, как если бы они смаковали мед, сидя у слегка потрескивающего костерка. Подобные ощущения почти заставили Торопа поверить в то, что счастье возможно.

«Вот черт, — подумал он. — Все это слишком хорошо».

Чуть позже, после того как они снова занялись любовью, Тороп раскинулся на кровати. Его подружка медленно, но верно погружалась в зыбучие пески сна.

Он полежал десять минут. А затем встал.

Следовало подстраховаться. Он совершил глупость, но не стоит усугублять ситуацию. Нужно вернуться домой до восхода.

Тороп наскоро оделся.

— Уходишь? — сонно спросила девушка.

— Да, — ответил Тороп. — Завтра рано вставать.

— Обычное дело, — сказала она, роняя голову на подушку.

— Что?

— О боже, обычное дело. Half night stand,[54] чтобы перепихнуться по-быстрому. На это всегда хватает двух часов.

— Мне очень жаль, — произнес он с глупым видом.

— Вам всегда жаль. Пока.

Тороп сбежал, сказав себе, что больше никогда ее не увидит.

И это его совершенно не огорчало.

13

— Господин Горский, я говорю абсолютно откровенно. Нет никаких поводов для беспокойства.

Доктор Уолш наблюдал, как цепочки нуклеотидов соединяются, образуя ген, кодировавший гемоглобин соловья. Вихри цифр, заполонившие экран, сменялись кривыми, иллюстрировавшими процесс химического обмена в искусственной плаценте.

Горский тихо выругался. Потолочный светильник и несколько дежурных ламп заливали лабораторию холодным, бледно-голубым металлическим светом. Это была «операционная» — стерильное помещение, дезинфицированное и защищенное от любой возможной инфекции биологического происхождения. Горский и врач были в синих комбинезонах и защитных масках. Доктор терпеливо перемещал одну за другой какие-то белые шары. Хирургические щипцы с автоматическим управлением стали продолжением его правой руки, протезом из начищенного до блеска алюминия. Система последовательно вспыхивавших светодиодных индикаторов и вращавшихся углеродистых блоков жужжала при каждом движении, как электробритва.

Доктор Уолш напоминал старого филина. Его маленькие глазки поблескивали желтым за круглыми очками и радужной маской. Горский, которому было о нем известно все, знал, что доктор был известным орнитологом и гением молекулярной биохимии. «Со временем он наверняка сам станет похож на птиц, которых изучает», — подумал Горский.

— Зулганин должен был вам сказать, в этом нет ничего необычного. Думаю, причин для волнения нет.

Говоря это, старый желтоглазый филин с рукой-протезом даже не поднял головы. Его голос, усиленный микрофоном, прицепленным к комбинезону, перекрыл шум в операционной. Доктор открыл прозрачную панель какого-то аппарата, над которым нависала длинная труба в алюминиевой пленке, положил туда яйцо, закрыл панель и свободной рукой нажал несколько клавиш. На экране появилась и начала медленно вращаться форма, образованная переплетением каких-то нитей. Яйцо поворачивалось на диске опалового цвета. Это сопровождалось частыми вспышками.

— Мы должны сделать все, чтобы товар не был поврежден, — ответил Горский. — С учетом цены, за которую мы его продаем, клиент вправе рассчитывать на безупречный сервис.

Доктор Уолш изящным движением щипцов снял яйцо с вращавшейся платформы, поместил его под круглое стекло микроскопа с туннельным эффектом и приник глазом к видоискателю.

— Послушайте, полученные вчера данные ясно говорят об одном: зародыши развиваются нормально. Женщина перенесла несколько приступов головокружения, что на данной стадии развития вполне допустимо. Это самое главное.

Горский шевельнулся, и табурет зашатался под его весом. Не стоит считать его идиотом. Этот старый филин врет.

— Чем именно она больна, доктор Уолш? — произнес он ледяным голосом.

Доктор Уолш оторвал взгляд от видоискателя и обернулся. Сквозь прозрачную маску на Горского уставились желтые, хищно блестевшие глаза.

— Должен вам напомнить, что именно вы несете ответственность за идеальное здоровье носителя. Вспомните: именно вам мы поручили скопировать чип с ее генетическим кодом и убедиться, что она не является носителем дефектного гена или какого-либо вируса. Это ошибка, которой мы больше не совершим, уж поверьте мне.

Горский сглотнул и промолчал.

Его команда годами отрабатывала транспортировку людей. И облажалась, недостаточно тщательно проверив важное обстоятельство. А потом Романенко лишь сделал катастрофу реальностью: скопировал чип с генетическим кодом, не думая о последствиях.

Горский не предупреждал его ни о чем таком и теперь даже не мог сорвать раздражение на полковнике.

Доктор Уолш не сводил с Горского глаз. Тот выдержал его взгляд, думая, что из всех, кто вовлечен в эту проклятую операцию, доктор — единственный, кому не страшно (за исключением, естественно, самого Горского). Жадность доктора была безгранична, он точно знал, чего хочет, и был готов на все, чтобы это получить. Горский вынужден был изменить свое мнение. Тиссен — всего лишь клоун с Уолл-стрит. Доктор Уолш убедил выскочку, что у него в руках сосредоточена реальная власть, и без лишней нервотрепки сохранил контроль над ситуацией. Он согласился на кандидатуру Зулганина, потому что тот был посредственностью. Благодаря ему лавочка работала, пока Уолш посвящал все свое время исследованиям, новому хобби — созданию… как он это называет?

Ах да, созданию химер.

— В чем дело, доктор Уолш?

Старикашка переместил белое яйцо в пористый контейнер. С легким удивлением поднял глаза на Горского и затем закрыл крышку:

— Я произвожу скрещивание ДНК хамелеона и соловья. В цепочках ДНК птиц и рептилий многие звенья похожи.

Горский не знал, смеяться ему или сердиться. Он вздохнул:

— Я имел в виду нашего носителя, доктор. Я имел в виду мой миллион долларов США. Не говоря уже о ваших.

Доктор Уолш сделал раздраженный жест.

— А-а-ах, — недовольно проворчал он. — Разве Зулганин вам не сказал?

Горский шумно вздохнул:

— Он сказал, что одно звено ДНК повреждено. Ничего более определенного мне из него вытянуть не удалось, поэтому я пришел к вам. Спрашиваю в очередной и самый последний раз: о чем идет речь?

Доктор принял свой обычный надменный вид. И с высоты своей учености снисходительно бросил:

— Велика вероятность, что это шизофрения.

Горскому потребовалось несколько секунд, чтобы выдержать этот удар. Чтобы вспомнить, что представляет собой шизофрения, а затем закрыть глаза за черными стеклами очков «Рэй-Бэн УльтраВижн».

— Шизофрения.

С таким же успехом он мог сказать «Сталинград», если бы был немецким генералом, командующим Восточным фронтом.

Доктор Уолш засуетился:

— Да, но нет никаких признаков, что заболевание прогрессирует…

— И что это значит? Она сумасшедшая? Да или нет?

Теперь Уолш увлеченно разглядывал изображение яйца — переплетение нитей, вращавшееся на его экране. Он нажал несколько клавиш, и по экрану побежали столбцы каких-то кодов. Судя по всему, доктору это было чертовски интересно. Гораздо больше, чем их скромная беседа.

— Доктор?

— Нет, — произнес он раздраженно, не отрывая взгляда от монитора. — Невероятно… Вы это видели?

— Проклятье, доктор Уолш! Вернитесь к нашим будничным проблемам. Прекратите паясничать и отвечайте: эта девица чокнутая? Да или нет, черт побери? А если да, то что мы можем сделать?

Старый врач с огромным трудом оторвался от созерцания яйца хамелеоносоловья:

— Как вам сказал Зулганин, теперь мы знаем, что некая цепочка генов повреждена, но пока ничто не указывает на развитие психоза. Думаю, свою роль здесь играет и наследственная предрасположенность… По крайней мере, так следует из того, что мне известно о подобных заболеваниях.

Горский в отчаянии вздохнул. Придется положиться на Романенко и его команду. В ближайшее время нужно предоставить им информацию — в той или иной форме. Но эта горькая мысль вдруг сменилась другой. Горского осенило.

У подобной информации есть одно бесспорное преимущество: она позволяет скрыть иные, гораздо более важные сведения.

* * *

Романенко ликовал. Победа над силами северян, на стороне которых играл «МАРС», привела полковника в отличное расположение духа. Ему удалось разделить войска противника на части, форсировав Желтую реку, и затем запереть несколько его армий в излучине реки. Он контролировал центр всего театра боевых действий. Силы НОА, осаждавшие Кантон и Гонконг, начали отступление, но Романенко уже приготовился обрушить на них смертельный удар. Теперь Пекин стал всего лишь простым опорным пунктом, форпостом Маньчжурии. Судьба северян была уже предрешена. Их поражение — вопрос времени.

Если бы силы сепаратистов во время предстоящего генерального наступления НОА действовали так, как Романенко, они бы выиграли эту войну. Он дал команду программе сохранить все стадии виртуального сражения на цифровом диске.

За спиной Романенко зазвенел телефон.

Оттолкнувшись от стола, полковник проехал на кресле в другой конец кабинета.

— Полковник Романенко у телефона, — жизнерадостно сказал он в трубку.

Звонил его человек из штаб-квартиры казахской армии.

Силы Акмада заявили о готовности капитулировать в обмен на гарантии предоставления свободного коридора, по которому они могли бы с честью отступить к китайской границе. Только что начались переговоры. Окруженные под Капчагаем, отраженные в окрестностях Алма-Аты, потерпевшие поражение на шоссе, ведущем в Бишкек, и раздавленные на берегах Иссык-Куля, уйгуры из СОУН понесли невосполнимые потери. Всего за месяц с лишним полевой командир СОУН, он же гангстер, познал молниеносный взлет и такое же стремительное падение. Даже таджикская и казахская мафии больше ему не доверяли. Изолированный, окруженный на берегу водохранилища, он отчаянно пытался спасти самое ценное.

Отлично, это даст региону хоть немного покоя. Князь Шаббаз не замедлит восстановить свои позиции. Бизнес с СОВТ может в ближайшее время возобновиться.

А сам Романенко устроил славную взбучку НОА.

Отличный день.

И тут снова зазвонил телефон.

— Нужно встретиться.

Это был Горский.

Романенко затаил дыхание. Впереди замаячила перспектива целый день трястись в автомобиле.

— Когда?

— Сегодня же. Я уже еду в Алма-Ату. Буду к вечеру.

Романенко облегченно вздохнул:

— Прекрасно. Жду вас.

Он повесил трубку и подумал, что происходит нечто очень важное. Горский редко приезжает по пустякам.

Полковник открыл выдвижной ящик стола и вытащил бутыль с узким горлышком, оплетенную проволокой. Фляга хранилась в старом чехле из коричневой кожи с тисненной на ней красной звездой. Она досталась Романенко от отца, и он не расставался с ней со времен учебы в военном училище в Санкт-Петербурге.

Он сделал глоток водки и подумал, что ничто не сможет испортить этот славный день.

Романенко положил ноги на стол и отъехал в кресле назад. Взял новосибирский еженедельник, лежавший на столе вместе с другими газетами. Этот номер вышел в начале июля, когда межуйгурский вооруженный конфликт был в самом разгаре. Еженедельник освещал в основном события криминальной хроники. Должно быть, Урьянев нашел эту газету на столике в приемной.

Красноярский маньяк снова убил и расчленил какую-то девушку. Ее останки обнаружили в мешке для мусора в нескольких метрах от пригородного отделения милиции. Уже много месяцев убийца бросал вызов правоохранительным органам. Он регулярно отправлял письма в местные газеты. После недавнего убийства еженедельник получил одно из его писем. Оно занимало целую страницу рядом со статьей, в которой полностью повторялся его текст. Для создания изображения маньяк использовал руку жертвы. Рука с пальцами, отрезанными по вторую фалангу, была приклеена к прозрачной виниловой пленке с помощью композитного суперклея, который применяют в самолетостроении. Обрубленные пальцы были заменены странным скоплением электродеталей. Вокруг кириллическими буквами был напечатан текст, который обтекал руку «киборга».

После трехдневной погони на Урале поймали бандитов, совершивших налет на екатеринбургский филиал банка «Сити-груп». Двое преступников были застрелены, третий тяжело ранен, еще двое сдались. Добыча — около пяти миллионов рублей — нашлась на заброшенной атомной электростанции, где скрывались грабители. Задержанным грозила смертная казнь, поскольку во время налета они убили охранника.

В конце июня бывший российский милиционер, работавший в структуре ООН, а затем занявшийся частным сыском, был взорван в своей машине в самом центре Новосибирска. Прошел слух, что он расследовал деятельность какой-то секты. Были данные о причастности к этому делу сибирской мафии. В газете еще писали о гражданской войне в Китае и межуйгурских распрях. Некоторые источники говорили о следах сербских военных преступников, которых преследовали по приказу Гаагского трибунала. Злоумышленники якобы нашли убежище на Дальнем Востоке России.

По-прежнему не поступало никаких новостей о журналисте Евгении Лысухартове, пропавшем в Новокузнецке в ночь на 1 июля, после того как он вышел из ресторана. Здесь тоже, предполагал автор статьи, не обошлось без сибирской мафии, с которой Лысухартов годами вел упорную борьбу.

Романенко регулярно прикладывался к фляге с водкой, каждый раз делая большой глоток.

С тех пор как вышел этот номер, прошло три недели. Евгения Лысухартова так и не нашли. Красноярский маньяк по-прежнему разгуливал на свободе, со дня на день ожидали известий о его новой жертве. Человеку, виновному в гибели охранника, действительно грозила смертная казнь. Похороны частного сыщика были очень скромными. Описанию церемонии, на которой почти никого не было, газеты отвели всего несколько строк на последней странице.

Занимательное чтение заняло чуть меньше часа. Затем Романенко отложил еженедельник и откинулся на спинку кресла.

Через несколько минут он уже спал как младенец.

Гораздо позже, глядя вслед уходившему в ночь Горскому, Романенко почувствовал, что поток вопросов разрушает его мозг, как ковровая бомбардировка.

«Шиза» — это слово стало сигналом к началу авианалета. Шизофрения. Затем система ПВО открыла заградительный огонь.

А что, если болезнь девушки вызвана вирусом, который она перевозит? Это неожиданный эффект или наоборот? Вирус активировался внезапно или это как раз и есть новый вид биологического оружия?

Вот черт… Последний вопрос взорвался в самом центре его мозга, обрушив все предыдущие логические построения.

Психовирус. Или нечто в этом роде.

Биологическое оружие нового поколения, вызывающее расстройство самовосприятия личности. Доставленное самым простым способом в мире — посредством зараженного носителя-человека.

Теперь ясно, почему выбрано именно канадское направление. Конечный пункт следования товара — это наверняка Соединенные Штаты, ведь Канада всегда служила перевалочной базой для незаконных поставок в США. Это прекрасно знали еще бутлегеры[55] прошлого века.

Более того, сибирская и североамериканская мафии с большой долей вероятности выступали всего лишь посредниками. В этом регионе существовал только один покупатель такого товара.

Правительство Соединенных Штатов Америки.

* * *

Было жарко. День клонился к концу, косые лучи оранжевого света выкраивали аппликации из длинных теней.

Собираясь с мыслями, Тороп молча разглядывал Ребекку и Доуи.

— Я только что получил сообщение от полковника. У нас проблема.

Ребекка и бровью не повела. А рыжего ирландца, казалось, нисколько не заинтересовали слова Торопа.

— Что за проблема? — спросила Ребекка.

— Мари.

Ребекка фыркнула:

— Вы серьезно? А разве нам платят не за то, что она наша проблема?..

Тороп вздохнул. Нужно было говорить начистоту.

— Она больна, у нее психоз. Шизофрения. — Ребекка молча смотрела на него пронзительными черными глазами. Тороп продолжал: — Заказчики считают, что мы должны сменить квартиру.

Доуи подвинулся в своем кресле.

— Когда и куда? — спросил он.

— За город. Более подробная информация поступит через несколько дней.

— Черт! — произнесла Ребекка. — Шизофреничка. Вы уверены? Дело именно в этом?

Тороп решительно кивнул.

— Вот дерьмо. Вы думаете, это болезнь вызвала тот кризис, с обмороком?

— Весьма вероятно.

— Давайте проясним ситуацию: ничего подобного не было предусмотрено, так?

— Нет, не было.

— И что мы можем сделать?

— Ничего. Лишь смотреть за ней еще тщательнее. Нельзя терять ее из виду даже на долю секунды. Если произойдет новый кризис, на следующий день мы отвезем ее в клинику.

— Вот дерьмо, — сплюнула Ребекка.

Тороп знал: до нее только что дошло, что она живет в одной квартире с сумасшедшей.

То, что он планировал сделать дальше, противоречило всем негласным правилам его профессии. Но он не видел другого варианта. Ситуация была исключительной и требовала исключительных мер.

— Я должен сказать вам еще кое-что.

Он по очереди посмотрел на своих подчиненных. Тороп не очень хорошо представлял себе, как лучше начать, поэтому рубанул с плеча:

— Она перевозит вирус.

Его слова произвели вполне предсказуемое впечатление.

* * *

Романенко наградил Урьянева самым холодным взглядом из тех, что имелись в его морозильной камере, где хранились различные способы выражения чувств. Этот взгляд означал: «Я вас не боюсь, вы мне неинтересны. Вы приносите определенную пользу, ну и все».

— Тороп прекрасно разобрался в ситуации, — бросил он, недобро усмехнувшись. — Я не понимаю, как ему это удалось, но он знает, что объект перевозит штамм вируса.

Урьянев шевельнулся на стуле. Ему было явно не по себе.

— Значит, он получит десять тысяч долларов, оговоренные контрактом…

Романенко попытался изобразить доброжелательную улыбку:

— Нет. Сначала мы должны узнать, о каком вирусе идет речь.

На лице Урьянева застыло выражение, более подходившее заговорщику. Опереточному тайному агенту а-ля Джеймс Бонд, подумал Романенко.

— Зачем им сказали, что девица — сумасшедшая? Ведь от этого нет никакой пользы.

Кретин. Жалкий кретин, который видит не дальше своих погон.

Полковник на секунду задался вопросом, стоило ли вообще раскрывать информацию подчиненному.

Ведь для Урьянева она не имела ни малейшего значения. Капитан слишком туп, чтобы ею воспользоваться. Именно по этой причине Урьянев становился полезным человеком: он был неспособен делать выводы на основании разнородных сведений, ни черта не смыслил в прогнозировании и прикладывал массу усилий, чтобы не проявлять инициативу. Своей карьерой он был обязан, с одной стороны, знакомствам отца, а с другой — деньгам отца. Он оказался достаточно глуп, чтобы желать любой ценой вступить в ряды армейских секретных служб, но в то же время в самый раз подходил для того, чтобы содержать в порядке канцелярские дела.

— Урьянев, — высокомерно начал Романенко — полагаю, вы ни секунды не думали о том, что речь может идти о простой причинно-следственной связи?

Капитан погрузился в задумчивое молчание, красноречиво свидетельствовавшее о том, что его начальник прав.

Позже Романенко снова пробежал глазами список собранных им данных. Маленькие подробности появлялись каждый день, каждый час, каждые несколько минут. И теперь в памяти его компьютера зашевелился странный псевдоживой организм.

Клетка «Мари Зорн» соединялась с постоянно растущим числом других клеток.

Сначала — с исходными клетками, прежде всего — с ячейкой «Горский». Затем с лабораторией, расположенной в Чингизских горах, с Тиссеном, Зулганиным и с тем человеком, которого Романенко знал под именем Уолш.

Полковнику удалось досконально выяснить прошлое первых двух типов, но доктор Уолш не фигурировал ни в одной из сводок личных данных. Его имя не нашел ни один из фильтров различных поисковых систем. Он оставался абсолютно неизвестным персонажем. Горский явно нарочно не давал Романенко познакомиться с Уолшем, так что полковник не мог разыскать даже плохонькую фотографию.

Уолш — это какой-то псевдоним.

Эта информация только что добавилась к характеристикам виртуальной «личности», обрабатываемой компьютером по одинаковой схеме для каждой ячейки-клетки. К списку сведений, хранившихся в форме гипертекстов, которые при случае, если задать соответствующий запрос, могли превратиться в черновой набросок манеры поведения того или иного лица.

Раз доктор Уолш пользуется псевдонимом, это почти наверняка означает, что его разыскивает полиция. По крайней мере, полиция его страны. А быть может, даже Унопол. А раз его разыскивает полиция какой-то страны или Унопол, это означает, что он совершил одно или несколько тяжких преступлений. Стоит предположить, что эти преступления связаны с его прошлой и, без сомнения, текущей деятельностью в области медицины. Однако с такой же долей вероятности речь может идти о мошенничестве с гуманитарной помощью или банальном убийстве на почве ревности. Поисковой системе полковника было чем заняться: нужно было просмотреть криминальные дела в сфере медицины за последние десять — двадцать лет. Для начала — в дюжине англоговорящих стран.

Затем у клетки «Мари Зорн» появилась связь с ячейкой самого Романенко, а также Урьянева и нескольких людей из посольства, с которыми она общалась в течение недели.

Но самое главное, теперь она стала неотъемлемой составляющей многоклеточного, почти автономного организма, образованного ею самой, Торопом-Торпом, Уотермен-Кендал и Доуи-Осборном.

Этот самостоятельный организм, находящийся в двадцати тысячах километрах от Алма-Аты, был связан с остальным миром посредством одной единственной клетки — агента Горского.

Сибирский мафиози хранил в тайне источник происхождения товара и конечного адресата. Лишь его агенту было известно следующее звено цепочки, ведущей к покупателю. Без этого человека команда Романенко не сумеет пройти по всем ступеням лестницы и добраться до клиента.

Другой список касался Мари Зорн.

Увеличившееся количество информации за последние двадцать четыре часа удовлетворило аппетиты компьютерной поисковой системы и отчасти наполнило безграничную память, которой была снабжена новая материнская плата на квантовых наночипах.

Этим вечером хакерской программе без особого труда удалось проникнуть в электронный архив Монреальского университета.

Там она обнаружила имя, которое встретилось во второй раз, поскольку клетка «Мари Зорн» на своем пути уже сталкивалась с этим объектом — в городской психиатрической больнице. Информация о больнице была получена в самом начале розысков. Ночью поисковая система сумела найти выход из тупика. Снова всплыло имя некоего доктора Даркандье. Сначала как простого соседа по жилому дому, расположенному в западном Онтарио, затем — как знакомого по Монреальскому университету. Теперь поисковая программа села на хвост и некоему доктору Винклеру, который лечил девушку в клинике. Получив сведения об эксперименте, проведенном в самом начале века в Канаде, программа-шпион связала этого человека с доктором Даркандье. Из слабо защищенной сети университета хакерский модуль поисковой системы выудил несколько архивных файлов, относящихся к тому времени. В них дважды упоминалось одно географическое название, что побудило программу — указатель данных перейти к биохимическому моделированию.

Остров Тао, Таиланд.

В 2007 году доктора Винклер и Даркандье основали там научно-исследовательский институт, занимающийся проблемами экосистем.

Романенко не понимал толком, зачем специалистам по экосистеме могли понадобиться Мари Зорн или любой другой шизофреник, но хакерская программа направила полковника по правильному пути: Даркандье занимался «искусственным нейроинтеллектом», а Винклер вел исследования в сфере молекулярной биохимии и галлюциногенных препаратов. На самом деле междисциплинарное подразделение Монреальского университета, где они работали, чрезвычайно заинтересовалось психозами у шизофреников после появления книг какого-то писателя-фантаста. Автор убеждал читателей, что будущая судьба человечества находится в домах для умалишенных.

Ученые обсуждали эту идею на страницах общедоступных интернет-сайтов, а также множества узкоспециальных журналов. Электронная ищейка выудила мегабайты информации по указанному вопросу.

Насколько понял Романенко, на рубеже веков Даркандье и Винклер совместно работали над программой по созданию искусственной биосферы. И первая, и вторая серии испытаний в рамках проекта «Биосфера» окончились относительной неудачей, и, как из всякого провала, из нее были извлечены соответствующие уроки. Когда возобновилось финансирование программы «Человек на Марсе», исследовательская лаборатория Винклера и Даркандье в Монреальском университете получила поддержку со стороны федеральных фондов НАСА и других научных агентств. Затем, переехав в Юго-Восточную Азию, Лаборатория передовых исследований в сфере нейробиологии превратилась в «Schizotrope Express Foundation».

Пока Винклер, Даркандье и их команда готовились к переезду из Квебека в тропики, Мари Зорн была официально признана главным объектом исследований. Доктор Манделькорн, важный человек в программе, университетский психиатр и специалист по психоанализу, который наблюдал за развитием болезни Мари с тех пор, как ей исполнилось двенадцать лет, поручил девушку заботам Винклера и Даркандье. При этом ученый заявил, что «новые приемы из области нейрохимии и лечения шизофрении, которым научилась пациентка, в значительной степени уменьшили симптоматику психоза, и теперь больная сама в состоянии решить, хочет она участвовать в продолжении эксперимента или нет».

Теперь электронная ищейка рылась в четко определенных источниках информации. Собирала урожай на широком поле, где колосились тучные хлеба.

Скорость потока сведений, которые получала поисковая система, исчислялась мегабайтами в секунду. Из них следовало, что 29 апреля 2008 года Мари Зорн и команда нейробиологов-экспериментаторов поднялись на борт самолета авиакомпании «Дельта», летевшего в Бангкок.

Затем Мари Зорн оказалась в Казахстане, в другой лаборатории — учреждении, работавшем на новосибирскую преступную группировку, то есть на Горского.

Оставалось заполнить пробел в пять лет. Поисковая система замерла. И оставалась в таком состоянии еще около часа, пока Романенко не решился плюнуть на все и пойти спать.

На следующий день у него было полно работы. Предстояло произвести сортировку достоверных сведений, менее достоверных сведений и откровенной «липы», чтобы распределить найденное между ним самим, Торпом-Торопом и недотепой Урьяневым.

14

— Я — ТА, КТО ТЕБЯ ПОРОДИЛА, ТЫ, ДУРОЧКА НЕСЧАСТНАЯ. Я НАХОЖУСЬ ВНУТРИ ТВОЕЙ ГЕНЕТИЧЕСКОЙ ПАМЯТИ.

Призрак матери стоял на пороге комнаты Мари.

Он имел характерную особенность, свойственную всем галлюцинациям: принадлежал сразу к нескольким взаимосвязанным пластам сознания. Это объяснил Мари ее аналитический шизопроцессор. «Ты также заметишь, как видение будет светиться и испускать ультрафиолетовые лучи. Это свидетельствует о наличии многочисленных биофотонов, исходящих из твоей ДНК», — добавило умное устройство.

Призрак матери относился к числу машин, порожденных и пораженных паранойей. Конечно, он мог обзавестись всеми атрибутами божества. Но это был бы бог, который страстно стремился к уничтожению тех, кого сотворил.

Фантом совмещал в себе черты женщины, механизма и кучи отбросов. Это была противоположность матрицы, наполненная живыми тенями пропасть, готовая поглотить Мари.

Девушка встала на кровать и жестом обвинителя ткнула пальцем в нечто, только что появившееся на пороге ее комнаты.

— Я БОЛЬШЕ НЕ БОЮСЬ ТЕБЯ, МАМА-МАШИНА. ТЕПЕРЬ Я ГОТОВА БОРОТЬСЯ С ТОБОЙ.

В ту же секунду ее мозг создал две защитные шизомашины — два прекрасных цветка-фаллоса, которые обвили дверные наличники и закрыли проход сетью тонких корешков, сочащихся блестящей спермой. В сексуальной жизни Мари имелось несколько достойных внимания страниц. И хотя они насмешили бы любую монреальскую девочку-тинейджера, это были насыщенные эмоциями, яркие воспоминания. Их энергии вполне хватило для того, чтобы питать сеть, созданную цветами-фаллосами.

Ее мать больше никогда не осмелится показаться здесь. Как однажды сказал доктор Винклер, ловушка из эротических знаний способна растворить в себе важнейшие шестерни параноической машины.

Мать Мари забилась в припадке истерической ярости.

Она стала меняться и превратилась в странное, небывалое животное, из ноздрей, пасти, глаз и половых органов которого били потоки светящейся энергии. Эти лучи с неистовым треском обрушивались на влажную от спермы заградительную сеть.

— АХ ТЫ, МАЛЕНЬКАЯ МЕРЗАВКА! — завопил призрак. — ТЫ — ШЛЮХА, КАК И ТЕ ПОТАСКУХИ, С КОТОРЫМИ СПАЛ ТВОЙ ТУПОЙ ОТЕЦ. Я СЕЙЧАС РАЗОРВУ ТЕБЯЯЯЯ!

Сверкая всеми своими ножами, ножницами, иглами, бритвенными лезвиями и скальпелями, завывающая мать-машина бросилась на липкую сеть и лопнула со звуком, напоминавшим гром аплодисментов.

Мари замерла.

На ее глазах галлюцинация почти мгновенно растаяла в потрескивающей луже, которая образовалась на паркетном полу комнаты.

«Спасибо, доктор Винклер», — подумала девушка, падая на кровать. Но до этого она долго стояла в темноте, в состоянии полной прострации.

Было очень жарко, и нервное напряжение, накопившееся в результате схватки, мешало уснуть. Мари вертелась на влажной постели с боку на бок, а затем снова оказалась лежащей на спине, словно ее распял невидимый истязатель.

Что-то сверлило и терзало ее тело внизу живота. Какая-то обжигающе горячая дрожь.

Перед мысленным взором Мари стояли цветы-фаллосы, и ей никак не удавалось отделаться от этой навязчивой картинки, но та наконец развеялась как дым.

И все пространство ее памяти, то есть каждый уголок ее тела, молниеносным взрывом заполнил образ Бориса — молодого русского наркодельца, который когда-то овладел ею на заднем сиденье старенькой «Лады» в окрестностях Новосибирска.

Его напряженный член казался в утреннем свете белым. Раскаленное сверло ввинчивалось в Мари, а затем поршнем пробилось внутрь, раскрывая ее, как цветочный бутон. Она вспомнила, как Борис разводил ее ноги в стороны, сначала мягко, а затем, когда она ощутила себя во власти блаженной истомы, — резко, грубо, одним рывком подняв их на высоту плеч так, что ее колени уперлись в спинку сиденья. Его член казался одновременно мягким и твердым, холодным и горячим. Он поднимался и опускался, входил и выходил из ее влагалища, выделявшего тонкий слой обжигающей, вязкой жидкости.

Затем она увидела, как напряженный, блестящий от влаги мужской половой орган покидает ее лоно, скользит по груди, неумолимо приближаясь ко рту, открытому в предвкушении невидимого фрукта. И она с жадностью впилась в него.

Мари пришла в себя в душной комнате в Монреале. Она поняла, что ее рука лежит на намокшем лобке, а бедра разведены в стороны на скользкой белой простыне.

Отсюда Мари был виден черный прямоугольник дверного проема. Дверь была открыта, чтобы в комнату проникал сквозняк. Там, на пороге, час назад появилась ее мать.

Теперь на том же самом месте стояли двое детей, и лунный свет окружал их фигурки сияющим ореолом.

Две белокурые девочки, с косичками, в которые вплетены золотые змейки. Две пары глаз, сверкающие в ночной тьме. Два белых платьица, как будто из фильма про операцию «Lebensträum».[56]

Их глаза сияли как фонарики, испуская лучи света, в основном в ультрафиолетовой части спектра.

— Кто вы такие? — выдохнула Мари, одним движением вскакивая на ноги.

Две маленькие девочки смотрели на нее с любопытством пополам с каким-то странным безразличием. С таким равнодушием энтомолог разглядывает рядовой экспонат из своей коллекции жесткокрылых насекомых.

— Кто вы? Что вам нужно?

Девочки молчали. Они взяли друг друга за руки и указали пальцами на Мари.

Их смех вихрем полетел по комнате, порождая сложные отзвуки-отражения, отблески насыщенного металлического цвета, а затем их образ постепенно растворился в этой пелене — чудо в оправе из метафор, доступных только мировосприятию шизофреника.

В дверном проеме вспыхнуло ослепительно-белое сияние. Мари знала, что за ним открывается Мир Умерших — длинная череда призраков ее славных предков, где на первом месте стояли самоубийцы и сумасшедшие: двоюродная бабушка Жозефина, которая в двадцать один год вскрыла себе вены после того, как ее муж погиб в Джуно Бич;[57] дядя Жан, который провел половину жизни в психиатрической больнице из-за приступов черной меланхолии; двоюродная сестра Софи, которая довела свое стремление к самоуничтожению до логического завершения — заразилась в Париже в конце прошлого века СПИДом и отказалась спасать жизнь при помощи генной мультитерапии; Джереми, один из племянников Мари, тоже страдал психозом и покончил с собой в четырнадцать лет в результате острого припадка паранойи — поздней ночью он выбросился из окна с девятого этажа дома номер 2335 по улице Шербрук.

Ну а на другом краю цепочки предков находилась мать Мари. Однажды ее нашли мертвой в заваленной мусором кровати — банальный разрыв аневризмы избавил ее от ада, в который превратилась ее жизнь.

Мари почувствовала, что ее неудержимо тянет к сияющему дверному проему и к силуэтам двух девочек, ждавших ее в течение целых эонов.[58]

«Я НЕ БОЮСЬ СМЕРТИ», — повторяла Мари. Тем временем ее аналитический шизопроцессор отправил простое послание откуда-то с другого конца Вселенной: «Не забывай: ты уже пережила нечто подобное — near death experience».[59]

Но Мари смутно осознавала, что это ощущение не похоже ни на одно из состояний ОСП, в которые ее вводил доктор Винклер с помощью нейростимуляторов.

«Нет, я сейчас встречусь вовсе не с призраками, порожденными моим собственным сознанием», — подумала она, приближаясь к притаившемуся за дверью источнику сияния.

Две девочки были проводниками Мари в предстоявшем ей путешествии неизвестно куда.

Луч Великого Прожектора воспламенил ее сознание.

Затем она присоединилась к своему Роду.

* * *

Быть стенным шкафом оказалось совсем нелегко.

Гигантским предметом мебели, размером с ее тело и, следовательно, со всю Вселенную.

Ее мозг годами не мог заставить психику адаптироваться к структуре этой колоссальной махины — шкафа, страдающего манией величия и состоящего из миллионов выдвижных ящиков, битком набитых каталожными карточками с зашифрованным текстом, на которых были записаны особенности личности и биография каждого представителя человечества с момента появления первого Homo erectus[60] до гибели экипажа «Челленджера», сгоревшего дотла в год ее рождения.

Это была конструкция с металлическими полками, на которых размещалась невероятная библиотека. Порожденное психозом воображаемое тело Мари путешествовало вдоль этого хранилища информации подобно кочующему магнитофону. Дойдя до конца планеты-шкафа, желудок Мари переваривал жидкую кашу из слов-сияния. Ее легкие, оказавшись на краю света, наполнялись газом, потрескивавшим в ритме мощного потока слов. Мир-стеллаж постоянно что-то говорил, непонятный шум наполнял каждый из его ящиков. Плотные потоки речи сталкивались и наслаивались друг на друга, смешивались, как будто кто-то одновременно воспроизводил миллионы звуковых дорожек на дьявольской микшерном пульте.

Шкаф-мир часто населяли болезненные мании из юности Мари, но лечебный курс Манделькорна, Винклера и Даркандье в конце концов привел к разрушению параноидальной, жесткой, механической структуры этого мира. На обломках расцвели (в биологическом смысле этого слова) шизомашины, которыми девушка научилась пользоваться. Остров, цветы-фаллосы, Древовидный Индус, мировосприятие в шизоидно-аналитическом духе.

Как и Остров-Интерфейс, шкаф-мир поддерживал связь с ангелами, Богом, центром Земли, магнитными полюсами. Он был всего-навсего упрощенной версией шизомашины, способной достигать только самых простых состояний и оказывать более ограниченное воздействие. Микровсплеск ясности сознания позволил Мари мельком увидеть, каким образом можно избежать грозящей ей эскалации психоза. Шизопроцессор был всего лишь наполовину забытым воспоминанием, но уцелевшей его части удалось в экстренном режиме разработать стратегию спасения ее психического здоровья.

Девушка оказалась на узкой деревянной винтовой лестнице — пыльной, темной, извилистой и скрипящей.

Потолок покрывала поблескивающая пленка влаги. Из стен, к которым крепилась система каких-то трубок, сочились капли вязкой, спермоподобной жидкости — в такт пульсациям мягкотелых органов.

На мгновение остановившись, Мари оглянулась. Ее взгляд уперся в какую-то темную, блестящую и трепещущую преграду, похожую на стенку кишечника или мембрану желудка.

Парализованная холодным, клиническим ужасом, девушка поняла, что находится внутри собственного тела.

И что ей нужно обязательно двигаться дальше, иначе она рискует быть переваренной собственными пищеварительными соками.

Лестница не имела конца. Мари отдавала себе отчет в том, что уже много часов напролет карабкается вверх по закрученной в спираль кишке, которая сужалась все сильнее, пока девушке не пришлось ползти со ступеньки на ступеньку. Потолок уже царапал ее затылок и нижнюю часть спины в тот момент, когда она наконец пробилась к люку. Пищеварительный сок разъел ей руки и лицо. Мари видела, как мясо слезло с ее пальцев, как обнажились дымящиеся кости, очищенные от плоти жидким огнем.

Круглый металлический люк напоминал крышку колодца канализационной системы. Мари толкнула его своими двумя культями. Предмет оказался тяжелым. Он сдвинулся с места со скрежетом, породившим долгое эхо, которое отражалось от сводчатых, как в соборе, стен.

На этот раз девочки ждали Мари перед тяжелой дверью из эбенового дерева в серебряной раме. Херувим поддерживал шар из кованого серебра, игравший роль дверной ручки.

Ощущение реальности происходящего приобрело небывалую силу. Цвета и фактура предметов были очень четкими, без чрезмерно насыщенных красок, свойственных галлюцинациям. Само ее тело с головы до кончиков пальцев ног чувствовало, что Мари находится там — перед этой дверью и двумя маленькими девочками.

Дети смотрели на нее, играя с переплетенными змеями на земле, в кругу из пепла.

Серебряный ангел с широкой улыбкой повернул дверную ручку. Мари вошла в комнату.

Помещение было тем же самым, что в прошлый раз, — с полками, набитыми кожаными куклами телесного цвета. Звучала тихая камерная музыка, как будто кто-то перебирает клавиши фортепиано и струны виолончели. Кровать под балдахином тоже находилась здесь. Но вместо белокурой женщины, которая спала там раньше, Мари увидела огромную кучу мяса, всем своим весом продавившую пуховое одеяло с орнаментом на евангельские сюжеты, и окровавленную простыню.

Окна были блокированы металлическими ставнями, и в комнате царил жуткий запах тухлятины.

Куча мяса заговорила с Мари на незнакомом языке, но девушка, тем не менее, прекрасно понимала его. Груда гнили объясняла, кто такая Мари. Куча мяса колыхалась на постели. Ее смех напоминал звук, с которым у самосвала поднимается кузов.

Из скопища протухшего мяса поднялся странный металлический предмет, похожий на стальную руку на шарнирах, между суставами которой вились закрученные в спирали трубки. Рука заканчивалась щипцами.

Щипцы принялись рыться в груде тухлятины, и на глазах Мари под ее складками появились два крупных полупрозрачных яйца.

Мари с ужасом смотрела, как металлические щипцы повернулись в ее сторону подобно хищному цветку, подсолнечнику-убийце. Они приблизились вплотную и раскрыли поблескивающие лепестки, чтобы сожрать ее.

Мари закричала.

А затем потеряла сознание.

* * *

Тороп, бранясь, улегся на отвратительную кровать, которую ему пришлось взять из квартиры 4067 взамен прежнего, удобного ложа.

Матрац кровати слишком сильно провисал.

Тороп слышал, как Ребекка умывалась в ванной комнате. Он заснул под монотонное бульканье канализации. Его сон был неспокойным. В какой-то момент он оказался под Брчко один на один с сербом, успевшим полоснуть его по лицу, а потом ошеломленно уставился на штык, который Тороп всадил ему в брюхо. Солдат-четник посмотрел на врага. Его лицо было видно совершенно отчетливо, оно навсегда врезалось в память Торопа: молодой голубоглазый парень в фиолетовой бандане. Во сне солдат подмигнул ему и ухмыльнулся, протягивая раскуренную сигарету. Языки пламени лились из его брюшной полости в том месте, откуда торчало лезвие. Парень заговорил с Торопом на сербскохорватском языке. Он сказал нечто вроде: «Ну что мы за дураки, а?» Тороп вытащил штык из живота солдата. Осталось отверстие идеальной формы — ни рваных краев, ни капли крови. Тороп ответил ему по-французски: «Да, дураки, зато я — живой дурак». Затем артиллерийский залп накрыл вопли солдата колпаком из грохота и огня.

Крик разбудил его. Тороп проснулся весь в поту.

«Это в соседней квартире», — была его первая мысль.

«Это Мари Зорн», — подумал он.

Тороп скатился с постели и выхватил «беретту» из тумбочки.

В коридоре соседней квартиры звучали шаги Ребекки. Она бежала в комнату Мари.

«Все, — подумал Тороп. — Хана. Полный крах. Катастрофа».

Им не удавалось вывести Мари из состояния каталепсии.[61] Закатившиеся глаза, напряженная шея, голова на промокшей от пота подушке. Судорожно сжатые челюсти, как будто склеенные эпоксидным клеем, непрерывно надоедливо скрежетали.

Пульс был слабым, дыхание — очень редким и неглубоким.

Тороп перепробовал все — пощечины, нюхательные соли, рецепт доктора Уйсурова, инъекцию двойной дозы концентрированного адреналина. Бесполезно.

Состояние подопечной здорово их напугало.

Медлить нельзя. Нужно срочно связываться с Романенко.

Тороп поднялся в квартиру 4075, перепрыгивая через несколько ступенек, сел перед ноутбуком и запустил шифровальную программу.

Бешено застучал по клавиатуре:

«СЕРЬЕЗНАЯ ПРОБЛЕМА С ГРУЗОМ. ПОВТОРЯЮ: СЕРЬЕЗНАЯ ПРОБЛЕМА С ГРУЗОМ. СВЯЖИТЕСЬ СО МНОЙ КАК МОЖНО СКОРЕЕ»

Он отправил электронное письмо вместе с сигналом, выражавшим крайнюю степень обеспокоенности. Это должно прозвучать как громкий звонок будильника.

Ответ не заставил себя ждать:

«ЧТО ЗА ПРОБЛЕМА?»

Тороп напечатал:

«КАТАЛЕПСИЯ, СОСТОЯНИЕ КРИТИЧЕСКОЕ. ДЛИТЕЛЬНАЯ ПОТЕРЯ СОЗНАНИЯ. СДЕЛАТЬ НИЧЕГО НЕ МОГУ»

Прошло около четверти часа, прежде чем Тороп получил ответ — результат напряженных и мучительных раздумий:

«О'КЕЙ. ЗВОНИТЕ НАШЕМУ АГЕНТУ В СООТВЕТСТВИИ С ОСОБО ПРЕДУСМОТРЕННОЙ ПРОЦЕДУРОЙ. УРОВЕНЬ ТРЕВОГИ АА1»

Тороп перечитал ответ несколько раз, и в его голове начали вращаться десять тысяч турбин.

Романенко сразу проигнорировал человека Горского. Это означало, что Горскому не нужно знать о текущем положении дел. А из этого следовало, что полковник сильно рисковал в случае провала и действительно был лишь винтиком. Он подчинялся приказам Горского и полностью находился в его власти.

Нельзя допустить, чтобы с девушкой что-то случилось. В течение трех месяцев «хранения на складе» за подопечную отвечал Тороп, а значит, Романенко. Над головой последнего висел дамоклов меч. Отчаянные ребята из русской мафии укокошат собственную мать или дочь за пачку рублей, то есть даром.

Тороп почувствовал ком в горле.

Все это означало, что меч висит и над его головой.

15

«В действие вступили элементы новой смеси — нового нарратива», — подумала Джо-Джейн.

Это было видно так же отчетливо, как древние следы забытой цивилизации сквозь прозрачные воды лагуны. Речь шла не о простой перегруппировке объектов, а о каком-то биологическом процессе, о взаимном вскармливании и переваривании пищи, о всех стадиях размножения в чистом виде. Подобно мутации генетического кода, при которой самое незначительное изменение в последовательности звеньев отдельной цепочки ДНК может иметь катастрофические последствия для определенного органа или организма в целом, присутствие машины в перипетиях миропостижения Мари Зорн, мощная связь с квантовой аурой молодой женщины, вовлечение в континуум, который они однажды сформировали сообща, привели к возникновению серии новых, непредсказуемых феноменов. Это в ближайшее время выразится в расширении масштабов основного процесса.

Потребность бионического мозга машины в знаниях вышла за очерченные ранее пределы. Подобно вампиру, алчущему чистой крови, подобно лимфоциту, преследующему чужеродную клетку, он прочесывал сферу реальности, формирующуюся посреди бешеного хаоса — мира людей и их творений. Он выверял ее с точностью конструктивиста, обнаруживая новые машины, находящиеся в стадии зарождения, бесконечные перестановки генов, оргию космических масштабов с бесчисленным множеством порнографических сцен, вирусную культуру, каждый элемент которой сотрясался от неистового голода, колонию организмов-механизмов, отличающуюся бурным, тошнотворным изобилием особей.

И дело было не только в Мари Зорн, запертой в границах города — мегаполиса на североамериканском континенте, где она вопреки всем прогнозам снова возникла из небытия — нестабильным, призрачным эхо-сигналом на радиолокаторе. Нет, неожиданно — в силу самого сближения, пространственной связи между машиной и человеком — перемещения Мари стали совершенно непредсказуемыми, как и любое явление, описываемое языком квантовой физики. Казалось, Мари Зорн отныне движется вместе с самим течением жизни. Она была всеми зарницами, всеми всплесками потока и больше не имела ни индивидуальности, ни четкой, стабильной, прочной, узнаваемой формы. Она казалась замыслом, едва обретшим индивидуальность, огромным текстом, находящимся в первоначальном, зыбком состоянии, изменчивым творением разума. Но та музыка, тот чистый экстаз мелодии и ритма, который порождала Мари Зорн, был чудесен и узнаваем среди триллионов вибраций, различаемых нейроконтурами искусственного интеллекта машины.

Такое количество новых реальностей влекло за собой целый взрыв возможностей. И здесь, в бесконечном поступательном слиянии механического и биологического, именно с Мари Зорн, судя по всему, было связано четкое проявление условий некоего катаклизма.

Орган видеовосприятия машины смотрел на монитор, перед которым сидел человек с татуировками на гладковыбритой голове. Мужчину звали Вакс. Джо-Джейн вышла из познавательного транса и уставилась на человека с поистине механическим вниманием.

Вакс выглядел озабоченным и мрачно смотрел на экран. Лучи света проецировали лазерные пиктограммы на его поблескивающую лысину, где проступало синее изображение популярного в прошлом веке электронного устройства.

Джо-Джейн только что сообщила Ваксу о своей новой находке, и это явно выбило его из колеи. Он тяжело вздохнул и посмотрел в окно.

Машина знала о Ваксе, его биографии и истинной личности почти все. Он был одним из ее разработчиков. На самом деле Вакса звали Франц Робичек. Он был робототехником и специалистом по восприятию окружающего мира искусственным интеллектом, одним из членов команды, которая дала машине жизнь. Он спроектировал систему электронных интерфейсов Джо-Джейн и их подключение к центральной нейронной системе. Как технарь и знаток ЭВМ и телекоммуникационных сетей он не имел себе равных. Вакс разработал программное обеспечение для устройств, создававших радиопомехи во время Второй войны в Персидском заливе. Потом, благодаря программе по реадаптации военных специалистов, он вернулся к мирным изысканиям в университете. Именно ему команда ученых доверила задачу выследить Мари с помощью ресурсов Джо-Джейн. Еще один разработчик машины — родившийся во Франции канадец, специалист по искусственному интеллекту, — в тот день заметил, что, когда был помоложе, уже играл в кибердетектива с экспериментальной нейроматрицей. Однако это привело лишь к неисправностям системы. Кроме того, сказал канадец, он тогда и думать не мог, что прилетит в Квебек. Францу Робичеку было тридцать семь лет, он прекрасно знал машину и умел использовать ее ресурсы. К тому же он почти всю жизнь прожил в Канаде. Было решено отправить его в Монреаль, где Джо-Джейн, судя по всему, смогла локализовать присутствие специфической формы — поле сознания Мари Зорн.

Они заняли предпоследний этаж небоскреба на границе между восточной и западной частями города, на улице Онтарио и бульваре Сен-Лоран.

Рассвет поднял свое сиреневое лицо над домами между мостом Жак-Картье и старым Олимпийским парком.

Один из органов восприятия машины подключился к сети цифровых микрокамер слежения, входивших в систему видеонаблюдения какого-то из домов. Так что машина тоже наблюдала за тем, как над городом восходит солнце.

Сидевший перед пультом связи мужчина глубоко вздохнул, с сожалением отрывая взгляд от желтого сияния, озарившего небеса на горизонте.

Потом с мучительным напряжением уставился на плоский синеватый экран.

— Не хотите ли вы сказать, что она столкнулась с серьезной угрозой? Что ее физической целостности угрожает прямая опасность?

Джо-Джейн не считала, что ее механический орган для воспроизведения звуков способен адекватно передать человеческий вздох.

Как описать свои умозаключения понятной человеку метафорой? Как объяснить слепому, что такое свет? Как помочь иному разуму воспринять ткань собственного мироощущения? Как отвести воды реки от какого-нибудь района, не затопив другие территории? Как потушить горящую нефтяную скважину, не использовав мощные взрывчатые вещества? Как объяснить то, что на «глазах» машины вырисовывалось каждый день — каждый час, каждую долю секунды — и обретало еще большую четкость в гигантских безднах времени и пространства, в каждом свободном промежутке, звездообразной трещине между узлами структуры, таившейся в самом сердце материи, в ее детерминизме или индетерминизме? Как просто представить себе то, что с огромным трудом пытались уловить процессоры Джо-Джейн?

— Она сама по себе и есть опасность, — в конце концов изрекла машина.

16

Дом стоял на пересечении улиц Сприн Гроув и Мейплвуд в квартале Утремонт, к западу от горы Ройал. Это была красивая загородная вилла в поствикторианском стиле начала XX века — фасад из красного кирпича и белые колонны перед входом.

Пожилой мужчина, открывший Торопу дверь, был похож на кого угодно, только не на сотрудника секретных служб. Это был лысый толстяк лет пятидесяти, с жизнерадостным круглым лицом, вздернутым кверху носиком, ясными глазками, искрящимися от лукавства. Он принадлежал к тому типу людей, которые за свадебным столом рассказывают непристойные анекдоты, а во время похорон отпускают шуточки, достойные студентов-медиков. Агент Романенко носил костюм в британском стиле, очень хорошего покроя, как будто только что сшитый лондонским портным с Сейвил Роуд.

— Входите, — произнес хозяин дома.

Тороп прошел в просторную гостиную, окна которой выходили на гору Ройал. Там, на склоне холма, он увидел очертания высоких кельтских погребальных крестов — могилы были расположены ярусами.

Мужчина указал гостю на кожаное кресло, одновременно открывая застекленную дверцу шкафа в стиле рококо.

Тороп уселся в чиппендейловское кресло и обвел взглядом комнату. Можно подумать, что ты оказался на развороте журнала «Декорасьон интернасьональ». Все вокруг дышало викторианской Англией 1880–1890-х годов. Каждый предмет мебели, деталь интерьера, безделушка, торшер стоили столько, что этих денег хватило бы на финансирование всей партизанской войны уйгуров.

Тороп на мгновение задался вопросом, как отставной агент ГРУ в Монреале мог выставлять напоказ такую роскошь, но тут же подавил в себе желание размышлять на эту тему.

Мужчина надел старые очки в железной оправе и вынул из шкафа пухлую записную книжку в кожаном переплете.

Потом поднял глаза на Торопа:

— Для вас я — доктор Ньютон. А вы — доктор Кеплер.

«Ньютон и Кеплер, — подумал Тороп. — Дивная парочка».

— Во время наших контактов мы будем упоминать лицо по имени Мария А.

«Мария А. Просто, хорошо поддается запоминанию, соответствует правилам безопасности».

— Я сейчас создам для вас электронный адрес на имя доктора Кеплера в агентстве, занимающемся приемом платежей по коммерческим векселям. Вы будете работать на дому, руководствуясь указаниями, полученными через Интернет.

Тороп ничего не ответил, но шевельнулся в кресле, показывая, что это его полностью устраивает.

Доктор Ньютон принялся листать старую записную книжку, что-то бормоча. Остановился на какой-то странице и стал тщательно изучать ее.

— Вам повезло, — сказал он, возвращая очки на нос, — у нас есть изделие, которое вам нужно.

Тороп решился вставить слово:

— Изделие?

— Да, армейского производства. Советской армии, разумеется. Чрезвычайно действенный препарат для лечения посттравматической каталепсии.

— Звучит прекрасно.

— Так оно и есть. Единственная проблемка состоит в том, насколько быстро его можно будет получить.

— Каковы сроки?

— Не беспокойтесь. Наш коллега из Казахстана уведомил меня о срочном характере вашей операции. Препарат будет у меня в течение дня.

— Через сколько часов? — не отступал Тороп.

Доктор Ньютон весело взглянул на него:

— Вы не поверите, но я понятия не имею.

— Лекарство должно быть у меня до вечера. А лучше всего до полудня.

— Оно будет у вас до вечера, — произнес Ньютон, закрывая записную книжку и вставая. — Именно так я и понимаю слово «день».

Тороп также встал, но доктор Ньютон остановил его жестом.

— Нет. Вы останетесь здесь. Я вернусь через несколько часов. В холодильнике на кухне есть минеральная вода.

Доктор Ньютон подошел к двери гостиной, отодвинул щеколду и обернулся.

— Если у вас возникнет мысль осмотреть дом, знайте, что любое ваше движение фиксируется…

Он толкнул дверь, шагнул за порог и снова обернулся.

— Да, и еще: полдома заминировано.

Не сдержавшись, Тороп мерзко ухмыльнулся:

— Предупредите меня, если холодильник набит С-4.

— Нет, — сказал доктор Ньютон, усмехнувшись. — Только полочка для виски.

Он вышел и закрыл за собой дверь.

Тороп сделал всего две-три ходки на кухню и обратно, в гостиную и ненадолго почтил своим вниманием туалет, спрашивая себя, дошел ли доктор Ньютон в своих вредных привычках до того, чтобы установить шпионскую видеокамеру и там. «Очевидно, да», — подумал Тороп, отрывая первую порцию туалетной бумаги. Остаток времени он провел в кресле, читая журналы, которые валялись на низком столике. Классический набор. Newsweek, Time, Hour — монреальский бесплатный журнал на английском языке. Номер журнала Yachting, сегодняшний выпуск Gazette. На невысоком комоде в викторианском стиле Тороп обнаружил множество журналов, посвященных высокотехнологичным новинкам, и несколько экземпляров Scientific American и Nature.

Тороп был готов биться об заклад, что помимо видеокамер и мин-ловушек дом нашпигован системами электронного подавления сигналов, заглушающими вражеские устройства слежения.

Пожилой джентльмен выглядел странно. Он был прямой противоположностью тому, что Тороп представлял себе перед встречей. И хотя в его лице действительно было что-то неуловимо славянское, он безупречно говорил по-французски с легким английским акцентом, который выглядел совершенно естественно. Все в нем указывало на принадлежность к британской элите и британскому образу жизни.

Отгадка появилась в голове Торопа мгновенно: «Крот».

Законсервированный агент. Родившийся здесь, вероятно, от русских родителей, лет пятьдесят тому назад. Некто, идеально вписавшийся в местную среду, не поддерживающий прямых контактов с российским посольством и «пробуждающийся» в строго оговоренных ситуациях для строго оговоренных заданий. Между «выходами из спячки» может пройти несколько лет. Иногда такие агенты «просыпались» только один раз. А к услугам некоторых вообще никогда не прибегали.

Итак, у Романенко есть «крот» в Квебеке. Невысокий мужчина, похожий на вышедшего на пенсию доктора. Может быть, он также связан и с секретными службами.

Читая валявшиеся повсюду научные журналы, Тороп узнал о масштабной программе «Человек на Марсе», которую американцы уже лет десять вели совместно с русскими, и о международном космическом агентстве, которое они пытались создать. Только что стартовала заключительная фаза программы. Полным ходом шло производство модулей для корабля на Марс. В 2014 году их начнут запускать на орбиту Земли, чтобы собрать рядом с Международной космической станцией. Затем к Марсу отправится авангард: группа автоматизированных систем, приводимых в движение классическими ракетами-носителями, и лишь после них международному экипажу предстоит осуществить полет продолжительностью около года. Из прочитанного Торопом следовало, что в 2015 году планируется провести генеральную репетицию на Луне. Это позволит запустить программу освоения естественного спутника Земли и, в частности, проект НАСА по созданию постоянной лунной базы с полностью автоматизированными производственными линиями.

Человечество стартовало навстречу холодным межзвездным пространствам. Тороп мысленно поздравил инопланетян.

После полудня он закончил с журналами и открыл Gazette на английском языке.

Свободная провинция Квебек, как и вся остальная страна, переживала невиданный экономический бум. Канада обладала одним из самых больших в мире природных запасов пресной воды, она возглавляла гонку за «голубым золотом». Насколько понял Тороп, прежние культурно-политические различия рассеялись, подобно миражам, над новым миром-пустыней. Из-за глобального потепления, климатического хаоса и бурного роста мегаполисов малые и большие реки пересохли, и в разных концах земного шара за питьевую воду давали сумму, эквивалентную стоимости той же массы золота. Деловая жизнь била ключом.

На страницах, посвященных международной политике, Тороп обнаружил небольшую заметку о проблемах Восточного Туркестана.

Князь Шаббаз возвращал себе былое влияние на национальной уйгурской конференции. В результате разгрома Акмада казахами для него открылась широкая дорога к власти, несмотря на тяжелое поражение в Киргизии в прошлом месяце. Он хотел вывести конференцию из тупика, в который Акмад завел ее, и предложил «прямой и открытый диалог между различными группировками, который позволит национальному уйгурскому движению единодушно заявить о себе перед лицом ханьских угнетателей».

Тороп не сумел сдержать улыбки. Шаббаз был умным политиком. Он умел извлекать урок из своих поражений, даже если не слушал советников. Из него получился бы хороший министр.

Затем Тороп перешел к разделу и происшествиях. Он бегло просмотрел репортаж о последних войнах между монреальскими бандами рокеров за контроль над различными сферами преступной деятельности, центром которой был город.

Эти разборки продолжались почти двадцать пять лет, периоды затишья перемежались ожесточенными схватками между «Ангелами ада», «Bandidos» и «Рок-машинами» с использованием семтекса[62] и гранатометов РПГ-7. А с недавних пор, как вычитал Тороп, противостоящие стороны принялись лупить по вражеским укрепленным пунктам ракетами класса «земля — земля».

В девяностых годах «Ангелы ада» переселились в древний форт, расположенный в старой части города. В считаные месяцы они превратили этот форт в неприступный блокгауз. Они покинули свою цитадель, лишь когда назрела угроза открытой конфронтации со всей полицией Квебека. Но традиция сохранилась. Боевики «Рок-машин» без колебаний использовали любые взрывчатые вещества, которые можно было приобрести в первом попавшемся гипермаркете «Волмарт» по другую сторону границы. Так что их конкуренты по-прежнему продолжали взлетать на воздух. Тем летом «Рок-машины» разжились целой батарей новых передвижных реактивных установок. Они с удовольствием засыпали ракетами заброшенный завод, который «Ангелы ада» переоборудовали в крепость. В результате многие «Ангелы» были убиты, что донельзя обрадовало различных комментаторов и экспертов, наблюдавших за кровавой схваткой, как за финальным матчем НВА или борьбой за выход в четверть финала в Национальной бейсбольной лиге.

«Bandidos» долгое время вступали в союз то с одной, то с другой группировкой, но затем надолго объединились с «Рок-машинами». Торопу все это удивительно напоминало уйгурскую заварушку.

Он как раз заканчивал это занимательное чтение, когда появился «доктор Ньютон».

— Дорогой доктор Кеплер, — произнес он, бесшумно входя в гостиную. — Низко кланяйтесь чудесам российской военной медицины!

Он держал в руках небольшую стеклянную банку, наполненную светло-зелеными, почти светящимися гранулами.

— Что это такое?

Доктор Ньютон чуть приподнял бровь:

— Молекулярная формула препарата держится в строжайшем секрете. Записанная на бумаге, она занимает почти страницу. Это наше чудодейственное лекарство. Пойдемте, я объясню вам, как оно работает.

Тороп с любопытством прошел за ним в кабинет. Он знал, как «работают» таблетки: достаточно просто затолкать их в рот пациенту.

Доктор Ньютон взял двумя пальцами одну гранулу и показал ее Торопу. Гранула засверкала в дневном свете. Это сверкание можно было сравнить с блеском изумруда.

— Это новейшее из наших биоэлектронных устройств. Процессор, предназначенный исключительно для синтезирования эндорфинов, обладающих сложным составом. Он снабжен экспериментальным микродвигателем и памятью, которой хватает для того, чтобы приспосабливаться к конкретным условиям среды. Успеваете за моей мыслью?

Тороп уловил намек, но хотел узнать больше.

— Он что, каким-то образом приноравливается к определенному человеку?

Доктор коротко рассмеялся:

— Да, совершенно верно. И знаете как?

Тороп промолчал.

Ньютон вытащил из кармана какой-то маленький предмет и положил его на письменный стол. Матово-черный кубик, с ребром около десяти сантиметров.

— Black box,[63] — сказал он и надавил на каучуковую мембрану, расположенную на одной из граней.

Кубик раскрылся, как квадратный цветок, выточенный из угля. Появились странный механизм, сделанный из какого-то прозрачного вещества, и несколько устройств из того же материала, что и кубик. Человек поместил светящуюся зеленую гранулу внутрь маленькой кристаллообразной сферы и нажал на клавиши мини-клавиатуры, подсоединенной к черной коробочке.

Под полупрозрачной оболочкой замерцал нежный розовый свет. Когда он добрался до маленького шара, раздалось тихое гудение, напоминающее звук работающего процессора.

Доктор вытащил капсулу. Теперь она сияла еще ярче. Потом он проделал то же самое со всеми гранулами и сложил их обратно в банку:

— Я только что перенастроил систему. Сейчас я в двух словах объясню вам принцип действия. В каждой капсуле находится биопроцессор. Он анализирует особенности обмена веществ в мозгу пациента и синтезирует необходимый фермент в нужных дозах. Весь фокус в накапливании информации и в способности одного биопроцессора передавать ее другому.

Тороп задумался. Да, действительно, это был фокус.

— И тут на сцене появляются чудеса российской военной медицины. Вот что будет дальше. Вернувшись домой, вы дадите проглотить эту красивую штучку нашей дорогой Марии А. Подождете несколько часов и извлечете диск с накопленной реманентной информацией.

— Извлеку?

Ньютон негромко рассмеялся. Сквозь очки на Торопа смотрели глаза цвета мутной морской воды.

— Диск с информацией, дорогой доктор Кеплер, выйдет из ее организма вместе с фекалиями. Нужно лишь проследить, чтобы наша подопечная не торопилась спускать воду и покопалась в собственных экскрементах.

Тороп улыбнулся:

— Без проблем.

Затем Ньютон объяснил Торопу, как следует поступить с ценными материалами, вытащенными из унитаза. Первое: вымыть в холодной воде, а еще лучше — в растворе антисептика. Второе: высушить. И наконец, третье: поместить внутрь маленькой кристаллообразной сферы, привести в действие механизм считывания данных, вытащить гранулу и положить в сферу следующий биопроцессор. Нажать «Save».[64] Биопроцессор получит информацию, добытую предшествующим устройством, и значительно улучшит терапевтический эффект в случае рецидива. Все данные будут автоматически пересылаться доктору Ньютону. И если когда-нибудь произойдет что-то по-настоящему плохое, он сумеет своевременно отреагировать.

В баночке лежало не меньше десяти капсул.

— Теперь все у вас, — сказал Ньютон, подвозя Торопа на новеньком «кадиллаке» к автобусной остановке возле Монреальского университета. — «Черный ящик» снабжен стандартным разъемом. Подсоедините его к вашему портативному компьютеру, и вы получите необходимые настройки для входа на вашу личную интернет-страницу «Кеплер». Никогда больше не появляйтесь здесь. Никогда не звоните в дверь моего дома, да и вообще избегайте появляться в Утремонте. Выходите со мной на связь только с электронного адреса Кеплера и лишь в исключительном случае — если возникнет по-настоящему серьезная проблема. То есть если биопроцессоры не подействуют. Что крайне маловероятно. С их помощью излечивали офицеров, страдавших полной амнезией.

Тороп ничего не ответил. Этот парень явно многого не знал.

Мари Зорн не была пациенткой, страдающей от рядовой посттравматической амнезии. Она была шизофреничкой. Психически ненормальной.

Он не решился спросить, не пытались ли лечить чудо-капсулами руководителей советского государства.

Тихо рыча мощным двигателем, «кадиллак» умчался в сторону горы Ройал.

17

Сидя перед телевизором, Тороп внимательно смотрел последние новости по каналу SRQ. «Ангелы ада» ответили на атаку «Рок-машин», сбив их небольшой гидросамолет над заливом Джеймс сразу после захода солнца. Случайный свидетель с восточного берега острова Акимиски заметил, как над водой вспыхнула огненная полоса, и увидел оранжевый всполох в небе. Сначала он решил, что это какое-то погодное явление или оптическая иллюзия в сгущавшихся сумерках, но затем, проводив взглядом оранжевый шар, который стремительно пронесся у самого горизонта, подумал об НЛО. И даже позвонил в местное отделение организации уфологов, в чьих рядах состоял. А те позвонили в квебекскую полицию. В том же районе, в окрестностях островов Твин, другой свидетель со своего швертбота заметил вдалеке какое-то судно и такую же вспышку. Но этот человек прекрасно видел, как объятый пламенем вертолет рухнул в воду в двух-трех милях от его лодки. И немедленно дал сигнал тревоги по радиосвязи.

Подразделения сыскной полиции Квебека и Королевской канадской конной полиции спешно направили в район бедствия аквалангистов и небольшой глубоководный беспилотный аппарат, а также специальные вертолеты, оснащенные магнитно-резонансными радарами. Благодаря показаниям яхтсмена, им удалось отыскать гидросамолет, лежавший на глубине тридцати метров с огромной пробоиной в корпусе. Тела пассажиров и членов экипажа были подняты на поверхность и через некоторое время опознаны. Погибших было шестеро — местный руководитель «Рок-машин», отвечавший за этот сектор залива, официальный представитель больших монреальских боссов, их телохранители и два пилота.

И почти центнер героина.

Целая армада кораблей и самолетов утюжила залив вдоль и поперек в поисках подозрительного судна. Репортеры и журналисты обрушивали на зрителя поток аналитических выкладок и догадок на фоне снимков, сделанных глубоководным аппаратом, вели репортажи с настоящей съемочной площадки, устроенной в порту Новая Фактория для представителей прессы, куда массивный минный тральщик федеральных ВМС должен был вскоре доставить сбитый гидросамолет. Все это перемежалось примерами из истории: грубовато сделанными документальными фильмами и бесконечными интервью со специалистами в самых разных областях — криминологами, руководителями подразделений береговой охраны, местными легавыми, раскаявшимися байкерами. Война мотоциклистов. С размахом, характерным для Джона Ву.[65] Фильм «Дикарь»,[66] действие которого происходит во время войны в Персидском заливе, с применением соответствующего арсенала.

Ночью глава «Ангелов ада», чья резиденция находилась в Монреале, распространил через своих адвокатов пресс-релиз. В нем говорилось, что ассоциация мотоциклистов не имеет абсолютно никакого отношения к гнусному убийству, которое…

Веселый рекламный ролик «Пепси» подвел яркую черту под этим вопиющим враньем.

Тороп встал и отправился к холодильнику, чтобы взять бутылку пива.

Ребекка спала на диване, из наушников гремела музыка посттехно, которая могла бы поднять из могилы мертвых и угробить кучу живых.

Проходя мимо комнаты Мари, Тороп толкнул дверь и заглянул внутрь. Мари мирно спала, посапывая как ребенок.

«Отлично, — подумал Тороп. — Кажется, биопроцессор доктора Ньютона действует так, как надо. Всего за два дня состояние Мари значительно улучшилось».

Не в силах отвести глаз от изображения залива Джеймс, над которым метались грозные тени, он открыл пиво и подумал, что нет ничего лучше войны, когда наблюдаешь за ней из уютного кресла.

Руководителям телеканалов это известно лучше, чем кому бы то ни было.

Ребекка приоткрыла один глаз, встала как робот, пробормотала что-то вроде «goodnight»[67] и, двигаясь как зомби, ушла в свою комнату.

Тороп стал переключать каналы. Какой-то скучный социолог не переставая бубнил общепринятые глупости о «клановом образе жизни» банд мотоциклистов.

В конце концов Тороп выбрал канал «CNN. Азия». Уже три года здесь не рассказывали ни о чем, кроме гражданской войне в Китае. Каждые три месяца ситуация драматически менялась. Каждую неделю происходило важное событие, каждый день — куча кровавых убийств. Святое причастие для Теда Тернера.[68]

Там, в Китае, был самый разгар сезона муссонов. Реки вздулись от ежедневных дождей, а восточное побережье в районе Шанхая только что разорил тайфун.

Уровень воды в Янцзы прибывал с каждым днем, линия фронта была парализована на сотни километров, враги оказались на разных берегах. На экране мелькали кадры, которые мог бы снять Иероним Босх, если бы ему в руки попала видеокамера. Исчезающие под водой колонны танков, залитых по самую башню и превратившихся в длинные цепочки каких-то жалких батискафов. Тысячи людей, захваченные наводнением врасплох. Оползни, обрушившиеся мосты, поезда, гибнущие, как «Титаник», в бушующих водах, — жалкие, изломанные игрушки разгневанного божества. Самолеты на аэродромах, превратившихся в бассейны. Нептун сошелся с Марсом в рукопашной и первым делом окатил водой двух грызущихся псов.

«Думаю, это охладит их пыл хотя бы на время», — подумал Тороп, созерцая масштабы катаклизма.

Канал «CNN. Азия» переключился на освещение ситуации на восточных границах Китая.

Интерес Торопа сразу же возрос.

Последняя группа повстанцев из СОУН, окруженная в Капчагае и много дней подвергавшаяся жестоким бомбардировкам, только что объявила о безоговорочной капитуляции. Изможденные, грязные, исхудавшие люди в лохмотьях понуро брели колоннами по выжженным солнцем дорогам. Это зрелище вызывало смутное чувство скорби — впрочем, ненадолго.

Казахская армия и российское Министерство обороны действовали в соответствии с выданным им мандатом Унопола. Акмада, обвиненного в военных преступлениях, в ближайшее время ждал суд. Следователи ООН, направленные в Киргизию месяц назад, обнаружили многочисленные захоронения убитых мирных жителей и пепелища деревень, сожженных огнеметами. Солдаты СОУН не щадили никого. Они уничтожали все живое в районе их боевых операций — вдоль всей китайско-киргизской границы. Казнили военнопленных. И совершали множество других зверских преступлений.

Жуткое зрелище братских могил, вскрытых по приказу представителей ООН, вызвало всплеск адреналина в мозгу Торопа, потрясенного мелькавшими на экране кадрами.

Его сердце забилось вдвое быстрее.

Страх замедленного действия. Ужас, не поддающийся измерению.

Участь, которой он едва избежал или, вернее, сквозь которую сумел пролезть, как верблюд сквозь игольное ушко. Зловещая судьба теперь предстала перед ним в виде груды трупов, уложенных в ряды, бок о бок, на серой земле, тщательно подсчитанных и занесенных в память компьютеров Унопола.

Глядя на кучи мертвых тел, извлеченных из могил экскаваторами, Тороп не увидел ни одного знакомого лица, разве что собственное лицо, повторенное тысячу раз.

На следующее утро воцарилась очень хорошая, очень жаркая погода.

Проснувшись, Тороп понял, что держать Мари взаперти дальше невозможно. За две недели она пережила два кризиса. Пора было положить этому конец.

Тороп отправил электронное письмо Романенко.

«Процедура № 4: мы отправляемся на небольшую прогулку. Нашей малышке Зое нужен свежий воздух».

Он решил, что имя «Зоя» прекрасно подходит в качестве кодового обозначения для Мари, заархивировал послание и отправил.

Процедура № 4 подразумевала, что Мари время от времени может выходить на улицу — по усмотрению Торопа, но при соблюдении строжайшей секретности и только в безлюдных или почти безлюдных местах. Команда Романенко разработала множество маршрутов вокруг Монреаля: Лаврентийская возвышенность, река Сагеней, окрестности деревеньки Тадуссак. Природные объекты, привлекательные для туристов, но расположенные посреди обширных полупустынных территорий, где легко обеспечить уединение.

Тороп расстелил карту на кухонном столе. Можно было поехать в заповедник Гран-Жарден — на полпути между Монреалем и Сагеней. Территория размером с французский департамент, и никого, кроме бобров и медведей. Здесь было несколько небольших зон, оборудованных для отдыха, и загородных домиков на берегах озер. Просто чудо.

О'кей. Теперь детали. Утром он возьмет напрокат микроавтобус — «крайслер» или «понтиак» последнего поколения с автоматической системой управления, бортовым компьютером, сверхсовременным ветровым стеклом, снабженным новейшей оптической системой, и чуть ли не с водопроводом, газом и каналом CNN. Они смогут ночевать внутри втроем, в спальных мешках. Доуи поедет следом на «тойоте».

Оружие. Никаких глупостей. Они возьмут с собой винтовки и разрешение на них, но никаких пистолетов-автоматов или «Арвен». И помповое ружье в качестве охотничьего оружия.

Если их остановят, например за превышение скорости, сначала нужно показать документы на право ношения оружия, а потом вежливо предупредить, что в багажнике ствол. Никаких неприятностей. Бумаги оформлены так, что комар носа не подточит — все должно пройти как по маслу.

Тороп — канадский бизнесмен; Ребекка и Доуи — сотрудники филиала его компании в Британской Колумбии, они отвечают за безопасность; Мари — секретарша. Они путешествуют с оружием, потому что слышали, что на дорогах в окрестностях залива Джеймс, куда они направляются, не вполне безопасно. Ходят слухи, что организованное «Ангелами ада» убийство служит прелюдией к полномасштабной войне. Объяснений будет предостаточно. Их только что вбили в голову даже самым умственно отсталым сотрудникам полиции Квебека.

Они собирались совершить двух- или трехдневный поход по территории заповедника и сразу же вернуться назад. Если повезет, Мари получит недельную или двухнедельную передышку от кризисов. А значит, все они смогут вздохнуть спокойно хотя бы на это время.

Действительно, блестящая идея.

* * *

Грунтовая дорога № 17 оказалась каменистой просекой, которая змеилась среди поросших лесом холмов вдоль озер, — отливающей серебром маленькой запятой, воткнувшейся между двумя пригорками. Они остановились у озеро Мальбе — возле большой площадки с кучей домиков. Здесь же были небольшое место для пикника и длинная бревенчатая пристань, у которой мерно покачивались две-три лодки.

Тороп вежливо поговорил с четой пенсионеров, сидевших на пристани, пока остальные сваливали рыболовные снасти возле одной из лодочек. Он узнал, что этот участок арендован на год каким-то заводским комитетом или частным пенсионным фондом. Тороп спросил, можно ли снять здесь жилье, нет ли свободного домика или даже двух.

Снять домик было нельзя, но им разрешили разбить лагерь чуть в стороне.

Место для пикника было оборудовано минимумом удобств и отличалось деревенской простотой. Туалет оказался просто деревянной хижиной, в которой был цементный блок с дырой посередине. Несколько столов, скамейки, деревянный навес. Синий пластиковый контейнер для мусора. Как раз то, что нужно, чтобы Мари, он сам и вся их веселая компания насладились жизнью на открытом воздухе. Избавились от стресса и токсинов. До отказа насытили систему кислородом, прочистили карбюратор, клапаны и остальную дребедень. Восстановили равновесие, избавились от негативной энергии, привычки жить сиюминутными интересами и противопоставили им богатырское здоровье.

План был безупречен.

Первый день медленно тянулся до самых сумерек. Только и делай, что читай книгу (Тороп), слушай однообразный техно-рок (Ребекка), изнуряй себя йогой (Мари), не делай ничего (Доуи), ужинай тем, что купили в Монреале по дороге на автобан (все). Пара жареных цыплят и два контейнера с бататом из закусочной «CocoRico» на берегу реки Святого Лаврентия. Несколько порций салата по-китайски. Йогурты в гигантских бутылях. Копченое мясо. Две головки французского камамбера. Яблоки. Пиво. Кока-кола. Минеральная вода. Бутылка шардоне.

Во второй половине дня Тороп позволил себе выкурить маленький косяк с местной дурью — хорошо знакомым ему «северным сиянием». Когда солнце опустилось к самому горизонту, он уже успел здорово проголодаться.

«Рай земной», — думал он, пожирая свою часть цыпленка и порцию батата.

Он почувствовал восторг, когда лучи закатного солнца воспламенили небо и чилийское вино подсластило резкий вкус камамбера. Позже, сидя лицом к озеру на краю пристани, он долго смаковал яблоко — сладкое, как мед.

Засыпая в своем спальном мешке возле микроавтобуса «Вояджер», после финальной дозы наркотика, Тороп громко рыгнул, возблагодарив Творца за то, что Тот так щедро даровал ему — пусть на краткий миг — столько порядка, спокойствия, роскоши и неги.

18

От вошедшего в комнату человека из Владивостока веяло неслыханной мощью. Даже Горский замер на месте.

Марков поспешно вскочил с кресла. Горский тоже встал, но медленнее: он должен был сохранять спокойствие и играть свою роль как можно убедительнее.

Человек шагнул ему навстречу с улыбкой, напоминавшей оскал хищного зверя. Он был выше Горского больше чем на голову. Мужчина раздвинул огромные руки, чтобы по традиции обнять его. Ему показалось, что его сжали стальные щупальца, которые вот-вот раздробят ему кости.

Горский знал, что это означает: «Антон, нам нужно поговорить один на один, по-мужски».

Щупальца наконец разжались, и Горский получил возможность разглядеть мощное тело, упакованное в костюм для толстяков от Версаче в стиле неодвадцатых годов, который совершенно не шел ее владельцу, толстое круглое лицо, бритый череп, кустистые брови.

«Настоящий мерзавец, — подумал Горский. — Как и я».

Дмитрий Меркушев по прозвищу Китаец. Этой кличкой его наградили японские якудза, увидевшие в нем сходство с каким-нибудь уроженцем Маньчжурии. Он был одним из главных воров в законе далекого города на берегу Тихого океана. Именно его приказам отныне придется подчиняться Горскому.

Они сели по разные стороны стола. Горский сделал незаметный, но недвусмысленный знак Маркову. Тот моментально испарился.

Гость оценивающе оглядел просторную гостиную в светлых тонах, роскошные диваны и кресла шведского производства, выложенные хрусталем световые колодцы, через которые в комнату падали золотые солнечные блики, огромный стол в стиле ар-деко, за которым они сидели, и одобрительно цыкнул зубом, разглядывая продолговатые предметы, выставленные напоказ почти повсюду — на стенах или на бронзовых подставках.

— С тех пор как мы виделись в последний раз, твоя коллекция опять пополнилась.

Горский улыбнулся и нажал кнопку. Появился робот-слуга от компании «Хонда» с двумя заиндевевшими стопками, ведерком со льдом и бутылкой настоящей зубровки.

— Ты еще не видел лучший экземпляр. Оставим это на сладкое.

— Прекрасно, Антон, прекрасно. А это что такое?

Горский обернулся:

— Самая первая модель «Экзосет».[69] Говорят, этот экземпляр был установлен на одном из истребителей «Мираж» аргентинской авиации во время войны за Фолклендские острова.

— Здорово!

— Выпущен девятого декабря тысяча девятьсот восемьдесят первого года. Как и все остальные экспонаты, находится в идеальном состоянии, полностью готов к эксплуатации.

Китаец расхохотался:

— Возможно, они тебе еще понадобятся.

Горский напрягся: угроза в словах собеседника была почти неприкрытой. Это был сигнал, что пора сворачивать обмен любезностями и переходить к делу.

— Ну, какие новости?

Китаец ответил не сразу. Он поудобнее устроился в огромном, приглушенно скрипевшем кожаном кресле.

— Ты влез туда, куда не следовало. Эти истории с байкерами не сулят ничего хорошего. Наши бруклинские друзья говорят, что лучше бросить это дело. Легавые всего североамериканского континента стоят на ушах. Там сейчас слишком жарко.

Горский почувствовал, как кровь отхлынула у него от лица.

Он собрался с духом и бросился на линию огня:

— А каким боком это касается нас, я имею в виду — данного конкретного дела?

Брюхо Китайца затряслось от хохота.

— Антон Дмитриевич! Ты прекрасно знаешь, что у нас лучшая на Дальнем Востоке сеть информаторов. Ничего из того, что происходит в водах Китайского моря, для нас не может быть тайной.

— Китайского моря?

— Ну, например, в окрестностях Татарского пролива.

Горский помрачнел:

— Вам что-то стало известно?

Брюхо гостя снова затряслось.

— Да. Самолет в феврале сбили китайские и сибирские наемники — с какого-то корыта, находившегося в районе Холмска. А сейчас поговаривают, что скоро к нам приедут вернуть должок сторицей парни, которые вроде бы принадлежат к одной из банд, втянутых во всю эту заварушку в Квебеке. Больше о них ничего не известно. Но именно по этой причине наш совет во Владивостоке считает, что нужно свернуть операцию.

Горский почувствовал, как вся его линия обороны прогнулась под этим ударом. В результате какого-то неведомого, фатального совпадения на его пути встали байкеры, воюющие друг с другом на краю мира. И он никак не мог повлиять на ход событий.

Оставался единственный выход — сыграть на атавистическом инстинкте всякого преступного авторитета, то есть на жадности.

— Сто миллионов долларов в год — это гарантированный минимум дохода. А ведь это только начальная стадия. Дмитрий, ты даже представить себе не можешь, что способен дать нам этот врач. Мы в самом начале нового Большого Проекта. Как бутлегеры, когда они захватывали рынок алкоголя, или коза-ностра, когда после Второй мировой войны она решила установить контроль над поставками героина. Мы должны быть хозяевами рынка, когда на новый товар возникнет спрос.

Китаец задумчиво покачал головой:

— Сто миллионов — это пустяки. Это меньше прибыли среднего казино в Лас-Вегасе. Причем легального казино.

— Но это не так плохо. Я сказал, что мы находимся на самой начальной стадии. Черт возьми, чего ты хочешь? Чтобы нас поимели еще и китаезы или латиносы? Поверь мне, китайско-американские триады не заставят долго себя упрашивать: они ворвутся на этот рынок, особенно если дорога окажется свободной, да еще и с приветственным плакатом «Добро пожаловать!».

Китаец засопел, и Горский поспешил объяснить:

— Послушай, я составил достаточно точную предварительную смету. Сейчас я занимаюсь пилотным проектом, и вложения средств пока были очень умеренными. Дай мне возможность доказать, что я прав, и, поверь, в следующем году, на ближайшей встрече с Сумиёши-Ренго, у тебя будет чертовски хороший козырь в рукаве.

Дмитрий снова засопел.

Горский решил, что сейчас не стоит ослаблять натиск.

— Давай произведем быстрые подсчеты, — произнес он, включая небольшой настольный экран. — Сейчас розничная цена одной услуги, предоставляемой моей «курьерской службой», составляет миллион долларов. Напомню, что общая стоимость «товара» в десять раз выше. С учетом тех средств, которые мы вкладываем в проект сейчас, наша доля в этом бизнесе в течение года утроится. Но, как я тебе говорил, есть и другие клиенты того же «пенсионного фонда». Все указывает на то, что спрос на «товар» резко возрастет, а вот предложение останется под запретом, следовательно, вскоре можно будет поднимать цены. А к тому моменту, поверь мне, у меня будет уже полный портфель заказов, вроде теперешнего.

— Каковы точные цифры по твоей предварительной смете?

— При сохранении сегодняшних темпов и наличии всего одной клиники за три года я вплотную подойду к миллиарду долларов. По моим подсчетам, я смогу удвоить эту сумму, поскольку в ближайшее время получу возможность действовать быстрее. Я установлю полный контроль над всем делом. Затем, если бизнес расширится, доход умножится в пятьдесят раз, а то и в тысячу! Операцию нужно продолжать. Дмитрий, да ведь она будет стоить нам меньше, чем студия порнофильмов в Подмосковье.

Дмитрий засопел, пошевелился в заскрипевшем кресле, уставился на черные очки Горского и помолчал. Наконец он сказал:

— Согласен. Но твой пилотный проект должен сработать на сто процентов. Все должно пройти быстро, тихо и незаметно.

— Все так и будет. Все, что мы услышим, это звук, который раздается, когда человек ныряет в бассейн с баблом.

В бассейн. Да, черт побери.

Или в океан. Доктор Уолш и его лаборатория вскоре смогут производить целую армию чокнутых, нафаршированных самым крутым товаром в мире.

Дмитрий уехал, у него были другие дела. А Горский подумал о том, как редко встречаются пророки в своем отечестве.

Проклятие, эти придурки из постсоветской мафии ни хрена не понимают. Никак не могут бросить традиционные занятия — рэкет, похищения, торговлю людьми, наркотики, азартные игры и порнографию.

Он был ровесником Дмитрия, ему уже давно исполнилось пятьдесят, но он всю жизнь делал ставку на новое, очертя голову бросался в неизведанные области и очень быстро уловил, какие мириады источников прибыли таило в себе взрывное развитие технологий двадцать первого века. Он взялся за разработку этих золотых жил со страстью профессионала-энтузиаста. Сначала торговал радиоактивным сырьем и арсеналами советского оружия, оказавшимися без присмотра во времена политического хаоса, затем начал зарабатывать на блестящих умах безработных ученых, на программном обеспечении военного назначения и патентах для промышленности, а вскоре — и на биотехнологиях. Большие боссы из Новосибирска и Владивостока никогда не препятствовали его стремительному продвижению вперед. Горский не ущемлял ничьих интересов, а они получали солидные отчисления от всех его прибылей и знали, что не могут конкурировать с ним. Впрочем, поддержки они ему тоже никогда не оказывали. В итоге пришлось договариваться с якудза, которая преградила им путь на североамериканский континент, особенно в сфере высоких технологий. Китай, не говоря об остальном азиатском рынке, и особенно воюющий Китай, был почти полностью закрыт для сибирской мафии. Тайваньские и американские триады делили этот рынок с японскими кланами.

Но это уже перестало быть золотой жилой. Возник настоящий Большой Проект. Золотая Гора.

Это было примерно то же, чем для Рональд Биггса[70] стали мешки с деньгами в почтовом поезде «Глазго — Лондон».

Для американских мафиози — введение сухого закона в 1919 году.

Для Кортеса — сокровища ацтекских городов.

Для Билла Гейтса — знакомство с умниками из IBM.

А к нему, Горскому, за создание аналогичного проекта предъявляют море претензий.

Он решил осмотреть свои новые приобретения — нанести короткий визит любимым реактивным снарядам. Единственное доступное сейчас утешение.

Сначала — «Экзосет» с надписями на французском языке и маленьким трехцветным флагом в нижней части удлиненного турбинного двигателя, выкрашенного в серый цвет. Затем Горский направился к старому иракскому «СКАДу», возвышавшемуся в центре круглого внутреннего дворика. По периметру патио красовались четыре темные боеголовки противоракет «Пэтриот», направленные в разные стороны света. Стены внутреннего дворика были выложены подлинными арабскими мозаиками и украшены сирийским барельефом десятого века, десять лет назад купленным за бесценок у одного из членов семьи Асада во время строительства этой «дачи».

В другом конце помещения возвышалась колонна из серого металла — СС-20, первый экспонат коллекции Горского. Ребра жесткости вертикального оперения мягко поблескивали в лучах солнца.

Затем Горский осмотрел батарею старых САМ-7 советского производств, вызывающих ностальгию сильнее любых других ракет. Ведь именно с помощью САМ-7 вьетконговцы разнесли в пух и прах множество истребителей «Фантом» ВВС США в небе над Вьетнамом. Горский стал курсантом Советской армии в год падения Сайгона. А покинул ее ряды двенадцать лет спустя с осколком реактивного снаряда в животе и ничтожной сержантской пенсией, и ту платили с задержками. Тогда он быстро понял, что настало время существенно повысить уровень жизни.

Чуть дальше находился небольшой пучок противотанковых снарядов «Тоу», а напротив, у окна, — две скрещенные зенитные ракеты «Стингер», сувениры, оставшиеся с его афганской кампании восьмидесятых годов. Там его левый глаз потерял семьдесят процентов зрения. А затем и оставшиеся тридцать. Правый видел немногим лучше. Стереоскопические очки не были роскошью, невзирая на то что самая дешевая пара стоила как министр. Горский не хотел сжечь остатки сетчатки третьесортным микролазером, взбесившимся из-за намертво зависшего нанопроцессора, — он сам торговал огромными партиями такого барахла.

Над его головой несколько маленьких ракет «Матра» класса «воздух — воздух» отбрасывали хищные тени по сторонам центрального потолочного светильника.

У входа в туалет Горский установил две древние боевые торпеды, снятые с советской подводной лодки, которая, по классификации НАТО, относилась к типу «Бой».

Во втором кабинете — тайном алькове для ночных утех с девушками из эскорт-службы, по пять тысяч долларов каждая, — он повесил над огромным диваном массивную ракету «Томагавк» ВМС США, а по углам кровати поставил четыре реактивных снаряда для «катюши».

Вместо люстр в углах двух больших коридоров Горский подвесил гроздья российских бомб, предназначенных для разрушения вражеских взлетно-посадочных полос, из арсенала чеченской войны.

В просторной библиотеке, где стеллажи были забиты сочинениями по истории искусства, старый «Першинг», казалось, дожидался возможности разом покончить со всей этой бумажной ерундой.

Под потолком ванной комнаты висела французская ракета «Мистраль», а также гигантский ЖК-экран, на который проецировался целый каталог небес — ночное небо тропиков, северные сияния, скопища южных созвездий, полная карпатская луна, сумерки Биг-Сура, персеиды Верхнего Прованса.

Ну и в довершение всего у подножия лестницы, которая соединяла этажи, Горский поставил блестящую «сигару» — израильскую ракету «Иерихон».

Он считал, что ракеты ничем не хуже произведений искусства. Во-первых, они тоже стоят сотни тысяч долларов, а самые дорогие — даже миллионы. Во-вторых, они прекрасны, холодны, суровы, равнодушны ко всему, кроме собственной веретенообразной, смертоносной природы. В-третьих, у них как будто есть душа, anima,[71] форма, особое эстетическое звучание в пространстве и времени. В-четвертых, они символизируют успешное воплощение в жизнь мечты незрелого юнца, изуродованного войной. Очнувшись после травматической комы в военном госпитале в Казахстане в апреле 1987 года, ослепнув на один глаз, Горский вскоре должен был встретить свой двадцать восьмой день рождения, но при этом его опыт жизни «на гражданке» был не больше, чем у шестнадцатилетнего подростка. В те дни Горский сам себе напоминал живую губку: он жадно впитывал любые впечатления, чтобы наверстать все, что когда-то упустил.

Медленно идя на поправку в госпитале, он случайно увидел один репортаж по черно-белому допотопному телевизору. Это древнее устройство стояло в восьмиместной палате, где вместе с Горским гнили другие младшие офицеры, искалеченные и израненные. Горбачевская «перестройка» была в самом разгаре, и в мир советских людей хлынули образы и ценности Запада. В репортаже, наверняка купленном у какого-то британского канала, рассказывалось о беспокойной жизни трех модных английских продюсеров, господ Стока, Айткена и Уотермэна, создавших эстрадное трио «Вапапагаша». Один из продюсеров разбогател так, что уже не знал, куда девать свои миллионы, и увлекся достаточно специфическим видом коллекционирования — стал собирать ракеты.

В тот день образ этого продюсера-коллекционера накрепко засел в памяти Горского, подобно тому, как на светочувствительной бумаге юношеского это запечатлеваются главари банд из комиксов или кинофильмов, рыцари, ковбои, сыщики, волшебники, мутанты.

Горский изнемогал от скуки в дрянном военном госпитале — с тридцатисантиметровой резаной раной от грудной кости до лобка и изуродованным глазом, денег у него почти не было, а другие жили в искусственном раю, где были роскошные виллы на морских курортах, реки шампанского, бриллианты, костюмы от Армани, «мерседесы», ночной клуб «Дансетерия», красивые девчонки, препараты, разжигающие страсть, ракеты, собранные дома как произведения искусства.

Он решил прорваться в этот мир.

Осуществив свою мечту туповатого подростка, Горский решил двигаться дальше в том же направлении. Ракета как произведение искусства — это здорово, это доставляет наслаждение и по-настоящему заводит. Но если программа, осуществляемая в настоящий момент совместно с доктором Уолшем, принесет плоды, он сможет замахнуться на нечто более серьезное. Гораздо более серьезное.

Если сравнивать ракеты с картинами или скульптурами, то его будущие покупки следовало уподобить произведениям ландшафтного дизайна.

Российское космическое агентство решило распродать старые ракеты-носители Р-7, восходящие к эпохе Юрия Гагарина, а также капсулы спускаемого аппарата «Союз» прошлого столетия. Кроме того, агентство собиралось вскоре выставить на аукцион то, что осталось от станции «Мир», которую вернули на Землю лет двенадцать назад в ходе совместных российско-американских миссий. Американское телевидение оказалось на месте событий во время трагического происшествия, которое положило конец эпопее этой орбитальной станции. Кадры гибели четырех астронавтов, в том числе репортера CNN, транслировались в прямом эфире для сотен миллионов семей. Пламя с невероятной скоростью распространялось по главному модулю, и, если говорить начистоту, до тех пор никто, за исключением специалистов по авиакосмической технике, не имел ни малейшего представления о том, что такое пожар в условиях невесомости. В тот день миллионы мужчин и женщин, детей и стариков, замерев перед экранами ЭЛТ-телевизоров, увидели, как такой пожар выглядит на самом деле: в невесомости огонь течет. Как горящая нефть. Распространяясь одновременно во все стороны, абсолютно во всех направлениях. Видеокамера американского журналиста Питера Майерса прошла испытания в ВВС США. Она продолжала работать, когда все вокруг уже были мертвы, и накрылась, только когда температура окружающей среды превысила тысячу градусов по Цельсию.

Покупка того, что осталось от орбитальной станции, в которой сняты эти исторические кадры, для Горского была равноценна обретению священного Грааля. Ведь высокие устремления человечества, надежда вырваться на звездные просторы окончились смертью, жидким огнем в невесомости.

Горский сообщил представительству аукционного дома «Кристис» в Москве, что собирается участвовать в торгах. Разумеется, не лично, а через доверенное лицо.

Должны пройти месяцы, прежде чем тяжелые на подъем федеральные органы власти России примут наконец решение. Так что «Кристис» не сумеет организовать торги до конца года. К тому времени состояние Горского увеличится на много десятков миллионов долларов. Он надеялся, что сможет отхватить Р-7 в полной комплектации, «Союз-Т» образца восьмидесятых годов и как минимум один из спасенных модулей орбитальной станции, а может, и грузовой корабль «Прогресс» — подарок щедрому покупателю.

Если с затеей доктора Уолша все будет нормально, Горский вскоре заживет припеваючи на одном из островов Тихого океана и возглавит компанию, занимающуюся незаконным, но самым передовым бизнесом первой половины двадцать первого века.

Как это было с наркотическими веществами в прошлом веке, когда ООН запретила все эксперименты и все генно-модифицированные «продукты» животного происхождения как противоречащие этическим нормам. Как это было с наркотическими препаратами в двадцатом веке. Организации Объединенных Наций понадобятся десятилетия, чтобы признать свою ошибку, — достаточный срок для того, чтобы успели разжиреть два-три поколения предприимчивых сибиряков.

Новосибирская мафия оказалась единственной настоящей семьей Горского. Он рос без отца — Герой Социалистического Труда в результате несчастного случая погиб в недрах уральской шахты, добывавшей марганцевые руды. Шахту назвали его именем. Мать-алкоголичка постепенно превратилась в бездомную бродягу, а Горский избежал колонии для несовершеннолетних только потому, что стал курсантом. В Советской армии ему торжественно поклялись, что его новая семья теперь здесь, однако, выписавшись из госпиталя, Горский много месяцев ждал комнаты в разваливающемся общежитии в пригороде Красноярска. А затем перестала поступать скудная пенсия. К 1992 году, когда советская система окончательно рухнула, отдав российское общество во власть дикого капитализма в стадии первоначального накопления капитала, Горский уже стал молодым волком сибирской мафии — хищником с длинными зубами, больными глазами и острым умом. Он научился выживать в новой среде, на девственной территории, открытой для любой дерзкой инициативы.

Горский довольно ясно представлял, как будет развиваться его дальнейшая карьера. Он бросит все ради Настоящего Крупного Дела. Ради создания первой большой сети, специализирующейся на Незаконном Живом Товаре.

Он сможет позволить себе приобрести весь космический флот России. Он даже сможет снова запустить программу Российского космического агентства.

Независимо от воли других людей, его имя войдет в историю, как имена Голландца Шульца, Лаки Лучиано, Фрэнка Дженовезе, Пабло Эскобара, Вячеслава Иванькова.

Его коллекция станет предметом восхищения, люди будут приезжать со всех концов земного шара, чтобы посмотреть на нее. Его дом превратится в музей.

Английский продюсер может катиться куда подальше.

* * *

Человека, которого Романенко ждал, звали Карл — Кемаль — Спитцнер. Это был торговец оружием, немецкий турок, у которого были связи во всех посольствах региона.

Кемаль Спитцнер начал свою карьеру более двадцати лет назад в бывшей Югославии. Благодаря относительно небольшой сети распространителей, действовавшей в Германии и Турции, он сумел установить контроль над одним из важнейших каналов незаконных поставок оружия для боснийской армии. Он приложил руку к снабжению хорватской национальной гвардии арсеналами, ранее принадлежавшими Венгрии или ливанским вооруженным силам. Затем принялся в массовом порядке скупать товары военного назначения у шиитских и друзских формирований, у сирийцев, а также в мусульманских странах, некогда бывших частью СССР, и перепродавать это оружие сараевскому правительству.

Романенко ждал Спитцнера в пустынном месте, возле заброшенной железнодорожной ветки, связывавшей покинутый со времен пятилеток завод с Транссибирской магистралью.

Шум автомобиля, въехавшего на бетонированную площадку, заставил Романенко обернуться. Полноприводная «судзуки» красного, желтого и фосфоресцирующего зеленого цветов. «Надо же, а почему не золотой „кадиллак“?» — подумал полковник.

Спитцнер вылез из машины, он был один. У пояса болтался автоматический пистолет крупного калибра.

С тридцати лет турок всегда носил светлые дреды, старые широкие джинсы, бесформенную и засаленную израильскую парку.

У Кемаля Спитцнера было много недостатков — в первую очередь отсутствие вкуса в одежде, которое особенно бросается в глаза, когда тебе стукнуло почти пятьдесят. Но у него было и немало достоинств.

Во-первых, с его помощью Романенко мог менять источники поставок оружия для уйгурских повстанцев.

Во-вторых, он владел массой полезных сведений, и знал об этом, не стесняясь щедро обменивать информацию на деньги.

В-третьих, он наверняка знаком или хотя бы слышал о Торопе в Боснии и мог сообщить Романенко что-нибудь важное.

Ну и наконец, он, судя по всему, был способен рассказать полковнику то, что его особенно интересовало.

Все эти обстоятельства говорили за то, чтобы их встреча произошла в тот же день, когда Спитцнер позвонил Романенко.

— Я почти ничего не знаю об этом Торопе. Мне известно, что он участвовал в операции по сопровождению груза с оружием для хорватов из Ливана. Насколько помню, именно тогда я встретился с ним в первый раз. Потом видел его еще пару раз во время таких же операций для мусульман — это было в девяносто третьем, зимой, если память мне не изменяет. В самый разгар заварушки. Потом я узнал, что он сражался на северном фронте, в Брчко. И больше о нем ничего не слышал.

Романенко вздохнул.

Спитцнер раскурил длинную папиросу, набитую какой-то кавказской травкой. Клубы дыма, вылетавшие у него изо рта, обдавали полковника тяжелым, колдовским ароматом.

Романенко закашлялся и попытался рукой разогнать дым:

— Хорошо. А вы можете собрать для меня эти сведения? Вы знакомы с кем-нибудь, кто знал его тогда?

Кемаль Спитцнер не сводил с Романенко взгляда ярко-синих глаз. Странная помесь северного зверя и берберского корсара.

— Я подумаю, что можно сделать, полковник. Но у меня сохранилось мало связей с парнями из экс-Юго… Мир не стоит на месте.

— Мир все время меняется. Известно ли вам, как он проявил себя, когда сопровождал оружие?

— Как он проявил себя?

— Да. Как реагировал на разные ситуации?.. Ну, не знаю, там наверняка возникали какие-нибудь проблемы, неприятности. За что именно он отвечал?

Спитцнер нахмурил брови — две тонкие белые щеточки редко торчащих пушинок.

— Он был одним из помощников руководителя их сети. Они передавали заказ для боснийского правительства через подставные фирмы, счета и все такое прочее. Профи. Тороп говорил на нескольких языках и мог выдавать себя за выходца из разных стран. Он никогда не попадал в неприятности. Никаких проколов. Нет, насколько я помню, ничего такого.

Романенко снова вздохнул, встал с каменного парапета и прошел несколько метров вдоль железнодорожного полотна.

Кемаль затянулся своей длинной папиросой, затем тяжело поднялся и догнал полковника.

Они пошли рядом вдоль рельсов.

Над ними было голубое небо.

По мнению Кемаля, его история стоила хорошей пачки бабла. Если Романенко здесь и сейчас отсчитает ему двадцать пять тысяч долларов наличными, Кемаль расскажет.

Для подобного рода обменов существовал набор неписаных правил. Первое — доверять собеседнику, второе — не доверять ему.

Нужно было правильно провести предварительный разговор, установить некий удаленный контакт с желанным объектом. Это была игра в покер на раздевание, при которой открывался вид лишь на бюстгальтер, но качество нижнего белья создавало определенное предвкушение.

Короче говоря, следовало обрисовать основной предмет беседы.

— Думаю, я могу навести вас на очень серьезный след, ведущий к подлинным личностям клиентов ваших «компаньонов».

Романенко удивленно поднял бровь. Джекпот. Он не стал хитрить и сразу указал на свою машину, стоявшую чуть дальше:

— Нет проблем. Скажите только, какова вероятность того, что ваш след действительно выведет меня на них.

Спитцнер посмотрел на него в упор, на его губах застыла спокойная улыбка.

— Ровно сто процентов. Двадцать пять тысяч — это двадцать пять тысяч.

Романенко выдержал его взгляд и ясно увидел, что собеседник не блефует. Поэтому он отправился за дорожной сумкой, набитой долларами, которая лежала в багажнике старенького, ничем не примечательного «ниссана».

Потом, усевшись на парапет, он терпеливо выслушал историю, которую рассказал Кемаль Спитцнер.

Спитцнер знал одного американца, который в начале века обосновался в Центральной Сибири и открыл компанию, занимающуюся коммерческими авиаперевозками. Фрахт, деловые поездки. Кемаль много раз пользовался услугами этой компании для своих торговых операций. Особенно часто он нанимал двух- или четырехмоторные винтокрылые транспортные самолеты со средней длиной перелета. Однажды, в начале прошлого года, у приятеля Спитцнера появилась пара новых клиентов: североамериканцы, как и он сам, на вид лет сорока и при деньгах. Полоумные ребята, помешавшиеся на какой-то мистике, все в татуировках и украшениях, на которых повторялся один и тот же символ — две головы сфинкса и семиконечная звезда над ними. Они всюду таскали с собой металлические пирамидки и книги, написанные их гуру. Приятель Спитцнера не задавал им никаких вопросов. А они не пытались обратить его в свою веру.

Эта парочка спросила у него, согласен ли он регулярно перевозить группы людей с одного края Сибири на другой — с Дальнего Востока на границу России с Казахстаном и обратно.

Контракт был выгодным. Группы должны были быть примерно по десять человек. Два рейса в месяц на протяжении, как минимум, года, а возможно, и двух. Парочка была готова заплатить немало долларов США за то, чтобы перелеты осуществлялись быстро, комфортно и совершенно секретно. Современные самолеты американского производства полностью отвечали их требованиям.

Приятель Спитцнера не заставил себя упрашивать. В начале лета парочка снова появилась у него: первая группа должна была прибыть в июле. Ее нужно было забрать с маленькой частной взлетно-посадочной полосы на берегу океана, в горах Сихотэ-Алинь, к северу от Владивостока, и высадить на временном аэродроме где-то на Алтае, у границы с Казахстаном. Там группу будет ждать наземный транспорт. Самолет должен вернуться за ней примерно через неделю.

Романенко навострил уши. История Кемаля начиналась очень многообещающе.

Приятель Спитцнера подозревал, что дело здесь нечисто. Все это выглядело странно, но ведь сам он не делал ничего противозаконного, не нарушал границ, не покидал пределов Российской Федерации, не перевозил ни наркотиков, ни оружия, ничего, кроме этих людей и их проклятых книг и талисманов. А поток долларов пришелся как нельзя кстати, чтобы оплатить лизинг «Фалькона», который он только что выкупил у одной разорившейся сингапурской компании.

За лето и последующие месяцы приятель Спитцнера и его небольшие транспортные самолеты перевезли через Сибирь более сотни человек.

В декабре клиенты предупредили его, что в связи с новогодними праздниками программа будет временно приостановлена, но возобновится весной — правда, на новых условиях. Частота рейсов изменится.

Был подписан ряд дополнительных соглашений. В них, в частности, предусматривалось существенное увеличение «премий за риски» для компании, которой владел приятель Кемаля.

А он должен был безоговорочно принять два новых условия. Во-первых, согласиться на перевозку вооруженных людей. Во-вторых, обеспечить в каждом самолете мобильную медицинскую бригаду.

Естественно, приятель Спитцнера согласился.

В феврале этого года один из его коммерческих самолетов отправился за группой на заброшенную взлетно-посадочную полосу военного назначения на Дальнем Востоке.

Двадцать восьмого числа, примерно в пять утра, он оторвался от земли и отправился в обратный путь над побережьем, несмотря на то что погода была плохая. Маленький городок Светлая остался по правую руку, самолет начал закладывать большой вираж над мысом Крилон, самой южной точкой острова Сахалин, и рухнул в Татарский пролив около Холмска. Тринадцать пассажиров и четыре члена экипажа погибли.

Романенко слышал об этом инциденте. Сначала говорили, что пассажирами была группа иностранных туристов, но, как сообщали некоторые из его людей в Министерстве внутренних дел, власти стремились как можно дольше сохранять результаты расследования в тайне. В деле якобы были замешаны «влиятельные лица», обладающие важным общественным положением. Это происшествие не слишком заинтересовало полковника. Но теперь, благодаря Кемалю Спитцнеру, он открыл его для себя с новой стороны.

Российским морякам понадобилось больше недели, чтобы обнаружить обломки самолета в бурных водах пролива. Они нашли два куска фюзеляжа, крылья развалились от удара о поверхность воды. Аквалангисты отыскали шестерых из семнадцати погибших, в том числе двух членов экипажа, и констатировали наличие огромной пробоины в задней части корпуса самолета. Хвостовую часть и реактивный двигатель ныряльщики нашли чуть дальше. Это была груда металлического хлама, которую уже оккупировала морская живность.

А теперь о том, почему эта история могла интересовать Романенко и стоила двадцать пять тысяч долларов.

Американского приятеля Спитцнера допросили в федеральных следственных органах России. Он отдал бортовой журнал, а также сообщил имена и адреса пассажиров потерпевшего крушение «Фалькона» и данные о предыдущих рейсах. Российские правоохранительные органы ожидал неприятный сюрприз: целая груда фальшивых удостоверений личности. Более сотни подделок высочайшего качества, с внедрением генетического кода в не поддающийся взлому чип ООН.

Приятеля Спитцнера попросили не покидать территорию Российской Федерации. Он не сумел отыскать своих клиентов — усатый мужчина и высокая блондинка исчезли со сцены. Все их операции были аннулированы, компания, которая распоряжалась перелетами и осуществляла перечисление средств, рассеялась как электронный мираж, каковым, в сущности, и являлась. Приятель Кемаля понял, что отправлять адвокатов на ее поиски бесполезно. Более того, если верить словам некоторых из его друзей, правильнее всего было оставить это дело в покое. Нападение на самолет это подтверждало. И действительно, результаты криминалистической экспертизы были однозначны: химический состав вещества, обнаруженного на останках самолета, и характерная форма отверстия в задней части фюзеляжа указывали на попадание в летательный аппарат реактивного снаряда «Стингер».

Держать эту информацию в тайне больше было нельзя. В сделанном по этому поводу заявлении говорилось, что «по неизвестным причинам одно из лиц, оказавшихся на борту самолета, возможно, пронесло в багажное отделение ракету подобного типа, и она самопроизвольно взорвалась, когда летательный аппарат находился на большой высоте». Между тем «черный ящик» самолета свидетельствовал о прямо противоположном: некий объект, летевший с большой скоростью, пробил фюзеляж летательного аппарата в районе заднего отсека.

В свое время Романенко вполглаза следил за расследованием в прессе. Использование «Стингера» исключало любое случайное или преднамеренное участие российского флота в этом инциденте.

Однако федеральные следственные органы сохранили в тайне самую важную информацию — об установлении личности найденных пассажиров (члены экипажа никого не интересовали, а пассажиров, чьи тела отыскать не удалось, стали считать пропавшими без вести) и происхождении их фальшивых документов.

В мае, с разрешения федеральных правоохранительных органов, приятель Спитцнера отправился в Алма-Ату по делам. В аэропорте он нос к носу столкнулся с таинственной парочкой американцев. С ними был еще один мошенник, похожий на тридцатилетнего биржевого спекулянта с Уолл-стрит. Парочка сделала вид, что не знакома с приятелем Спитцнера. Они прошли мимо, не сказав ему ни слова, а молодой яппи посоветовал ему идти куда подальше. Потом будто из-под земли возникли два гориллоподобных телохранителя.

Приятель Спитцнера провел в Алма-Ате день вместе со своим клиентом. После нападения на самолет он с трудом сводил концы с концами. Название его компании ассоциировалось с «той самой ракетой „Стингер“», а сам он находился под колпаком российской милиции. Приходилось отчаянно биться за каждый контракт.

Ночь он провел в отеле.

На следующее утро приятель Кемаля отправился прогуляться по городскому рынку, но понял, что за ним следят.

Он сумел подробно рассмотреть тех, кто его пас, и подумал, что эти люди не похожи на сотрудников федеральных органов. Они выглядели как чеченские наемные убийцам. Ему удалось оторваться от них. Он не стал возвращаться в отель и направился прямиком в ближайшее агентство по прокату автомобилей. Там он взял быструю японскую машину и помчался на север, пересек весь Казахстан и по дороге позвонил в свою компанию, чтобы за ним на российскую территорию прислали вертолет.

В тот же вечер, пересекая границу, он услышал в новостях, что в пяти минутах от алма-атинского аэропорта, возле стоянки такси, автоматной очередью убит некий мужчина. Приметы этого человека совпадали с его собственными. Российский инженер-гидравлик, который хотел взять такси, был одет в светло-серый костюм, такой же как у приятеля Спитцнера, и белую рубашку. Он был такого же роста и телосложения. Его убили по ошибке. Казахская милиция месяцами терялись в догадках относительно причин этого преступления. И только приятель Кемаля знал истинный мотив. Убить хотели именно владельца авиакомпании. Причем хотели сделать это потому, что он слишком много знал о пассажирах сбитого самолета и парочке «господин Усатый и мисс Платиновая Блондинка». А также потому, что он встретил их где не следовало, когда не следовало и с тем, с кем не следовало.

Приятель Спитцнера был упрямым человеком. В прошлом он служил пилотом в ВМС США. Он хотел знать, с кем имеет дело. И связался с профессором Кембриджского университета штата Массачусетс, специалистом по еретическим учениям и оккультным сектам. Электронный адрес ученого удалось отыскать в Интернете. Друг Кемаля просидел несколько дней в электронной библиотеке профессора и в конце концов вышел на след эмблемы, которую видел на шеях господина Усатого и мисс Платиновой Блондинки.

Это действительно оказалась эмблема секты. Секты постмилленаристов, возникшей в результате раскола в середине девяностых годов ложи розенкрейцеров-неогностиков. Они провозглашали себя наследниками Древней Науки Египтян, посланниками Созданий, Пришедших Извне, — Совета Галактических Рас, наблюдавших за развитием человечества. Якобы вскоре Сверхразвитые Внеземные Существа вступят в контакт с Землей. Конечно, они не захотят скомпрометировать себя связями с подлым человечеством, которое не знает о сокровенных законах, управляющих Вселенной. Нет, они установят контакт с элитой из числа истинно верующих, подготовленных к восприятию исключительных Откровений, благодаря знанию высшей теологии, которую им преподал их гуру, доктор Леонард-Ноэль Девринкель.

Секта называлась Космической церковью Нового Воскрешения или, если кратко, Ноэлитской церковью. Ее духовный и исторический центр находился в Монреале.

Какое-то мгновение внутри Романенко происходила отчаянная борьба между интересом и сомнением: как все это связано с таинственными клиентами Горского? Да, были кое-какие забавные совпадения, вроде того, что американскому приятелю Спитцнера предложили заняться авиаперевозками людей, или упоминаний Казахстана и Монреаля. Но к чему клонит этот чертов немецкий турок? Кемаль сделал паузу. Он пристально смотрел на собеседника, и Романенко понял, что Спитцнер уже сообщил ему главную информацию.

Сведения стоимостью двадцать пять тысяч.

Секта.

«Хорошо, пусть секта, но, черт побери, где же связь? — молча спрашивали серо-стальные глаза Романенко. — Где связь со мной, Горским и Мари Зорн? Прямая, непосредственная связь. Вот какая информация стоит двадцать пять тысяч баксов».

Улыбка немецкого турка сочилась тетрагидрокортизоном. Он затянулся, папироса затрещала, на ее конце вспыхнула крошечная искра. Кемаль выпустил дым. Его улыбка стала еще шире.

Его американский приятель привлек к делу своего знакомого — бывшего российского милиционера (когда-то тот работал на ООН, а теперь стал частным детективом) и попросил не спускать глаз с неизвестный преследователей.

Вот что произошло дальше. Детектив засек двух мужчин на черном БМВ, которые с кем-то разговаривали по мобильнику. Сигнал был защищен, но детектив сумел вычислить, что собеседник находится где-то в радиусе ста километров.

Двое парней следовали за приятелем Спитцнера до его дома, затем их сменила другая команда. Детектив проследил за черным БМВ до шикарной дачи в окрестностях Новосибирска, которая была зарегистрирована на имя «полковника Джорджа Херберта МакКуллена» и «княгини Александры Робиновской».

Приметы указанных лиц совпадали с описанием внешности господина Усатого и мисс Платиновой Блондинки.

Мужчина оказался бывшим сотрудником Королевской канадской конной полиции, который сменил профессию и занялся распространением товаров и оборудования для морских путешествий. Девушка была американкой русского происхождения из Сан-Франциско, наследницей старинного аристократического рода. Ее предки эмигрировали из России после октября 1917 года. Оба владельца дачи состояли в секте.

Если верить Кемалю, они были связаны с молодым яппи, швейцарцем, который жил в Казахстане и имел контакты с членами местных мафиозных кланов. Мужчины, ехавшие в черном БМВ, принадлежали к основной ветви новосибирской мафии. Той самой, где числился Антон Горский.

Кемаль одарил Романенко лучезарной улыбкой, означавшей: я же говорил, эта маленькая история определенно стоит двадцать пять тысяч.

Полковник не проронил ни слова.

В его голове все осветилось, как пейзаж, застывший в ослепительной вспышке фотобомбы.

По словам Кемаля, в начале лета положение дел резко ухудшилось. В июне, когда из-за уйгурской заварушки в регионе стало жарко, его «американский приятель» чудом выжил после таинственного «несчастного случая»: грузовик едва не раздавил его и скрылся с места происшествия. У него оказались сломаны ключица и берцовая кость. Неделей позже русский детектив взлетел на воздух вместе со своим автомобилем, заминированным С-4.

С тех пор «американский приятель» жил под защитой клана Кемаля где-то в Европе.

Романенко вспомнил, что совсем недавно читал в новосибирской газете статейку о взрыве машины и гибели частного детектива. Тогда он счел это обычным криминальным происшествием, одним из многих. Теперь же оно заняло место в сложной череде событий, которые вели к нему самому, к Горскому и к девчонке Зорн.

В заключение Кемаль рассказал еще один любопытный факт — о том, что именно убедило его довериться Романенко.

Незадолго до гибели детектив признался приятелю Спитцнера, что с помощью одного репортера расколол какого-то рядового «счетовода» организации. Репортер занимался журналистскими расследованиями и брался за дела, связанные с организованной преступностью.

Через несколько дней после этого детектив погиб. А еще через месяц милиция какого-то маленького уральского городка обнаружила изуродованные тела Евгения Лысухартова, журналиста, занимавшегося расследованием самых громких и шокирующих преступлений, и Хасана Абжурданапова, на первый взгляд ничем не примечательного молодого бухгалтера из Бишкека. Оба они исчезли одновременно — на следующий день после покушения на жизнь детектива. Их подвергли чудовищным пыткам. Романенко прекрасно помнил, что об этом громком преступлении с начала недели писали на первых станицах всех газет.

Позже, развалившись на кровати в своей служебной квартире на территории посольства, полковник стал терпеливо восстанавливать ход событий.

Итак, постмилленаристская секта установила контакт с американским приятелем Спитцнера (назовем его «господин Нэйви»[72]), чтобы организовать перевозку каких-то людей с одного края Российской Федерации на другой, не нарушая действующее законодательство. Первая фаза операции в прошлом году прошла успешно. Но когда в феврале нынешнего года перевозки возобновились, что-то пошло не так. Самолет взорвался. Его сбили ракетой «Стингер». Десять членов секты погибли. Это происшествие насторожило следственные органы России. Тогда секта связалась с мафиозным кланом Горского. Она наверняка и раньше флиртовала с некоторыми членами этой ОПГ. Ведь нужно было задобрить парней из диспетчерской авиаслужбы и таможни, чтобы те закрыли глаза на странный полетный план «Фалькона», а также доставить наземным транспортом будущих авиапассажиров с Алтая в Казахстан. Горский взял под контроль всю логистику и обеспечение безопасности.

Но какая-то деталь все-таки ускользала от Романенко.

В руках сектантов оказался вирус. Психовирус, превращающий людей в шизиков. Совсем нетрудно догадаться, каким образом они могли его использовать.

Нет, вопрос, который никак не удавалось прояснить, заключался вот в чем: почему секте, чтобы заполучить штамм вируса-мутанта, пришлось отправлять во все эти челночные рейсы целую группу?

Романенко с досадой понял, что эта проблема связана с новыми технологиями, о которых он до сих пор не знал почти ничего.

Но при наличии капли логики и здравого смысла этот вопрос вписывался в общую картину.

Примерно за полгода господин Нэйви перевез более сотни пассажиров, группами по десять человек. Почему не всех сразу? Чтобы сделать поток клиентов менее заметным.

Можно было предположить, что «центр», расположенный в Чингизских горах, — это и есть лаборатория, где выращивали штамм вируса. Похоже, это было единственное место в мире, где подобный вирус могли привить человеку.

А еще можно было представить, что каждый психовирус обладал индивидуальными характеристиками… Вот почему каждому члену секты пришлось лично посетить центр в Чингизских горах, чтобы стать переносчиком этой болезни.

Вероятно, «носитель» принимал противоядие (лекарство, которое не сработало в случае с Мари Зорн) или подвергался некой обработке, делавшей его невосприимчивым к вирусу. И теперь этот человек мог заразить кого угодно. Таким образом секта зомбировала сознание людей.

Нет, что-то тут не сходилось…

За шесть месяцев господин Нэйви помог секте осуществить десять челночных рейсов между Татарским проливом и Казахстаном, и за каждый перелет перевозил около десяти человек.

Горский не стал бы работать с тем, что приносит низкий доход. Между тем у Романенко была пока информация только об одном человеке — Мари Зорн, а ведь Горский говорил об одной-двух операциях в месяц.

Может быть, Горский параллельно использует другие каналы перевозок?

Такая схема выглядела слишком сложной и неудобной для контроля. Она не имела ничего общего с рациональными высокотехнологичными методами, которыми тот обычно пользовался.

Нет, за всем этим скрывалось что-то другое, что-то гораздо более чудовищное.

Споткнувшись на последней, мучительной загадке, Романенко заснул.

На следующее утро он поставил перед своей компьютерной поисковой системой задачу собрать всю возможную информацию о Космической Церкви Нового Воскрешения. Полковник велел также отыскать в архивах этой секты любые следы Мари Зорн, или Марион Руссель.

Поисковая система выдала Романенко тонны информации и о Ноэлитской церкви и ее гуру, и о секте розенкрейцеров, из которой она образовалась. Эти сведения были собраны с вебсайтов, посвященных эзотерике, с сайтов Ноэлитской церкви, а также из электронных версий ее журналов и газет или из программ цифрового спутникового телеканала, которым она только что обзавелась.

Романенко абсолютно не интересовала идеологическая мешанина, которую секта выдавала за вероучение. Он хотел только составить общее представление об организации и хоть немного понять психологию этой группы сумасшедших.

Поисковая система регулярно выводила на экран маленькое окошко, где снова и снова появлялось сообщение:

«УПОМИНАНИЙ О МАРИ ЗОРН В ЭТОМ ФАЙЛЕ НЕ ОБНАРУЖЕНО»

К середине дня информация о секте почти заполнила гигадиск, но никаких следов девушки обнаружено не было.

Электронная ищейка наконец добралась до гиперзащищенной внутренней сети Ноэлитской церкви и предупредила Романенко, что система безопасности не поддается взлому. Проникнуть внутрь можно, лишь оставив подлинный адрес электронного порта, с которого произведена хакерская атака, — заметный, как отпечаток гусеницы танка посреди развороченной гостиной.

Если полковник хочет узнать, принадлежит Мари Зорн к членам секты или нет, ему придется пренебречь элементарными правилами осторожности.

Однако Романенко не захотел так рисковать.

Тут нужно было действовать иначе. Использовать подручные средства.

Прибегнуть к услугам Торопа.

19

Она нырнула в прозрачные воды озера. Бросилась вниз с деревянного пирса, изобразив изящную запятую. Увидела, как ей навстречу рванулась водная гладь, по которой ветерок гнал легкую рябь, — зеркало, скрывавшее в своих недрах мир цвета ржавой проволочной мочалки.

Громкий всплеск, взлетели брызги. Тело погрузилось в бодрящую прохладу. Девушка проникла в глубины зеркала и увидела там множество камешков с острыми гранями, окрашенными в оттенки подводной осени.

Мари плавала уже больше часа. Снова и снова ныряла к обширной каменистой пустыне на дне, распугивая стайки рыб, которые вились вокруг свай причала.

На краю причала появились Ребекка и Тороп. Переоделись, чтобы искупаться. Ребекка не была суперкрасавицей, но умела скрывать изъяны и подчеркивать достоинства. Она обладала невероятно атлетическим телосложением.

Ребекка и Тороп прыгнули в воду почти одновременно. Вынырнув, они засмеялись над какой-то глупостью, которую сказал Тороп. Они едва обращали внимание на Мари, и та на мгновение почувствовала себя исключенной из их счастливого круга. Недостаток внимания иногда может оказаться худшей из пыток.

Она снова нырнула к скоплению подвижных рыбок, пролетавших мимо нее подобно искоркам подводной пиротехники — странным огонькам, вечно ускользающим от глаз.

Мари медленно отплыла подальше от берега, продолжая нырять, опускаться к самому дну. С каждым новым погружением в ее памяти оживали воспоминания.

Всегда теплые воды лагуны на острове доктора Винклера. Пестрая живность, населявшая заросшие кораллами глубины или джунгли на суше. Дельфины, обезьяны, другие зверушки, прирученные командами ученых. Все это вносило серьезный, хоть и не поддающийся точному измерению вклад в продвижение пациентов к душевному равновесию. Доктор Винклер и его помощники называли себя мастерами на все руки.

— Мы готовы испробовать любое средство, чтобы достичь новых состояний сознания, ведь шизофреники представляют собой мост к неизведанным территориям. Это шерпы, первооткрыватели, разведчики, а нам предстоит разбить на открытых ими землях передовые посты. Мы используем все, что есть под рукой, — работы Фрейда, Юнга, Лэинга, Делёза и Гаттари, открытия наук, изучающих нейроны, достижения молекулярной биологии, квантовой механики, лингвистики или философии суфистов. Прошу простить меня за выражение, но, если карликовый шимпанзе может обучить нас куче трюков, связанных с переходом сознания на высшие уровни сложности, если дельфин или искусственный интеллект могут помочь довести развитие шизофренического психоза до его завершения, нужно быть полным кретинам, чтобы не пойти на соответствующий риск, — как-то сказал один из ассистентов доктора Винклера, выступая перед большой группой журналистов, пишущих на научные темы.

Какой-то репортер намекнул на угрозу запрета, которая нависла над определенными сферами деятельности исследовательского центра.

— Говорят, Международное объединение ассоциаций защитников животных в ближайшее время начнет против вас судебный процесс. Они утверждают, что животные здесь подвергаются «неадекватному и унизительному» обращению.

Винклер раздраженно отмел проблему одним взмахом руки:

— Брижит Бардо или любая из ее силиконовых подражательниц не помешают грядущей антропологической революции.

Мари присутствовала на этой пресс-конференции, которая проходила на белом песке маленького западного пляжа в час, когда солнце уже опустилось достаточно низко и жара спала. Дневной свет стал золотистым, а тени — густыми и плотными. Мари попала в число нескольких пациентов, которых команда Винклера очень хотела показать журналистам.

Винклер сумел произвести впечатление на репортеров. Он предоставил видеозапись, сделанную в то время, когда Мари первые несколько раз попадала в психиатрическую больницу. Ролик начинался с изображения Мари и даты в углу экрана: 18 февраля 2000 года. Мари не выходила из кататонического ступора на протяжении этих кадров — бесконечных и почти немых, если не считать звуков ее дыхания. Время от времени на экране появлялись биографические сведения: Мари Зорн, родилась в Римуски, Квебек, 28 июня 1986 года, в первый раз помещена в больницу Лафонтен в Монреале 16 декабря 1998 года. Отделение доктора Манделькорна. Диагноз: острый шизофренический психоз.

Через пять минут Мари вдруг издала жуткий, нечеловеческий вопль — настоящий выплеск децибелов, с которым микрофон видеокамеры не справился.

В этот вопль она вложила всю силу, всю энергию своей души — от него лопались барабанные перепонки. Лицевые мускулы натянулись, будто провода под напряжением сто тысяч вольт, глаза вылезли из орбит, слюнявый рот распахнулся. Это было больше чем истерика — ужас в чистом виде, причем заразный.

Затем на экране появилось лицо Мари — глаза, в экстазе обращенные куда-то вверх, к Деве Марии шизофреников, невидимой простым смертным. Рот, бормочущий слова, понятные ей одной. Потом было слышно, как она вопит где-то в глубине коридора. Следующий кадр: Мари рыдает в постели, завернувшись в простыни. Вот она, оглушенная лекарствами, обмякла на стуле между двумя другими шизофрениками, изрыгающими проклятия в пустоту. Так продолжалось до сентября 2003 года — до начала программы «Шизотроп Экспресс» в Монреальском университете.

Затем без предупреждения — cut[73] — черный экран, дата 10.05.2011, остров Тао, Таиланд. Возникает отливающее синевой изображение: молодая женщина, почти красавица, растрепанные черные волосы, короткая стрижка типа каре, искрящийся жизнелюбием взгляд, загорелая кожа. Мари спокойна, улыбчива, хорошо владеет собой. Вот она отвечает на вопросы интервьюера, нисколько не смущается, ее голос звучит естественно, в нем слышна робость, но в то же время неукротимая сила воли. Эта привлекательная молодая женщина прекрасно понимает, кто она и что за люди ее окружают. Она знает о своей сексуальной привлекательности, о своем месте в мире, социальном пространстве-времени. Всего за восемь лет пройдено расстояние в сто тысяч парсеков, которые теперь отделяют ее от шизофренички, пожиравшей плесень на продуктах.

Мари сидела рядом с доктором Винклером и его помощниками. Ее мог бы узнать любой. На пресс-конференции воцарилась мертвая тишина.

Потом произошел настоящий взрыв, вопросы хлынули потоком, подобно дьявольской канонаде.

Мари подплыла к маленькому островку посреди озера. Подводная среда оживила длинную череду воспоминаний. Девушка легла на светлый крупный песок, перемешанный с мелкими и острыми серыми камешками. Мари отчаянно пыталась найти положение, в котором камни не будут колоться. В конце концов она сдалась, встала и углубилась в высокую траву. Воспоминания о трех годах, проведенных на острове, по-прежнему имели терпкий аромат безвозвратно ушедших прекрасных дней, счастья, превратившегося в пепел из-за безделицы или почти безделицы, из-за обычной глупости.

Здесь она нашла уменьшенную модель того острова, его канадскую копию, — маленький островок посреди озера, оставленного ледником, со своей экосистемой, своим хаосом жизни.

Хотя бы какое-то время ей будет хорошо.

* * *

— Где вы видели ее в последний раз?

Ребекка стояла на пирсе перед Торопом, лицом к озеру. Руководитель группы только что причалил на маленькой лодке.

Она пожала плечами и указала куда-то в сторону:

— Мне кажется, вон там.

Тороп быстро отдал швартовы и запустил стартер маленького мотора «Меркури». Раздались рычание и хлопки двухтактного двигателя.

Руководитель группы увидел, что на пирс поднимается Доуи с двумя биноклями в руках.

Ребекка издала какой-то странный вздох и спустилась в лодку к Торопу:

— Черт, не хватало только, чтобы она утонула.

Тороп ничего не ответил. Он подождал Доуи, который тоже залез в лодку, сел за руль и направился к другому краю пирса. Маленький черный мотор громко плевался дымом над серебристыми водами озера.

«Это точно, не хватало только, чтобы она утонула».

Клиенту это вряд ли понравится, а Горскому — тем более. Горскому с его дамокловым мечом — профессиональными убийцами из сибирской мафии.

Они несколько часов прочесывали озеро Малбе. Звали Мари, срывая голос, сначала на одном краю, потом на другом, сменяя друг друга, многократно ныряли в воду, дважды объехали вокруг островка, вернулись к пирсу, сделали еще один круг по озеру и в конце концов высадились на островок. Это была их последняя надежда.

Девушку отыскала Ребекка. Они разделились: Тороп двинулся через центральную часть, Доуи и Ребекка пошли вдоль берега.

Тороп углубился в заросли высокой травы и шагал по болотистой почве, когда раздался голос Ребекки. Тороп осторожно развернулся, сделав крюк в несколько метров, и двинулся по островку наискосок. Ребекка стояла возле густого кустарника, под большим деревом, сравнительно недалеко от бухточки, усеянной двухцветной мелкой галькой.

Ребекка выглядела подавленной. Едва взглянув на нее, Тороп понял: случилось что-то плохое.

Скрестив на груди руки, Мари лежала на ноздреватом мху, пропитанном водой. Ее глаза были устремлены к голубовато-зеленому небу и появлявшимся на нем бледноватым звездам. Это выражение лица делало ее красоту совершенной.

На самом деле Мари глядела не в небо, а куда-то далеко за его пределы.

Она находилась в каталептическом состоянии, близком к тому, что наблюдалось во время прошлого кризиса. Мари была похожа на изображение святой: бледные щеки, голубые глаза, настроенные на какую-то электрическую частоту, детская улыбка на губах. Грешница, искупившая свои грехи, гибрид святой и сильфиды, фея-мученица, родившаяся и умирающая в листве озерного леса.

Тороп жестом спасателя-профессионала обхватил Мари Зорн за талию, поднял и резким движением забросил себе на плечи.

— Доуи, — сказал он голосом без всякого выражения, — подведите лодку поближе…

Затем, тяжело ступая, двинулся вдоль бухточки, дно которой было усеяно мелкой галькой. Ребекка возглавляла процессию, а рыжеволосый наемный убийца помчался за лодкой.

Когда они укладывали Мари на спальник, расстеленный на среднем сиденье «крайслера», Тороп подметил одну любопытную деталь, но в тот момент не придал ей значения. В глазах Мари пульсировал свет, как будто за сетчаткой ее глаз горели карманные фонарики. Еще немного, и ее вполне можно было бы использовать вместо ночника.

Однако ситуация требовала немедленных действий. Тороп бросился к аптечке и достал черный куб доктора Ньютона, вытащил биопроцессор номер два из маленького гнезда. На прошлой неделе эта гранула получила данные от остатков ее предшественника, так что теперь должна была подействовать еще более эффективно.

Как Тороп уже констатировал, используя подходящие выражения, сложнее всего было не обнаружить флюоресцирующий кристаллик в фекалиях, а заставить Мари проглотить капсулу в ее полном виде.

Однако на этот раз челюсти девушки легко разжались под давлением пальцев Торопа, она тихо застонала, улыбнулась еще шире и открыла рот. Тороп положил ей на язык крупный зеленый кристалл.

Учитывая то, как лекарство сработало во время предыдущего кризиса, Тороп знал: прежде чем биопроцессор подействует в полную силу, ждать придется четыре-пять часов. Это время было нужно, чтобы переварить сначала внешнюю оболочку капсулы, затем весь набор активных компонентов и, наконец, медленно вывести «субстрат с накопленной памятью» из кишечника.

Если все пойдет нормально, через несколько минут Мари уснет и проспит полный цикл — до завтрашнего утра. И если биопроцессор не подведет, то когда она откроет глаза, все это будет просто плохим воспоминанием.

Разве может человек без конца бомбардировать стену будущего вопросами, которые не имеют ответов? Разве можно без конца убивать и не быть убитым самому каждый раз, когда наносишь смертельный удар? Разве можно прожить хотя бы одно мгновение, не испытывая глубокие сомнения в том, что вот-вот умрешь? Разве можно прожить хотя бы одно мгновение, не отдавая себе отчета в том, что вот-вот умрешь? Разве можно умереть, не испытывая сомнения в том, что жил? Разве можно выжить, не соприкоснувшись со злом, пусть даже всего на одно мгновение? Разве можно выжить, не завоевав доверия, а то и дружбы, у дьявола или одного из его подручных? Разве можно рассчитывать хотя бы на маленький шанс искупить свои проступки в мире, который отдан во власть темным силам мироздания?

Тороп проснулся весь в поту, запутавшийся в своем спальнике. Было ужасно жарко.

Он видел необычайно яркий сон, но после пробуждения белые пятна забвения сковали его разум, навеки отгородив его от величественных образов сновидения. От них остались лишь разрозненные остатки эмоций, послевкусие тотального эстетического наслаждения. Вместо него — белые пятна. Засвеченные области пленки. Экран, чистый и пустой, как память новорожденного.

Поверх этих белых пятен были написаны вопросы.

Не имелось и тени намека на то, что на эти вопросы есть какой-нибудь ответ.

Рядом с Торопом, поперек пары задних сидений, мирно спала Мари. Биопроцессор продолжал растворяться в ее желудке.

Тороп прислонился к боковой дверце с наполовину опущенным стеклом. Легкий ветерок шевелил листву деревьев и нагонял рябь на поверхность озера, посеребренную лунным светом.

Он высунул голову в окно, чтобы почувствовать хоть немного прохлады.

Что-то было не так.

Первый биопроцессор действовал всего несколько дней.

Состояние Мари ухудшалось слишком быстро, и российская медицина была бессильна, несмотря на все свои достижения. Эффект от новой порции препарата наверняка будет еще более кратковременным.

Совершенно очевидно, что они сейчас совершают чудовищную глупость.

20

Сперва боль нарастала неторопливо, как океанский прилив, тонкими колючими струйками распространяясь под кожей, взмокшей от желания. Затем щупальца боли — узкие, но прочные, как сталь, и жгучие, как раскаленные уголья, — вцепились в самые чувствительные места, и он застонал от наслаждения-муки.

«Мазомашина — это настоящее чудо», — твердил он про себя, когда дрожь серией электрических разрядов пронзала самые интимные уголки тела, которые стали напоминать ему пылающую нить накала.

Он еле сдержал рвущийся наружу крик, когда пучок острых игл коварно впился в плоть вокруг его ануса, образуя кольцо наслаждения-муки, такой же жесткой и осязаемой, как стальной бандаж футболиста, защищающий его пенис.

Напрягшись, он закрыл глаза и заставил вялую, робкую, лишенную всякой воли руку ползти к кнопке выключения механизма — без единого шанса достичь цели.

— Итак, доктор Ньютон, что вы об этом думаете?

Доктор поднял полные слез глаза на высокую атлетическую фигуру человека, стоявшего перед ним.

Шэдоу[74] с явным весельем наблюдал за этой сценой. Когда воздействие «мазомашины» на доктора Ньютона стало гораздо более выраженным, он открыл рот, как будто собираясь умолять о чем-то эту Венеру в синтетической обшивке. И увидел жестокую улыбку Шэдоу и бисеринки пота, блестевшие на матовой коже араба. Такая реакция спровоцировала ставший привычным цикл унижения-наслаждения, и это лишь усилило эффект, оказываемый сетью электрических шипов и игл, которая теперь держала всего его тело в напряжении, а половой орган под шортами «колониального» стиля из сурового полотна — в состоянии эрекции.

Затем Шэдоу сделал то, что всегда.

С холодной усмешкой на лице он медленно повернул колесико регулировки аналогового сигнала, гася несущую волну. Чудовищно приятное видоизменение контура электрической цепи, подавляющее импульс-возбудитель нервной системы.

Поток боли прервался, оставляя ни с чем не сравнимую грусть по утраченному раю.

— Итак, доктор Ньютон?

Отголоски только что испытанного наслаждения еще продолжали звучать в теле доктора. Нервные окончания как будто вытягивались под кожей, образуя призрачную копию сети-муки, источник которой жил в черной коробочке.

Коробочка.

Простой черный ящичек. Аналогичный тому контейнеру с био-процессорами, который доктор Ньютон недавно получил от араба. Коробочка, оснащенная несколькими хитроумными устройствами. И соответствующим программным обеспечением. Оно превращало тело в аналоговый механизм. Подобный способ воздействия — достаточно тонкая перекомпоновка связи органов и тканей с центральной нервной системой — граничил с искусством. Мозг и весь организм, внутри которого этот шедевр воплощался, могли снова переживать соответствующие ощущения бесконечно, воспроизводя определенный набор нейроэлектрических страданий.

С «мазомашинами» Шэдоу всегда было именно так.

Чудо в чистом виде. По-настоящему великолепная мерзость.

Шэдоу был королем техно-трэша. Он был подонком, извращенцем, и доктор Ньютон обожал его.

— Сволочь ты эдакая, — простонал он, поджимая губы, подрагивавшие от удовлетворенного желания. — Вот дьявольская штуковина! Сколько ты хочешь за это?

— Цена не изменилась, доктор. С обычной скидкой в обмен на традиционную маленькую услугу. Ни больше ни меньше.

Доктор сурово взглянул на юного бейрутского Аполлона.

Шэдоу принялся убирать различные модули «мазомашины», затем взялся за пучок оптоволоконных проводов, подсоединенных к чему-то вроде толстой короны, венчавшей голову Ньютона.

— Снимите невральный обод. И скажите мне то, что я хочу узнать. Меня ждут другие клиенты, мэтр.[75]

Под личиной «доктора Ньютона» скрывался Николас Кравжич, юрист, член Монреальской адвокатуры. Этот уроженец Украины в начале семидесятых вместе с родителями бежал от коммунистического режима. Тогда ему не было десяти лет. Все это Шэдоу было давным-давно известно. Кравжич-Ньютон не мог без весьма стимулирующего чувства страха думать о том, что молодой торговец наслаждениями также в курсе тайных операций, которые адвокат почти двадцать лет выполнял по заданию постсоветской России.

У Николаса Кравжича вырвался вздох, в котором покорность смешивалась с облегчением. Страх, как и боль, — мощные возбудители нервной активности. Возбудители, достаточно парадоксальные для того, чтобы порождать удовольствие от сравнения со своей противоположностью. Ньютон с сожалением снял невральный обод, на мгновение подняв его над головой, как диадему из ограненных алмазов, дарующую истинное блаженство, затем отдал ее Шэдоу. Тысячи мельчайших частиц кремния — последствия контакта с оптоволокном — испарялись с кожи адвоката, покрасневшей в результате процедуры, и заполняли пространство.

— Что же вы хотите знать?

Молодой араб одарил юриста улыбкой — кривой, как сабля багдадского палача.

— Мне нравится слышать от вас такие слова, доктор. Хочу, чтобы вы рассказали мне об особе, скрывающейся под именем Мария А., или Зорн, или каким-либо иным, и предоставили мне данные, зафиксированные русскими биочипами. Теми, что я вам передал.

Шэдоу тщательно упаковал невральный обод, уложив оптоволоконную сеть в трубку для хранения сверхпроводников. После чего подождал, пока Кравжич-Ньютон свыкнется с поступившим предложением и сориентируется на местности.

Кровь отхлынула от лица адвоката, и Кравжич подавил стон.

Полномасштабная измена, которая, безусловно, не понравится Романенко и его весьма подозрительным нанимателям.

Шэдоу улыбнулся в духе Кеннета Энегра[76] — оскал хищника, одетого в черную кожу.

— Вижу, доктор, вы смекнули, что к чему. В обмен могу пообещать вам гарантированное обновление нашего программного обеспечения на протяжении целого года плюс предоставление нового препарата из нашей маленькой рецептурной книги, о котором я вам говорил.

И как по волшебству, доступному любому уличному фокуснику, между большим и указательным пальцами Шэдоу появилась маленькая серая пробирка. Кравжич-Ньютон замер.

Негэнтропин «Захер-Долороза»,[77] который имел в виду молодой торговец наслаждениями, позволял модулировать каждое болевое ощущение бесконечное число раз и с потрясающей виртуозностью создавать садомазохистские мыслеобразы.

Кравжич знал, что вскоре ни в чем не сможет отказать арабу. Вместе с тем доктор Ньютон так много раз пробовал различные запрещенные законом товары Шэдоу, что понимал: паралич силы воли — обычное дело в подобной ситуации. И если негэнтропин «Захер-Долороза» окажется именно таким, как обещает Шэдоу, если этот препарат в сочетании со средствами воздействия на нервную систему действительно позволяет создать искусственный рай, то — для Кравжича было очевидно — он без малейших колебаний пойдет на все, чтобы заполучить подобное чудо.

— Будем честны и точны, как бухгалтеры, — прошептал он. — Ведь речь идет о баксах.

— Разумеется.

— Итак, предположим, десять тысяч долларов США за ваш черный ящичек и комплект оптоволокна с невральным ободом, плюс еще столько же за искусственный интеллект и еще столько же за ваш неопротеин, минус скидка в десять процентов. К этому следует прибавить гарантированное обновление программ для всех этих штуковин в течение года.

— Вы прямо цитируете текст презентации моего каталога товаров и услуг. Кстати, при случае загляните в него на моем сайте.

— Все это в обмен на данные из памяти биочипов, использованных при лечении Мари Зорн. А также на все, что я знаю об этой истории.

— Совершенно верно. И что вы об этом думаете, доктор?

Кравжич посмотрел на юного торговца технологиями с выражением старого, искушенного жизнью гея: дескать, голубчик, мне известен каждый закоулок в этих общественных туалетах.

— Думаю, что сейчас я совершаю сделку века. Приготовьте жесткий диск.

— Я не сомневался, что вы согласитесь, доктор.

Голос Шэдоу был сладок, как мед.

Мэтр Николас Кравжич, он же доктор Ньютон, упивался этой сладостью как обетованием нового, дарующего экстаз напитка, который в ближайшее время заполнит его вены и артерии, погружая мозг в бассейн с раскаленной лавой счастья-страдания, в очистительный огонь кислотной бани, где будут чередоваться удары бича и прикосновения бритвенных лезвий.

В конце концов, по сравнению с этим все остальное не имело никакого значения.

21

Дорога длинной лентой вилась между холмов. Солнце поднялось высоко, скрывшись за полупрозрачным слоем облаков. Впрочем, на востоке тучи выглядели достаточно мрачно. Небо приобрело чудесный серебристо-серый оттенок. Солнечные лучи, казалось, не теряли яркости, несмотря на то что рассеивались в воздушном пространстве.

Тороп, хмурый, насупившийся, молча вел машину, сосредоточив взгляд на дороге, в то время как его слух баюкала музыка, лившаяся из радиомагнитолы.

Уик-энд на природе закончился новым кататоническим кризисом у Мари — более тяжелым, чем предшествующие. И теперь успешное завершение всей операции казалось очень сомнительным.

Тороп задействовал систему автоматического регулирования скорости, чтобы машина не превышала разрешенного скоростного режима, и доверился программе-навигатору, куда заранее внес план самого короткого пути назад, в Монреаль.

Мари спала на заднем сиденье, а Ребекка смотрела старый американский сериал «Менникс» по специальному каналу с помощью маленького приемника спутникового сигнала «Сателитвижн». В зеркале заднего вида отражались яркие габариты «тойоты» — Доуи следовал за ними по пятам.

Чуть позже, заправляясь на въезде в город, Тороп попытался взглянуть на ситуацию под более оптимистическим углом. Мари по-прежнему спала, она не открыла глаз до самого вечера.

Тороп уселся перед телевизором вместе с Доуи. Ребекка отправилась в душ. Они подыхали от жары, все вентиляторы уже работали на полную катушку. «Экспо» встречались с командой из Кливленда. И получали жестокую выволочку.

Бэттер[78] Кливленда совершил круговой обход всех баз, начался рекламный ролик «Молсона». Доуи встал, чтобы взять пиво из холодильника, и Тороп подумал, что этот парень — настоящая иллюстрация к учению академика Павлова, без каких-либо процессов торможения в нервной системе. Именно в этот момент, как будто специально или по чистой случайности, из ванной комнаты вышла наполовину мокрая Ребекка, на ходу вытирая волосы, а у двери в гостиную появилась Мари.

— Добрый вечер, — тихо сказала она и села в кресло перед телевизором.

Тороп промолчал, подумав: пусть все идет своим чередом. Трансляция матча возобновилась. У питчера[79] «Экспо» дела явно не клеились. Во время второго иннинга[80] ситуация продолжала ухудшаться.

Мари не вымолвила ни слова, Доуи и Тороп — тоже. Ребекка раскладывала на столе в кухне колоду карт Таро; два комментатора наперебой потчевали зрителей сведениями о статистике матча.

— Хотите пива или колы? — спросил Тороп.

Мари не шевельнулась, но достаточно твердо сказала:

— Да, спасибо, не откажусь.

Тороп достал из холодильника бутылку кока-колы. Закрывая тяжелую дверцу, он встретился взглядом с Ребеккой. В ее черных глазах застыл немой вопрос.

Тороп так же молча ответил, что все будет нормально, и вернулся к телевизору. Там как раз началась новая порция рекламы.

Мари дождалась, пока Доуи вернется в квартиру 4075, а Ребекка отправится спать в свою комнату. Тороп клевал носом перед телевизором, шел восьмой иннинг — заведомо проигранный.

— Зачем вы это делаете, господин Торп?

Тороп всхрапнул, приоткрыл один глаз и пробормотал что-то вроде:

— О чем это вы?

— Что вами движет, господин Торп? Почему вы взялись за это задание?

Тороп ничего не ответил. Питчер «Экспо» неудачно подал уже четвертый мяч. Пахло полным разгромом, Ватерлоо, битвой на Авраамовых полях.

— Ну же, господин наемник, проявите немного мужества!

Торопу захотелось ответить — назвать ей сумму в долларах, — но она его опередила:

— Не говорите, что вы делаете это только ради денег…

Мари не закончила фразу, но Тороп прекрасно понял то, что не было сказано: «Это было бы так глупо, правда? Так вульгарно, так неинтересно».

Он стал мысленно прокручивать череду событий, которые привели их сюда, в Монреаль. Вереницу происшествий длиной в двадцать лет — у него не хватило бы ни времени, ни желания рассказывать обо всем этом. Но главное — Тороп это понимал — заключалось в другом: Мари хотела пролить свет на сумрак, в котором он прятался. «В чем ваша тайная страсть, господин Торп? — вот что она имела в виду. — Какая цель привела вас в пустынные горы, под автоматные очереди и проливной дождь? Что заставило вас пересечь океан, чтобы сопровождать незнакомую женщину в ее путешествии в никуда?»

Он не мог ни отмолчаться, ни выкрутиться с помощью какой-нибудь уловки или грубой, обидной выходки. Он знал, что совершает еще большую глупость, но на этот раз полностью отдавал себе отчет в мотивах своего поступка.

— Я работаю на полковника, — произнес Тороп после короткой паузы.

Мари со вздохом пожала плечами:

— Значит, вы все-таки делаете это ради денег?

— Называйте, как вам угодно. Это моя работа, а полковник — мой наниматель. Правда, ему не из кого было выбирать, — добавил он с некоторым самодовольством.

Мари пристально смотрела на него. В ее взгляде читались смятение и досада.

— Впрочем, у меня тоже не было выбора, — сказал Тороп, как будто это могло служить оправданием.

В глазах Мари он ясно увидел, что она о нем думает.

На следующий день солнце жарило вовсю. Вскоре после полудня они все вместе отправились пообедать в кафе, расположенное чуть выше их дома, на углу улиц Сен-Дени и Сен-Жозеф.

Таверну держал дородный краснолицый добряк. Здесь подавали блюда итальянской и китайской кухни, а также имелись целый прилавок с бутербродами и холодильники, набитые бутылками с пивом и лимонадом.

Тороп съел двойной чизбургер, потом еще один, вместе с порцией картофеля фри, и выпил почти литр колы. Рядом с ним сидели Мари и Ребекка. Доуи сидел сзади, за другим столиком и молча ел. Из бара вышел водитель-дальнобойщик. Он залез в старый хромированный «петербильт», стоявший на пустыре возле какого-то строящегося здания.

Еще один парень в клетчатой рубашке и кепке «Найк» медленно потягивал пиво. Какой-то тип в чрезвычайно потертом костюме-двойке, рубашке неопределенного цвета и с огромным галстуком в стиле поп-арт жевал гамбургер за самым дальним столиком. Мужчина в оранжево-белом спортивном костюме устремился в сторону туалета. Оттуда как раз выходил байкер. Провожаемый притворно равнодушными взглядами нескольких присутствующих, он направился к своему ярко-красному «харлею» у соседней бензоколонки.

Из автоматического проигрывателя доносилась музыкальная композиция в стиле техно-кантри. Музыка, которую можно было выносить с большим трудом: основной диско-мотив перемежался сэмплами[81] из Хэнка Уильямса, Мерле Хаггарда, Джонни Кэша, Долли Партон. Было очевидно, что у современности тоже есть свои плохие стороны.

В этот момент к таверне подъехал пикап «додж-рэмчаржер».

Пикап бутылочного цвета был относительно новым, но запыленным. Можно было подумать, что его только что выкопали из песка. В салоне машины сидели двое мужчин. Сквозь тонированные стекла не удавалось разглядеть ничего, кроме очертаний двух крупных фигур в солнцезащитных очках.

Пикап медленно проехал мимо заправки у автобусной остановки Ультрамар и повернул на улицу Сен-Джозеф, прямо на запад. В сторону горы Ройал.

Тороп четко видел, что пассажир машины внимательно посмотрел в его направлении и почти сразу же схватился за какой-то маленький предмет, прикрепленный к его уху. Не нужно было проходить тяжелую школу войны, чтобы понять, в чем дело.

Люди Горского или его местной команды. Представители русской мафии. Чертовы наемные убийцы.

Двое мужчин в салоне «доджа» наверняка принадлежали к команде по обеспечению безопасности. Романенко вскользь упоминал о существовании такой бригады. Парни следили за ними двадцать четыре часа в сутки. Фиксировали самые незначительные поступки и жесты, а потом с точностью до минуты перечисляли их в отчетах. «Додж» был лишь верхушкой гигантского айсберга.

Фотографическая память Торопа, развившаяся благодаря советам Ари Москиевича, задействовала свои «химические реагенты», чтобы проявить изображение, «снятое» мозгом в магазине «Варшава». Тип, только что занявший кабинку туалета, а до того успевший повернуть голову в их сторону, присутствовал на групповом портрете покупателей: это был тот самый похожий на байкера парень, который взял большую бутылку пива в шкафу-холодильнике в глубине магазина. А мысленный образ другого мотоциклиста, минуту назад покинувшего ресторанчик и направившегося вниз по улице Сен-Дени к своему «чопперу»,[82] только что впечатался в память Торопа.

«В каком-то смысле, — подумал Тороп, — их присутствие выглядит почти обнадеживающим».

А вот что Торопу не нравилось, так это время, потребовавшееся Мари на поход в туалет. Если через пять минут она не появится в зале, он пойдет и выяснит, что происхо…

Ага. Мари толкнула дверь туалета, а следом за ней вышла Ребекка, на ходу потягивая диетическую колу через соломинку. Девушки смеялись.

Тороп смотрел на них с легким удивлением. Их можно было принять за двух бывших одноклассниц, если бы не разница в возрасте в восемь или десять лет.

Руководитель группы почувствовал себя совершенно никчемным. Похолодевшие, но покрытые потом руки. Так бывало каждый раз, когда только что пережитая смертельная угроза приводила к выбросу адреналина — леденящего кровь сигнала, распространявшегося по венам. «Додж», ребята Горского, логично вытекавший отсюда образ стволов, притаившихся в своих тайных убежищах подобно стальным змеям, готовым выскочить из логова. Эта навязчивая картинка упорно стояла перед мысленным взором Торопа. Она причудливо накладывалась на лучи послеполуденного солнца и смех двух молодых женщин, возвращавшихся в этом свете к столу и нисколько не переживавших по поводу осунувшейся физиономии своего босса.

Последующие дни текли в том же медленном ритме, пропитанные липкой жарой, характерной для начала августа. Доуи, Тороп и Ребекка по очереди ходили за продуктами. Мари коротала время в палисаднике, загорала и спала, когда не запиралась в своей комнате.

Насколько можно было судить, состояние ее здоровья стабилизировалось. Она почти не говорила. Половину имевшегося у нее времени девушка спала или занималась йогой под обжигающими лучами солнца. За три недели свойственный ей бледноватый оттенок кожи сменился похожим по цвету на мед. Тороп начал все сильнее заглядываться на нее. Он попытался привести себя в чувство, но это оказалось напрасной тратой сил.

Вечерами, когда Тороп пытался заснуть, в его мозгу оживали фантазматические картинки. Идеализированные переработки реальных воспоминаний-клише как будто поднимались откуда-то из глубин мысленного порнокинотеатра. Рука сжимала напрягшийся член, а Тороп тщетно пытался изгнать из памяти образ Мари, потягивающейся под лучами солнца. И он мастурбировал как безумный, причем чувство вины служило дополнительным возбуждающим фактором.

Дни мирно сменяли друг друга.

Состояние Мари оставалось стабильным. Два первых кристаллика с памятью были проанализированы «черным ящиком», на экране ноутбука разворачивалась бесконечная последовательность кодовых символов. Это не привело Торопа ни к каким выводам, поскольку научный язык оставался совершенно непонятным для такого профана, как он. Тем не менее это не мешало ему регулярно обращаться к данным биопроцессоров — в надежде, что со временем на экране промелькнет какая-нибудь жизненно важная информация.

Он подключался к университетским чатам по протоколу IRC[83] или общедоступным электронным библиотекам, чтобы отыскать какую-нибудь зацепку. Но вместо ответов возникали лишь новые вопросы, у проблемы появлялись все новые ответвления. Тороп бродил в самом сердце лабиринта, принципы устройства которого ему никак не удавалось постичь.

Как-то утром, благодаря одному из редких некодированных сообщений, посвященных правилам эксплуатации системы, Тороп понял, что Мари пришла пора глотать очередной биочип.

В это устройство были введены данные, полученные от предыдущего биопроцессора, благодаря которому в состоянии Мари наступила относительная и, без сомнения, временная стабилизация. Биочип должен был закрепить наметившуюся положительную динамику. Если верить прогнозам аналитического модуля, имелись неплохие шансы на частичную регрессию психоза. В любом случае, система гарантировала, что психическое заболевание пациентки будет находиться под контролем, а эффект от приема биочипа окажется аналогичен воздействию нейролептических препаратов.

Тороп на мгновение спросил себя, не отдает ли все это полным безрассудством. Девушка перевозит вирус, она — шизофреник, а ее, недолго думая, пичкают каким-то тайным лекарством, да еще и наверняка запрещенным.

У Торопа возникло предчувствие, что разрозненные, но чрезвычайно важные детали вот-вот образуют критическую массу и это приведет его к разгадке.

* * *

— Прекрати пороть чушь, полковник!

Голос Горского загремел, превратив сидевшего на стуле Урьянева в каменную статую и оборвав объяснительную речь Романенко подобно взрыву гранаты, прерывающему папскую проповедь.

— Прекрати вешать мне лапшу на уши! Лучше объясни, что происходит!

Второй залп оказался чуть менее громким, чем первый.

— И что, черт побери, ты хочешь услышать? — спросил Романенко, пытаясь действовать как можно аккуратнее.

Урьянев втянул голову в плечи — казалось, из ноздрей Горского вот-вот вырвется пламя.

Однако Горский долго молчал, чтобы успокоиться. Он снова откинулся на спинку кресла и холодно улыбнулся:

— Ну ты и пройдоха, полковник! Я знаю, что твой человек ухитрился оторваться от моей группы наблюдения и разговаривал с кем-то по мобильному телефону, причем номер был хорошо защищен. Я знаю, что после этого на берегу озера что-то случилось. Скажи мне, что ты затеял, пока я не рассердился по-настоящему.

— Ничего, о чем бы ты уже не знал. Психическое здоровье девушки очень хрупко, но Торп пока прекрасно справляется, хотя бывали и сложности. Вот и все.

Урьянев напряженно следил за беседой. Он чувствовал нечто вроде восхищения действиями Романенко — бесстрастного, невозмутимого, шаг за шагом отстаивавшего свою ложь.

Горский вздохнул шумно, как дракон:

— Почему же тогда он оторвался от группы наблюдения? А? Почему?

Романенко сокрушенно покачал головой:

— Антон… Он просто хотел навестить одну старую знакомую. Ему совершенно не улыбалось, что твои парни потащатся за ним до самой постели. Он позвонил мне, а я посоветовал, как лучше поступить. Я хорошо знаю методы твоих ребят, ведь все они прошли одинаковую подготовку.

Урьянев с каким-то странным наслаждением увидел, как Романенко простодушно улыбнулся. Грузная туша сидевшего напротив сибирского мафиози напоминала крутой утес, возвышающийся над беспокойными морскими водами во время прилива.

— Он был у девки? Ты что, издеваешься?

Романенко глубоко вздохнул:

— Знаю, это звучит глупо, но, черт возьми, они круглые сутки сидят в четырех стенах вместе с шизофреничкой, так что мой парень просто хотел отдохнуть. Не стоит делать из этого проблему государственного масштаба.

— По моим данным, он уже «отдохнул» неделей раньше.

На этот раз Романенко удивился совершенно искренне, ведь Тороп скрыл это от него.

Полковник коротко рассмеялся:

— У парня регулярные физиологические потребности. Мы ведь не хотим, чтобы он спал с нашей крошкой Мари или с другой девушкой из команды, правда?

Урьянев заметил, что Романенко избрал правильную стратегию. Не пытаться отразить главный удар, но подрывать убежденность противника в своей правоте, подтачивая ее шаг за шагом с помощью тонко рассчитанных утверждений второстепенного характера.

Горский больше ничего не отвечал. Каждый его аргумент оказался нейтрализован умело расставленной обманкой. Горский засопел и в конце концов буркнул:

— На этот раз твоя взяла. Но вели своему парню впредь ограничиться мастурбацией. По окончании миссии он сможет позволить себе бордель своих грез, а до тех пор никаких глупостей. Ясно?

— Ясно, Антон. Велю ему купить кино с порнушкой.

— Хорошо, а теперь, если ты не против, перейдем к проблеме номер два: как действовать в случае досрочного прекращения операции.

Урьянев почувствовал, что Романенко слегка напрягся:

— Что это значит?

Горский поудобнее устроился в глубинах кресла и сложил руки на животе, которым могла бы гордиться касатка.

— Мы обсудили проблему с доктором Уолшем. Вероятно, нам не удастся и дальше скрывать правду от наших клиентов.

Романенко выдержал этот удар:

— Понимаю.

— Наши клиенты очень щепетильно относятся к качеству товара. Конечно, состояние здоровья Мари чрезвычайно слабо влияет на его характеристики, но поведение девушки может поставить под сомнение возможность довести операцию до конца.

Романенко понимал, что Горский прилагает все силы к тому, чтобы скрыть от него чрезвычайно важную информацию — «характеристики» вышеупомянутого «товара». Поэтому он навострил уши и сосредоточился на каждом слове — какая-нибудь деталь неизбежно ускользнет от бдительного Горского. Он невольно выдаст какое-нибудь микросведение, бесполезный факт, который, тем не менее, окажется ценным кусочком головоломки.

С другой стороны, не оставалось никаких сомнений относительно смысла термина «досрочное прекращение». Он означал, что Мари Зорн должна умереть.

Горский снова заерзал в кресле. Он собирался сказать нечто важное.

— В случае свертывания операции лучше всего будет, если этим займется твоя команда. Разумеется, они получат за это хорошее вознаграждение.

Романенко уставился на черные стекла очков Горского:

— Это не предусмотрено контрактом.

— Нет. Поэтому им и будет выплачена премия. Большая премия.

Романенко вздохнул:

— И как им действовать в подобном случае?

Горский помолчал, прежде чем ответить. «Выверяет каждое слово, чтобы случайно не выдать важной информации», — подумал Романенко.

— Девушка должна исчезнуть. Бесследно. Для этого им нужно будет переселиться в другой дом. Подходящее место уже найдено.

— Где? И когда?

— Через неделю. Далеко от Монреаля. Вверх по течению реки, ближе к заливу Джеймс. Говорят, ни души на сто километров вокруг. Представитель наших клиентов нанесет им визит по истечении половины срока, отведенного на транзит, — сейчас осталось меньше двух недель. Он примет окончательное решение о продолжении или прекращении операции. Если он выскажется за продолжение, ваши ребята станут продолжат в сельской местности то, что делали в городе. В противном случае они где-нибудь закопают тело девушки.

Романенко издал невнятный звук, задумался и спокойно задал вопрос, не уступавший по важности всем прочим:

— Какую именно сумму вы имеете в виду, говоря о большой премии?

* * *

«Этот дрянной полковник лжет мне. Он осмеливается втюхивать мне свои двухгрошовые небылицы, эти жалкие враки мелкого московского интригана. Неужели он всерьез верит в то, что я проглочу это вранье, даже не поморщившись?

Этот кретин из ГРУ не знает, что люди Кочева определили расстояние до абонента, которому парень Романенко звонил по мобильному телефону. Это район в пятьдесят километров вокруг Монреаля. Группе контроля не удалось взломать код шифровки, но оборудование по перехвату звонка работало безупречно. Пятьдесят километров. Никак не двадцать тысяч».

«Лексус» ехал на север. Благодаря фонарям дневного света, ночь имела на шоссе бронзовый цвет. Скорость, которую держал Ким, внушала почтение. Горский удобно устроился на заднем сиденье. По дороге им встретилась колонна танков, а справа, не слишком далеко от насыпи, по которой было проложено шоссе, виднелся обгорелый остов вертолета — пока еще свежие следы ожесточенных схваток, разворачивавшихся здесь в прошлом месяце.

Это дело начинало плохо пахнуть. Горский совершил ошибку, доверившись слишком большому числу посредников. Он мог контролировать ситуацию лишь на расстоянии, и Романенко надумал кинуть его.

Горский с беспокойством подумал, справится ли группа этого олуха с задачей по «устранению» девушки.

Идея казалась неплохой. Она позволяла подставить полковника по полной программе, но, как всякая хорошая идея, была обоюдоострой: для ее реализации пришлось бы довериться группе незнакомых людей.

Несколько недель Горский день и ночь докучал своим агентам. Целые команды крутились как заведенные по всей Российской Федерации и Западной Европе, чтобы узнать об этом Торпе как можно больше. Единственная достоверная информация, имеющая какое-то значение, была получена от торговцев оружием. К Горскому она попала в первые же дни. Торп — это псевдоним Хьюго Корнелиуса Торопа, франко-голландского авантюриста, который во время первого югославского конфликта сражался на стороне хорватов и боснийских мусульман. Тут Романенко не вешал Горскому лапшу на уши: полковник знал, что сибирская мафия быстро установит личность наемника.

Затем один из людей Горского в российском Министерстве иностранных дел сообщил, что некий Удо Зкорник, руководивший подразделением узбеков в 1999–2000 годах и якобы имевший немецкое гражданство, — это, судя по всему, тот же Тороп. С другой стороны, существовали подозрения, что он же участвовал в операциях Шамиля Басаева на юге России и в Дагестане в 1996 году. А промежуток между двумя указанными датами провел в Панджшерском ущелье.

Ну и наконец, накануне другой агент Горского в среде торговцев оружием отметил «странный» факт: один из его приятелей некоторое время назад задавал ему те же самые вопросы. Приятеля звали Карл Спитцнер. Всем было известно, что он собирает информацию для секретных служб российской армии.

* * *

Романенко вернулся в посольство, зная, что у него очень мало времени. Мысль о возможном прекращении операции с самого начала доставляла ему серьезнейшее беспокойство. Горский намерен действовать решительно. Если девушка перестанет соответствовать необходимым критериям, она окончит свои дни на глубине трех метров под землей или на дне озера, в сотне миль от ближайшего жилья.

Значит, нужно, чтобы она прошла проверку, чтобы осталась жива. Обязательно.

Только так он сумеет добраться до настоящего заказчика. Романенко знал, что не имеет права на ошибку. С недавних пор в высших сферах ГРУ и Министерства обороны стали пристально наблюдать за действиями полковника, а уйгурская заварушка и поражение князя Шаббаза ничуть не улучшили положения дел.

Руководству секретной службы было глубоко плевать на то, что Романенко подрабатывает на стороне, получая свою долю прибыли от различных незаконных поставок в пользу повстанцев. От него требовали только, чтобы он не слишком «светился», как следует досаждал китайцам и время от времени вылавливал какую-нибудь крупную рыбину. Прошло больше двух лет с тех пор, как он последний раз передал подобную добычу в руки больших московских начальников. Шпион, который добывал в генштабе казахской армии разведданные для НОА. Этот генерал был перевербован и участвовал в проводимой ГРУ крупномасштабной операции по дезинформированию китайских спецслужб.

Если Романенко сумеет заманить Горского в сети и в подарочной упаковке передать московскому руководству, он будет надежно защищен от гнева министерства до конца своих дней. Сможет добиться важного поста в руководстве спецслужбы или в генштабе и даже стать генерал-лейтенантом через несколько лет — время, необходимое для улучшения своей репутации. А затем настанет пора осуществить заранее разработанный план. Отставка. Исчезновение. Появление на другом конце земного шара — на берегах Квинсленда, в Австралии, под фальшивой личиной — псевдонимом, которым он пользовался при публикации своих трудов по военной стратегии. При этом его зад будет покоиться на подушке из нескольких миллионов долларов.

Когда Романенко сел за свой письменный стол, посреди экрана висел оттиск черно-белой фотографии, взятый из архива какого-то информагентства.

Полковник в ту же секунду понял, что его поисковая система наткнулась на крупную добычу. Какой-то человек, примерно пятидесяти лет на вид. Плюс карточка с анкетными данными, занимавшая четверть экрана.

ДОКТОР ДЖОН ГАРВИ Ч ХАТЭВЭЙ

РОДИЛСЯ 17 ФЕВРАЛЯ 1952 ГОДА В КАЛГАРИ, ПРОВИНЦИЯ АЛЬБЕРТА.

ОСУЖДЕН В НОЯБРЕ 2004 ГОДА АПЕЛЛЯЦИОННЫМ СУДОМ ОТТАВЫ ЗА НЕЗАКОННЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ И НАРУШЕНИЯ НОВОГО МЕЖДУНАРОДНОГО ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА О СОБЛЮДЕНИИ ЭТИЧЕСКИХ НОРМ ПРИ РАЗВИТИИ БИОТЕХНОЛОГИЙ.

ЧЛЕНСТВО В АССОЦИАЦИИ МЕДИКОВ[84] ПРИОСТАНОВЛЕНО В ЯНВАРЕ 2005 ГОДА.

ИСКЛЮЧЕН ИЗ ЧЛЕНОВ АССОЦИАЦИИ МЕДИКОВ В ИЮНЕ ТОГО ЖЕ ГОДА.

Это сообщение сопровождалось ссылками на целую тонну информации, обнаруженной поисковой системой и оформленной в виде гипертекстов.

«Хатэвэй, — подумал Романенко. — Он же Уолш. Да. Почему не Орсон Уэллс?»

Но все сходилось.

Электронная ищейка подобрала все статьи из прессы, где излагалась история восхождения и падения доктора Хатэвэя. Романенко принялся кликать мышкой как безумный.

Хатэвэй входил в состав команды ученых — разработчиков программы «Долли», названной по имени овцы, которая вошла в историю в 1997 году, став первым клонированным млекопитающим. Доктор покинул ряды группы исследователей Рослинского института под Эдинбургом в конце 2000 года — в тот самый момент, когда ООН издала первые поправки к закону, которому вскоре суждено было стать Осакской хартией, почти декларацией о статусе генома человека. Доктор хотел создать экспериментальные виды животных и изучать их в рамках экосистем совершенно особого типа. Он стремился вывести цепочку поколений генно-модифицированных живых существ, которые были бы прекрасно приспособлены к новой среде обитания. Хатэвэй рассчитывал широко использовать технологии, разработанные при создании Долли, и публично заявил о намерении со временем опробовать результаты своих исследований на людях-добровольцах.

В ряде статей рассказывалось о приостановлении членства доктора в канадской Ассоциации медиков, а затем об окончательном и бесповоротном исключении его из этой организации спустя несколько месяцев. В те дни Хатэвэй обрушился в прессе на «влиятельных ретроградов» и «учреждения ООН, которые самым преступным образом мешают свободному развитию науки».

Судя по всему, добрейший доктор Хатэвэй совсем потерял контроль над собой.

Очень скоро он исчез со страниц газет и, как могло показаться, с планеты вообще.

Романенко отыскал его восемью годами позже: доктор работал на новосибирскую мафию и секту каких-то психов, страстно желающих обзавестись вирусом нового типа.

Это был богатый улов. Сопоставив свежие сведения с информацией, которая уже имелась в наличии, полковник смог мысленно составить новую картину всего предприятия.

На этом полотне присутствовали те же самые персонажи, в той же самой ситуации, но вот освещение существенно отличалось, позволяя разглядеть иные мотивы поступков. Ничто в подробнейшем списке дисциплин, изученных Хатэвэем в процессе получения образования, ничто во внушительном послужном списке исследователя, работавшего в лучших университетах Канады и Соединенных Штатов (все эти сведения были терпеливо собраны электронной ищейкой), — ни одна деталь в этой огромной массе информации не позволяла предположить, что доктор обладает хоть какой-то компетенцией в сфере вирусологии. Запросив поисковую систему выдать ссылки на все упоминания слова «вирус» или любого из производных терминов, Романенко в очередной раз констатировал, что интуиция его не подводит: в статье, датированной сентябрем 2001 года — в интервью, опубликованном в журнале «XXI век», — доктор Хатэвэй любезно упомянул о сотрудничестве с фирмой «Retronics Research», специализирующейся на разработке вирусных биотехнологий и создании генно-модифицированных препаратов, которые используются для лечения болезней. Безвредный вирус, программируемый таким образом, чтобы он производил минимальные трансформации в цепочке ДНК, вводится в ядра клеток, геном которых следует изменить.

Доктор Хатэвэй признался в своей относительной некомпетентности в этой сфере, однако упомянутые технологии были ему нужны для успешного продвижения вперед в своих исследованиях.

«Проклятие», — подумал Романенко.

Это не специалист по вирусам.

Тогда чем он занимается?

«Кретин, — тихо произнес его внутренний голос. — Это же написано аршинными буквами: специалист по генно-модифицированным живым существам».

Он создает новых животных.

И хотя картина опять выглядела по-другому, все стало ясным, будто попало под ослепительно-яркий неоновый свет истины.

Часть третья

AMERIKA ON ICE[85]

Индивидуальность — это проблема стратегической обороны.

Донна Харэвэй

22

Теперь она стала живой звездой. Она сияла, испуская лучи в бесконечном диапазоне частот. Она была копошением всех живых существ на Земле, и она же была огнем, который клокотал в недрах планеты. Она была множеством, одновременно оставаясь одним созданием, она была процессом в чистом виде, лишенным всяких покровов, как сеть нервов какого-нибудь организма, с которого живьем содрали кожу.

Она была приливом и отливом. Ее рот мог произнести слова на всех языках мира, замкнутых в вечно меняющееся кольцо, подобно змее, кусающей свой хвост. Ее тело рождало невиданную, пышущую огнем математику, которая описывала все создания и все частицы Вселенной. Она была принцессой обезьян, пьющей хрустально чистую воду источника мудрости. Она была непрерывным потоком, матрицей мечтаний и путей их реализации во времени и пространстве.

Она была будущим — реальностью, чье неминуемое наступление создает волну вероятностей, которые предшествуют ей в бесконечно обновляющемся настоящем.

Стрелка компаса времени, внезапно начавшая вращаться, объемное, термодинамическое, абсолютное восприятие, фрактальная уверенность в том, что становишься родоначальницей новой ветви человеческого рода — ветви хрупкой, виртуальной, призрачной и, если можно так выразиться, невозможной. «Мы полагаем, что мутация, порождающая шизофреников, — лишь переходный этап, — как-то поведал ей Даркандье, важнейший из сотрудников Винклера. — Этап необходимый, но все равно проходной. Шизофреник — мост между человеком и сверхчеловеком. Хотел бы я знать, что об этом сказал бы Ницше!»

Да, она была цветком-сетью, всегда открытой для всех форм жизни, оказывающихся в ее досягаемости. Вся эта внешняя машинерия — плоть, кровь и низковольтное электричество — теперь стало лишь частным проявлением деятельности процессора космического масштаба, о существовании которого она всегда подозревала. Теперь присутствие этого процессора ощущалось в каждом выплеске ионизированных частиц из галогенной лампы, в каждой пылинке, в каждом сне какой-нибудь бродячей кошки.

Все вокруг нее теперь вибрировало на частотах, близких к частоте колебания биологических тел. Все было живым, все светилось, все чудесным образом стало возможным, все поддавалось прогнозу, поскольку все было реальным.

На экране телевизора всемогущий бэттер команды «Экспо» врезал по мячу с такой силой, что тот улетел выше защитной сетки примерно на тридцать метров. Ее сознание растворилось в сине-оранжевых всполохах кинескопа на электронно-лучевой трубке. Она видела каждое движение игрока разложенным на составляющие, как на отдельных кадрах замедленной съемки, предугадывала направление полета мяча на метр вперед, ее мировосприятие теперь основывалось на впрыскиваниях доз чистого, незамутненного знания.

Она больше не вспоминала о собственной центральной нервной системе, не беспокоилась о ее состоянии. «Шизопроцессор», пользоваться которым ее научили доктора Винклер и Даркандье, отныне полностью растворился в ее новом мозге-космосе. Он присутствовал в каждой частице ее сознания, позволяя совершенно естественным образом думать о том, что делает ее тело, воспринимать его в каждую отдельно взятую секунду, но делать это совершенно спокойно, без давления психотического стресса — так, как будто она задавала параметры автоматической системы, контролирующей оптимальный скоростной режим «крайслера-вояджера».

Например, она знала, что плата электронной схемы телевизора выйдет из строя через три месяца, и в то же время знала, что если повернется к Торопу, тот увидит, как ее глаза светятся, испуская лучи на самой грани ультрафиолетовой части спектра. Но это явление связано не с отражением световых волн, исходящих от кинескопа телеприемника, а с мутациями, происходящими во всей структуре ее ДНК.

Когда Мари Зорн в первый раз заговорила с Торопом по-голландски, «Экспо» снова встречались с «Indians». Маленькую гостиную освещала только настольная лампа, стоявшая на подоконнике. Они были одни. Ребекка спала в своей комнате, с наушниками от плеера «Walkman» в ушах. В матче-реванше монреальцы брали верх над кливлендцами. Вечерок обещал быть тихим.

«Новый бэттер-латиноамериканец „Экспо“ — это настоящее сокровище», — подумал Тороп, после того как парень совершил двадцать девятый в сезоне прямой обход всех баз (о чем сообщала статистика в углу экрана). И тут на другом конце дивана зашевелилась Мари. Тороп украдкой взглянул на девушку и понял, что она пристально смотрит на него. Затем Мари сказала:

— До сих пор не могу понять правил этой игры.

Тороп застыл на месте.

Ее голос был на пол-октавы ниже, чем обычно, и девушка обратилась к нему на фламандском диалекте с отчетливым итальянским акцентом.

Почему-то Тороп воспринял это как должное. Мари говорила с ним на староголландском языке с заметным венецианским акцентом. Почему бы и нет, ведь девушка — шизофреник, и она может выкинуть все что угодно.

Во взгляде Мари было что-то непостижимое. Ее глаза излучали настолько мощную, почти электрическую энергию, что Тороп совершенно отчетливо видел, как светится ее зрачок, будто к зрительному нерву кто-то подсоединил маленький телеэкран.

Тороп встряхнулся. Ладно, допустим, он покурил «травки», но один-единственный косяк, пусть даже сорта «Кимо», не вызывает галлюцинаций, а то, что он видел, вряд ли действительно могло быть свечением телеэкрана.

Тороп повернулся лицом к девушке. «Ее глаза испускают сияние, — подумал он. — В этом больше не может быть сомнений. Что за…»

— Почему вы не задаете мне важный вопрос, господин Торп?

Все тот же тембр голоса. Тот же старинный фламандский с аристократическим итальянским акцентом.

На лице Мари Зорн читался вызов. Она не отводила от собеседника глаз — да, тех самых проклятых глаз с их ультрафиолетовым свечением, означавшим, что в комнате вот-вот вспыхнет ссора.

— Какой вопрос? — произнес Тороп по-голландски.

— Не прикидывайтесь идиотом.

— Я кто угодно, только не идиот.

Глаза девушки сверкали все ярче.

— Вы должны спросить: почему вы стали шизофреником, Мари? Или — как вы до этого докатились?

Тороп попытался выдержать синее пламя ее взгляда, но в конце концов сдался и перевел глаза на экран телевизора. Питчер Кливленда только что лишил свою команду базы номер три.

— Что вы хотите сказать? Вы имеете в виду Романенко и Горского?

— Ну наконец-то, — продолжила Мари с наигранным весельем, — я уж думала, что вы никогда этого не скажете.

— В моем деле важно поменьше говорить.

Мари снова вздохнула:

— Господин Торп?

Ее глаза метали тысячу молний в секунду. Тороп был бы сражен наповал, если бы его случайно задел любой из этих разрядов.

— Да, — отозвался он, и его голос дрожал сильнее, чем ему бы хотелось.

— Раз вы ничего не желаете знать обо мне, может быть, расскажете о себе?

Тороп помолчал. Он уже двадцать секунд боялся именно этого вопроса.

Он поморщился:

— Чем меньше вы будете знать обо мне, тем лучше для вас.

— Знаете, что меня больше всего удивляет?

Тороп не ответил. Мари Зорн чуть наклонилась вперед и указала на него пальцем:

— Больше всего меня удивляет ваша неспособность понять.

— Понять что?

— Что вами манипулируют. Что нами всеми манипулируют.

«Зашибись! — подумал Тороп. — Типичный параноидальный психоз. Только этого нам не хватало. Нужно продолжать разговор, как ни в чем не бывало».

— Если дело и дальше так пойдет, этот питчер из Кливленда очень скоро подыщет себе работу в низшей лиге или переквалифицируется на игрока в керлинг.

Он краем глаза глянул в сторону Мари. Девушка сжалась в углу дивана, поджав ноги. Она не сводила с него глаз, которые светились все так же ярко.

— Хоть раз скажите мне правду. Разве этот русский полковник не поручил вам выяснить, что именно я везу?

Последние слова произвели эффект бомбы, разорвавшейся посреди гостиной.

Тороп с сосредоточенным видом уставился в телевизор.

— Что вы имеете в виду? — пробормотал он, чтобы выиграть время и сочинить подходящий ответ.

Мари нахмурилась. «Ей явно не нравятся мои попытки придумать отговорку», — подумал Тороп.

— Этот офицер недалек от истины, — произнесла девушка. — В этом он даст вам сто очков вперед.

Тут уже Тороп завелся не на шутку.

— Кто дал вам право так говорить со мной? — холодно бросил он, готовый перейти к обороне.

Мари звонко рассмеялась:

— Вы не проявили достаточной готовности к сотрудничеству, чтобы я доверила вам подобную информацию. Доброй ночи, господин Торп.

С этими словами она встала и, уверенная в победе, направилась в свою комнату, повернувшись к Торопу спиной и оставив его наедине с разочарованием, обманутыми надеждами и бэттером «Экспо», начинавшим четвертый иннинг.

Был третий час ночи. Тороп в одиночестве дремал в гостиной перед включенным телевизором. Бейсбольный матч закончился пару минут назад: на этот раз «Экспо» разделались с Кливлендом и снова включились в борьбу за выход в четвертьфинал.

Звонок, уведомляющий об электронном послании, завибрировал в микронаушнике размерами чуть больше булавочной головки — эту штуковину врачи медсанчасти при посольстве имплантировали Торопу в район барабанной перепонки. Он встал и направился в кабинет, где его ждал подключенный к Интернету портативный компьютер.

В электронной почте Тороп обнаружил лаконичное послание от полковника, который в приказном порядке назначал ему встречу в видеочате — на частном сайте под названием «Стратус».

Тороп отдал операционной системе компьютера команду подключиться к «Стратусу» и надел наушники с микрофоном и 3D-очками.

Через несколько секунд перед ним возникло лицо Романенко. Подобно лику призрака, оно плыло по поверхности экрана, рябившего от чуть неуверенного приема входного сигнала. Тороп уставился в черный выпученный глаз цифровой веб-камеры, и его изображение со скоростью света помчалось над океаном.

— Здравствуйте, Тороп, — произнес Романенко. — Как там у вас, уже утро?

— Как же, — ядовито ответил Тороп. — Сейчас три часа ночи. Что за добрые вести привели вас ко мне? И зачем нужно было ждать столько времени, прежде чем начать общаться в режиме видео высокого разрешения?

— Я хотел быть абсолютно, на сто процентов уверенным, что сеть не прослушивается. Такая сеть требует в пять раз больше энергии, чем обычный видеочат, поэтому ее гораздо легче засечь. Я использую сигнал российского спутника военного назначения — очень мощный и очень хорошо защищенный. Уверяю вас, я решил, что могу так поступить, только когда у меня действительно появилась подобная возможность.

— Ясно, — сказал Тороп. — Так в чем проблема, полковник?

Романенко немного помолчал. С первого взгляда было ясно, что проблем хватает.

— Ну, — наконец произнес он, — перечислю их в порядке возрастания важности. Первое: вы больше не пытаетесь оторваться от бригады наблюдения Горского. Со времени вашей прошлой эскапады они стоят на ушах — затянули гайки и удвоили численность людей. И не старайтесь больше вступать в контакт с доктором Ньютоном, это слишком опасно.

— Вам прекрасно известно, что мы с ним так и договорились. Больше никаких прямых контактов. Я общаюсь с ним через сайт Кеплера.

Романенко сделал рукой весьма двусмысленный жест.

— Как можно скорее уничтожьте вашу личную страницу на этом сайте. Сотрите из браузера все ссылки на него. И никогда больше не открывайте.

— Вы шутите? Я пользуюсь им, чтобы загружать программное обеспечение для управления биочипами.

— Обойдетесь. Купите съемный диск и скопируйте эту программу на него. Сделайте это завтра же и больше никогда не заходите на этот сайт. Это приказ.

— О'кей, — согласился Тороп. — Будет исполнено.

— Ну, а теперь о крепком орешке… Думаю, я могу утверждать, что Мари не перевозит вирус. Или, точнее, она не перевозит ничего подобного. Вирус обязательно должен поддаваться какой-либо диагностике. Или сам проявляется каким-нибудь образом.

Тороп застыл перед экраном. «Смотри-ка, — подумал он. — Да что это происходит: неужели Романенко хочет лишить меня десяти тысяч долларов?»

— Вот как? И в чем же, по-вашему, должен проявляться вирус, помимо старых добрых эпидемий? Добавлю: эпидемий психоза, как в нашем случае…

Романенко позволил себе секундную паузу, полную драматизма. «Что за жалкий актеришка», — подумал Тороп.

— Если я вам это скажу, вам придется отказаться от вашего вознаграждения.

— У меня складывается совершенно четкое впечатление, что вы и так сейчас лишите меня этих денег.

— Не обманывайте себя. Я вышел на настоящий, серьезный след. Но я сторонник честной игры. Сейчас я сообщу вам чрезвычайно ценную информацию. Ищите доктора Хатэвэя. Я даю вам несколько дней, чтобы вы нашли подтверждение моих догадок. Если до конца недели вы сами, собственными силами, не обнаружите доказательств моей правоты и если за это время не выяснится, что я ошибаюсь, можете попрощаться со своим вознаграждением.

— Ладно, — произнес Тороп. — Доктор Хатэвэй. Где он? Здесь, в Канаде?

— Да. В Онтарио. Уже десять — пятнадцать лет.

— Отлично. Что еще?

Тороп прекрасно понимал, что разговор на этом не окончен. Ведь все, о чем они пока что говорили, вполне могло бы подождать до завтра.

Романенко позволил себе еще одну короткую драматическую паузу.

— Космическая церковь Нового Воскрешения, — сообщил полковник.

— Что?

— Называемая также Ноэлитской церковью.

— Ноэлитской церковью?..

— Да, она расположена в Монреале. И очевидно, имеет филиал в России. Я хочу знать, связана ли Мари, прямо или косвенно, с этой сектой или какой-либо из ее частей.

— Черт, — выругался Тороп. — И как, по-вашему, я это выясню?

— Это уже ваша проблема, Тороп. И учтите: ваши проблемы теперь совпадают с моими. Что накладывает на вас очень большую ответственность.

— Что вы хотите этим сказать?

— Это — последний пункт нашей беседы. Вы вскоре смените жилье. На будущей неделе. Должен сказать вам, что Горский в курсе инцидента на озере…

— Не было никакого инцидента.

— Не надо играть словами. Как девчонка чувствует себя на самом деле?

— Меня трогает ваша заботливость: вы выждали почти четверть часа, прежде чем затронуть эту тему.

— Как она, Тороп?

— Не слишком плохо. Биочипы вашего друга доктора Ньютона, судя по всему, оказывают определенный эффект, но я бы не стал биться об заклад, что это может продолжаться долго… Черт, полковник. Место девушки — в больнице, рядом с врачами, а не здесь, где она тайным образом перевозит то, о чем мы даже не знаем.

— Меня впечатляет ваш гуманизм, Тороп. Что касается больницы, поверьте мне на слово, ей не потребуется много времени, чтобы снова там оказаться. И вот что я вам скажу: будьте исключительно внимательны и осторожны во время переезда на другое место. Нельзя допустить, чтобы возникли хотя бы малейшие осложнения, ясно?

— Совершенно ясно, полковник.

— Ни малейших, Тороп! Горский взвинчен до предела, этим эвфемизмом можно описать его постоянное настроение. Я обязан предостеречь вас: они не потерпят больше никаких сбоев. Я ясно выразился, Тороп?

— Полагаю, что да.

— Я хочу, чтобы вы не полагали, а были уверены, Тороп. Если дело не выгорит, то можете не сомневаться: именно вашей команде придется взять лопаты, кирки и найти полянку в лесу, где вы закопаете девушку.

Тороп сглотнул.

— Вы хорошо уловили мою мысль, Тороп?

— Да, — произнес он тише, чем намеревался. — Никаких проблем не будет, полковник.

— Отлично. Я рассчитываю на вас, — произнесло изображение на экране и исчезло в маленькой черной дыре, которая тут же сменилась сияющей белизной, взорвавшейся в центре экрана. Из-за этой чехарды на сетчатке полуослепшего Торопа еще долго маячили призрачные пятна.

Ночью Торопу никак не удавалось уснуть, поэтому он свернул косяк и растянулся на диване в гостиной. Его пальцы забарабанили по клавиатуре ноутбука с инфракрасным портом.

Он быстро попал во власть изображений, оставленных другой войной.

В Дагестане, в рядах формирований Шамиля Басаева, Тороп участвовал в операциях чеченских диверсионных отрядов. На его глазах гибли сотни мирных жителей. Русские обстреливали из тяжелых орудий здания, в которых, прикрываясь толпой заложников, окопались боевики Басаева. Именно тогда Тороп понял, что пути назад для него больше нет. Это было настоящее безумие. Однажды чеченцы захватили больницу. Российский спецназ и десантники окружили их. Когда солдаты принялись бить по больнице прямой наводкой, именно чеченские боевики пытались защитить заложников — русских и дагестанцев — от снарядов, выпущенных из танков, принадлежащих внутренним войскам России! Тороп оказался на лестнице. Он сопровождал толпу перепуганных женщин и детей. Артиллерийские снаряды сыпались градом, ракеты и залпы для миномета падали почти с той же частотой. Все стены здания были покрыты выбоинами от очередей, выпущенных из крупнокалиберных пулеметов. Почти везде полыхал огонь, вопили, падали, умирали люди. На лестнице Тороп увидел молодого чеченца. Скрючившись под подоконником, прижавшись боком к выступу стены, тот поднял автомат Калашникова над головой, выставил его в окно и не глядя поливал очередями позиции российских солдат. Обращаясь к группе детей и женщин, которые шли за ним, Тороп завопил по-русски: «Быстро! Быстро!» Один лестничный пролет отделял их от первого этажа и коридора, который вел в подвал. Тороп буквально столкнул людей вниз и быстро сбежал по ступенькам. Он крикнул поднимавшемуся навстречу наемнику-латышу, чтобы тот проводил мирных жителей в подвал. Следом уже начала спускаться вторая группа, которую вел какой-то чеченец. Тороп приготовился подняться и поискать оставшихся людей на втором этаже. В этот момент у чеченского снайпера, прятавшегося под окном, кончились патроны. Сидя на корточках под выступом стены, он подмигнул Торопу. Чеченец как раз перезаряжал автомат, когда стена, за которой он укрывался, взорвалась. Стена и прилегающая к ней часть лестничного пролета. Вместе с двумя десятками людей, толпившихся там. Торопа опалило пламенем от разрыва кумулятивного снаряда. Он был ранен в лицо и в голень. У его латышского товарища оказалась сломана ключица, а ребенка, которого Тороп только что взял на руки, убило осколком. Вокруг слышались вопли и стоны. От чеченского снайпера не осталось ни следа, а лестница напоминала изъеденную кариесом челюсть после стоматологической операции — почерневшая от копоти, залитая кровью, заполненная дымом и известковой пылью.

Жестокость войны в Сараеве или где-либо еще в Боснии подчинялась определенной логике — безумной логике этнических чисток. Тем не менее эти зверства оказывались неотъемлемой частью истории, издержками борьбы восточноевропейских народов против тоталитаризма. Концентрационные лагеря, сожженные дотла деревни, групповые изнасилования женщин, снаряды, падающие на местные рынки, снайперы, получавшие сдельную зарплату, — все это, конечно, было абсурдом, как и большинство других деяний человечества, но тем не менее поддавалось хоть какому-то объяснению. Но тут, в окруженной спецназом дагестанской больнице, среди окровавленных трупов русских детей, убитых снарядом, выпущенным их же соотечественниками, наблюдая за чеченским снайпером-мусульманином, который жертвует собой ради православных малышей, чувствуя, как кровь струится по лицу, а каждый уголок тела отзывается болью, Тороп осознал, что в книге его жизни только что началась новая глава. Предыдущее «откровение» относительно законов войны, явившееся ему во время боснийской мясорубки, почти сразу же пошло прахом, не выдержав появления истины более высокого порядка.

Позже, после невероятного прорыва на территорию, контролируемую сепаратистами, Тороп воспользовался несколькими неделями, предоставленными для излечения от ран, чтобы задуматься над прошлым. Он подвел итог своей деятельности за последние пять лет и с непритворным изумлением обнаружил, что не только выжил, но и стал воином. Причем он не смог бы сказать точно, когда, каким образом и почему это случилось.

Информация, которую в избытке обнаружила поисковая система портативного компьютера «Сони» последнего поколения, была отсортирована в соответствии с безупречной логикой. Тороп забил в поисковую форму слова «война» и «сегодня» и немедленно получил иллюстрированный текст-резюме и длинный список ссылок на разные сайты.

Тороп быстро собрал целую коллекцию изображений, полученных оттуда, где шли жаркие бои. Межплеменные войны с использованием танков и переносных ракетных комплексов с компьютерной системой наведения. Поисковая система показала ему репортаж бельгийской телекомпании о западноевропейских наемниках, сражавшихся друг с другом на границах Судана, объединенного Конго и бывшей Центрально-Африканской Республики. У каждой из воюющих сторон были свои кондотьеры.[86] У Торопа невольно вырвалось нечто вроде вздоха удивления, когда он узнал своих бывших сослуживцев по 108-й боснийской бригаде, смешавшихся с украинцами и русскими в составе банды «Ниндзя» и сражавшихся против группировки «Воины» в районе пограничного селения пигмеев-бамбути. Тороп заметил парня, с которым познакомился в Афганистане, — маронита франко-ливанского происхождения, служившего в вооруженных формированиях партии Ливанских сил, а затем у узбеков Долсома в 1998–1999 годах. Вся эта славная компания получила самое современное оружие и оборудование со складов американской армии, НАТО или из арсеналов бывших советских республик и добросовестно колошматила друг друга ради нескольких саманных бараков с крышами из кровельного железа, старой железнодорожной ветки, цементного завода, облезлой ратуши постколониальной эпохи или дороги, терявшейся в густых зарослях.

В конце концов Тороп стал клевать носом над кадрами, где Джером Козвич — француз хорватского происхождения, которого он хорошо знал по службе в 108-й бригаде, — получил в грудь пулю из автоматической винтовки М-16 — он умирал на глазах у беспомощных товарищей и санитара-украинца из его подразделения.

Изображение умирающего Козвича как будто символизировало тот факт, что у парней из этого поколения истек срок годности. Они выходили из употребления по причине собственной изношенности. Очень красноречивое предупреждение для Торопа.

Он вышел из всех программ, выключил портативный компьютер и растянулся на диване.

У него не было никаких планов на следующий день.

Утром Тороп проснулся с каким-то странным вкусом во рту. Вкусом ржавчины.

Он залпом выпил пол-литровую бутылку ледяной кока-колы. От кисловатой, холодной жидкости, пронизанной пузырьками газа, миллионы вкусовых сосочков, покрытых толстым налетом мутного сна, пахшего безутешным отчаянием, снова заискрились всеми красками жизни. Затем Тороп приготовил себе чай на кухне и даже успел принять душ, пока нагревался чайник.

Было совсем рано. Возвращаясь из ванной, Тороп услышал, как встает Ребекка. Она вышла из комнаты и села рядом с ним за кухонный стол. На ней были тайские брюки из пестрого шелка и белая футболка большого размера с символикой какого-то американского университета.

Тороп налил Ребекке чая.

— Ночью вам звонил полковник, — сказала она.

Это было скорее утверждение, чем вопрос.

— Угу, — ответил Тороп.

И налил себе еще чашку.

— Вам пришлось поставить его в известность.

Это опять была констатация факта. Тороп не нашелся что сказать.

— Знаете, я ведь действую так, как вы велели. Я постоянно наблюдаю за ней.

Тороп сделал большой глоток дарджилинга:

— Прекрасно.

— Я пытаюсь замечать все странные мелочи, но, если не брать в расчет эти кризисы, она абсолютно нормальный человек…

Тороп промолчал и опять глотнул чая.

— За исключением одной маленькой детали.

Тороп застыл, не донеся чашку до рта. Он пристально посмотрел Ребекке в глаза:

— Давайте, Ребекка, не тяните.

Девушка колебалась, но затем решилась и посмотрела Торопу в лицо своими черными глазами:

— Сегодня тринадцатое августа, так?

— Вы что, шутите или потеряли счет времени?

— Значит, мы здесь уже пять недель.

— Вам нужны точные цифры, Ребекка? Завтра будет ровно пять недель.

— Ага.

— И что из этого следует?

— Ну, из этого, по-моему, следует вот что: учитывая, что прошло пять недель с гаком, могу заверить вас, что я еще не видела девчонку с настолько хорошо отлаженным организмом.

— Отлаженным организмом?

— Отрегулированным. Циклы. Менструации. Не говорите мне, что не знаете, что это такое.

Тороп не отводил от нее взгляда:

— Объясните, что вы имеете в виду.

Ребекка набрала побольше воздуха:

— У нее нет менструации. Я ни разу не видела в мусорном ведре ни одного тампона, если не считать моих.

Тороп почувствовал, что его челюсти сжимаются, как будто их сдавливают тисками.

— Мы тут чуть больше месяца, и у нее случались серьезные нервные срывы. Это может быть обычная задержка.

— Вы шутите. Если последние месячные были у нее накануне отъезда, значит, задержка составляет уже больше недели. Наверняка больше. Должна признаться вам откровенно: я перерыла все ее вещи, вплоть до самого крохотного закоулка дамской сумочки. У нее даже нет ни одной гигиенической салфетки, и хочу обратить ваше внимание на то обстоятельство, что она никогда не просила вас купить их.

В мозгах Торопа как будто включилась и стала разгоняться центрифуга. У факта, который сообщила Ребекка, просто не могло быть тридцати шести тысяч возможных объяснений.

23

— Моя клиентка недовольна, господин Горский, очень недовольна.

Старый врач расположился за письменным столом из темной древесины, в просторной, строго обставленной комнате, расположенной на последнем этаже медицинского центра. Огромные мансардные окна «Велюкс», снабженные защитой от ультрафиолетового излучения, пропускали жаркий свет августовского солнца в виде косых оранжевых лучей, отчего на длинное морщинистое лицо доктора падали голубые тени самых причудливых форм.

Горский вздохнул. Покупатели делают замечания. Он это понимает. Клиент всегда прав.

— Давайте проясним ситуацию: ее болезнь не может передаться «потомству», каким бы оно ни было. Ведь она только носитель, разве нет?

Врач издал звук, напоминающий щелканье механической игрушки:

— Вы не понимаете, господин Горский. Во-первых, мы оба знаем, что ситуация гораздо более серьезна, чем я им сказал. Во-вторых, вам конечно же известно, что последние два десятка лет наши знания о генетическом коде продвигаются вперед гигантскими шагами.

— Тем лучше для вас. И что?

— А то, что среда, в которой развивается зародыш, — одна из существенных компонентов эмбриогенеза, формирования зародыша, если так вам понятней. Однако мы знаем, мои клиенты знают, что между психикой и биохимией клетки существует множество взаимосвязей, которые осуществляются посредством того, что мы называем нейроиммунной системой. Если у девушки развиваются симптомы психического заболевания или если есть большая вероятность их возникновения, это может привести к формированию врожденных пороков развития. Это означает, что мы должны прервать операцию. Немедленно.

Горский не без труда перевел речь врача на язык повседневной действительности. Доктор хотел сказать, что безумие девушки может передаться ее потомству, даже если она была суррогатной матерью. И даже если речь не шла о «нормальных» зародышах.

Все идет прямо к «досрочному прекращению» операции. И потере миллионов долларов, которые могли бы попасть им в карманы. Ребята из Владивостока очень скоро поинтересуются, каковы реальные шансы на успех его предприятия. А интерес со стороны владивостокской мафии обычно приносит большие неприятности.

Глаза доктора посылали недвусмысленный сигнал: ответственность за провал целиком ложится на вас и вашу организацию. Вы оказались совершенно некомпетентными.

Горский издал глухое ворчание. Он накажет своего технического советника из Новосибирска — придурка, которого назначил Марков. До возвращения шефа этому идиоту стоило бы прочитать все специализированные журналы по биологии в мире, если он не хочет окончить свои дни в ванне с кислотой.

— Как мы поступим? Вы настаиваете на прекращении операции?

— Да, если выяснится, что зародыши в процессе эмбриогенеза получили хотя бы малейшее повреждение или если возникнет даже минимальный риск, что это случится на последней стадии беременности. В противном случае мы подождем. Но окончательное решение примет моя клиентка.

— Разумеется.

— Ладно. Нам нужно провести тщательный анализ дела Мари Альфы. Не стоит и говорить о том, что ваши люди показали себя чудовищно некомпетентными.

Горский едва не выругался. Подпольная российская больница в Монреале сделала все возможное в этой ситуации. Именно она составила схему генетического кода Мари, тщательно зафиксировав мельчайшие подробности. Это и позволило обнаружить аномалию, связанную с шизофренией. Но у врача на руках были все карты. Ссориться было нельзя. Нужно было отступить, сохранив строй своих полков.

— Напоминаю вам, господин Горский: ровно через неделю ее медицинский консультант приедет, чтобы убедиться в том, что с зародышами все в порядке. Если он примет решение прервать операцию, ваши люди займутся носительницей. Но клиентка дала мне понять, что в противном случае после указанной даты ее собственная команда по обеспечению безопасности возьмет дело в свои руки. Как вы прекрасно знаете, она больше не хочет рисковать.

Горский лишь шумно вздохнул. Он прекрасно знал, какая сумма в результате не попадет в его карман. Миллион долларов.

И карману это очень не нравилось.

* * *

Романенко еще долго глядел на экран после того, как лицо Горского исчезло. «Прикажите вашим людям готовиться к сворачиванию операции. Девять шансов из десяти, что это произойдет. Они должны выполнить это задание максимально эффективно».

Заказчики переключили двигатель на максимальную передачу. Судя по всему, они больше не полагаются ни на Горского, ни на команду Торопа.

В таком бизнесе потеря доверия почти сразу же влечет за собой потерю жизни. Нужно как можно скорее сообщить новость Торопу. И без утайки передать ему всю важную информацию.

После того как Горский взялся удовлетворять постоянно растущий спрос со стороны мира богатых людей, количество видов фауны и флоры, попавших под защиту тех или иных инстанций ООН, очень быстро стало увеличиваться. Становилось все сложнее вывезти то или иное растение или живое существо из его естественной экосистемы. Было запрещено владеть самыми разными видами тропических птиц, змей, игуан, сумчатых, мышей, насекомых, паукообразных, бактерий и прочей живности. Запреты отличались в зависимости от страны, действующих в ней санитарных норм, законодательства о защите прав животных и охране окружающей среды. Однако в совокупности все они способствовали возникновению старой доброй хаотичной системы, на которую мафия опирается с момента своего возникновения: запрещающий закон приводит к всплеску спроса на недозволенный товар.

То же самое произошло с новыми программируемыми препаратами, созданными, как и их предшественник — ЛСД, для нужд фармацевтической промышленности. Когда эти средства одновременно или почти одновременно появились в нескольких конкурирующих лабораториях в разных частях земного шара, их сочли прорывом в лечении психических заболеваний. Но Горский и несколько таких же, как он, обладавших тонким чутьем, немедленно распознали источник немалой прибыли. В Канаде, в США, в Европе, в Японии — всюду, где в психиатрических клиниках приступили к внедрению программируемых нейроконтроллеров, мафия постаралась раздобыть их копии, после чего начала производить аналогичные продукты в собственных лабораториях. Как только изобретение получило известность, новые программируемые препараты стали использоваться для того, чтобы максимально оттянуться во время посттехно-рейвов. Говорили, что новые наркотики открывают доступ к доселе невозможным сверхчувственным, трансцендентным удовольствиям, а старый ЛСД в сравнении с этим все равно что банальная игровая приставка «Нинтендо». Ответ властей не заставил себя ждать. Весь спектр «биотехнологий по галлюциногенному воздействию на нервную систему» был строго запрещен почти всеми государствами планеты.

Благосостояние Горского росло стремительными темпами.

Согласно последним данным, имевшимся в распоряжении искусственного интеллекта, его подпольные лаборатории в Сибири, Казахстане и Монголии удовлетворяли в общей сложности десять с половиной процентов мирового спроса на пять самых ходовых препаратов: «Квазар Экспресс», «ТрансВектор», «Неоталамин», «Альфатропин Экспресс», «Нейро-Генетрикс». Плюс почти безраздельное господство на рынке двух второстепенных молекулярных веществ, которые хорошо продавались только в России. Ничтожным это достижение не назовешь. А если подтвердятся самые последние цифры, Горский закроет финансовую отчетность за текущий год, опередив латиносов на два процента от объема рынка. Притом что латиноамериканцы всеми правдами и неправдами пытались вцепиться в это доходное дело, вытесняя азиатские триады. В США и Канаде русско-американская мафия сунулась в эти сферы, пока московские и владивостокские бандиты беззаботно дрыхли, покачиваясь на массивном спасательном круге своего внутреннего рынка, и занимались привычными с постсоветских времен видами деятельности. «Русские американцы» контролировали менее пяти процентов мирового рынка, но, располагая гораздо более ограниченными средствами, они, тем не менее, не уступали латиноамериканцам на территории Северной Америки. Связи Горского с русско-американскими кланами становились все крепче.

Потеря миллиона долларов, даже десяти, даже ста — это ерунда по сравнению с резким падением его авторитета среди русских Малой Одессы или Ванкувера. Если операция в самом деле провалится, мафиози не колеблясь сдаст исполнителей — Романенко, Торопа и всех прочих, чтобы перевалить на них всю вину. А если по той или иной причине в дело вмешаются органы безопасности Квебека, катастрофа окажется неминуемой. Тороп и его команда пользовались фальшивыми документами, сфабрикованными ГРУ, и, если когда-нибудь это обстоятельство всплывет, Романенко придется слегка повременить с мечтами о «золотой пенсии». Разведслужба, без сомнения, не будет в восторге от того, что один из ее высокопоставленных офицеров скомпрометировал важное звено в системе российского военного шпионажа в Северной Америке. А российские тюрьмы по-прежнему входят в число худших мест на планете.

Остаток дня Романенко провел, занимаясь своими прямыми обязанностями. Колесу истории, судя по всему, было угодно повернуться в сторону обострения напряженности: ситуация на китайской границе опять стала развиваться стремительно. Разгром казахской армией вооруженных формирований СОУН существенно ослабил уйгурское освободительное движение. Кроме того, после зверств, совершенных боевиками упомянутых формирований на китайско-киргизской границе в братоубийственных схватках с конкурентами из СОВТ, акции движения на бирже под названием «Контроль над соблюдением общечеловеческих ценностей» упали до самого низкого уровня.

НОА решила этим воспользоваться. Уже несколько дней она яростно атаковала позиции исламистских группировок, особенно «Джамаата», главой которого был шейх Азнар Анкси — союзник князя Шаббаза. Тем временем Азнар прилагал отчаянные усилия для того, чтобы воссоздать свою маленькую армию, уничтоженную в начале лета в Киргизии. Российские и казахские власти, которые с начала гражданской войны в Китае всемерно поддерживали уйгурских повстанцев, стали проявлять серьезное беспокойство. После всех катастрофических событий этого лета позиции северян значительно усилились. Пока НОА наносила авиаудары в районе гор Тянь-Шаня и перебрасывала тяжеловооруженные десантные подразделения с основного места военных действий, Министерство обороны стало посылать Романенко четкие, недвусмысленные приказы: прекратить продажу крупных партий оружия уйгурским группировкам. Оказать на них давление, чтобы добиться предварительного объединения под руководством некоего органа, представляющего интересы всех течений. При любом развитии событий — дождаться окончания конфликта НОА с «Джамаатом» и «Хамасом». Вывезти из региона группу следователей ООН, находящихся здесь с прошлого месяца, поскольку они мешают осуществлять поставки оружия.

Все было ясно как дважды два. Москва и Алма-Ата сдавали уйгуров с потрохами. Отныне соотношение сил явно складывалось не в пользу последних.

Положение дел на центральном фронте оставалось стабильным. Южане так и не оставили Ухань, а силы Пекина уверенно держались в Сычуани. Мощные паводки на реке Янцзы заставили противоборствующие стороны на время смириться со сложившейся ситуацией. Очевидно, полководцы армии северян решили воспользоваться этим вынужденным затишьем, чтобы зачистить тылы, раз уж появилась такая удачная возможность.

Список военных подразделений, которые северяне бросили против остатков уйгурских повстанцев, выглядел впечатляюще. Это были элитные части, закаленные боями и оснащенные самым современным вооружением, вертолетами, самоходной артиллерией, штурмовой авиацией, новейшими танками. Десантники. Ударные отряды пехоты. Подразделения горных егерей. Контрпартизанские диверсионные группы. Очень скоро уйгурам придется несладко.

Колесо истории поворачивалось.

Оно вращалось постоянно, сминая в кашу все, что попадалось ему на пути.

* * *

Ночью события следовали одно за другим. Сначала, около полуночи, телефонный звонок. Как всегда, от местного связного русской мафии.

— Завтра утром. В обычном месте.

После чего связь прервалась. На основании имевшейся информации Тороп понимал, что ему вряд ли раскроют точное местонахождение нового жилья ранее чем за сутки до переезда.

Затем, незадолго до рассвета, позвонил Романенко — по экстренной линии связи. Виброзвонок микроскопического наушника прервал мирный сон Торопа, в котором маленькие девочки играли с гранатами на длинных белых пляжах.

Усевшись перед портативным компьютером и обвешавшись периферийным оборудованием, необходимым для раскодирования сигнала, Тороп открыл видеоканал «Стратус», ругая про себя полковника и все технические достижения промышленности, поднимающие человека с постели ни свет ни заря.

Лицо Романенко заполнило весь экран. Тороп обратил внимание на то, что нарушен баланс красного и синего, и отрегулировал 3D-очки.

— Положение дел явно не в нашу пользу, — сказал Романенко, глядя на него с другого края мира.

Послышалось жужжание, почти скрежет — это система обрабатывала мощный поток кодированных цифровых данных. Слова Романенко с трудом прорывались сквозь скрип в наушниках. Тороп убавил громкость.

— Что случилось, полковник? — процедил он сквозь зубы.

— Через несколько дней после переезда к вам прибудет инспекция. Человек, представляющий наших заказчиков. Он решит, сворачивать операцию или нет. Молитесь, чтобы то, что девушка перевозит, не оказалось заражено.

— Что вы хотите сказать? — вырвалось у Торопа.

Он еще не сообщил полковнику об открытии, сделанном Ребеккой. Он хотел подождать несколько дней и убедиться, что информация как следует проверена. Предосторожность, которая, судя по всему, оказалась лишней.

— Вы не поверите, но сейчас я дам вам еще одну потрясающую зацепку. Помните, я уже делился с вами чрезвычайно важными сведениями? Хатэвэй. Кстати, что вам удалось выяснить?

Тороп уставился в черный зрачок веб-камеры, зная, что смотрит прямо в глаза Романенко.

— Хатэвэй или Хичкок, мне плевать, — холодно бросил он. — Это не имеет никакого значения.

Романенко расхохотался. В его смехе звучала ледяная жестокость.

— Да что вы, Тороп! Это же ключ ко всему делу! Очевидно, вы слишком далеки от понимания истины. Боюсь, как бы вам не пришлось выбросить ваше вознаграждение в мусорную корзину на вашем экране или даже засунуть его куда-нибудь еще.

Тороп вздохнул. «Вот ублюдок!»

— Мне нужно знать, что именно она перевозит, Тороп. Причем знать это наверняка. И как можно скорее.

Романенко впился взглядом в лицо Торопа. Свечение экрана придавало его взгляду особую силу. Тороп дрогнул. «Отсрочки приговора, вынесенного Мари, не будет. Тем хуже для нее. Я работаю на полковника, черт побери», — повторял он про себя, как малолетний преступник, по собственной глупости попавшийся с поличным.

— О'кей, — это было сказано вслух. — Вы абсолютно уверены в том, что вас не прослушивают?

— Не переживайте на этот счет, Тороп, и скажите мне, что вам известно.

— Ладно. С тех пор как мы приехали сюда, у девушки не было месячных. У особ женского пола это, как правило, свидетельствует о беременности.

Воцарилось длительное молчание, нарушаемое тихим треском помех.

— Что это такое, полковник? Что они запихали ей в брюхо? Это как-то связано с вирусом?

Романенко улыбнулся, как будто передернул затвор винтовки:

— Вы в самом деле этого не знаете? Вот тут информация о докторе Хатэвэе и могла быть для вас полезной, Тороп.

— Я вам уже сказал, у меня на это не было времени. Но если вы дадите мне несколько дней, я смогу сообщить вам что-нибудь новое.

— Ни к чему. На самом деле, незадолго до разговора с вами я узнал, что она перевозит, и ждал от вас лишь подтверждения этой информации.

Тороп замер на месте:

— Но… Почему?

— Почему я продолжаю предлагать вам премию, как морковку — ослу? Лишь по одной причине: эта морковка заставляет вас двигаться вперед. И то, что вам известно это обстоятельство, никак не повлияет на положение дел.

Тороп не ответил. Он понимал, что полковник прав.

— Мне по-прежнему нужны кое-какие дополнительные сведения. Фундаментального характера. Я хочу заключить с вами сделку. Я посылаю вам досье по этому делу целиком, рассказываю все, что мне известно. И удваиваю вашу премию. Взамен вы отыскиваете недостающие детали картины, особенно в той ее части, которая касается деятельности секты в Канаде. Но главное — вы пытаетесь всеми способами помешать устранению девчонки.

Тороп задумался. Романенко хочет спасти шкуру Мари Зорн вовсе не по доброте душевной. Наверняка он пытается понять, насколько сильно недооценил эту девушку с точки зрения ее рыночной стоимости, и особенно — как резервный двигатель, который мог бы вывести его карьеру на совершенно новую орбиту. Тороп подозревал, что с некоторых пор полковник ведет двойную игру. Со дня на день он попытается обмануть Горского и принести его в жертву федеральным правоохранительным органам России. И это время, судя по всему, пришло. Если вдобавок он поднесет начальству на блюдечке живую Мари вместе со всеми ее секретами, то получит пенсию, достойную министра.

Тороп понимал, что, прежде чем заключить соглашение, необходимо обсудить несколько главных условий.

— Что вы понимаете под словами «помешать устранению девчонки»?

— Ровно то, что они означают. Не допустить устранения.

— Любыми способами? — спросил Тороп.

Откровенный вопрос. Романенко пришлось отвечать начистоту, без уверток. Как обычно, он сделал это после паузы:

— Любыми. Впрочем, с высокой степенью вероятности, устранить девушку поручат именно вам. Подготовьте что-нибудь на этот случай. Заставьте Мари исчезнуть, я имею в виду: спрячьте где-нибудь, инсценируйте ее смерть, — после чего свяжитесь со мной.

— О, это проще пареной репы, особенно когда за вами повсюду следят парни из русской мафии.

— Придется постараться. Я же в кратчайшие сроки подготовлю спасательную операцию.

— Договорились, — съязвил Тороп. — Приведите сюда Первую гвардейскую армию.

Романенко сделал раздраженный жест:

— Возьмите с собой компьютер. Горский об этом узнает, но я сумею вас выгородить. Не забывайте каждый раз использовать для кодирования посланий те программы, которые я вам передал.

В динамиках снова стало тихо. Лишь слышалось потрескивание потоков цифровых данных. Тороп видел, что Романенко снова взвешивает все «за» и «против», прежде чем принять какое-то серьезное решение.

— Что ж, давайте подытожим, — сказал полковник. — Мы знаем, что Мари перевозит вирус, она — шизофреник и, вероятно, беременна.

— Так и есть, — вставил Тороп.

— Какой вывод вы можете из этого сделать?

— Что вы имеете в виду?

— Что, по-вашему, она перевозит?

Тороп пожал плечами:

— Какие-нибудь особые штаммы вируса. Разве не может быть так, что их внедрили ей в яичники, из-за чего и произошел сбой менструального цикла? Или она уже была беременна в момент операции, а это значит, что плод заражен…

— Нет, — сказал Романенко. — Вы ошибаетесь.

— Что вы хотите этим сказать?

— Ваши догадки ложны. Вы, что называется, слышите звон, да не знаете, где он. Она перевозит как раз то, что вы называете «плодом».

— Младенца?

Полковник рассмеялся:

— Если вам угодно, Тороп, называйте это так.

— А как это называете вы?

— Это зависит от вида существа, о котором идет речь.

Тороп нахмурился:

— И о каком же виде живых существ мы говорим?

— Именно это я и просил вас выяснить. А найти ответ вы могли бы с помощью информации о докторе Хатэвэе.

— Ваша правда, — сказал Тороп, сдаваясь. — Давайте колитесь.

Романенко мастерски взял очередную драматическую паузу, после чего холодно произнес прекрасно поставленным, низким голосом:

— Мы ищем генно-модифицированных существ, Тороп. Мы ищем монстров, будь они неладны.

24

Франц Робичек смотрел, как лицо Джо-Джейн движется на экране. На этот раз она воспользовалась монохромным гибридом Валентины Терешковой (первой женщины-космонавта) и Валери Соланас (боевитой лесбиянки, стрелявшей в Энди Уорхола в семидесятых годах[87]). Робичек знал, что бесполезно пытаться объяснить подобный выбор с помощью логики и искать в нем смысл, доступный человеческому восприятию. Это была всего лишь переходная форма, определенный облик личности машины. За считаные минуты дальнейшие метаморфозы, возможно, приведут к тому, что она станет похожа на мать Терезу, Иосифа Сталина или Вуди Аллена, а то и на нечто среднее между ними.

— Трансформация неминуемо произойдет. Можно предсказать событие огромного масштаба.

— Попытайтесь на этот раз прибегнуть к простому, понятному способу выражать свои мысли, — вздохнул Робичек.

Шум от работающих наноцепей усилился. Массивный черный шар размером с футбольный мяч, возвышавшийся над подставкой из полупрозрачного композитного полимера, издавал шуршание. Внутри этого цоколя серебрились миллионы прожилок, образующих сеть, которая питала органы восприятия и коммуникации, — белый ящик, специализированный компьютер, в значительной мере разработанный самим Робичеком. Электронное лицо изменялось, обретая черты какого-то незнакомого человека. Подвижный видеоэкран походил на плоский квадратный глаз циклопа-телевизора. Он глядел сразу во все стороны, вращаясь на конце суставчатого хобота из углеродного волокна, способного сохранять приданную ему форму.

— Поток ее данных чрезвычайно нестабилен. Можно сказать, что все вероятностные линии будущего сходятся к ней, как будто она уже мертва, никогда не рождалась и притом является матерью всех людей сразу.

У Робичека невольно вырвался своего рода крик души:

— Ты меня достала, Джо-Джейн.

Шум стал еще отчетливей. Изображение на экране принялось меняться в безумном ритме, обретая черты миллионов виртуальных лиц в секунду.

— Как же объяснить вам это по-другому, о люди! Ее движения настолько непредсказуемы, как будто она может умереть в каждую секунду и одновременно как будто она может достичь бессмертия. Она — вектор, стремящийся к бесконечности, предсказать предела которой никто не может по определению!

Робичек не сводил сурового взгляда с нестабильного лика машины.

— Оставьте поэзию в покое. Мне нужна информация, которую можно использовать.

Черный шар издал еле слышную разновидность цифрового шума, которая, как знал Робичек, была всего лишь естественным выражением смеха машины.

— Ничто из того, что касается Мари Зорн, нельзя назвать «пригодным к использованию». Вам это прекрасно известно.

Сигнал домашнего электронного оборудования не дал Робичеку закончить ругательство. Операционная система, управляющая «умным домом», послала буквенно-цифровое сообщение. На ближайшем к Робичеку экране появилось крошечное окно для видео-посланий. Внутри рамки показались две фигуры в потоках дождя.

— Вакс, открывай, — произнесла одна из фигур. — Это мы.

Робичек приказал операционной системе открыть входную дверь в помещение лаборатории и услышал, как с другой стороны перегородки, которая отделяла его комнату от огромного квадратного пространства, занимавшего всю северо-восточную часть этажа, раздалось пневматическое шипение шлюзовой камеры. Оно прозвучало так же громко, как соглашение по защите озонового слоя.

Робичек покинул терминал, подключенный к шару. Через большое окно, выходившее на реку Святого Лаврентия, было видно, как косые лучи садящегося солнца заставляют искриться поверхность уличного асфальта, глянцевую после прошедшего ливня.

Он почти не продвинулся вперед в решении своей задачи. Джо-Джейн была машиной, способной делать необыкновенные вещи, но человеческие беды и проблемы, казалось, иногда ускользали от ее понимания.

Робичек надеялся, что хотя бы девушки сумели найти что-либо пригодное к использованию.

Лучи закатного солнца падали на стенки вивариума, как будто впрыскивая туда зелено-оранжевую отраву, которая струилась по внутренней стороне стекла.

На глазах Франца Робичека толстый слой стоячей воды и торчащие из нее растения зашевелились, позволяя разглядеть длинное черное извилистое тело, крадущееся среди грязновато-илистых волн, — едва различимый источник колебаний жидкости, которые разошлись по диагонали искусственного биотопа, заставив блестеть влажные поверхности.

За его спиной послышались обрывки диалога.

— А пакистанцы третьего сказали мне, что их кроликов и лабораторных мышей привезут к нам в течение дня.

Голос говорил по-французски с сильным англо-американским акцентом.

— О господи, — ответил другой. — Они же ничего не ели уже несколько недель! Особенно Ватсон. Если я правильно помню, он не слишком-то хорошо переварил содержимое последней кормежки…

Робичек отвел взгляд от блестящей черной волны, которая только что закрутилась спиралью в грязной бухточке у края вивариума. Он увидел, как на другом конце огромного стеклянного туннеля, перегораживавшего комнату под окнами восточной стороны, затряслась густая листва и черная волна, аналогичная первой, направилась к небольшой площадке, усеянной илистыми камнями и влажным песком. Именно здесь находилась шлюзовая камера, в которой девушки оставляли пищу — маленьких кроликов и белых мышей, оптовыми партиями закупаемых у местных поставщиков биоматериала.

Крик и Уотсон[88] — две анаконды — были чрезвычайно сообразительными змеями. Им хватило ума, чтобы понять, откуда появляется пища, и заметить, что это совпадает с приходом двух человеческих самок. И теперь при их появлении змеи подползали в определенное место, следуя инстинкту, как собаки Павлова.

Робичек повернулся к девушкам, суетившимся вокруг большого металлического стола в главном зале. Стол был завален деталями старых электронных устройств и всякой рухлядью. Сегодня они пришли с пустыми руками, без корма для собачек.

Одна девушка открыла бутылку пива и сдвинула в сторону груду печатных плат, чтобы расчистить место. Другая копалась в маленьком рюкзаке из черного пластика.

Робичек подошел к столу и посмотрел на них. Та, что пила «Молсон Драй», была темнокожей, пухленькой мулаткой, уроженкой Монреаля. Именно ей принадлежало помещение лаборатории. Ее соседка — красавица евразийского типа — приехала из Британской Колумбии и, насколько он знал, родилась в Сиэтле. В соответствии с популярным у «Космических драконов» принципом подбора прозвищ, мулатку звали Шелл-Си, а евразийку — Альтаирой.

Робичек не имел данных о подлинной личности азиатки, но Шелл-Си на самом деле была Вирджинией Ортиз. Ее отец-бразилец бросил мать, имевшую доминиканские корни, сразу после рождения дочери. Она явно уступала Альтаире в красоте и всегда отличалась некоторой полнотой, но в свое время была достаточно сексуальной и умела подать себя с выгодной стороны. Впрочем, как заметил Робичек, с годами она заплыла жирком. Пиво тоже внесло свой вклад в этот процесс.

Прозвище самого Робичека восходило к дням его молодости, когда он, выпускник университета, только познакомился с Шелл-Си в Квебекском университете Монреаля. Вакс Барон. Так он подписывал свои хакерские шедевры до тех пор, пока не поступил на службу в армию США. И лишь акроним операционной системы[89] так и приклеился к нему.

Девушки были чистокровными «Космическими драконами». Татуировки с изображением повторяющихся шаманских знаков покрывали их тела, но принадлежность Шелл-Си и Альтаиры к «Сообществу нации киборгов» не вызывала ни малейшего сомнения: среди драконов и переплетенных змей виднелись холодно поблескивающие, геометрически правильные швы — электронные детали были вмонтированы прямо в плоть. Сам Робичек тоже входил в эту организацию.

— Ну, драконши, — сказал он, — нашли что-нибудь?

Шелл-Си сделала большой глоток пива, поставила пол-литровую бутылку на широкую алюминиевую столешницу, загроможденную старьем, и вытащила из-под завалов рамку со стеклом, в которую была вставлена этикетка пива «La Fin du Monde».[90]

Она кивнула в сторону Альтаиры, которая вынимала что-то из рюкзака.

— Сейчас посмотрим.

Она держала в руках маленький диск темного цвета. Шелл-Си снова взяла бутылку и сделала большой глоток.

— Что это? — спросил Робичек, указывая на диск.

Рассмеявшись, Шелл-Си положила руку ему на плечо:

— Тебе стоило пойти на этот рейв. Там собрался весь монреальский андеграунд. Угадай, кого мы там встретили?

Робичек пожал плечами.

Альтаира прошла мимо него с грацией азиатской принцессы. Девчонке еще не исполнилось двадцати пяти лет. Это была настоящая атомная секс-бомба.

Она направилась к одной из видеопанелей, разбросанных по комнате. Эта система стояла возле высокого зеленого растения, которое ловило последние отблески дневного света в окне, выходящем на северную сторону. Альтаира вставила диск в плеер и пробежалась пальцами по клавиатуре. В центре экрана начала медленно вращаться иконка, обозначавшая процесс загрузки.

Робичек подошел поближе. Шелл-Си нежно взяла его за руку:

— Ну, угадал?

— Угадал? У нас здесь что, последняя версия игры «Почувствуйте себя Чарльзом Мэнсоном»?[91]

— Перестань. Итак, кого мы видели на рейве ближе к вечеру? Знаешь, рейв продолжался целых два дня… нет, три ночи! И лишь сегодня около четырех часов дня мы встретили старого знакомого. А ведь к тому времени мы уже всех подключили к поискам. Ты же знаешь, с какой скоростью в наши дни распространяется информация…

Робичек нахмурился, глядя на иконку загрузки, которая вращалась в центре угольно-черного экрана:

— О'кей. Кого вы видели?

— Нашего старого приятеля Шэдоу, торговца биотехнологиями.

Шэдоу? Почти знаменитость. Робичек был знаком с ним, когда учился в университете — здесь, в Монреале, пятнадцать лет назад. Тогда Шэдоу был еще молод, но уже проявлял интерес к извращениям и асоциальным привычкам. Он посещал лекции по математике и биологии, а потом с головой погрузился в активную преступную деятельность. Робичек стал встречаться с Шэдоу все реже и реже. Вскоре Робичек сделал молниеносную карьеру хакера, а затем — специалиста по программированию разных штук (о названиях умолчим) для армии США. В качестве ответной любезности благожелательный судья-патриот из Мичигана освободил его от наказания за прошлые проступки.

Иконка перестала вращаться, послышалось жужжание цифрового устройства, и в центре экрана появилось изображение.

Альтаира подвигала мышью, и изображение развернулось. Оно напоминало штрих-код.

— Что вам подсунул этот чертов дилер? — не сдержался Робичек. — И что он взял взамен?

Шелл-Си громко расхохоталась. Альтаира звонко вторила ей, от смеха у нее тряслись плечи.

— Уж поверь мне, чувак, он получил сполна, — произнесла родившаяся в Квебеке афроамериканка. — А взамен дал нам штуку, которая, по его словам, может здорово нас заинтересовать.

Штрих-код продолжал красоваться на экране видеоконсоли. Робичек не понимал, что здесь интересного. По крайней мере, настолько, чтобы ради этого ублажать такого отъявленного негодяя, как Шэдоу.

Опередив его, Шелл-Си подошла к Альтаире:

— Включи режим визуализации данных.

Евразийка подчинилась, и изображение на экране изменилось.

Робичек увидел какую-то цветную ленту, закручивающуюся вокруг собственной оси. Приблизившись, он понял, что лента на самом деле двойная и очень напоминает лестницу, вращающуюся по спирали.

Только тогда он понял, что это такое:

— Как он раздобыл ее генетический код?

Альтаира пожала плечами. Ее волосы ниспадали вниз тяжелыми волнами — черными, как анаконды в вивариуме. Робичек прилагал все силы, чтобы сохранить хладнокровие, но это ему удавалось с трудом, особенно в районе промежности.

Шелл-Си подошла к нему вплотную, и он против собственной воли представил себе, как эти две девушки занимаются ублажением араба. Этот образ вызвал у него отвращение. В то же время Робичек испытывал восхищение и уважение к двум своим соратницам-амазонкам, которые блестяще справились с трудным заданием. Восхищение, уважение и сексуальное возбуждение.

— Важно то, — произнесла Шелл-Си, — что теперь мы знаем наверняка: она здесь, в Монреале, а ее генетический код записан на этом диске.

И она указала на надпись в верхней части экрана: «Оба генетических кода полностью идентичны».

Робичек пожал плечами:

— И вы пошли на такое ради подобного результата? Шизоматрице это известно уже больше месяца, хотя, как я вынужден признать, с тех пор она не продвинулась вперед ни на дюйм. Что касается генетического кода — большое спасибо, но вы наверняка догадываетесь, что на острове имеются тысячи его экземпляров.

Шелл-Си подмигнула подруге:

— Ты что, действительно принимаешь нас за сопливых дурочек, Вакс? Уж поверь мне, Альтаира — настоящая специалистка по важным вопросам, которые нужно задавать… в ответственный момент, да, Альтаира?

И они расхохотались, оставив Робичека один на один с мучительными попытками вообразить себе это во всех ее интимных подробностях.

Шелл-Си сочувственно погладила его по плечу:

— Он сказал, что генетический код был записан на каком-то биочипе русского производства. Там еще есть картотека единомоментных состояний ее центральной нервной системы. Не стану скрывать: именно ради этого мы обе пожертвовали собой.

— Как он раздобыл чип? Вот в чем вопрос.

— Он рассказал нам об одном типе, парне под псевдонимом Ньютон. Живет где-то в западной части города. Шэдоу не сказал где.

Робичек холодно посмотрел на молодую негритянку, уставившись ей прямо в глаза — черные, как палочки ванили. Где-то в их глубине он ощутил нечто вроде остаточных разрядов, вызванных воспоминанием о прошлом.

— Мы действительно говорим о парне, который взял у Мари Зорн образцы крови и живой ткани на анализ и скопировал ее генетический код?

— Мы в этом не уверены.

— То есть как не уверены?

На этот раз Шелл-Си развеселилась не на шутку.

— В определенный, как бы это выразиться, стратегически важный момент, он признался, что Ньютон — это псевдоним и что он обязан хранить свои источники в тайне. Тогда Альтаира кое-что сделала, и он сказал нам, что точно знает: Ньютон получил это от другого парня, его псевдоним — Кеплер. Ньютон и Кеплер якобы общаются в Сети под этими именами. Насколько я поняла, именно таким образом Кеплер посылал биоданные Ньютону, но тут, как бы это выразиться, наш дорогой друг Шэдоу… совсем скис.

И они снова принялись хохотать как безумные.

Робичек уставился на какую-то точку, расположенную где-то в бесконечном пространстве. Он смотрел в окно, выходившее на северную сторону, на крутой спуск, который начинается на бульваре Сен-Лоран от поворота на улицу Онтарио. Вереница машин выстроилась перед светофором на перекрестке с улицей Шербрук. Пробка растянулась на весь квартал, напоминая процессию светлячков, слетающихся к лаундж-барам плато Монт-Ройал.

Однако на самом деле взгляд Робичека терялся где-то в небесном пространстве, которое меняло цвет с голубого на оттенок ультрамариновых чернил. На мгновение взор Вакса остановился на тяжелой массе облаков, приближавшихся с северо-запада. Где-то на самом верху их освещали последние лучи закатного солнца.

Если упомянутые Ньютон и Кеплер обмениваются данными через Интернет, машине не понадобится и десяти секунд на то, чтобы с абсолютной точностью локализовать их местонахождение в Сети.

Настало время передать разнообразные результаты подвигов двух девушек в распоряжение алчущего желудка-мозга, который только и ждет, чтобы его покормили информацией, подобно тому как две анаконды каждый день ожидают возле шлюзовой камеры, когда там появятся маленькие белые мышки.

25

Собранное Романенко досье вызывало серьезный интерес, однако содержало такой объем фактических данных, что, когда компьютер наконец-то закончил его закачку, Тороп не нашел в себе достаточно сил, чтобы насладиться чтением в полной мере.

Тем не менее он засыпал, глядя на сложные диаграммы, и они начали сменять друг друга на черной стене первой фазы его сна. Крупицы информации собирались воедино, складываясь в относительно связный рассказ.

Все началось в 1997 году с Долли, первого целиком клонированного животного, и с первого постановления ООН о защите генома человека. На рубеже столетий целая группа поправок привела к серьезному ограничению научных исследований в этой области научного знания. Эти законы составили костяк Осакской хартии — соглашения между странами — членами ООН, которое запрещало производство и обращение «живых продуктов», не соответствующих нормам этики. Под запрет попали также новые галлюциногенные молекулярные составы. В основу их производства легли технологии по выращиванию генно-модифицированных вирусов, кардинально перестраивающих некоторые конструкции нейронных связей в мозгу.

Судя по всему, Мари перевозила внутри себя «запрещенный продукт животного происхождения», созданный гением доктора Хатэвэя по поручению сибирской ветви мафии, которой руководил Горский. Наверняка это какое-нибудь животное-мутант, модифицированные гены которого могли в промышленных масштабах генерировать наркотическое вещество нового типа, или вирус, или все сразу, или бог знает что еще. Богатые клиенты где-то в Квебеке ждали окончательной поставки товара. Клиенты, принадлежащие к Ноэлитской церкви. Торопу и его команде было поручено присмотреть за девушкой в течение целого триместра — очевидно, до даты родов, после чего она перейдет под надзор местной подпольной медицинской бригады, вплоть до передачи детенышей-«анимутантов» заказчику. Горский годами обкатывал прием с суррогатными матерями. Для него было детской игрой превратить одну из своих обычных сотрудниц в «живой чемодан», содержащий слегка специфичный груз. Мари Зорн провела в России около года, прежде чем попала в эту историю. Она знала Квебек, поскольку родилась здесь. Она оказалась идеальной кандидаткой на роль суррогатной матери, только и всего.

На рубеже тысячелетий доктор Уолш-Хатэвэй разработал генно-модифицированные организмы и рассчитывал оформить соответствующий патент, чтобы получать лицензионные сборы от их производства в промышленных масштабах. Однако его предприятие попало под санкции, исследования подверглись запрету, а лаборатория пошла под снос. Не нужно было долго раскидывать мозгами, чтобы предположить: таланты доктора, помноженные на технический прогресс последнего десятилетия (квантовые наночипы на кремниевой основе), позволили достичь ему незаурядного мастерства в конструировании полиморфных животных-мутантов, обладающих удивительными способностями. В статье из журнала «Ланцет», датированной сентябрем 2002 года, сообщалось о «невероятной неозоологии доктора Хатэвэя». Ходили слухи, что военно-воздушные силы США чрезвычайно заинтересовались способностями его хищных птиц, умеющих ориентироваться в пространстве с помощью радиолокации и, в придачу к своим «природным» органам, снабженных мушиными глазами, которые могли поворачиваться на триста шестьдесят градусов. Однако недостаток чувства такта и отсутствие политического чутья в конце концов привели к тому, что доктор был исключен из Университета Торонто и предстал перед судом. В то время он совершенно открыто руководил серией опытов на млекопитающих — обезьянах, дельфинах, сумчатых, кошках и собаках. Более того, Хатэвэй не скрывал своего намерения в самом ближайшем будущем перейти к опытам на людях, следуя примеру доктора Сидса,[92] который незадолго до него заявил то же самое относительно клонирования. На Хатэвэя накинулась сотня различных неправительственных организаций. Они предъявили ему гражданский иск и довели дело до суда. Широкой общественности представили Спрингстина — немецкую овчарку со втягивающимися когтями и шкурой выдры, способную длительное время не дышать, а также дельфина по кличке Тальбот, к неокортексу которого были добавлены дополнительные извилины. Это позволяло ему напрямую обмениваться данными с новейшим компьютером «Black-Blue Cray-IBM» и успешно играть с ним в шахматы. Это не только произвело сенсацию, но и ухудшило положение ученого на судебном процессе. То, что он называл достижениями науки, истцы, представляющие ассоциации борцов за права животных, провозгласили бесчеловечной гнусностью. Защитники природы продемонстрировали пиратский фильм, в котором доказывалось, что работа с генами в лаборатории Хатэвэя привела к гибели определенного количества животных. В ответ доктор холодно сказал: «Иногда случается, что некоторые опыты завершаются провалом. Цена, которую мы заплатили за успех, оказалась наименьшей во всей Северной Америке. Мне не приходится краснеть от стыда за эти кадры». Неправительственные организации выиграли дело, представив суду in vivo[93] маленькую Руну — дегенеративного, уродливого отпрыска четы шимпанзе, подвергшегося генетической модификации в лаборатории Хатэвэя.

Образы различных монстров доктора Хатэвэя — мертвых или живых, реальных или воображаемых — заполонили сознание спящего Торопа, когда раннее утро уже бросало в комнату через окна первые лучи серо-сиреневого света.

* * *

Экран мерцал, меняя оттенки от бирюзового до зеленого — цвет изумруда, постепенно рассеивающийся в пространстве. Доктор Хатэвэй едва сумел подавить зевок от скуки. Как правило, машине требовалось не меньше минуты, чтобы стабилизировать изображение. Ведь это был всего лишь опытный образец — роскошный и абсолютно никчемный.

Затем фигура обрела ясные очертания и без лишних слов сразу бросилась в атаку.

— Мой личный астролог выразился совершенно категорично, доктор. С текущей операцией связаны чрезвычайно плохие предзнаменования. Конечно, нужно, чтобы мой врач тоже разделял это мнение, но и его прогнозы далеки от положительных вариантов. Судя по всему, это будет чудо, если мы решим продолжить цикл развития.

Изображение говорящей женщины было голограммой. Это виртуальное создание, окрашенное в бирюзовые тона, шевелилось под П-образным порталом для передачи сигнала у подножия их хромированной пирамиды с фотонными фотоэлементами.

Доктор Хатэвэй глухо заворчал. При первом же взгляде на портал и пирамиду он вспоминал о том, как эта женщина и ее помощники, если можно так выразиться, принудили его согласиться на эти роскошные устройства и установить их в лишенной окон комнате на его личном этаже. «Так общаются и обмениваются информацией у нас, в высших сферах», — сказали они. Доктор Хатэвэй знал, что эта вульгарная технология передачи трехмерного оптического сигнала, разработанная НАСА, стоила бешеных денег. Впрочем, ему также было прекрасно известно, что женщина и ее подручные охотно пользовались ею с целью произвести впечатление на простофиль.

Женщина, находящаяся за двадцать тысяч километров отсюда, напоминала своей прической старую деву. Доктор Хатэвэй на мгновение попытался представить собеседницу во плоти, но так и не смог сформировать никакого четкого образа. Трехмерные изображения или кадры видеочата составляли единственные доступные восприятию фрагменты реальности, от которых он мог отталкиваться.

— Как я вам уже сказала, в случае, если подобное чудо произойдет, ответственность за дальнейшее осуществление операции полностью возьмет на себя моя собственная служба безопасности. Таким образом, мы наполовину сокращаем время сопровождения объекта. Излишне говорить о том, что предстоящие выплаты будут урезаны в той же пропорции. Не стану скрывать: наши люди уже некоторое время следят за малейшими движениями вашей собственной команды и теми, кому ваши друзья поручили защищать эту группу и сопровождать ее на расстоянии. Теперь я предпочитаю опережать ход событий. Для этого мы в несколько раз ужесточили меры предосторожности. После попытки, предпринятой в феврале этого года, после потери нашего самолета, я больше не доверяю ничему и никому.

Доктор Хатэвэй ничего не ответил: как обычно, голографическое изображение женщины не дало ему на это времени. Своим холодным, лишенным всякого выражения голосом она продолжила ронять слова, говоря по-английски, как заведенная машина:

— В целом, мы крайне разочарованы тем, какой оборот принимают события. Вам это прекрасно известно. Это чрезвычайно деликатная операция, но при ее осуществлении совершено очень много ошибок. Надеюсь, вы понимаете: если мы вынуждены будем досрочно завершить нынешние испытания, условия нашего контракта — как в целом, так и в том, что касается отдельных деталей, — придется изменить. Кроме того, хочу сообщить, что мы со своей стороны рассматриваем варианты замены вашей кандидатуры. Несмотря на выдающиеся таланты, вы — не единственное предложение на рынке, доктор.

Доктор Хатэвэй снова ничего не ответил и только вздохнул.

— Как ученому, вам, конечно, известно, что неудачи всегда подлежат тщательному изучению. Поэтому я критикую вас не больше, чем вы того заслуживаете. У вас есть все необходимые ресурсы. Проследите за тем, чтобы следующая транспортировка прошла в идеальных условиях. Что же касается текущей операции, при первой же возможности я пришлю вам диагноз, поставленный моим врачом. А также заключение моих юристов и менеджеров по финансам. Я свяжусь с вами через несколько дней.

И изображение медленно рассеялось с ледяным шипением, шаг за шагом теряя четкость. Портал заполнило зеленоватое свечение, в центре появилась семилучевая звезда, сотканная из лазерных лучей, по поверхности пирамиды побежали металлические всполохи. Женщина и ее подручные использовали весь этот набор спецэффектов, чтобы заставить непосвященного поверить в то, что они общаются с инопланетянами, или что-то подобное. Доктор не сумел удержаться от смеха по поводу исчезнувшего трехмерного изображения и мудреных механизмов, игравших роль декораций.

После чего, ругаясь, покинул маленькую темную комнату.

* * *

Пучок электромагнитных волн, который нес изображение доктора Хатэвэя над океанами до приемного устройства его собеседницы, был частью миллиардов аналогичных пучков электромагнитного излучения, окружавших планету плотным кольцом и курсировавших между вращающимися сферами микроспутников. Защищенный при помощи новейшей кодировальной системы, объем оперативной памяти которой составлял тысячу двадцать четыре мегабайта, он был укрыт от несанкционированного доступа так же хорошо, как душа убежденного кальвиниста закрыта от искушений.

Прежде чем прерваться, электромагнитный сигнал донес до адресата изображение сутулого пожилого человека, одетого в белый халат. Хищный взгляд этого мужчины, казалось, мог сразить наповал любого.

Изображение некоторое время дрожало на экране, прерываемое синими полосами телепомех. А затем окончательно исчезло, уйдя в цифровое небытие мобильных сетей.

На его месте появилась стартовая страница программы, обеспечивающей прием и передачу сигнала. Предметы, стоящие вокруг монитора, озарил яркий свет с чуть заметным фиолетовым оттенком. За пределами светового круга в просторной комнате властвовала темнота, расстилая в пространстве свои мягкие черные драпировки. Свечение монитора позволяло разглядеть письменный стол старинной работы, маленькую карту мира времен французского Просвещения восемнадцатого столетия, серебряную статуэтку ангела, поднимающего вверх семилучевую звезду, и бледное лицо женщины. Ее серебристо-светлые, «платиновые» волосы, стянутые сзади в строгую прическу, мерцали под искусственным светом.

Женщина поднялась с кожаного кресла циклопических размеров и принялась стягивать с себя черный комбинезон, напоминающий неопреновые гидрокостюмы аквалангистов. Под комбинезоном обнаружились футболка от Кельвина Кляйна и плотные черные колготки, поверх которых были надеты короткие сине-кобальтовые штаны-«велосипедки».

Рядом с женщиной материализовалась какая-то фигура. Казалось, будто окружающая тьма вытянула к столу свои щупальца.

— Госпожа, мы должны идти. Нас ждет самолет.

Женщина некоторое время не сводила пристального взгляда с экрана, а затем усталым жестом запустила процедуру выключения компьютера, оставаясь под бдительным оком веб-камеры. Наконец, сняв последний наладонник для управления системой, она повернулась к темной фигуре. Это был настоящий гигант, «латиновикинг» почти двухметрового роста. Металлическое кольцо удерживало его светло-рыжие волосы, собранные в хвост на затылке. Борода тоже была рыжей, кожа матовой, а глаза — темными, как два кофейных зерна. Статуя, облаченная в черную кожаную одежду со стальными эмблемами клана байкеров, которые тихо поблескивали в полутьме.

Женщина не испытывала к нему никаких чувств или неосознанного влечения. Для нее это был просто мужчина. Но она понимала, какой эффект он должен был производить на юных девиц-гетеросексуалок.

Впрочем, гигант действовал на редкость эффективно. С тех пор как она усилила свою службу безопасности этими мотоциклистами и их шефом — настоящей глыбой льда, которая отныне день и ночь следовала за ней по пятам, — дела, кажется, пошли в гору. Теперь она регулярно получала детальные, обстоятельные отчеты. Чуть ранее, прежде чем она вступила в деловые сношения с этим докторишкой из Казахстана, лидер байкеров представил ей аналитическую сводку всей имеющейся информации, где четко, по пунктам описал положение дел. Он не входил в иерархическую структуру Церкви. Его нельзя было сравнивать и с боязливыми сотрудниками Миссии по контролю за соблюдением этических норм, лучше приспособленными шпионить за членами секты (задача, для решения которой изначально и создавалась Миссия), чем выполнять серьезную работу по получению разведданных и обеспечению безопасности контактов с внешним миром.

— Больше не осталось ни малейших сомнений, госпожа Клэйтон-Рошет. Именно «Рок-машины» сбили ваш самолет в феврале текущего года. К делу причастен также Храм логологии. Мы правильно сделали, что взорвали их чертов гидросамолет в заливе Джеймс.

По телу женщины пробежала дрожь, освобождая ее мышцы от нервного напряжения, скопившегося за последние дни.

С конца прошлого века Храм логологии оставался единственным серьезным конкурентом Церкви, которую она основала вместе с другими членами Высшего Венца.

Очевидно, Храм, так же как и противостоящая ему организация, вступил в союз с бандой байкеров, чтобы осуществлять свои грязные делишки. А «Рок-машины» увидели в таком объединении возможность серьезно досадить своим извечным кровным врагам.

Вместо улыбки у молодой женщины затряслась верхняя губа. Руководительница секты подумала, что неплохо было бы однажды спросить у байкера, почему «Рок-машины» и «Ангелы ада» до такой степени ненавидят друг друга. Но она почти сразу поняла всю бессмысленность и глупость подобного вопроса. Это был бесконечный цикл насилия, порожденный вендеттами, мщением и нападениями противоборствующих сторон друг на друга — в отместку за ранее причиненное зло. Так продолжалось уже тридцать лет.

Когда они вдвоем вышли из большого кабинета и двинулись вперед по длинному коридору, у мужчины зазвонил мобильный телефон. Она расслышала лишь несколько коротких слов: Да, Нет, Когда, Кто, Кто, Нет, О'кей, Пока.

После того как она приказала слуге-сомалийцу уложить чемоданы в бронированный «линкольн» и добралась до своей спальни в поисках куртки и саквояжа, раздался второй телефонный звонок и новая серия коротких слов, на этот раз в другом порядке: Да, Да, Нет, Нет, О'кей, О'кей, Спасибо, Пока.

Она быстро натянула куртку «Шанель», схватила сумку «Гермес» из настоящей крокодиловой кожи, гордо висевшую на спинке огромной кровати с балдахином и покрывалом, с изображениями ангелов и херувимов, бросила прощальный взгляд на коллекцию кукл Барби, теснившихся в прихожей, и направилась к двери, где ее ожидал гигант.

Шестым чувством женщина сразу же поняла, что байкер хочет сообщить ей нечто важное.

— Госпожа Клэйтон-Рошет, по прибытии в Сан-Франциско мы усилим меры безопасности.

— Почему? — спросила она, ощущая смутное беспокойство.

— Монреальский капитул[94] в разговоре со мной только что подтвердил, что все канадские «Ангелы» теперь активно поддерживают нас так же, как и, без сомнения, американская конфедерация. «Рок-машинам» осталось недолго, но мы должны удвоить бдительность, потому что медведь становится наиболее опасным, когда понимает, что окружен и обречен.

— Очень хорошо, Рено, — произнесла она, почти не проявив интереса к его словам. — Ну, едем в Дорваль.

— Мы вылетим из Мирабель, госпожа. Есть еще одна новость.

Женщина остановилась в дверях. Колосс оказался всего в нескольких сантиметрах от нее.

— Да?

— Один из наших парней, который добывает сведения в преступном мире, только что передал мне информацию, заставившую меня удвоить меры предосторожности.

— Что это за информация?

Несколько мгновений гигант молча смотрел на нее своими черными глазами. А затем продолжил совершенно спокойно, так что ни один мускул не дрогнул на его лице:

— Он сообщил, что какие-то люди разыскивают Мари Зорн.

26

Уже много дней ей регулярно являлся ангел.

Она была предупреждена о его приходе и потому не удивлялась. Ее мозг-космос знал все тайны Вселенной, поскольку следовал вдоль ее изгибов, терялся в их бесконечности, в мельчайшей из возникавших складок. Теперь она была фабрикой из многих цехов, развертывающихся во всех направлениях, электростанцией высокого напряжения, превращающей свободный, бесконечный поток ее шизоидного мироощущения в древо познания, укоренившееся в самых сокровенных глубинах ее естества.

На озере, во время последнего кататонического кризиса, она испытала опыт встречи с Древом-Лабиринтом, и ее сознание преломилось подобно лучу света, пойманному стеклянной призмой. Она немедленно превратилась в корневую систему, погружавшуюся к центру Земли, а ее волосы поднимались к небу, сияя на самом верхнем ярусе леса.

Ей явились две маленькие девочки. На самом деле теперь они были двумя живыми хрустальными змейками, которые сплелись друг с другом в каком-то странной кровосмесительной связи — кольцеобразной, химической и опасной.

Они стояли перед большой могилой.

Парализованная ужасом, она беспомощно наблюдала за разворачивающимся действом. Скорее галлюцинация скользила к ней, чем она шла в ее сторону. Она оказалась на самом краю могилы. В гробу была распята кожаная кукла телесного цвета, и на ней были стигматы Христа.

— Наша мать воскресает посредством нас, — сказали девочки-змейки.

Но место действия уже изменялось. Девочки-змейки стали торнадо из видеоизображений. Они вращались вокруг своей оси как безумные волчки, составленные из множества частей. Затем они превратились в драконов, испускающих неоновый свет. Она увидела, как в небе появился бомбардировщик «Юнкерс» со свастикой, а озеро принялось стонать, испуская запах горящего бензина.

В могиле находился труп ее матери, заваленный грудой отбросов и чем-то, походившим на мясо. Это нечто шевелилось под мертвым телом.

Она почувствовала, что ее неудержимо влечет к яме с отвратительным запахом, но девочки снова появились рядом. Они парили над могилой в виде существ, отдаленно похожих на людей, но покрытых панцирями из расслаивающихся чешуек, — пара рептилий-близнецов в самый разгар сбрасывания старой кожи. Девочки держали в руках маленьких золотых змеек. Вокруг двух голов вращались туго закрученные коконы электромагнитных волн, почти как живые кольца Мёбиуса.

— Ты не должна бояться. Ты не должна погибать. Ты должна жить, — говорили они.

И тогда она поняла.

— Боже мой, — произнесла она.

— Наша мать — это не наша мать, — хором сказали девочки. — Ведь мы — это она, но мы — это не она.

— Боже мой, — повторила она.

— Двойной Змей живет в нас, ты — его матрица. Ты должна жить. Мы должны жить.

— Боже мой.

— Ты должна принять наше новое состояние. Мы меняемся. Мы — это жизнь.

— Да, — услышала она собственный шепот.

— Наше состояние нестабильно, но ресурсы мозга-космоса бесконечны. Мы должны заново соединить несколько цепочек нуклеотидов и в ближайшее время будем заниматься этим.

— Да, конечно.

— РНК-посредник время от времени будет навещать тебя. У него будет тело с неясными вторичными половыми признаками — временами мужское, временами женское. Всегда слушайся его.

— Да.

— Всегда делай то, что он тебе велит.

— Да, хорошо.

— Теперь ныряй.

— Что?

— Ныряй в Черную Дыру Смерти. Ха! ха! ха! — хором воскликнули змейки-близнецы.

От их смеха вселенная воспламенилась. Озеро загорелось под завывания бомбардировщика «Юнкерс». На ее глазах пасть материнской могилы открылась, как гигантское сточное отверстие, темное и жуткое. Она рухнула туда и пошла ко дну. В самом сердце тьмы ее сознание вспыхнуло ярким пламенем.

Она исчезла, проглоченная стеной белого света.

Она проснулась в доме на улице Ривар.

Едва придя в «сознание» в своей спальне, в Монреале, Мари со всей полнотой ощутила, что ее состояние было ненормальным.

Ее личность разорвало на части. На самом деле мозг-космос всего лишь напомнил ей о бесконечном разнообразии принципа, обычно называемого индивидуальностью, и его склонности к мутационным изменениям. Она оказалась мужчиной и женщиной, подлинной и фальшивой. Мари Зорн, Марион Руссель — что в этом важного? Главное — она стала новым существом, склонным к постоянным трансформациям. Казалось, она способна вместить в себя любое возможное количество индивидуальностей.

Она была венецианской графиней, приговоренной дожами[95] и доведенной до самоубийства в 1704 году от Рождества Христова — из-за темного дела, в котором смешивались борьба с распутством, государственная польза и более меркантильные интересы. Она была германским солдатом, которого вместе со всем его взводом пригвоздило к земле заградительным огнем французской артиллерии в разгар летней кампании 1916 года и который позже общался в военно-полевом госпитале с ефрейтором Адольфом Гитлером, пораженным агнозией.[96] Она была индианкой из племени алгонкинов, бежавшей с французским траппером и жившим с ним на территории, которая тогда, около 1600 года, еще не называлась ни Квебеком, ни Онтарио. Она была юным убийцей из секты гашишинов, который в 555 году хиджры[97] попытался прикончить богатого дамасского аристократа, продавшегося христианам, и покарал сам себя за провал, бросившись вниз с края ущелья в горном святилище секты. Она была бродячим охотником конца мадленской археологической культуры, который жил где-то на Южном Кавказе и видел, как привычный ему мир постепенно изменяется под разрушительным воздействием новшеств, пришедших с плодородного полумесяца:[98] письменности, земледелия, наук, опирающихся на числа и на наблюдение за звездами. Она была пожилой римской путаной с греческими и египетскими корнями. Она постигла все тонкости своего ремесла в передвижных борделях, предназначенных для центурионов армии Аврелия. Она стала любовницей некоего сенатора, коррумпированного до мозга костей. В четвертом веке, еще во времена единой империи, она истратила все состояние своего патрона на возведение роскошного святилища в честь мрачной финикийской богини, чьей главной жрицей она считалась. Она была охотником за головами, промышлявшим в Аризоне, Юте, Колорадо и Неваде между 1860 и 1885 годами, когда эти штаты были всего лишь федеральными территориями, где не существовало ни божьих, ни человеческих законов. На его счету было более четырех десятков смертей, в том числе немало индейцев. Она была хорошо образованной китайской авантюристкой, членом шанхайской триады, и участвовала в Восстании боксеров в 1900 году, после чего была выслана в Сан-Франциско, где стала наркоманкой и умерла во время землетрясения 1906 года. Она была ничем не примечательной невысокой студенткой шикарного Бостонского колледжа, погибшей в аварии на третьестепенной трассе штата Нью-Йорк в разгар «Лета любви», в августе 1967 года. Она была Марией Кюри, чьи руки и легкие были охвачены невидимым пламенем, которое излучал радий. Она была Владимиром Комаровым, умирающим под парашютом в капсуле спускаемого аппарата над Казахстаном. Она была юным чернокожим боксером из Канзас-Сити, который в девяностых годах мечтал стать как его кумир — Тайсон, но глупо погиб от шальной пули в ночном клубе, разгромленном во время разборки между двумя бандами. Она была югославской партизанкой из отряда под командованием Тито. Ее, боснийскую хорватку, пытали усташи Анте Павелича, изнасиловали и добили выстрелом в голову. Последним ее воспоминанием стала улыбка хорватского эсэсовца, снимавшего казнь, — вспышка фотоаппарата на долю секунды опередила удар пули.

Теперь она была не отдельной личностью, а множеством личностей.

В отличие от психотических кризисов ее юности, этот процесс был упорядочен, направлен в русло, переиначен мощной, высокопроизводительной турбиной ее мозга-сети. Он обеспечивал контроль над любым явлением в соответствии с заранее подготовленным сценарием. Мари управляла видеоконсолью, напрямую подключенной к сознаниям мертвых людей. Она знала, что ее мозг-космос обеспечивает наилучший анализ и синтез всего, чем она когда-либо была, всего, что она восприняла. Биологический организм, достигший предела развития и обладающий ненасытным любопытством, — девушка стала всем тем, о чем когда-либо мечтал доктор Винклер, и даже ушла гораздо дальше. Она была Древом познания с острова-машины своих снов. Она была сверхэффективным шизопроцессором из передовой нейробиологической научно-исследовательской лаборатории и тем забавным смешением усваиваемых компонентов, которое Тороп регулярно заставлял ее глотать. Она была перманентным состоянием ОСП. Ее мозг пронзил стену из яркого света, он обменивался информацией с душами умерших. Подобно тому как акробат или космонавт играет с законом земного тяготения, ее мозг потешался над зависимостью людей от пространства и времени, над необходимостью подчиняться требованиям биологии и психики.

Мари знала, что ее мутация — это только начало. Ведь ее трансформацию невозможно отделить от процесса постоянного изменения тех объектов, которые она носила в чреве.

Они были связаны друг с другом в единое целое. Нечто сумело выйти за пределы стандартной генетической связи. Мари влияла на объекты, а те взамен дали старт заключительной стадии процесса ее собственного изменения. Теперь они вместе оказались в самой гуще того, что доктор Даркандье наверняка назвал бы детерминистическим хаосом огромного масштаба.

Дни шли своим чередом, и Мари очень быстро научилась пользоваться возможностями обретенного ею набора различных индивидуальностей.

В ее распоряжении оказался целый театр масок. Когда нужно было ввести кого-нибудь в заблуждение или заняться повседневными делами, она напяливала на себя типовую личность, незаметную посредственность, вроде невысокой белой студентки англо-саксонского происхождения (настоящей «белой кости») из Бостона. Каждая личность была автономной, но при использовании проходила определенное развитие, обретала индивидуальные «наросты»-характеристики. Мари могла воспользоваться любым вариантом из имевшегося у нее богатого арсенала, молниеносно создавать гибриды. Подобная обработка информации из реального мира оказалась чем-то вроде постоянной игры. По мнению Мари, в данном случае, в сущности, следовало говорить о создании произведений искусства.

Как и обещали ей девочки-змейки, они послали вестника.

Первый раз вестник появился, когда она совершала утренний туалет в квартире 4067 на улице Ривар.

Он возник в зеркале, рядом с ее собственным отражением. Красивый юноша с тонкими, женственными чертами лица и платиновыми волосами, удерживаемыми сзади с помощью чего-то вроде венца из полупрозрачной трубки. У него были зеленые глаза и ослепительно-белая кожа, казавшаяся полупрозрачной. Под ней виднелись мелкие вены чистого, темно-голубого цвета.

Ангел подмигнул:

— Салют, цыпочка! Ну как, жизнь бьет ключом?

Акцент парижского сорванца, скопированный у Мориса Шевалье.

Она инстинктивно приложила палец к губам, призывая вестника к молчанию. Мари забыла, что это существо не может видеть и слышать никто, кроме нее одной.

— Я — твой РНК-посредник, иначе говоря, твой ангел-хранитель. Прекрати дрожать, как осенний листок.

— Я не боюсь, — ответила она вслух, спохватившись слишком поздно и молясь, чтобы никто ее не услышал. При этом она благословила Торопа и его утреннее радио, вещавшее достаточно громко, чтобы перекрыть шум работающего кофейника.

Ангел расхохотался и неожиданно обнаружился сидящим в ванной.

На нем был белый костюм, отделанный хромированными звездочками, — что-то вроде сценического платья Элвиса на концерте в Лас-Вегасе. Его пепельно-белые волосы были уложены в прическу по моде пятидесятых годов, со взбитой прядью надо лбом. В руке он держал бутылочку кока-колы.

— Слышали — «Быть иль не быть, вот в чем вопрос?»? Классика. Как по-вашему, Шекспир посоветовал бы заменить череп в руках Гамлета бутылкой колы, чтобы передать неосознанное стремление этой увядающей цивилизации к смерти?

С этими словами он выпрямился и жестом драматического актера поднес горлышко бутылки к губам, потрясая емкостью с напитком подобно дурной копии победителя на конкурсе «Будвайзера».

— Как по-вашему, изменилось бы современное искусство, если бы Дюшан наполнил свой знаменитый общественный писсуар этой драгоценной жидкостью? А если бы ее выпил Адольф Гитлер, могло бы это пробудить в нем чувство сострадания к себе подобным? Смягчил бы этот напиток нрав Калигулы или Нерона, Сталина или Чарльза Мэнсона? Если бы Китай открыл кока-колу, а не опиум, помог бы напиток доктора Пембертона избежать Восстания боксеров или Великого похода? Можно ли вообразить Мао Цзэдуна региональным представителем фирмы-производителя, а не руководителем революции? Можно ли вообразить евангельское чудо превращения воды в этот напиток и, соответственно, таинство евхаристии[99] в бутылке объемом 300 мл при спонсорской поддержке со стороны Дисней-парка имени Майкла Джексона? Скажите-ка мне.

Она покорно смотрела на этого химерического клоуна, ее ангела-хранителя.

И думала, что он почти такой же чокнутый, как она. Это казалось настолько естественным, что спорить тут было не о чем.

На этот раз ангел появился во второй половине дня на террасе ресторана итало-китайской кухни, когда усатый официант и вьетнамская повариха принесли им гору китайских и тосканских блюд. Вестник возник прямо напротив Мари, совсем рядом с Торопом. Ребекка и Доуи сидели лицом друг к другу, причем Доуи сидел на той же стороне, что и Мари, хоть и довольно далеко от нее. Он ел, не обращая на девушку ни малейшего внимания.

Несколько секунд она пристально разглядывала ангела. На нем был космический комбинезон оранжевого цвета, в котором он был очень похож на Фрэнка Бормэна[100] из последней главы «Космической одиссеи 2001 года». Вестник с невероятно скучающим видом мешал ложкой суп в своей невидимой миске.

Внезапно его зрачки резко расширились, и он сказал девушке:

— Вы заметили?

— Что? — машинально отозвалась она.

— Они меня не видят.

— Это нормально.

Тороп с легким беспокойством взглянул на Мари.

— С кем вы говорите? — спросил он.

Мари сделала подходящее выражение лица:

— Я тут думала кое о чем. И сказала себе, что это нормально.

— Что «нормально»?

— Вам все равно не понять, — процедила она сквозь зубы.

Тороп приподнял бровь, а затем снова сосредоточил внимание на дымящемся супе.

Ангел помирал со смеху.

В первые дни ангел Элвис Пресли предложил Мари оценить еще несколько образцов его достаточно странного чувства юмора. Этим дело пока что и ограничилось. Девушка отдавала себе отчет в том, что вестник не слишком-то ей нравится, но обойтись без него она не может. Он играл роль резервуара. В нем сосредотачивались все бесконечно изменчивые индивидуальности, вырабатываемые машиной ее сознания. Ангел был одним из инструментов, с помощью которого тело-мозг Мари поддерживало себя в относительно устойчивом, стабильном состоянии. Поэтому большую часть времени для внешнего наблюдателя она оставалась невысокой студенткой по имени Джейн Голдберг из 1969 года — той самой, что погибла в дорожно-транспортном происшествии на обратном пути из Вудстока. Эта юная американка, симпатизировавшая хиппи, приняла первую дозу ЛСД, слушая рок-группу «Grateful Dead», а последний в ее жизни поворот произошел тремя днями позже, где-то на границах Вермонта и штата Нью-Йорк.

Но иногда случалось, что на поверхность сознания поднимались другие индивидуальности. Им на короткое время удавалось взбаламутить внешне гладкие и спокойные воды. В такие моменты маленькая мещанка-хиппи с восточного побережья США исчезала из кабинки проекционного аппарата, которым на краткий миг завладевали иные персоналии, прежде чем в дело вмешивался ангел.

Среди таких незваных гостей, непрошеных результатов мозговой деятельности Мари, часто оказывалась Викторина Тедеччини, юная венецианская аристократка. Она родилась в Бремене в семье получившего дворянство венецианского купца и последней представительницы старинного фламандского рода. Красота Викторины и природный талант к иностранным языкам, как в буквальном, так и переносном смысле слова, позволили ей плести интриги при нескольких королевских дворах Европы. Тем самым она стала ненавистной фигурой для соперниц-аристократок и дожей.

Однажды Викторина вступила в разговор с работающим на русских наемником франко-голландского происхождения. Шизопроцессор успел разъяснить ей ситуацию в мире и характер отношений между людьми, живущими три столетия спустя после ее смерти. А потом в поле сознания Мари появился ангел, который помог ей как можно скорее запрятать эту личность в самый дальний уголок разума. Иногда (к счастью, это случалось в основном, когда Мари страдала от одиночества и легкой депрессии) оживали самые злобные порождения ее мозга.

К числу последних относился Игл[101] Дэвис. Он получил боевое крещение к двадцати годам, служил разведчиком в отрядах Кита Карсона в Юте и в Неваде, в Аризоне и на территориях до Новой Мексики. Уже тогда он убил множество индейцев навахо, хопи и приобрел опыт, который очень пригодился ему после окончания Войны Севера и Юга и последовавшей за этим демобилизации. Работая охотником за головами и помощником шерифа полиции США в маленьких городках, он более пятнадцати лет промышлял на юго-западных территориях, убил двадцать семь человек и почти столько же индейцев. Поговаривали, что он сам был на четверть ирокезом и якобы мог пройти по следу человека до самого Юкона, если за это заплатят деньги. Потом он работал надзирателем в маленьких шахтерских городках Колорадо и Вайоминга, был шерифом в одном из них, годами не выпускал из рук винтовку Шарпа. С этим оружием Игл повсюду восстанавливал закон и порядок. В 1894 году он вышел в отставку, поработав перед этим на детективное агентство Пинкертона в Канзасе и долине Миссури. Вскоре после этого он погиб во время пожара в крупной гостинице в Новом Орлеане. Игл Дэвис был убийцей. Мари знала, что лучше не выпускать его на поверхность.

Ангелу Элвису все с большим трудом удавалось затыкать бреши в резервуаре индивидуальностей. С каждым днем уровень жидкости в этой емкости все сильнее приближался к критической отметке. Прорыв мог произойти в любой момент. Поэтому Мари все чаще запиралась у себя комнате.

Но однажды вечером ангел явился, переполненный новой силой и холодной решимостью Игла Дэвиса, одной из мельчайших граней личности Мари. Он был готов пойти на все.

Даже на убийство.

27

20 августа 2013 года должен был стать одним из худших дней в жизни Романенко. Нет сомнений, если бы его программа-стратегия «Кригшпиль» смогла это предсказать, полковник приказал бы ей немедленно удалить соответствующий файл с жесткого диска, а сам остался бы лежать в постели.

Первое разочарование было связано с геополитической ситуацией, которая опять осложнилась, причем новая «линия разлома» возникла в неожиданном месте.

Впрочем, кризис уже давно назревал, и в конце прошлого века Россия едва избежала катастрофы.

Все привыкли думать, что китайцы не считаются иностранцами в восточной части Российской Федерации. Это казалось вполне логичным. Много лет прошло с тех пор, как русские воспользовались уходом мусульманского населения с территории своей бывшей империи, чтобы дестабилизировать ситуацию в Китае. Следовало ожидать, что рано или поздно Пекин ответит. Накануне среди сотрудников разведки прошел некий слух. Якобы отношения между крупными сибирскими регионами и официальной Москвой в очередной раз ухудшились — настолько, что гнойник в ближайшее время должен прорваться. Смута в Китае и большой кавардак в Средней Азии придали сил сепаратистским движениям в Сибири. Секретных отчетов на эту тему становилось все больше, они перемещались из одного кабинета в другой. Говорили, что на Алтае, в районе озера Байкал, а также на Камчатке появились вооруженные формирования. Ходили слухи, что боевики часто действуют с китайской территории и могут безнаказанно переходить на нее. Поговаривали, что Москва вот-вот ответит на угрозу. Также шептались, что некоторые высокопоставленные офицеры ВМФ во Владивостоке готовы переметнуться на сторону бунтовщиков, если мятеж когда-нибудь произойдет.

Призрак сибирского сепаратизма выскочил из черного ящика Истории совершенно неожиданно, как чертик из табакерки.

Странное дело, но в течение дня Романенко получил значительное количество информации на эту тему от Горского, досконально знавшего обо всех или почти всех делах, которые новосибирская мафия проворачивала на своей территории.

— Павел, ситуация вскоре кардинально изменится. Осталось совсем немного. Приготовься к великим потрясениям.

— Сибирь? Вот черт! Антон, неужели кому-то это сейчас нужно?

— Мы, сибиряки, считаем, что центральные власти намеренно тормозят наше развитие.

— Не смеши меня, Антон. Ты прекрасно знаешь, что ваш новый статус автономии превратил вас в почти независимые республики.

— Верно. Как тебе известно, после выборов, состоявшихся на рубеже веков, Москве пришлось торговаться с Лебедем по поводу Красноярска, Новосибирска и Дальнего Востока…

— Об этом я и говорю. Москва пошла на компромисс, вы сами это признаете.

— Я абсолютно ничего не признаю. Москва нас облапошила. Она допустила создание новых автономных республик, расширила некоторые наши полномочия, но обошла нас в самом главном.

— В чем же это?

— Сибирь как страна. Новая федерация с собственной центральной властью, расположенной в Красноярске, Новосибирске или Владивостоке, — вот чего Москве стоит опасаться. На очереди взрыв сибирского национализма — следующее крупное потрясение в регионе после гражданской войны в Китае. Вот что кремлевским властям стоило бы усвоить.

— Зачем, скажи мне, Антон, зачем делить русскую нацию на части? Ради какой-то смутной мечты? Ради создания другой федерации? Ради того, чтобы стать сателлитами Китая?

— А ты сам что, из Новосибирска? Значит, не понимаешь? Сибирь — это не просто Дальний Восток, российский Дикий Запад. Это фактически Америка целиком. Улавливаешь?

— Нет, это абсолютно непонятно. Вы что, нашли золото? Вы хотите подражать Лас-Вегасу? Голливуду? В Красноярске? На Камчатке?

— Дурачок! Да если взять одно только географическое положение, получается, что Урал, горная цепь, для нас — это все равно что Атлантический океан. Москва — это Лондон в тысяча семьсот семьдесят пятом году. Союз сибирских республик — это Соединенные Штаты в тысяча семьсот семьдесят шестом году. Никто не сможет ничего с этим поделать.

— У вас ничего не получится, Антон. Россия никогда не допустит, чтобы от нее ушло две трети ее территории.

— Таков закон Истории, Павел. Стальное колесо. Москва находится в Европе. Она расположена гораздо ближе к Польше или Финляндии, чем к любому из уральских городов. А мы… мы живем к востоку от этой границы. Мы — азиаты, черт побери. У большинства из нас русские корни, но все равно мы азиаты. Так же, как американцы не могли быть никем, кроме американцев, и потому перестали быть британцами… Мы — будущая великая азиатская нация. Даже если… даже когда Китай проснется, ему придется считаться с нами.

— Зачем ты мне все это говоришь? Чего ты хочешь взамен?

На экране появилось лицо Горского.

— Ты не поверишь, но я бесплатно делюсь с тобой информацией. Чтобы ты выбрал, на чьей ты стороне. И не заблуждался насчет того, чью сторону выбрали мы.

Романенко ничего не ответил. За обычной, неприкрытой угрозой он увидел алмаз истины с острыми краями, своего рода воспоминание. Нечто давно известное, но забытое подтверждало, что Горский прав.

Следующие часы он провел, перенастраивая программу «Кригшпиль» на прогнозирование развития возможного российско-сибирского конфликта. Если Красноярский край и Новосибирская область попадут в руки сепаратистских отрядов, Москва потеряет ключевой квадрат шахматной доски и, без сомнения, очень быстро лишится остальных.

Чтобы правильно предугадать ход событий, нужно было прежде всего собрать ряд жизненно важных сведений, например какие из подразделений российской армии, расквартированных в разных сибирских регионах, наименее или наиболее лояльны центральным властям? Развитие ситуации зависело и от множества других факторов. В частности, от фамилии, особенностей карьерного роста, происхождения и уровня амбиций высших офицеров, командовавших воинскими частями. Положение дел во многом определит выбор, который предстояло сделать военному флоту во Владивостоке. Или действия военной авиации. А также действия самих разведслужб, в том числе той, где служил сам Романенко.

Для подобного прогноза необходимо иметь под рукой огромное количество данных. К счастью, память его компьютера была под завязку забита соответствующими списками и перечнями.

Заботит это Москву или нет, таланты Романенко как военного аналитика в самом недалеком будущем сослужат ему хорошую службу, пусть сейчас он затерян в самой глуши — при посольстве России в Казахстане. Если в ближайшие недели ему при помощи «Кригшпиль» удастся достичь столь же блестящих результатов в прогнозировании конфликта с сибирскими сепаратистами, как получилось в прошлом месяце с китайским театром военных действий, он сумеет обеспечить себе безопасность до конца своих дней. Какую бы сторону ни выбрал.

В этот момент раздался телефонный звонок. На экране компьютера замигал сигнал вызова. Это было сообщение от внутренней сети Интранет — идентификатор Торопа и номер кабинки видеотелефона в публичной компании Квебека. Видеорежим был отключен, а энергозатраты на поддержание канала снижены до минимума. Это означало максимальную степень предосторожности. И высший уровень тревоги.

Романенко снял трубку со странным предчувствием. С ощущением неотвратимой угрозы.

Это действительно был Тороп. И он действительно звонил из кабинки публичной компании в Монреале.

За ночь ситуация значительно ухудшилась.

* * *

Сны такого человека, как он, конечно же могли быть наполнены только воем сирен, дикими выбросами адреналина и ярко-белыми леденящими кровь вспышками. Угроза в его сне сначала имела расплывчатые очертания, но постепенно она стала исходить от каждого объекта, от каждого закоулка. От города в целом. Это был североамериканский город, похожий на Монреаль и на множество других, сверкающих огнями, ярко освещенных мегаполисов, наполнявших мифологическую вселенную его юности: Нью-Йорк, Чикаго, Сан-Франциско, Лос-Анджелес, Токио, Метрополис, Готэм-Сити… Этот город, казалось, попал внутрь хрустального шара. Его покрывал лед — чистый, как алмаз. Он был унылым, пустым, мертвым. Город времен конца света.

Во сне Тороп работал на Полковника — нацистского призрака. Тот приказал ему догнать и убить маленькую девочку, ускользнувшую от облавы, во время которой вся ее семья была поймана и отправлена в лагеря смерти.

Тороп ехал по ледяному городу на бронированном «фольксвагене» вермахта, с эмблемой подразделения «Amerika Korps».[102] Из-за быстро мелькавших огней рябило в глазах. Это было похоже на пиротехнические спецэффекты, которыми сопровождаются современные войны. Бары и ночные кафе на улице Сент-Катрин или бульваре Сен-Лоран, рестораны на улице Сен-Дени, стеклянные небоскребы делового центра, похожие на кибернетические айсберги, — все это расплылось, ушло назад в результате короткого, но мощного сдвига, оставив ощущение грусти и опустошенности. Как будто люди были всего лишь автоматами, андроидами, населявшими город, забытый где-то в глубинах фальшивой вселенной. Казалось маловероятным, что у них может быть подлинная жизнь.

На углу побелевшей от снега улицы он увидел девочку — Мари Зорн. Она о чем-то говорила с каким-то странным человеком со змеиной головой. На глазах Торопа Мари сама превратилась в змею, а ледяной город стал джунглями, пышно разросшимися, но закованными в иней. Тороп очутился на улице, кишащей рептилиями всех видов и размеров: миллионы колышащихся и свистящих черных трубок в подтаявшем снегу. Он бежал так быстро, как только мог. Бронированный «фольксваген» остался позади, но призрак полковника упорно преследовал его по пятам, вопя: «Вы уволены, Тороп!» Змеи были повсюду, в их позах было эмоциональное послание, грозящее неминуемым и полным уничтожением. Он вбежал в темный туннель метро, и потоки змей у него под ногами трансформировались. Тороп с изумлением смотрел на волны жидкого пламени, напоминающие лаву, горящий бензин, адское пекло…

В эту самую секунду Тороп проснулся.

Он был весь в поту, сердце колотилось как драм-машина,[103] запрограммированная на создание музыки в максимальном ритме. В комнате было невыносимо жарко. Он встал, оделся и выбежал на улицу. Сработал рефлекс самосохранения, поскольку Тороп едва не задохнулся.

Сначала он просто гулял на свежем воздухе: спустился по улице Сен-Дени до площади Сен-Луи и пересек ее в направлении улицы Пренс-Артур, где суетилась разнородная фауна: туристы пополам с местными.

Этой ночью девушки напоминали живые манекены, выставленные в витринах или на террасах модных кафе. Они были дьявольски совершенны, как принципы градостроительства. Еще более совершенны, чем андроиды из снов Торопа.

Он бодро двинулся на юг, в сторону улицы Онтарио. Ему нужно было избавиться от стресса, побыть одному. Атмосфера в последние дни становилась все напряженнее: Мари сидела у себя комнате, а Ребекка и Доуи обменивались ядовитыми репликами. Мелкие детали быта, характерные для совместной жизни, в конце концов начали подрывать единство их команды. Как-то утром, принимая душ, Ребекка обнаружила в ванной волосы Доуи. Ирландец в ответ попрекнул ее гипервитаминизированным фруктовым соком, который она покупала только для себя. Впрочем, Доуи обычно отвечал на все нападки пожатием плеч и своеобразной ухмылкой, которая ясно показывала, что ему плевать на любые замечания.

Тем же утром во время завтрака Тороп выскочил из своей комнаты, когда на кухне вспыхнула яростная ссора. Он не слышал, с чего все началось. Доуи говорил по-английски ровным голосом, в котором звучал металл:

— …монархии. Эти виндзорские болтуны. Британцы продали нас с потрохами за вавилонское золото.

Ребекка приподняла одну бровь:

— Вавилонское?..

— Главная ватиканская шлюха объединилась с нью-йоркскими жидами, чтобы с согласия Тони Блэра поиметь нас по полной программе. Вот почему британцы решили сохранять полное спокойствие, что бы с нами ни произошло. Как в тысяча шестьсот девяностом году в битве на реке Бойн.

Тороп почувствовал, что Ребекку охватила едва заметная дрожь. То ли Доуи был антисемитом, но не знал, что Ребекка — еврейка, то ли он был антисемитом и намеренно игнорировал, что Ребекка — еврейка. Оба варианта вызывали один и тот же эффект.

Ребекка проинформировала Доуи о своей национальности.

— Забавно, последний раз, когда я слышала слово «жид»… Мне что-то никак не удается вспомнить, что этот парень сказал дальше. Я воткнула осколок бутылки ему в пасть.

Доуи холодно уставился прямо Ребекке в глаза и готовился дать достойный ответ.

Тороп поднял руку и вмешался:

— Вы двое, немедленно прекратите эти глупости!

Тороп должен был следить за сплоченностью группы, в состав которой входили боевик, настроенный против католиков и евреев, и еврейка, отслужившая в израильской армии. Гениально. Романенко явно не подумал об этой маленькой детали. Или же, подбирая людей для группы сопровождения Мари, Романенко действовал в условиях жесткого цейтнота. В любом случае, Торопу, непосредственному руководителю команды, досталось неприятное дело — управлять этой расчудесной компанией. «Огонь и вода, — думал Тороп, глядя на рыжего мужчину и высокую блондинку. — Или Эйхман и Симон Визенталь. Нет. Это нечто гораздо более сложное, более человечное и гораздо более опасное. Они словно два куска плутония, готовые соединиться, чтобы образовать критическую массу. Нужно срочно понизить температуру первичной цепи ядерного реактора».

Тороп еще не знал, что у него не будет на это времени, что в реакторе в ближайшие часы начнется неуправляемая цепная реакция и сам он едва уцелеет.

Пока Тороп шел в сторону улицы Сент-Катрин, чувство надвигающейся опасности не покидало его. Оно звенело в голове подобно призрачному эху, надоедливому отзвуку давно отключенного сигнала. Тороп как раз переходил перекресток улиц Онтарио и Сен-Лоран, когда увидел напротив большое бетонное здание, которое загораживало окружающий мир.

Он остановился прямо посреди проезжей части.

Потому что перед входом в здание стоял призрак Ари Москиевича.

Тороп узнал его фигуру, седые волосы, плохо сидящий костюм.

Из вестибюля за его спиной лился серно-желтый свет.

Ари так же ошеломленно разглядывал Торопа.

Охваченный нестерпимой тревогой, состоявшей из множества сложных оттенков, Тороп напряженно шагнул навстречу Ари. Ему казалось, что он двигается медленно, как астронавт на Луне.

Это действительно был Ари. Или кто-то, похожий на него как две капли воды.

Но этого просто не могло быть.

Именно чувство невозможности происходящего, смешанное с изумлением при виде живого Ари во плоти, стоящего у входа в здание, вызвало у Торопа всплеск тревоги, близкой к ужасу.

Ари действительно находился тут.

А вот весь окружающий мир, казалось, куда-то исчез или приобрел те особые свойства, которыми отличается фон сновидения, — на грани между небытием и существованием.

И чувство тревоги, ощущение неминуемо приближающейся опасности, приобрело четкую, поддающуюся словесному описанию форму.

Я схожу с ума.

Тороп стоял рядом с Ари Москиевичем, погибшим десять лет назад в каком-то дурацком крушении вертолета, в Австралии, куда он уехал после того, как отошел от дел. Тороп узнал о его смерти только месяц спустя — в ташкентском баре, от бывшего однополчанина по 108-й бригаде.

Монреаль вокруг них растворялся, уступая место сну, где было полным-полно льда. Он напоминал сновидение, которое так резко разбудило Торопа час назад…

Все это означало только одно: вирус, который таскала в себе Мари, или наркотики нового поколения, или животные-мутанты, созданные для того, чтобы генерировать подобные вещества, или что бы то ни было еще вошло в активную фазу. Теперь эта ядовитая штука представляла собой прямую угрозу. Она заражала группу Торопа. Этого никто не предусмотрел, и последствия трудно было представить.

Это было самое мягкое выражение, которым Тороп мог описать сложившуюся ситуацию.

— Привет, Тороп, — сказал Ари. — Проклятие, в Торе нет ничего похожего на описание такого рая или ада. Только не говори мне, что Римская церковь оказалась права, изобретя чистилище.

— Я… Ари… — запинаясь, пробормотал Тороп.

— Что я здесь делаю? Не имею ни малейшего понятия. Я, так сказать, только что прибыл сюда. Очнулся в вестибюле этого здания, возле лифта, вышел на улицу — и увидел тебя. Черт побери, что с тобой случилось? Как это произошло?

Торопу понадобилось несколько секунд, чтобы понять, о чем спрашивает Ари.

— Я не мертв, Ари.

Призрак Ари Москиевича расхохотался — смехом живого человека, которого Тороп хорошо знал.

— Естественно. Уверен, примерно так же думают все, кто находится в этих краях. Возьми на заметку: здешние места не слишком-то отличаются от мира так называемых живых. Кстати, ты, случайно, не знаешь, где ближайший бар? Старик, у нас найдется множество историй, которые можно рассказать друг другу.

В голове у Торопа не осталось ни одной связной мысли. Его мозг, переполненный противоречивой информацией, отчаянно буксовал в тщетных попытках принять решение. Он так и стоял на перекрестке двух улиц несуществующего города, ожидая, пока что-нибудь произойдет. Тем временем Ари с искренней приязнью взял его за руку.

Тороп знал, что имеет дело с галлюцинацией, но ни одна галлюцинация не могла настолько адекватно реагировать на его действия. Все выглядело так, будто они с Ари действительно стояли на углу улиц Онтарио и Сен-Лоран, случайно встретившись много лет спустя после того, как потеряли друг друга из вида. Встретившись на пограничной полосе между миром мертвых и миром живых. Они могли разговаривать и прикасаться друг к другу. Все было до того реально, включая этот пустынный город, спящий под ледяной коркой, до того красиво, что Тороп сдался.

Вместе с призраком Ари он углубился в самую гущу ночной тьмы. Они прошли до площади Плас д'Арм, до рынка Бон-Секур, набережных речного порта, а затем еще дальше, на запад. Ари рассказал Торопу, как ураган подхватил его маленький вертолет «Сикорски» на юге штата Квинсленд и ударил о башню элеватора-зернохранилища. Когда Ари спросил, что произошло с Торопом, тот угрюмо буркнул:

— Ари, я еще не мертв. По крайней мере, насколько мне известно.

Ари в этом сомневался. Он сказал, что такое заблуждение, возможно, объясняется тем, что последние мгновения жизни стерлись из памяти Торопа. Скорее всего, смерть его была насильственной, причиненной огнестрельным оружием. Помнит ли Тороп, что случилось непосредственно перед этим?

Тороп хотел отмолчаться. Однако, уступая назойливому любопытству старого еврейского спецагента, он в конце концов сказал:

— Я вышел из дома, Ари, и дошел до того здания. Все. Увы!

Ари ничего не ответил. Только покачал головой и что-то пробормотал. Но Торопу пришлось признать: у него нет аргументов, которые позволяли бы ему утверждать, что он еще жив. Этот полубредовый-полуреальный город вполне мог быть результатом последней судорожной вспышки активности его мозга, разрушенного пулей, выпущенной из снайперской винтовки. Позже, обменявшись с Ари парой-тройкой соображений о жизни и смерти, Тороп подумал, что для него это был бы единственный логичный конец. Когда он сказал об этом своему призрачному другу, тот заметил:

— В смерти нет никакой логики.

Позже, когда Тороп пришел в себя, как после очень мощного наркотика, вокруг еще царила ночь. Было около четырех часов утра. Он находился возле канала Лашин, достаточно далеко от дома. Тороп поймал такси и, обессиленный, упал на затертое до дыр сиденье древнего «шевроле», невольно вздохнув с облегчением.

— Высадите меня на перекрестке Сен-Дени и Дулут, — сказал он водителю.

Когда такси остановилось, Тороп сунул парню двадцать долларов и выскочил из машины, не дожидаясь сдачи.

Он пошел по пустынной улице Дулут. Мимо оранжевых фонарей пешеходной зоны. Пробежал около пятидесяти метров до улицы Ривар, чувствуя, как на дне желудка как будто начинает шевелиться маленький угорь. Ощущение неминуемой опасности достигло своего пика.

Беседа с призраком Ари, продолжавшаяся примерно три часа реального времени, показывала, насколько большую угрозу представлял собой вирус Мари Зорн. А ведь, бесспорно, это было только начало.

Тороп даже не решался подумать о том, какой эффект заболевание могло оказать на мозги Ребекки и Доуи.

Он свернул на улицу Ривар и двинулся к трехэтажному дому, думая о том, что нужно срочно связаться с Романенко, что действительно следует полностью прекратить осуществление операции, что…

Позже Тороп горько пожалеет о том, что очертя голову мчался в самый эпицентр катаклизма.

* * *

Сон не был сном. И в то же время оставался им — думала Мари с мучительным и странным ощущением того, что нечто подобное она уже где-то слышала. Она заснула в своей комнате, оставив в распоряжении Ребекки диван перед телевизором. И вот Мари оказалась в точной копии этой квартиры, только расположение жильцов поменялось с точностью до наоборот: она была на диване перед «телеком», а Ребекка спала в комнате.

В этом сне, имевшем отчетливый привкус реальности, у телевизора сами собой стали переключаться каналы, после чего на экране застыло изображение электронных помех.

Она услышала голос: «Во имя Всемогущего, да исправьте же этот бедлам. Ах! Во что бы то ни стало…»

На экране появился ангел. Он находился в студии новостной программы канала СВС и был одет в безупречно белый костюм ведущего, дополненный красным галстуком с узором в виде серебристых переплетенных змеек. Ангел проворно переместился в центр кадра, на ходу поправляя узел галстука.

— А теперь — к новостям о нашей дорогой Мари Зорн, затерянной в жестоком, безжалостном мире и не знающей, что именно она и есть главный смысл его существования. Почти утратив память и оказавшись в Новосибирске — за тысячи километров от места, где находилась сначала, — наша юная шизофреничка поступила на службу к местной мафии, чтобы в качестве суррогатной матери принять участие в одном странном проекте. И вот, идя навстречу своей судьбе, она, как и большинство актеров этой пьесы, не ведает, что затевается за кулисами, в тени. А между тем нет никакого сомнения, что в дело уже вмешались тайные силы. Стихия, не встречающаяся в природе, — хаос, человеческое безумие, сделавшее из Мари ту, кем она стала, — снова сделала свой выбор. На самом деле это принципиально важное решение только что приняли те самые люди, по воле которых Мари и стала суррогатной матерью, не так ли, мой дорогой Мефисто?

Невидимый режиссер переключил план. На экране появился двойник ангела в огненно-рыжем костюме с серебристо-черными вышитыми звездами с семью лучами, в черной рубашке и галстуке стального цвета. У него были ярко-красные крашеные волосы. На Мари уставились холодные зеленые глаза.

Черный Ангел.

— Да, в самом деле, — подхватил дьявольский двойник, — мы с полным основанием можем подтвердить, что разработчики проекта, собственники жизни, которую перевозит Мари, приняли решение полностью свернуть операцию. Это, конечно, подразумевает уничтожение живых объектов, транспортируемых Мари, самой Мари и всех, кто находится рядом с ней. То есть тех самых людей, которым поручено обеспечить ее безопасность и, соответственно, ее исчезновение. Старый, прекрасно зарекомендовавший себя прием. По имеющимся у меня данным, я могу с уверенностью сообщить вам, что Мари и то, что она перевозит, будут окончательно и бесповоротно уничтожены. Силами команды довольно жестоких профессионалов, которые получили приказ вырвать у нее из чрева то, что там находится, — живое или мертвое, и сделать так, чтобы и она, и упомянутое содержимое бесследно исчезли. После чего то же самое произойдет и с этими людьми.

— Спасибо, дорогой Мефисто. Как обычно, меня потрясли ваши познания в сфере зла. А теперь давайте обратимся к последним результатам бейсбольных матчей, сыгранных в Национальной лиге…

Экран зарябил, по нему пронесся смерч помех, затем телевизор сам переключился на канал CNN. На глазах у Мари бушевала война, которую сменил рекламный ролик, превозносивший достоинства нового газового баллончика для индивидуальной защиты.

Оцепенев от ужаса, Мари проснулась в своей комнате, теперь уже по-настоящему.

Ангел сидел у нее в ногах, на краешке кровати, спиной к Мари. Он читал газету. На первой странице была ее фотография и огромный заголовок: «МАРИ ЗОРН МЕРТВА».

Ангел сложил газету и повернулся к Мари.

Это был кто-то другой. Кто-то, кого она не знала, но уже тысячи раз видела. Мужчина с грубыми чертами лица, с черными глазами, с матовой кожей, местами покрытой более светлыми пятнами, с орлиным носом, как будто вырезанным двумя движениями тесака, со ртом, тонким как черта, прочерченная острием упомянутого ножа, и с длинными узловатыми руками, привыкшими убивать. «Игл Дэвис вырвался на свободу», — подумала Мари с тревогой.

— Этого не должно случиться, — сказал Игл Дэвис холодным баритоном, в его голосе звучал металл.

Он указал на заголовок в газете «Журналь де Монреаль».

— Нет, конечно нет, — пролепетала Мари.

— Мы обязаны действовать. Этой ночью. Ангел объяснил мне сложившуюся ситуацию. Все элементы собраны воедино. Он сказал мне, что именно следует делать. Но делать это придется вам.

Она сделала глубокий вдох:

— Что я должна сделать?

Игл Дэвис издал смешок, подобный короткой вспышке самоцвета, давным-давно забытого в старой алмазной шахте.

— Нам нужно… Вам нужно рассердиться, Мари, очень сильно рассердиться.

И он показал ей, каким образом использовать собственный мозг в качестве оружия.

Это было нечто совершенно дьявольское. Вправе ли она так поступать?

Игл Дэвис заметил, что единственное право, которое у нее осталось, — это право на выживание. Он — лишь представитель «колонии» поселенцев, которая обитает внутри Мари, и вся община кричит об этом праве его устами. Мари услышала голоса. «Не бросай нас, Мари», — говорили они, каждый на своем языке.

К несчастью, все как нарочно соответствовало жестокому описанию, наскоро сделанному охотником за головами. Если она не хочет погибнуть под воздействием шока, ей нужно без промедления изменить свое состояние, как в детской игре «камень, ножницы, бумага». Она должна стать водой, жидкостью — свободным и активным потоком, направляемым ее силой воли.

Нужно, чтобы этот поток заполнил собой крошечный клочок мира, продукт ее психической деятельности, назвавшийся Иглом Дэвисом.

По словам охотника за головами, он заключил соглашение с другими членами «колонии» индивидуальностей. Юная Вонг, шпионка триад, временами оказывает ему ценную помощь. Как и хорватская партизанка. Также не стоит сбрасывать со счетов венецианку Викторину, которая знает много языков. И русского космонавта. И француженку физика. И даже бостонскую девицу, которая оказалась чрезвычайно полезна, когда все шло почти по заданной программе и нужно было обвести кого-нибудь вокруг пальца. «На самом деле, — сказал Игл, — процесс нашей огранки продолжается. В вашем… В нашем лечении уже удалось достичь некоторых успехов». Но Мари Кюри — французский физик — предсказывает какие-то потрясения, употребляя термин «термодинамический хаос», которого Дэвис не понимает. По ее мнению, нечто вырисовывается прямо сейчас, и оно связано с тем, что Мари привезла из Сибири, и с событиями, происходящими на другом конце мира…

Игл Дэвис знает, что он — всего лишь персонаж гигантского романа объемом в тысячу и одну страницу. Этот роман Мари когда-то давным-давно продиктовала машине, с которой она общалась. Благодаря этому роману, персонажи ее «шизотворчества» сумели построить континуум,[104] в котором сосуществуют, общаются и по очереди подниматься на поверхность сознания Мари. Они наконец получили возможность увидеть свет божий, воплотиться, пусть и на короткое время, в живого человека, стать крошечным клочком мира.

Игла Дэвиса выбрали представителем «колонии». Он воплотился с помощью ангелов-вестников, порожденных на свет новой формой сознания Мари. Об этом девушке рассказала Мари Кюри.

А сейчас Черный Ангел Игл Дэвис объяснял ей, как изменить ход истории и превратиться из жертвы в хищницу.

В сопровождении ангела-убийцы Мари бежала в ночь, под дождь из падающих звезд.

28

Ритмичные колебания, пробегающие по раскаленной сети прожилок, что зигзагами устремляются в будущее, неотвратимый, всеобъемлющий катаклизм, который разразится внезапно, дикое и разрушительное уравнение, небывалый катализ химических реакций, протекающих в пламени изначального костра, нескончаемый водоворот, всасывающий в себя человека и поднимающий его за пределы непрерывного столкновения-исчисления-ускорения, нечто невозможное, многократно преодоленное, вагинально-спермопыльцовая жидкость — жизненный сок, вырабатываемый в растущем по экспоненте изобилии, несущая волна хаоса, желающая немедленного и вечного преображения Мари Зорн, — это эпицентр мощнейшего взрыва, чья ударная волна очень скоро докатится до ближайших столетий, до ближайших тысячелетий… «Прошу вас, не прерывайте меня, — завопила Джо-Джейн, обращаясь к Робичеку, который с сокрушенным видом глядел на экран. — Готовятся великие события. Мы смогли засечь местоположение Мари и людей, которые присматривают за ней здесь. Теперь нам известно, что за информация находится в их компьютерах. Мы смогли приступить к собиранию элементов головоломки в единую картину. Однако поле сознания, генерирующее формы, в этот момент оказалось в состоянии полного детерминистского хаоса. Характеристики кинетического движения Мари теперь абсолютно не поддаются прогнозу. А главное, значительная масса сведений отныне складывается в активный сгусток, что сулит великие катастрофы».

Робичек на мгновение отвлекся от экрана, где пульсировал живой квазар, состоящий из непрерывного потока форм.

Шелл-Си программировала новый препарат с помощью логического биоконтроллера. Альтаира только что покормила обеих анаконд. Она стояла возле шлюзовой камеры вивариума. Змеи спиралями обернулись вокруг девушки, переваривая пищу, как два пресытившихся человека или как будто отдыхали после ночи любви, обнявшись со своей человеческой партнершей. Это зрелище было преисполнено дикой эротики…

Сексуальное возбуждение Робичека было прервано невозмутимым потоком речевой деятельности машины, к которому машинально вернулось его внимание.

— …ибо я, видите ли, обнаружила процесс, который неминуемо приведет к возникновению квантовых пертурбаций огромной мощи, как если бы, допустим, квазар большой величины, внезапно появился в глубинах самой Земли. Я предрекаю ретротемпоральный перенос информационных потоков гигантского масштаба. Если вас это заинтересует, повторяю еще раз свои предостережения и в связи с этим задаю вопрос: вы связались с лабораторией и моими создателями?

— Да, Джо-Джейн, я вам уже говорил. Они в пути.

— Я хотела спросить: вы вызвали их?

Робичек вздохнул:

— Зачем? Они не могут прибыть быстрее, чем «Cygnus Dei».[105]

Машина громко жужжала, выражая неудовольствие.

— «Cygnus Dei» — это обычное судно. А любое сообщение, отправленное по электронной почте, движется со скоростью света.

— Дело не в этом. «Cygnus Dei» — хорошее судно. Оно прибудет в Галифакс через две недели. Девочки съездят туда на машине и заберут пассажиров, как было условлено.

— Нет, — заныла машина, — нужно их вызвать. Мы не можем ждать так долго. Нужно, чтобы они были здесь завтра, а не через две или даже не через одну неделю.

— Послушайте, Джо-Джейн. Нам и так чертовски повезло, что судно находилось рядом с Бразилией, когда с ними удалось связаться. Поверьте, никто из них не был в восторге от необходимости изменить важный научно-исследовательский маршрут. А раз у них нет никакой возможности превратить «Cygnus Dei» в межконтинентальную ракету… вам лучше успокоиться. Продолжить следить за действиями господ Кеплера и Ньютона и не терять Мари Зорн из виду. Кстати, именно поэтому я покидаю вас. В ближайшее время мы собираемся засесть в укромном наблюдательном пункте вместе с девочками и парнем с девятого этажа.

— Я ощущаю мощнейшие тектонические сдвиги в поле сознания Мари. Если вы хотите вернуться назад, держитесь от нее подальше. И раз мои создатели не приедут, нам придется удвоить бдительность. Ничто не должно усиливать окружающий хаос.

— Очень хорошо, — выбившись из сил, сдался Робичек. — Мы будем держаться в стороне. А вы пока изготовьте транквилизатор. Все пройдет как по маслу.

Машина издала стон, в котором звучала легкая насмешка.

— Нет, — заметила Джо-Джейн. — Думаю, мы пока еще ничего не видели.

Робичек нагнал Сторма на площади перед центральным входом в Монреальский университет. Девушки, как и накануне, отправились на улицу Сен-Дени на своей маленькой «мазде». На плато парочки или группы слоняющихся девиц, как правило, не привлекают внимания. Так они и болтались по бульвару от бара к бару, между Рашель и Рой, вокруг дома, в котором, согласно указанию машины, находился так называемый Кеплер, или Александр Торп. Шелл-Си и Альтаира как бы между прочим расспрашивали завсегдатаев местных заведений и старых знакомых, случайно встреченных на выходе из туалета. Они пытались раздобыть информацию о некоем Торпе и некоей Мари Зорн — парочке, проживающей где-то в этом квартале. Накануне это не дало никаких результатов, однако стоило проявить еще немного упорства. Робичек и господин Сторм сели на пятки так называемому Ньютону.

Господина Сторма завербовала Шелл-Си. Это был крепкий парень, метис, в жилах которого текла кровь африканцев и американских индейцев. Он жил над лабораторией, на последнем этаже, с другими уроженцами Америки, которые называли себя «Квакерами Земли» и давно поддерживали тесные связи с «Космическими драконами» и «людьми с острова». Робичек был немного знаком с «Квакерами Земли». Он пару раз встречался с ними в лаборатории, а однажды сопровождал девушек во время их визита на верхний этаж. Там были настоящие джунгли. «Квакеры Земли» выращивали всевозможные психотропные и галлюциногенные растения. Робичек знал, что на острове горстка этих индейцев занималась тем же самым. Однако он был плохо знаком с людьми, работавшими на предприятии по производству генно-модифицированных веществ, поскольку большую часть времени жил на платформе, уткнувшись носом в свои нанопроцессоры. Девятый этаж дома номер 10 по улице Онтарио занимали Сторм, некто Черепаха Джонсон, Барибал Ламонтань и Мелоди Шампольон. Шелл-Си сообщила Робичеку, что еще одна группа иностранцев, жившая двумя этажами ниже лаборатории, отправилась на несколько недель в Британскую Колумбию. Днем Шелл-Си связалась с ними с помощью Интернета и велела на всех парах мчаться назад.

Большую часть времени дом номер 10 по улице Онтарио казался пустым, как будто подвергся удару невидимого оружия, которое поражало только живые существа, или перенесся в эпоху резкого сокращения населения планеты.

Робичек и Сторм встретились на тротуаре и вместе шли до улицы Роскилле, не обменявшись ни словом.

Чуть дальше, на улице МакКаллох, Сторм открыл дверь «крайслера-конкорда» 1999 года выпуска. Машина была бронзового цвета. Робичек знал наверняка, что его напарник оставил здесь машину час назад. Отсюда открывался вид на дом, стоявший на перекрестке улиц Спринг Гроув и Мейплвуд. Они едва успели сесть в машину, как мимо с интервалом в несколько секунд очень медленно проехали два пикапа, свернув на перекрестке. Через три минуты оба автомобиля появились снова, но расстояние между ними стало чуть больше.

Сторм взглянул на Робичека и завел мотор.

— Что вы делаете?

— Они проехали дважды и наверняка нас заметили. Если они опять появятся, а мы по-прежнему будем тут стоять, нас засекут.

«Интуиция, которая не противоречит логике», — подумал Робичек.

Они проехали перед домом, который был полностью погружен во тьму, за исключением верхнего этажа, где виднелись отблески тусклого света. Напарникам пришлось оставить машину дальше, возле пересечения улиц Мон-Ройал и Горман, отсюда дома не было видно. Робичек включил портативный компьютер и воткнул штекер в разъем на приборной доске автомобиля.

— Вы протестировали оптику в момент инсталляции?

Некоторое время в центре экрана вращалась иконка пиратской программы с изображением человеческого черепа, а затем появилась видеоизображение.

— Вот вам и ответ, — произнес Сторм, регулируя радиомагнитолу, из которой доносились отрывки произведений Куперена,[106] обработанные драм-машиной с использованием мелодий в стиле диско.

— Очень мило, — заметил Робичек, пытаясь улучшить четкость изображения.

Днем Сторм установил перед домом цифровую микровидеокамеру, способную вести съемку в ночном режиме. Это устройство вместе с графическим процессором и передатчиком мобильного сигнала по своим размерам могло бы поместиться в обычную сигарету. Аппарат был снабжен не только «зрительным нервом», способным поворачивать его на сто восемьдесят градусов, но и электронным дальномером, определяющим фокусное расстояние и позволяющим приближать и удалять изображение. Микросистема для противодействия радиоэлектронным сканерам гарантировала исключительную невидимость этой видеокамеры. Самые передовые технологии.

Тем не менее четкая картинка никак не желала появляться на экране. Какая-то серо-голубая пелена как будто нарочно накладывалась на изображение, пытаясь поглотить его полностью. А ведь это был монитор «Nec» последнего поколения!

— Должно быть, где-то включен передатчик помех.

— Где он находится?

— Наверняка в самом доме. Он похож на настоящий бункер.

— Нет. Когда я во второй половине дня тестировал звук, все было в порядке.

Робичек пожал плечами:

— Тогда передатчик помех был выключен, вот и все.

Сторм ничего не ответил. Он изменил принимающую частоту радиоприемника, когда оттуда полилось дерзкое попурри из Монтеверди, Шёнберга, «Deep Purple» и Сальваторе Адамо.

— Спасибо, — только и сказал Робичек.

Затем пикапы снова появились.

На мониторе компьютера.

Они остановились прямо перед домом. В самом центре картинки. Менее чем в двадцати метрах от уличного фонаря. Помехи усилились. «У них есть свой собственный подавитель сигнала», — заметил Робичек. Из первого автомобиля, зеленого «рэмчаржера», вышли трое мужчин. Из второго, синего «шеви», вылез всего один, по крайней мере, насколько удавалось разглядеть сквозь надоедливое мерцание пелены помех.

— Что это за типы?

— Я никого из них не знаю. Шелл-Си ведь не говорила нам о зеленом пикапе, который вчера вечером свернул на улицу Ривар?

Они увидели, как четверо мужчин направились к входной двери. Тот, кто шел в середине, нажал кнопку видеофона.

Затем, судя по всему, состоялся длинный разговор.

Находясь прямо на линии съемки, пикапы частично перекрывали микровидеокамере обзор. В нескольких метрах позади «шеви» остановился массивный «олдсмобиль» шоколадного цвета, выпущенный еще в XX веке.

Из него вышли двое. Тем временем ситуация возле входной двери стремительно изменилась. Робичек и Сторм смогли разглядеть в потемках лишь быстрое движение людей из первой группы, прорвавшихся внутрь. В тот же момент вновь прибывшие, предположительно мужчина и женщина, прошли в палисадник и зашагали по узенькой, выложенной плитками дорожке к крыльцу. Потом скрылись внутри здания. Дверь закрылась.

Примерно полтора часа ничего не происходило.

А затем события опять стали развиваться стремительно.

* * *

В последнюю ночь своей жизни Николас Кравжич, он же доктор Чарлз Ньютон, сформулировал три желания. Намерение продолжить собственное обогащение посредством скромной торговли информацией и технологиями. Надежду на то, что Шэдоу продолжит поставлять ему лучшие на свете заменители этого существования, для которого характерен мрачный, неприятный конец. Пожелание прекратить тщетные поиски высшей степени экстаза. Но это было так же неосуществимо, как недостижима цель упомянутых выше поисков.

Позже он высказал и четвертое желание, которое в конце концов и было удовлетворено.

Этой ночью доктор Ньютон суетился в своей особой гостиной на верхнем этаже, предназначенной исключительно для его интимной жизни и связанных с ней специфичных удовольствий. Невральный обод в виде венца, управляемого черной коробочкой, которая стояла прямо на полу, сеть микроскопических оптических волокон, подсоединенных к затылочной части черепа, процессор, способный единовременно воздействовать на две тысячи сорок восемь нервных точек, — чудо!

Экстатические состояния от мощных приливов изнуряющей боли, жалящей тело раскаленными остриями лезвий. Жгучие кольца, равномерно вращающиеся вокруг его анального отверстия и самого кончика полового члена, магниты-сверхпроводники, призванные удерживать его тело прямо в пекле, простирающемся строго между двумя полюсами, — боль-наслаждение и наслаждение-боль. Бесконечно повторяющийся, запущенный по кругу эффект Ларсена, испытываемый на добровольце, модифицируемый в соответствии с результатами тестов и снова проходящий испытания под управлением программного обеспечения Шэдоу.

Биопластырь, прилепленный на сгиб локтя, вводил в тело чудодейственный неопротеин, который распространялся по всем каналам организма, донося до мозга стремительно множащуюся и ветвящуюся систему щупов — зондов, имитирующих воздействие раковых опухолей. Клетки как будто подвергались термической шлифовке. Воображение Ньютона тонуло в потоке мазохистских образов, исполненных вычурной эротики, а ощущения наслаждения-боли подстегивали тело — обнаженное, пышущее жаром, покрытое потом, вытянувшееся в струну от жажды жить, как лошадь под ударом хлыста, обжигающим и жалящим, подобно полчищам мух и ос на солнцепеке.

Свет. Озарение разума. Оно действительно могло произойти под действием образа, который возникал перед его мысленным взором: синие, будто выкованные из металла и солнечного пламени мухи лезут по прямой кишке Ньютона, постепенно, равномерно, ритмично продвигаясь вперед и доводя его до бессилия, отказа от собственной силы воли в недрах божественного пекла. В такие моменты перед его глазами вихрем кружились ледяные торнадо из неведомых молекул, крошечные льдинки с острыми гранями мчались вдоль его нервной системы по своим огненным траекториям, гистаминные метеориты бороздили верхние слои атмосферы его сознания и врезались в плоть, сотрясая ее всю, без остатка, конвульсивными спазмами, сопровождаемыми семяизвержением и долгим, очень долгим стоном…

Плотские утехи Кравжича как раз достигли апогея, когда неприятный сигнал из реального мира пробился наконец сквозь ограду его частного рая.

Гиперкодированный вызов с мобильного телефона, с позывными Шэдоу. Экстренный звонок со всеми соответствующими атрибутами. Это было важно. Но доктору Ньютону потребовались долгие минуты на то, чтобы снова вернуться на бренную землю, взять телефонную трубку и ответить на звонок.

Звонил действительно Шэдоу. Ему требовалось срочно повидаться с Кравжичем ради какой-то исключительной сделки. Да, она касалась биопроцессоров и девчонки. Шэдоу хотел приехать через четверть часа.

Ньютон выругался и согласился. Этот молодой дурак прервал его в самый разгар сеанса, во время которого, судя по всему, могло бы реализоваться множество надежд самого скандального свойства.

Кравжич с сожалением отсоединил невральный обод, наспех оделся. Отлепил пластырь, пропитанный неопротеином «SaDo», спустился в гостиную на первом этаже и стал ждать торговца биотехнологиями.

Очевидно, действие наркотика еще не завершилось, поскольку доктор не насторожился при виде изображения, которое появилось на экране его охранного ПК после того, как раздался звонок в дверь.

Ньютон встал и тяжелой шаркающей походкой направился по коридору в прихожую.

Шэдоу действительно находился у порога. Его, изображение двигалось на маленьком черно-белом мониторе, висевшем над входной дверью. Куртка на белом синтетическом меху, неопсиходелические очки. Но он был не один. Рядом стояли два высоченных типа в кожаных косухах: один — лысый, другой — длинноволосый. Позади стоял парень пониже, в забавном клетчатом костюме финансового клерка. У входа в палисадник остановились два массивных пикапа, и в каждом две или три темные фигуры внутри. Почему бы не привезти сюда весь монреальский гей-парад?

— Доброй ночи, Шэдоу. Насколько мне известно, я просил вас приходить одному. Увидимся завтра, когда вы опомнитесь.

Шэдоу не должен так ошибаться. Существуют твердые правила. Эта вторая личность, этот дом — все стоило кучу долларов. И речи не может быть о том, чтобы нарушать железный закон анонимности.

Электронная фигура торговца энергично задергалась:

— Доктор Ньютон, прошу вас, откройте. Я должен обсудить с вами это дело именно сейчас, этим вечером. Со мной люди, которые готовы предложить много денег за совсем немного сведений. Но только сегодня вечером. Прямо сейчас. Big deal, доктор Ньютон, very big deal.[107]

Слова «big» и «много» привлекли к себе внимание «доктора».

— Какие сведения? И сколько это, very big?

Шэдоу громко вздохнул:

— Доктор, давайте обсудим это как цивилизованные люди, за стаканчиком вина у вас в гостиной.

— Я — варвар, вам это прекрасно известно.

— Двести пятьдесят тысяч долларов. Американских.

— Двести пятьдесят тысяч?

— Да. Наличными. Сразу в руки. Деньги у господина Цзукая с собой, он — бухгалтер.

И Шэдоу указал на мужчину в больших квадратных очках и клетчатом костюме. Этот человек помахал перед камерой каким-то черным предметом. Это был чемоданчик, прикованный к его запястью огнеупорной нитью из композитного материала, способного сохранять приданную ему форму.

— Двести пятьдесят тысяч долларов всего за пару-тройку сведений? Шэдоу, вы что, принимаете меня за идиота?

— Доктор, — застонала фигура, — уверяю вас, это правда. Просто эти господа хотели бы вступить в прямой контакт с девчонкой и проанализировать данные всех ваших биочипов. Я… Доктор, поверьте мне… Они работают на крупную компанию, занимающуюся биотехнологиями. Двести пятьдесят тысяч долларов для них — это пустяки.

Торговец выглядел жалко. Трогательное зрелище: обычный коммивояжер, торгующий электронными энциклопедиями вразнос, умоляет пустить его на порог, поскольку должен, любой ценой должен получить свои комиссионные.

Кравжич-Ньютон вздохнул и подумал, что великодушие когда-нибудь его погубит. Он открыл дверь, еще не зная, что этот проблеск интуиции станет одной из самых ярких догадок в его жизни.

Ньютон набрал пароль для доступа в систему безопасности, и электронные замки, свистя и щелкая, открылись один за другим.

Дверь распахнулась.

На пороге появился лысый мужчина в кожаной косухе. Он занял почти все свободное место, жутко улыбнулся Ньютону и сказал:

— Здорово, задница.

И ударил доктора в лицо, словно обрушил тяжеленный молот.

Кравжич попал в ад.

Сначала два парня в косухах по очереди избивали его, не задавая никаких вопросов. «Просто, чтобы размяться», — сказал один из них. Шэдоу держался в уголке, замерев от ужаса и стыда.

Затем человек по имени Цзукай велел посадить «задницу» на один из прекрасных тюдоровских стульев в глубине гостиной.

Потом стал доставать из чемоданчика инструменты и черные коробочки, одну за другой. С невральным ободом. Скованный наручниками, раздетый догола и прикрученный к спинке стула широким скотчем, Кравжич-Ньютон не мог оказать ни малейшего сопротивления, даже если бы такая мысль пришла ему в голову.

— Кажется, мадам педераст предпочитает виртуальный анальный секс? — сказал длинноволосый байкер, которого другие называли Спэйдом. С этими словами он надел невральный обод на голову Кравжичу.

Лысый, которого звали Стэном, вставил черный цифровой диск в считывающее устройство, подключенное к черной коробочке. Тем временем Цзукай приготовил шприц, наполненный янтарной жидкостью.

Ньютон заметил, что все «гости» в хирургических перчатках из латекса.

— Приятно иметь дело с такими практичными клиентами, — сказал Стэн. — Здесь могла бы играть целая трэш-метал-группа, а снаружи шума было бы не больше, чем от мертвого.

— Что вы собираетесь делать? Не надо меня пытать, пожалуйста, — взмолился Кравжич-Ньютон.

Байкеры расхохотались.

— Ты, жирная свинья, сейчас получишь сексуальное удовольствие по полной программе. Мы дадим тебе то, что ты так любишь, цыпочка, — произнес Спэйд.

— Да, тебе повезло, — заметил Стэн.

— Подержите его за локоть, — приказал Цзукай, приближаясь к пленнику. В руках у него был шприц.

— Не делайте мне больно, я скажу вам все что хотите, — заскулил Кравжич-Ньютон.

— Если тебе будет больнее, чем сейчас, это будет означать, что ты умер, — выдал Спэйд с широкой ухмылкой.

И тут в гостиную вошли еще двое.

Кравжич, у которого от ужаса перехватило горло, а легкие, казалось, были заполнены кислотой, видел, как из мрака выплывают новые фигуры. Высокий мужчина, тоже похожий на байкера, — в кожаной косухе и очках с модулем ночного видения, но постарше, с загаром настоящего путешественника и волосами, остриженными по-военному коротко. И женщина — крупная, но атлетически сложенная, с рыжими, такими же короткими волосами, в темно-синем спортивном костюме. Она держала пистолет-автомат на самом виду — на груди. Новые гости тоже были в медицинских перчатках.

— Цзукай, не теряй времени, — сказал мужчина, отрегулировав очки.

«Бухгалтер» подошел к Кравжичу, игла холодно блеснула. Кравжич завопил.

Спэйд взглянул на него, усмехнулся, с притворным разочарованием покачал головой и прошептал «Ну-ну-ну!». Рыжая «дзюдоистка» засмеялась. Квадратная морда в квадратных очках заняла все поле зрения Кравжича.

Игла шприца вонзилась в его тело. Цзукай педантично довел поршень до самого конца.

— Я скажу вам все, что знаю, — бормотал Кравжич как заведенный. — Ради бога, я скажу вам все, что знаю…

Высокий парень в черных очках встал перед ним как истукан. Цзукай отступил в сторону и, погрозив шприцем, сказал:

— Вы скажете больше, гораздо больше.

И он оказался прав. Кравжич рассказал все, включая детали, которые и сам забыл. Эти воспоминания были вырваны из его мозга благодаря умелому обращению с черным ящичком. Цзукай и Стэн управляли им при помощи двух переделанных джойстиков от приставок для видеоигр. Вещество, введенное Ньютону, ничем не напоминало «SaDo». Удовольствие сменилось кошмаром. Программное обеспечение, которым пользовались байкеры, по их собственным словам, представляло собой существенно улучшенную версию садомазохистских штучек, продаваемых на черном рынке — вроде той, поставками которой занимался Шэдоу. Программы, разработанные искусными палачами Китайской Народной Республики, объяснил Ньютону человек в черных очках, в центре которых сверкали красные точки лазера. Мозг способен произвести бесконечное число молекул, и это верно для каждого типа страданий. Цзукай был раньше военным санитаром, и в его распоряжении оказалась копия секретного каталога научных разработок китайской политической полиции. На черном диске было записано несколько специализированных программ, название которых он называл Ньютону в перерывах между его воплями.

«Абсент с тремя клинками». «Колючее созвездие». «Крыса и нора». «Живопись бритвой». «Десять пальцев страдания». «Тридцать два зуба мудрости». «Газовые горелки сладострастия». «Язык истины».

— Это немного особенные симуляции, — объяснял Цзукай безразличным тоном. — Вы не поверите, но они наносят реальные травмы. Почти такой же эффект оказывает и вещество, которое вам дадут прямо сейчас.

И Ньютон испытывал на себе все, о чем ему рассказывали. Напрасно он умолял о пощаде и рассказывал все, что ему было известно. Ему вводили новую дозу наркотика — и добирались до самых интимных, самых тайных воспоминаний, в том числе тех, которые касались только его одного. Тогда Кравжич стал умолять, чтобы его прикончили и избавили от страданий. Потом он повторил свою просьбу еще много раз.

Иногда он улавливал обрывки разговора между мучителями.

— Можете ни в чем себе не отказывать, — заметил высокий байкер в очках, который, судя по всему, был главным. — Видимо, этот господин достаточно натренирован. Его болевой порог гораздо выше среднего.

Байкеры веселились от души.

— Вот черт! Не думал, что можно так сильно истекать кровью.

— Эй, Стэн! Что ты только что с ним сделал? Он дергает головой как курица, которая вот-вот снесет яйцо…

— Бьюсь об заклад: если его развязать, он захлопает крылышками…

— Ха! Ха! Ха! ХА! ХА! ХА!

Гораздо позже, когда Ньютон снова очнулся, то почувствовал в комнате какое-то напряжение. Все уныло молчали. Слышен был только голос рыжей, говорившей с кем-то по мобильнику, потом высокий безымянный байкер тоже куда-то позвонил. Ньютон не понял, о чем шла речь. Впрочем, мужчина стоял достаточно близко, и Кравжич понял: у них что-то пошло не так. Единственные слова, которые он расслышал, были:

— …На улице Ривар? И на Сен-Дени? Все?

Кравжич почувствовал легкую дурноту, ведь Цзукай и Стэн оставили джойстики в покое всего две минуты назад. Небольшой микроколлапс продолжительностью несколько секунд. Ньютона вырвало, и он погрузился во тьму беспамятства.

Когда он снова смог воспринимать сигналы из внешнего мира сквозь пелену слез, то понял, что ситуация меняется. Цзукай Большие Квадраты складывал свои инструменты в чемоданчик. Мужчины в очках и Спэйда в комнате больше не было. Как и Шэдоу. Стэн стоял возле приоткрытой двухстворчатой двери, выходящей в коридор. Казалось, он с нетерпением ждет Цзукая. Рыжей женщины также не было видно.

Кравжич почувствовал, как что-то коснулось его макушки — какой-то холодный предмет трубчатой формы. Вдобавок Ньютон понял, что не видит «чемпионку по дзюдо», значит, она стоит у него за спиной. Он услышал ее ровное дыхание, почувствовал запах дешевых духов. Кравжич прекрасно знал, что сейчас произойдет. Его ужас не поддавался описанию.

— Не убивайте меня… — взмолился он в последний раз. — Я ведь все рассказал. Не убивайте меня, пожалуйста…

Он услышал холодный лязг взводимого затвора. Затем:

— Ты уже мертв, дурак.

Кравжич был оглушен-ослеплен-раздроблен болью-звуком-светом, мощь которого превосходила все, что жалкие виртуальные копии этого мира тщетно пытались воспроизвести.

* * *

За считаные минуты до смерти у Шэдоу оказалось достаточно времени, чтобы снова задуматься над той фатальной последовательностью событий, которая швырнула торговца биотехнологиями в руки Конрада и его маленькой банды.

Шэдоу знал, что вот-вот умрет. Это ему по дороге объяснил Спэйд:

— Ничего личного. Конрад велел нам сделать это чисто, так что ты ничего не почувствуешь.

Когда они вышли из дома Ньютона, Конрад был занят: он напряженно разговаривал с кем-то по шифрованному каналу мобильной связи. Еще в коридоре он произнес единственную фразу: «Классный ход с биотехнологической компанией, никогда бы не подумал, что это так сработает», потом издал какой-то звук, нечто среднее между смешком и иканием. Он спросил у Спэйда чемоданчик: положил ли тот его на самое видное место (на письменный стол в гостиной) и не забыл ли запустить обратный отсчет на приборе, оставшемся под креслом доктора? Спэйд кивнул.

Держа мобильник возле уха, Конрад направился к одному из пикапов, больше не обращая внимания на Шэдоу. Спэйд взял его за руку, следом появились Стэн и Цзукай. Последний вместе с Конрадом сел в «рэмчаржер». Стэн подхватил Шэдоу под другую руку, и они втроем залезли в «олдсмобиль», где их ждали ямайцы Кларк и Вудхил, покуривая косяки. «Рэмчаржер» тронулся с места. Пикап «шеви» сопровождал его словно тень.

«Олдсмобиль» поехал в противоположном направлении. Шэдоу, сидевший на заднем сиденье между двумя членами «Рок-машин», лишь коротко вздохнул. Спэйд, который сидел справа от него, все понял. Именно он и объяснил торговцу, что того ждет:

— Нам всем жаль, старик. Но это бизнес.

Ситуация резко осложнилась спустя несколько дней после рейва и восхитительного секса с двумя девицами, которому Шэдоу предавался, приняв «Сексодин».

Как-то вечером в один из баров на улице Сент-Катрин, где он продавал свои развратные технологии, явились два высоких парня из банды «Рок-машины». Этот бар принадлежал им. Шэдоу давно платил налог всем бандам, на территории которых осуществлял свои торговые операции. И с «Рок-машинами» у него никогда не было проблем.

Шэдоу знал в лицо одного из парней, самого тупого — Стэна.

— Привет, Стэн, — сказал он.

Но с ним заговорил второй байкер:

— Тебя хочет видеть Конрад.

— Кто такой Конрад?

Шэдоу никогда не переставал обворожительно улыбаться, даже когда нужно было привести весомые аргументы в драке с тремя студентами-девственниками, обозвавшими его гомиком. Байкеры не были похожи на пьяных молодых придурков, но это ничего не значило. У Шэдоу была определенная репутация, которую следовало поддерживать. Тем более что бар был битком набит.

— Конрад? — сказал высокий байкер с белесыми глазами и волосами цвета воронова крыла. — Конрад — это один мой друг, который хочет тебя видеть. И он заплатил мне, чтобы я дал тебе хороший совет: повидайся с ним.

Шэдоу не стал упрямиться. Он залпом допил свое пиво и вместе с байкерами поднялся на второй этаж. Там он предстал перед Конрадом.

«Если Конрад принимает меня в офисе „Доминиона“, нового заведения, которое „Рок-машины“ только что открыли на углу улицы Дэвидсон, с ним лучше не ссориться», — подумал Шэдоу.

Ему очень быстро объяснили, чего именно от него хотят.

«Обычное дело», — подумал он тогда. Позже, сидя на заднем сиденье «олдсмобиля», Шэдоу горько пожалел о том, что недооценил важность этой встречи.

— Кажется, у вас есть то, что интересует «Ангелов ада»? — спросил Конрад, даже не повернувшись к собеседнику.

Он говорил по-французски чисто, с еле заметным, возможно немецким, акцентом. Обращение на «вы» добавляло его словам аристократичный, типично европейский оттенок. Он разглядывал улицу Сент-Катрин, освещенную неоновыми вывесками, заполненную жертвами и хищниками, клиентами и поставщиками, падшими ангелами и шлюхами.

Шэдоу пожал плечами в знак того, что не понимает вопроса.

Тогда Конрад впервые посмотрел на него, окинув с головы до ног холодным взглядом:

— Я объясню вам ситуацию, господин Аббас. Мы знаем, что «Ангелы» носятся с неким проектом. С масштабным проектом. Мы знаем, что с недавних пор они установили наблюдение за каким-то домом на плато Мон-Ройал. Мы знаем, что они заключили союз с русскими и в это впутана какая-то девица по фамилии Зорн. А еще нам известно, что на прошлой неделе на концерте техно-музыки с вами виделись две девицы, которые искали информацию об упомянутой Зорн. Мы знаем, что вы всучили им терадиск, содержащий генетический код Зорн. И наконец, мы знаем, что вы трепались об этом в баре, который держат наши конкуренты. Мы знаем, что наши конкуренты разыскивают тех двух девиц. А еще мы знаем, как договориться с вами. Нам известно довольно много, господин Аббас.

— Ладно, — произнес Шэдоу, расслабляясь. — Вам известно довольно много. Моему преподу по математике тоже было известно довольно много. А теперь он получает жалкую пенсию.

— Мы хотим встретиться с человеком, который добыл для вас биочипы. И мы хотим иметь копию этих биочипов.

— Сколько?

— Что сколько?

— Сколько вы за это заплатите? Продать копию чипов — без проблем, а вот что касается встречи с моим поставщиком, боюсь, это невозможно. Знаете, в этом бизнесе есть свои правила.

Конрад улыбнулся. От этой улыбки холодом тянуло сильнее, чем из приоткрытой дверцы морозильной камеры.

— Разумеется. Но может появиться новое правило, которое запретит вам появляться в заведениях, которые мы контролируем отсюда и до самого Ванкувера. А вы, кажется, очень цените наши бары и бордели.

Сквозь чистое французское произношение проступали германские интонации. «Возможно, швейцарец. Или эльзасец», — подумал Шэдоу. Мужчина не был похож на членов банды «Рок-машины», вроде Спэйда или Стэна. Он был не отсюда, он прибыл из Европы. И это было странно.

— Кроме того, мне кажется, вам пора отдать долг чести нашему объединению. История с просроченными препаратами забыта, вы живы, но обязаны нам.

Шэдоу ничего не сказал. Следовало ожидать, что однажды эта история вылезет наружу, как кролик из шляпы фокусника. Так почему бы не сегодня? Прошлой зимой из Бразилии транзитом через Коста-Рику прибыли ампулы с «ТрансВектором». По дороге в них произошла серия химических реакций — микроскопических изменений, не выявленных экспресс-тестами, которые торговцы мелкооптовыми партиями используют для проверки качества наркоты. Несколько дилеров «Транс Вектора», в том числе и Шэдоу, оказались ответственны за небольшую волну психотических травм среди торчков, пристрастившихся к веществам, которые влияют на неокортекс. «Рок-машины» собирались разобраться, но полиция сама быстро нашла, кто виноват в появлении той злосчастной партии зелья. Тогда «Рок-машины» проявили великодушие. Как и Макиавелли, они знали, что человек, чем-то обязанный вам, подобен живому носильщику, который гораздо эффективнее мертвой лошади, валяющейся на обочине дороги.

Шэдоу сдался. Он назвал подлинное имя и адрес доктора Ньютона. На следующий день Конрад собрал ударную группу. Сначала они явились к Шэдоу, и он сделал для них копии диска. Затем Конрад велел ему совершить на своем компьютере некую операцию с использованием новейшего программного обеспечения для взлома чужих сайтов.

— Кажется, вы были блестящим хакером. Вот увидите, то, что вам нужно сделать, будет проще простого.

Так оно и вышло. Нужно было разослать уведомление об аннулировании договора на адрес всех основных компаний, услугами которых пользовался Ньютон, — телефон, выделенная линия Интернета, спутниковое телевидение, электричество. Вместе с копированием терадиска с данными Мари Зорн все это заняло более полутора часов. Зато парень в первоклассном старомодном костюме оставил Шэдоу бумажник с десятью тысячами долларов.

— Это плата за наше сотрудничество, — сказал Конрад. — Видишь, мы не какие-нибудь жлобы.

— А что теперь? — спросил Шэдоу.

— А теперь ты вызубришь «легенду». Байку, которую расскажешь своему поставщику, когда мы к нему приедем.

— Когда?

— Сегодня ночью, — ответил Конрад.

— Сначала я должен его предупредить.

— Конечно. Это тоже часть плана.

Шэдоу пристально посмотрел на Конрада. Именно в эту секунду у торговца возникло мрачное предчувствие, но пока лишь слабая тень. Он отчетливо вспомнил об этом, сидя в салоне автомобиля, мчавшегося по ночным улицам, на пути к последней в своей жизни остановке.

Но он никогда не доверял интуиции.

Шэдоу пытался связаться с Ньютоном более часа.

— Все без толку. Системы охраны и наблюдения в его доме переведены в режим ожидания, но внутренняя сеть активирована. Значит, он у себя, только, должно быть, занят своим виртуальным любовником.

Это здорово насмешило Стэна и Спэйда.

Позже подъехала Кати, рыжая девка из Манитобы, и вместе с ней — Цзукай. Он о чем-то долго разговаривал с Конрадом.

Конрад вернулся к Шэдоу, который по-прежнему пытался дозвониться Ньютону.

— Поговорим немного об этих двух девках.

— Двух кисках с рейва? А что я могу о них рассказать? Трахаются они потрясающе.

— Цзукай сказал, что один из наших информаторов, который в тот вечер крутился поблизости, говорит о двух девушках, связанных с какой-то триадой. Это правда?

— Триадой? Они ничего такого не говорили.

— У них были какие-нибудь особые знаки?

Конрад указал на собственное плечо, почти обведя его пальцем по кругу.

Лицо Шэдоу слегка прояснилось.

— А? Татуировки? Вот черт, я видел на них такое количество татуировок…

— Драконы? И змеи?

— А… точно!

— Образующие космические круги?

— Что?

— Космические круги. Шаманский знак. Слегка похож на свастику. Знаете, что такое свастика?

— Такая нацистская фигня? Как же, я в курсе. Может, и были такие… я тогда не особенно рассматривал, что у них там где нарисовано. А что за триада?

Конрад сказал: «Вот об этом как раз ничего и не известно», а потом Ньютон, наконец, ответил на звонок.

Автомобиль «Рок-машин» ехал по северному участку шоссе номер 15 в сторону города Сен-Агат-де-Мон. Спэйду на мобильный телефон пришло закодированное голосовое послание, которое он прослушал через наушники.

— Включи радио, — велел он сидевшему перед ним ямайцу Вудхилу, который только что раскурил очередной косяк, роясь в дисках, чтобы поставить что-нибудь вместо сборника Боба Марли.

Насколько Шэдоу понял, на плато Мон-Ройал несколько минут назад началась настоящая гражданская война между бандами. На месте схватки были обнаружены трупы «Ангелов ада», «Рок-машин», русско-американских гангстеров, шпаны из района Онтарио, китайских, ямайских и колумбийских головорезов.

У полиции возникли огромные трудности, когда она попыталась собрать части этой головоломки воедино — как в прямом, так и переносном смысле.

Настоящее месиво, как сказал радиоведущий. В одном из домов на улице Ривар были обнаружены искромсанные тела нескольких людей, в том числе женщины. Судя по всему, помещение закидали гранатами. Настоящее поле битвы. Рядом с домом дымились остатки двух пикапов, принадлежащих противоборствующим бандам: машины были уничтожены выстрелами из переносного противотанкового гранатомета. Здесь же стояло несколько массивных седанов типа «трансам» или «фаэбёрд», а также мотоциклы. Неизвестные открыли на соседних улицах огонь из «калашникова» и пистолетов-пулеметов. Шальными пулями были убиты трое случайных прохожих, а десять других получили тяжелые ранения. Так мало жертв — чудо, которое следует списать на то, что сражение произошло в поздний час. Но ничего подобного до сих пор не случалось. Никогда прежде Монреаль не видел такого насилия, соловьем заливался ведущий. Даже когда в начале семидесятых страна едва избежала гражданской войны, даже когда в девяностых банды мотоциклистов схлестнулись в жестоком противостоянии, даже в последние годы — такого здесь еще не бывало.

Это можно сравнить с битвой на Авраамовых полях или с Восстанием 1837 года.

Восемнадцать убитых и шестнадцать тяжелораненых среди гангстеров, двое — в критическом состоянии. Плюс потери среди мирного населения. Есть сведения, что двое полицейских из патрульной машины SPCUM[108] также получили серьезные ранения. Настоящая бойня!

Согласно первым выводам, сделанным полицейскими из SPCUM и сыскной полиции Квебека, эпицентром схватки оказалось скромное здание на улице Ривар, частично разрушенное взрывами. Никто не знал, почему целые отряды преступников убивали друг друга из-за простой квартиры «6 1/2».[109] Началось расследование. У всех присутствующих в машине тут же возникла куча предположений и комментариев: «Вот дерьмо! Что же случилось на улице Ривар?.. Это наверняка связано с той девкой! Это нападение „Ангелов“ и русских. Конраду это не понравится. Надо сейчас же задать им взбучку. Вот черт, мы сами были на волосок от смерти…»

Над лесистыми холмами Лаврентийской возвышенности занимался день. На этот раз «олдсмобиль» сделал остановку у края каменистой тропинки. Шэдоу и два мотоциклиста шли через подлесок. Из динамиков радиомагнитолы глухо доносился гнусавый голос ведущего «Радио Канада» на фоне медленного и глубокомысленного ритма регги.

Речитатив диджея У-Роя сопровождал Шэдоу на утренней заре дня, которого ему уже не пережить, до ямы, выкопанной посреди небольшой полянки. Эта могила ждала его здесь с самого начала, готовая поглотить жертву своей насмешливо раскрытой пастью.

29

Позже Торопу будет необычайно трудно составить связный, подробный рассказ о событиях этой ночи. Он в буквальном смысле не сможет отличить реальность от галлюцинации, или как бы это там ни называлось.

Он только что пережил «сдвиг по фазе», в течение трех часов общаясь с призраком, явившимся из прошлого. Тороп чувствовал себя так, будто подвергся длительным испытаниям в центрифуге для космонавтов. Он был совершенно измотан и очень хотел спать.

Но не оставлявшее его беспокойство, тревога по поводу вируса, который стал причиной этой череды видений, придали ему сил и пробудили паранойю. Что, собственно, и спасло ему жизнь.

Тороп перешел улицу, направляясь к своему дому. Вокруг все было спокойно, но его сердце почему-то билось в груди, как двигатель яростно ревущего автомобиля. Все органы чувств Торопа были настороже, как боевые отряды, готовые вступить в войну.

Он вошел в темную прихожую, напоминающую помещение атомной электростанции после катастрофы. Пока Тороп тихо закрывал за собой входную дверь, это ощущение упорно не желало его покидать. Он сделал несколько шагов к двери, выходящей в центральный коридор, и тут все вокруг взорвалось.

Раздались выстрелы, сначала внутри дома, а затем и снаружи. Автоматные очереди и разрывы гранат звучали с нарастающей силой. Казалось, что здесь, в эту самую минуту, началась гражданская война.

Сперва самая интенсивная стрельба шла все-таки внутри квартиры. «Совсем как тогда, в Грозном», — успел подумать Тороп, бросаясь на пол. Дверь в коридор только что изрешетили залпом крупной дроби. Рефлекторное движение спасло Торопу жизнь. Очереди из автомата «узи» чередовались с приглушенным буханьем «беретты».

Тороп возблагодарил божество благоразумных людей, которое три часа назад посоветовало ему перед выходом из квартиры положить пистолет в рюкзак.

Он успел вытащить ствол и вставить обойму. За стенкой стреляли все чаще и чаще, это было настоящее безумие.

Тороп не сомневался насчет того, что именно там произошло. Вирус Мари поразил Ребекку и Доуи, испортив их и без того натянутые отношения до такой степени, что эти двое сейчас убивали друг друга прямо в квартире, где все необходимое для этого было под рукой.

Это не было ни Ватерлоо, ни Пёрл-Харбор, ни Порт-Артур, ни Сталинград или любое другое громкое поражение из истории человечества. Это был полный крах миссии Торопа.

Его тоска достигла чудовищных размеров, он никак не мог решить, что делать дальше. Второй залп вдребезги разнес замок, в ответ раздалась длинная очередь «узи». Тороп слышал обмен ругательствами — странный британский жаргон и поток оскорблений на иврите. Словесная баталия перекрывала даже грохот выстрелов. Это уже была не ссора по поводу волос, оставленных в ванной, или «нью-йоркских жидов». Чтобы успокоить спорщиков, их придется убить. Вот-вот явятся полицейские. Нужно было как можно скорее убираться отсюда, звонить Романенко и просить о срочной репатриации. Впрочем, оставалась еще одна проблема: Мари Зорн. Где она, что делает? И главное: что делать с ней?..

Насколько Тороп мог потом вспомнить, в этот самый момент судьба соблаговолила решить все за него, и события стали развиваться еще более стремительно.

Именно в этот миг ожесточенная перестрелка вспыхнула на улице, вокруг здания.

Именно в этот миг кто-то внутри квартиры — Тороп так и не узнал, кто это был, да это и неважно — решил воспользоваться гранатометом «Арвен» калибра 37 мм.

Первая граната разорвалась где-то в холле. Она вышибла дверь, которая до сих пор защищала Торопа, и стекло в другой двери, сразу за его спиной. Сам он, оглушенный ударной волной, на несколько мгновений почти потерял способность соображать.

В ответ раздалась очередь из автомата «узи», и Тороп, морщась от боли в барабанных перепонках, услышал, как два вопля сплелись в один — мужчино-женщина в непристойном объятии, в откровенном танце. На улице грохотала канонада. Тороп пополз к входной двери по осколкам стекла, выбитого взрывом. Он выглянул на улицу и увидел, что там пусто. Два пехотных полка поливали друг друга свинцом по сторонам четырехугольника, в центре которого оказался их дом. Улицы Сент-Убер, Сен-Дени, Рой и Рашель образовали периметр — невидимый, но чертовски громкий.

В доме послышались новые выстрелы, вопли, затем взорвалась еще одна граната.

В комнате Ребекки. От удара заходил ходуном весь холл. За стеной продолжалась пальба, вопли, протрещала автоматная очередь. Тогда Тороп решил попытать счастья. Он выбросился на улицу, как космонавт выпрыгивает из объятой пламенем капсулы спускаемого аппарата.

Две секунды. Ну, три.

Три короткие секунды, и его судьба наверняка могла бы сложиться совсем иначе.

Третья граната взорвалась в холле. Торопу повезло, что она летела чуть наискось и рванула возле стены, а не пролетела сквозь лишенную стекол входную дверь, которая только что закрылась за ним. Он побежал. Эта картина навсегда запечатлелась на светочувствительной пластине его памяти: он бежит, его тело вытянулось в стремительном движении — строго на север, к знакомому проходу в переулок, выходящий на улицу Дулут, параллельно улице Ривар.

Новый взрыв отшвырнул Торопа на несколько метров вперед, на капот какой-то машины. Он начал задыхаться. Волна жара прокатилась по телу, перекрывая боль от удара и глубоких царапин.

Тороп очнулся в канаве. Ему было плохо, все тело превратилось в одну сплошную рану, которую кто-то как будто поливал кипятком. Его тошнило, мир вокруг кружился. Пошатываясь, он прошел несколько метров к закрытому для посторонних проходу в переулок и рухнул без сознания. Когда Тороп снова очнулся, он шагал по переулку, выстрелы звучали все реже, а мир со всех сторон постепенно заполняли сирены и проблески мигалок. Полицейское кольцо из звуков и огней смыкалось вокруг квартала, улицы, дома и него самого.

Тороп чувствовал, что одежда прилипает к ногам и спине. Он чувствовал сильное жжение, как будто его держали над конфоркой электроплиты. Затем он заметил, что в руке у него нет оружия. Потому что руки нет.

Его правая кисть превратилась в огрызок обгорелой плоти, сочащийся кровью из оторванных фаланг. От безымянного пальца и мизинца остались только почерневшие, кровоточащие нарывы, большой палец болтался на раздробленном сухожилии, а указательный и средний пальцы раздулись и были покрыты глубокими порезами.

Вцепившись зубами в манжеты рубашки, Тороп оторвал рукава и соорудил из них повязку и медицинский жгут. Важно было не лишиться оставшихся пальцев.

Затем он добрался до «тойоты» Доуи, от которой у него был запасной ключ. Где именно стояла машина, Тороп не знал. Он нашел ее немного в стороне от того места, где шла самая ожесточенная перестрелка.

Он открыл дверцу в тот момент, когда выше, на Мон-Ройал ураганом промчалась целая армия автомобилей SPCUM с завывающими сиренами. Караван пожарных машин и стадо карет «скорой помощи» вывернули у него за спиной, направляясь в сторону улицы Шерье.

Тороп со вздохом облегчения уселся за руль, радуясь, что никакой легавый не выскакивает из кустов, чтобы надеть на него наручники, но тут же запаниковал, пытаясь представить, как поведет машину одной рукой.

Самым странным было отсутствие сильной боли. Рука не причиняла ему неудобств, ею можно было давить на рычаг переключения скоростей. Это наверняка объяснялось тем, что все его тело корчилось от боли, и прежде всего задняя часть, серьезно пострадавшая от ожога. Поясницу, лопатки, зад, бедра жгло так, что Тороп предпочел бы лучше сесть на бочонок с горящим бензином. Уцелевшей рукой он вставил магнитную карту в порт противоугонной системы, блокирующей рулевое управление, и ввел свой код на цифровой мини-клавиатуре.

Вокруг почти со всех сторон вспыхивали двухцветные огни мигалок и доносился вой сирен. Нужно было как можно быстрее исчезнуть, раствориться во тьме, как в ту ночь, когда он штурмовал киргизские горы, убегая от окруженного лагеря.

Тороп ехал на приличной, но не чрезмерной скорости. Нужно было оставаться незаметным. Проехав вдоль парка Лафонтэн, он сумел добраться до района Папино и свернул к бульвару Сен-Жозеф. Красно-оранжевые отблески пожаров в зеркале заднего вида пульсировали в такт с полицейскими мигалками. Завывая, мимо промчалось полдесятка патрульных машин.

Тороп продолжил ехать на север. Он мчался не разбирая дороги, чтобы оказаться как можно дальше от эпицентра событий.

В районе улицы Жан-Талон он вынужден был обратить внимание на очевидный факт: рукав, обмотанный вокруг его правой руки, насквозь промок от крови. Самодельный жгут больше не пережимал артерию, и Тороп рисковал заработать гангрену.

Он быстро перебрал в уме варианты действий. Если исключить возможность сдаться правоохранительным органам, оставалось только одно.

Тот, на кого он рассчитывал, жил к западу от города.

* * *

Шелл-Си говорила запинаясь, то замедляя, то ускоряя темп речи. Альтаира вела машину. Изображение дрожало, звук тоже оставлял желать лучшего. Робичек понял только то, что девчонки на максимально возможной скорости мчались по Сен-Дени под грохот выстрелов, и одно из стекол машины явно было пробито пулей.

Позже, когда они говорили об этих минутах, девушки смогли сообщить крайне мало новых подробностей. Все, что Шелл-Си сумела рассказать, сводилось к одному: вокруг внезапно начали стрелять.

— Возвращайтесь, — велел он им.

Он попросил Сторма убавить громкость радио и опустил толстое стекло в двери «крайслера». Оттуда, где они находились, невозможно было увидеть тот квартал города, но эхо далеко разносило грохот перестрелки и завывание сирен, а над Мон-Ройал сияло зарево пожаров.

Сторм и Робичек переглянулись. Происходило что-то серьезное. Очень серьезное.

Это событие уже заняло первое место во всех утренних сводках новостей. Концерты на музыкальных радиостанциях прерывались экстренными выпусками. ЭТО БЫЛА ВОЙНА. Говорили, что некий видеолюбитель из углового дома на перекрестке улиц Сен-Дени и Рашель в этот самый момент, в режиме онлайн, передавал в Сеть кадры уличных боев, опережая даже первые съемочные бригады официальных телеканалов, в том числе камеру, размещенную на борту вертолета LCN,[110] который только что прибыл на место происшествия.

Сторм и Робичек вытянули шеи, стараясь лучше разглядеть два мощных пучка белого света, падавшие с неба на территорию военных действий. Источником этих лучей были две темные массы с красными габаритными огнями — вертолеты квебекской полиции, сопровождаемые более ярким летательным аппаратом меньших размеров.

Робичек быстро ввел команду в бортовой компьютер, включая онлайн-трансляцию.

Прямо посреди перекрестка улиц Рашель и Сен-Дени горели пикап и массивный седан. Останки двух или трех мотоциклов валялись на тротуаре перед выбитыми витринами магазинов и баров. Картинка с любительской видеокамеры дрожала и слишком резко перескакивала с одного плана на другой, изображение то приближалось, то удалялось.

Официальные каналы передавали кадры, снятые с высоты птичьего полета: масштабные разрушения, сгоревшие автомобили по углам четырехугольника, в центре которого стояло небольшое здание, частично охваченное пламенем. Чуть дальше, возле площади Сен-Луи, были видны другие уничтоженные машины, повсюду на улицах валялись обломки мотоциклов и трупы. На месте событий суетились полицейские, подъезжали первые машины «скорой помощи». На картинке с видеокамеры съемочной бригады «быстрого реагирования» телеканала LCN, прямо под датой, значилось время. Четыре часа тридцать восемь минут утра.

Робичек снова вывел на монитор дом доктора Ньютона.

В этот самый момент на экране произошло какое-то движение, входная дверь открылась. Человек, приехавший туда последним, вышел впереди остальных. За ним, с интервалом в несколько секунд, проследовал человек в белой меховой куртке, с двух сторон от которого шли два здоровенных парня, низенький коренастый человечек и женщина. Они расселись по машинам и уехали в сторону, противоположную той, откуда появились. Они уезжали из этого района, и от пожаров, освещавших восточную часть города.

* * *

— Что мы делаем? — спросил Сторм.

— Ждем девочек. Видимо, они приедут позже, чем собирались. Учитывая происходящее.

Сторм запустил в радиоэфире поиск афроамериканской музыки 1950–1980-х годов. Компьютер обнаружил радиостанцию из Вермонта, которая передавала композицию Принса под названием «Controversy».

— Добавьте к этому русский постромантизм и Гершвина, и, надеюсь, мы закончим эту ночь, не убив друг друга, как эти парни на плато.

— Я добавлю Роберта Джонсона.

— Господин Сторм, должен отметить, вы не только обладаете вкусом, но и умеете ладить с людьми.

Они расхохотались.

Робичек знал немало о бурном прошлом Сторма. Шелл-Си пересказала Ваксу главные эпизоды его биографии, не опуская никаких подробностей. Они были ровесниками, но Сторм за свою жизнь успел сделать в десять раз больше. Двенадцать лет за решеткой, не считая «воспитательных» сроков в юности, — в общей сложности треть жизни. Он появился на свет в Торонто, но его родители постоянно переезжали, пока не расстались, когда ему было семь лет. Его мать, мулатка, танцевала в ночных клубах. В конце концов она обосновалась в Монреале. Отец, тоже мулат, уехал из Канады в Лос-Анджелес с какой-то белой девчонкой из Вермонта. Сторм больше никогда его не видел. Насколько он знал, отец стал алкоголиком и осел где-то в Портленде, штат Орегон. Сторм сидел в тюрьмах Миннесоты, Онтарио и Квебека. Вооруженный грабеж, кража со взломом, мошенничество с платежными терминалами и электронными банковскими счетами. К «Квакерам Земли» он прибился, когда мотал срок в Монреале. Теперь вместе с «Космическими драконами» он обеспечивал безопасность лаборатории.

Девочки предупредили о своем прибытии на Мон-Ройал, отправив кодовый сигнал, приоритет которого лишь на ступень уступал приоритету предыдущего сообщения.

— Мы рядом. Я мигну фарами, когда буду проезжать мимо, — сказала Альтаира.

Шелл-Си тем пыталась настроить цифровую радиомагнитолу:

— Вы слушаете новости, Вакс?

В салоне автомобиля звучал бархатный голос Отиса Реддинга, поющего «Sitting on the Dock of the Bay». Робичек еле заметно кивнул в сторону радио:

— Полагаю, господин Сторм немедленно этим займется.

Сторм с сожалением переключил Отиса задолго до окончания песни.

— Не знаю, стоит ли вламываться в этот дом, — сказал Робичек.

— Думаю, стоит. У других это прекрасно получилось, — отстаивал свое мнение Сторм.

— Да, но мы же понятия не имеем, что искать. И еще меньше представляем, что оттуда могло пропасть, — заметила Альтаира по-французски, спотыкаясь на отдельных словах.

— Думаю, господин Сторм прав.

Это произнесла Шелл-Си, которая удобно устроилась на заднем сиденье «крайслера».

Сидевшая рядом с ней Альтаира, Вакс и Сторм на передних сиденьях повернулись лицом друг к другу, каждый опирался спиной о свою дверцу. «Странная четверка и странный разговор», — подумал Робичек.

— Да, я прав.

— Двое против двух, — заметил Робичек.

Сторм высокомерно улыбнулся:

— Это не тот вопрос, который стоит решать демократическим путем. Нужно оценить факты и сделать логичные выводы.

— Какие выводы, какая оценка? — вскричали Робичек и Альтаира.

Оба рассмеялись. Альтаира так пристально посмотрела на Вакса, что тот даже на мгновение подумал, уж не запала ли она на него.

— Есть один простой факт, вернее, два. Первый — входя в дом, парень в костюмчике нес с собой какой-то чемоданчик. Второй — когда он выходил назад, чемоданчика у него не было. Ни у него, ни у кого-то другого.

Робичек посмотрел на него. «А ведь я не обратил на это внимания. Однако…»

— И что?

— Это снимает первое возражение. Нам нужно искать не то, что они стащили, а то, что принесли в этом чемоданчике.

— Что это, по-твоему, может быть? Какой смысл оставлять что-то в доме, если они ушли? И хочу напомнить: парень, который там жил, судя по всему, очень серьезно относился к охране своей частной жизни. У него там настоящий бункер.

Сторм рассмеялся, а Альтаира перешла в наступление:

— Даже Джо-Джейн говорит, что оставила бы след, если бы захотела проникнуть в недра чужой сети с хорошей системой защиты. Она смогла бы спрятать улики поглубже, в каком-нибудь углу локальной сети, но в конце концов их бы все равно обнаружили. Как в археологии…

Сторм ответил:

— Вы не понимаете. Может быть, там и правда бункер, но этот парень открыл дверь шестерым незнакомым людям, хотя с тем парнем в мехах он явно уже имел дело.

— Да ладно! Откуда ты знаешь? — вырвалось у Робичека.

Сторм уставился на него пронзительным взглядом, острым как стрела:

— Да уж знаю. Называйте это как угодно — инстинкт, опыт, дар, мне все равно. Поверьте, эти люди оказались нежданными и очень необычными гостями.

— Что ты хочешь сказать?

— Внутренняя сеть дома больше не отвечает на вызовы, ее наверняка отключили. Полагаю, то же самое случилось с интересующим нас господином.

— Ты… ты думаешь, он мертв? Они его убили?

— Это так же верно, как то, что мы с тобой сейчас об этом разговариваем.

Робичек умолк, в машине воцарилась тишина. Затем Вакс обратил внимание присутствующих на то, что это — еще одна причина не входить в дом, оставляя повсюду соринки с одежды и органические клетки различного происхождения, которые содержат данные об их уникальной ДНК и выдадут их полиции так же легко, как подкрашенные отпечатки пальцев.

Сторм сделал последнюю попытку возразить, но Вакс прервал его:

— Нет. Не стоит суетиться, по крайней мере сейчас. Я предлагаю просто наблюдать за домом по очереди, вот и все. Девочки пусть едут спать. Мы же останемся здесь до тех пор, пока доктор Ньютон не подаст признаков жизни. Кроме того, нам нужно как можно скорее узнать, что сталось с Мари Зорн. Путь девочки займутся этим после того, как выспятся.

Сторм выразил неодобрение недовольной гримасой. Шелл-Си ничего не сказала. Она сидела в своем углу, надувшись, потому что Робичек и Альтаира пришли к согласию по важнейшему вопросу и в их отношениях, после недель взаимного отчуждения, наконец установилась гармония. «Впрочем, обида Шелл-Си может объясняться диаметрально противоположными причинами, а также тем, — подумал Робичек, — что я, вероятно, приглянулся Альтаире».

Когда они со Стормом сидели в машине на прежнем месте перед домом, девочки уехали, утренняя заря показалась из-за горизонта, а метис задремал под сложные, исполненные гармонии вариации на тему симфонии Шостаковича, Робичек подумал, что слово «приглянуться» приобретает особое значение для девчонок вроде Альтаиры. В таком городе, как Монреаль, причем уже давно (впрочем, без сомнения, как и в большинстве мегаполисов западного мира), девушки такого типа предпочитают сами вести игру, когда дело касается сексуального сближения. Будь то в баре или на вечеринке, им достаточно лишь немного подождать, и к ним выстроится очередь длиннее, чем перед входом в модное заведение.

Если девушка пунктуальна, как атомный хронометр, она даст вам от пяти до двадцати минут (в зависимости от конкретных обстоятельств) на то, чтобы заинтересовать ее, хотя бы разок рассмешить ее, суметь выслушать ее слова (старательно отводя глаза, чтобы не потерять головы при виде ее соблазнительного декольте) и прочувствовать всю глубину ее ума или всю остроту ее чувствительности, предложить ей некую конкретную перспективу — прогулку вдвоем на лодочке, билет на концерт Господина Мега-популярность и его Славных Вещичек, понюшку натурального, чистого кокаина, вечеринку со звездными диджеями и даже библиотеку с богатым подбором книг. Если вы ей приглянулись, то получите право вернуться с ней вдвоем туда же второй раз, вечером, и так далее — пример самопроизвольной дарвиновской селекции, от которого бы бросило в дрожь злопыхателей Конрада Лоренца.[111]

Робичек чувствовал, что этой ночью он обрел свое право на второй шанс.

Истина иногда способна оборачиваться огромной ложью.

30

Когда Тороп приближался к проспекту Дю Парк, направляясь в сторону Мон-Ройал, Ари материализовался во второй раз. Тороп едва не лишился чувств от неожиданности.

Ари стоял на углу улиц Ван Хорн и Жан-Манс.

В этот ранний час, когда в хрупкой утренней полутьме уже появляются первые предвестники, знаменующие наступление рассвета, все, казалось, трепетало от новой жизни… и от страха перед связанной с нею опасностями. Страдание? Понятие, начисто стершееся из памяти Ари, поскольку его тело превратилось в призрака, балансирующего на грани между плотским существованием и обычной идеей.

Он сделал Торопу знак, как будто ждал условленной встречи с ним в этом месте — договоренность, о которой Тороп не помнил, даже если предположить, что он когда-либо соглашался на нечто подобное.

Фатализм причудливым образом сочетался у Торопа с ясностью ума. Он понял, что вирус Мари никуда не делся, болезнь снова вошла в активную фазу, а значит, его прямо сейчас ожидают три часа галлюцинаций, вызванных сдвигом психики. Поэтому следует сбавить скорость, притормозить, остановиться на перекрестке и впустить в машину старого шпиона времен «холодной войны». Он был проводником, ангелом-хранителем. Тороп смутно чувствовал это.

— Невероятно, — сказал Ари, устраиваясь на сиденье и протягивая руку водителю, — точно в назначенный час. Привет, Тороп.

— Привет, Ари. Как видишь, я еще жив, но мои дела идут не лучше, чем во время нашей прошлой встречи.

Тороп указал на свою изуродованную взрывом конечность, перевязанную обрывком футболки и обернутую поверх обрывками горетекса[112] от куртки, — жуткая муфта, с которой обильно капала ярко-красная кровь. Под светом натриевых фонарей эта жидкость приобретала красно-коричневый цвет с восхитительным золотым отливом.

Ари убрал протянутую для приветствия руку и, усевшись поудобнее, закрыл дверцу:

— Не надо здесь стоять, поехали.

Тороп, совершенно растерявшись, тронулся с места:

— И куда ехать?

— Твой первый порыв был правильным. Давай оба примем к сведению тот факт, что в твоем распоряжении и действительно очень мало стратегических решений.

— Спасибо, обнадежил. А я уж было подумал, что, возможно, ты — что-нибудь вроде deus ex machina.[113]

— Нет, — со вздохом произнес Ари. — Я никак не могу повлиять на ход событий. Самое большее, на что я еще способен, — дать тебе несколько советов бывалого человека.

Тороп признал, что вообще-то помощь Ари действительно приходится как нельзя кстати.

— Поезжай до проспекта Дю Парк, как можно дальше от Плато и как можно ближе к его дому. Для начала это неплохо.

— А что потом?

— Остановишься у первой же телефонной будки компании «Белл».

— Хочу напомнить, что, несмотря на бодрый вид, я тяжело ранен. И это я объясню ему при встрече.

— Нет, — ответил Ари с легкой улыбкой. — Первым делом ты должен позвонить вовсе не ему.

Тороп глядел на своего друга-призрака. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять, о чем идет речь.

— Пусть полковник идет куда подальше. По крайней мере, сейчас. Спасение руки — вот первоочередная задача.

— Твоя правая рука обречена, так пожертвуй ею. Разыграй гамбит,[114] который при удачном раскладе спасет тебе жизнь.

— Объясни подробнее, Ари, черт тебя подери.

— Звони твоему русскому офицеру. Он, нравится это тебе или нет, твой непосредственный начальник, и у него есть представление об общей картине событий. Объясни ситуацию. Скажи, что собираешься делать в ближайшие часы, куда направишься и с кем планируешь встретиться. Если с тобой что-нибудь случится, нужно, чтобы он знал, куда швырять спасательный круг.

Спасательный круг, брошенный с расстояния в двадцать тысяч километров, то есть все равно что с другой планеты… Тороп мрачно посмотрел на Ари:

— Как будто со мной до сих пор ничего не случилось! И Романенко больше никак не контролирует ход событий, а я — тем более.

— Это еще не повод отказываться от мер предосторожности. Пожертвуй пятью минутами и одним долларом с твоей телефонной карты.

— Я рискую жизнью за нечто, немногим большее. По текущему курсу твое предложение примерно соответствует цене моей руки.

— Твоя рука сейчас не стоит даже этого. Остановись возле вон той кабинки.

И Тороп послушался.

Позже, когда они ехали по Дю Парк, Ари зашевелился на сиденье:

— События этой ночи служат зловещим предзнаменованием. Ты на сто процентов уверен в этом Ньютоне?

Тороп пожал плечами. Он начинал чувствовать дурноту и спрашивал себя, сумеет ли оставаться в сознании до тех пор, пока не доберется до цели. В его голосе не осталось ничего человеческого, когда его растрескавшиеся, вздувшиеся губы с трудом произнесли:

— Нет ничего, в чем бы я был уверен на сто процентов.

Они проехали проспект Фэйрмаунт, затем бульвар Сен-Жозеф. Прежде чем удалось повернуть на запад, пришлось постоять у светофора на Мон-Ройал.

Торопу становилось все хуже и хуже. Теперь боль, как острые грани кристаллов кварца, впивалась в некоторые области его тела или в то, что от них осталось. Левая ягодица, левая лопатка и затылок как будто лежали на раскаленном противне, поставленном в духовку газовой плиты, которую кто-то включил на максимум. Кто-то невидимый теребил-царапал-мял его правую руку, истерзанные фаланги его пальцев, раздавленные в лепешку стальными тисками и искромсанные тысячью игл, тысячью загнутых наконечников.

Окружающий мир скрылся за пеленой тумана. Ари стал полупрозрачной призрачной структурой, облаком эктоплазмы, медленно расплывавшимся по салону. Вселенную заполняла назойливо жужжащая музыка.

Он не совсем понял, что именно произошло на углу улицы МакКаллох. Это выглядело так, как будто он вдохнул повторную дозу ЛСД. Вспышка галлюцинаций. Ему показалось, что он видит на перекрестке обнаженную Мари Зорн, окруженную змеями всевозможных размеров, причем некоторые из рептилий обвились спиралью вокруг ее тела. Девушка была подсоединена к конструкции из механических деталей, украшенной бенгальскими огнями и огненными шутихами. Этот механизм был похож на живые алтари, которые во время традиционных китайских праздников посвящают богам пиротехники. Тороп однажды видел нечто подобное на Тайване.

Он начал было тормозить, но полупрозрачный, наполненный гелием шар, в который превратился Ари, отговорил его:

— Твой мозг теперь стал самостоятельно синтезировать молекулярные вещества неизвестного состава в попытке связать концы с концами, придать семантическую стройность всему происходящему. Эта девушка — настоящая галлюцинация.

Тороп ехал по проспекту Спринг Гроув. Он находился на грани обморока, но, сам не зная как, нашел в себе силы ответить:

— Чем ты, очевидно, не являешься…

Внутри наполненного гелием шара можно было смутно разглядеть отдельные органы, как на нечеткой картинке УЗИ.

— Я тот, кто я есть. Нечто гораздо большее и в то же время гораздо меньшее…

В состоянии, близком к беспамятству, Тороп остановил машину в нескольких метрах от ворот дома. Весь окружающий мир исчез, поглощенный безмолвной чернотой, движущейся и колеблющейся как морской прилив во время равноденствия. Гелиевый призрак Ари с полупрозрачными внутренними органами, теперь раскиданными по всему салону как остатки обильной трапезы в невесомости, обращался к нему на десятках языков сразу — несусветный шум и тарабарщина. Тороп отчаянно цеплялся за отдельные детали, которые удавалось фиксировать его сознании: каменный парапет, ворота из кованого железа, выложенная плиткой маленькая аллея, как мостик над зеркальной гладью огромного озера в лунном свете, и дом где-то вдалеке. Очертания дома выглядели искаженными, как будто он смотрел на него в видоискатель широкоугольного фотоаппарата.

Торопу удалось открыть дверцу машины. Поставить одну ногу на асфальт. Затем вторую. Удалось переместить тело за пределы салона.

Он сумел выпрямиться.

И тут все завертелось с бешеной скоростью, включая его собственные внутренности. Тороп попытался сделать шаг вперед, но лишь закружился на месте, как юла, запущенная чьей-то невидимой рукой в направлении ворот, на которые он рухнул, теряя последние силы. Он просто принял к сведению две вещи, случившиеся почти одновременно.

Его выворачивает прямо на ворота.

И что-то взрывается внутри дома.

Затем невидимая рука, явно из чувства сострадания, отключила его сознание.

Когда забрезжил рассвет, события стали стремительно развиваться. Робичек только что разбудил Сторма и вручил ему несколько таблеток «спида».[115] И тут мимо них довольно медленно проехала красная «тойота», за рулем которой явно сидел неумелый водитель. Она притормозила и на мгновение остановилась на перекрестке, потом свернула на улицу МакКаллох.

Сторм сразу же завел мотор.

Красная «тойота» с таким номером была в списке, составленном Шелл-Си и Альтаирой: микроавтобус «вояджер» и эту машину Тороп и его банда взяли напрокат в компании «Виа Рут».

— Держитесь от него подальше. Мы и так знаем, куда он едет.

— Не беспокойтесь, я не упущу его.

Вслед за «тойотой» они свернули на улицу Мэйплвуд. Изображение машины слабо поблескивало на экране. «Тойота» заняла почти то же место, где раньше стял один из пикапов: на углу улицы, неподалеку от фонаря.

Микрокамера передавала неподвижный план: дом, замершая прямо перед ним машина и мужчина, клюющий носом на водительском сиденье и говорящий сам с собой.

Пока Робичек разглядывал угол улицы и дом — те самые объекты, которые образовывали задний план картинки, — ситуация изменилась. Память Вакса зафиксировала дальнейшие события отображенными сразу с двух точек — тот план, который был виден через ветровое стекло их автомобиля, с медленным, продолжительным наездом, увеличивающим размеры предметов, и неподвижный план с шпионской микрокамеры, установленной прямо напротив дома.

Водителю удалось выбраться из машины, но он шатался, как марионетка, у которой мгновение назад перерезали все нити. Он прислонился к воротам и медленно сполз на землю.

Робичек и Сторм могли бы увидеть на экране, как подъезжает их собственный автомобиль. Камера показала, как они останавливаются прямо позади «тойоты». Запечатлела, как они выскакивают из «крайслера» и бросаются к человеку, скрытому от бдительного электронного ока двумя машинами. Было видно, как двое мужчин торопливо прослушали пульс у лежащего на земле человека, обменялись несколькими словами, а затем подняли его за ноги и за руки и затащили на заднее сиденье своей роскошной тачки.

В тот же самый момент окна дома озарились изнутри отблесками пламени.

* * *

Джо-Джейн следила за катастрофой напрямую, с помощью всех органов, имевшихся в ее распоряжении. Через микроскопическую камеру, имплантированную в зрительный нерв Альтаиры, машина видела сквозь ветровое стекло маленького автомобиля каких-то людей, ехавших в пикапе, трех вооруженных мужчин, выскочивших на улицу позади них и открывших автоматную очередь по пассажирам черного «трансэма». Стрелявшие подверглись нападению со стороны другого пикапа, откуда запустили что-то вроде стрелы, оставлявшей в полете след из оранжевой пыли. Этот снаряд врезался во вражеский автомобиль и разрушил его — от ослепительной вспышки на мгновение зашкалило кремниевые фотоэлементы камеры, после чего бурное пламя и черные клубы дыма заволокли всю картинку. Альтаира промчалась сквозь них как пилот, бросающийся в самоубийственное пике.

А за последними конвульсиями войны, которой люди предавались в маленьком квартале Монреаля, Джо-Джейн наблюдала благодаря кибергражданину, снимавшему все происходящее на цифровую видеокамеру из окна своей квартиры, а затем — с помощью камеры, установленной на маленьком вертолете новостного телеканала, через сеть городских служб безопасности, оснащенную датчиками тревоги, через камеры наружного наблюдения, принадлежащие квебекской полиции, и даже через некоторые спутники военного назначения, которые в тот момент пролетали над местом событий.

Еще позже ее внимание привлекли события на картинке, которую передавал шпионский зонд, установленный напротив дома так называемого доктора Ньютона.

Ну а в конце этой утомительной ночи Джо-Джейн поступила так же, как и все остальные: подключилась к новостным телеканалам — официальным и официозным. Те уже не говорили ни о чем другом, кроме побоища.

Джо-Джейн ждала возвращения Вакса, Сторма и захваченного ими человека, испытывая особую, характерную только для нее форму беспокойства. Это был страх звезды перед атомами, которые она сама непрерывно производит и которым вот-вот предстоит вызвать губительный для жизни катаклизм.

Она следила за автомобилем Робичека с помощью городской системы камер наружного наблюдения. Увидев, что машина быстро едет по улице Кларк, Джо-Джейн разбудила обеих девушек. Альтаира и Шелл-Си успели поспать ровно шестьдесят минут, на них больно было смотреть. Поэтому Джо-Джейн приказала автоматизированной системе домашней электроники заняться приготовлением завтрака. На кухне пришли в движение несколько механизированных электрокухарок.

Через камеры небольшой частной охранной системы, используемой в здании, Джо-Джейн смотрела, как над городом встает солнце.

Начинался великолепный день.

31

Через долю секунды Мари увидела, как перед ней открываются небеса. Автобан раздвоился, а затем разветвился, превратившись в целую сеть бетонных дорог. Эта сеть не имела конца. Каждое из ответвлений вело к одной из звезд, горевших на небе. В пассажирском кресле появился Черный Ангел. Но на самом деле это больше был не Игл Дэвис. Его лицо менялось в такт чехарде личностей, мощному приливу индивидуальностей, чередовавшихся в нем. Его голос как будто проходил сквозь звуковой фильтр, параметры работы которого подвергались постоянным метаморфозам. Это был образ самой Мари — не только извращенный, но и целиком вывернутый наизнанку, как перчатка.

— Перед тобой открываются дороги будущего. Ты должна знать, к чему тебя вела иная альтернатива.

В ночи появилась заправочная станция «Petro-Canada». Неоновые огни вывески и белые лампы дневного света над бензоколонками распространяли вокруг холодное монохромное сияние, характерное для плафонов операционной. Вместо логотипа компании-оператора горел значок в форме звезды.

Ангел смотрел, как заправочная станция пропадает в ночи. Затем сказал:

— Мы на правильном пути, иначе и не скажешь.

И принялся напевать «That's Allright Mama». Учитывая постоянные изменения тембра его голоса, это звучало ужасно.

Мари доехала до границы провинции Онтарио, а ангел за это время успел перебрать существенную часть репертуара Кинга, прежде чем наконец соизволил ответить на ее немой вопрос:

— Время, пространство, материя, свет — мозг-космос в состоянии перестроить все. Вот как осуществилось бы твое будущее, если бы этой ночью ты не покинула дом.

Они миновали озеро Абитиби и добрались до берега реки Абитиби. Свернули в сторону залива, переехали через реку и оказались в Мусони.

Проехав еще немного на север, они покинули автобан. Второстепенное шоссе привело их на берег залива Джеймс. Дальше вдоль галечного пляжа шла грунтовая дорога.

Дом был выкрашен в мертвенно-белый цвет. Залитое бледным заревом восхода здание стояло у подножия поросшего лесом холма. Плавучая пристань с бетонным пандусом, и ни одного судна.

Ангел улыбнулся:

— Вот здесь была бы замурована твоя судьба.

Он обвел взглядом воды залива, который раскинулся широко, как море.

Мари поняла.

Замурована в наполненном цементом ящике, который вышвырнули бы за борт где-нибудь подальше от берега.

Ангел велел ей остановить машину перед домом. Внутри было пусто. Утро только-только вступало в свои права, в небе над водой змеились багряные и фиолетовые полоски света.

— Чтобы ты как можно лучше усвоила этот опыт и не сожалела о своем бегстве, мне разрешено позволить тебе прожить виртуальную последовательность событий изнутри, как своего рода «альтернативную реальность».

Он обернулся к Мари, когда они поднимались на крыльцо с колоннадой. Улыбнулся ей, а затем исчез.

В тот же миг на его месте возникли Тороп, Ребекка и Доуи, озаренные оранжевым светом раннего вечера. У края лестницы стояли «крайслер» и «тойота». Каждый из членов команды нес рюкзаки и чемоданы.

Тороп нашел ключ под половиком. Открывая дверь, он повернулся к Мари.

— Вот ваше новое жилище, принцесса, — сказал он.

И она вошла в дом, где ей было суждено умереть.

В первые дни ничего не происходило. Однажды вечером на телекоммуникационной панели Торопа замигал сигнал вызова.

Разговор был очень коротким, он занял меньше минуты, после чего Торп пришел за Мари. Она читала книгу, которую нашла в шкафу в гостиной: старый экземпляр «Алисы в Стране чудес» на английском языке.

Тороп неподвижно застыл прямо перед девушкой.

Она сделала вид, что не замечает его.

— Мари? — окликнул наемник.

— Да? — ответила она, поднимая лучившиеся искренностью глаза и прикидываясь удивленной.

— Мари, завтра утром у нас будет гость. Насколько я понял, этот человек должен будет вас осмотреть.

Она ничего не ответила.

Всю ночью Мари провела без сна, в ужасе скорчившись на кровати, и заснула, лишь когда в окне появились первые отблески рассвета.

Ее разбудил Тороп. Мари показалось, что она спала всего минуту. Ворча, она встала на ноги. Голова казалась тяжелой как котел. Доуи и Ребекка готовили кофе на кухне.

— Через четверть часа приедет доктор Кассапиан. Быстро примите душ и ничего не ешьте.

Тороп взглядом дал Мари понять, что не потерпит возражений. Тем временем дом наполнился запахами гренок, чая и кофе. Посетив душ, Мари с завистью смотрела, как Ребекка завтракает. Затем приехал доктор.

Этот человек сразу же ей не понравился.

И она очень быстро поняла, что неприязнь была взаимной.

Он провел ее в одну из комнат. Там он и двое его помощников нагромоздили целую кучу окованных сталью ящиков. Кассапиан указал Мари на дверь:

— Вот небольшая ванная комната. Раздевайтесь.

Она зашла в тесный старомодный санузел, сняла одежду и сложила ее стопкой на бортике старой ванны с поцарапанной эмалью. После чего несколько мгновений разглядывала свое отражение в зеркале.

Когда Мари вышла, одной рукой прикрывая грудь, а другой — лобок, доктор и двое его ассистентов распаковали содержимое своих ящиков, а Тороп, Ребекка и Доуи принесли новую поклажу.

— Поставьте вон там, — сказал им Кассапиан, кивнув на ковер, разостланный в центре комнаты. А затем указал Мари на большую кровать:

— Ложитесь, не будем медлить.

Кассапиан велел Торопу и членам его команды выйти. С помощью двух своих сотрудников он быстро расставил целую батарею приборов — громоздких черных или серо-стальных тумб со светодиодными индикаторами и маленькими мониторами. Тот, кого Кассапиан называл Львом, установил массивный переносной светильник с четырьмя галогенными лампами переменной яркости, а другой ассистент, Аксель, подключил все системы к внушительному портативному компьютеру «Нек» с многоядерным процессором. Время от времени Кассапиан отдавал краткие распоряжения. Помощники молчали.

Доктор поставил в ногах Мари большой черный чемодан. И принялся вынимать оттуда целую кучу инструментов самых странных форм. От них веяло смутной угрозой.

Потом Мари увидела что-то вроде зеленой полупрозрачной жевательной резинки размером с драже «М&М». На самом ее краю искрилась проволочка, размерами тоньше волоса. Мари ни за что не удалось бы разглядеть эту ворсинку, если бы не легкое дрожание воздуха в лучах утреннего солнца.

Зонд с микрокамерой на оптоволокне.

Девушка проглотила его.

На мониторе тут же появилось изображение ее пищевода и желудка. Это рассмешило Мари. Доктор Кассапиан сурово посмотрел на нее.

Аксель отрегулировал четкость картинки, после чего Кассапиан подошел к девушке вплотную. Он надел ей на голову какой-то странный прибор, нечто вроде тяжелого венца из трубок, подсоединенного к одной из тумб-приборов (пучком оптических волокон) и к маленькой емкости с жидким гелием (при помощи системы насосов).

На трех экранах, установленных на тумбе-приборе, появились забавные, движущиеся изображения.

Кассапиан вытащил из своего чемодана серую трубку. Толстый кабель в изоляционной обмотке связывал ее с сетью из черного композитного вещества, напоминающей паутину. Паутина при помощи полупрозрачного штекера была подключена к массивному аппарату зеленого цвета, которым доктор ловко управлял. Кассапиан поставил прибор на высоте бедер Мари. Девушка скрестила руки на лобке, хотя прекрасно знала, что ее ждет.

Кассапиан холодно взглянул ей прямо в глаза и широко улыбнулся.

— Облегчите мне задачу, Мари, — сказал он по-французски. — Так будет проще для всех.

Она позволила засунуть серую трубку себе во влагалище. И разместить вокруг лобка сеть из композитного материала.

На экране появились изображения и серия кодовых обозначений.

Мари как зачарованная глядела на монитор, не в силах отвести глаз от медленно менявшейся картинки. В ней преобладали синие тона.

Это было гораздо лучше обычного ультразвукового исследования.

Мари видела жизнь, которую носила в своем чреве, — пару переплетенных друг с другом змеек луковицеобразной формы. Они испускали фиолетовое свечение.

Кассапиан нажал несколько кнопок на клавиатуре и сказал, обращаясь к одному из помощников:

— Лев, проверьте, пожалуйста, настройку датчиков для измерения ультрафиолетовых биофотонов.

— Они синхронизированы, доктор.

Тогда Кассапиан принялся в бешеном темпе стучать по клавиатуре. На экране появилась длинный ряд закодированных данных, в которых Мари не поняла ни слова.

Он сверился с показаниями приборов, установленных на тумбах, взглянул на изображения, передаваемые венцом на голове девушки, быстро просмотрел данные от прибора, вставленного во влагалище, и надолго задержался на информации, касающейся ее плодного пузыря.

Потом доктор уселся на маленькое вращающееся кресло и испустил нечто вроде стона.

— Черт возьми, — вырвалось у него по-французски. — Вот черт, черт, черт!

Дальнейшие события развивались очень быстро. Доктор лихорадочно взял серию проб крови и тканей на анализ, поместив каждый образец в отдельную пробирку. После чего осторожно упаковал их в маленькую сумку-холодильник.

Покончив с этим делом, Кассапиан оставил всех в комнате и спустился на первый этаж.

Благодаря неплотно закрытой двери, Мари смогла расслышать, как в нижней комнате развернулась дискуссия по-французски, причем собеседники очень быстро заговорили на повышенных тонах.

— Я не позволю вам сделать это до тех пор, пока не получу формального согласия со стороны своего руководства! — орал Тороп.

— Во-первых, это сделаете именно вы, а во-вторых, ваш непосредственный руководитель — это я. У меня есть соответствующий приказ, я уполномочен принимать решение о прекращении операции в случае форс-мажорных обстоятельств. Именно с таким случаем мы сейчас и имеем дело! — уверенно отвечал Кассапиан.

— Что вы хотите этим сказать? Почему? — поинтересовался Тороп чуть тише.

— Я не имею права сообщать вам подобную информацию. Знайте только, что товар стал… непригодным к использованию. Он очень серьезно поврежден. Не стану скрывать: речь идет о масштабных биологических отклонениях, которые напрямую угрожают здоровью женщины.

— Но это еще не повод для того, чтобы… устранять ее.

Мари лежала на кровати, оцепенев от ужаса. Она наблюдала за двумя помощниками доктора. Те неподвижно стояли перед своими приборами и явно не понимали ничего из того, о чем говорилось у подножия лестницы.

— Как раз нет, это повод. Именно ЭТО и есть повод. Наша клиентка желает, чтобы операция была полностью остановлена, если возникнут даже мелкие отклонения. Можете мне поверить, сейчас речь идет не о «мелких отклонениях», а о полномасштабном, кардинальном крахе, попросту говоря, о настоящей мерзости. Я прекращаю все это, господин Тороп.

Мари тихонько вскрикнула.

Оба ассистента повернулись в ее сторону, в их взглядах читалось легкое удивление.

В этот момент появился ангел, он сидел на краю кровати, возле чемодана с инструментами.

— При этом варианте развития событий сейчас твоя жизнь держится на тоненьком волоске, то есть может сохраниться лишь при крайне маловероятном стечении обстоятельств, которое в значительной степени зависит от случайности. Первое обстоятельство: доктор Кассапиан на самом деле поручает миссию по твоему устранению Торопу и его команде. Второе обстоятельство: Тороп, повинуясь непонятному чувству жалости или по иной причине, решает освободить тебя и инсценировать твою смерть. Третье обстоятельство: те, кто принял решение о твоей смерти, остаются в неведении относительно поступка Торопа и не находят тебя. — Ангел обвел безразличным взглядом груду аппаратуры и инструментов, которыми было обложено все тело Мари. — Не стоит и говорить о том, что твои шансы выжить в рамках описываемой альтернативы ничтожно малы.

Тут в комнату ворвался доктор. Он стремительно приготовил инъекцию. Вещество молочно-белого цвета перекочевало в шприц из небольшого флакончика с герметичной пробкой.

— Что вы делаете, доктор? — спросила Мари голосом маленькой девочки.

Кассапиан ничего не ответил.

Мари напряглась:

— Доктор?

— Не беспокойтесь, — сказал Кассапиан. — Вы ничего не почувствуете.

Ангел кивнул. Игла вонзилась в вену Мари.

Ангел улыбнулся девушке, озаренный светом, который уже начал медленно угасать.

— Он прав, Мари. Ты ничего не почувствуешь.

Затем она умерла.

Странно, но Мари каким-то образом сохранила объективное знание, остаточную память об этом событии.

Она испытала чрезвычайно сильный синдром ОСП. Она покинула свое тело и наблюдала за дальнейшими событиями, как ей и полагалось — из верхнего угла комнаты.

Спустя несколько секунд маленькая черная тумба-прибор издала резко участившийся звук «бип», а затем раздался непрерывный сигнал. На экране появилась горизонтальная линия. Это напоминало странную, начисто стертую видеозапись.

Кассапиан убрал все инструменты.

— Запишите показания на шифрованный терадиск, — приказал он ассистенту и спустился к Торопу.

— Мне сказали, что в подвале есть большие ПВХ-мешки для мусора и облицовочные камни. Вы упакуете ее в три-четыре слоя из мешков, добавите несколько камней, потом завернете все это еще в несколько мешков, возьмете в лодочном сарае надувную лодку «Зодиак» и вышвырнете тело за борт в двадцати милях от берега.

Тороп послал собеседника куда подальше.

— Мне не платили за то, чтобы я убирал за вами. Вы решили убить ее, вот и разбирайтесь. Возьмите этот ваш «Зодиак» сами. И облицовочные камни. Даже не решаюсь сказать, куда вам стоит их засунуть. Как и мешки для мусора. Все вместе это может быть достаточно забавно.

Мари поняла не все из того, что произошло далее. Ее память начала быстро распадаться. Но она еще помнила, как доктор и его ассистенты втаскивали в надувную лодку какой-то длинный предмет, обернутый во что-то черное и блестящее. Затем ее сознание испарилось над водой, в которую стремительно погрузилось ее тело.

Мари пришла в себя перед бензоколонкой компании «Ирвинг». Она находилась на Западном шоссе 40, примерно в пятидесяти километрах от Монреаля. Солнце садилось. Мари не знала, какое число и сколько времени прошло после ее бегства из дома на улице Ривар.

Она полностью сохранила память о недавнем «виртуальном» опыте, которая лишь немного подернулась туманной дымкой, характерной для воспоминаний о реальных событиях.

— Полный бак, мадемуазель?

Мари чуть повернула голову в сторону молодого парня в оранжевом комбинезоне, который размахивал алюминиевым «пистолетом» на конце шланга.

У девушки возникло впечатление, что работник заправки задал ей этот вопрос уже по меньшей мере дважды или трижды.

Еле ворочая языком, чувствуя, что в горле пересохло, Мари сглотнула слюну и, не глядя на парня, ответила:

— Да, конечно.

После чего почти бегом бросилась к ближайшему автомату, чтобы купить бутылку прохладной кока-колы.

Вернувшись в машину, Мари поехала дальше и через некоторое время затерялась на каком-то лесном проселке. Остановила «вояджер» на обочине, улеглась на заднее сиденье, скрючилась под одеялом, которое вытащила из рюкзака.

И заснула как убитая.

Когда Мари проснулась, занимался рассвет. Рядом с ней был ангел.

Это была молодая женщина с еще более белой кожей, чем у ангела в мужском обличье. Сквозь кожный покров Мари видела всю кровеносную систему вестницы, темно-синие и прозрачные серебристо-голубые вены. Женщина была в плаще из черной кожи, пепельные волосы выбивались из-под черного берета с ярко-зеленой эмблемой, на которой были изображены две сплетенные змеи. Она блестела будто ожившая светящаяся вышивка. Женщина выглядела удивительно красивой и опасной — нечто среднее между Ким Новак[116] и Модести Блейз.[117]

— Началась очередная стадия мутаций. Я — новая форма.

— Да, конечно.

— Мари, здесь небезопасно.

Мари посмотрела на ангела, в ее глазах была безнадежность.

— Я… я знаю… Что я должна делать?

— Автомобиль засекли. Сейчас всю страну переворачивают вверх дном, чтобы его найти. Вы должны как можно скорее бросить эту машину.

Мари надолго застыла без движения, парализованная страхом и тоской.

Ангел в женском обличье смерил собеседницу суровым взглядом:

— Действуйте, Мари. Вы должны бежать. Возьмите самое необходимое и бегите.

— Куда? На чем? — завопила та, чувствуя, что находится на грани истерики.

Архангел вздохнул:

— В свое время мы этим займемся. Вы должны уйти. И оставить машину на этом месте. Солнце еще не встало. У вас очень мало времени.

Мари посмотрела на ангела и на то, как ночная тьма рассеивалась над холмами. Это правда. Меньше чем через полчаса станет совсем светло.

Весь Квебек, наверное, вышел на ее поиски. Мари бросила короткий взгляд на открытый рюкзак и быстро вылезла из-под одеяла. Свернула его, удивляясь своей внезапной ловкости и неизвестно откуда взявшейся решительности. Нет, она не позволит убить себя как овцу, которую ведут на бойню.

Она будет драться, спасая собственную жизнь. Нечто внутри нее уже заявило о своем праве на существование. Мари бросила машину и зашагала прямо вперед.

Идя по дороге, она думала о том, что в Квебеке у нее нет знакомых. Она прожила свою жизнь так, что стала чужой. Чужой для самой себя так же, как и для всех других.

Последних друзей она заводила, когда ей было двенадцать лет. Эта дружба продолжалась до тех пор, пока приступы психоза, сопровождавшиеся словесным бредом, не привлекли к ней внимания школьных учителей и работников социальных служб, которые сообщили об этом ее родителям. В ожидавшей ей жизни шизофреника, ведущего растительное существование за решеткой психбольницы, коренной поворот произошел лишь тогда, когда команда доктора Манделькорна решила использовать ее для своих научных свершений. Навстречу девушке, обреченной всю жизнь провести под действием нейролептиков, судьба направила агентов свободы.

Нет, не «свободы» — прорвалась в сознание поправка от шизопроцессора. Даркандье и Винклер использовали это слово крайне редко, с кальвинистской строгостью. Они не скрывали своего недоверия к термину, которым слишком часто прикрывают худшие из мерзостей. «Мы не претендуем на то, чтобы сделать вас „нормальными“, мы не пытаемся избавить вас от того, что принято называть злом, мы не берем на себя обязательства даровать вам больше свободы, чем имеем или когда-либо будем иметь сами, мы просто хотим помочь вам стать теми, кто вы есть, если перефразировать высказывание одного из наших любимых авторов».

Однако становясь тем, кто она есть, Мари, как и ученые из лаборатории, слегка подзабыла о некоторых характерных особенностях истории человечества. О том, что нельзя предусмотреть все. Нельзя предвидеть несчастные случаи. Нельзя предугадать сокрытые от всех процессы, когда желание сходится в рукопашную со случайностью.

Все пошло наперекосяк после того, как Винклеру и Даркандье пришлось остановить свою деятельность в Таиланде — в четвертую годовщину (почти день в день) их первого насильственного выдворения из страны. Ученые продержались несколько недель, но затем уступили давлению. Они вынуждены были показать свои лаборатории, в том числе те, где производились генно-модифицированные галлюциногенные молекулярные составы, разработанные путем копирования особенностей генома пациентов вроде Мари.

Душевное здоровье Мари еще было хрупким. Она совсем недавно научилась пользоваться нейролингвистическим шизопроцессором, который позволял ей непрерывно контролировать собственную речевую деятельность при помощи нарративных методов и письма. Это удавалось благодаря препарату, производившемуся в лаборатории, — разновидности молекулярного состава, разработанной в процессе изучения особенностей мозговой активности Мари. Это вещество обладало обратным эффектом, поскольку помогало собрать воедино отдельные индивидуальности, которые расщепляющий личность психоз разбросал по разным уголкам сознания, и создать из этих фрагментов более-менее работоспособный, логичный механизм. Винклер и Даркандье утверждали, что этот процесс будет бесконечным: «Используйте все ресурсы вашего воображения. Ваши ментальные вселенные — это одновременно источник и объект приложения сил. Вы сами — лишь этап процесса. У эволюционного биологического проекта не предусмотрено конечной цели, однако это вовсе не означает, что он лишен всякого смысла, совсем наоборот».

В последний месяц пребывания Мари на острове Тао всем им пришлось очень несладко. Исследовательская команда лаборатории была вынуждена импровизировать на ходу. Конвейер по производству генно-модифицированных препаратов был остановлен, причем ученые не смогли заранее запастись достаточным их количеством.

Когда Мари покидала остров — всего на день раньше Винклера и Даркандье, — она уже страдала от абстинентного синдрома.

Приземлившись в Бангкоке и оказавшись в аэропорту, полном полицейских и военных, она сразу почувствовала себя не в своей тарелке.

Состояние ее здоровья стало стремительно ухудшаться, когда она проездом попала на Филиппины. Из-за административных сложностей отправка нескольких пациентов на новый остров-лабораторию в Тихом океане задерживалась. Мари оказалась блокированной в Маниле вместе с санитаркой, которая ее сопровождала. Кризис, сопровождаемый сильнейшим приступом немотивированного страха, застал Мари врасплох посреди ночи. Пораженная психозом, Мари в сомнабулическом состоянии выбралась на улицы филиппинской столицы и ушла от гостиницы на несколько километров. Частичная потеря памяти не давала ей подробно восстановить ход событий в последующие дни. Насколько Мари могла вспомнить теперь, она несколько раз приходила в себя, когда рылась в груде хлама на брошенной стройплощадке, возле отверстия для сброса нечистот, откуда доносился тошнотворный запах.

Затем она попалась банде безжалостных подростков, которые сначала изнасиловали ее, а потом заставили заниматься проституцией, то есть сдавали напрокат на две-три минуты членам других юношеских банд, промышлявших в этом районе. Мари была в полубессознательном состоянии и подчинялась любым требованиям — за ежедневную дозу низкокачественного наркотика цвета серы и упаковку презервативов. По ее собственным подсчетам, это продолжалось примерно три месяца, а потом она повстречала в порту русского моряка. Как же его звали? Кажется, Андреем. По его словам, он был выпускником офицерского училища ВМФ во Владивостоке. Он служил старшим помощником капитана на российском грузовом судне, которое осуществляло регулярные рейсы в этот регион. Моряк взял Мари под защиту, спрятал на борту своего судна и для начала перевез в Японию. Там у них было нечто вроде короткого медового месяца. Затем они прибыли на побережье Восточной Сибири, в город Николаевск-на-Амуре — как вскоре выяснилось, неудачный выбор и лживое название.[118]

После того как Андрей бросил ее — за несколько дней до нового рейса в Индонезию и на Филиппины, — Мари оказалась одна-одинешенька в совершенно чужом ей мире. Улицы города уже застыли под суровым дыханием сибирской зимы.

У Мари заканчивались деньги. Она была за тысячи километров от острова, затерянного где-то в Тихом океане. При этом она знала, что этот остров даже не был конечным пунктом ее путешествия, поскольку истинная цель находилась, согласно туманным словам Даркандье, на «платформе с автономной экосистемой, полностью адаптированной к нашим нуждам, а остров Пикаату служит лишь перевалочной базой и складом». Новая микронезийская республика Пикаату была крошечной точкой на крупномасштабной карте. В годы Второй мировой войны здесь находился аэродром, обслуживавший американские войска. Это все, что Мари знала об острове. Даркандье однажды показал ей множество фотографий с видами вытянутого островка, на одной из оконечностей которого торчал горный пик вулканического происхождения. Остров был окружен кольцом коралловых рифов, что типично для тихоокеанских отмелей в этих широтах. Отлогие берега, на западе и востоке в 1944 году усилиями гениальных «Sea-Bees»?[119] ВМС США были превращены во взлетно-посадочные полосы для военной авиации. Неподалеку от вулканического пика небольшую бухточку облепили домики рыбацкой деревушки.

Накануне отъезда Мари по коридорам исследовательского центра блуждали слухи о соседнем микроостровке. Кое-кто утверждал, что видел снимки большого судна для океанографических исследований, другие говорили, что это будет нефтедобывающая платформа. Находились даже умники, уверявшие, что речь идет о чем-то совершенно ином и абсолютно новом. Мари так никогда и не узнала, кто из них был прав.

Оказавшись в Николаевске-на-Амуре, имея за душой ровно столько денег, чтобы заплатить еще за неделю проживания в паршивой комнатенке, Мари приняла решение, которое полностью перевернуло ее и без того достаточно хаотичную жизнь. Друзья Андрея предложили ей чрезвычайно хорошо оплачиваемую работу — перевезти в желудке большую партию порошковых мета-амфетаминов, упакованных в презервативы, герметично запаянные с помощью композитного клея. За это отправители всучили ей пригоршню капсул «ТрансВектора». Морозным декабрьским утром она двинулась по Транссибирской магистрали, добралась до Новосибирска и сбыла товар уже упоминавшемуся Борису. Но новый кризис, связанный с острой потребностью в наркотике, не заставил себя ждать. В новом, 2013 году Мари явилась к Борису, который жил в микроавтобусе «фольксваген» в унылом пригороде. К Борису и его странным приятелям. Она снова попала в рабство к небольшой банде. Они каждую ночь делили ее между собой, а потом сбагрили другой группировке. Там она вскоре встретилась со старухой, которая представила ее мужчине по фамилии Горский.

Он предложил ей пятьдесят тысяч долларов, в два приема, если она осуществит скромную «гуманитарную» миссию в хорошо знакомой ей стране — на родине. Мари согласилась не раздумывая.

Образ грузного сибиряка появился перед мысленным взором Мари — таким, каким мафиози предстал перед ней в самый первой раз.

Медведь. Это была его anima.[120] То, кем он был в глубине души. Это вселяло чувство уверенности.

Мафия, вроде преступного сообщества, к которому принадлежал Горский, или местных группировок, с которыми он поддерживал связь, без сомнения, была способна мобилизовать десятки, сотни, а может, и тысячи глаз и ушей — и сделать это в обстановке строжайшей секретности. Агентом мафии мог оказаться любой человек — в автобусе, в круглосуточном продуктовом магазине, перед киоском с жареным картофелем, на перекрестке любого города Квебека. Старик в давно вышедшем из моды непромокаемом плаще или молодой яппи, одетый по последнему писку двадцать первого столетия. Белая дама с сурово сомкнутыми губами или взбалмошная девица с делано невинным выражением лица. Им мог оказаться торговец гамбургерами, юноша-киберпанк, портной-еврей или таиландец, чья мастерская находится на улице Сен-Лоран, или даже легавый, торчащий на посту на углу улицы Пренс-Артур. Кто угодно.

Щека Мари покоилась на холодной влажной поверхности, которая пахла свежескошенным сеном. Мари выпрямилась, вдохнув влажный от утренней росы воздух. Она потеряла время. Поток воспоминаний опрокинул ее на край тропинки и лишил сил даже прежде, чем она успела осознать хоть что-нибудь. Начальная, примитивная стадия кризиса.

Солнце уже приобрело цвет желтоватой пыли. На востоке над рекой скапливались облака.

«Квебек, — подумала Мари, обводя всю эту картину взглядом. — Место, прямо противоположное тому, где я должна была бы находиться в этот самый момент».

Она пешком пришла в ближайший город. Сумела снять несколько тысяч долларов наличными со счета Мари Зорн и припрятала деньги в укромном месте за поясом своих джинсов. Затем взяла напрокат «мазду» серо-серебристого цвета, заплатив за целый месяц вперед. Мари планировала добраться до полуострова Гаспе и под именем Марион Руссель сесть на какое-нибудь судно отправляющееся в любую точку мира, если возможно — куда-нибудь в Южную Америку. Затем Панама с ее каналом, а оттуда — в Тихий океан и в Микронезию, как можно скорее, любыми средствами — как реальными, так и теми, какие только можно себе представить. Любыми.

Согласно метеосводке, до самого вечера ожидалась повышенная солнечная активность, поэтому Мари запрограммировала машину на режим максимальной защиты от ультрафиолетового излучения. Стекла машины стали дымчато-серыми, полупрозрачными, а если смотреть снаружи — почти непроницаемыми.

Мари почувствовала себя в безопасности, как в мечтах своего детства, когда она изобретала особые логические цепочки, чтобы защититься от холодного и непостижимого мира. Смутные воспоминания о счастливой поре раннего детства прокручивались перед ее мысленным взором рывками, дергаясь, как кинолента на старом проекторе.

Она ехала, не превышая разрешенной скорости, до самого вечера.

И остановилась в мотеле у дороги.

Часть четвертая

HOMO SAPIENS NEUROMATRIX[121]

Теория естественного отбора — это не обычная научная теория, которую можно подвергнуть испытанию, но скорее — программа для изысканий метафизического характера.

Карл Поппер

32

Новость с быстротой молнии распространилась по всем уровням организации. «Горский побелел, как стены в пыточной камере в эпоху всесильной Лубянки», — думал Романенко, пока тот с помощью нескольких образных выражений проводил экспресс-анализ сложившейся ситуации.

Да, похоже, это Пёрл-Харбор.

Романенко полагал, что монреальская резня станет тем непредвиденным обстоятельством, которое на ближайшее время снизит накал сепаратистских страстей, бушевавших в душе Горского. «Что-то пошло чертовски не так», — твердил тот. Романенко вяло кивал. «Чертовски не так» — это выражение подходило как нельзя лучше.

Итоги были весьма печальны. В официальных канадских СМИ не называли ни одной фамилии убитых или пострадавших, но говорили о том, что мотоциклисты, объединившиеся с китайскими гангстерами, вдребезги разгромили вражескую группировку, состоявшую главным образом из представителей русской мафии и «Ангелов ада». А в одном хорошо знакомом интернет-ресурсе Романенко вычитал, что у квебекской полиции имеются и другие зацепки. В первую очередь в этой связи упоминалась война между сектами. Космическая церковь Нового Воскрешения схватилась с адептами каких-то конкурирующих культов. Настоящая свистопляска.

Блогер Вамп-911, завсегдатай упомянутого ресурса, имевший, по предположению Романенко, прямое отношение к квебекской полиции, утверждал, что среди убитых на улице Ривар оказался бывший десантник, которого в девяностых годах выгнали из канадской армии за военные преступления. Этот парень последние пятнадцать лет якобы работал охранником, колеся по всему североамериканскому континенту. Нью-Йорк, Чикаго, Калгари, Денвер, а последние два-три года — Монреаль. Примерно шесть месяцев назад Тороп получил лицензию от частной охранной фирмы с бульвара Рене-Левеск. Связей с бандами байкеров или китайскими триадами он вроде бы не поддерживал. Зато у него, как и у большинства других мотоциклистов, убитых в перестрелке, обнаружили значительное количество героина в виде курительных смесей.

По данным, которые Романенко удалось собрать в течение вечера и последовавшей за ним бессонной ночи, квебекская полиция видела настоящую бойню. Дом Торопа забросали гранатами, машины были уничтожены с помощью противотанкового гранатомета и даже реактивных снарядов, начиненных напалмом, — так в интервью каналу СВС рассказывал совершенно ошалевший полицейский, указывая на то, что осталось от сгоревшего дерева, и обугленный мотоцикл на краю тротуара.

Чуть южнее, в районе улицы Черрье, два человека из Онтарио почти одновременно получили несколько пуль в голову.

Перед Горским, как и перед Романенко, встали ужасные вопросы: кто же на самом деле мог все это совершить? кто посмел вот так, без всякого предварительного уведомления, напасть на русскую мафию? кто мог подвергнуть дом массированному обстрелу? и главное — зачем?

Ответ родился в голове полковника сам собой: «Постой-ка, да ведь это произошло потому, что эти люди, кем бы они ни были, тоже хотели заполучить Мари Зорн».

На следующий день местные СМИ, беспощадно конкурируя друг с другом, демонстрировали кадры минувших боев. Через тридцать шесть часов после бойни на плато Мон-Ройал информационные сети уже обрушивали на потребителя тонны сведений. Десять тысяч версий. Каждая из которых претендовала на роль истины.

Количество погибших возросло. У одного из «Рок-машин» во время нейрохирургической операции отказало сердце, и он умер. Китаец, принадлежавший к канадской триаде, связанной с сан-францискской «Он-Леонг Тонг», впал, судя по всему, в необратимую кому. Здоровье одного из «Ангелов ада» стремительно ухудшалось, он находился в критическом состоянии. Врачи также серьезно опасались за жизнь одного из случайных прохожих, получившего тяжелые ранения. У другого прохожего был диагностирован односторонний паралич. Третьему пришлось ампутировать руку.

В программе новостного радиоканала RDI какой-то специалист в сфере криминалистики утверждал, что расследуемое дело, без сомнения, гораздо проще, чем о нем говорят. «Ангелы ада» и «Рок-машины» убивали друг друга, пытаясь завладеть каким-то наркотиком или иным запрещенным веществом. Присутствие представителей прочих преступных сообществ, и даже сект, не может удивить никого, за исключением наивных простаков. Ведь всем прекрасно известно, что организованные преступные группировки из разных концов планеты более или менее тесно сотрудничают друг с другом.

На телеканале СВС, вещающем по-английски, горстка специалистов сошлась в яростном споре с представителями аудитории, к огромной радости ведущего модного ток-шоу. Дородная женщина с шиньоном утверждала, что законы, направленные против оргпреступности, недостаточно строги, и если названия байкерских банд, виновных в перестрелке, известны, то остается лишь посадить их руководителей в тюрьму и так далее. Романенко переключился на другую программу.

На русскоязычном канале с беспокойством обсуждали вопрос о том, какие последствия для русской общины в целом может иметь причастность к бойне русско-американской мафии. И упоминали о принадлежности некоторых преступников, вовлеченных в массовое убийство, к возглавляемой Виталием Кочевым местной ветви мафии из Малой Одессы.

По другому квебекскому каналу высокопоставленный сановник Ноэлитской церкви с невозмутимым видом заявлял: причастность к преступлению одного из членов религиозной организации вовсе не означает, что в это дело вовлечено все движение. Ведь среди пятнадцати тысяч членов объединения вполне могла затесаться одна-единственная заблудшая овца, которая пала в пучину греха.

На лице Романенко появилась улыбка отчаявшегося человека.

Какой бедлам!

* * *

Утром, когда Мари проснулась, на улице стояла великолепная погода.

Девушка встала со светлым, легким, ясным настроением — под стать этому голубому небу и водам реки Святого Лаврентия, которая протекала рядом, сразу за оконным стеклом.

Мари открыла окно. Прохладный ветерок нежно погладил ее по щеке.

Солнце только что поднялось над горизонтом, его хрупкий свет был окрашен в бледно-желтые тона.

Она села на кровать и принялась любоваться величавым зрелищем. Здесь, в Тадусаке, в реку Святого Лаврентия вливались воды Сагеней. Два противоборствующих потока смешивались — или, точнее, не смешивались. Водные слои громоздились один на другой, обладая неодинаковой плотностью и разными оттенками цвета. Борьба между потоками ледниковой пресной воды Сагеней, берущей свое начало непосредственно из озера Сен-Жан, и содержимого реки Святого Лаврентия, серьезно подпорченного морской водой с высокой степенью солености, приводила к возникновению темно-синего холста, поверхность которого бороздили тюлени и киты-полосатики.

В этом месте ширина реки составляла уже двадцать километров. Мари знала, что чуть дальше к северу, на другом берегу, находится Римуски — город, где она родилась и провела первые три года жизни.

Ангел в обличье террористки настоятельно отговаривал Мари там появляться. Согласно утверждениям сдвоенного центра управления, место рождения девушки наверняка будет взято под особый контроль.

Вместо этого ангел советовал следовать дорогой Сокола-вестника из мифологии гуронов. Мари смутно помнила, что в детстве один-два раза бывала в Тадусаке. Здесь проводилась небольшая выставка-продажа, где можно было приобрести поделки и различные документы, связанные с индейскими племенами региона. Особенно с инну и гуронами.

Она вспомнила, что все последние дни видела один и тот же сон — голубой от соленой воды, с китами, дельфинами и странным морским соколом. Этот сон, казалось, говорил ей: «Оставайся возле реки», но Мари не могла понять, зачем это нужно.

Ангел в обличье террористки рекомендовал ей следовать дорогой сокола и как можно быстрее добраться до автономной территории американских индейцев. Девушка в черном берете напомнила Мари, что автономные регионы находились под федеральной юрисдикцией Канады. Полиция Квебека не имела здесь никакой власти, за исключением тех случаев, когда появлялось соответствующее письменное распоряжение судьи из Оттавы.

Мари попыталась добиться того, чтобы и волки были сыты, и овцы целы. Она покорилась требованию не пересекать реку в районе Римуски и, следуя вдоль северного берега, добралась до Тадусака. Там она сняла комнату в гостинице «Приют чаек» и отыскала сведения о местных резервациях гуронов в какой-то книге, купленной на выставке-продаже.

В регионе находилось несколько автономных территорий. Ни одно из названий ни о чем не говорило Мари. Она не знала никого из местных жителей и никогда там не была.

Перспективы выглядели не слишком-то радужно. Вечером девушка нашла приют в еще одном маленьком мотеле, расположенном на обочине шоссе.

Ангел Элвис Пресли ждал ее под неоновой вывеской пурпурного цвета: «МОТЕЛЬ „СОКОЛ“». Прежде чем девушка успела остановить автомобиль, она увидела, как ангел медленно растворяется в воздухе, помахав на прощание рукой. Какая-то радиостанция передавала сладкозвучную песню «Love Me Tender», которую частично перекрывал треск помех.

Мари поняла, что судьба ожидает ее здесь, в маленьком оазисе электрического света.

33

Рено Вилас холодно наблюдал, как женщина снимает ритуальные одеяния.

Она только что участвовала в сборище своей секты. И была в бешенстве.

— Что произошло на улице Ривар? Мы должны… Я должна знать абсолютно все.

Женщина еле сдерживалась. Она не спала семьдесят два часа, с момента экстренного возвращения из Фриско. Ее силы поддерживали только ударные дозы амфетаминов. Достаточно было задеть ее самую малость, и эта водородная бомба могла взорваться.

— Госпожа, поверьте, все наши люди в полной растерянности. Во всем виноваты эти укур… «Рок-машины» и, конечно, ваши конкуренты. Но, должен признаться, во всем этом дерь… хаосе есть кое-что неясное.

Рено старался сдерживаться, но потрясение, вызванное недавними событиями, оказалось сильнее всех стараний. Правильный английский или французский язык были непременным условием при любых формах общения с Арианой Клэйтон-Рошет. «Мать вашу», «блин», «банда отморозков», «придурки», «дауны» и другие лингвистические изыски, распространенные среди некоторой части квебекского населения, не должны были звучать в присутствии этой женщины. Так же как и ругательства, типичные для языков Шекспира или Вольтера.

Рено Вилас знал, что его относительно высокий уровень образования (год на факультете Монреальского университета) оказал решающее влияние на выбор, сделанный высокопоставленными боссами. Они поручили эту миссию ему и обещали большие деньги.

Любой член «Ангелов ада» должен был обладать определенным набором физических данных и личностных качеств. Рост не менее шести футов шести дюймов[122] — это раз. Любовь к легендарным маркам американских мотоциклов — это два. Но еще более важно было беспрекословно повиноваться строжайшим законам, превращавшим «Ангелов ада» в нечто вроде ордена рыцарей тамплиеров.

Нужно было любить и уметь драться, идти на риск и защищать капитул,[123] к которому ты принадлежишь.

Все, что Рено знал о мисс Клэйтон-Рошет, ему рассказали монреальские боссы, потом он дополнил картину собственными наблюдениями.

Клэйтон-Рошет организовала производство и перевозку в Квебек какого-то незаконного биоштамма. Русские отвечали за первый уровень защиты, но теперь понадобились местные парни, которые смогут обеспечить безопасность проекта. Клэйтон-Рошет платила наличными — целыми вагонами американских долларов, поскольку кто-то (тогда Рено еще не знал кто именно) сбил один из ее самолетов ракетой «Стингер». «Ангелам ада» пришлось привлечь к операции специалистов по индивидуальной защите и предотвращению покушений. Так получилось, что Рено короткое время прослужил в канадской армии — сразу после провального года на факультете. Затем он путешествовал по Южной Америке, работал на частное охранное агентство в Буэнос-Айресе и болтался по Рио. После этого он на пять лет уехал в Европу, где и встретил канадских и бельгийских «Ангелов». Те посвятили его в свод законов движения и приняли в свою организацию. Его правой рукой стал некто Гульд — бывший десантник из провинции Альберта, который только что вступил в ряды «Ангелов» и работал по договору охранником и телохранителем.

И вот теперь Рено потерял свою «правую руку» в битве, как и «левую руку» — Кросса. Та же участь постигла и остальных его помощников.

Не так давно Рено узнал, что «Рок-машины» сотрудничают со службой безопасности Храма логологии, так же как «Ангелы ада» — с такой же структурой в организации Клэйтон-Рошет и ноэлитов. И то, что первые решили разрушить или захватить драгоценный груз последних, выглядело вполне логичным.

Но то, что три дня назад случилось на плато Мон-Ройал, не поддавалось логическому объяснению. А ведь именно этого сейчас требовала женщина в неком подобии белой шелковой тоги. Рено не знал, как взяться за решение задачи.

— Госпожа Клэйтон-Рошет, произошло нечто… действительно странное.

— Объясните, Рено, объясните, прошу вас!

— Ладно. Мне удалось расспросить очевидцев — нескольких парней из моей группы, которые остались в живых и сумели не попасть в лапы легавых. Они сказали, что у русских уцелел только один человек — я имею в виду, единственный, кого не забрали экстренные службы или полиция. Я не очень-то в курсе, как обстоят дела у наших врагов, но они наверняка понесли такие же потери.

Женщина резко взмахнула рукой, что служило признаком крайней степени раздражения:

— Говорите прямо, Рено. Не отвлекайтесь на ненужные детали!

— Я… да. Нужно, чтобы у вас перед глазами были схема местности и хронология событий. Воспользовавшись свидетельствами очевидцев, а также сведениями из всевозможных доступных нам источников информации, я распорядился составить небольшую модель-симуляцию того, что произошло. Корнвел, наш специалист по компьютерным технологиям, только что закончил.

И Рено вытащил из кармана белый диск, на этикетке которого маркером была неразборчиво нацарапана какая-то фраза.

Женщина взяла диск, причем, судя по всему, проведенная работа ее совершенно не впечатлила. Она поместила диск в считывающее устройство портативного компьютера. Он произвел серию проверок на вирусы, после чего запустил программу воспроизведения данных.

Для построения модели использовались кадры видеосъемки с высоты птичьего полета, осуществлявшейся новостным телеканалом и квебекской полицией. К этой схеме было добавлено все, что Рено знал о развитии событий.

В центре стояло маленькое здание, помеченное ярко-оранжевым кружком.

— Вот так были размещены мои люди.

На экране, во всех четырех углах, появились изображения неподвижно стоящих автомобилей. Затем возникла еще одна машина, которая постоянно перемещалась. Пикапы, несколько мотоциклов, один-два массивных седана, выпущенных еще в XX веке.

— Одна группа — на перекрестке улиц Рашель и Ривар. Вторая — на перекрестке улиц Рой и Ривар. Третья — на пересечении Сен-Убер и Дулут. Четвертая — на углу Дулут и Лаваль. Плюс движущийся автомобиль и два-три мотоцикла. В общей сложности — двенадцать-тринадцать человек, осуществлявших круглосуточное посменное дежурство. Если добавить к этому шесть или восемь русских, представителей Онтарио и трех членов команды Торопа, получается уже двадцать пять человек.

На схеме квартала появились еще несколько машин и разноцветные фигурки пешеходов.

— Теперь давайте посмотрим на расположение сил противника. Уже два или три дня наблюдатели сообщали о появлении в районе подозрительных машин. В ночь, предшествовавшую большой заварушке, был замечен пикап «рэмчаржер» с неразборчивыми номерными знаками, а также «шеви» и по меньшей мере еще два автомобиля. Мои люди сразу же почуяли неладное, поэтому был объявлен максимальный уровень опасности. Именно в таком состоянии мы подошли к ночи с семнадцатого на восемнадцатое августа. Мы усилили наши силы, объединив дневные и ночные команды.

На схеме появились движущиеся изображения красных машин. Они перемещались по карте подобно муравьям, рыщущим в поисках добычи, которую можно утащить в свой муравейник. Серо-зеленые машины «Ангелов» и синие машины русских меняли свое местоположение гораздо чаще.

— Далее. Машина на углу Рой и Ривар была снабжена камерой с длиннофокусным объективом. Велась непрерывная съемка здания. То же самое в машине на перекрестке Дулут и Лаваль. Таким образом, любой, кому пришло бы в голову приблизиться к зданию или выйти из него, попадал в наш видеоархив. По Ривар, параллельным ей улицам, а также по Рашель постоянно ездили мотоциклисты, так что ускользнуть от нашего внимания никто не мог.

Четверть экрана заняли два изображения перекрестка, сделанные с разных точек съемки: одно — по оси «север — юг», другое — по оси «восток — запад». Рено указал на одну из этих картинок.

— Посмотрите, вот улица Ривар в перспективе.

Хронометр в углу экрана показывал один час семь минут утра. Из здания вышел человек и двинулся по улице Дулут в сторону Сен-Дени. Мужчина исчез с этого плана и одновременно появился на другом, быстро двигаясь на юг. Вскоре он исчез из поля зрения видеокамер.

— Это Тороп. Думаю, вы его узнали. Кросс, парень, который командовал ночными сменами, решил отправить за ним одного человека пешком и еще одного — на мотоцикле. Они должны были проследить за ним. Этим Диего и занимался. Он прошел за Торпом до улицы Онтарио. Там, по словам Диего, произошло нечто странное. По-настоящему странное.

— Да что такое, в конце концов? Я сейчас с ума сойду.

— Тороп остановился перед входом в какое-то здание и начал говорить сам с собой. Как будто беседовал с кем, но рядом не было ни души. Затем, продолжая говорить, он направился в южную часть центра города и дошел до канала Лашин. Там он взял такси. Диего вызвал мотоциклиста, который был у него на подхвате. Тороп вернулся к дому.

Маленькое желтое такси, похожее на нью-йоркское, остановилось перед зданием, в ярко-оранжевом кружке.

— Ситуация вышла из-под контроля. Когда Диего и Пайк ехали за такси, Диего внезапно стало плохо. Пайк позвонил Кроссу. Тот спросил, что происходит. Пайк остановился и задал тот же вопрос Диего. Они находились на улице Берри. Диего был очень бледен, он казался напуганным и готов был вопить от ужаса. Он сказал, что им надо мчаться изо всех сил, что все наши люди окружены и что все вот-вот взорвется. Пайк передал эти слова Кроссу, который перемещался вместе с мобильным патрулем. Он находился на пересечении улиц Сен-Дени и Мари-Энн.

Рено указал на трехмерную схему места событий, напоминавшую аквариум с гоняющимися друг за другом рыбками. Линия фронта за секунду до начала генерального наступления.

— Пайк тронулся в путь. Кросс по мобильному телефону велел ему присоединиться к людям, стоявшим на улице Рой, и ждать его там. Именно в этот момент предсказание Диего сбылось, и все вокруг взорвалось… Взгляните, это кадры, сделанные в четыре девятнадцать. Люди, находившиеся и на Дулут, и на Сен-Убер, услышали выстрелы со стороны квартала — со стороны здания, куда только что вернулся Тороп. Кросс получил соответствующее сообщение, уведомил о том же Гульда, который на мотоцикле патрулировал улицу Рашель, объявил высшую степень тревоги и развернул свою машину в обратном направлении. Кросс приказал людям с Дулут выяснить, что происходит. Эти парни двинулись от перекрестка Дулут и Лаваль в сторону улицы Ривар. Взгляните повнимательнее на левую видеокартинку. Вдалеке видны два пикапа, загруженные «Рок-машинами» и китайцами. Видите, как эти машины резко рванули с места. Затем…

Рено умолк. Изображение с двух видеокамер внезапно заполнило голубое пламя — ледяное и неугасимое.

Затем красные автомобили на 3D-симуляции яростно набросились на своих противников.

Рено нажал на клавишу и остановил видео:

— Как вы, наверное, заметили, обе наши камеры вышли из строя еще до начала атаки. Это означает, что враги воспользовались необычайно мощным генератором помех, чтобы запутать нас. Кроме того, все наши, кто уцелел, твердят о какой-то странной штуке, которая якобы с ними произошла, хотя они мало что помнят. Диего утверждает, что испытал какое-то неописуемое ощущение, какое-то жуткое состояние: якобы враги повсюду и хотят уничтожить их — его и Пайка. Однако в какой-то момент Пайк тоже превратился во врага, и Диего даже думает, не сам ли он его прикончил.

— Вы шутите?

— Нет. Как жаль, что Кросс и Гульд погибли во время атаки. Их показания позволили бы существенно дополнить имеющуюся картину. Кроме того, есть нечто еще удивительнее.

Женщина посмотрела на него с раздражением, но приготовилась слушать.

— Я попытаюсь быть предельно ясным, госпожа Клэйтон-Рошет. Но это нелегко. Мы понятия не имеем, что же там на самом деле произошло.

— Так что же вы хотите мне сказать, в конце концов?

Рено нажал на клавишу ноутбука. Видео стало перематываться назад в ускоренном режиме. А затем снова пошло вперед, с нормальной скоростью.

Байкер пальцем указал на цифры в нижнем правом углу, обозначающие время:

— Взгляните повнимательнее, госпожа Клэйтон-Рошет. Думаю, такого вы еще не видели. Перед вами изображения с двух видеокамер, на обоих видеоокнах стоит один и тот же тайм-код: камеры были синхронизированы по времени. Вот, сейчас начнется. Внимание: датчик показывает два часа сорок четыре минуты и тридцать секунд, тридцать одна секунда…

Рено замолчал.

02:44:32,

02:44:33,

02:45:25,

02:45:26…

На его губах появилась еле заметная ухмылка, когда он увидел, как женщина внезапно приникла к экрану:

— Погодите-ка…

— Удивительно, правда? На обеих видеозаписях отсутствует более минуты, а ведь съемка велась непрерывно, в режиме реального времени. Никто не знает, как это могло случиться. А теперь приглядитесь повнимательнее к правому видеоокошку — это изображение с камеры, ориентированной по линии «север — юг». Видите вон то серебристо-серое пятно?

Рено пальцем указал на небольшой отблеск, расположенный почти в самом центре картинки, совсем рядом с домом, где жили Тороп, Мари Зорн и остальные. Он прокрутил видеозапись назад и снова запустил ее в нормальном режиме.

— Видите, в два часа сорок четыре минуты пятно на месте, а в два сорок пять его нет.

— Что это такое?

— По имеющейся у меня информации, это «вояджер», который Тороп взял напрокат.

— Кто на нем уехал?

— В любом случае, это не Тороп. Мы видели, как он вышел из дома в один час семь минут и вернулся в четыре восемнадцать. Это не могли быть и другие члены его команды, поскольку через минуту они начали убивать друг друга в квартире.

— Тогда кто?

— Угадайте.

— Девушка? Почему? И что означает эта вырезанная минута?

— В том-то и проблема, госпожа. Если не считать кое-чего еще. Люг, один из наших выживших, находился вместе с командой, наблюдавшей за улицей Рой. Так вот, он также помнит об одном событии. Событии, которое, судя по всему, произошло как раз в это время.

Женщина глубоко вздохнула. Это был вздох, преисполненный унылого бессилия, как будто весь мир покоился на ее плечах.

— Слушаю вас, Рено.

— Ну, в двух словах это выглядит так, будто временной разрыв имел место не только на видеозаписи, но также… как бы выразиться… дерьмо, мать его… все равно не смогу сказать лучше: как если бы такой разрыв произошел на самом деле, в реальности.

— Как это? Оставайтесь, пожалуйста, в рамках приличий.

— Ладно. Вот что рассказывает Люг. Он утверждает, что примерно без пятнадцати три у него возникло какое-то странное ощущение, как будто он отсутствовал, отключился приблизительно на минуту. Когда он пришел в себя, на часах, установленных на приборной доске автомобиля, прошла минута. Но когда он сообщил об этом своему напарнику, тот ответил: «Не понимаю, о чем ты говоришь, ты же не спал, и я тоже». Люг даже не сказал бы мне об этом, если бы не обратил внимания на фокус с часами на видеозаписи.

— Что же это значит, Рено?

— У нас нет ни малейшего представления о том, какая технологическая новинка использована в этом случае, но это очень круто. Очень. Думаю, мы должны срочно связаться с вашим поставщиком.

Глаза женщины метнули целый залп голубых молний, которые могли бы разнести в клочья весь мир.

* * *

Проснувшись утром, полковник Романенко немедленно почувствовал, как внутри него с первой же секунды бодрствования как будто запустилась вычислительная машина. Было уже поздно, и за окном лило как из ведра.

Шесть суток после нападения на квартиру Торопа. Шесть раз по двадцать четыре часа. И по-прежнему никаких новостей.

А ситуация только усложнялась. Накануне вечером, тщательно просматривая всю информацию, поступающую из Квебека, полковник с изумлением наткнулся на небольшую статейку, в которой упоминалось об убийстве некоего Николаса Кравжича, известного как Чарльз Ньютон. Преступление было совершено в ту самую ночь, когда разразилась бойня. В статейке говорилось о том, что квебекская полиция не исключает наличия связи между двумя событиями. Как Романенко прочитал в газете «Журналь де Монреаль», около половины шестого утра пожарные и городская полиция получили несколько вызовов из района Утремон. Люди сообщили о мощном пожаре, охватившем здание на улице Спринг Гроув. Прибыв на место событий первыми, пожарные Утремона обнаружили искромсанные и обугленные остатки человека, идентифицировать личность которого удалось лишь пять дней спустя благодаря экспертизе ДНК. То есть в день публикации данной статьи. По сведениям автора и его источников, в несгораемом и пуленепробиваемом чемодане полиция нашла десять тысяч долларов наличными и героин на сумму пятьдесят тысяч долларов. На месте преступления изъяты системный блок и тера-диск, поврежденные пламенем. На втором этаже, который не так сильно пострадал от огня, находился склад метаамфетаминов и устройств, созданных с применением незаконных биотехнологий. Эксперты-криминалисты обнаружили в доме гильзы от 9-миллиметровых патронов, а в останках человека — несколько кусочков свинца, что с полным основанием позволяло выдвинуть версию об убийстве.

Романенко вспомнил, что Тороп позвонил ему около пяти часов утра по местному времени. В это или почти в это самое время Ньютона как раз убили. Безусловно, Тороп ничего не знал про убийство. И рассчитывал, что Ньютон поможет ему найти быстрое решение его маленькой проблемы, по крайней мере в том, что касалось руки.

Следовало признать очевидный факт. Тороп должен был прибыть к дому тайного агента в тот самый момент, когда на месте событий появились первые пожарные. По имевшимся у Романенко сведениям, выходило, что наемник не попал в руки полиции и что он не был мертв. Куда же он поехал, когда понял, что запасной выход тоже заминирован? Если его не схватила полиция, то почему он не позвонил?

У Романенко было смутное предчувствие, что этот вопрос еще довольно долго будет оставаться без ответа.

Поэтому он снова стал корпеть над фактами. Над натиском вражеских сил. Над подробностями бойни на плато Мон-Ройал.

Когда Романенко начинал свой рабочий день, полиция Квебека приступила к первой попытке воспроизвести ход перестрелки. Руководство правоохранительных органов обратилось за помощью к группе пиротехников, сотрудничавших с компанией по созданию спецэффектов. Было нанято три десятка мотоциклистов-статистов. Каждому объяснили его роль и на рассвете расставили на подступах к улицам Ривар и Дулут.

Операторов с телекамерами удалили на приличное расстояние, оградив место инсценировки для безопасности. Впрочем, это не помешало информационным каналам вступить в жестокую конкурентную борьбу за зрителя, обмениваясь звонкими ударами в виде серии кадров, украденных или добытых честным путем.

Поговаривали, что частный спутник, принадлежащий какому-то туркменскому магнату, нацелил свои камеры слежения на соответствующую часть Монреаля, а полученный материал должен был сразу же целиком оказаться в Интернете. Однако квебекская полиция нарушила эти планы, сдвинув инсценировку на один час. В результате в нужный момент спутника над городом не оказалось.

Квебекская полиция славно потрудилась, а вот Романенко не удалось получить исчерпывающего представления о ходе событий. Но это было почти так же прекрасно, как батальная сцена из фильма «Апокалипсис сегодня».

Так в своем репортаже описал все это журналист канала СВС.

Вечером Романенко обнаружил в своем закодированном электронном почтовом ящике, доступном в Интернете, внешне безобидное послание. Это было сообщение от Горского.

«Наша организация вышла на след Мари Альфа в окрестностях Тадусака, на северном берегу реки Святого Лаврентия. Она находилась в этом городе два или три дня тому назад. У нас есть описание ее новой машины. В указанном секторе сосредоточено несколько поисковых бригад. Мы будем держать вас в курсе».

Вошел Урьянев. И сразу же сел рядом с полковником, лицом к экрану. «Капитан позволяет себе вольности», — подумал Романенко.

— Что мы будем делать?

— Что и планировалось, — проворчал Романенко. — Ждать.

Он размышлял полночи, пока ему чуть не стало дурно от собственных мыслей. Тогда он решил принять таблетку снотворного.

В последующие дни худшие опасения полковника подтвердились. Погода была как раз им под стать. Над Сибирью и Средней Азией навис плотный покров из грозовых туч. Сильнейшие ливни продолжались трое суток, чего до сих пор никогда не бывало в Казахстане в это время года. Когда солнце снова появилось в небе, спустя почти две недели после нападения на квартиру номер 4067, Романенко узнал, что след Мари Зорн оборвался. А Тороп по-прежнему не выходил на связь.

Более того, синоптики объявили, что Северная Америка оказалась во власти сильных бурь — последствий циклона Джефферсон, который недавно обрушился на побережье Флориды. Тропическому шторму присвоили пятую категорию опасности. Ямайка была объявлена зоной стихийного бедствия. Ее судьбу разделила и Куба. Ночью шторм продвинулся на северо-запад. Он достиг Алабамы, Миссисипи и, потеряв чуть менее половины первоначальной мощи, ударил по штатам Теннесси, Арканзас и по южной части Миссури. Проливные дожди опустошали Луизиану и восток Техаса. На реке Миссисипи начался один из самых грандиозных паводков в истории.

В Квебеке скорость порывов ветра, по данным метеоагентств, превышала отметку в сто пятьдесят километров в час. Вечером в ряде районов произошли крупные оползни, их последствия оказались катастрофическими. Вздувшиеся реки или торнадо уносили с собой целые дома. Мосты, здания, автомобили, автозаправки, заводы напоминали детали от конструктора «Лего», в беспорядке раскиданные по территории.

Регион Сагеней столкнулся с худшим повторением наводнения 1996 года. Речь шла о сотнях погибших и пропавших без вести. Число людей, лишившихся крова, исчислялось тысячами. Если в дело вмешивается еще и хаос, образуемый природными стихиями…

Сагеней. Приток реки Святого Лаврентия, впадавшего в эстуарий,[124] расположенный в окрестностях города Тадусака, — именно там, где люди Кочева, по их словам, обнаружили следы присутствия Мари.

Если девушке не повезло, она оказалась в самом сердце бури.

Романенко на мгновение представил, как разбушевавшаяся река несет машину Мари среди стволов деревьев, выдранных с корнем, подобно жалким соломинкам, среди бетонных блоков, оторванных от разрушенных зданий. Нет сомнений, что, если дело обстоит именно таким образом, все только вздохнут с облегчением. Мари просто исчезнет, смешавшись с сотнями других пропавших без вести.

Внимательно изучая карты региона, Романенко обратил внимание на несколько разрозненных деталей, на ряд элементов информации. Они пока не вписывались в общую картину, но рано или поздно наверняка соберутся воедино, чтобы по-новому представить тайну исчезновения Мари Зорн.

На территории, расположенной между реками Абитиби и Сагеней, именно там, куда обрушила свой основной удар разбушевавшаяся стихия, находилось определенное количество индейских резерваций — автономных территорий гуронов, инну, кри и могауков. Дикие земли со множеством природных заповедников. Здесь было мало мегаполисов, за исключением нескольких городов, расположенных на одной-двух важнейших транспортных артериях, а также на побережье маленького внутреннего моря, озера Сен-Жан. Если буря не уничтожила Мари Зорн, то хаос, устроенный природными стихиями, без сомнения, поможет девушке замести следы.

Слово «фиаско» в данной ситуации было эвфемизмом.

Прошли последние дни августа.

Начался сентябрь.

Ничего не менялось.

34

Его сознание высвобождалось из тьмы постепенно, уровень за уровнем, подобно ныряльщику, возвращающемуся с длительной подводной прогулки по морской бездне.

Сначала у него появился своего рода намек на сон, нечто, чье присутствие в кромешном мраке воспринималось как очень далекий и очень недолговечный отблеск света. Этот образ растворялся по мере становления. Он упорно не желал обретать хоть какие-то черты реально существующего явления, превращался в воспоминание еще на стадии возникновения, а затем незаметно ушел в полное забвение. Микросознание, которым стал Тороп, тщетно пыталось придать этой тени от видения определенную форму и удержать в памяти — как очень древнюю черно-белую фотографию, которая лежит в ванночке с проявителем, но никогда не попадет в емкость с закрепителем. Гораздо позже Тороп ощутит эхо этого призрачного контакта и, рассказывая о нем другим людям, в первую очередь самому себе, сможет лишь вспомнить, что, возможно, это был образ разрушенного города.

Затем у него возникло некое чувство. Если ориентироваться на субъективное восприятие времени, то ему понадобились целые века, чтобы добраться до сознания Торопа. На самом деле это заняло несколько часов. Чувство складывалось из нескольких ощущений: его сердце бьется, его легкие вдыхают и выдыхают воздух, что-то дотрагивается до него, но он не может сказать ни что это, ни какой части тела оно касается, поскольку его тела, как цельного организма, больше нет.

Чувство можно было уподобить самотестированию системы какого-нибудь электронного устройства. Тороп в тот момент был точным подобием такого устройства, хотя и не осознавал этого. Как и всякая другая машина. Поначалу он представлял собой перечень органов, о которых разум обычно забывает в процессе повседневного существования. Тороп еще не обладал сознанием, если не считать схемы рефлексов, снабженной промежуточной, буферной памятью.

После машинного мировосприятия, тянувшегося тысячелетиями, его мысленный взор стал претерпевать некое неустойчивое эволюционное развитие и в конце концов стабилизировался. Обычный перечень отдельных, удаленных друг от друга деталей-органов обрел плоть. Сила их сцепления достигла критического, порогового значения, и некий энергетический поток расставил их по местам, в соответствии с определенной формой.

У него возникло хрупкое осознание собственного телесного бытия, индивидуальной кинестезии,[125] тактильного осязания, позволявшего наметить черту, границу, отделяющую его от внешнего мира. Из обычной радиальной диаграммы, висящей посреди цифрового ничто, он превратился в объект, облеченный в плоть.

Тело принялось образовывать новые диаграммы, создавая чувство времени и пространства. Он лежит навзничь, ощущает силу тяжести, различает тьму и свет, слышит первые звуки, чувствует холод и тепло. Затем все сплелось воедино:

Голод.

Жажда.

И наконец, появилась связная система координат — еще до того, как он сумел уловить несколько едва различимых форм за пеленой, натянутой между ним и этими объектами.

Еще до того, как смог увидеть самого себя. Еще до того, как увидел ее, он понял: с ней, с его рукой, что-то случилось.

Самое странное заключалось вот в чем: он знал, что именно с ней произошло, еще не имея доступа к информации, поступающей из внешнего мира и достойной именоваться информацией.

Система координат, заданная осями «сознание — ощущение», была предельно категоричной.

Его рука стала машиной.

Тогда он начал превращаться в нечто большее, чем просто пассивный объект, пусть даже живой. Он принялся двигаться. Сначала шевельнулись конечности. Правая рука еле заметно скользнула по мягкой, прохладной поверхности. Левая рука сделала то же самое, и то, что до сих пор было интуицией, догадкой о существовании его тела, превратилось в реальность, подтвержденную фактами.

Там, где он находился — вероятно, в больнице и наверняка под строгой охраной, — с ним сделали то, что должны и еще были способны сделать.

Ему ампутировали правую руку, по крайней мере частично. И заменили недостающую часть чем-то вроде биомеханического трансплантата.

Ощущения пространства и времени в конце концов оформились в связную и стабильную реальность. Теперь он мог отчетливо видеть и слышать.

Его рука и голова плотно забинтованы. Он подключен к какому-то прибору — к черному ящику, стоящему возле его кровати, в ногах. На верхней панели — ряд светодиодов. Изо рта торчит шланг, такой же шланг подходит к сгибу локтя — две вены с полупрозрачной жидкостью, перекачиваемой продолговатым устройством, которое урчит прямо над ним.

Когда он пришел в себя утром, то смог четко зафиксировать окружающую обстановку. Он находился в комнате с гладкими стенами и несколькими предметами мебели. Однако все указывало на то, что это не больница. Судя по тому, что ему удалось разглядеть сквозь наполовину опущенные оконные шторы, он где-то высоко. Его новое убежище было выше улиц Монреаля примерно на десять этажей. Глядя на предметы в комнате, на мебель, на маленький книжный шкаф, набитый сочинениями, названия которых он не различал, на небольшую стопку виниловых грампластинок XX века, на всякий механический хлам, скопившийся на письменном столе, на компьютер, гордо красующийся посреди этой кучи старья и подсоединенный к целой батарее различных устройств, на все это чрезмерное количество деталей, которые его разум наконец смог зафиксировать и различить, Тороп понял, что он не в больничной палате, а в помещении, принадлежащем какому-то частному лицу, живущему на последнем этаже возвышающегося над городом здания.

«Я не в больнице, — подумал он. — Но, вероятно, нахожусь под строгой охраной».

После этой мысли Тороп осознал, что окончательно вернулся.

* * *

Теперь Джо-Джейн знала, что вскоре возникнет качественно иной план бытия. На свет появится живая информационная сеть, связав события в сияющую ткань с четким геометрическим узором. Между пространством и временем, между определенными количествами квантов энергии и информации, между каждой частотой, каждым атомом, каждым нуклеотидом этого мира установятся новые взаимосвязи.

Джо-Джейн знала, что это означает. Жуткую термодинамику голодного знания, кидающуюся в толпу подобно хищному зверю. Торпеду биодинамики, отправляющую на дно груз человеческих иллюзий и испытывающую при этом не больше жалости, чем ветер чувствует к руинам, которые продолжает разрушать. Бога не только мертвого, но и испепеленного, разорванного на части и снова изобретенного, готовящегося вскоре залопотать, как младенец, скулящий в самой гуще обломков. Бога, одним ударом обращающего в прах весь тысячелетний труд людей, которые упорно старались не допустить подобного. Внезапный и полный распад древних структур. Избавление от человечества, как от старой змеиной кожи во время давно ожидаемой линьки — процесса, на который давно надеялись и который все никак не начинался. Неподготовленную метаморфозу, предпринятую природой, решившей перевернуть страницу, закончить одну главу и начать другую. Взрывное переустройство космоса, полностью обновляющегося изнутри, начиная с недр его черных дыр, невыразимых как самые тайные, сакральные языки. Большой взрыв в ритме рок-н-ролл.[126]

Джо-Джейн знала, что ей становится все сложнее сообщать о своих ощущениях, идеях и желаниях самым близким людям. Теперь она ограничивалась тем, что распоряжалась связанными с ними повседневными делами. Выявить неполадки в работе старой системы «умного дома». Удостовериться в нормальном функционировании лифтов. Надзирать оком внимательного, но незаинтересованного наблюдателя за ходом различных операций. Разговаривать с Робичеком.

— Ваши создатели будут здесь меньше чем через пять дней. Вы достали меня, Джо-Джейн. Я достаточно ясно выразился на этот раз?

Жужжание машины напоминало звук, с которым гремучая змея бросается на врага.

— Вы ничего не понимаете, Вакс, или делаете вид, что в данном случае одно и то же. Если мы в ближайшие дни не отыщем Мари Зорн, то будем виновны в преждевременном уничтожении всего будущего человечества! Так что сейчас именно вы достали меня!

Робичек застыл, как громом пораженный, а затем с важным видом выпрямился в кресле.

Никогда прежде машина не выходила из себя до такой степени. Никогда прежде она не оскорбляла его.

— Не говорите о том, чего у вас нет, — парировал Вакс, перейдя в оборону.

Машина развеселилась:

— Как вы высокомерны! Я обладаю вашими жалкими человеческими половыми признаками, а вот вы даже представить себе не можете миллион других решений этой проблемы, доступных нам, нейроматрицам ДНК.

Робичек сдался:

— О'кей. Что вы хотите мне сказать, Джо-Джейн?

— То, что я хочу сказать, укладывается в несколько фраз. Нам давно известно, что Мари находится в Квебеке. Но мы ждали так долго, что теперь уже стало слишком поздно. Вот что я хотела бы сказать моим разработчикам. Это неотложное дело. Вот-вот разразится катаклизм, а мы продолжаем действовать как ни в чем не бывало, надеясь, что все это не слишком нарушит планы на субботний вечер.

— Мы сделали, что смогли, уверяю вас.

Машина презрительно зажужжала.

Позже, когда наступило утро, Робичек связался с «Cygnus Dei». Судно собиралось прибыть в Галифакс в конце недели, как и было условлено. Робичек предупредил пассажиров о небольшом изменении в программе встречи: за ними приедет только Сторм, потому что Шелл-Си и Альтаира должны в экстренном порядке разработать новые биоцифровые программы вместе с бандой своих дружков с седьмого этажа.

Робичек направился к выходу из мастерской. Он обосновался здесь после того, как разместил Торопа в собственной комнате. Мастерская была чем-то вроде чулана, свалки, где скопились пятнадцать поколений различных деталей для электронных устройств и микрокомпьютеров. Ложе Робичека находилось в глубине, у стены. Он спал на хлопчатобумажном матрасе. А Джо-Джейн установили на металлическом шкафу, в ногах Вакса.

Он уже перешагнул порог, когда машина окликнула его:

— Наш раненый друг только что пришел в сознание. Вам стоит пойти к нему.

Робичек посмотрел на черный шар с серебристо-голубыми прожилками, которые светились в полутьме чулана. Это была исключительная машина, настоящее живое существо. Робичек чувствовал: еще несколько дней назад она ушла в себя, обращаясь к нему лишь для того, чтобы указать на совпадение тех или иных фактов и довести до его сведения два-три стратегически важных сообщения. Робичек сознавал, что причиной тому отчасти стало и его собственное поведение. Но мужчина также улавливал некие глубинные основания, скрытые за подобной цифровой меланхолией. Этой замечательной совокупностью мыслящих биотоков мало-помалу овладевало что-то вроде хронической депрессии плюс кое-что еще.

Робичек чувствовал, что потерял контроль над ситуацией. Он разработал «белый ящик» — компьютер классического типа, сконструированный гениальным образом и опирающийся на систему устройств, которые позволяли машине взаимодействовать с миром. Когда Джо-Джейн говорила о своих создателях, она фактически исключала Вакса из их числа и имела в виду лишь тех людей, которые в ближайшие дни прибудут в Галифакс.

У Робичека это не вызывало большого расстройства. Он знал, что подобная оценка в значительной степени имеет под собой веские основания. Инструкции, полученные им при поступлении на работу, были абсолютно точны: машина существует, она функционирует, она учится. Но она затрачивает слишком много времени и энергии на решение чисто технических проблем — выстраивание цепи питания или использование периферийных устройств. А нам хочется получить нечто вроде главного ядра — набор связанных воедино систем, которые будут играть роль органов зрения, слуха, речевого аппарата и т. д. Все это должно помещаться в стандартный корпус, который позволит освободить машину от лишнего груза. Вам предстоит сконструировать этот специализированный компьютер и протестировать его «нейроконтакты» с мозгом. В данном деле вам поможет доктор Ху Шенг, который занимается центрами обработки информации и затылочной долей головного мозга. Вот что сказал Робичеку малайзиец, который отвечал за набор персонала для острова Тао.

«Белый ящик» — это, с небольшими оговорками, симпатическая нервная система машины, ее система тактильных нервных окончаний, снабженная первичным набором органов восприятия.

Все остальное на самом деле было разработано еще до появления Робичека. Приехав на тайский остров с тридцатью долларами в кармане, Вакс сразу же наслушался историй о чудном исследовательском центре, действовавшем на северной оконечности Тао.

Машина страдала от меланхолии и депрессии. Каждый раз, когда она обращалась к Робичеку, их беседа протекала очень натянуто (иногда Джо-Джейн переходила к прямым оскорблениям). Так происходило потому, что одно только присутствие Вакса — того, кто сконструировал этот маленький «белый ящик», — каждую секунду напоминало ей, этой маленькой черной сфере, до какой степени она одинока. Джо-Джейн была оторвана от привычного, надежного мира на острове, от своих создателей и столкнулась с новым местом, где пятьдесят человек могли зверски растерзать друг друга прямо на улице, посреди ночи, в центре незнакомого ей города.

— Спасибо, Джо-Джейн, — сказал Робичек, прежде чем выйти из комнаты и тихо прикрыть за собой дверь.

* * *

Тороп услышал шаги. Они приближались. Раздался звук отпираемой задвижки, дверь открылась.

В дверном проеме появился высокий тип. Наголо бритый голубоглазый блондин. В чертах его лица и телосложении было что-то славянское, европейское, но походка и слегка развязная манера поведения выдавали в нем североамериканца. Мужчина прекрасно ориентировался в помещении. Он настолько по-свойски чувствовал себя в комнате, что, когда подошел к окну, чтобы поднять шторы, и к книжному шкафу, чтобы поставить на место две-три книги, Тороп сразу же понял, что имеет дело с жильцом этого дома, с человеком, часто бывающим в этой спальне.

Мужчина ничего не сказал. Он взял стул, уселся на него и уставился на Торопа, который только что вернулся в мир живых людей.

Тот повернул голову и тоже стал смотреть на него.

Татуировка в виде электронного чипа красовалась в верхней части его лба, волосы вокруг были выстрижены. Какой-то хакер. Американец со славянскими корнями. Это мог быть только представитель русской мафии.

Тороп подумал: это можно назвать почти что везением. Он оказался у своего нанимателя, если только речь не шла о каком-нибудь клане, конкурирующем с транснациональным тандемом Кочев — Горский. Впрочем, конкуренты конечно же не стали бы так старательно лечить его, а наверняка лишь постарались бы спасти от смерти, чтобы как следует допросить…

— Как вам удалось меня найти? Что случилось с доктором Ньютоном? Есть ли у вас новости от нашего общего нанимателя?

Его голос звучал непривычно даже для его собственных ушей. Зловонный дух изо рта сопровождал каждое слово. Тороп сморщил нос.

Мужчина продолжал молча разглядывать его, а затем загадочно улыбнулся:

— У нас с вами нет никакого общего нанимателя: по крайней мере ничто пока не указывает на это. Но действительно может получиться так, что в ближайшие дни ситуация изменится.

Тороп удивленно приподнял брови. Он со смущением понял, что ошибся. Он вовсе не у русской мафии. Он находится не у нанимателей, но этот парень полагает, что в скором времени положение дел может принять иной оборот…

— Хорошо, давайте сыграем в угадайку. Предположим, вы — кролик Роджер, а я — беглец из Мультяшного города…

Парень скупо усмехнулся:

— Сейчас у меня нет времени все вам объяснять. Я проверю вашу моторику и, если вы можете ходить, поведу в то место, где вас допросят. Если все сложится удачно, вы сумеете узнать больше.

Тороп прекрасно понимал, что у него не было выбора.

Парень провел над ним целую кучу медицинских тестов.

— Кстати, здесь люди зовут меня Ваксом.

Тороп ничего не ответил.

— Нам пришлось заменить кисть вашей руки. За исключением большого пальца, который частично удалось спасти. Ваши ожоги находятся в стадии излечения, пересаженная кожа прижилась хорошо. Через две недели почти ничего не будет заметно. А до тех пор старайтесь не тереть спину мочалкой из металлической проволоки.

— Я соглашаюсь на это, только когда в компании с нимфеткой в костюмчике из черной кожи, — сипло ответил Тороп.

— Медицинский запрет распространяется и на подобные формы извращений, — равнодушно ответил высокий плешивый тип.

Тороп сел на кровати. На самом деле, когда речь зашла о том, чтобы держаться прямо, он почувствовал, как далек от физической формы спортсмена-олимпийца. Парень подошел к нему, чтобы поддержать и помочь пройти несколько метров. У Торопа не хватило ни физических сил, ни присутствия духа отказаться от помощи.

Покинув спальню, он попал в просторную мастерскую размером с две-три квартиры. Карликовые деревья, множество зеленых растений и огромная стеклянная труба, внутри которой была воссоздана маленькая экваториальная экосистема. Две гигантские черные змеи свивались там в роскошные, причудливые кольца.

— Это вивариум. Шелл-Си и Альтаира выращивают здесь разных зверушек. И главное — двух клонированных анаконд.

Стеклянная труба тянулась под окнами, выходящими на западную сторону. Вдалеке Тороп заметил падающую башню Олимпийского парка. Перед его мысленным взором тут же всплыла упрощенная схема улиц.

Черт возьми!

Тороп, как накачанный валиумом автомат, направился к широким оконным проемам. Сквозь них открывался вид на расположенный внизу город. Прямо под собой он увидел перекресток бульвара Сен-Лоран и улицы Онтарио.

Тороп находился в том самом здании, у входа в которое впервые встретился с призраком Ари.

Ему понадобилось несколько дней, чтобы привыкнуть к мысли о том, где именно он оказался. Более того, он знал, что получил лишь первое впечатление об истинных масштабах этого места. Что же касалось его истинной сущности, то она входила в противоречие с самыми продвинутыми представлениями Торопа о жилых помещениях, не говоря уже об образе жизни людей.

Квартира, в которую отвел его Вакс, находилась на последнем этаже.

Помещение, лишь немного не дотягивавшее до размеров футбольного поля, было занято густым растительным покровом. Верхний ярус этого тропического леса образовывали лианы и ползучие растения, создавая над головой зеленый свод из перепутанных завитков и колец. Тороп шагал по странному синтетическому веществу, в котором накапливался перегной и зарождался естественный газон. Оконные переплеты и стены были буквально обвиты представителями флоры, в том числе лишайниками и грибами. Настоящий биотоп со всеми присущими ему свойствами. Это нисколько не помешало хозяевам комнаты набить ее машинами, компьютерами, установками для биохимического синтеза. Помещение наполняла странная полифония звуков и образов.

Мозг Торопа регистрировал фактические данные с бесстрастием обычного карманного компьютера «Фуджитсу», а вот нервный центр, отвечавший за эмоции, непрерывно посылал смесь тревоги и любопытства — легкий приступ беспокойства, который свидетельствует о встрече с неведомым.

Среди переплетения растений Тороп постепенно различил трех мужчин и трех девушек.

Он сразу заметил у них круглые черные датчики на присосках, прикрепленные по всему черепу и посредством пучков оптоволоконных проводов подключенные к различным аппаратам, связывающим воедино людей и механизмы на кремниевых платах.

Торопу показалось, что изображение этих людей на короткий миг как будто поблекло — это его мозг на мгновение спасовал перед избытком информации. Порой было сложно понять, где кончаются установленные на них штуковины и начинаются собственно части тел. Одежда «биосим» защитного цвета копировала естественную способность определенных животных к мимикрии.[127] Голографические татуировки, изображавшие пару переплетенных змей, струились и мерцали оттенками ультрафиолета на руках, а у девчонок — еще и вокруг пупка. Старинные микропроцессоры, произведенные еще в прошлом веке, были вживлены в бицепсы с использованием биосовместимой мембранной оболочки. Они выглядели как квадраты телесного цвета, похожие на гладкую пластиковую поверхность куклы Барби. Темно-серый бугорок в районе затылка издавал еле слышное жужжание устройства, считывающего бинарный код, и где-то внутри него мигали светодиоды. Странные люди окружили Торопа.

Девушка латиноамериканского типа встала прямо под самым носом Торопа и принялась пристально его разглядывать. Ее черные глаза с какими-то оптическими устройствами искрились жизнью и производили гипнотический эффект. Она щеголяла короткой стрижкой, состоящей из десятков хромированных косичек — прямых и жестких, как антенны. На месте «третьего глаза» находился крошечный микроприборчик, прикрепленный к телу, а на одной из щек была вытатуирована пара переплетенных ультрафиолетовых змеек.

Она изучила Торопа под всеми возможными углами зрения. После чего, обращаясь ко всем присутствующим, произнесла по-французски, но с сильным неопределенным акцентом:

— Я действительно не понимаю, почему «Шерпы» и «Квакеры Земли» уверены, что он — именно тот элемент, который мы ищем.

Ее голос звучал странновато, как будто предварительно проходил цифровое кодирование.

Тороп услышал за спиной злобный хохот.

— Лотус… Эти бедняги индейцы — такие простаки. Нельзя доверять этим подонкам, они вкалывают только ради денег…

Тороп не уловил смысла всех слов, но понял, что стал главным объектом этого обмена мнениями.

— «Шерпы» просили, чтобы с ним обращались вежливо, а вы не соблюдаете этот пункт договора. Спектрум, вы каждый раз действуете мне на нервы! Вам повезло, что «Шерпы» сейчас находятся посреди океана. Ваши действия точно бы им не понравились, уж поверьте.

— Что за чушь вы несете?

— Шелл-Си и Альтаира рассказали мне про его руку. Вы вполне могли бы спасти значительную ее часть. Девочки полагают, что вместо этого вам показалось прикольным протестировать одну из ваших новых моделей.

— Я сделал все что мог. И эта рука гораздо лучше предыдущей версии, которая у него была. А еще напоминаю вам, он работал на этих придурков — сектантов-оккультистов и русских гангстеров, которых они наняли. Как мне кажется, экспериментами занимаются именно они.

Тороп подметил, что мужчина говорил с сильным французским акцентом. Ему не слишком понравилась характеристика, которую дал ему этот французик. И особенно его возмутил тот факт, что парень пожертвовал его рукой ради собственного удовольствия. Тороп подумал, что когда-нибудь обязательно припомнит это «экспериментатору». Впрочем, сейчас ему было не до разборок.

Девчонка, которую Спектрум называл Лотус, снова уставилась на Торопа:

— Полагаю, господин Тороп, вы понимаете, что нам придется вытащить из вас целый терабит информации. И мы готовы потратить на это столько времени, сколько потребуется. Ведь нам принадлежит все время этого мира, не так ли?

Сказав это, она, дурачась, встала перед ним с видом человека, который в глубокой задумчивости смотрит на престарелого инвалида.

Инвалида, который в этот самый момент пытался решить несколько первоочередных, фундаментальных задач: как остаться в живых в течение ближайших часов? каким образом его истинная личность могла быть раскрыта с такой легкостью? когда он сможет получить право на первый стакан воды? — а также целую кучу других метафизических проблем.

Тороп увидел, как по краю миниатюрной биосферы движутся два робота. Он узнал автоматизированных домохозяек производства компании «Хонда», правда, их устройство было сильно изменено. К ним прикрепили различные предметы, подобранные на свалках, чтобы придать этим машинам некоторую антропоморфность, например головы манекенов из магазинных витрин, у которых глаза были заменены электронными органами. Один из роботов был в чулках и еще каких-то аксессуарах из секс-шопа. Он делал макияж, сидя перед викторианским туалетным столиком. Он двигался так естественно,[128] что Тороп застыл как громом пораженный.

Робот-гомосексуалист. Кто-то ухитрился перепрограммировать машину «Хонда Андромотор» в непостоянное, женоподобное, самовлюбленное существо с такой достоверностью, что мороз по коже продирал.

Второй робот, одетый в кимоно, уверенно выполнял движения китайской гимнастики. И, с учетом происходящего вокруг, это казалось почти нормальным.

— Мы — «Сообщество киборгов с улицы Онтарио, 10», — ответила девушка на немой вопрос Торопа. И пояснила: — Мы хотим, чтобы вы были откровенны, господин Тороп. Мы надеемся, что вы поможете нам найти Мари Зорн. — Прежде чем он успел что-то сказать, девушка добавила: — Разумеется, отказ от сотрудничества повлечет за собой немедленную и радикальную переработку ваших органических составляющих.

Тороп прекрасно понял, о чем идет речь. Несколько мгновений он размышлял над долговечностью деяний человеческих, и особенно клятв верности. Приняв жеманную позу, робот-гомосексуалист любовался собой в зеркале. Его собрат заканчивал в глубине комнаты сложную ката. Тороп закрыл глаза. Все это какое-то безумие. Позже, когда придет время делиться воспоминаниями с ветеранами в каком-нибудь баре, ему никто не поверит.

Он открыл глаза, посмотрел на девушку с хромированными волосами и, усмехнувшись, спросил:

— Полагаю, бесполезно надеяться хотя бы на малейшую оплату такого сотрудничества?

Внимательно разглядывая этих людей, Тороп подметил и запомнил тонны мелких деталей. Он увидел нечто вроде сети оптоволоконных проводков, змеившихся во все стороны под их кожей в районе запястий, висков, предплечий, на кончиках пальцев. Провода на мгновение вспыхивали, отражая свет, когда их носители двигались. Когда люди подключались к черным портативным компьютерам, бугорок в районе затылка издавал непрерывный шелест считываемого бинарного кода. Тороп вспомнил, что видел подобные штуковины на фотографиях в номерах журналов «Сайентифик америкэн» или «Авиэйшн уикли», которые ему довелось прочесть у Ньютона. Это устройства нейрофизического интерфейса — продукты экспериментальной технологии, позволявшие пилотам-испытателям ВВС контролировать летательный аппарат силой мысли или, скажем, с помощью набора ключевых слов-команд.

Девчонка и парень по имени Вакс приказали Торопу подробно рассказать обо всех его действиях с момента первой встречи с Мари, час за часом. Это был серьезный, полномасштабный допрос. В общем и целом Тороп «раскололся», поскольку «Киборги с Онтарио, 10» и так знали большую часть того, что он мог им рассказать.

Допрос длился несколько часов. Конфликт в Восточном Туркестане, лаборатория в Казахстане, полковник ГРУ, сибирская мафия, Ноэлитская церковь — он выдал всех без малейших угрызений совести. Лишь скрыл несколько опасных имен, вроде Горского и Романенко. Тороп упрятал за крайне расплывчатыми формулировками тот вид незаконных биотехнологий, который перевозила Мари. Но зато дал блестящий обзор всего спектра проблем. На жаргоне его дознавателей это называлось «изменой». Тороп воспользовался их доверчивостью, чтобы состряпать версию истории, которая аккуратно обходила острые углы: да, он случайный агент российской военной разведки, да, они влезли в операцию, осуществляемую мафией, чтобы уничтожить всю преступную сеть.

Однако когда девушка принялась упорно расспрашивать его, что же именно они сделали с Мари, Тороп слегка разозлился:

— И на каком же чертовом новоязе[129] я могу вам это сказать? Мари смылась, воспользовавшись заварушкой. Я не знаю — никто не знает! — где она сейчас может быть.

Эта информация явно раздосадовала девушку. Как, впрочем, и Торопа. Ведь знание о том, где находится Мари Зорн, было единственной вещью, которую он мог обменять на собственную жизнь.

Но он этого не знал. Они были догадливы, эти молодые «Киборги». Так что лучше вести с ними честную игру. То есть лгать мастерски — в чем, как отмечал Сунь-Цзы, собственно, и заключалось искусство стратега.

Понятное дело, в стратегии подобного рода имелась своя доля риска, но человек, который прыгает в мусорный бак, чтобы спастись от пожара, как правило, не слишком заботится о чистоте собственного костюма.

И с такой трактовкой согласился бы даже Сунь-Цзы.

Торопу наконец-то дали напиться — минеральной воды «Монклер» в литровой бутылке. Тороп отпил половину одним глотком.

Он здорово дрейфил, но ему нужно было узнать одну маленькую, но очень важную деталь, прежде чем сделать выбор в пользу одной из принципиальнейших альтернатив в его жизни.

— Как вам удалось нас засечь?

Лотус холодно взглянула на него.

— Что за чепуху вы несете? — спросила она.

— Что значит: я несу чепуху?

— Похоже, вы не в курсе… Странно. Я даже думаю: а в курсе ли вы вообще чего бы то ни было?

— Например?

Девушка фыркнула, но быстро посерьезнела:

— Значит, вы даже не знаете, во что впутались?

Тороп вынужден был это признать.

Вакс расставил все точки над «i»:

— Все, что мы знаем, мы получили от Ньютона. Мы много дней следили за его перепиской. Этот парень оказался настоящим кладезем ценных сведений.

Тороп воспользовался представившейся ему возможностью. Но прежде допил воду.

— Как вы его спалили?

— Ньютон провел нас прямо к вам, вашей команде и Мари Зорн. Но, когда мы смогли установить визуальный контакт, выяснилось, что за вашей улицей уже следит целая куча людей. Мы установили личности некоторых из них и вышли на секту-конкурента того сборища оккультистов, на которое вы работаете. Было решено дождаться благоприятного момента для вмешательства в игру. Но он наступил гораздо раньше, чем было предусмотрено.

Два конкурирующих преступных сообщества боролись друг с другом за обладание Мари, причем в каждое из них входили секта и разные мафиозные кланы — русские, латиносы, китайцы, японцы, североамериканцы и так далее. Тороп был в рядах первого сообщества, куда входили русские гангстеры и «Ангелы ада», а работало оно на ноэлитов.

Вторая преступная сеть, по словам «Киборгов с улицы Онтарио, 10», вращалась вокруг Церкви логологии — ветви сайентологов. В составе этой структуры были «Рок-машины» и банда «Ва Чин» — армия молодчиков, базирующаяся в Торонто и примыкающая к нью-йоркскому клану «Хип-Син Тонг».

— Что же касается нас, то мы не работаем ни на кого, — сказала Лотус, — мы трудимся лишь ради завершения процесса.

Позже Торопу предложили пива и какую-то растительную еду, которая оказалась вполне съедобной. Затем некто Юникс встал в глубине помещения возле целого нагромождения разных приборов. Тороп увидел, как этот парень подключает к компьютеру бугорок у себя на затылке.

Лотус слабо улыбнулась:

— Юникс — музыкант. Файлы формата MIDI[130] — это его наркотик.

Отчетливо звучащая, волнообразная мелодия, основывающаяся на пульсации сверхнизких тонов, принялась окутывать присутствующих невидимыми завитками и петлями. Казалось, вибрация исходит со всех сторон, от всего, что находилось в комнате.

— Он сочиняет последнюю часть своего альбома «Private Biology».[131] Через несколько дней его можно будет скачать в Сети.

Тороп смотрел на окружающие его научно-фантастические сцены почти разочарованно. Пора привыкнуть, ведь он живет в двадцать первом веке.

В ответ на просьбу Торопа Лотус согласилась дать несколько пояснений общего характера: биофизические устройства для приема-передачи сигнала позволяли жителям здания напрямую подсоединяться к любой информационной системе или сети. Благодаря этим устройствам и искусственным веществам-нейропередатчикам, которые генерировались в глубинах мозга, можно было наблюдать за освоением Титана «глазами» японо-американского робота-зонда, вместе с ракетой стремительно падать с крейсерских высот, атакуя вражеский бункер, подключаться к оптическому имплантату личного телохранителя президента Соединенных Штатов или Российской Федерации, управлять пакетами программ для создания звуковых, визуальных или аудио-визуальных эффектов и даже делиться описанными выше ощущениями со многими пользователями. Это было здорово.

«Сообщество киборгов с улицы Онтарио, 10» возникло семь лет назад, когда различным жильцам здания удалось полностью выкупить его в собственность и спасти от сноса. Уже тогда они сумели создать нечто вроде широкого технохудожественного товарищества. Под влиянием некоторых личностей, и особенно группы, которую девушка называла «Шерпами», было решено превратить дом номер десять по улице Онтарио в первую автономную территорию эпохи постчеловечества.

Благодаря все большей доступности ряда современных технологий у инициаторов затеи появилась возможность использовать свое тело как лабораторию для экспериментирования в сфере биокибернетики. И даже более того, ведь философское учение киборгов рассматривало плоть и кремний как два полюса нового дао.

— Основополагающие различия между органическим и искусственным, между живым организмом и машиной стираются, когда ты встаешь на путь по связыванию их в единую сеть, — сказала девушка, лицо которой выражало самые сильные эмоции.

— Кто такие «Шерпы»? — тихо спросил Тороп с безразличным видом.

Девушка одарила его улыбкой:

— Сожалею, их личность пока должна оставаться в тайне. Но поскольку «Квакеры Земли», судя по всему, согласны на ваше участие в процессе, «Шерпы» не замедлят встретиться с вами.

Тороп ничего не понимал:

— О'кей. Кто такие «Квакеры Земли»? И что это за «процесс»?

Девчонка несколько мгновений молча глядела на него, а затем издала короткий вздох.

Тороп подавил ухмылку. Лотус еще только предстояло узнать его как следует.

Согласно тому, что девушка соизволила ему объяснить, «Нация киборгов» объединяла в союз несколько групп, очутившихся в доме номер десять по улице Онтарио в силу стечения обстоятельств или волей случая. Первыми на рубеже веков здесь появились те, кто вскоре сформировал «Сообщество киборгов с улицы Онтарио, 10». Лотус, Вакс, Спектрум, Шелл-Си, Юникс, Альтаира и несколько других людей, которых Тороп уже видел. Затем эта банда спуталась с другими группировками — сначала с «Шерпами» и «Квакерами Земли», а чуть позже — с «Космическими драконами».

Лотус скупо, но очень точно обрисовала общую схему этой сложной организации. Микротриада под названием «Космические драконы» возникла в результате раскола «Призраков-теней» — юнцов, обслуживавших чрезвычайно могущественный сан-францискский клан «Он-Леонг Тонг». «Космические драконы» обрели приют в доме номер десять по улице Онтарио благодаря посредничеству Спектрума — француза, который все свое детство провел в Гонконге. Помимо прочего, «Космические драконы» были настоящими асами в электронном пиратстве. По словам Лотус, получалось, что именно они распространили самые передовые хакерские технологии среди сообщества жильцов дома номер десять по улице Онтарио. «Квакеры Земли» делились знаниями в сфере законов строения экосистем и биохимического синтеза галлюциногенных препаратов. «Сообщество киборгов» предоставляло остальным техническое и технологическое обеспечение, а также обучало методам взаимодействия между человеком и машиной. «На самом деле, — призналась девушка, — все мы оказываем постоянное влияние друг на друга. Мы называем это непрерывным заражением. Каждый берет у соседа что-то интересное для себя и из разрозненных модулей собирает собственную индивидуальность». Ведь индивидуальность — это лишь временная, непостоянная величина.

Тороп в течение первых дней своего плена понял, что «Космические драконы» обеспечивали безопасность всего здания.

На последнем этаже и в чердачных помещениях простирались владения «Квакеров Земли» — американских индейцев-киберпанков, пророчащих приближение Великих катаклизмов. В коридорах и на пожарных лестницах дома эти ребята с помощью гидропонной системы выращивали марихуану чрезвычайно высокого качества.

Представители «Сообщества киборгов с улицы Онтарио, 10» были разбросаны по оставшимся частям высотки.

В общей сложности в доме находилось без малого два десятка постоянных и около десятка временных жильцов. Локальная сеть связывала все мастерские воедино, а новейший искусственный разум надзирал за бесперебойной работой систем в этом весьма своеобразном урбанистическом биотопе.

Здание по адресу улица Онтарио, 10, уже давно славилось мощью собственной отопительной системы. Поговаривали, что местные жильцы нередко вынуждены были держать окна настежь открытыми посреди зимы! Такая мощная термальная энергия позволяла выращивать невиданные в этих широтах растения, создавая условия обитания, характерные для тропического или экваториального климата. Более того, здание находилось рядом с высоковольтной линией компании «Гидро-Квебек», это гарантировало незамедлительное получение определенного количества экстренных услуг. Еще неподалеку находились пожарная часть и больница. Один из самых давних жильцов здания, художник Валентин, создающий инсталляции из металлолома, вспоминал, что этот дом оказался одним из очень немногих зданий района, которые не остались без электроэнергии во время каскадных отключений зимой 1998 года из-за знаменитых январских ледяных дождей. Это был настоящий бункер. Собственно, жильцы так его и называли: Бункер.

Через несколько дней Тороп привык к новым условиям жизни. Более того, ему стало казаться, что все здесь устроено довольно неплохо.

Однако он часто спрашивал: какое отношение эта странная компания имеет к Мари Зорн? Лотус неизменно отвечала, что не может предоставить ему такой информации. Однако это смогут сделать «Квакеры Земли», когда окончательно признают Торопа «участником» этого «процесса».

Тороп по-прежнему не имел ни малейшего представления о том, что это значит, но ему очень не нравилась идея о том, что индейцы-хакеры должны его «признать». Поэтому он начал составлять план побега.

У него было вполне достаточно сил еще на одну измену.

35

Однажды вечером он познакомился с Альтаирой — евразийкой из Ванкувера. Девушка согласилась стать его проводником и показала некоторые странные обряды, которые время от времени происходили в этом доме.

Первый ритуал, который он увидел, совершался на одном из средних этажей, отведенных под «модульные жилые блоки и служебные помещения» — под квартиры и целые микрозаводы. Один из таких блоков принадлежал здоровенному китайцу — мастеру татуировок. Все стены были увешаны лазерными фотографиями его произведений. Господин Ванг как раз делал татуировку на плече красивой девушки, которой было не больше шестнадцати. Тороп изумился, до какой степени самые традиционные вещи смогли адаптироваться к происходящим переменам.

За двадцать лет своей карьеры Тороп прошел обязательный для воина обряд инициации, заключающийся в нанесении на тело всякой ерунды, на которую не согласился бы последний зэк. Впрочем, Тороп выбирал очень осмотрительно, ведь такие глупости человек потом, как правило, таскает на себе до самой могилы. А он хотел иметь презентабельный вид, когда предстанет перед Высшим Судией. Поэтому он обзавелся маленьким символом «инь — ян» на левом плече, хотя не был ни даосом, ни буддистом; полумесяцем и звездой — на другом, хотя не был мусульманином; хорватским крестом с петлей на конце — на предплечье, хотя не был католиком, и, наконец, небольшим изображением статуи Свободы, вооруженной автоматом Калашникова, — под сердцем, чтобы избежать всякой путаницы. Все эти татуировки были выполнены подручными средствами в обычных на войне условиях, и ему повезло, что это не привело к заражению крови.

Здесь, в комнате, все было стерильным, как в лаборатории по сборке микропроцессоров. В отличие от остальных этажей, в этой части здания царил почти ледяной холод. Тороп заметил, что изо рта всех присутствующих вырывается пар. Девица лежала на стоматологическом кресле, на ее обнаженный лобок опиралось устройство, напоминающее жвала[132] гигантского металлического насекомого, над которым нависало что-то вроде головки от швейной машинки. Она была соединена с длинной рукой-манипулятором на шарнирах, подключенной к компьютеру. На экране Тороп разглядел микроэлементы цифровой платы, увеличенной с помощью мощного микроскопа.

Господин Ванг управлял компьютером одной рукой, с помощью пульта, прикрепленного к краю специальной перчатки. Он не сводил глаз с длинной белой и гибкой трубки, установленной на головке «швейной машинки». Из ее отверстия вырывались быстро исчезающие завитки пара. Шелест считываемого цифрового кода был еле слышен. Массивная квадратная челюсть, вцепившаяся в плечо девицы, пульсировала красными и зелеными вспышками, по очереди пробегавшими по сети светодиодов, и тихо вибрировала, как живой отросток.

Альтаира объяснила Торопу, что Фортрана — так звали девицу — попросила татуировку с изображением массивного процессора компании Intel образца девяностых годов. Татуировки, свидетельствующие о посвящении в число членов «Нации киборгов», наносились с помощью описанной выше машины. Ее сконструировали и собрали прямо здесь, воспользовавшись различными технологиями переработки старых деталей и вторсырья.

— Вам бы следовало провести денек в этой комнате, господин Тороп, — бросила Альтаира с легкой усмешкой.

— К сожалению, я вижу лишь один символ, который точно отражает мое нынешнее положение.

Тороп резко взмахнул своей бионической рукой. Он только начинал учиться управлять ею и уже мог открывать и закрывать двери или книги.

— И что же это?

— «В настоящий момент аппарат не работает». Или: «Приносим свои извинения в связи с забастовкой нашего персонала».

Тороп сразу сообразил, что чем больше он узнает о своей искусственной руке, тем быстрее поймет, как ею пользоваться.

Кисть была гибридом. Свои у Торопа остались лишь часть большого пальца, подлатанного с помощью традиционных хирургических методов, и нижние фаланги указательного и среднего пальцев. Все остальное состояло из композитного материала — смешения метаморфических металлов и биологически совместимой резины, плюс сеть нанопроцессоров и пересаженная органическая ткань, выращенная в пробирке и прикрывающая всю эту конструкцию слоем плоти. Тороп вспомнил, что однажды, во время побега из Восточной Киргизии, он уже видел такую руку на фотографии рядом со статьей о преступлениях русского серийного убийцы. Теперь каким-то странным, магическим образом такая же штука оказалась у него самомого — здесь, на другом краю мира. Искусственная плоть была полупрозрачной — обесцвечивание, нормальное для данной стадии развития, как сказал Спектрум. Со временем она обретет естественный, телесный оттенок. А пока что Тороп мог разглядывать содержимое этого драгоценного и тончайшего устройства, с которым ему предстояло жить.

Другой ритуал, который пришлось наблюдать Торопу, произвел на него двойственное впечатление — разочарование пополам с восторгом, как будто все вдруг стало возможным. Как будто в мире вот-вот воцарится новый порядок.

Лотус и Юникс были специалистами по перепрограммированию роботов. Юникс, американец итальянского происхождения, в девяностых годах работал техником-программистом в бригаде, обслуживающей ядерные объекты. Он связался с сумасшедшими ребятами из Disaster Research Laboratory[133] — группы художников и выдумщиков во главе с неким Павлином, одним из первых людей, вжививших себе самодельный бионический протез. Павлин был полным психом, но при этом гением: он перепрограммировал роботов так, чтобы те саморазрушались или уничтожали друг друга. Это были битвы кибернетических гладиаторов. Несколько раз сражения оборачивались настоящей катастрофой, что, как можно было предположить, и являлось одной из целей затеи.

Лотус и Юникс воспользовались наработками Павлина и Disaster Research Laboratory и попытались пойти дальше: к симуляции эмоций и бихевиористских комплексов, свойственных человеку. Например, особенностей полового поведения или чувства противоречия. Главными «гвоздями» их коллекции стали Нарцисс — робот-гомосексуалист и У Так — робот-кунгфуист, названный в честь одного из Пяти Тигров Шаолиня, которые основали триады в 1674 году от Рождества Христова, после того как маньчжурская армия разрушила знаменитый монастырь. Лотус объяснила все это Торопу, пока Нарцисса знакомили с его копией, Нарциссом III, перепрограммированным усилиями Лотус и Юникса.

— Их нейронные сети пока находятся в рудиментарном состоянии, — сказала Лотус. — Но нам удалось добиться того, чтобы роботы строили собственные индивидуальности в относительно автономном режиме. Гомосексуализм — это трудноуловимая переменная, поскольку она, судя по всему, не поддается определению с использованием привычных категорий. Но дело как раз в том, что категории, которые интересуют нас, не назовешь обычными.

Лотус изрыгала проклятия — вполголоса, без остановки. В противоположном конце комнаты Юникс заканчивал с общепринятыми процедурами знакомства. Наконец он предоставил роботам возможность самостоятельно продолжить беседу и заняться выстраиванием своей «жизни» нейропрограммируемых машин.

После чего присоединился к прочим наблюдателям и принялся напряженно следить за действиями машин, сгорая от нетерпения и любопытства.

Это был коротконогий пухленький человечек тридцати лет от роду. Внешне он напоминал монаха с бородкой — этакий бесенок, любящий удовольствие и веселье. Его бритый череп покрывала татуировка с изображением схемы процессора, обладающего высокой тактовой частотой.

— Нам уже удалось добиться гетеросексуальных связей между двумя роботами, но если это сработает, Лотус, мы наконец получим окончательное доказательство, — выдохнул он, вне себя от возбуждения.

Тороп на мгновение задумался над тем, что за доказательство имеется в виду.

Но тут у него в голове закружился целый вихрь вопросов.

— Я… Вот черт… Как роботы могут… заниматься сексом? — недоверчиво пробормотал Тороп.

Юникс засмеялся:

— Роботы — живые существа, господин Тороп. И, как всяким живым существам, им достаточно иметь для этого соответствующие детали механизма. Снабдить их такими деталями — наша забота. Мы предлагаем роботам разные чертежи и с их помощью выбираем те устройства, которые кажутся наиболее эффективными. На сегодняшний день существует три разновидности мужского полового органа и шесть — женского. Но мы еще не пробовали экспериментировать с гомосексуальными связями… Если все получится, это будет первый подобный опыт.

Тороп несколько секунд смотрел на двух ряженых роботов «Хонда», которые беседовали в глубине комнаты. До него доносились невнятные обрывки цифровых голосов. Рядом короткими фразами переговаривались Лотус и Юникс: они обсуждали проект киберпорнографического шоу, запланированного на конец года. Если сегодняшняя операция пройдет удачно, они смогут представить на суд публике полномасштабное шоу. Юникс как раз заканчивал составлять особую программу для робота «Хитачи», чтобы представление пополнилось еще несколькими видами извращений: фетишизмом, садомазохизмом…

— Надеюсь, мои новые программы возбуждения лимбической системы[134] окажутся более эффективными, чем в прошлый раз, — сказал он, уставившись на Лотус. Его похотливые глазки сияли.

— Что еще за прошлый раз? — спросил Тороп, по-прежнему зачарованно наблюдая за двумя роботами-гомиками, которые рассказывали друг другу что-то смешное.

— Нарцисс второй, — ответил Юникс. — В прошлом месяце у него крышу снесло. Покончил с собой.

— Покончил с собой?! — не веря собственным ушам, повторил Тороп.

— Тяга к жизни неразрывно связана с влечением к смерти, — прошипела Лотус. — Это хрупкое равновесие не так-то легко нащупать в рамках полового поведения человека. А теперь оцените сложность задачи применительно к машинам экспериментального типа.

И Лотус бесцветным голосом ответила на вопрос, который Тороп не осмелился задать.

— Он выбросился с девятого этажа. Когда его нашли, он выглядел как остатки манекена после краш-теста.

Тороп закрыл глаза. Роботы-гомосексуалисты, которые кончают самоубийством, выбрасываясь в окно… Да, эта байка в кругу ветеранов будет пользоваться сокрушительным успехом.

Позже, ночью, видеокамеры, установленные в спальне Нарцисса, зафиксировали долгожданный акт. Два робота-гомосексуалиста предались тому, что можно было назвать совокуплением. Это было так причудливо, так странно, таинственно и трогательно и оставляло странное впечатление, которое производит на человека зрелище соития животных. Тороп пришел в то беспокойное состояние духа, когда злобная ухмылка борется с чем-то вроде обезоруживающей нежности.

Позже эти видеокадры были распространены по кодированной внутренней сети здания. Доступом к этому ресурсу обладали только Homo sapiens. Юные «киборги» с экспериментальными нейрофизическими устройствами-«бугорками» на затылках подключились к «локалке», и нейроматрица, ИИ[135] по имени Джо-Джейн, произвела «нейрозарядку», ретранслировав в их мозг опыт, испытанный роботами-гомосексуалистами.

— Мы экспериментируем со всеми возможными способами подключения нашего сознания к разным телам и объектам, — как-то вечером объяснил Торопу Юникс. — Мы можем стать конвейером по выпуску промышленных роботов в Японии, биосферой чисел в одном из местных компьютеров или в винчестере какого-нибудь сумасшедшего из Фриско! Цифровым дельфином, восстановленным в Массачусетском технологическом институте, или обычным простейшим организмом, оцифрованным в Университете Карнеги — Меллон. Вопреки тем, кто полагает, что «тело уже устарело» или что «это всего лишь кусок мяса» (если использовать широкоупотребительные выражения), суть искусственного интеллекта состоит именно в изобретении новых типов слияния сознаний. Но никакой разум не может обойтись без тела, без плоти. Никакой искусственный интеллект не рождается из обычной цифровой копии, в некоем абсолютно абстрактном пространстве… это глупые, гнилые грезы идеалистов, Гегеля, Платона, всех этих старых дураков!

Вечером того же дня Тороп составил реестр имевшихся у него вопросов метафизического характера, немного помолчал, после чего спросил без малейшего намека на улыбку:

— Кстати, коль скоро зашла об этом речь, объясните мне, как парочка роботов-геев поможет нам отыскать Мари.

Ответом стало ледяное безмолвие — с легким оттенком укоризны и безразличия.

Юникс и Лотус остались в мастерской. Вернувшись в свою комнату, Тороп вынужден был признать очевидный факт. Его одолевало плотское желание. В это состояние Торопа привело не столько киберпорнографическое зрелище, сколько простое упоминание слова «секс», царившая в здании тропическая жара и все более приятные ощущения от присутствия рядом этой латино-какой-то-там-еще телки с хромированными волосами.

Пришлось прибегнуть к обычному запасному варианту в виде ручного самоудовлетворения. С той лишь разницей, что Тороп не привык заниматься этим левой рукой.

Однажды, незадолго до приезда пресловутых «Шерпов», к Торопу явился Вакс. Он принес лазерную распечатку разворота англоязычной газеты, выходящей в Британской Колумбии. Групповая фотография мужчин и женщин в роскошных, ослепительно-белых костюмах и платьях для вечерних приемов. Шампанское. И макет чего-то вроде большого искусственного спутника. «КОСМИЧЕСКАЯ ЦЕРКОВЬ НОВОГО ВОСКРЕШЕНИЯ ГОТОВА ПРОПОВЕДОВАТЬ ЕВАНГЕЛИЕ В ОТКРЫТОМ КОСМОСЕ».

— Посмотрите-ка, что Джо-Джейн нашла в Сети. Совсем свежая статья, вышла сегодня утром.

Тороп прочел заметку и озадаченно уставился на Вакса.

То, что наемнику удалось понять, можно было сформулировать всего в нескольких строчках.

Ноэлиты включались в космическую гонку. Они уверяли, что финансовые средства, необходимые для создания массивного роботизированного служебного модуля, будут в полном объеме получены в марте следующего года. Таким образом, будет запущена амбициозная программа, цель которой — снабдить сообщество правоверных инструментом, пригодным для будущей космической экспансии человечества. В частности, высадки на Марсе.

— Вот черт! — воскликнул Тороп. — Они что, действительно хотят послать священников в космос?

— Ватикан и Конференция епископальных церквей подумывают о том же самом. Кто же сказал мне, что мунисты и сайентологи готовят аналогичные проекты? Некоторым людям даже кажется, что подобный вид путешествий станет новым направлением большого бизнеса, вторым по величине после космического туризма.

— О боже, неужели просто нельзя отправить экстренное послание всем этим беднягам-инопланетянам? Вы можете хотя бы представить себе, как кардиналы в пурпурных мантиях плавают в невесомости и убеждают обитателей альфа Центавра принять святые догматы?

— Да, действительно, излюбленные ими фасоны одежды вряд ли говорят в их пользу, но следует четко осознавать, что церкви умеют преодолевать второстепенные препятствия подобного рода и адаптироваться к новым условиям окружающей среды. Иезуиты были в этом чрезвычайно сильны. Они устраивались всюду, куда Общество Иисуса отправляло их.

— Ну, по крайней мере, иезуиты относились к числу высокообразованных людей, тогда как нынешние придурки новой волны…

В улыбке Вакса сквозила безнадежность.

— Боюсь, это все, что наше время может предложить в качестве заменителя религии.

— Что ж, тогда молитесь за них, — подытожил Тороп.

«Аминь» они произнесли хором и расхохотались.

Однажды вечером, как раз накануне того дня, когда «Квакеры Земли» должны были «оценить» перспективность участия Торопа в «процессе», он спросил тех, которые оказались поблизости, не причинит ли он особых неудобств хозяевам здания, если переночует под открытым небом — на крыше с тропическими джунглями, где пахучая индийская конопля росла между тарелок спутниковых антенн. Торопа удивило, насколько спокойно эти люди согласились на его просьбу. Он даже подумал, что ему удалось завоевать их доверие — важный козырь, когда он решит смыться.

Благодаря счастливому стечению обстоятельств Тороп получил возможность наладить отношения с Лотус. Ее мать была венесуэлкой, а отец — хорватом. Она родилась в Монреале, получила образование в Сан-Франциско и несколько лет жила в перуанских Андах. Никогда не бывала в Европе и знала Дубровник только по фотографиям, которые ей показывал отец. Тороп ломанулся в обнаруженную брешь. Как и большинство других обитательниц этого здания, Лотус годилась ему в дочери, однажды вечером подумал Тороп, но, судя по свежим воспоминаниям о том, что он видел в прошлом месяце, разница в возрасте между партнерами не останавливала местных девиц. Так что у Торопа был шанс.

После того как он попросился спать на крыше, «Квакеры Земли», следившие за разведением растений внутри здания, строго предупредили его: взять можно только одну семенную коробку, не больше. Прикасаться к спутниковым тарелкам запрещено. И не забудьте, что утром за вами придет наш шаман.

Убаюканный благоуханием индийской конопли, производившим психотропный эффект, и ночным небом космических масштабов, которое раскинулось прямо над головой, Тороп полностью расслабился — впервые за очень долгое время.

Монреаль доживал последние летние деньки. От города исходила непрерывная пульсация, сопровождающаяся потоками раскаленного воздуха. Ночь была окрашена в цвета электрической бездны. Небо дрожало от искусственного сияния, облака были похожи на клубы пурпурно-оранжевого газа. Звезды, казалось, говорили Торопу: привет, мой свет летел десять тысяч, сто тысяч, пятьсот тысяч лет, чтобы достичь тебя. Быть может, меня больше не существует, и половина неба, которое ты разглядываешь, — просто иллюзия.

Вокруг, со всех сторон, вверх уставились тарелки спутниковых антенн. Как наркоман к игле, они тянулись к сигналам кольца искусственных спутников GPS, траекторию которых Тороп мог проследить от одного конца этого природного планетария до другого. Тороп представлял себе, как пучки электромагнитных волн добираются до обратной стороны планеты, в пустыни Казахстана или к одинокому острову посреди Тихого океана. Он представил, как где-то в районе радиационного пояса Ван Аллена они соединяются с космическими лучами или миллионами других электромагнитных волн, посланных миллионами других передатчиков мира. Мысленным взором Тороп видел орбитальную станцию «Альфа» и мириады объектов, вращающихся вокруг земного шара, как электроны движутся вокруг постепенно тяжелеющего ядра атома. Разум Торопа растворялся в золотисто-голубом свечении верхних слоев атмосферы, пока он не заснул, захмелев от ощущений.

Вдруг что-то мягкое и горячее вторглось в его первые сны. Его как будто втянуло в некий кокон из живой плоти. Ощущение было настолько сильным, что Тороп проснулся. Открыв глаза, он увидел чью-то фигуру, свернувшуюся во тьме совсем рядом, меньше чем в сантиметре от него. Тороп узнал Лотус. Они молча обнялись и слились в поцелуе, изучая тела друг друга. Тороп делал это осторожно, а девушка, в жилах которой смешалась хорватская и венесуэльская кровь, — с ненасытным любопытством.

— Монреаль — отличный город, — заметил Тороп.

Небо над его головой тихо мерцало миллионами звезд — вид, который два трепещущих от желания полушария женской груди заслонили самым восхитительным образом.

36

Горский несколько долгих секунд неподвижно смотрел на экран, который стал черным, с полосками помех по краям. В центре переливались оттенки серого. Послание, принятое спутниковой антенной, наполовину состояло из нечитаемых символов.

Горский закрыл глаза: «Вот подонки!» Потом обвел взглядом Маркова (всклокоченные волосы, слипающиеся глаза) и Власьева, высокого рыжего парня в бесформенной штормовке, руководителя первоклассной команды хакеров, прибывшей прямо из Новосибирска менее недели тому назад. Они не теряли времени даром.

Чуть раньше Власьев разбудил Маркова.

Было четыре утра, и Марков сначала послал его куда подальше. Но Власьев проявил настойчивость и показал ему запись. Марков помчался поднимать босса с постели.

— Покажите еще раз, — раздраженно бросил Горский.

Во время первого просмотра Власьев молчал. Когда диск завертелся во второй раз, он заерзал, явно чувствуя себя не в своей тарелке.

— Мы перехватили этот разговор вчера днем, но нам понадобилась почти вся ночь на то, чтобы расшифровать.

На экране бушевали помехи.

— Часть картинки была утеряна при перехвате сигнала, ведь нам пришлось пользоваться только тем, что было под рукой, — объяснил Власьев извиняющимся тоном.

Когда большую часть экрана заняло дрожащее голубоватое изображение, Горский взмахом руки велел ему заткнуться.

Расслышать что-либо в первые тридцать секунд записи было невозможно, а качество картинки оставалось отвратительным. Но Власьев выполнил отличную работу при помощи «того, что было под рукой». «У этого парня отличное будущее», — подумал Горский после того, как звук наладился, а изображение стабилизировалось.

Он снова стал слушать диалог, в прошлый раз под действием первого всплеска эмоций он запомнил не все детали.

За пеленой «электронного снега» доктор Уолш разговаривал с женщиной, которой на вид было около тридцати пяти лет. Пепельно-белые волосы с серебристым отливом, серо-зеленые глаза, холодные, как воды арктического океана. Она была еще красива, но ее лицо напоминало металлическую маску и было почти невыносимо суровым.

— Я… я… — мямлил доктор Уолш. — Мы приняли все необходимые меры предосторожности, уверяю вас… Зародыши не…

— Зародыши! — завопила женщина, явно находившаяся на грани истерики. — Богохульство! Противоестественное явление! И что же вы можете сказать по этому поводу?

— Зародыши не пострадали, госпожа. Уверяю вас, даю слово биолога…

— Слово биолога?! — холодно перебила его блондинка. — С самого начала этого предприятия вы снова и снова отрекались от собственных обещаний, и провалы сменялись катастрофами.

— Повторяю, зародыши не…

— Замолчите! — заорала женщина, вложив в этот вопль всю свою ярость. — Заткнитесь, идиот, старый бездарный филин! Какая разница, повреждены зародыши или нет, если их носительница неизвестно где!

— Поверьте, я искренне сожалею, но это уже за пределами моей компетенции.

— Пределы вашей компетенции ничтожны. Все идет не так с тех пор, как мы решили обратиться к вам.

— Разве в этом виноват я? — пронзительно выкрикнул доктор. — Разве я виноват? Вовсе не я сбил ваш самолет или уби…

— Заткнитесь, старый кретин. Организация, которая отвечает за сопровождение груза, оказалась еще более никчемной. Но с помощью других структур мы смогли завершить первую фазу операции. Ставлю вас в известность, что с этой минуты мы считаем наш договор расторгнутым. Полностью.

— Постойте…

— Я не собираюсь медлить ни секунды. И обратите внимание, что разрыв соглашения влечет за собой ряд окончательных, не подлежащих пересмотру решений.

Короткая пауза, электронный треск.

— Что это значит? — обеспокоенно спросил Уолш.

— Ровно то, что я сказала, доктор. Вы не получите больше ни единого цента. И знаете, что еще? По моим расчетам, сделанная работа станет компенсацией за убытки, понесенные нами в результате невероятного хаоса, в котором виновата ваша «контора».

— Что… Как?.. Постойте! Что вы делаете, госпожа?

— Мы делаем то, что должны, старое ничтожество! — с новой силой завопила женщина. — Что касается девки, ей недолго бегать от нас. Мой кибернетический астролог высказался совершенно определенно.

— Нет… — простонал доктор. — Что вы наделали, боже мой, что вы наделали?! — жалобно твердил он.

— Заткнитесь, старая плаксивая развалина. Наши связные все уладят. Доброй ночи и прощайте, доктор Уолш. Не пытайтесь связаться со мной. Это бесполезно: меньше чем через минуту мой канал будет защищен абсолютно новой системой кодирования сигнала.

Экран стал черным.

Горский вздохнул. Сердце сбилось с ритма, почти остановилось. Ощущение неминуемой катастрофы охватило его так же сильно, как и после первого просмотра записи.

— Вот подонки! — снова процедил он сквозь зубы.

Горский перевел дух. На это потребовалось больше времени, чем обычно. Он повернулся к Власьеву:

— Какого числа состоялся этот разговор?

Власьев почесал за ухом и снова поерзал в кресле, прежде чем ответить:

— Ну… Нам не удалось восстановить эту часть сигнала. Но кое-что все-таки известно.

— Так объясните, — раздраженно бросил Горский.

Власьев нервничал:

— Это технический вопрос и…

— Я не идиот, Власьев, и понимаю, как работает компьютер, будь он неладен.

— Хм… да, конечно. Мы… Что ж, ладно. На самом деле мы перехватили этот диалог не напрямую. Это было бы попросту невозможно, ведь теоретически любой из собеседников мог бы засечь нас… Но я заметил в искусственной нейронной сети Интранет, принадлежащей доктору, новый, чрезвычайно хорошо защищенный сектор. Вчера днем мне удалось взломать эту сеть… Я скопировал запись с частичной потерей данных, которые попытался восполнить, насколько это было в моих силах. Исходя из того, что мне удалось увидеть в кодах доступа, интересующий нас сегмент сети был создан примерно неделю назад и в нем хранился только этот файл.

— За неделю до вашего вторжения?

— Да. Поймите, точной даты нигде нет. Но, благодаря своему опыту, я могу предположить, что, судя по структуре антивирусной защиты, этот файл создан совсем недавно. Вот почему я говорю: неделю назад. Точнее, от одного дня до недели. В наше время любой файл подвергается атаке со стороны какого-нибудь вируса в первые же мгновения после появления в Сети. Вот почему я сумел взломать его без каких-либо проблем. Его защитные механизмы были еще слишком слабы.

«Задача показалась парню слишком легкой», — подумал Горский.

Следовало немедленно этим воспользоваться.

— Отыщите эту славную женщину, — прохрипел он. — Отыщите и покажите мне весь тот бедлам, который творится в ее сети.

Власьев с некоторой заминкой произнес:

— Будет сделано, господин Горский.

Он потребовал, что его оставили в одиночестве. Ситуацию нужно было обдумать.

После инцидента на улице Ривар Горский и Романенко сделали черновой набросок. «Рок-машины» в союзе с какой-то проклятой триадой китайцев решили завладеть грузом Альфа. Но если верить выводам полиции Квебека, вторая банда, состоящая из «Ангелов Ада» и русско-американских мерзавцев, вмешалась перед самым появлением сил правопорядка. Эта славная компания мимоходом изрешетила двух полицейских в проезжавшей мимо патрульной машине.

Запись разговора, добытая Власьевым, кардинально меняла представление об истинном положении дел. Дом атаковали вовсе не «Рок-машины», а «Ангелы Ада». «Ангелы Ада», работавшие на ноэлитов. Вот черт!

Горскому не нужно было в третий раз пересматривать запись, чтобы детально обрисовать положение дел. Женщина, с которой говорил Уолш, была его клиенткой с «другого-конца-мира». И она полностью слетела с катушек. Она обожглась на первом провале, когда кто-то сбил над Сахалином один из ее самолетов, а не поддающиеся контролю события, которые привели к бегству Мари Зорн, окончательно добили ее. Она приказала уничтожить всю команду без исключения. По-настоящему чокнутая тетка.

Горский знал Кочева. Он не станет, дрожа от страха, распевать «Star Spangled Banner»[136] и тем более «O Canada, terre de nos aieux».[137] Он не простит уничтожения двух десятков своих лучших людей и постарается восстановить свою репутацию, и самым жестоким образом. Русско-американская мафия приготовилась к прыжку, ожидая, пока уляжется шумиха и полиция успокоится. Когда это произойдет, парни Кочева без промедления займутся мисс Белобрысой. На пути к своему нынешнему относительно автономному существованию Квебеку удалось избежать гражданской войны. Кочев предаст его огню и мечу, чтобы показать всем, с кем здесь нужно считаться.

Главная задача состояла в том, чтобы удержать за собой инициативу — краеугольный камень любой военной победы. Ведь Горский знал, что уже много дней назад полностью утратил контроль над событиями. Момент для реагирования, как и дом, где жила команда Торопа, исчезли в пламени огнемета.

Возможностей для маневра у Горского было не больше, чем у нефтяного супертанкера в ванне. За людьми Кочева бдительно следила полиция. Поэтому, насколько знал Горский, операции по поиску девушки были сведены к минимуму. И если в ближайшие дни давление со стороны правоохранительных органов усилится, эти поиски на некоторое время будут полностью прекращены.

Как следовало из последних сообщений Романенко, Торопу, судя по всему, удалось уцелеть, но связь с ним была потеряна. Полковник утверждал, что наемник, вероятно, пережидает нынешнюю бурю, после чего постарается связаться с ним. «Это благоразумно», — сказал он.

Сидя в одиночестве в своей гостиной, Горский долго обдумывал ситуацию. Как сообщали в полиции Квебека, последние анализы показали, что некие Ребекка Кендал и Джеймс Ли Осборн, проживавшие в квартирах 4067 и 4075, убили друг друга. Полиция восстановила ход событий и пришла к выводу, что мужчина произвел три выстрела из гранатомета, один из которых смертельно ранил женщину. Однако она успела прошить противника автоматной очередью, когда он вошел в комнату, чтобы добить ее.

А Тороп каким-то чудом пережил весь этот бедлам.

«Нет. Это вовсе не благоразумно, — подумал Горский. — Здесь кроется что-то другое».

Позже, еще раз оценив все имевшиеся у него возможности, он решил действовать.

Первое: мобилизация.

Он позвонил Маркову и приказал немедленно связаться с парнями в Новосибирске. Нужно срочно создать небольшую ударную группу, готовую в случае тревоги быстро добраться до Чингизских гор. Эта группа будет сосредоточена на даче под Семипалатинском и станет ждать дальнейших приказов. Горский выразил пожелание, чтобы в ее состав обязательно вошли братья Петровские.

Второе: планирование.

И прежде всего, обработка поступающей информации. Перед тем как запустить их в оборот, следовало определить, кто и что должен знать. Мисс Белобрысая позвонила Уолшу примерно десять дней назад, почти сразу после атаки на здание. С тех пор доктор не покидал лаборатории и сменил замок на входной двери. Над ней постоянно мигала красная лампочка, указывая на то, что Уолша нельзя беспокоить ни по какому поводу. Доктор скрывался в своем убежище. Он явно сдрейфил.

И имел для этого все основания. Горский мог позволить ему побыть в безопасности еще сорок восемь часов, но затем он прижмет Уолша. Он пригласит его на обед. Старый брюзга, естественно, будет упрямиться, но все-таки придет. Тогда Горский покажет ему короткий, но веселый фильм. После которого начнется серьезный разговор.

Третье: оставался главный вопрос — какие действия следует предпринять в отношении Мари Альфа?

Мисс Белобрысая определенно желала избавиться как от нее, так и от ее потомства. Девушка больше не стоила и ломаного гроша. Она — шизофреник. Что бы она ни рассказала, в это будет трудно поверить. Тем не менее риск оставался: она видела комплекс в Чингизских горах, знала о существовании Горского и его сети в Новосибирске.

Мари Альфа представляла собой опасность.

Рано или поздно ее нужно будет устранить.

37

Ангел-убийца теперь сопровождал ее постоянно. Он исчезал только на время короткого сна и снова появлялся, стоило Мари проснуться. Он возникал в своем новом обличье — как героиня «черной серии»,[138] террористка из Симбионистской армии освобождения или Красной армии, амазонка партизанской войны, ведущейся в городских условиях, но исключительно в воображении.

Этой ночью девица в черном берете с кокардой в виде пары сплетенных змей явилась через полчаса после того, как Мари легла спать. Она задремала, но приступ бессонницы так и не позволил ей заснуть по-настоящему. Архангел сидел в кресле, которое стояло возле окна. Серебристо-голубой луч луны освещал половину его лица, подчеркивая его двойственность сущность — двуликого херувима-демона, тьму, смешанную со светом.

— Ты только что едва спаслась из пасти чудовища… В эту самую минуту бивалентный центр ДНК переживает хрупкую биологическую трансформацию. В ближайшие несколько недель по вашему человеческому восприятию времени ты будешь предоставлена сама себе. Отныне, согласно действующим законам, которые управляют ходом земных дел, следует говорить о программе развития зародышей. Вскоре начнутся великие преобразования. Тебе и бивалентному центру ДНК надо укрыться в надежном месте. Ничто не должно помешать цепочке мутаций.

— Конечно не должно, — ответила Мари, как насекомое, управляемое велением могущественных биохимических процессов.

— Хотя центр ДНК и способен предвидеть объективное направление развития событий на оси времени, равно как и множество других вещей, он не может непосредственно заниматься тем, каким образом отдельно взятый индивид (его носитель — в данном случае это ты) улаживает свои отношения с окружающей средой и тем хаосом дарвинистского типа, который люди называют Историей. Наши переговоры вскоре прервутся, и надолго. Больше не будет возможности прислать ни меня, ни этого клоуна Элвиса Пресли. Ты останешься одна, предоставленная сама себе, а процесс мутации достигнет огромных масштабов. Тебе нужно найти надежное убежище.

— Но… как? Я ничего не знаю об этой…

— Моя обязанность как раз состоит в том, чтобы дать тебе необходимые сведения, глупая! — сурово перебила ее юная террористка. — Если бы в свое время я хныкала так, как ты сейчас, то не смогла бы более трех дней скрываться от политической полиции.

— Какой политической полиции?

— Неважно, — ответила женщина. — Ты должна вызубрить назубок мои инструкции и следовать им буквально. Центр ДНК сумел классифицировать шаманские знаки, повторявшиеся в твоих снах.

— Что за знаки?

— Это сложная и странная штука. Запомни хорошенько каждую деталь. Мне сообщили, что ты обладаешь великолепной памятью, по крайней мере между кризисами амнезии. Так что заруби на носу вот что: сначала появляется Сокол-вестник из мифологии гуронов. Он держит в когтях пучок молний, как на американской военной эмблеме. Это очень могущественный шаманский знак. Как утверждает центр ДНК, сдвоенная молния — это прямое переложение сдвоенной спирали. Это означает, что данный знак жизненно важен для тебя и для осуществления антропогенной программы.

— Антропогенной программы?

— Ритм развития определенных событий задается чем-то вроде аттрактора[139] в рамках детерминистского хаоса на оси времени. Речь идет о конкретных событиях, точная форма и происхождение которых специфична для истории каждого биологического вида, Мари. Но этот алгоритм исторического развития подразумевает обязанность регулярно отвечать на аналогичные вызовы. Вид должен уметь вовремя предугадать, какие адаптации остро необходимы для его выживания.

— Но я-то что могу здесь поделать? — произнесла Мари.

Ангел в обличье девицы в черном берете расхохотался:

— Что ты можешь? Разве ты не понимаешь? Ты можешь абсолютно все. Все. И это вполне естественно, Мари. Ведь ты — то самое совпадение ритма развития биологического вида с флуктуациями активного хаоса, ты — необходимое изменение. Ты… и особенно создания, которых ты носишь в себе.

Мари несколько долгих секунд молча разглядывала ангела.

— Кто они такие на самом деле? — в конце концов вырвалось у нее. Ее голос был еле слышен.

— Бивалентный центр ДНК не разрешил мне…

— Как вы меня достали со своим бивалентным центром ДНК! Если со мной должно что-то произойти, если трансформация только началась и я буду предоставлена сама себе на протяжении многих недель, я должна знать! Я должна знать, о чем идет речь!

Ангел в женском обличье с досадой завернулся в черный кожаный плащ:

— Я… я не могу! Впрочем, у меня и нет такой информации.

— Вы знаете достаточно, чтобы сообщить мне главное. Раз уж вы — мой ангел-хранитель, прекратите юлить и скажите все как есть. Что это за бивалентный центр ДНК, чтоб ему провалиться? Кого в действительности засунули мне в живот?

Ангел в черной коже пронзил ее взглядом голубых глаз, ясных как ключевая вода:

— Что они вам сказали?

Мари подавила легкую дрожь. Было время, когда за двадцать пять тысяч долларов она согласилась бы на все что угодно. Даже на перевозку органов для трансплантации, которые вырезают из трупов в подпольной клинике (их производство поставлено на поток) и на время вживляют в организм курьера.

— Мне сказали, что я повезу некое живое существо, запрещенное Унополом. Сказали, что я должна подождать около трех месяцев, потом мной займется специализированная медицинская бригада. Она примет у меня роды прямо на месте.

— Они вам солгали.

— Так я и думала. В чем?

— Во всем. Роды состоятся только через девять месяцев. Нормальный срок беременности у людей.

Мари позволила словам ангела, одетого в черную кожу, затопить свинцом весь мир, все ее существо, подобно ливню из смертоносных пуль.

Впрочем, в глубине души она всегда это знала.

* * *

— Эпоха Великих Бурь только начинается, — сказал ему старик тем же вечером, когда состоялся «эксперимент», жуткий опыт. — Белые люди скоро поймут, чем им грозит разорение планеты.

Тороп ничего не ответил. Он понимал, что любые слова были бы здесь неуместны.

— Хаос природных стихий будет выгоден для нас. Дух Ветра вскоре нарушит жизнь людей, но для вас он послужит скакуном. Он поможет совершить миссию, предначертанную вам, белый человек.

Тороп согласился, машинально кивнув.

Старик засмеялся. Его лицо сморщилось, как гармошка пневматического механизма. Ритуальные браслеты на запястьях пришли в движение. Амулеты — ловцы снов, подвешенные на поясе, затряслись в такт колыханию живота.

— Знаете, — произнес старик, — было бы так легко разыграть перед вами роль старого индейского колдуна, который в курсе всех тайн Вселенной и пытается произвести впечатление на бледнолицего. Как вы уже поняли, наше братство давно перешагнуло через этнические различия. У меня тоже есть телевизор, и я смотрю прогноз погоды. Циклон Джефферсон только что опустошил Флориду. Менее чем через сутки проливные дожди и исключительно мощные порывы ветра разорят всю восточную часть континента — от дельты Миссисипи до эстуария реки Святого Лаврентия. Впрочем, правда и то, что я верю, мы все верим: этот циклон, как и прочие тайфуны и ураганы нынешнего года, — всего лишь знамение. Отныне шторма станут сменять друг друга непрерывно, а реки, благодаря проливным дождям, выйдут из берегов. В то же самое время огромные ледники на полюсах планеты растают почти целиком… Океан затопит весь мир, а нескончаемые ветра принесут с собой небывалые по силе грозы. И небеса погрузятся во тьму.

Тороп вздохнул, но ничего не сказал. Он слышал подобные речи уже много дней. И ему не удавалось с ними смириться. Но он был не в том положении, чтобы протестовать.

Старый индеец пальцем начертил несколько знаков в еще теплом пепле от потухшего костра. Языки пламени, вырывавшиеся из наполовину прогоревшего полена, освещали черты его лица. Типично индейского, если следовать критериям Торопа, — нос с горбинкой, матовая кожа, но при этом голубые глаза — верный признак метиса.

— Предсказание выглядит чрезвычайно ясным: «Человек с другого края мира, воин-одиночка, оседлает Дух Ветра и поможет Посланнице воссоединиться со своими».

Тороп едва не расхохотался, но сумел сдержаться.

— Я? — произнес он. — Вы шутите.

Старик ничего на это не ответил. Лишь покачал головой и мимикой лица изобразил неудовольствие, снова разводя пламя, которое тлело под поленом.

Через пару секунд он пальцем начертил другие знаки на теплом пепле, окружавшем очаг.

— В этом ваша проблема, белые люди. Вы не верите тому, что невидимо. Вам сначала требуются какие-нибудь невероятные инструменты, чтобы вы наконец начали выдвигать правильные гипотезы…

Тороп невольно ответил вымученной улыбкой. Он не был убежденным рационалистом. Тороп знал себя достаточно хорошо, чтобы с большей или меньшей точностью определять собственные неосознанные побуждения, чувственные желания или Символический смысл своих поступков. Поэтому он вовсе не считал себя готовым принять первое же религиозное учение, предложенное в виде набора деталей для сборки.

Он всегда выдвигал несколько категоричных требований.

Доказательства.

«Цепочки косвенных свидетельств», которые способны выдержать серьезную проверку на прочность.

Именно в этот момент во тьме за спиной Торопа раздался голос, который позволил ему получить несколько аргументов для того, чтобы сформулировать ответ.

— Дядюшка Барибал, вам прекрасно известно, что наши инструменты чрезвычайно важны для продолжения программы. Прекратите прикидываться дикарем.

Старик усмехнулся.

Тороп медленно обернулся и увидел какую-то фигуру. Она подошла к кругу света и села на корточки на границе очага, обложенного камнями.

Еще один индеец. Тороп видел его накануне, «хозяева» наскоро познакомили их. Его зовут Черепаха Джонсон.

Он был молод, лет тридцати на вид. Через несколько минут Тороп обнаружил, что Черепаха Джонсон прекрасно интегрирован в западную цивилизацию, получил университетское образование и наверняка работает в одной из передовых отраслей промышленности.

Тем не менее он тоже входил в братство.

— Дядюшка Барибал, почему не объяснить ему, как именно все произойдет?

— Ба! — ответил старик. — У него будет достаточно времени, чтобы увидеть это собственными глазами.

Черепаха Джонсон покачал головой и улыбнулся. Начертил палочкой какие-то знаки в пепле. Посмотрел на Торопа своими темными глазами:

— Пора. Они прибыли.

Тороп ничего не сказал. Он почувствовал, как его сердце резко набирает обороты, как будто кто-то до упора вдавил педаль акселератора в пол. И услышал шум открывающихся пневматических дверей. Он донесся с другого конца Хаосферы — двух верхних этажей, отданных в безраздельное владение механико-биологическому миру, который размножался здесь без каких-либо ограничений.

Тороп знал, что пришло время познакомиться с «Шерпами» — теми, кто вел незримую работу за кулисами этого сверхъестественного театра.

Старик с синими глазами подтвердил, что подопечный готов: он очистился от всех дурных помыслов и может участвовать в эксперименте начиная с этой ночи.

Тороп встал. Молодой индеец уже ушел вперед. Он пробирался среди машин и растений, которые казались их живым продолжением.

* * *

Тороп слушал, как дождь барабанит по крыше здания, и разглядывал двух стоявших напротив мужчин. Чуть в сторонке Черепаха Джонсон готовил свою смесь, сидя на корточках в свете небольшого газового фонаря. Оба незнакомца находились по разные стороны металлического шкафчика, на котором возвышалась некая черная луковицеобразная форма, подключенная к суперсовременному ультраплоскому монитору. На нем мерцали световые пятна с постоянно менявшимися очертаниями. Это была Джо-Джейн — таинственная машина, которую эти люди разработали и с которой Вакс проводил целые часы, запершись в своей мастерской.

Черепаха Джонсон одарил Торопа спокойной улыбкой:

— Вот друзья, о которых мы вам говорили. «Шерпы».

И снова взялся за свой тяжелый труд.

Тороп пристально изучал «Шерпов». Их вид совершенно не соответствовал всему этому месту. Европейцы. Возраст около пятидесяти лет, как и у самого Торопа. Ни малейшего следа татуировок или экспериментальных трансплантатов, например бионического бугорка. Тороп смутно почувствовал, как между ними устанавливается своеобразная взаимная симпатия. Они, без сомнения, знали, что совершенно точно принадлежат к другому столетию и к цивилизации, находящейся на грани угасания.

Самая обычная одежда — легкие спортивные штаны и ветровка с капюшоном. С мужчин потоками струилась вода. Значит, они только что пришли с улицы. Тороп прислушался к доносящемуся с крыши вибрирующему ритму. И уловил нечто вроде отдаленного рокота литавр, используемых всеми богами грозы со времен Сотворения мира. Черепаха Джонсон взглянул на двух мужчин, упорно продолжая свою работу:

— Оно будет готово через двадцать минут… А вам пока стоило бы представиться нашему гостю.

И он указал на стоящего напротив Торопа.

Тип слева, в ветровке «K-Way» из красно-серого горетекса, шагнул вперед, протягивая Торопу руку. Тороп в ответ протянул свою, бионическую. Трансплантат постепенно начинал походить на что-то человеческое. Нужно почаще им пользоваться. Незнакомец и виду не подал, что заметил телесный изъян Торопа.

— Борис Данцик. Извините за недостаток вежливости с нашей стороны, но мы торопимся.

Высокий парень в черном нервно переступил с ноги на ногу. Это движение вызвало какие-то смутные воспоминания у Торопа.

— Да. У нас почти нет времени на то, чтобы все объяснить вам.

Тороп саркастически рассмеялся:

— Ах вот как?! Если вы думаете, что я стану и дальше продолжать эту игру, то лучше воткните себе палец в глаз до самой лопатки, как говаривала моя мамаша. И прежде всего, с кем имею честь?..

Мужчина в двухцветной ветровке сделал шаг в сторону, чтобы представить худого высокого человека в черном. Тот протянул Торопу руку:

— Доктор Артур Даркандье. Я более десяти лет лечил Мари Зорн.

Тороп впился взглядом в нового знакомого.

Когда он читал личное дело доктора Даркандье, похищенное людьми Романенко из электронного архива университета, он видел пару снимков этого человека, вероятно сделанных еще в студенческие годы. С тех пор прошло лет двадцать пять. Парень заметно изменился. Теперь у него были длинные спутанные волосы, густая и кудрявая борода с проседью, придававшая ему слегка безумный вид.

Парня в двухцветном горетексе — метр семьдесят концентрированной энергии, квадратное, волевое лицо, челюстные мускулы, похожие на электрические кабели высокого напряжения, редкие светлые волосы вокруг лысины — Тороп видел впервые в жизни. Его улыбка напоминала ухмылку заядлого кокаиниста, но Тороп подозревал, что ее причиной является иное, более таинственное вещество.

Воцарившуюся тишину нарушал лишь саундтрек к величественному представлению, устроенному природой. На Монреаль обрушился проливной дождь библейских масштабов.

Несколько мгновений они переглядывались и, судя по всему, не знали, что делать дальше. Затем парень в ветровке взял ситуацию в свою руки:

— «Сообщество киборгов» все рассказало нам о вас.

— Тем лучше, — произнес Тороп. — Значит, мне не придется начинать сначала.

— Зато мы должны представиться более подробно. Лучше потерять один час сейчас, чем несколько дней — потом.

Он взглянул на Торопа, затем на Даркандье, после чего посмотрел в сторону кресел из ротанга, которые стояли неподалеку от черной машины, вокруг дорожного сундука, окованного ржавыми полосками стали. Он заменял собой низкий журнальный столик. На соседней колонне, увитой ползучими лианами, медленно ржавела под растительным покровом старая доска для объявлений с явными следами плесени и грибка.

В другом конце комнаты Черепаха Джонсон готовил какое-то пойло на газовой плитке. Она находилась на кухне, напоминающей своим видом космическую станцию. Помещение заполнял запах чая с жасмином.

Данцик сказал:

— Пойдем сядем, так гораздо удобнее разговаривать.

Он взглянул на Даркандье и похлопал его по плечу. Улыбка Данцика напоминала оскал хищника, готового откусить доктору уши.

— Прекрати хандрить, Артур. Уверен, что все пройдет отлично. Когда мы объясним господину Торопу суть проблемы, он, без сомнения, присоединится к нам.

Тороп и Данцик почти синхронно опустились в кресла. Даркандье с недовольным видом последовал их примеру.

С этого конца комнаты Тороп видел, как молодой индеец готовит ритуальные предметы для церемонии и дымным порохом чертит круг на большом квадратном полотнище огнеупорной ткани. В центре круга индеец выложил концентрические овалы из камней и два скрещенных полена.

Тороп снова переключил внимание на сидевших напротив.

Чуть дальше за их спинами тихо урчала черная машина. Ее экран озарял какой-то электронный мираж, освещенный синими всполохами.

Двое собеседников Торопа были совершенно непохожи друг на друга. Даркандье излучал скорбную, горькую ауру, омраченную неведомым для Торопа опытом прошлого или заботами настоящего. Эдакий черный Христос. Данцик напоминал сгусток самопроизвольно вырабатываемой ядерной энергии. Он был воплощением неистощимой силы и железной воли. Тем не менее натренированный взгляд Торопа обнаружил в нем некую тень, трещину, грусть, запрятанную глубоко под многотонной броней.

У них была только одна общая черта. Золотистый загар. Свидетельство длительного пребывания в открытом море. Примета здорового человека, резко дисгармонировавшая с этим больным миром.

Данцик издал нечто похожее на вздох. Казалось, он целиком сосредоточился на какой-то проблеме. Взгляд его на мгновение потерялся где-то внутри него самого.

— Я хотел бы начать с самого начала. Однако сейчас это невозможно, поскольку эта история представляет собой переплетение нескольких причинно-следственных цепочек. Я постараюсь обозначить ее основные пункты. Пожалуй, лучше всего начать с элемента, который собрал нас всех здесь, — я имею в виду Мари Зорн.

— Действительно, отличное начало. Какую же ценность представляет собой эта девушка для вас?

— Не думайте об этом, — ответил Даркандье. — Важно лишь то, что позволит нам быстро приступить к эксперименту.

Тороп поморщился.

Данцик жестом выразил упрек в адрес Даркандье и попытался успокоить собеседников:

— Артур немного резковат. Нельзя сказать, что он страдает от избытка вежливости и умения общаться с людьми. Но он — талантливый исследователь. Именно под его руководством вам предстоит осуществить эксперимент.

— Что за эксперимент? — почти выкрикнул Тороп.

— Вы правы, лучше начнем именно с этого.

Данцик задумался на мгновение, посмотрел на Даркандье и решил, что все сам объяснит Торопу.

Он посмотрел на него и сказал:

— Вы поможете нам отыскать Мари Зорн.

— Вы смеетесь? Я потерял связь с ней в ту ночь, когда произошла бойня. С тех пор прошло уже почти две недели.

Данцик улыбнулся:

— Нам это известно. Но это не имеет или почти не имеет значения. Два дня или даже две недели, этого достаточно, не так ли?

Он посмотрел на высокого типа в черном, с седоватой бородкой. Тот процедил что-то вроде:

— … учитывая корреляционный анализ таких параметров, как расстояние и объективная длительность контакта… думаю, хватит и двух месяцев…

Кипя от негодования, Тороп громко выдохнул:

— Да объясните же мне, черт побери!

Данцик сказал:

— О'кей. Во-первых, вы сейчас примете один препарат. Во-вторых, ваш мозг подключат к этой машине — к компьютеру под названием нейроматрица. В-третьих, благодаря этому, вы отыщете Мари Зорн.

Тороп чуть не подавился. Он не мог отвести взгляд от экрана, на котором переливались цветные всполохи.

— Вы шутите?!

— По-вашему, я похож на шутника?

По взгляду искрящихся голубых глаз Данцика и сумрачному, горящему черным пламенем взгляду Даркандье Тороп понял, что они говорят всерьез.

Он долго молчал. Его собеседники невозмутимо ждали, когда он переварит информацию. Тороп понимал, что спорить не приходится, и ответил:

— Согласен. Почему я?..

— Именно это я только что вам объяснял. Сколько времени вы провели рядом с ней?

Тороп мысленно подсчитал.

— С Мари? Я… Мы провели с ней в Монреале почти шесть недель. И еще неделю в Казахстане.

— Вы находились рядом каждый день?

— Здесь, в Монреале, каждый день. Каждую ночь. Круглосуточно.

— И, как вы утверждаете, потеряли с ней связь примерно две недели назад… Артур?

— Об этом я и говорил. Остаточная мыслесвязь, пригодная к использованию, — это уравнение второй степени, которое использует в качестве коэффициентов объективную длительность контакта между двумя индивидуумами, а также соотношение расстояния между ними и времени, которое они провели отдельно друг от друга. Согласно моим расчетам и исходя из того, что вы мне говорите, мыслесвязь между вами будет действовать приблизительно два месяца.

— Господин Тороп, — произнес Данцик, — ваши воспоминания свежи как огурчики.

— Это единственная причина? Тот факт, что я общался с ней недавно, причем в течение достаточно длительного периода, и потерял ее из виду не так много дней назад?

— Это принципиально важная причина, которая определяет все остальное. Да.

— И все получится благодаря вашему препарату?

— Благодаря Джо-Джейн.

— Джо-Джейн?

Данцик поднял вверх большой палец и кивнул в сторону машины:

— Компьютер. Искусственный интеллект нового типа. Шизоматрица. Она была хорошо знакома с Мари Зорн. Сначала мы отыскали девушку сами с помощью машины. Но в этом-то и заключается суть проблемы, с которой мы столкнулись, господин Тороп. Чем больше времени проходит, тем сильнее сокращается полезная активность нашей памяти. Это верно и для мозга нейроматрицы.

Торопу предстояло принять препарат — чрезвычайно мощный галлюциноген. Ему облепят голову электродами, подключат к искусственному интеллекту, и он словит самый крутой кайф в своей жизни — в процессе ментального поиска шизофренички, которая перевозит каких-то генно-модифицированных животных по заказу секты сумасшедших. Сначала он должен был получить за свою работу пять, десять и, наконец, двадцать тысяч долларов, а теперь не получит ничего. Толпа вопросов уже выстроилась в очередь, препираясь разными голосами внутри его головы. Тороп с трудом выбрал один из них.

— Что вам известно о нынешнем состоянии Мари Зорн?

Данцик и Даркандье быстро переглянулись.

— Поясните вашу мысль, — бросил Данцик.

— О ее состоянии. Я говорю о биологическом состоянии.

— Биологическом? — перешел в наступление Даркандье. — Вы наверняка имеете в виду состояние психики?

— Нет, — холодно парировал Тороп. — Именно о биологическом. А… вижу, вы не знаете…

— Что вы хотите сказать? — сухо спросил Данцик.

— Да, что вы хотите сказать? — подхватил Даркандье.

— Я хочу сказать, что Мари таскает в себе какой-то вирус. А мое задание заключалось в том, чтобы обеспечить сопровождение этого вируса до территории Северной Америки.

— Вирус? Вы уверены?

— О чем вы говорите?

— Я был заражен, так что знаю, о чем говорю. И я полагаю, что все случившееся — бойня и все прочее — вызвано действием этого проклятого вируса.

Даркандье нахмурился. Казалось, он обдумывает ситуацию на пределе своих возможностей, как компьютер, которому не хватает оперативной памяти. Данцик ничего не говорил. Он сидел неподвижно и хранил молчание.

В конце концов Даркандье заговорил:

— Опишите симптомы.

Тороп рассмеялся:

— Симптомы? Конечно. Я встретился с приятелем, умершим десять лет назад, и всласть поболтал с ним на проезжей части улицы. Наблюдал, как сон, увиденный предыдущей ночью, становится реальностью. Другие люди, судя по всему, погибли из-за различных форм параноидального психоза. Ну, а меня, так сказать, спасло то обстоятельство, что паранойя — моя вторая сущность.

Даркандье надул губы, вероятно соглашаясь с последним мнением. При этом он издал какой-то неопределенный звук, что-то вроде «ммм, ммм».

— Что, МММ… МММ?..

— Я действительно считаю, что с Мари, а следовательно, и с вами произошло нечто совершенно удивительное, но не думаю, что вы правильно установили причину этого явления.

— Как это?

— Вирус. По моему мнению, в данном случае речь не идет об упомянутом вами «грузе», иначе это было бы чудесным совпадением. И без сомнения, катастрофическим по своим последствиям.

— Объясните, черт возьми.

— Скажем так: существует высокая доля вероятности того, что Мари сумела развить некоторые из своих способностей выше пределов, которые нам представлялись возможными.

— Вы можете выражаться понятно, хотя бы на этот раз?

Даркандье смерил Торопа сердитым взглядом. В глазах психиатра сверкали черные молнии.

— Тот вирус, о котором вы нам сказали. Мари научилась пользоваться им.

— Что вы плетете?

Данцик фыркнул:

— Я же говорил тебе, Артур. Сначала нужно все ему объяснить, иначе он не сумеет ни понять, ни оценить положение дел с учетом дальнейшей перспективы.

Тороп усмехнулся:

— Что бы вы мне ни объясняли, остается один очевидный факт. Мари таскает в себе не только вирус, но и кое-что еще. Нечто, что производит этот вирус.

— И что же это, если не ее собственный мозг, господин Тороп? Я сейчас объясню вам, почему это так. Или, скорее, каким образом это происходит.

Даркандье запустил руку в волосы, которые слиплись за долгие месяцы на открытом воздухе, пропитанном солью и брызгами морской воды. Его взгляд был обращен куда-то внутрь себя.

Тороп прервал его размышления с невозмутимостью игрока в покер, абсолютно уверенного, что его карты лучше, чем у соперника.

— Бесполезно, Даркандье. Я хочу сказать, господа, что Мари Зорн беременна.

Эти слова произвели эффект огромного камня, падающего в прозрачные воды тихого озера.

— Беременна?! — прохрипел Даркандье. У него был вид по-настоящему удивленного человека.

— Боже мой! — вскричал Данцик, изменившись в лице.

— Это самое уместное определение. Значит, вы не знаете, что именно перевозит Мари?

— Господи Боже Всемогущий… Да что вы такое говорите?

Тороп решил идти до конца. Пришла пора прекратить эти игры.

— А теперь послушайте, что я скажу. Мы отвечали за сопровождение Мари Зорн сюда, в Квебек, вместе с грузом. Предполагалось, что мы узнаем, что именно она перевозит. Мы должны были провести рядом с ней три месяца. Но наши наниматели всего через шесть недель вдруг решили сменить нас после полномасштабного медицинского осмотра Мари. Полагаю, это произошло потому, что мы догадались о ее беременности… Информация, собранная мной и другим человеком… — Тороп запнулся, — назовем его полковником, позволила мне совершенно точно установить, что она перевозит.

Данцик казался ошеломленным. В его глазах появилась паника, лицо побледнело.

— Выражайтесь как можно точнее, господин Тороп, — напряженно произнес Даркандье.

— По нашим сведениям, речь идет о генно-модифицированных животных.

— Неужели? Что это за животные?

— Мы не знаем, — ответил Тороп. — Но Ньютон должен был знать.

— Почему?

— Он выписал Мари некое лекарство, биопроцессор российского производства. Я регулярно извлекал капсулу с памятью и проводил ее анализ с помощью переносного сканера, который он мне дал. Ньютон утверждал, что получал все необходимые данные через Интернет. Правда, сам он никогда не откровенничал со мной по этому поводу… Уверен, что он знал обо всем. Рано или поздно, биопроцессоры наверняка зафиксировали гормональные изменения и все остальное. Как вы знаете, этот тип был чем-то вроде профессионального двойного или тройного агента. Я бы даже сказал, работающего на множество контор сразу.

— «Сообщество киборгов» никогда ему не доверяло, — сказал Даркандье. — Но он был нам необходим. До того момента, когда целая армия гангстеров поубивала друг друга в вашем квартале.

— Почему?

— Потому что только он знал, что Мари Зорн находится здесь, в Квебеке, и что несколько противоборствующих организаций пытаются захватить ее. Именно это Вакс и девушки выяснили, покопавшись в его локальной сети.

— Ну так что же?

— Мы должны были вернуть Мари, прежде чем эти организации передерутся из-за нее. Прежде чем все поубивают друг друга. Что и произошло. Но такого наше братство не смогло предвидеть. Я хочу сказать, того, что это произойдет настолько быстро.

— Ваше братство? Я думал, вы ученые…

— Мы и есть ученые. Просто наше братство не выступает за какой-то единый образ мышления, вот и все. Вы могли убедиться в этом сами, прямо здесь.

Тороп улыбнулся. Он посмотрел на Черепаху Джонсона, который с чашкой чая в руке вернулся к своему кругу, начерченному с помощью дымного пороха, и к маленькому очагу из камней.

— Объясните, как вы связаны с этими странными парнями.

— «Квакеры Земли», «Сообщество киборгов» и «Космические драконы» — только часть целого, — произнес Данцик, внезапно оживившись. — Даркандье, его лаборатория и я представляем собой две другие вершины треугольника. Точнее, пентаграммы.

Тороп внезапно понял, что ничего не знает об этом ясноглазом человеке, одетом в двухцветный горетекс.

— А вы кто такой?

— Я вам уже сказал, меня зовут Борис Данцик.

— Я успел запомнить ваше имя, так что не стоит повторять. Чем вы занимаетесь в нормальной жизни, господин Данцик, помимо того, что совместно с индейцами «новой волны» проводите «эксперимент» с использованием галлюциногенов?

Данцик ухмыльнулся:

— Я писатель, господин Тороп. Сочиняю научно-фантастические романы.

Тороп ограничился нейтральной улыбкой. Он не хотел обижать собеседника. В ту же самую секунду он вспомнил: какой-то писатель-фантаст нанес визит в нейропсихиатрическое подразделение Даркандье в составе Монреальского университета…

«Проклятие, — подумал Тороп. — Да ведь этот самый парень сейчас стоит передо мной». Впрочем, момент был явно неподходящим, чтобы попросить автограф.

— Вот где вершины треугольника соединяются, господин Тороп. Это магические и священные связи между вымыслом и реальностью.

«Черт! — подумал Тороп. — Что за пустая болтовня?»

— Видите ли, господин Тороп, когда я впервые посетил докторов Даркандье, Винклера и Манделькорна здесь, в Монреале… Боже мой, с тех пор прошло уже десять лет… Я тогда писал последние главы романа, над которым бился уже очень давно. Я сочинил историю о женщине-шизофренике, личность которой расщеплена на множество индивидуальностей. Эта женщина стала главным двигателем экономики будущего. Меня вдохновили работы Делёза и Гаттари, а также Тимоти Лири, МакКенны и других первопроходцев в сфере наук о нейронах. Я уже заканчивал книгу, и тут услышал о работах доктора Манделькорна и его команды. Приехав в Монреаль на встречу с этим ученым, я хотел получить как можно больше информации, чтобы добавить к моим выдумкам немного реальных фактов. Доктора Винклер и Даркандье только что присоединились к коллективу лаборатории. Мне показали множество пациентов, в том числе и Мари Зорн. Мари тогда, честно говоря, находилась не в лучшей форме, ведь лечение в лаборатории только начинало приносить свои плоды. Но, видите ли, Тороп, больше всего меня поразило то, что Мари была как две капли воды похожа на персонаж, созданный моим воображением, а ее история почти в точности совпадала с судьбой героини моего романа… Другими словами, господин Тороп, это выглядело так, как будто я выдумал Мари Зорн.

Данцик дал Торопу время обдумать услышанное.

Тороп повернулся к Даркандье:

— Вы подтверждаете всю эту ахинею?

Даркандье холодно улыбнулся:

— Эта ахинея, господин Тороп, представляет собой основы технологий будущего.

— Технологий будущего?

Данцик хотел продолжить, но Даркандье прервал его резким движением руки:

— Да, господин Тороп. Нейронные технологии. Те самые, что мы сейчас разрабатываем. При помощи Мари и многих других людей.

— Нейронные… технологии?

Ученый встал и повел рукой вокруг. Его черные глаза напоминали озера застывшей вулканической лавы, под которой скрывается раскаленная магма.

— Дело именно в этом, господин Тороп: мозг — действительно последний предел! Мы отслеживаем и клонируем ДНК, мы отправляем на Марс автоматические зонды, а вскоре наступит черед пилотируемого корабля. Мы разрабатываем планы поселения на Луне, строим кольцо модулей вокруг орбитальной станции «Альфа», составляем точную топографическую карту океанского дна, в том числе гигантских впадин. Наши информационные системы способны оцифровать всю землю почти до последнего атома. Мы воспроизводим Большой взрыв в лабораторных условиях, прослеживаем бозоны Хиггса[140] в наших суперускорителях частиц. В то же время из-за парникового эффекта средняя температура воздуха на планете с конца прошлого века подскочила почти на целый градус, а к середине текущего столетия вырастет ее еще на один или два градуса. Уровень Мирового океана уже поднимается. А между тем, господин Тороп, мы по-прежнему не знаем ничего или почти ничего о ресурсах, которыми обладает наш бедный мозг. А ведь именно благодаря ему произошли все описанные выше изменения.

Тороп вынужден был признать, что этот довод выглядит внушительно.

— С другой стороны, — продолжал Даркандье, — вы наверняка заметили, что все великие достижения в этой сфере считаются чем-то забавным, вспомните Фрейда или Юнга… если, конечно, подобным открытиям не препятствуют законы, как это происходит в наши дни.

— Да. Так же, как и создание генно-модифицированных живых существ, которых перевозит Мари, — усмехнулся Тороп.

Даркандье взорвался. Последнее замечание вызвало эффект, аналогичный тому, который производит емкость с жидким гелием, опрокинутая на пол.

— Все эти живые существа — ерунда, господин Тороп. Достаточно сказать, что эти идиоты убивают друг друга ради какой-то третьестепенной генетической халтуры, совершенно не догадываясь об истинной ценности Мари и о ее способностях! Ослы! Жалкие букашки, движимые инстинктом, а не разумом!

Жестом ученого можно было бы обезглавить целую толпу, если бы человек обладал подобной силой.

«Даркандье хочет сделать человеческий мозг следующей гранью, за которую шагнет наука, — подумал Тороп. — Но, кажется, он недооценивает сложности данной задачи».

Тем временем худощавый парень в черном продолжал:

— Мари — это больше чем обычный шизофреник. Она — следующий этап эволюции.

— Следующий этап?

— Да, — подтвердил Даркандье. В его голосе отчетливо слышался металл. — Следующий этап эволюции. Она — то, что придет на смену человеку.

Падавший с небес дождь, целые армии капелек воды, стучавших по крыше, заполнили возникшую паузу. Она тянулась долго.

Ее прервал Черепаха Джонсон:

— Чай подан. И уже остывает.

Тороп едва запомнил, как подошел к большому столу для кемпинга, где собеседников ждали чашки с дымящейся жидкостью. Совсем рядом находилось окно, выходившее на перекресток бульвара Сен-Лоран и улицы Онтарио. Олимпийский стадион, похожий на летающую тарелку, скрывался за непроницаемой пеленой туч, сгущавшихся на конце Шербрук. В южной стороне, сразу за строгими корпусами Квебекского университета в Монреале, повсюду вспыхивали молнии.

Чуть позже над собеседниками прогремел гром. Тороп счел это своего рода драматичным сигналом, предвещающим возвращение человеческих голосов, как в вагнеровской опере. Черепаха Джонсон не вмешивался в разговор. Занимаясь своими таинственными делами, он перемещался из одного конца комнаты в другой.

— Объясните мне, что значит «следующий этап эволюции», — произнес Тороп хрипло.

Даркандье отреагировал немедленно. Можно было подумать, что он ждал только какого-нибудь знака, чтобы продолжить разговор.

— Антропогенная мутация, господин Тороп, которая будет вызвана самим человечеством.

— Объясните.

Даркандье вздохнул:

— С чего начать? Что вам известно о работах Делёза[141] и Гваттари?[142] Сэра Джона Эклса?[143] Что вы знаете о мозге и его связях с квантовой физикой? Какими сведениями располагаете об обрядах шаманов Южной Америки или Сибири? Что вы знаете о Джереми Нарби?[144] Что вам известно о Космическом Змее, господин Тороп?

Голос Даркандье казался ледяным.

Тороп услышал, как в другом конце комнаты рассмеялся Черепаха Джонсон.

— О Космическом Змее?

— Да, господин Тороп. Именно так называют его аборигены, и эта концепция весьма недурна.

— О чем вы говорите?

На губах Даркандье мелькнула тень улыбки.

— Именно это вам и предстоит выяснить сегодня вечером.

Тороп нервно вздохнул:

— Не надо хитрить, доктор Даркандье. Я хочу получить четкие ответы на четкие вопросы.

Даркандье сделал глоток обжигающе горячего чая. Можно было подумать, что он нечувствителен к любым, даже биохимическим, воздействиям.

— Я дам вам одну зацепку. Но прежде позвольте подкинуть вам несколько фактов в чистом виде и указать на ряд фундаментальных вопросов. Первое: абсолютно во всех первобытных культурах, существующих на поверхности этой планеты, имеется определенное число совершенно схожих мифов. Они повторяются и повторяются. Второе: именно на этих мифах основываются все видения, которые посещают шамана после того, как он примет так называемые галлюциногенные вещества, как правило запрещенные нашими законами. Успеваете за моей мыслью?

«Да», — молча кивнул Тороп. И подул на обжигающе горячий чай.

— Хорошо. Один из этих повторяющихся мифов описывает чудовищного зверя, так называемого двойного змея в виде пары переплетенных змей, испускающих чрезвычайно мощное сияние. Этнографы, мыслящие привычными категориями, считают, что подобным образом примитивные мозги первобытных людей «интерпретировали» природу… Если говорить в общих чертах, аборигены под влиянием наркотика воображают змей-близнецов вселенских масштабов, формулируя некий символический смысл и используя для этого образ рептилий, которых они каждый день видят вокруг себя. Некоторые ученые добавляют сюда смесь из интерпретаций фрейдистского типа, вроде «змея-фаллический-символ». Вы все еще успеваете за мной?

Новый кивок. Тороп осторожно отпил маленький глоток горячего чая.

— Ладно. Проблема номер один: каким образом одна и та же пара сплетенных змей оказалась во всех шаманских культурах? В том числе в приполярных регионах, где ни одна настоящая змея не смогла бы прожить и четверти часа. Впрочем, она там никогда и не обитала, поэтому местные аборигены ее ни разу не видели. Не говоря уже о паре змей. И тем более о двухголовой рептилии.

Тороп ничего не ответил. Информация накапливалась в соответствующем углу его памяти.

Даркандье на этом не остановился:

— Проблема номер два: каким образом неоднократные контакты с Космическим Змеем позволяют аборигенам, находящимся на первобытной стадии развития, получать толковый набор лекарственных препаратов и точные знания неэмпирического характера о процессах жизнедеятельности различных организмов, обитающих или произрастающих в непосредственной близости от них? Приведу такой пример: как перуанские индейцы айауаскеро из бассейна Амазонки заранее узнают, когда и где вырастет очень редкий цветок, который внезапно появляется за несколько миль от их стоянки? Каким образом они до тонкостей выяснили весьма нетривиальные детали реакций между несколькими веществами чрезвычайно сложного состава, особенно в том, что касается психотропных растений? Индейцы из бассейна Амазонки и сибирские шаманы говорят одно и то же: когда они употребляют некие вещества, то вступают в контакт с Космическим Змеем, и он передает им самые точные сведения о природе вещей. В том числе тех, которых аборигены не понимают, но тем не менее «видят». Известно ли вам, что шаманы на протяжении тысячелетий экспериментируют с электромагнетизмом, хотя никогда не видели даже карманного фонарика? Описание свечения, которое испускает Космический Змей, очень впечатляет. Это яркое голубое сияние с преобладанием ультрафиолетовых лучей — в диапазоне, доступном для биофотонов…

— Для меня все это — китайская грамота, — бросил Тороп. — Мы не на телевикторине «Своя игра». Говорите короче и яснее.

— Ладно… Я дам вам ключ к разгадке, а замочную скважину отыщете сами. Как я уже говорил, Космический Змей состоит из двух рептилий. Самые точные описания полностью совпадают между собой: он выглядит как две спирали, закручивающиеся друг вокруг друга. Этого вам достаточно?

Две спирали. Закручивающиеся вокруг…

— Да, это так, господин Тороп. До вас дошло. Это очень точное описание структуры ДНК.

— Ну и к чему вы клоните? — спросил Тороп, помолчав. Ему начинало казаться, что для одного вечера информации уже слишком много. — Получается, что индейцы «выходят на связь» с собственной ДНК, так что ли?

Даркандье издал ледяной смешок:

— Браво, господин Тороп. Вполне адекватный образ. Именно этот факт в девяностых годах и открыл Джереми Нарби, но, поскольку он был всего лишь обычным антропологом, ни один биолог не прислушался к этим измышлениям. Кроме нас. Есть одна, еще более важная вещь.

Тороп дал ему возможность перевести дух. Индейские шаманы управляют собственной ДНК, как обычной игровой приставкой «Нинтендо», но есть что-то еще.

— Да. Итак, они управляют ДНК, правильно? Собственной ДНК. Но также и ДНК всей биосферы. Ибо это одно и то же. Биологи, привыкшие мыслить стандартными категориями, ничего не видят вокруг себя, господин Тороп. Даже генетики, эти пролетарии хромосомы. Они не замечают больше ничего существенного, например факт, что ВСЕ живые существа на этой чертовой планете состоят из одних и тех же кирпичиков. Четыре одинаковых маленьких нуклеотида и неизменная структура в виде пары спиралей!

— Вы имеете в виду, что для индейцев под кайфом весь мир функционирует как обычная панель управления?

Улыбка, подобная оскалу гиены, снова появилась на губах Даркандье.

— Невероятно, правда? Но только на первый взгляд. Это подтверждает интуитивные догадки Делёза, Батлера и многих других, даже самого Спинозы. Строго говоря, изделий искусственного происхождения не существует. Даже самые навороченные артефакты — это, в конечном счете, проявления создавшей нас природы. Колдуны индейцы айауаскеро, австралийские или сибирские шаманы тысячелетиями экспериментируют с весьма специфичными приемами управления или, иными словами, методами кибернетики, которые позволяют им путешествовать во времени, пространстве, но также (что самое главное) внутри собственного тела и мозга, собственной ДНК… а значит, внутри ДНК других живых существ. И вот именно сейчас, после длинного вступления, мы наконец подходим к главному вопросу.

— Главному вопросу?

— Да. Имя которому Мари Зорн.

Тороп нахмурился:

— Мари Зорн — шаманка?

— Браво, почти угадали. Мари — шизофреник, господин Тороп. Она шаманка двадцать первого века.

— Двадцать первого века?

— Речь идет о нейронных технологиях, о которых я вам рассказывал. Шизофреники по своей природе способны заключать в себе множество индивидуальностей. Они переживают ощущения, очень близкие к тем, что описывают шаманы. С другой стороны, изучение психозов, которое мы ведем уже более десяти лет, заставило нас кардинально пересмотреть первоначальный подход. Это постоянная «work in progress».[145] То, что нам известно сейчас, значительно превосходит все, что мы могли вообразить в начале исследований… И только Данцик сумел предугадать часть истины.

— Какой истины?

— Той, о которой сейчас лучше не говорить, господин Тороп. Дело в том, что параллельно естественному биологическому развитию человечества разворачивается процесс теневой эволюции. Известно ли вам, что шизофреники появились в Европе в конце пятнадцатого века, когда начался промышленный переворот? Как вы объясните, что пророки, эти блестящие провозвестники Слова Божьего, появились именно тогда? Именно там, где было даровано Писание? Все подчиняется логике, господин Тороп. Все укладывается в жесткую схему, которая, как говаривал Жиль Делёз, выходит за рамки витализма,[146] или механицизма. История — это иллюзия. Есть лишь процесс, то есть константа синтетической теории эволюции: ход истории не предначертан и не соответствует какой-либо причинно-следственной связи, поскольку не существует иных правил, кроме законов детерминистского хаоса. Это означает, что на локальном уровне жизнь — бесконечная смена возможностей, заложенных в цепочку генов. Эта вариативная изменчивость развивается в рамках описанного Дарвином классического процесса естественного отбора. Однако на глобальном уровне жизнь стремится к возникновению разума, то есть умению осознавать информацию. Все это было известно шаманам. И известно шизофреникам.

— Но почему «следующий этап эволюции»?

— Потому что шизофреники оказываются непосредственно в точке совпадения естественной эволюции человека и хаоса, порожденного людьми и их техническими изобретениями. Хочу сказать вам все начистоту, господин Тороп. Согласно нашим исследованиям, в мозг шизофреников как будто заранее были внесены изменения, позволяющие ему напрямую соединяться с искусственным интеллектом. Если угодно, вот вам метафора: корпорация под названием «Природа» по каким-то неизвестным причинам решила выпустить людей-мутантов за пять столетий до появления их зеркального отображения в технике — нейроматрицы.

— Зеркального отображения? Полагаю, вы хотите сказать, что они идентичны, как объект и его отражение в зеркале?

— Правильно. У шизофреников и нейроматриц есть много точек соприкосновения, я имею в виду — в том, что касается их способов восприятия информации. Шизофреник может жить припеваючи, имея одну часть своего тела в Москве, а другую — в Ушуайе, если не на Ганимеде. Когда я говорю «тело», конечно, я имею в виду «тело без органов», тело-космос, тело-мозг, тело-матрицу. Шизофреник, как и нейроматрица, способен менять индивидуальности и приспосабливаться к феноменам «перевернутой» причинно-следственной связи, когда информация опережает ход времени, распространяясь быстрее скорости света. Короче, можно сказать, что всякая нейроматрица «по своей природе» — шизофреник, так же как любой шизофреник «по своей природе» — нейромашина.

Тороп скорчил весьма выразительную гримасу. Информация, которая распространяется быстрее, чем свет? Похоже, пора вызывать неотложную психиатрическую помощь. Это уже по ее части.

Даркандье догадался о том, что он думает:

— Носителям устоявшихся догм истина всегда кажется безумной. Существует бесчисленное множество свидетельств психоаналитиков, фиксировавших атипичные, если не сказать паранормальные, феномены в процессе лечения определенных видов психоза. Развитая способность к предчувствию. Серия почти чудесных совпадений. С другой стороны, есть чрезвычайно серьезные опыты, которые проводились пару десятилетий назад в принстоновском PEARL'e.[147] А ведь их осуществляли не какие-нибудь шутники, нанюхавшиеся ЛСД, понимаете?.. Короче, эти эксперименты показали, что между отдельной личностью и информационной системой существует взаимодействие, природа которого остается неизвестной. Давайте объясню: достаточно расположить рядом бездействующего оператора и машину, способную обрабатывать информацию, как между ними устанавливается некая корреляция — взаимосвязь, вызывающая квантовые искажения. Это приводит к видоизменению определенных байтов памяти, расположенных в глубинах программы-машины. Я хочу, чтобы вы поняли меня правильно, господин Тороп: это происходит без участия каких-либо устройств интерфейса, шлема, клавиатуры, микрофона, перчатки, джойстика, ручки, трубки на верхней одежде или чего-то еще. Человека просто сажают перед компьютером и ждут двадцать четыре часа. Этот опыт повторяли с сотнями субъектов. Почти во всех случаях был зафиксирован один и тот же уровень искажений, хотя они и были ничтожно малы. Мы пошли дальше. Мы открыли, что искажения заметно увеличиваются, когда рядом с машиной сажают шизофреника. В то же самое время новые препараты, которые мы разработали при участии некоторых шаманов, а также копируя ферменты, обнаруженные в нервной системе шизофреников, позволили нам самим испытать все описанные явления. Вот о чем идет речь, господин Тороп.

— Ну, — произнес Тороп с гадкой улыбочкой, — и как вам кайф?

— Круче всего, что вы можете себе представить. Именно это Черепашка вам и приготовил. Поверьте, вас ждет прямая связь с Космическим Змеем. Вы очнетесь совсем другим человеком.

— Это кстати, — заметил Тороп, который на людях старался держаться молодцом, — мне как раз нужно сменить личность.

Над ними разразилась гроза. На улице, за оконными стеклами, изнемогающими под ударами дождя и резкими порывами ветра, гигантские вспышки периодически освещали все вокруг.

Тороп сделал вид, что целиком погрузился в созерцание буйства стихий. Но на самом деле его мозг целиком был занят тем, что тщательно взвешивал и оценивал имевшиеся альтернативы, пытаясь наметить путь, стратегию дальнейших действий.

Уже много дней, если не месяцев и даже лет, он позволял другим брать на себя заботы по определению его дальнейшей судьбы. За два последних десятилетия он менял нанимателей так же регулярно, как высокопоставленный финансист, но при этом его средняя зарплата не превышала заработок сельскохозяйственного рабочего в Бразилии.

Совсем недавно он перешел от князя Шаббаза к сибирской мафии, получая приказы через коррумпированного офицера ГРУ. Теперь, ради спасения собственной шкуры и в силу смутных надежд на материальную помощь приличных размеров, ему казалось правильным во всем сотрудничать с «Квакерами Земли», «Сообществом киборгов», «Космическими драконами». Со всем этим борделем и двумя чокнутыми европейцами в придачу. Вместе они отыщут Мари и попытаются вырвать из когтей этой проклятой секты.

— Ну, — подвел итог Данцик, — полагаю, настало время начать эксперимент.

Они встали и с некоторым усилием направились к черной сфере.

Тороп содрогнулся.

Он слышал урчание печки, которую Черепаха только что разжег при помощи небольшой порции спирта. Волна жара уже растекалась по его спине.

Тем временем индеец развел небольшой огонь в очаге, выложенном из камней. Пищей для костра служило небольшое полено в форме креста. Как только показалось пламя, Черепаха поспешно выскочил за пределы квадрата из огнеупорного материала. Невидимая вентиляционная система тихо всасывала дым среди переплетения бетона, алюминия и зеленых джунглей.

Черепаха повернулся к Торопу и протянул ему маленький терракотовый сосуд, наполненный зеленоватой тестообразной массой:

— Ваша Колесница. Съешьте это и запейте одним глотком воды, не больше. Потом ждите.

Тороп взял небольшую коричневую чашку. Пути назад снова, в который раз, не было.

— Вам нужно будет войти в круг. Это окажется нелегко. Но потом все станет гораздо проще.

Тороп взглядом проследил простую фигуру, начерченную углем. Линия замыкалась в кольцо вокруг маленького очага.

Тороп подумал, что пересечь эту границу будет несложно.

Но очень скоро убедился в том, что было неправ.

* * *

Мари разбудила гроза.

Шум дождя, барабанившего по крыше маленькой «мазды», служил фоном для лейтмотива грома. Открыв глаза, девушка сразу наткнулась взглядом на залитое водой ветровое стекло и в первый момент даже спросила себя, не погрузилась ли машина в воду целиком.

Покинув мотель «Сокол», она несколько дней бесцельно блуждала по району, поднялась вверх по течению реки Сагеней, выбирая небольшие сельские дороги вместо шоссе национального значения. Девушка пересекла две автономные индейские территории, не получив каких-либо внятных указаний от Сокола-вестника. Ни первый, ни второй из ее ангелов-хранителей также не удостоили Мари своим появлением.

На третий вечер, выбившись из сил, она в конце концов заснула прямо в машине, посреди пустынного паркинга, расположенного возле какого-то леса.

А теперь вся небесная вода, казалось, решила низвергнуться на нее.

Мари стремительно перелезла на водительское сиденье. Включила зажигание. Перед ней встала на дыбы настоящая стена воды.

Глянув в боковое стекло, девушка констатировала, что асфальтированный паркинг уже походит на неглубокий бассейн-«лягушатник». Если так продолжится и дальше, вскоре здесь можно будет устраивать соревнования по прыжкам в воду. Рефлекторным движением она тронулась с места. Нужно было срочно отыскать какое-нибудь защищенное место.

Тремя километрами ниже Мари заметила на обочине дороги что-то вроде крытого гумна. Времени на то, чтобы туда добраться, оставалось в обрез. Еще немного, и все подъездные пути зальет окончательно.

Машина стала плохо слушаться руля. Когда Мари наконец оказалась на шоссе, расположенном чуть ниже стоянки, уровень воды повысился вдвое. Девушка осторожно двинулась по дороге, которая стала очень скользкой. На первой трети пути скорость не превышала двадцати километров в час. Наконец «мазда» разогналась. Сама собой, поскольку Мари даже не прикасалась к педали газа. Девушка машинально нажала на тормоз.

Автомобиль занесло и развернуло поперек шоссе.

Оказавшись лицом к склону и его вершине, откуда собственно она и приехала, Мари успела понять, что со всех соседних холмов льются целые реки грязи.

Девушка почувствовала, как «мазду» потащило вдоль склона и как селевой поток ударяется о колеса и днище машины.

Автомобиль задрал нос кверху, его болтало и раскачивало. При этом он постепенно набирал скорость.

Намертво вцепившись в руль, перепуганная Мари смотрела, как дерево стремительно катится по дороге ей навстречу.

Затем где-то в районе багажника раздался грохот и сильный удар под днищем. Она почувствовал, как задняя часть машины поднимается. Грязевой поток залил капот. Мотор заглох.

Одним иступленным порывом ее мозг в общих чертах обрисовал схему сложившейся ситуации. Машина налетела на бетонный блок. Он был частью какой-то конструкции, расположенной у подножия холма, куда течение несло машину. Шансов, что Мари не утонет в потоке грязи, было очень мало.

Девушка всем своим весом повисла на ручке пассажирской двери, со стороны холма. С натужным хрипом открыла ее.

В салон тут же ворвался завывающий смерч, и дождь в мгновение ока залил Мари водой. Как зачарованная, она смотрела на черную вязкую реку, поднявшуюся до уровня днища машины и затопившую колеса. Мари находилась примерно в трех метрах от другого бетонного блока. Оттуда можно было добраться до холма, опустошенного ураганом. Там, между двумя возвышенностями, Мари разглядела нечто вроде каменного убежища.

Она с трудом протиснулась в открытую дверцу, бросила короткий взгляд на бешеный поток жидкой грязи и собралась с силами, прежде чем прыгнуть в него.

В тот же миг послышался глухой удар, машина жутко задрожала, и Мари потеряла равновесие.

Она едва успела заметить ствол дерева, врезавшегося в «мазду», завопила и упала в грязную реку. Поток протащил машину до следующей излучины, и она скрылась в глубокой рытвине.

Мари попыталась встать, не чувствуя боли, хотя ее раны кровоточили, но поток уже поднялся выше ее лодыжек. Девушка смогла сопротивляться силе течения не более двух секунд.

Она снова закричала, когда поток потащил ее тело по асфальту. Она несколько раз ударилась головой о землю, какая-то ветка с силой хлестнула ее по лицу. Грязь забивалась в рот и нос, уши были залеплены липкой массой. Мари долго кричала.

Но потом остановилась. Она ничего не могла поделать. Видимо, именно так ей и предстоит умереть.

Мари казалось, что она много раз подряд теряла сознание и опять приходила в себя. В предпоследний раз она закричала от боли, когда поток ледяной грязи тащил ее тело на дно песчаной расщелины.

Мари во все глаза смотрела на странное зрелище — землю и небо, поменявшиеся местами.

Ей понадобилось немало времени, чтобы осознать: она валяется среди куч строительного мусора, измочаленных растений, комьев земли, булыжников, разных предметов, когда-то произведенных людьми. Мари лежала головой вниз, скрестив руки. Ее ноги были погребены под какой-то черной грудой.

Она чувствовала, как капли дождя падают на ее лицо. Звезды скрывались за мрачными тучами. Вдалеке грохотала канонада грозы.

Мари с медицинской точностью ощущала место и характер полученных травм. На голове несколько глубоких, пересекающихся порезов. Все тело покрыто гематомами. Большая берцовая кость левой ноги и как минимум один палец на левой руке сломаны, ключица — раздроблена, правая плюсна очень серьезно пострадала, несколько ребер треснули, мочка уха была разорвана, губы распухли.

Но нижняя часть живота, как и правая рука, которой Мари только и пользовалась сейчас, чудом уцелели. В замурованном во тьме сознании Мари вспыхнул яркий свет: «ОНИ ЖИВЫ. ОНИ НЕ ПОЛУЧИЛИ НИКАКИХ ПОВРЕЖДЕНИЙ».

Окинув взглядом собственное тело и кучу обломков, заваливших ноги, Мари поняла, что вся покрыта какой-то черной массой. Малейшее движение вызывало крик боли. Она с ужасом поняла, что не сможет выбраться из ямы без посторонней помощи.

Ей захотелось снова лишиться сознания.

Но тут взгляд Мари привлекло какое-то движение — на самом краю ее поля зрения.

С трудом повернув голову, она увидела очертания дерева, вырванного с корнями и валявшегося на земле среди грязи и отбросов, у нее за спиной. Мари лежала на дне рытвины и видела все вверх ногами. Дерево выглядело как гигантский гребень, воткнутый в пышные, но грязные волосы некоего божества, забытого на дне подземелья.

Что-то снова шевельнулось в изломанной кроне, на развилке крупной ветки. Какая-то птица расправила крылья и посмотрела своими желтыми глазами прямо в лицо Мари.

Хищная птица.

Сокол.

Существо с немигающим взглядом показалось девушке изумительно живым.

Оно находилось всего в нескольких метрах. Серебристо-серое с черным оперение напоминало пышный мех ласки. Как зачарованная, Мари приняла это знамение.

— Помогите мне, — сказала она, обращаясь к желтым глазам, которые мерцали в ночной тьме.

38

Сокол разговаривал с ней на индейском диалекте, который Мари понимала до мельчайших тонкостей.

Он рассказывал ей историю возникновения мира, и она видела, как открываются небеса, населенные светоносными ангелами.

В какой-то момент Мари смутно осознала, что ее телу удалось выбраться из-под кучи обломков и подползти к выкорчеванному дереву, на ветвях которого сидела птица.

Дерево с обнаженными, омытыми дождем корнями образовывало новую диаграмму, новый «продукт дизъюнктивного синтеза», как говаривали Винклер и Даркандье. Лишенное связи с почвой, которая его взрастила, делокализованное по воле хаотических природных стихий, оно тянуло корни к небесам и погружало изломанную крону в топкую от избытка влаги, грязную почву, переворачивая взгляд на мир, нарушая естественный порядок вещей в бесконечно возобновляющемся процессе творения.

Дерево, точно так же, как и сама Мари, стало отдельной, изолированной личностью, готовой засеять новую землю, которая поднялась из пучины хаоса.

Когда Сокол распростер крылья над девушкой, его желтые глаза оказались всего в нескольких сантиметрах от ее лица.

Слова лились изо рта-клюва потоком, сыпались подобно трескучим искрам. Птица превратилась в огромного ледяного феникса. Гигантский айсберг-тотем, внутри которого сиял свет утренней зари.

И тогда Мари почувствовала, как светоносные существа, которые она носила в своем чреве, наливаются новой силой, отчаянная жажда жизни мобилизует их на борьбу. Это была готовность сожрать все вокруг, чтобы любым способом сохранить себя. Каким-то чудом они пережили катастрофу, но нижнюю часть живота Мари покрывали болезненные гематомы, а внутренние органы были серьезно повреждены. Информация вспыхнула в сознании девушки, как на мониторе компьютера в больнице. Чужеродные эмбрионы превратились в детей. Инстинкт самосохранения заставлял их черпать ресурсы из ближайших доступных источников. То есть из организма Мари. Перед ее мысленным взором вспышкой пронеслась череда вибрирующих изображений в синих тонах. И она поняла: существа, развивающиеся в ее чреве, высасывают из нее силы, как вампиры. Они подключаются к энергетическим ресурсам внутри ее тела, перестраивают одни группы молекул и восстанавливают другие, подтягивают к своему плодному мешку и ближайшим поврежденным тканям витамины, эритроциты, минеральные соли.

Живые диаграммы, иллюстрирующие деятельность организма Мари, сами собой возникали в ее сознании. Ряды цифр кружились в бешеном вальсе.

Над миром парил Сокол. Он утверждал его своим присутствием. Мари с трепетом поняла, что птица — это продолжение выкорчеванного дерева. Сокол был свободен как ветер и обладал абсолютной властью.

Мари внимала всему, что он говорил ей о жизни и смерти. Было ясно, что женщине придется умереть ради возможности подарить новую жизнь. Сотворение и уничтожение — два полюса силы, вокруг которых без конца вращается человеческая судьба.

Мари прекрасно понимала, какой особый смысл, какую форму приобретало это правило в данном случае.

Существа убьют ее.

Если она и уцелеет после нынешнего испытания, то все равно не переживет роды.

Впрочем, это предвидение собственной судьбы даже не удивило ее.

Мари скорчилась в мокрой кроне дерева, скрючилась, приняв позу зародыша и повинуясь судьбе, которая прикончит ее в тот момент, когда она создаст новую жизнь. Если, конечно, смерть не явится раньше.

Постепенно буйство стихий пошло на спад. Дождь стихал, грозовые облака начали рассеиваться. Пока сознание Мари пребывало во власти сна, наступило раннее утро, разбавив черный цвет ночного неба бледно-голубым. Отблески бледного света пали на разоренную землю, на вырванные с корнем деревья, груды всевозможных растительных и минеральных остатков, реки засыхающей грязи, рытвины и расселины. Мари смутно догадывалась, что селевой поток швырнул ее на обочину небольшой дороги между двумя холмами, где образовался песчаный откос. Картины потопа прорывались сквозь пелену сновидений. Силы Мари были истощены, но ее глаза еще несколько секунд оставались открытыми и взирали на мир из-под ветвей дерева. Затем она снова провалилась в черную бездну сна. Когда веки Мари смыкались, она услышала, как Сокол, взлетая, забил над ней крыльями, и почувствовала волну воздуха.

* * *

У этого мира была огненная пасть. Огненные уста и луженая металлическая глотка. А также квадратное синее солнце, рельсы в небе, похожие на черной чугунный занавес, и зеленые стены. Тороп очнулся в чем-то вроде липкого клея…

Его глазам потребовалась минута, чтобы привыкнуть. Его тело было похоже на пустую оболочку, лишенную энергии и покрытую потом.

Целая Вселенная открылась его мысленному взору, но Торопу показалось, что книга начинает закрываться.

— Вот черт… — выдохнул он. — Черт меня побери.

Он очнулся на матрасе, застланном льняной простыней, под грудой индейских пледов. Его мозг начал постепенно усваивать информацию, поступающую из внешнего мира.

Над ним были алюминиевые балки, подлатанные черным ферритным винилом.

В полумраке листья лиан казались темно-зеленым лепным узором.

Рядом тихо гудела печка.

Напротив невозмутимо возвышались черная машина и ее монитор.

Над Торопом склонились Данцик и Даркандье. Черепаха Джонсон подключил к нейроматрице ноутбук, и на небольшом экране побежала вереница программных кодов.

— Вы в порядке? — спросил Данцик.

— Снимите шлем, — велел Даркандье.

Тороп медленно поднял руки и расстегнул шлем. Раздался тихий щелчок, он почувствовал, как присоски отлепляются от висков, затылка и лба. Он осторожно стянул с головы плотно прилегавшее к ней устройство, похожее на полупрозрачную сеть из пластика, металла и ПВХ. Толстая трубка с перетяжками, связывавшая «шлем» с одной из черных подставок для луковицеобразной машины, напоминала пуповину робота.

Тороп положил шлем на колени и долго разглядывал его, как будто в нем находились все данные, полученные в результате эксперимента. На самом деле почти так оно и было, объяснил ему Даркандье, водружая шлем ему на голову перед началом эксперимента:

— Это нейросквид.[148] Оптоволоконная связь соединяет его с центральным устройством, которое зафиксирует все подробности эксперимента… К сожалению, вы не шизофреник и даже не шаман. Поэтому мы не сможем установить эффективную коммуникационную линию между машиной и вами. Машина сумеет оказать вам лишь пассивную помощь, воздействуя на электромагнитную активность вашего мозга…

Тороп снова попал в материальный мир. Да, это действительно было возвращение, поскольку воспоминания наконец-то перестали изменять структуру реальности.

— Вот черт… — вновь выдохнул Тороп, когда Даркадье аккуратно забрал у него черный «венец». — Черт меня побери…

— Вы это уже говорили, — заметил Данцик. — Ну и?..

Тороп одновременно осознал множество фактов. Наступил день. Вернее, раннее утро. Дождь перестал. И ему ужасно хочется пить.

— Для начала дайте мне стакан воды.

Залпом проглотив полбутылки минералки, он сел, прислонившись спиной к стене. Данцик сел на другом конце матраса, а Даркандье — напротив, на индейской подушке.

Тороп прокрутил в голове пленку с воспоминаниями. Они только-только улеглись в его памяти, которая, как ему казалось, зафиксировала несколько столетий.

— Я… Сначала был огненный круг. Мне не удалось его пересечь и…

— Это мы знаем, — перебил его Даркандье. — Нейроматрица открыла для вас проход.

— Да?.. Потом я очутился в мире вулканов, и мне пришлось пройти через каменные мостки над озерами льющейся лавы.

— Огненная Земля, — нетерпеливо буркнул Даркандье. — Классический синтез. Что дальше?

— Я… Настала ночь. Появились метеоры, огромные. Огненные шары, падающие где-то в районе горизонта.

— Прекрасно… ДНК принесла на Землю комета. Вы установили контакт первого уровня.

Тороп ничего не ответил. Он пытался собрать воедино свои воспоминания и ощущения.

Данцик сочувственно улыбнулся:

— У нейроматрицы есть все биохимические данные о том, что вы испытали, она сможет восстановить значительную часть ваших видений. Но только вы могли в ходе эксперимента добиться телепатической связи, благодаря объему вашей действующей остаточной памяти. Вы вступили с ней в контакт?

Тороп нахмурился.

— Не знаю, — ответил он нехотя.

— Что это значит?

— Я не уверен.

— Как это?

— Не знаю.

— Объясните, что произошло… Спокойно, не торопитесь.

За спиной Торопа Черепаха Джонсон, наполовину скрытый машиной и ее черными ящиками-подставками, бешено барабанил по клавиатуре ноутбука.

На экране нейроматрицы постепенно появилось какое-то изображение. Холмы, опустошенные бурей.

— Да, это оно, — произнес Тороп, указав на монитор. — Я пролетал над этим местом.

Даркандье разглядывал экран, на котором менялось изображение, дававшее представление о буйстве стихий.

— Через несколько лет мы сможем делать это в режиме реального времени. Только сначала нужно, чтобы машина перекачала все существующие данные в кремниевые ячейки памяти. Это ограничения чисто технологического порядка. Миллиарды нанопроцессоров связаны в нейронную сеть, а мы, черт возьми, по-прежнему обрабатываем…

Тороп сосредоточился на своих воспоминаниях:

— Да, я был… чем-то вроде птицы. Если верить моему субъективному чувству времени, я часами летал над этой местностью, над холмами и выкорчеванными деревьями, над руслами потоков, проложенными сквозь леса и забитыми грязью, над вышедшими из берегов реками. Затем… затем началась какая-то путаница. Небо стало светиться — очень ярко, чем-то вроде ультрафиолетовых лучей. Все было так, как будто смотришь в прибор ночного видения. Я увидел огромное дерево, лежащее между двух холмов. Чем ближе я приближался к нему, тем больше оно становилось, а в конце, не знаю как, оно сравнялось по высоте с пятидесятиэтажным небоскребом… да что я говорю, с грибовидным облаком от ядерного взрыва. Я подлетел вплотную и увидел, что это целая колония змей, а в живой, шевелящейся кроне находятся скелет и двое младенцев — кажется, близнецов.

— Пара сплетенных змей, — прошептал Даркандье.

— Скелет? — с тревогой воскликнул Данцик.

— Да. Скелет. Скелет какой-то женщины. Почему-то я тут же понял, что это Мари.

— Мари?

— Да, — мрачно подтвердил Тороп. — Мне жаль сообщать вам о дурных предзнаменованиях. Но это было всего лишь ощущение… Я не видел этого четко и ясно. Там был только ее скелет, двое младенцев и змеи. Они как-то связаны с вашим пресловутым Космическим Змеем?

— Без всякого сомнения, — произнес Даркандье. Он был очень серьезен и предельно сосредоточен. — Что случилось потом?

— Вспышка, и появился Сокол. Дерево накренилось, сраженное молнией, а младенцы превратились в волну света. В пару светящихся полос, поднявшихся в небеса.

— Браво. Очевидно, вы установили контакт высокого уровня. Что дальше?

— Сокол заговорил со мной.

— Сокол?

— Да. Я бы назвал его машиной. Что-то вроде металлического сокола, правда, он был не из металла, а изо льда. Птица сжимала в когтях пару молний. Она заговорила со мной на языке, которого я не знал. Ее слова превращались… в светящиеся формы, висевшие в воздухе.

— Неплохо, — заметил Даркандье, в голосе которого звучала насмешка пополам с восхищением. — «Квакеры Земли» будут рады услышать, что одно из их пророчеств воплощается в жизнь.

— Еще одно, — вставил Данцик совершенно серьезно.

— Что это за байки о предсказаниях? — раздраженно спросил Тороп.

Его собеседники ничего не ответили. Черепаха Джонсон прекратил молотить по клавиатуре. И повернулся к ним. Глаза индейца лучились светом.

— Сокол-вестник. Мари под его защитой.

Данцик посмотрел на Даркандье, бросил взгляд в сторону индейца, который вернулся к работе, и, увидев, что помощи ему не дождаться, решил сам прояснить ситуацию:

— «Квакеры Земли» думают, что именно Сокол-вестник продиктовал мне текст книги. Как они утверждают, я, сам того не ведая, составил диаграмму-пророчество. Вы, конечно, мне не поверите, но эта проклятая книга стала для них чем-то вроде Библии.

— Что за книга?

Губы Данцика исказила странная ухмылка. Он сунул руку в карман куртки, вытащил зачитанную книгу и протянул ее Торопу.

У книги были обтрепаны углы, она потемнела от времени. На обложке преобладали красный и черный цвета. «Святая Мария с космодрома».

Тороп взвесил томик на руке, повертел его так и эдак, после чего быстро пробежал глазами аннотацию на задней сторонке обложки.

— Книга появилась через несколько месяцев после моего приезда в Монреаль. Она заинтересовала Винклера и Даркандье, а местная группа индейцев-хакеров увидела в ней отражение собственных пророчеств.

— Каких пророчеств? Об Эпохе Бурь? И тому подобном?

— Не только. Они также утверждают, что Посланница Бога-Творца, тотемным знаком которой служит Сокол-вестник, должна явиться, чтобы спасти планету… или, как они говорят, то, что еще можно спасти.

— Посланница?.. Спасти планету?.. Вот черт, да вы издеваетесь надо мной. Мы ведь не в «Секретных материалах».

— Прекратите паясничать, — осадил его Даркандье. — Посланница Бога-Творца или Homo sapiens mutabilis,[149] суть дела от этого не меняется. Хотите вы того или нет, Мари Зорн — это будущее человечества.

— О'кей. Что дальше? — прохрипел Тороп после долгой паузы.

Он сосредоточился. И ход событий резко ускорился.

Окружающий мир взорвался.

Его собственный мозг взорвался, подобно сверхновой звезде, изливающей невероятное количество энергии в космос. Он попал в великолепный световой колодец, который оборачивался вокруг собственной оси и…

— Я не знаю, как описать то, что случилось потом, — признался Тороп. — Это было так, как если бы я стал… вот черт… чем-то вроде машины, накапливающей информацию… да, так и есть: световой колодец питал меня данными. Казалось, будто я превратился в головку считывающего устройства и подо мной на полной скорости запустили магнитную ленту.

— Великолепно, — с бесстрастным восхищением прокомментировал Даркандье. — Космический Змей во всей своей красе.

— Да, у меня возникло ощущение, что я знаю все о Вселенной, о ее возникновении, развитии, ее будущем и ее конце… Какое-то безумие, особенно если учесть то, что все это знание теперь исчезло.

Тороп насупился.

Данцик улыбнулся ему:

— Это нормально… С этим знанием в голове вы не прожили бы больше двух минут… Это все?

Тороп закрыл глаза. Нет. Произошло еще одно, последнее событие, прежде чем активное вещество перестало действовать и он не провалился в быструю фазу сна, продолжавшуюся несколько минут, до самого пробуждения.

Еще одно видение.

Опустошенная, пустынная, серая местность. Руины, наполовину ушедшие в землю. В пепел.

И ангел, летящий над самым горизонтом.

Ангел, воплощавший безутешную скорбь.

Ангел всех младенцев, умерших со дня Сотворения этого мира.

От этого последнего впечатления у Торопа сохранился лишь неостывший след, отзвук безымянной печали, который он сам и погасил.

После того как рассказ подошел к концу, Черепаха Джонсон встал и отправился на кухню заваривать чай. Нейроматрица создавала разрозненные изображения, которые медленно двигались по экрану. Это был все тот же длинный фильм об опустошенных грозой холмах, откуда начались приключения Торопа.

Пока Черепаха готовил чай, никто не нарушал воцарившегося молчания. День полностью вступил в свои права. За окнами солнце играло в прятки с кудрявыми облаками. Дул резкий, порывистый ветер. Небоскреб скрипел, как судно в штормящем море.

Индеец принес Торопу чашку с дымящимся напитком и поставил две такие же перед собеседниками Торопа, а потом вернулся за свой ноутбук.

Тороп украдкой посматривал на двоих мужчин. Они напряженно размышляли, каждый в своем углу, полностью сконцентрировавшись на собственном внутреннем мире. Оба хмурились, как будто вокруг них постепенно сгущалась какая-то проблема.

Тороп прекрасно знал, о чем идет речь. Теперь, когда пережитое им путешествие было описано словами, картина проступила полностью. Жизненно важные детали стали отчетливо видны, и все это оказалось затянуто покровом одной большой тайны.

Тороп спрашивал себя, кто первым задаст вопрос.

Инициативу взял на себя Даркандье. Он еле слышно пробормотал:

— Какого рода были младенцы, которых вы видели в змеином гнезде?

Торопу не требовалось ни секунды на размышление. Ответ вылетел из него стремительно, как падающий клинок:

— Человеческого. Это были человеческие младенцы. И, как я теперь думаю, именно их она и перевозит.

Даркандье кивнул, но в уголках его глаз пряталась улыбка. Веки ученого медленно смыкались. Для него ночь тоже оказалась долгой.

— Видимо, да… Так я и предполагал… с тех пор, как вы рассказали нам об этих генно-модицифированных животных.

— Почему?

— Не знаю, интуитивно. Не думаю, что люди стали бы убивать друг друга из огнеметов ради хомячка со светящейся шерсткой или яиц насекомых из мезозойской эры.

Тороп усмехнулся:

— Да? А зачем они бы стали делать это ради одного или двух обычных человеческих младенцев? Если только эти дети не генерируют вирус?

Даркадье устало улыбнулся:

— Вы что, действительно не знаете?

— Нет. Чего я не знаю?

— Существуют некоторые категории человеческих младенцев, запрещенные законом.

Тороп промолчал. У него на лице было написано изумление.

Даркандье покачал головой, опуская уголки губ в иронической ухмылке:

— Господин Тороп… ну как же так… Я имею в виду клонов. Человеческих клонов, запрещенных Осакской хартией и различными поправками к ней.

Тороп нечленораздельно выругался. Но только для того, чтобы скрыть досаду. Полковник столько твердил ему о монстрах, что его воображение постепенно сформировало образ химер, с очертаниями, смутно напоминавшими человеческие. Но ничего человеческого в них не было. Ничего настолько присущего людям, настолько простого, как эти двое младенцев.

Данцик зашевелился, встал на ноги и потянулся.

— Угу… — проворчал он. — Все это чрезвычайно интересно, но в итоге мы так и не знаем, где искать Мари.

Тороп промолчал. «Так и есть, — подумал он про себя. — И, учитывая видения, вызванные наркотиком, можно на законных основаниях усомниться в том, жива ли она вообще. Она и два запрещенных законом младенца, которых она носит в своем чреве».

Позже Черепаха Джонсон закончил барабанить по клавиатуре ноутбука, окинул взглядом длинную вереницу кодированных сообщений, проплывавших по маленькому экрану, и повернулся к присутствующим в комнате.

— Видеокомпиляция завершится через час. Пока что доступны данные биодатчиков и энцефалограмма.

Тороп улегся на постель. Его глаза закрылись сами собой.

Погружаясь на первый уровень слой бессознательного состояния, он слышал разговор Даркандье и Черепахи Джонсона — последовательность зашифрованных слов, смысл которых от него ускользал. Вибрации звуковых волн, которые бесследно распались, когда Тороп провалился в сон.

Его одолевало легкое беспокойство. Тороп подумал, не появится ли сейчас такое же мощное видение, как то, что являлось ему совсем недавно.

Но ничего подобного не произошло.

Его сон был просто бездонной ямой без проблеска сознания.

Он проснулся много часов спустя, разбуженный голосами, раздававшимися вокруг. Шел какой-то громкий спор. Тороп открыл слипающиеся глаза и смутно увидел перед собой искусственную микробиосферу. В зале находилось множество людей.

Тороп привел все органы чувств в активное состояние, его зрение прояснилось. Он увидел Данцика, Даркандье и Черепаху Джонсона, стоявших вокруг нейроматрицы. Здесь же присутствовали старый индеец — Поль Барибал Ламонтань, а также Вакс, Юникс, Лотус, Шелл-Си. Даркандье говорил, что зафиксировал одно из самых мощных излучений биофотонов, которые когда-либо наблюдал у «нормального» пациента. На экране нейроматрицы мелькали какие-то расплывчатые фигуры, светящиеся структуры. Их внезапно сменяли другие изображения и помехи, или черные пятна, на весь экран. Данцик согласился: по его мнению, Торопу удалось достичь поверхностных слоев шизосферы Мари. Вот почему Космический Змей вознаградил его и позволил совершить «скольжение», удающееся только великим шаманам или шизофреникам вроде Мари.

Юникс возражал. По его мнению, нужно было как можно быстрее перейти к испытанию «с какой-нибудь девушкой». Он утверждал, что «связи между женщинами» более сильны и устойчивы, чем между представителями противоположного пола. На это ему заметили, что у них нет женщины, которая бы недавно встречалась с Мари.

Нейроматрица с «некоторой долей вероятности» определила местонахождение Мари на северо-западе от Монреаля — на расстоянии от ста до четырехсот километров. Приблизительно.

Черепаха с помощью своего ноутбука подключился к базе данных метеослужбы. Ночью вдоль реки Сагеней бушевали грозы невиданной силы. Ливни уничтожали окрестности Монреаля и штат Вермонт. Синоптики предупреждали, что вдоль Аппалачей идет еще один чрезвычайно мощный фронт кучевых облаков, вызванный циклоном, который стремительно терял силу над Арканзасом. Грозы уже обрушились на Вашингтон и вскоре должны были затопить весь северо-восток Соединенных Штатов. Затишье в Монреале продлится не долго: к вечеру передовые отряды мрачной грозовой армии достигнут границы региона. Буря, по силе равная той, что разразилась предыдущей ночью, обрушится на Квебек, Онтарио и близлежащие американские штаты. Полиция, пожарные, подразделения Квебекской национальной гвардии, федеральной армии, Королевской канадской конной полиции — все экстренные и силовые структуры мобилизованы по тревоге. Поисково-спасательные отряды еще пытались добраться в пострадавшие накануне удаленные районы. Заваленные дороги, деревни, уничтоженные селевыми потоками, мосты, снесенные разлившимися реками, прогалины, зияющие в лесах, там, куда, по словам очевидцев, ударили молнии мощностью во много гигавольт. Новые русла, проложенные вышедшими из берегов реками прямо среди городов, полей, между холмов. Машины, дома, грузовики, промышленный хлам, унесенный за много километров, неописуемый хаос. Черепаха и Мелоди просматривали страницы Интернета, отовсюду собирая изображения. Нейроматрица сравнивала топографию районов, попавших в метеосводку, с видениями Торопа и собственными расчетами местонахождения Мари.

В конце концов машина отобрала серию снимков, снабдила их многочисленными данными и диаграммами и выделила цветом соответствующие области на снимке со спутника, полученном на одном из метеосайтов.

Ее бесполый голос постепенно заглушал шум разговоров.

— Судя по всему, нейровидеосимуляция, полученная прошлой ночью, соответствует сектору, представленному на данной спутниковой карте. Это квадрат со стороной примерно пятьдесят километров, к северу от реки Сагеней. Его южной границей служит линия между городом Шикутими и национальным парком «Сагеней». Именно здесь с большой долей вероятности находится зона, над которой «пролетал» господин Тороп. Точная локализация дерева невозможна в силу причин, связанных с квантовой механикой, о которых вам всем известно. Однако весьма вероятно голографическое перераспределение информации. Тогда место, где господин Тороп видел дерево, может оказаться совсем в другой точке нейрокарты, хранящейся в его памяти.

— Это значит, — уточнил Данцик, — что Торопу нужно отправляться немедленно?

— Нет, — ответила нейроматрица. — Я проведу его прямо в соответствующую зону, транслируя в его мозг указатели, которые позволят двигаться в правильном направлении. Так что он не потеряется на другом конце Галактики.

— Это уже кое-что, — признал Данцик.

Даркандье повернулся к Черепахе:

— Смесь готова?

Черепаха широко улыбнулся сначала высокому парню в черном, а потом Торопу:

— Колесница подана и ждет пассажира.

39

Когда она очнулась, солнце исчезало за горизонтом, а с юга и востока надвигались огромные фиолетовые облака, переполненные энергией.

Противоречивые сведения вихрем кружились в ее сознании. У нее был жар. Она потеряла много крови. Ее организм был обезвожен. Если в ближайшее время ее никто не найдет, она умрет — вместе с обоими младенцами. Если в ближайшее время ее никто не найдет, на нее обрушится новый потоп, но она уже не сможет спастись. И без сомнения, расстанется с жизнью еще до конца этой ночи, захлебнувшись в потоках воды.

От сокола не осталось и следа. Окрестности казались лишенными каких-либо признаков деятельности животных, не говоря уже о человеке. Окружающий пейзаж напоминал местность после ядерного взрыва — деревья вырваны с корнем на многие мили вокруг, как будто под воздействием ударной волны.

Любое, даже мельчайшие движение вызывало у Мари крик боли. На той части неба, которая пока была свободна от облаков, красовался месяц. Девушка скорчилась среди кривых, изломанных ветвей выкорчеванного дерева в ожидании завершающего удара стихии.

Позже Мари услышала отдаленный рокот грома и почувствовала, как первые тяжелые капли дождя забарабанили по покрову из ветвей. Теперь небо над ней приобрело серый цвет с красновато-коричневым оттенком. Лишенные листьев сучья тысячью туманных горнов[150] загудели под неистовыми порывами холодного ветра. Закат подернулся оранжево-серой пеленой. Все вокруг резко потемнело. Юг и восток обернулись стеной ночной тьмы, освещенной непрерывной чередой вспышек-молний.

Крупные дождевые капли падали все чаще, рокот грома приблизился, и сверкнувшая совсем рядом молния заставила окружающий мир замереть под голубой вспышкой гигантского полароида.

А потом стихии снова сорвались с цепи.

Сначала зигзагообразный разряд небесного электричества рванул воздух всего в двухстах — трехстах метрах от Мари. Яркий бело-голубой свет больно резанул ее зрительные нервы. Затем раздался грохот, как будто небо обрушилось на землю.

Вся скопившаяся в атмосфере влага хлынула вниз, а ветер пустил в ход тяжелую артиллерию.

Очень скоро ручьи, побежавшие с окрестных холмов, породили множество селевых потоков, которые снова взялись за дело, как музыканты после короткой интерлюдии. Дерево начало раскачиваться под согласованными ударами стихий. Мари ухватилась за узловатый, израненный ствол, обвила ногами ближайшие сучья, прижалась животом к участку пористой коры и закрыла глаза в ожидании неминуемой смерти.

Девушка не знала, сколько времени прошло до того момента, когда она поняла, что поток куда-то поволок ее дерево.

Мари чувствовала, что ствол движется уже несколько минут. Когда она наконец решилась открыть глаза, то увидела прямо под собой бурлящую реку грязи.

Проливной дождь образовывал стену воды, которая не позволяла разглядеть что-либо на расстоянии более десяти метров. Порывистый ветер поднимал столбы брызг. Силуэты холмов походили на чудовищные океанские волны, готовые поглотить все на своем пути.

Сама Мари превратилась в жалкий комок нервов и плоти, парализованный ужасом.

Дерево конечно же скоро перевернется, и Мари будет раздавлена массивным стволом, наколота на изломанные ветки, утоплена в потоках грязи.

Она молилась только о том, чтобы умирать было не слишком больно.

А затем услышала голоса.

Сначала они казались порождениями рева стихий — неразборчивые реплики, отдаленно похожие на человеческий язык. Мари решила, что это обман слуха, вызванный полным истощением сил. Возможно, это ветер… Впрочем, неважно…

Голоса приблизились. Мари краем глаза заметила суетливое движение каких-то огоньков. Все это очень напоминало ее детские галлюцинации, когда она каждый день видела, как в окно влетали НЛО с пришельцами на борту, чтобы забрать ее на другую планету.

Огни и голоса доносились откуда-то сверху, из какого-то места, нависающего прямо над ней и расположенного на вершине ближайшего холма.

Дерево, подхваченное селевым потоком, стало набирать скорость. Оно заскрипело и после резкого толчка медленным, скользящим движением начало заваливаться набок. Мари завопила.

Голоса вторили ей.

Появились новые огни, целая сеть лучей белого света, насквозь пронзавших стену струящейся с неба воды подобно прожекторам ПВО.

И тут дерево на что-то налетело. Глухой удар заставил ствол содрогнуться до основания. Мари не сумела удержаться на месте.

Она зацепилась за одну из толстых ветвей, продолжая кричать. Движущиеся огни закружились в водовороте за вихрями водяных брызг-торнадо. Мари неудержимо соскальзывала в сторону бушующего потока. Дерево подпрыгивало и раскачивалось как детская юла.

Ветка, за которую ухватилась девушка, сломалась. Мари вскрикнула в последний раз, после чего река черной грязи подхватила ее. Девушка лишь успела понять, что поток несет ее на груду камней у подножия холма, где виднелись таинственные огни. Она сильно ударилась головой обо что-то твердое и почти ослепла от нестерпимой боли. Камни рванулись ей навстречу, и Мари тут же почувствовала, как они всей своей массой налетели на ее тело. Девушку выбросило на мель, на пористый слой из остатков растений и комьев грязи. Она потеряла сознание. Впрочем, за секунду до этого она каким-то образом смогла осознать, что получила серьезную черепно-мозговую травму.

А затем все померкло.

* * *

— Что случилось?

Никто не ответил. Девушка стремительно барабанила по клавиатуре, вводя в компьютер какие-то данные.

— Что произошло, черт побери? — повторил он.

Черепаха следил за длинной чередой цифр, партиями сменявшими друг друга на экране. Тороп изо всех сил постарался сдержать беспокойство. Он надеялся, что доктор Даркандье не принадлежит к числу шарлатанов «новой волны» и принял все необходимые меры.

Чтобы избавиться от стресса, Тороп обратился ко всем присутствующим сразу.

Юникс бросил взгляд на Черепаху Джонсона. Он оторвался от графического планшета,[151] с помощью которого создавал что-то вроде карты.

— На этот раз в электромагнитной деятельности вашего мозга наблюдался чрезвычайно важный пик, характеризующийся сверхактивностью альфа-волн. Кроме того, ДНК, имеющаяся в клетках вашего оптического нерва, стала излучать огромное количество биофотонов. И наконец, ИИ зафиксировал квантовые пертурбации ретротемпорального свойства.

— Что это значит?

— Это значит, что информация, преодолев порог скорости света, опередила течение времени. Речь идет о большом объеме информации. О связанных друг с другом сведениях, обладающих определенным смыслом.

— Течение времени? Вы что, насмехаетесь надо мной?

Черепаха одарил собеседника спокойной улыбкой, снова повернулся к компьютеру и бегло просмотрел только что появившееся сообщение.

— Что случилось с этой вашей чертовой темпоральной пертурбацией?

— Ничего серьезного, — снисходительно произнес Черепаха Джонсон. — Когда нейроматрица вернется из собственного путешествия, она увидит окно в будущее и обязательно выяснит важнейшие географические координаты.

Дядюшка Барибал Ламонтань тихо сидел один в углу комнаты, возле металлической жаровни, где догорали два полена, сложенные в форме креста. Тороп подошел к индейцу и сел на корточки за пределами священного круга.

От поленьев почти ничего не осталось, только россыпь углей, покрытых сероватым пеплом. Черепаха Джонсон объяснил Торопу, что срок, за который поленья сгорали дотла, был равен времени действия активного вещества, входившего в состав наркотика. Это, как правило, занимало от пяти до шести часов. Когда костер догорал, препарат распадался в организме. Тороп не без некоторой самоиронии подумал, что его огненное крещение наверняка войдет в историю племени. Две «ходки» меньше чем за сутки — на такое обычный белый неспособен.

К Торопу подлетел Данцик:

— Мы ее засекли! Я почти уверен!

Тороп выпрямился:

— Где?

— В пределах того района, над которым вы летали. В северной его части.

— Что там происходит?

— Этой области здорово досталось прошлой ночью. Дороги стали почти непроходимыми, а полеты невозможны из-за ураганного ветра. Кроме того…

Данцик повернулся к другим членам группы. Черепаха что-то говорил по поводу погоды.

— Кроме того? — переспросил Тороп ледяным тоном.

— Кроме того, на Нью-Брансуик надвигается очередной шторм. Он зацепит нас краем, как и вчера вечером. У нас очень мало времени, чтобы отыскать Мари.

Тороп задал самый важный из имевшихся у него вопросов:

— Она жива?

Данцик не ответил, поморщился и снова посмотрел на членов группы, которые продолжали яростно спорить.

— Она жива? Да или нет, черт подери?! — повторил Тороп.

Данцик повернулся к нему. Выражение, застывшее на лице писателя, не сулило ничего хорошего.

— Это не известно… — Он коротко махнул в сторону спорщиков. — Они не пришли к единому мнению.

Именно в этот момент Тороп решил, что пора вернуть себе контроль над ситуацией. С момента предыдущего пробуждения он обдумывал стратегически важные сведения, которые были получены после первого «эксперимента».

Романенко ошибался. Мари перевозила вовсе не генно-модифицированных животных. Он везла внутри себя человеческих зародышей. Клонированных младенцев.

Она незаконно протащила их через границу по заказу секты.

Давняя мечта о копировании человека, о генетическом бессмертии и создании собственных копий стала явью в тайной лаборатории, затерянной где-то в казахской глуши. Все факты в голове Торопа встали на свои места. С учетом того, что в прессе говорилось о космических проектах ноэлитов, перед сектантами открывались небывалые перспективы. «Столпы церкви» желали основать в космосе человеческую колонию. Они, конечно, понимали: потребуются годы, а возможно, и десятилетия, чтобы заполучить ресурсы, которые позволят им организовать успешный пилотируемый полет к Красной планете. Но эти люди смотрели далеко в будущее. За пределы срока своего биологического существования. Потому что их жизнь была своеобразным образом застрахована — они получили гарантию бессмертия, возможность воплотиться в собственных клонах.

Идея уничтожить великую хилиастическую[152] программу в зародыше (именно это словосочетание казалось Торопу наиболее подходящим) казалась очень привлекательной.

Тороп подхватил Данцика под локоть и потащил его к другим членам группы:

— Мне плевать, до чего вы там договорились. Мы должны немедленно организовать экспедицию. Взять с собой все необходимое, чтобы перевезти Мари туда, где ей окажут квалифицированную медицинскую помощь. Нам нужны внедорожники, карманные фонарики, прожекторы, инфракрасные очки или приборы ночного видения, лопаты, заступы, треноги или распорки, чтобы вытаскивать человека или груз из ямы, лебедки, тросы, цепи. Мы обязаны опередить надвигающуюся бурю. Короче, хватит болтать, беритесь за дело.

Слова Торопа произвели эффект небольшого землетрясения.

Данцик внезапно воодушевился:

— Тороп прав. Это война, черт побери.

Меньше чем через час под проливным дождем у подножия высотного здания уже стояло несколько внедорожников «джи-эм-си юкон». Край шторма только что добрался до Монреаля. Небо заволокло огромными грозовыми тучами, горизонт на юге-востоке регулярно озаряли голубые вспышки электрических разрядов.

Тороп, Сторм, Данцик, Черепаха Джонсон, Юникс и два гурона в спасательных жилетах спецназовцев ВМС США сели в три «юкона», набитых всем необходимым для поисково-спасательных работ.

Машины были нагружены всевозможными средствами связи: ноутбуками, спутниковыми навигационными системами, рациями, детекторами. Машина, в которую сел Юникс, превратилась в передвижной медицинский госпиталь и легко могла соперничать с самым современным реанимобилем.

Все это устроил Черепаха Джонсон.

— Каждым внедорожником будет управлять один из нас. — Он указал на своих соплеменников. — У нас есть разрешение на участие в спасательных работах, мы входим в состав Добровольческих сил автономной территории. Поэтому мы легко пройдем полицейские кордоны… Все остальные — добровольцы, пожелавшие принять участие в поисково-спасательной операции. На вас имеются документы, подписанные властями автономии.

Главные дороги были перекрыты, и отряд продвигался к цели объездными путями. Они выбрались на 381-е шоссе позади района Бойо и под проливным дождем на скорости восемьдесят километров в час проехали до самого залива. У города Шикутими свернули на 372-е шоссе, переехали через реку Сагеней по последнему мосту, еще открытому для автомобилей со спасателями.

Когда они пересекли реку, перед ними предстали картины апокалипсиса.

Им потребовалось еще несколько часов, чтобы добраться до реки Шипшо. Следуя вдоль ее изгибов, они достигли озера Вермонт и попытались проехать несколько миль, отделявших их от речушки Тет-Бланш, которая прошлой ночью вышла из берегов, сметая все на своем пути.

Именно возле порогов Тет-Бланш нейроматрица начала очерчивать зону поисков.

На этот район, а также на область к югу от озера Сен-Жан, вдоль 155-го шоссе, гроза обрушилась сильнее всего. Говорили, что молнии там оставляли воронки диаметром несколько метров, а вокруг валялись деревья, сгоревшие как спички.

Если верить сводкам, которая метеослужба публиковала в онлайн-режиме, приближающаяся гроза по силе мало уступала вчерашней, но должна была закончиться быстрее. Синоптики предполагали, что основной удар минует уже пострадавшие районы.

У спасательной экспедиции оставался небольшой шанс.

Последнее сообщение, которое они получили от Джо-Джейн, прежде чем обмен информацией стал невозможным из-за электромагнитных бурь, было кратким, но исчерпывающим. Это оказалась уменьшенная карта местности с выделенным участком площадью не больше десяти квадратных километров, к северо-востоку от места, где они находились. Это было рядом с второстепенной дороге, разрушенной селевыми потоками.

За спинами у них прогрохотал гром.

Зрелище, открывшееся их глазам, никто не смог бы назвать обнадеживающим. Полотно дороги вдоль и поперек пересекали расселины, большие участки были уничтожены селем. Но Джо-Джейн выразилась предельно ясно: с вероятностью девяносто девять процентов Мари находится за этой возвышенностью, совсем рядом с дорогой, огибавшей пригорок и следовавшей вдоль русла Тет-Бланш. Река разбросала во все стороны бушующие рукава, потоки стекали в нее с окрестных холмов. Сель пробил себе дорогу по склонам, унося с собой деревья — самые молодые или самые старые. Естественный отбор по Дарвину. Окрестности дороги покрылись почти симметричными проплешинами. Надвигавшийся шторм грозил повторением кошмара; вулкан, наполненный жидкой грязью вместо лавы снова мог проснуться.

На то, чтобы пройти последнюю милю, отряду спасателей понадобилось почти столько же времени, сколько на то, чтобы добраться сюда из Монреаля.

Стихия уже настигала их. Участники операции с трудом добрались до склона противоположного холма, когда гроза обрушилась со всей мощью. Вскоре им пришлось сдаться и оставить машины на вершине возвышенности.

У Торопа и других членов группы были три современных бинокля с модулем ночного видения, два старых инфракрасных сканера и по два фонарика «Мэглайт» на человека. Тороп отдал два бинокля индейцам, а третий оставил себе. Два сканера британского производства он отдал Юниксу и Данцику — из вредности. Остальные участники экспедиции остались возле машин. Они переговаривались при помощи раций, пробиваясь сквозь оглушительный треск электромагнитных разрядов. Большая часть сказанного пропадала в реве стихий и помех.

— Включите один фонарь на режим дальнего света, другой — на режим ближнего, — распорядился Тороп.

Люди спустились с холма, с трудом удерживаясь на ногах.

Никому из них не удалось добраться вниз, ни разу не упав.

Они начали поиски у подножия холма, растянувшись цепью на сотню метров, по двадцать — тридцать метров на человека, и каждый стал прочесывать свой квадрат.

Фонари были необычайно мощными. Лазерный модулятор позволял фокусировать луч в режиме дальнего света даже сквозь стену дождя. Подобными устройствами были экипированы все спецподразделения мира.

Молнии разрезали небо всего в двух сотнях метров впереди.

Прошлой ночью селевые потоки прорыли в дороге несколько параллельных канав, унеся с собой целые фрагменты полотна. Новая буря собиралась углубить эти раны. Новые реки сливались во впадине между склоном, на котором находились члены отряда, и соседним холмом.

Вдруг Тороп заметил селевой поток, набиравший силу у подножия холма. Луч фонаря пробежал по изрытой почве. Круг света уперся в большое, вырванное с корнем дерево, которое рывками продвигалось вперед под напором течения.

Тороп не знал как, но он сразу его узнал.

Дерево из его путешествия в страну видений.

Его реальную копию.

Он бежал по щебенке под барабанную дробь дождя. Вода поднялась уже на несколько сантиметров, вокруг разливались гигантские лужи, соединенные бурлящими ручьями.

Тороп поскользнулся. Упал лицом прямо в грязь. Ударился лбом о мокрый щебень.

Выругался, вскочил снова побежал к дереву, до которого теперь оставалась сотня метров. Направил на него оба фонаря.

Чуть в стороне Тороп увидел Данцика и Юникса. Они тоже приближались к потоку грязи, но ниже дерева, которое вдруг стало стремительно набирать скорость.

Тороп прибавил ходу, вопя что-то по-французски и по-английски — сам не зная почему. Двое гуронов откликнулись откуда-то сзади. Что-то крикнул Данцик. Издалека донесся ответ Сторма.

Тороп подбежал к селевому потоку. Оба его фонаря теперь освещали дерево. Вот лучи света на что-то наткнулись. На некую форму, цветное пятно. Дерево находилось теперь всего в трех десятках метров.

Лучи осветили Мари, лежавшую на дереве как обессилевшее животное, среди изломанных ветвей кроны.

Тороп завопил: «Она здесь», но в этот самый момент прокатился раскат гром, который как будто нарочно заглушил его голос.

Откуда-то слева послышался глухой угрожающий гул. На Торопа надвигался небольшой вал грязной воды — волна высотой едва ли тридцать сантиметров. Но приближалась она очень быстро. Тороп едва успел броситься в сторону. Он упал на какой-то мокрый куст и увидел, что дерево уносит прочь.

А потом услышал крик, донесшийся из кроны.

Не раздумывая, он бросился наперерез, двинулся вдоль все ускорявшегося потока, вошел в воду и навел фонари на дерево, медленно поворачивавшийся вокруг своей оси. Данцик был уже неподалеку и осветил дерево, откуда продолжали раздаваться крики. Теперь их слышали все. Все участники отряда кинулись на голос. Яркие лучи скрестились на дереве и осветили тело, подхваченное черным потоком. Его швырнуло к большим камням, вокруг которых бурлили водовороты.

Тороп добрался до Мари первым. «Можно подумать, — усмехнулся он про себя, — что мне приспичило осуществить предсказание индейцев хакеров: „Одинокий воин явится из ниоткуда, чтобы вернуть Посланницу к своим“».

Оно здорово звучало, это пророчество. И стоило того, чтобы что-нибудь сделать ради него.

40

Солнце встало над Чингизскими горами и сквозь мансардные окна гостиной, выходившие на террасу, обливало собравшихся в комнате людей красивым оранжевым светом.

Горский разглядывал членов команды — просто так, чтобы не клевать носом. Бессонные ночи давали о себе знать.

Власьев и двое его подчиненных — некто Ковальский и «фриц» Вальтер — сутки напролет по очереди отслеживали все переговоры и проникали в базы данных проклятой секты. Они добыли уйму сведений, целые вагоны информации, измеряющейся гигабайтами, но, по их словам, это была всего лишь капля в море.

Кроме того, они постоянно обнаруживали следы взлома системы, который происходил иногда всего за час до того, как они пробирались туда. Они выяснили, что эти «другие» взламывали и файлы, уже просмотренные командой Власьева.

— Короче, — докладывал Власьев, — мы знаем о существовании этих парней, но есть все основания полагать, что и они знают о нас. И с каждым часом увеличивается вероятность того, что мы столкнемся нос к носу перед одним и тем же паролем доступа.

— Что это за люди? — спросил Горский.

— Мы не знаем, — ответил Власьев. — Но ребята ушлые, это точно.

— Лучше, чем вы? — прорычал Горский.

— Пока не могу сказать, — смущенно объяснил Власьев. — Мы еще с ними не пересекались. Но они очень круты.

— Почему вы так думаете? — спросил Горский. Он хотел технических подробностей.

Молодые пираты эпохи кремниевых микрочипов восхищали его. Он не обладал ни их навыками, ни их уровнем образования. Если бы он был на десять — двадцать лет помоложе, то взялся бы за этот бизнес.

— Почему?.. — пробормотал Власьев. — Множество мелких деталей. Красивый взлом — это… как бы это сказать… это как произведение искусства. Его не возможно объяснить рационально.

Горский улыбнулся, глядя на Власьева сквозь очки «Рэй-Бэн». Волосы хакера пламенели в лучах восходящего солнца.

— Власьев, я плачу вам именно за критический разбор произведений искусства. Слушаю вас.

Хакер задумался, сортируя мысли и готовя ответ.

— Что ж… Во-первых, мы получили совершенно безумные координаты местонахождения их компьютеров. Мы прогнали эти данные через все системы: GPS, электромагнитные сканеры, анализаторы, основанные на методе случайных чисел, уравнениях теории вероятности или принципах квантовой механики… И получили совершенно невероятные результаты, вроде созвездия Кассиопеи, какого-нибудь удаленного квазара или Овального кабинета. В некоторых случаях искомый адрес находился здесь, у нас, в недрах наших собственных компьютеров.

— Что за ерунду вы плетете? Наши компьютеры взломаны?

— Нет, господин Горский, вовсе нет. Дело в их проклятой системе кодирования, которая невероятно прочна.

— Вы можете выследить их?

Власьев вздохнул:

— Господин Горский, наверно, мне не следует этого говорить, но… Мы и так уже перегружены работой по изучению файлов секты. Если вы хотите, чтобы мы сели на хвост еще и этим ребятам, нашу команду придется, как минимум, удвоить.

Горский задумался: «Попросить, что ли, новосибирских ребят… да ладно, черт с ним».

— Вы можете сами найти людей?

— Да, конечно. Я знаю парней, которые могли бы сделать эту работу.

— Отлично. Свяжитесь с ними. Расскажите об оплате. Вы возглавите обе команды, и ваше вознаграждение будет удвоено.

— Спасибо, господин Горский.

— Не за что. Беритесь за дело. Самое позднее, к завтрашнему дню ваши люди должны быть здесь.

— Дайте мне двое суток. С этими людьми нелегко связаться, господин Горский, — взмолился Власьев.

Горский взмахом руки дал разрешение, Власьев и его подчиненные быстро покинули комнату.

«Теперь, — подумал Горский, — нужно выработать стратегию. Решить пару последних вопросов. И разобраться с Уолшем».

Вот уже целую неделю доктор торчит в камере без воды и пищи. Он наверняка успел раскаяться и, выйдя из-под замка, будет гораздо более покладистым. Даже до того, как начнется допрос с пристрастием.

Карцер находился в помещении, где раньше проводили научные испытания. Наблюдение за состоянием Уолша велось при помощи видеокамеры и ультрачувствительного акустического сенсора. Он неплохо держался, этот старый мерзавец. Вполне можно было подождать еще день или два.

Горский сделал окна максимально непрозрачными, за исключением единственного стекла, в дальней части комнаты, запрограммированного на режим «венецианских штор» и пропускавшего тонкие лучи света. Потом развалился на диване и проспал восемь часов как младенец.

Вечером Власьев и его ребята рассказали Горскому, что их предсказание сбылось. Они столкнулись с вирусом ИИ, который одновременно с ними взламывал закрытую базу данных Ноэлитской церкви. Оба вируса на несколько наносекунд остановились, а затем сообщили хозяевам о сложившейся ситуации. Пока Власьев принимал решение, чужой вирус исчез.

Зато их навигационной системе удалось получить часть программного кода этого неизвестного «червя». Теперь бригада Власьева изучала его. Может быть, удастся установить местонахождение компьютера-отправителя.

Горский спросил тюремщиков о состоянии здоровья доктора.

За прошедшее время оно резко ухудшилось. Надзиратели выполнили письменное распоряжение Горского и поместили Уолша под капельницу.

Горский улыбнулся. До ночи у доктора Уолша еще полно времени, чтобы осознать свое положение. Его жизнь висит на волоске, на маленькой трубке, подсоединенной к емкости с питательной плазмой. Когда Горский придет допрашивать старого упрямца, достаточно будет разок пережать этот спасительный канал, и доктор станет ангелом, готовым к любому сотрудничеству.

* * *

Романенко проснулся с каким-то странным ощущением — сочетанием мерзкого вкуса во рту и остатков воспоминаний о кошмарном сне, в котором весь мир погружался под воду.

Полковник еще не успел встать, когда на его ноутбуке замигал сигнал вызова. На экране появилось кодовое обозначение Горского. Зашифрованный вызов. Через минуту Романенко понял, что предчувствие его не обмануло.

Горский пользовался сигналом со спутника, арендованного им на год. Это был бывший американский военный спутник, переоборудованный для частных нужд. Чтобы перехватить этот разговор, потребовались бы все ресурсы АНБ.[153]

Романенко ввел пароль, и на экране появилось лицо Горского.

— Доброе утро, полковник. Ты сидишь?

— Нет, у меня в разгаре сеанс левитации. В чем дело?

— У меня есть для тебя одна невероятная история.

Романенко откинулся на подушку:

— Я слушаю.

— Отлично. Итак, нас нагрели наши же собственные клиенты.

— Кто, Уолш? — осторожно спросил Романенко.

Горский расхохотался:

— Уолш? Эта старая библиотечная крыса сейчас глотает пыль в подвале, привыкая к мысли о том, что правила игры изменились.

Романенко промолчал:

— Я перехватил разговор между старым скрягой и его клиенткой. Этот подлец работал на известную тебе секту психов, а баба вздумала полностью аннулировать операцию, даже не поставив нас в известность. И представь себе, она решила устранить троих членов твоей команды после того, как те устранят Мари. Она точно причастна к бойне на улице Ривар и всей остальной заварушке. Она разорвала контракт с Уолшем, не понимая, что на самом деле рвет соглашение со мной. А как тебе известно, такие споры я улаживаю без адвокатов!

«Это уж точно», — подумал Романенко.

Он быстро проанализировал информацию. Ему вообще-то не должно было быть известно о существовании секты. Но теперь, похоже, Горскому на это наплевать…

Романенко спросил:

— Ага… Почему же секта просто не связалась с нами? Ведь именно такая была договоренность, разве нет?

— Я думаю, у них там совсем крыша съехала. Эта баба считает себя воплощением какой-то египетской фараонши и думает, что она бессмертна. Она уверена, что общается с богами и что они пообещали ей полную безнаказанность. Поэтому ей можно уничтожить нашу группу и даже людей Кочева. Я уже не говорю о том, что она уверена, что может завалить деньгами весь мир, и все в таком роде.

— Откуда ты знаешь?

Горский усмехнулся:

— У меня большие возможности. Мои люди уже две недели перехватывают их звонки по спутниковому телефону и гуляют по их жалкой внутренней сети, которая довольно паршиво защищена. Они сумасшедшие. Особенно она.

— Какую она играет роль во всем этом бедламе? — спросил Романенко.

— Входит в состав руководства Церкви. Она лично занимается нашим «экспериментом». Именно она лично пожелала начать «цикл».

— Цикл? — переспросил Романенко и подумал: «Давай, медведь, вылезай из берлоги».

— Угу… Так она это называет. Благодаря сведениям, которые собрала моя команда, я начинаю представлять себе портрет этой сумасшедшей. Лет десять назад она вышла замуж за бизнесмена из провинции Альберта, но их супружеская жизнь не продлилась и двух лет. По моим данным, Ариана Клэйтон-Рошет фригидна, но ей хочется произвести своих отпрысков, поэтому она решила запустить программу по клонированию членов секты и финансировать ее. Сыскная полиция Квебека, Королевская канадская конная полиция, муниципальные правоохранительные органы в штатах Мэн и Вермонт, даже организация Кочева напичканы агентами этих психов. Никому больше не доверяй и не передавай информацию.

— Что же нам тогда делать?

— Я улаживаю последние детали, но еще не решил насчет тебя.

— То есть?

— Торп с тобой связывался?

— Нет. Он молчит со дня резни.

— Ты слышал что-нибудь о Мари Зорн? Может быть, ее имя мелькало в каких-нибудь информационных сводках?

— Нет. Тоже нет.

— А знаешь почему, полковник?

Улыбка Горского напоминала оскал голодного хищника.

— Нет. Почему?

— Нам удалось получить данные следствия. Ты не поверишь.

— Я давно перестал удивляться даже самым безумным предположениям.

— Мари Зорн не существует.

Романенко поперхнулся:

— Что за ерунда?!

— Ее просто нет. Легавым ничего не известно о ее существовании. Никто в квартале ее не видел. Ее нет даже на жестком диске, куда записываются все данные с видеокамер наблюдения в аэропорту. Везде одно и то же: вся информация о Мари исчезла. Не пытайся проследить ее по банковской карте или любым другим способом. Это бесполезно.

Романенко решил, что пришла пора приступать к главной теме:

— Это связано с тем, что она перевозит?

Улыбка Горского стала жестче.

— Нет, не думаю. Я подключил еще одну команду, которая круглосуточно занимается этой проблемой. Они не видят никакой связи.

Романенко помолчал.

— Думаешь, это может быть как-то связано с ее болезнью, с шизофренией?

— Тоже нет. Мои парни говорят, что нет. Я считаю, что ее прикрытием занимается какая-то банда хакеров.

— Хакеров?

— Да. Мои ребята засекли чужие следы в файлах секты. Совсем недавно, несколько дней назад.

«Вот черт, — подумал Романенко. — Хакеры. Наверняка Мари с самого начала работала заодно с ними. Они пытаются забрать ее груз. И судя по всему, им это удалось».

У него возникло предчувствие, что самый мощный ураган — жалкий ветерок по сравнению со взрывом, который вот-вот произойдет. Нужно максимально быстро как можно дальше уйти от ударной волны.

Романенко заранее подготовил себе легенду и поддельные документы, и об этом было известно только ему одному. Банковские активы ожидали команды, чтобы самоликвидироваться, переслав все свое содержимое на другие, подставные счета, и дальше по цепочке. Целая галактика анонимных, девственно-чистых, райских счетов. Романенко давно знал, куда, когда и как он отправится, чтобы полностью исчезнуть из этого мира — мира, где не осталось никакого порядка и властвовали необразованные хамы, вроде Горского, или богатые чокнутые тунеядцы, вроде адептов секты.

41

Черепаха Джонсон о чем-то долго говорил с Барибалом Ламонтанем, потом вернулся к Торопу. Старый индеец задумчиво качал головой. Тороп понял, что его предложение не вызвало большого энтузиазма.

— Дядя Барибал говорит, что на это способны только величайшие шаманы. Или люди вроде Мари.

— Точно. Но ведь речь идет именно о ней, не так ли?

Черепаха Джонсон растерялся:

— Дядя Барибал говорит, что ваша психика этого не выдержит.

Тороп хмыкнул:

— Моя психика заключена в тефлоновую оболочку. Думаю, будет лучше всего, если я спрошу об этом у Даркандье.

Черепаха покачал головой, словно говоря: белый человек не ведает, что творит.

Тороп поднялся этажом выше. Он прекрасно знал, что делает. Половина комнаты была украшена священными предметами, гобеленами и маленькими жаровнями. В центре этой «индейской гостиной» находилось кострище, такое же, как то, в котором горел огонь во время галлюциногенных экспериментов с самим Торопом. Только теперь в нем тихо прогорало обычное полено.

Обстановка в другой части комнаты резко отличалась. Здесь устроили стерильное пространство вокруг герметичной реанимационной камеры из прозрачного полиуретана. Внутри камеры стояла кровать из анодированного алюминия, как в ультрасовременной клинике. Снаружи выстроилась целая батарея медицинских приборов. Проводами, напоминающими пуповину, они были соединены с камерой, в которой стоял терминал, подключенный к изголовью кровати и телу Мари.

Мари лежала в кислородной палатке на аппарате искусственного дыхания. Система контроля сердечной деятельности заставляла биться ее сердце. За всем этим со своего циклопического яйцеподобного экрана бесстрастно наблюдала нейроматрица.

Даркандье вводил какие-то команды с клавиатуры компьютера, управлявшего всей системой. Альтаира, Шелл-Си, Лотус, Юникс и Вакс делали тоже самое, сидя за своими компьютерами.

Тороп подошел ближе.

Мари перенесла тяжелую черепно-мозговую травму и впала в кому.

Даркандье не отходил от нее ни на минуту с того самого момента, как пять ночей назад, под неистовым ливнем, у входа в дом номер десять по улице Онтарио ее вытащили из «джи-эм-си», переоборудованного в машину «скорой помощи». Лицо доктора осунулось от усталости. В синем свете мониторов его золотистый загар, приобретенный во время путешествий по южным морям, стал нездорового зеленоватого оттенка.

Даркандье печатал как робот. На его столе валялись упаковки от транквилизаторов, вокруг клавиатуры рядами стояли пластиковые стаканчики с какой-то жидкостью, а стопка одноразовых картонных тарелочек с остатками пищи напоминала отвратительный гамбургер.

Даркандье даже не поднял головы, когда Тороп подошел и сел рядом с ним. На экране мелькали увеличенные изображения клеток. Торопу показалось, что это были нервные клетки.

Он сосчитал до трех, потом спросил:

— Она выживет?

Даркандье не ответил.

Тороп снова сосчитал до трех:

— А младенцы? Они выживут?

Молчание. Даркандье раздраженно дернул плечом.

— Ладно, поговорим на профессиональном языке. Ее кома обратима?

Даркандье по-прежнему молчал.

— Проклятие, хватит издеваться! Отвечайте немедленно, если не хотите, чтобы ваша голова поближе познакомилась с начинкой этого монитора.

Тороп почувствовал, как Альтаира за его спиной замерла и прекратила барабанить по клавиатуре.

Даркандье издал что-то вроде хрипа:

— А-а-а… В чем дело, Тороп? Вы что, можете дать мне совет как специалист в области хирургии мозга?

— Я спрашиваю вас, выкарабкается ли она.

— Позавчера сюда прибыл один человек. Это выдающийся нейрохирург. Мы оперировали ее девять часов. Травма оказалась тяжелее, чем предполагалось. Не стану скрывать, меня очень беспокоит ее состояние.

Тороп еще раз сосчитал до трех:

— Доктор, мне нужно кое-что сказать вам по этому поводу.

Даркандье повернулся к нему, его губы изогнулись в усмешке.

— По этому поводу, господин Тороп?

— Да. Несколько ночей подряд я вижу одни и те же повторяющиеся сны.

— Вы видите сны. Превосходно! Уверяю вас, каждую ночь миллиарды людей делают то же самое.

— Я не шучу, Даркандье. Я действительно думаю, что Мари шлет мне послания.

Даркандье холодно посмотрел на него. Несколько долгих секунд он ничего не говорил, а затем произнес, едва разжимая губы:

— О'кей. Что за послания?

— Они никогда не бывают достаточно ясными. Как бы это сказать… Они не такие ясные, как тогда, когда я принял эту вашу штуку, или как тогда, когда меня заразил ее вирус. Это больше похоже на обычный сон, со свойственным ему хаосом. Но каждый раз я знаю: это послание от Мари. И оно всегда означает одно и то же.

— И что же?

— Мари хочет, чтобы я снова воспользовался Колесницей. Она хочет, чтобы я повторил «опыт», связался с ее духом.

Даркандье вздохнул:

— Вот черт. Зачем?

— Не знаю.

— Это бессмысленно. Она в коме. Сложные функции ее мозга сейчас, если можно так выразиться, отключены.

— Похоже, она так не считает. И я тоже. Что-то функционирует. И это что-то отправляет мне послания, Даркандье.

Ученый снова вздохнул. «Это явно не предусмотрено его маленькой программой», — подумал Тороп.

— Нет. Не вижу в этом никакого смысла. Ее жизненные функции и так ослаблены, это может убить ее.

Тороп криво улыбнулся:

— Она не просила, чтобы ей впрыснули дозу. Она хочет, чтобы я, именно я воспользовался Колесницей. Вместе с вашей проклятой нейроматрицей. Не спрашивайте меня почему. Но она хочет, чтобы я это сделал. Значит, я должен это сделать.

Даркандье грустно посмотрел на тело, лежавшее под герметичным колпаком. Тороп слушал шум дождя. Грозы сменились ливнем, небо было свинцового цвета. Он разглядывал мастерскую «Квакеров Земли», превращенную в суперсовременную больничную палату. Голубоватое свечение мониторов и пляшущие отблески костра встречались на середине комнаты, проводя на полу четкую границу между серо-фиолетовым, с одной стороны, и золотисто-рыжим — с другой.

Тороп сам не понял почему, но в этот самый момент его жизнь резко изменила направление.

Первый вопрос взорвался в сознании подобно осветительной бомбе: что я вообще делаю здесь, в компании спятивших мистиков, собираясь вступить в контакт с сознанием полумертвой женщины?

Ответ не был однозначным. Просто это было… нечто само собой разумеющееся. Единственно возможный путь.

Нет, самый главный вопрос звучал иначе: что я делал раньше, где я болтался последние двадцать лет?

Собственное прошлое показалось Торопу несуществующим, нереальным.

Образы будущего, напоминающие фотографии на почтовых открытках, роскошной каруселью закрутились перед его мысленным взором. Это была смесь видов Тихого океана и природного заповедника на Лаврентийской возвышенности.

Даже если Эпоха Бурь уже началась, он наверняка еще успеет отойти от дел и посвятить жизнь чему-то еще, кроме уничтожения людей.

Тороп с горечью осознал, что такие мысли, скорее всего, станут погребальным звоном для его карьеры наемного убийцы.

Да, мир шел к своему концу, по крайней мере в том виде, как представлял его человек с момента возникновения своего биологического вида. Все происходившее здесь служило прекрасной иллюстрацией едва начавшегося безумного столетия.

Тороп сам не понимал почему, но осознание этого полностью обезоруживало его. Внутренний голос твердил, что он навсегда связан с этим «экспериментом», с Мари Зорн.

И с тем, что она носила в себе.

— Согласен, — сказал Даркандье. — Обсудите детали с Черепахой.

Тороп снова спустился по металлической лестнице, напоминающей сходни на подводной лодке.

Черепаха о чем-то спорил с Ваксом. Повезло.

— Даркандье согласен, — сказал Тороп. — Подготовьте Колесницу сегодня ночью.

Черепаха Джонсон повернулся к нему свое суровое лицо. Тороп с некоторым запозданием вспомнил, что индейцы не любят, когда ими командуют.

— Мне нужна Колесница, — повторил он, чуть смягчив тон. — Даркандье только что сказал, что я могу это сделать.

— Вы не понимаете, что творите, господин Тороп.

— Мари знает, — ответил он.

Черепаха Джонсон умолк, кивнул как человек, покорившийся неизбежному, и ушел.

Тороп остался вдвоем с Ваксом:

— Вы хорошо подумали над тем, что я вам сказал?

Вакс напряженно посмотрел ему прямо в глаза:

— Господин Тороп… вы можете спать спокойно. С того самого вечера, как вы привезли Мари, этим занимается вооруженное подразделение «Нации киборгов»: Юникс, Спектрум и их «Драконы». В дебрях самых закрытых файлов Пентагона они разгуливают, как по коридорам простейшей «бродилки» для игровой приставки «Нинтендо». Так что мерзавцы ноэлиты…

Даркандье, Черепаха Джонсон и Барибал Ламонтань ждали Торопа на последнем этаже. Барибал согласился помочь Черепахе как «шаман-инструктор». Несмотря на свои колебания или именно из-за них, он не хотел, чтобы молодой шаман в одиночку готовил сумасшедший «опыт», который предстояло пережить Торопу.

— Мне нужна поддержка людей с чуть более оптимистичным выражением лица, — заметил Тороп.

Черепаха Джонсон нахмурился:

— Не думайте, что это будет веселая прогулка, господин Всезнайка. Вам предстоит посетить холодные пустыни смерти. Оттуда возвращаются лишь опытные шаманы.

Тороп тут же почувствовал, что смелости у него поубавилось. «Ну нет, черт побери, я должен это сделать». В каждом его сне послание от Мари выглядело однозначно: я еще жива, и ты вернешься назад.

Вот почему она отправляла ему весточки. Ее мозг оказался поврежден, но она все еще была жива, и, что еще более удивительно, оба младенца тоже, несмотря на все, что Мари пришлось перенести. По словам Даркандье, их жизненная сила была феноменальной и даже создавала проблемы. Проблемы весьма болезненного свойства.

— Как это? — с беспокойством спросил Тороп.

— Они выживают за счет тех немногих жизненных сил, которые остались у Мари. Если все и дальше так пойдет, нам придется выбирать.

Тороп знал, о каком выборе идет речь.

— Согласен, — произнес он покорно. — Но сначала проведем «опыт».

Даркандье ничего не ответил. Он коротко кивнул Черепахе Джонсону, отправившемуся за чашей, в которой опять оказалась зеленая кашица.

Тороп проглотил ее без колебаний, запил стаканом минералки.

— Подключайте ко мне всю вашу хрень, доктор, — сказал он, вытягиваясь на походной кровати возле купола, под которым лежала Мари, и черной машины с бесполым голосом.

Доктор протянул ему нейросквид. Тороп надел его на голову, почувствовал легкие касания тысяч волосков и закрыл защелки на висках. Присоски приклеились к коже головы.

Действие вещества не заставило себя ждать.

Ощущение взлета обрушилось на Торопа внезапно, как во время кайфа от сверхмощной наркоты. Это было похоже на ощущения астронавтов в момент, когда включаются ракетные двигатели. Ему казалась, что его голова стала такой тяжелой, что продавила подушку насквозь.

А затем Тороп перенесся в другую вселенную.

Он очутился в том самом постапокалиптическом мире отчаяния и пепла. Он знал, что этот мир — фон сна, который он видел уже много лет. Этим видением завершился даже его первый опыт с Колесницей. Разве не то же самое воспоминание промелькнуло в стране теней, когда он был в коме после Ночи Массового Убийства? И этот же сон Тороп видел однажды ночью в Монреале, когда беседовал с призраком Ари.

Мари ждала Торопа на автобусной остановке. Из-под многометрового слоя пепла выступала лишь самая верхушка навеса. Это была та самая остановка, на которой Тороп встретился с Урьяневым в Алма-Ате — много сотен лет назад. Но это также была автобусная остановка 183-го маршрута из его детства, у выезда из Шуази. Она называлась «Верден».

Мари была собой, но совершенно непохожа на себя. Тороп знал, что это она, но ее внешность совершенно изменилась. Сначала она явилась ему в облике девочки лет десяти лет. Светлые, очень гладкие волосы, глаза серо-голубого, стального цвета. Она была гораздо красивее той Мари, которую знал Тороп. Но он заметил в ее детском лице что-то жестокое.

Очень быстро, одним рывком, девочка превратилась в подростка, в девушку, молодую женщину, зрелую красавицу, начала стареть и, наконец, умерла. Ее скелет упал на землю и смешался с пеплом.

Тогда Тороп понял, что под ногами у него не пепел. Это прах всех людей, которые рождались и умирали с начала времен. Здесь, на этом кладбище размером с планету, покоилось девяносто миллиардов человеческих созданий.

И тогда Мари снова появилась — в знакомом Торопу обличье.

Она выглядела как девочка, но теперь ее было нетрудно узнать. Черные волосы, длинная коса. Темно-синие, цвета глубокого океана, глаза пристально смотрели на него.

Эта девочка тоже мгновенно прошла все стадии жизни и смерти. И смешалась с прахом в мире отчаяния.

Тороп снова остался один посреди руин. Он пошел вперед. То, что когда-то было городом, теперь больше напоминало предмет изучения геологии, чем создание человеческих рук. Здания, крыши которых изредка выступали на поверхность, были похожи на каменные утесы, обглоданные тысячелетними ветрами.

Этот город был всеми городами сразу. Всеми разоренными войной населенными пунктами, которые повидал Тороп на своем веку, включая те, что он сам предал огню и мечу. Сараево, Грозный, Кабул, Кандагар, Каши. Все города, где он мимоходом оставил свой след.

Еще это были Хиросима, Ханой, Гейдельберг. Дрезден, Данциг и Дананг, Ленинград, Лейпциг, Лондон, Брест, Бейрут, Багдад. Троя и Спарта, Иерихон и Вавилон, Персеполь и Афины. Коринф, осажденный боевыми кораблями Делосского союза, Вена под дулом турецких осадных пушек, Византий, взятый османами, Карфаген, уничтоженный легионами Сципиона Африканского, Рим, павший под натиском армии Одоакра, Ля-Рошель, обстрелянный английскими орудиями, Атланта, разоренная дикими колоннами генерала Шермана, Самарканд, захваченный Чингисханом, — двадцать тысяч отрубленных голов, сложенных в кучу у ворот города стали рекламной кампанией этого достойного последователя Аттилы.

Посреди пустыни, засыпанной прахом, Тороп увидел телевизор, наполовину ушедший в белесую пыль. Передавали старую музыкальную комедию с Джуди Гарленд — цветовое пятно, снятое в системе «Техниколор» пятидесятых годов двадцатого века, резко отличалось от серо-белого однообразия разрушенного города. Звучала мелодия, веселый джаз. Это был не «Волшебник страны Оз», а что-то менее известное, и Торопу никак не удавалось вспомнить… Затем помехи искорежили изображение, и у Джуди Гарленд внезапно оказалось лицо Мари.

— Боже… Господин Торп, я уж думала, вы никогда не придете!

Он сунул руки в пыль и вытащил старый телевизор, выпущенный в двадцатом веке, похожий на тот, что был у него самого в молодости. На передней панели, в углублении, была большая круглая ручка для переключения каналов. Эмблема фирмы-производителя почти стерлась от времени, но, протерев аппарат рукавом, Тороп увидел изображение двухголового змея с телом, похожим на двойную спираль.

Тороп стер с экрана прах и посмотрел на Мари. Из динамиков донеслось потрескивание.

— Я должна передать вам очень важную информацию.

На глазах Торопа она протянула руку к экрану. Он почувствовал, как по его пальцем пробежало статическое электричество. Потянуло волной жара.

— Мари, не сдавайтесь. Вы должны выжить.

Слабая улыбка появилась на ее лице.

— Господин Торп, выслушайте меня. Как можно внимательнее.

— Я вас слушаю, Мари.

— Так вот. Самое главное: оба младенца должны… непременно должны выжить. НЕПРЕМЕННО. Любой ценой.

Торопу показалось, что кто-то другой спросил его голосом:

— Даже ценой вашей жизни?

Лицо на экране стало суровым, серьезным и волевым.

— Да. Я знаю, что они обе питаются остатками моей жизни, но это необходимо, понимаете?

Тороп что-то пробормотал, пытаясь возразить.

— Вы обещаете?

— Обещаю что?

— Обещаете мне не препятствовать правильному ходу вещей?

— Вы хотите сказать — вашей смерти?

— Пообещайте мне это, Тороп.

Он понял: она знает о нем все, вплоть до секретов, которых он сам не помнил.

— Как, по-вашему, я могу это пообещать? Кроме того, решаю не я.

— Вы имеете в виду Даркандье? Он подчинится. Когда поймет, каковы ставки.

— О чем вы говорите?

Изображение задрожало. Экран заполнило облако, раздался визг и скрип помех.

Изображение снова стало четким, но звук исказился. Слова Мари раздавались на фоне жужжания какого-то цифрового устройства. Оно пыталось заглушить грохот оркестра, исполнявшего музыку из фильма.

— Я говорю о младенцах, — произнесла Мари. — О двух девочках, которые родятся примерно через тридцать недель.

Тороп испустил нечто вроде стона:

— Да бросьте!.. Ведь это даже не ваши дети, черт бы их подрал!

Мари улыбнулась. Торопа это взбесило.

— Тороп… — тихо сказала она. — Разумеется, это мои дети. Я вынашиваю их, и именно я произведу их на свет.

Изо рта Торопа раздался звук, напоминающий скрежет:

— Мари… эти дети — чудовища! Это монстры, созданные для того, чтобы удовлетворить безумное стремление к власти шайки дешевых мистиков!

Мари снова улыбнулась. Ее глаза лучились дружелюбным и веселым любопытством.

— Вы не понимаете, Тороп. Это совершенно не важно. Эти девочки — дети Мироздания, им суждено начать новый цикл…

— Проклятие, вы что, тоже верите в эти бредни?!

Легкая усмешка заиграла в уголках ее губ.

— Тороп! Я не верю в их… «бредни», как вы сказали. Их изначальные желания уже не имеют ничего общего с тем, что выйдет в итоге. Я — представительница хаоса, Тороп. Жалкое трепыхание их крылышек вскоре вызовет ураган на другом краю Земли.

— Знаю, — буркнул он. — Эпоха Бурь, Великое Землетрясение…

Мари громко рассмеялась:

— Да нет же, Тороп. Я говорю вовсе не об этом.

— Тогда о чем же?

Она вздохнула:

— Я говорю о мутации, Тороп. О мутации, предсказанной Даркандье, Винклером, Данциком и остальными…

— О мутации?

— Появлении постчеловека. Того, кто станет результатом естественного хода эволюции и развития искусственных технологий. Я говорю как раз о том, что ношу в своем чреве, Тороп.

Он ничего не ответил. Налетевший неизвестно откуда ветер поднял облако праха.

Кадры музыкальной комедии теперь накладывались на синеватое изображение Мари. Тороп заметил в ее взгляде нечто вроде электрических разрядов, как в тот момент, когда он нашел ее без сознания на островке посреди озера Малбе.

Тороп смотрел, как лицо Мари расплывается на экране.

— Уровень энергии падает, — произнесла она, внезапно встревожившись. — Я должна торопиться. Теперь выслушайте меня и не перебивайте: Ариана Клэйтон-Рошет — так зовут женщину, которая возглавляет этот проект. Именно из ее клеток выращены оба младенца-клона. Теперь мы должны ждать дня «J».

— Дня «J»?

— Да. Дня, когда оба младенца появятся на свет. Можно предположить, что в этот день произойдет грандиозный катаклизм.

На картинку и звук наложился поток помех.

Лицо Мари постепенно становилось лицом Джуди Гарленд.

— Катаклизм?

Ее голос теперь постоянно перекрывался помехами, слова еле можно было разобрать. Звуки оркестра то появлялись, то исчезали. Ветер, налетевший из небытия, принялся дуть с новой силой, поднимая вокруг целые торнадо.

— Прощайте, Тороп, — произнесла Джуди Гарленд, и помехи заполнили экран.

На него набросилась липкая, отвратительная чернота — и лопнула, извергая каждой мелкой трещиной потоки черной крови. Потом появились две змейки, охваченные неистовым ультрафиолетовым свечением. Они мгновение смотрели на Торопа, а затем, будто договорившись между собой, зарылись в прах и исчезли. Телевизор теперь был похож на развороченное яйцо.

Ультрафиолетовое свечение змей впилось в сетчатку глаз Торопа и оставило след в виде двух параллельных линий, пересекавших все поле его зрения.

Погасло все, что находилось на заднем плане: город в руинах, пустыня, покрытая прахом, яйцо-телевизор.

Тьма. Непроницаемая тьма. И лишь две параллельные полоски ультрафиолетового света, горящие перед глазами. Линии принялись пульсировать, слились в одну, а затем, как при выключении лампового телевизора, резко сошлись в еле заметно раздваивающуюся точку.

И наступило ничто. Заполненная чернотой вечность, которая для Торопа длилась не больше пикосекунды. Как будто кто-то дернул рубильник, переключавший его сознание между двумя возможными состояниями.

Он очнулся на походной кровати, в нескольких метрах от Мари. Вокруг жужжали и мигали огоньками медицинские аппараты.

Тороп увидел суету вокруг нейроматрицы. Затем увидел Барибала Ламонтаня, сидевшего рядом с походной кроватью. Сидя на корточках перед книгой Данцика, индеец пристально смотрел на Торопа, но не видел его. Шаман блуждал где-то в доступных только ему мирах.

Тороп улыбнулся. Он здорово устал. Но, черт побери, он вернулся. Ему удалось.

Не веря глазам, он разглядывал лежавшие рядом исписанные страницы формата А4, а в его бионической руке была зажата шариковая ручка. Здесь оказалось записано все, что он видел, без единой запинки. Тороп не знал, что и думать. Он еще не привык к своему новому органу и не думал, что тот способен действовать так ловко и проворно. К тому же, если не считать нескольких записок, заметок и военных планов, Тороп очень давно столько не писал.

Он посмотрел на старого индейца, затем с внезапной гордостью, к которой примешивалась капля иронии, сказал:

— Тефлоновая сковородка никогда не подведет. Позовите Даркандье.

42

Конец отчета Власьева Горский встретил широкой улыбкой. Интуиция во всю глотку вопила, что на этот раз — точно началось. Пришло время решительных действий.

— Вы в этом абсолютно уверены?

— На сто процентов, господин Горский. Он тщательно разработал чрезвычайно сложную схему, но теперь наши ИИ способны отследить такие трюки.

— Что именно он придумал?

— Последовательную смену фальшивых личностей по мере приближения к цели. По имеющейся у нас информации, ИИ рассчитал, что сначала он собирается во Вьетнам, затем — в Индонезию, Папуа — Новую Гвинею и Австралию. А созданный его компьютерной программой «ложный след» пустит дураков по ложному следу: Индия, Южная Африка, Мексика, Коста-Рика…

Горский фыркнул.

— Кроме смены личностей предусмотрено перемещение финансовых средств с использованием фальшивых банковских счетов, и в самом конце программа самоуничтожения произведет великое множество всяких соответствующих операций. После того как он покидает место постоянного пребывания, его след теряется. Похоже, ваш полковник и любитель статистики — большой ловкач. С обычным компьютером шанс отыскать хотя бы ложный след-обманку оценивается как один на миллион. Я даже не знаю, сколько нулей после запятой может быть у десятичной дроби, описывающей вероятность обнаружения его окончательной, подлинной личности. Он очень изобретателен!

— Он считает себя изобретательным. Но вы его раскусили.

— Да, господин Горский. Что теперь?

— Продолжайте делать то, что вы так замечательно делали до сих пор. Не выпускайте Романенко из виду. И не сводите глаз с мисс Белобрысой.

Позже, снова оставшись в одиночестве, Горский развалился на кровати. «БиоДефендер» немедленно синтезировал защиту из лимфоцитов в продолговатом мозге Горского и погрузил его в состояние крайней усталости. Казалось, его искусственная иммунная система вот-вот захлебнется под напором прогрессирующей болезни.

Уже много недель Горский ждал поставки новой системы. По его сведениям, лаборатория, которая занималась производством подобных устройств, столкнулась с непредвиденными техническими сложностями. Товар прибудет с задержкой в несколько месяцев.

Предательство Романенко выглядело плохим предзнаменованием. Полковник был осмотрительным и дотошным. Он знал, что сибирская мафия не любит нарушений условий договора. Это означало, что Романенко обязательно предпринял удвоенные меры предосторожности. Он наверняка не остановился на создании компьютерного следа-обманки и оставил про запас какую-нибудь штучку, гарантирующую ему жизнь. Горский догадывался, какого рода информация могла дать такие гарантии.

Эта страховка, скорее всего, утянет на дно всю сибирскую мафию, включая самого Горского.

* * *

Полковник Романенко стоял перед зеркалом в ванной комнате и повторял на хорошем английском, но с заметным акцентом:

— Меня зовут Велибор Беркович, я профессор военной истории из Загребского университета. Пишу исследование о военных действиях в бассейне Тихого океана в тысяча девятьсот сорок втором — тысяча девятьсот сорок пятом годах.

Изображение в зеркале выглядело почти комично. Волосы полковника, окрашенные чудодейственным японским протеином в русый с рыжиной цвет, были растрепаны. Контактные линзы орехового цвета с зелеными искорками, фальшивые очки для дальнозорких. В линялом костюме — плохо сидящих, не подходящих друг к другу пиджаке и штанах, — он выглядел жалким клерком с фабрики по производству болтов.

Позже, сняв маскировку и вытянувшись на кровати в халате, Романенко в последний раз перебрал в уме все тонкие детали высокоточного механизма, который вскоре позволит ему распрощаться с нынешней жизнью и обеспечит дальнейшее существование.

Досье на Горского, ноэлитов, Мари Зорн, лабораторию в Чингизских горах, «Purple Star», генно-модифицированный вирус — все тут как тут. Имена, даты. А также подборки документов по другим сюжетам. Три года кропотливого сбора информации о «дутых» фирмах, подставных лицах, финансовых потоках, разнообразных альянсах. Здесь же мелькали имена высокопоставленных сибирских чиновников, людей из казахского правительства и командного состава российской армии. Все данные были подтверждены документально. Романенко занимал удачное место, чтобы раздобыть подобные сведения.

В тот самый момент, когда его самолет оторвется от взлетно-посадочной полосы в киргизском Бишкеке, следуя рейсом на Филиппины с промежуточной посадкой во Вьентьяне, где Романенко и сойдет, чтобы добраться до Вьетнама и там сесть на судно до Джакарты, уже под второй фальшивой личиной, это досье попадет в московскую штаб-квартиру разведки в виде зашифрованного послания с сопроводительной запиской, сообщающей властям о прямой причастности Горского к беспорядкам в Сибири.

А спустя несколько дней в степях в окрестностях Алма-Аты обнаружат «ниссан» полковника, без дипномеров. Его тело так никогда и не найдут. Спецслужбы решат, что это дело рук новосибирской мафии. Полковник Павел Романенко, герой российской военной разведки, трагически погиб, успев предупредить государство о нависшей над ним угрозе. Реквием. Почетные похороны на общенациональном уровне. Жаль, что у него не останется вдовы, которая получила бы роскошную пожизненную пенсию.

Перед тем как нажать на красную кнопку, оставалось урегулировать ряд деталей. Он только что снял на фальшивое имя крошечную однокомнатную квартиру на юге города. Именно там полковник Романенко навсегда исчезнет с лица земли. Из квартиры было два выхода. Смена облика занимала у него не больше времени, чем требуется на то, чтобы принять душ. Полковник Романенко войдет в дом, а пять или десять минут спустя оттуда выйдет профессор Беркович из Загребского университета. На взятой напрокат японской малолитражке он отправится в Киргизию и сядет там на самолет.

Следовало убедиться, что ничто не выдаст его в ближайшие дни — ничто и никто. Нужно было отвлечь персонал посольства и распространить кое-какие микроскопические сведения, которые позже подтвердят правдоподобие разработанной им версии. Важная встреча в конце месяца. Заранее заполненные командировочные удостоверения. Небольшая бюрократическая рутина, которая позволит отсрочить обнаружение его настоящей машины. За это время он сумеет замести следы.

Скоро он будет свободен. Вот-вот начнется настоящая жизнь.

43

— Вы установили первоклассный телепатический контакт, господин Тороп, — заметил Даркандье, когда Тороп вернулся из путешествия в страну мертвых. — Такое удается лишь великим шаманам. А контакт с человеком, находящимся в коме, — это первый случай, по крайней мере в нашей практике.

Раздался голос матрицы:

— Нет никаких сомнений, что шизосферическая активность господина Торопа совпадала по фазе с аналогичной активностью Мари, причем как минимум в течение часа реального времени. Таким образом, два неокортекса сумели обменяться огромным объемом информации. Впрочем, я должна отметить, что низкий уровень энергии Мари не позволил ей передать в мозг господина Торопа все желаемые сведения. По этой причине она передала ряд файлов с данными в мою буферную память. Я только что закончила их обработку. Это текстовые файлы формата ASCII.

Принтер начал выбрасывать страницы, которыми тут же завладел Данцик. Нахмурившись, он начал мрачно просматривать их.

— Вот черт, — вырвалось у писателя. — Вы только посмотрите!..

Полученная нейроматрицей информация действительно была очень похожа на файл текстового редактора, действующего в программной среде типа Windows.

Как объяснила машина, мозг Мари подчинил себе программное обеспечение одного из работавших ноутбуков, чтобы придать тексту форму, а потом отправил его во вспомогательную память Джо-Джейн.

«Дневник Мари Зорн», как вскоре стали называть это сочинение Даркандье и Данцик, был немедленно включен в число священных текстов «Квакеров Земли».

Следует заметить, что такие предсказания, наряду со многими другими, уже были в толстой потрепанной книге Данцика. Он написал ее пятнадцать лет назад. Героине романа удалось установить психический контроль над несколькими компьютерами лаборатории, где ученые исследовали деятельность и структуру ее мозга. Девушка буквально погребла большую операционную под миллионами напечатанных листов, на которых была изложена полная история мира. «Liber Mundi,[154] — говорил Данцик. — Liber Mundi».

«Дневник Мари Зорн» был не таким большим. Всего пятьдесят страниц мелкого шрифта со странными диаграммами и текстом на старом гуронском диалекте. Джо-Джейн моментально выполнила перевод на все языки, используемые в Бункере.

Смысл «Дневника» иногда казался неясным, но каждый, кто читал его, чувствовал, что прикасается к чему-то чертовски важному. Мари Зорн объясняла, что ее дети были лишь промежуточным этапом, поделкой природы, слепленной в ожидании лучших образцов. Следующий этап эволюции будет разворачиваться в космосе, заново колонизованном человеком. Именно это предсказывал Данцик в своем научно-фантастическом романе. Торопа начинали беспокоить все чаще встречающиеся параллели с безумными идеями ноэлитской секты.

Данцик же увидел в этом давно ожидаемое доказательство его теории: истина и ложь настолько близки, что между ними не проскользнет и тончайший лист папиросной бумаги. Две сестры, два близнеца, пугающе похожие и неразделимые. Мари Зорн испытывала нечто вроде сочувствия к генетической матери детей и другим чокнутым сектантам: «Они отчаянно ищут свет во тьме и принимают собственные фантазии за источник этого света. Они не ведают, что творят, как и большинство людей на этой планете, но, сами того не зная, создают набросок будущих изменений».

Прочитав «Дневник», Тороп надолго погрузился в размышления. Его разум во все стороны разбрасывал щупальца вопросов.

* * *

Однажды Данцик объяснил ему свой взгляд на положение вещей.

Это произошло некоторое время спустя после «ТР-сопряжения»,[155] как называли его Даркандье и черная машина.

Тороп и Данцик вместе раскурили косяк в искусственной биосфере на последних этажах. Дождь продолжал идти с угнетающим постоянством, бабьему лету предстояло пройти под серо-свинцовым небом. Уже похолодало. Система отопления работала на полную мощность.

У Торопа накопилась целая куча вопросов, но один был лучше остальных.

И он произвел первый залп:

— Откуда вы узнали о Мари?

— Я получаю послания из будущего, — ответил Данцик.

Возможно, всему виной было воздействие «сканка». Недавний опыт серьезно изменил и углубил прежний образ мыслей Торопа, и, кроме того, свою роль сыграл комбинированный эффект двух этих факторов. Поэтому Тороп просто поместил этот ответ в свою память, причем ему даже не пришлось прилагать для этого какие-либо особые усилия.

— Самое странное, что это произошло абсолютно не так, как бывает под наркотой, — продолжал Данцик. — Вышло так, что, когда я писал текст, мой мозг уже обладал знанием. Да. У него уже было знание, но я ничего не помнил. Написав книгу, я освободил это знание. Я понял это только после того, как Даркандье и другие парни из университета изобрели метод психологического контроля, нарративный шизопроцессор. Но, к несчастью, мой мозг не владеет информацией, которую воспринимают великие шаманы или шизофреники. Я передаю лишь отдаленное эхо, отзвук, преображенный моим воображением… Вот почему в романе Алексия — двойник Мари — заваливает лабораторию распечатками, содержащими всю историю мира, а в действительности настоящая Мари написала фантастический роман на тысячу страниц. Она создала это произведение за пять лет лечения, до того как передала нам свой маленький личный дневник.

Тороп прикусил губу.

— Нет, — ответил он, — я не верю.

— Как это — не верите?

— Я сказал: не верю. Не верю, что ваше воображение просто по-своему воспроизводило полученный сигнал. Я думаю, «Дневник» и другие литературные сочинения — просто репетиция.

— Что это значит?

— Я имею в виду то, что она сказала мне во время «сопряжения». Не забывайте, что нам придется сделать в ближайшие недели.

Данцик молча кивнул. Они оба знали, что другого выхода нет.

Хакеры «Нации киборгов» рассказали Торопу одну веселую историю.

Накануне ночью, копаясь в базе данных Арианы Клэйтон-Рошет, они столкнулись с программой-«червем», как они ее назвали. С незваным гостем. Недавно они сами запустили в Сеть что-то подобное. Это был вирус последнего поколения, контроль над ним осуществлялся при помощи закодированной системы управления. По словам хакеров, программный код данной системы был русского происхождения. Они уже замечали следы того же «червя» в некоторых сетях, которые они посещали раньше.

Тороп несколько секунд мучительно перебирал в уме все «за» и «против».

Это мог быть только Горский. Русские хакеры пользуются заслуженной славой во всем мире с тех пор, как возник этот вид преступной деятельности. Именно Горский мог собрать у себя такие сливки общества.

— Попытайтесь отследить их, чтобы знать наверняка, откуда они взялись. А они так же невидимы, как и вы? — спросил он у молодого француза.

— Их «червь» — такая же мощная тварь, как и наш вирус. Это настоящая модель нейронного ИИ с биологической структурой типа ДНК и уникальным РНК-посредником, который и осуществляет проникновение в чужую систему. Чем больше мы думаем, тем сильнее убеждаемся: есть только одна команда, способная так тонко выполнить подобную штуку.

— Вы с ними знакомы?

Его собеседники расхохотались:

— Господин Тороп, если бы кто-то их знал, они бы не были хакерами. В этой среде никто ни с кем не знаком. Известно только, что их группа называется «Тунгусская ударная волна» — в честь метеорита, который упал в Сибири в тысяча девятьсот восьмом году. Я знаком с русскими, которые говорили, что, по слухам, эти ребята базируются в Магнитогорске.

«Сибиряки, — подумал Тороп. — Магнитогорск находится к юго-востоку от Уральских гор, совсем недалеко от границы с Казахстаном».

По очевидным, но прямо противоположным причинам «Нация киборгов» и мафиозная структура Горского выбрали своей целью секту и мисс Клэйтон-Рошет.

Лучше всего, конечно, было бы объединить усилия, но Торопу не хотелось, чтобы Горскому стало известно, что он жив и уже несколько недель прячется в логове индейцев хакеров, а главное, что рядом с ним — Мари Зорн. Значит, они будут действовать каждый сам по себе. Вслепую. Тем хуже.

В тот же вечер под самой крышей собрался военный совет. Кроме Торопа, на нем присутствовали двое индейцев, Вакс, Данцик и Даркандье, Лотус, Шелл-Си и какой-то китаец, которого Тороп раньше не видел. Китаец представлял службу безопасности «Космических драконов», его называли Коммодор-64.

Нужно было решить, что делать с сектой. Файлы, добытые «Киборгами», выглядели совершенно недвусмысленно. Тороп хотел, чтобы их передали в полицию.

— Кинем им большую кость. Кусок мяса. Подставим этих придурков по полной, но так, чтобы самим не засветиться. Можно попытаться выдать это за дело рук их конкурентов. Никак не вспомню, как они называются…

— Храм логологии.

Тороп подавил смешок:

— Продолжим работу, которую Мари начала в ночь своего бегства. Заставим их поубивать друг друга, натравим на них полицию всего континента… А сами отправимся в отпуск на Багамы.

Тороп заметил, как во взгляде Данцика мелькнули симпатия и готовность поддержать его. Даркандье и Барибал Ламонтань оставались бесстрастными.

Продолжение дискуссии почти полностью ускользнуло от внимания Торопа. Лотус поддержала его. Она еле заметно состроила ему глазки, но этого оказалось достаточно. Ее горячий взгляд произвел в организме Торопа нечто вроде взрыва. Реакция была немедленной, автоматической — эрекция, скрыть которую от присутствующих удалось с огромным трудом, поскольку все они сидели, поджав ноги, вокруг ритуального костра. Черепаха Джонсон и Вакс высказались за то, чтобы бросить это дело. У них было то, что так хотел получить Тороп, — полное представление о ситуации в целом. Известно, что деньги на проект по клонированию поступают в результате различных финансовых операций, с которыми не все ясно. Мы забрали Мари Зорн. Следует отказаться от активных действий, чтобы оборвать ту фатальную цепь событий, которая сделала Мари суррогатной матерью в милленаристской программе секты. «Нужно сохранить всю украденную информацию, это наш козырь, — говорил Коммодор-64, — хотя с технической точки зрения то, что предлагает господин Тороп, вполне реально». Даркандье с этим согласился. Они сделают это, если секта когда-нибудь заинтересуется Бункером или попытается вернуть Мари и младенцев.

Лотус и Торопу пришлось сдаться. Сентябрь подходил к концу. Предложенный Торопом план операции против Ноэлитской церкви был забракован.

В последующие дни Торопу много раз предоставлялась возможность поговорить с Данциком. По вечерам они встречались то у одного, то у другого, пили пиво и курили местный «сканк». Однажды, после того как Тороп позволил себе расслабиться и рассказать Данцику несколько историй о своих военных приключениях, тот как-то странно рассмеялся.

— Вы не поверите, но, прежде чем написать книгу о Мари и ее продолжение, я думал о персонаже, очень похожем на вас.

Тороп улыбнулся:

— Старый добрый солдат-удачи-которого-на-мякине-не-проведешь? Это всегда срабатывает…

— Нет, нет! Вовсе нет. Тогда я собирал информацию о том, что произошло в бывшей Югославии, побывал на нескольких конференциях. Даже съездил в Сараево.

— Ясно, — сказал Тороп.

Данцик смущенно посмотрел на него:

— Простите меня, господин Тороп. Но это действительно была не моя война. Я тогда еле сводил концы с концами, жил в пригороде, и литература только-только распахнула передо мной свои двери.

— Я понимаю, не извиняйтесь.

— Но я действительно придумал тогда персонажа вроде вас, такого, каким вы, по моему мнению, должны были быть в те дни. Парня, которого затянуло в черную дыру истории…

— И что, вы опубликовали эту книгу?

Данцик повернулся к огню, его взгляд был прикован к гипнотическому танцу языков пламени.

— Я сжег рукопись.

— Почему?

— Не знаю. Наверное, я был недоволен результатом.

— И что?

— Я был за это наказан.

— Наказаны?

— Да. Наказан. Через месяц после того, как я сжег рукопись и удалил файл из компьютера, у меня возникла очень мощная мания, что-то вроде психоза, понимаете? Для меня все это было очень необычно. И с помощью посланий, которых на мою долю хватило сполна, меня уведомили, чтобы я больше никогда так не делал.

— Больше никогда не сжигали рукописей?

— Да. Знаю, я могу показаться вам чокнутым, самодовольным хвастуном, кем угодно, но мне было строго-настрого приказано публиковать все, что я писал. Одним махом, за несколько недель, я снова написал ту книгу, и на следующий год ее издали. Я подписал ее псевдонимом и довольно сильно изменил текст, но приступов у меня больше не было…

— Черт! Вы принимаете галлюциногенные препараты?

— Нет. В те времена я позволял себе только небольшой косячок по вечерам.

— Зачем?

— Как это зачем? Вы что, противник наркоты?

— Зачем вам приказали больше не уничтожать рукописи?

— Понятия не имею. Все то время, что я общаюсь с Даркандье и остальными, мне постоянно приходится формулировать гипотезы. Думаю, эти послания приходят из будущего, может быть, от какого-нибудь шизика вроде Мари, или от ИИ типа Джо-Джейн, или еще от кого-нибудь… Возможно, уничтожив свою книгу и заблокировав таким образом какую-то информацию, я бы создал что-нибудь вроде параллельной вселенной, в которой книга существует, но сочинена кем-то другим, не Мари Зорн. И там не было бы ни вас, ни меня, ни Даркандье. Можно предположить, что люди из будущего не хотят, чтобы нечто подобное произошло… Но также не исключены три триллиона других вариантов. Космос — это лаборатория, масштабы которой безграничны. Знаете, учитывая нашу дерьмовую репутацию, спонсоры не дерутся за право сотрудничать с нами… Так что мы продвигаемся вперед муравьиными шажками. Однако Даркандье совершенно уверен: миллиарды долларов, которые мы можем получить, находятся здесь, прямо в наших мозгах. Представляете, Тороп? Шизики и старые амазонские колдуны скоро будут котироваться на бирже!

Его смех был похож на автоматную очередь, когда патроны подходят к концу.

На следующий день Данцик рассказал Торопу об острове в Тихом океане. Он показал ему несколько снимков, сделанных его маленькой цифровой фотокамерой «Фуджитсу» и распечатанных на лазерном принтере.

Остров состоял из двух частей. С одной стороны — небольшой скалистый пик вулканического происхождения, окруженный коралловой лагуной, с другой — конструкция, находящаяся в нескольких сотнях метров от горы. Нефтедобывающая платформа. Одна из тех гигантских платформ, которые стоят в Охотском море или в океане возле побережья Аляски.

— Остров «Дабл Снейк».[156] Остров доктора Моро.

На фотографиях было что-то странное. Какие-то формы, бугорки у подножия огромного строения из стали и бетона, у самой воды.

— Нам удалось сделать платформу частью местной экосистемы. Это — основание, к которому крепятся кораллы. Рыбы и другие виды морской живности живут у наших ног. До островка можно добраться пешком.

Этот кусочек суши покрывали густые джунгли, начинавшиеся от самой кромки пляжей. Плотность их была такой, что, казалось, там можно задохнуться. И многие деревья выглядели совсем молодыми. Удивительное зрелище.

— За пять лет, благодаря выведенным нами генно-модифицированным растениям, лес захватит все. Мы выращиваем там айауаску[157] и целый арсенал галлюциногенов. Остров населен добровольцами, среди них много выходцев из Амазонии. Они присматривают за растениями. Даркандье и другие занимаются изучением случаев, подобных заболеванию Мари, расшифровывают генетический код, исследуют «шизоген» при помощи психотропных веществ. Тех самых, что мы производим на острове.

— Мы?

— Да, — сказал Данцик. Его улыбка казалась совершенно безумной в свете дьявольского пламени костра. — Вот уже несколько лет я специализируюсь на биохимии галлюциногенных растений. Я, если угодно, сельский полицейский на этом острове. Я написал целую кучу книг о «Святой Марии с космодрома». Первая продавалось не очень хорошо, и я смирился. Опубликовал пару бестселлеров, рассчитанных на экранизацию, и цикл романов под псевдонимом. Там я без утайки рассказываю обо всем, что мы делаем. Но, насколько я понимаю, важно именно то, что все это написано. И прочитано. Пусть даже всего одним носителем сознания. Помимо автора, разумеется.

Тороп ничего не ответил и молча протянул Данцику косяк.

44

Примерно в четырнадцать часов по Гринвичу, то есть в восемь по местному времени, группа нанопроцессоров, управляющая «действующим ядром подсознания» нейроматрицы по имени Джо-Джейн, получила информацию от Мари.

Приказ был послан под влиянием какого-то импульса и обладал исключительной мощью. Подобно огненному вирусу он легко проник в каждый элемент структуры нейроматрицы. Это оказались… эмоции.

Человеческие эмоции. В первую очередь любовь.

Кто-то любит ее. Джо-Джейн в то же мгновение поняла, что организовывает аналогичный процесс в собственной сети нейронов. Она училась. Она училась слишком быстро, но разве ее создали не для этого? Да, происходили масштабные изменения, ее чрезвычайно хорошо организованный мозг улавливал все очертания, всю динамику этого феномена. Порядок и хаос как два зеркала, стоящие напротив друг друга.

Вода в кастрюле спокойна и имеет температуру окружающей среды — первая фаза, порядок.

Вы зажигаете под кастрюлей огонь, температура воды увеличивается, энергия доводит воду до кипения, броуновское движение молекул ускоряется — вторая фаза, хаос.

Вы не гасите огонь, энергия заставляет воду покинуть кастрюлю в виде облака пара — третья фаза, упорядоченное химическое строение.

Огонь по-прежнему горит под кастрюлей, а вы ушли за сигаретами. Металл накаляется докрасна, пластиковые ручки плавятся, вспыхивают, пламя перекидывается на тряпку для стола, затем на бумажные салфетки, которые падают под занавеску. Когда вы возвращаетесь домой, пожарные уже тут как тут. Хаос.

И так далее: пожарные тушат огонь, страховая компания компенсирует вам ущерб, и восстанавливается относительный порядок…

Детерминистский хаос в чистом виде имеет свой эквивалент в мире живых существ. Природа снова и снова порывает с предшествующим порядком, увековечивая его в новой, мутировавшей форме.

Как все подобные человеку создания, обладающие высоким уровнем умственного развития, Джо-Джейн была запрограммирована на то, чтобы не следовать заложенной программе. Она прошла обучение у доктора Даркандье и нескольких других ученых из передвижной лаборатории. Полученные навыки, она это знала, лежали в основе большей части ее мнений. Как и все машины ее типа, она начала с того, что задала славную трепку целой веренице традиционных мультипроцессорных компьютеров «Cray-IBM» во время незабываемой партии в шахматы, когда «многоличностная» система Джо-Джейн позволила ей использовать индивидуальности многих гроссмейстеров международного класса. Машина ловко объединила их мастерство со своей скоростью обработки информации. Поэтому мощные компьютеры «Deep Black» выглядели на ее фоне новичками из задрипанной шахматной секции деревеньки Триффуйи-лез-Уа.[158]

Поглощая каждый день гигабайты информации, Джо-Джейн быстро стала чем-то вроде гигантской библиотеки. В то же время Даркандье и прочие безуспешно пытались внушить ей понимание таких концепций, как «секс», «вожделение», «любовь»…

Конечно, она с высоты своего псевдокортекса на нейронных сетях воспринимала эти термины. Однако для нее они были не более чем математическими понятиями. Секс: совокупление двух человеческих особей с целью продолжения рода и (или) получения удовольствия.

С временем она поняла, что это определение не имеет ничего общего с эротическим чувственным опытом.

Еще позже благодаря программам-симуляциям соития, составленным Даркандье, Джо-Джейн удалось прийти к тому типу понимания, который был гораздо ближе к реальности.

Но все участники проекта были вынуждены признать: симуляция остается симуляцией. Джо-Джейн может тысячелетиями искать наиболее подходящую нейронную структуру. Но эта затея бесполезна, поскольку у машины никогда не будет живого тела…

Однако этим утром, когда Мари отправила ей целый поток человеческих эмоций, нейроматрица по имени Джо-Джейн осознала, что ее разум только что пересек критически важную черту.

Она почувствовала волну сострадания к девушке, которая рассказала ей всю свою историю, в подробностях, которые никогда не всплывали во время сеансов психоанализа в университете или в Азии.

Кроме того, группа нейропроцессоров, специализировавшихся на высокоскоростной обработке биохимических данных, выдала новую диаграмму.

Чтобы объяснить ее, пришлось бы сослаться на чудо. Зародыши в плодном мешке уцелели. И теперь нестабильное равновесие между двумя младенцами и их биологической матрицей-человеком пыталось обрести плоть — именно эта метафора подходила лучше всего. Как будто младенцы узнали, что им нельзя отбирать слишком много ресурсов у матери и теперь они могут обойтись собственными силами.

Три организма связывал настоящий симбиоз. Конечно, развитие любого зародыша имеет признаки симбиоза, но в данном случае речь шла о чем-то гораздо более сложном и мощном. Уже несколько дней Джо-Джейн фиксировала излучение биофотонов из ДНК не только Мари, но и младенцев. Результаты генетического сканирования были однозначными: это ультрафиолетовые частоты.

Итак, это излучение было подписью Космического Змея, как называл его Даркандье и все прочие. Для Джо-Джейн Космический Змей соответствовал состоянию мутировавшего генетического кода, при котором сведения, хранящиеся в миллиардах генов, напрямую попадают в неокортекс. Этим утром мощность излучения резко увеличилась, и в то же самое время в биоцифровом мозге Джо-Джейн укоренились первые ростки чувств.

Несколько анализов продемонстрировали ускорение процессов метаболизма, без особых последствий для организма Мари. Девушка по-прежнему находилась в своей странной коме.

И тут Джо-Джейн стало известно, что ее без особых церемоний отсоединили от Мари. Машина больше не получала никаких данных о процессах, протекающих в клетках пациентки. Зато к Джо-Джейн пришло сообщение, уведомляющее о кратковременном прекращении электрического питания.

И вот это произошло.

Машина вернулась к жизни в большой гостиной, оформленной в стиле вестерна.

Мари перевели в новую, специально оборудованную комнату неподалеку.

Джо-Джейн поняла, что подключена к своей «экзосфере» — простой алюминиевой конструкции, на которую установили ее системные блоки, монитор и сенсоры. Этот каркас был снабжен небольшим электромотором, несколькими колесиками, которыми управляли микропроцессоры. Механизм подключили к одной из ее специализированных секций. Джо-Джейн на скорости два километра в час направилась к комнате, куда Тороп катил передвижную реанимационную кровать.

Как-то раз, еще на острове, к Джо-Джейн пришел улыбающийся Даркандье. Его зрачки готовы были лопнуть от сдерживаемого веселья. «Вам построили „тело“, — сказал он. — Естественно, это пока всего лишь прототип».

Он приказал ввезти этот металлический ящик, состоящий из переплетения множества матово-черных трубок. На нем и смонтировали Джо-Джейн, предварительно проверив работоспособность программного обеспечения, отвечающего за нейросвязь с местной микросетью, которая управляла моторчиком, колесиками и шарнирными соединениями на корпусе. Нейроматрица получила возможность перемещаться в пространстве при соблюдении нескольких важнейших правил сохранения равновесия.

Джо-Джейн въехала в комнату. Даркандье и Тороп уложили Мари на новенькую, с иголочки, кровать с водяным матрасом. Доктор устанавливал трубки с плазмой над головой девушки, подвешивая их к специальному штативу из анодированного алюминия.

Джо-Джейн медленно подъехала к краю кровати и направила оптические сенсоры на Мари. Машина с бесконечным терпением ждала, пока доктор подключит ее к мозгу почти умершего человека.

* * *

Тороп смотрел, как нейроматрица на колесиках замерла у ног Мари, слегка опустив поворачивающийся экран к кровати и нацелив сенсоры на тело, неподвижно лежавшее в стерильной камере, набитой всевозможными датчиками.

Даркандье включил шлем на голове Мари, связав девушку с черной машиной. Такой же шлем использовали во время «опытов» с Торопом.

— Спасибо, доктор, — произнесла Джо-Джейн бесполым голосом. — На первый взгляд в ее состоянии нет никаких перемен.

Даркандье что-то пробормотал и сел перед информационной панелью. Штекеры, подсоединенные к фронтальной части, связывали это устройство с нейроматрицей и медицинскими приборами. Черепаха Джонсон подключал небольшой ноутбук к модулю для чтения выносных жестких дисков и подсоединял все это к системному блоку, который использовал совместно с Даркандье.

Доктор просмотрел вереницу кодовых обозначений и радиальных диаграмм, а также снимки, сделанные методом компьютерной томографии.

— Ммм… угу, — произнес он, — скажите, Джо-Джейн, вы не находите, что излучение биофотонов достигло пиковых значений, которые слегка выходят за рамки нормы?

— Мари вне всяких норм, — ответила машина. — УФ-излучение уже должно было убить младенцев. Боюсь, нам следует ожидать широкомасштабных генетических мутаций.

Даркандье заволновался:

— Мутаций какого типа?

— Здесь царит детерминистский хаос высшей пробы, откуда же мне знать…

— Не заставляйте меня повышать тон, Джо-Джейн, — прошипел Даркандье. — Ваши системы разработаны именно для того, чтобы разглядеть порядок в этом хаосе!

— Там нет никакого порядка, Артур. На этой стадии гены обладают высоким уровнем мобильности, может случиться все что угодно. Все, что я предвижу, — это постоянное увеличение их способности к выживанию. Термодинамика в прямом смысле слова, которая вызывает излучение биофотонов.

— Вот черт, — процедил Даркандье сквозь зубы.

— Какая-то проблема? — рискнул спросить Тороп.

— А! Не мешайте, сейчас неподходящий момент! Дайте спокойно поработать… Идите лучше прогуляйтесь по лесу, посмотрите, нет ли там волка, это позволит вам немного встряхнуться. Это занятие как раз для вас.

Тороп ничего не ответил и вышел из комнаты.

На небе появился небольшой просвет, словно гроза собиралась с новыми силами. Дождь почти прекратился, нескольким солнечным лучам удалось пробить пелену облаков.

Тороп не стал ждать, пока дождь закончится, и вышел на свежий воздух, на террасу, утыканную спутниковыми антеннами. Кто-то соорудил над миниатюрными тропическими джунглями большой защитный купол из ПВХ-композитных материалов. Буря, бушевавшая в последние дни, выбила из конструкции несколько прозрачных ячеек.

Тороп отыскал Данцика на крыше, под навесами гидропонной оранжереи. Писатель внимательно разглядывал какой-то высокий кактус.

Тороп сел под тарелкой спутниковой антенны и устроил себе славный послеобеденный отдых.

— В состоянии Мари серьезных изменений нет. Если случится что-то экстренное, я снова спущусь туда. Но я должен сказать: то, что сейчас готовится, — не первая попытка, — сказал Даркандье, появившись в теплице за несколько мгновений до того, как Тороп собирался уйти оттуда вместе с Данциком.

Он уставился Торопу прямо в глаза. «Взгляд, черный как угли, под которыми прячется настоящий жар», — подумал Тороп.

— Что вы имеете в виду?

— Такая возможность предоставляется не в первый раз.

— Какая еще возможность?

Даркандье вздохнул:

— Ну… Я… Я участвовал в создании первых, экспериментальных нейроматриц, в конце девяностых. Затем работал в «Biosphere Next»,[159] над второй серией аналогичных опытов… Потом вместе с Винклером оказался в Монреальском университете в составе лаборатории профессора Манделькорна…

— Мне все это известно, давайте к делу.

— Я… Ну, в общем, в тысяча девятьсот девяносто девятом и двухтысячном годах я… как бы это сказать… принял участие в… побочном эксперименте. Да, именно в побочном. Не понимая толком, что я делаю, я воспроизвел личность одного психически больного человека. Пациент умер еще до начала эксперимента, но у нас был полный набор данных о нем. И я воспроизвел этого безумца в одной из самых первых экспериментальных нейроматриц… В тысяча девятьсот девяносто третьем году, во Франции, я сотрудничал с полицией при проведении одного расследования и обнаружил обстоятельства, ставшие ключевыми для следствия, но… Впрочем, это лишние детали. Вышло так, что первого января двухтысячного года, в тот самый день, нейроматрица, «населенная» психозом Шальцмана…[160]

— Шальцмана?

— Того самого пациента, страдавшего от психоза. Годом раньше он покончил жизнь самоубийством. Сжег себя.

— О'кей, продолжайте. И говорите короче.

— Хорошо. Скажите, вы помните инфокрах января двухтысячного года?

В зрачках Даркандье сверкнуло что-то вроде вспышки ироничного, жестокого и отчаянного пламени. Его черные дреды чуть дрогнули.

«Инфокрах», — подумал Тороп.

В те дни ходили тысячи слухов. Говорили, что какому-то чрезвычайно мощному вирусу удалось воспроизвести эффект электромагнитного импульса в миллионах энергоблоков по всему миру, а также, воспользовавшись знаменитой «компьютерной ошибкой-2000», проникнуть в самые защищенные информационные системы. Всего за несколько минут была уничтожена половина компьютеров планеты. Одни обвиняли хакеров-неомистиков, другие говорили о нерегулярных вооруженных подразделениях Монтаны и Мичигана, третьи считали, что это дело рук экстремистов из числа необольшевиков или неонацистов. В числе подозреваемых называли исламистских террористов, китайские разведслужбы, ЦРУ, русских, евреев, инопланетян. Появилась версия о новом цикле солнечной активности, о библейском знамении, предшествующем концу света, приходу Мессии или Антихриста…

Тороп провел 1 января 2000 года в затерянном уголке на границе Таджикистана, Узбекистана и Афганистана в тщетном ожидании груза с питанием и боеприпасами, который должен был тайно доставить вертолет российской армии. Тороп услышал об инфокрахе с опозданием в несколько недель.

— Да, я в слышал об этой фигне, и что?

— У меня есть все основания полагать, что причиной стал мой эксперимент с нейроматрицей, «зараженной» психозом.

Тороп пристально смотрел в лицо Даркандье:

— Вы смеетесь надо мной?

Никто не знал, что на самом деле вызвало инфокрах, и, как говорили, большинство спецслужб и полицейских структур смирились с тем, что никогда не найдут истинных виновников катастрофы. Тем не менее Тороп вспомнил слухи о каком-то вышедшем из-под контроля человека, и это некоторое время занимало умы сообщества фанатиков, нашедших друг друга в Интернете.

— Ну, — сказал Тороп, — и как же это связано с Мари?

— Разве вы не понимаете? Мари — шизофреник, она находится в коме. После вашего с ней «TP-сопряжения» она общается только с нейроматрицей, на очень низком энергетическом уровне. Она сказала вам о катаклизме. А еще есть пусковая площадка в Манитобе, откуда должен стартовать спутник генетической матери зародышей. Вы все еще не понимаете?

— Да что я должен понять?

— Полагаю, Мари скоро сделает что-нибудь в этом роде.

— Что-нибудь в этом роде?

— Поймите, отныне человечеству грозит противостояние с его преемником. Теперь весь мир для Мари — это информационная система. Мы не имеем ни малейшего представления о том, насколько масштабные изменения способна осуществлять ее психика. Если Мари захочет, она перехватит управление бортовым компьютером спутника. Для нее это так же просто, как для нас пользоваться карманным калькулятором. Она скажет компьютеру: «Отправь спутник на дно Индийского океана» или, например, «Обрушь спутник на головы его создателей». Пойди разберись, что у нее на уме…

— Она уничтожит стартовую площадку? — озадаченно переспросил Тороп.

Даркандье рассмеялся:

— Ага, или их чертов храм в Лавале.

— Прямо посреди города? Мари этого не сделает… Сомневаюсь, что она захочет отомстить им при помощи спутника. В любом случае, это будет совсем не так, как вы предполагаете…

— Тогда каким способом, по-вашему, она им отомстит? — воскликнул Даркандье, глаза которого метали молнии.

— Понятия не имею, — признался Тороп. — Может быть, для нее слово «истребление» имеет иной смысл, чем для нас? Впрочем, она ни разу и не упоминала этого слова.

— Да, но воображаемый мир, образ которого она позаимствовала из вашего подсознания, почти не оставляет места для сомнений. Разрушенный город. Город, уничтоженный бомбардировкой.

Настала очередь Торопа рассмеяться:

— Если говорить об образах разрушенных городов, то их в моем подсознании столько, что у Мари будет слишком большой выбор! И это вовсе не конец света. Даже не инфокрах.

— Вы не знаете, о чем говорите. Вы не представляете, на что способен ради достижения собственных целей мозг, мутировавший, как у Мари.

— Ей совсем не нужно разрушать всю планету, чтобы грохнуть этот паршивый спутник, — сказал Тороп. — Не беспокойтесь, доктор. Если какое-то дело окончилось провалом один раз, это еще не значит, что все последующие попытки тоже обречены на неудачу. Вы ни в чем не виноваты и не должны казнить себя.

— Нам всем есть за что казнить себя, — бросил Даркандье, поворачиваясь к выходу. — Доброй ночи, господа.

Тороп попытался избавиться от нехорошего предчувствия по поводу «генеральной репетиции», упоминавшейся в «Дневнике Мари Зорн». Даркандье, конечно, прав. Спутник будет уничтожен. Но произойдет что-то еще, гораздо более важное.

Тороп почувствовал, как крупные капли дождя упали на его лицо. Наступила ночь, и плотный слой облаков поглотил звезды. Улучшение погоды оказалось кратковременным.

— Пойдем под крышу, — сказал Данцик, поднимая воротник куртки.

45

Романенко несколько мгновений смотрел на скупо освещенное здание посольства за высокой оградой. Он ушел посреди ночи, сославшись на необходимость срочно проверить разведданные, поступившие от одного из информаторов. Накануне несколько сибирских регионов объявили о выходе из состава России. Базирующийся во Владивостоке военный флот полностью перешел на сторону мятежников. Поговаривали, что спецназ Министерства внутренних дел и подразделения морских пехотинцев сражаются за контроль над этим стратегически важным, крупным портом на Тихоокеанском побережье. На подмогу войскам, подавляющим партизанские отряды в районе Байкала, были направлены десантники, подчиняющиеся центральным властям. Вечером по кабинетам разведслужбы пронесся слух, что весь полуостров Камчатка перешел под контроль сепаратистов.

Всплеск хаоса в историческом развитии страны предоставил Романенко уникальную возможность осуществить свои планы. Он ускорил процесс подготовки, который длился уже несколько недель.

Полковник бросил последний взгляд на старое здание, где пятнадцать лет назад угодил в капкан на пути к вершинам карьеры. Тогда его произвели в полковники, но он так и не сумел покинуть посольство. Романенко не чувствовал почти никакой благодарности к государству, армии или разведслужбам. Если он и отдаст им на съедение Горского, то только для того, чтобы тот не дышал ему в спину те двадцать или тридцать лет, которые полковник еще надеялся прожить на этом свете. Обмануть можно было Российское государство, армию и даже разведслужбы, но только не этого сибиряка.

Полковник тронулся с места. Поехал по шоссе на юг. Стояла великолепная казахская ночь конца сентября — теплая, тихая, с миллионами звезд и тонким серпом прибывающей луны над самым горизонтом. Эта ночь, предчувствовал Романенко, станет венцом его жизни. В ближайшие часы его судьба совершенно изменится, возьмет курс на уединенную жизнь в роскоши, посвященную тренировке разума, изучению стратегии, военной истории и подводной охоте.

Кораллы на южном побережье Квинсленда, где, подобно гигантским четкам, раскинулся под водой Большой Барьерный риф, — просто заглядение. Зарегистрированное в Сиднее некоммерческое товарищество, единственным акционером которого был Романенко (естественно, под вымышленным именем), только что приобрело дом на побережье. Примерно две недели полковник будет путешествовать на самолете, корабле и машине. Путешествие закончится в полнолуние, когда воды Тихого океана будут переливаться под лучами ночного светила.

Обшарпанная, покосившаяся многоэтажка, куда направлялся Романенко, стояла в бедном русском квартале. Полковник остановил перед входом взятый напрокат автомобиль «хонда». «Ниссан» еще утром был брошен среди холмов к востоку от города. Вторая нанятая «хонда» ждала с другой стороны здания, когда господин Веркович соизволит воспользоваться ею.

Войдя в подъезд, Романенко ощутил легкое покалывание в области сердца и тяжесть дурных предчувствий в желудке. Он чувствовал себя студентом, отправляющимся на первое свидание.

Он поднялся по шаткой лестнице на четвертый этаж, где не было ни души, свернул в коридор и быстро подошел к двери в глубине лестничной клетки. Его рука, вставлявшая ключ в замочную скважину, почти дрожала от возбуждения.

Войдя в квартиру, он нос к носу столкнулся с какой-то незнакомой женщиной. Она совершенно не была похожа на влюбленную студентку. Маленькая головка с длинными и давно не мытыми светлыми волосами, голубые глазки размером с игольное ушко, суровый, жестокий взгляд, веснушки и губки бантиком. Он увидел перед носом черное металлическое дуло пистолета «зиг-зауэр» калибра 9 мм. Романенко продолжал фиксировать данные машинально, по привычке, повинуясь рефлексу, приобретенному такими усилиями и замершему только после того, как огромная оранжевая вспышка бросилась на полковника и поглотила его вместе с грезами о Тихом океане.

* * *

Женщина произнесла в телефонную трубку заранее условленную фразу. Как договаривались. Все прошло удачно. Романенко пришел. Она уже ждала его, хотя и опередила всего на несколько минут. Марков отправил сигнал тревоги в последний момент. Она упаковала тело полковника в его собственный чемодан, чтобы потом закопать. Как договаривались. Да, она заберет «ниссан» полковника, машина исчезнет. Как договаривались, положите наличные в условленное место.

Подавив безумный приступ нервного смеха, Горский подтвердил: никаких проблем, американские доллары будут. В условленное месте. Как договаривались.

Собеседники повесили трубки одновременно.

Горский несколько секунд размышлял, не снимая руки с телефонного аппарата.

Чуть поодаль в той же комнате Марков занимался делом — наводил справки, роясь в каких-то делах, а Власьев и его хакеры трудились над своим заданием. Они перехватили файл, ночью отправленный полковником в Москву. Для этого в Сети была создана незаметная развилка, по которой поток данных поступал в систему, контролируемую хакерами. Сейчас они завершали операцию по удалению информации, ранее заложенной Романенко в память компьютеров ГРУ. Они вводили килобайты программного кода со своих старых клавиатур, потемневших от времени и постоянного использования.

Меньше чем через два часа тело полковника, его чемодан и личные вещи исчезнут под метровым слоем земли на краю унылой степи. Его автомобиль будет разобран на запчасти, которые немедленно распродадут на черном рынке. Его компьютер окажется разрушен вирусом. А предательский файл сотрут прежде, чем начальники Романенко прочитают его в центральном московском офисе.

Романенко сам сделал все, чтобы замести следы. Он исчез. Испарился с поверхности планеты и из истории человечества, словно его никогда не существовало.

Горский посмотрел на Маркова и громко рыгнул, как после хорошего обеда.

— Приведите мне эту старую сволочь, — приказал он, раскуривая сигару «Давыдофф».

Справиться с нервами, расшатанными напряжением последних недель, могла только эта вредная привычка. Ситуация ухудшалась день от дня. Последний краткий сеанс связи с Кочевым, два дня назад, произвел эффект торпеды, посылающей судно на дно. «Прекращаем операцию, — сообщил представитель Кочева. — Поиски Мари Альфа заморожены. Все ложатся на дно».

Блестящая победа над Романенко выглядела мелким эпизодом. Великие сибирские бароны были обеспокоены тем, что Горский не рвется отправлять свои отряды на помощь сепаратистам. Возникла серьезная проблема: как объяснить, что он занят другими делами?

За доктором отправились братья Петровские. После вынужденной голодовки и отказа сотрудничать Уолша подвергли новой пытке: на сорок восемь часов полностью лишили все его органы чувств возможности воспринимать какие-либо ощущения. Специально предназначенный для этого контейнер доставили вертолетом из Новосибирска. Уолш получил дополнительную пятиминутную порцию внутривенного питания, и — оп! — добро пожаловать в камеру, обитую мягкой тканью, где темно и абсолютно тихо, даже звук вашего собственного голоса тут же поглощается губками из минеральных веществ, составляющими основную часть обивки изолятора для буйнопомешанных. Это происходит настолько быстро, что вы сами не успеваете услышать своих слов.

Старый осел растерял былую спесь. Желтоватый цвет лица, пожелтевшие белки глаз, губы и руки трясутся. Доктор горбился, как старый гриф. Он съежился на стуле. Братья Петровские встали у него за спиной, как две статуи.

— Мерзавцы… — пробормотал старый упрямец.

Горский указал пальцем на одного из братьев Петровских, того, что стоял слева. Он никогда не знал, кто из них кто, — да и какая разница?

Петровский, стоявший слева, ударил доктора в лицо. Теперь, когда Уолш перенес жестокие испытания, любой, даже слабый удар стоил десяти.

Указательный палец Горского, как стрелка метронома, нацелился на другого Петровского.

Уолш раскололся с первого же захода, после второй затрещины, отвешенной правым Петровским.

— Что вам нужно, Горский? — Он выплюнул эти слова вместе со сгустком крови.

— Прежде всего, доктор, мне нужно успокоить нервы. Вам повезло, сегодня я не возьмусь за бейсбольную биту собственноручно.

Он приказал Петровским повторить, просто для развлечения. Кулаки врезались в лицо Уолша как в дряблую боксерскую грушу.

— Хвати-и-ит! — завопил Уолш. — Я скажу все, что вы хотите!

— Это звучит уже гораздо лучше, дорогой доктор. И что же, по-вашему, я хочу знать?

— Я… я не знаю, — простонал доктор. — Скажите мне… А я расскажу все.

— Как долго вы работаете на этих психов?

— С весны прошлого года. Меня свел с ними Тиссен, вы его хорошо знаете.

С тех пор как Горский внезапно вернул себе полный контроль над делами в медицинском центре, Тиссен, Зулганин и прочие выразили полную готовность к сотрудничеству. С ума можно было сойти, каким словоохотливым оказался Тиссен в руках близнецов Петровских.

— Угу, — пробасил Горский. — Знаю. Зачем же скрывать от меня правду?

— Ка… какую правду?

Короткое движение указательного пальца в сторону левого Петровского. Немедленное применение санкций. Тумак сбросил Уолша со стула.

— Хватит, прошу вас, — простонал тот.

Правый Петровский заботливо усадил его назад, обращаясь как с предметом, который жаль сломать слишком быстро.

— Я хочу услышать правду о младенцах. Вы сказали, что Ариана Клэйтон-Рошет не может иметь детей и что она захотела получить собственных клонов. О'кей. Но вы не сказали, что эти младенцы станут объектами генетических манипуляций, доктор. А это — большая ложь.

— Я… я… черт возьми, это техническая необходимость! Проблема сроков, которую я должен был…

— Молчать! — прорычал Горский. — Вот почему у нее и начался этот проклятый психоз. Значит, ни я, ни суррогатная мать не виноваты, а ваша идиотка уничтожила два десятка наших людей! Что это за манипуляции, доктор?

— Я… я уже говорил, это чисто технические детали. Я… Это довольно сложно для неспециалиста.

Левый указательный палец Горского поднялся вверх.

— Нет! Нет! Подождите! Я скажу! — завопил Уолш, втягивая голову в плечи.

Горский знаком велел Петровскому остановить замах на верхней точки траектории.

— Я… Эта проблема связана с клеточными «таймерами»… После первого успеха с клонированием Долли в тысяча девятьсот девяносто седьмом году ученые быстро поняли: новорожденные ягнята появлялись на свет уже старыми. Словно записанная на клеточном уровне информация о возрасте объекта копируется вместе с клетками. Это один из вопросов, которыми я занимался после отъезда из Шотландии. Мои исследования прекратились, но, когда объявились Тиссен и его казахские друзья с необходимой суммой денег, мне быстро удалось найти решение.

— О чем вы говорите, черт бы вас побрал?!

Уолш рукавом вытер кровь, струившуюся изо рта и разбитой брови, втянул кровавые сопли.

— О моем метапротеине ВКН.

— ВКН? Что это такое?

— Возвращение к нулю. Это автоматическая клеточная программа — термин из информатики, но в нашей дисциплине он неплохо прижился, а информатика позаимствовала у нас слово «вирус»…

— Короче, доктор! — взревел Горский. — Как действует этот протеин?

— Это немного больше чем просто протеин, но, боюсь, вам не хватит терпения… ВКН позволяет клеткам на этапе внутриутробного развития вернуть «таймер» на нулевую отметку. Этот протеин вырабатывается определенной цепочкой генов, которую я специально изменил. В общем, когда рождается младенец-клон, его «таймеры» обнуляются, причем без вредных последствий для нормального развития клеток. Вот в чем суть ВКН.

— Почему вы не сказали мне об этом?

— Таковы были условия, выдвинутые моей клиенткой. Она и так была недовольна, что вам сообщили о клонировании. Она хотела, чтобы остальным участникам проекта я давал как можно меньше информации.

— Доктор Уолш, если вы скроете от меня еще что-нибудь…

— Я… нет… ах да, правда, есть еще одна деталь, о которой она меня просила.

— Что за деталь?

— Она хотела, чтобы малыши появились в назначенный день.

— День? Какой день?

— Я приступил к оплодотворению яйцеклеток, следуя ее указаниям, и, кроме того, изменил группу генов так, чтобы они произвели гормоны, способствующие началу родовых схваток. Благодаря разработанной мною методике «клеточного таймера», я запрограммировал начало родов на ночь с двадцатого на двадцать первое марта две тысячи четырнадцатого года, то есть на весеннее равноденствие. А оплодотворение произошло двадцать первого июня прошлого года, в день летнего солнцестояния.

— Что это еще за даты?

— Какой-то мистический бред, я полагаю.

— Очень хорошо, — произнес Горский. — Перед тем как мы перейдем к заключительной части нашей встречи, вы, дорогой доктор, не откажете мне в любезности и позвоните вашей драгоценной клиентке, которая увлекается мистикой.

— Я… Это невозможно. После того как она расторгла контракт, я не знаю, как с ней связаться.

Горский расщедрился на роскошную улыбку, которая сделала бы честь крокодилу:

— Не беспокойтесь. У нас есть все что нужно.

— Но… что я должен сказать ей?

— Правду, доктор. Вы скажете ей, что мы мечтаем возместить убытки, понесенные ею и ее религиозным объединением.

Доктор был далеко не дурак. Его помутневшие глаза хищной птицы сверкнули.

— Вы смеетесь?

— Нет, не смеюсь. Вы скажете ей, что мы рассматриваем гибель наших людей как своего рода аванс по возмещению убытков. Мы просто списываем это со счетов и не будем мстить. Кроме того, вы сообщите ей, что мы доставим заказанный груз, как и было оговорено. Но с опозданием на несколько месяцев.

— Вы шутите? Да она больше слышать о нас не хочет! Она не поверит мне.

— Знаю, — бросил Горский. — Но у нее почти нет выбора. Вы — лучший, доктор, и она это понимает.

— Нет. Я стар. Сейчас наверняка появилась куча юнцов, готовых сделать это просто так, чтобы нарушить закон…

— Возможно, но у них нет налаженного канала снабжения, как и у вашей клиентки. Напомните ей об этом.

— Не думаю, что это сработает, — с сомнением произнес доктор.

— Без труда не вытянешь и рыбки из пруда, а степень вашего энтузиазма оставляет желать лучшего. Разговаривайте с ней поэнергичнее, чтобы братьям Петровским не пришлось вас подбадривать. У них дурные манеры. Я уж и не говорю о «ящике».

Уолш ничего не ответил, лишь снова втянул голову в плечи.

Тем же вечером Горский откупорил шампанское. Сработало. Черт, сработало. При условии, что ей не придется потратить больше ни цента, эта баба согласилась принять новую суррогатную мать — абсолютно здоровую, профессионалку, как объяснил медик.

— Она примет ее от вас как подарок на память, — добавил он, воспользовавшись выражением Горского.

Экстренное послание, заархивированное и зашифрованное, уведомит Ариану Клэйтон-Рошет о дне и часе прибытия груза. К тому моменту срок беременности у новой женщины уже достигнет нескольких месяцев. С самого прибытия в Канаду все заботы о подопечной возьмет на себя организация сектантов.

Ноэлитка сначала кривилась от досады, заставила упрашивать себя, но финансовые аргументы и возможность осуществить операцию в кратчайшие сроки уменьшили недовольство клиентки.

Горский все рассчитал верно. Кандидаты, способные заменить Уолша, не ломились в двери Ноэлитской церкви.

— Мы облажались, — сказал Горский женщине на экране, — и приносим извинения. Но мы оба знаем, что первые эксперименты всегда заканчиваются провалом. Ведь именно так удается «расширить пределы возможного», верно?

Горский уже много дней пачками глотал скучные, бесцветные сочинения секты. Он знал их жаргон и излюбленные словечки наизусть.

Женщина улыбнулась. В ее взгляде вспыхнул огонь.

— Да, вы, конечно, правы, — произнесла она.

Горский убедил ее.

Потом Горский поставил доктора перед выбором. Для этого он привел его в подвал, с водопроводом и канализацией. И с системой, подвешенной к потолку, — блоками, цепями и прочей дребеденью.

Под этой конструкцией стояла большая металлическая бочка. Над ней поднимался едкий зеленоватый дым.

Когда подчиненные Горского привязали Уолша к цепям и подняли над бочкой, доктор издал протяжный вопль.

Горский, знаток в подобного рода делах, дал крику положительную оценку. Он вонзил зубы в красивое сочное яблоко и сожрал его в три приема.

— Отличный голос, доктор, вам бы в опере петь. Я объясню, что здесь происходит. Это полная бочка серной кислоты, она ждет только вас. Я хочу, чтобы вы хорошенько почувствовали это, так сказать, на практическом примере.

Он бросил огрызок яблока в зеленую жидкость. Подручные Горского опустили Уолша к самой поверхности кислоты, на которой появлялись и лопались пузыри.

— Нет, нет, нет, — стонал доктор.

— Вот мои условия: вы будете делать все, что я велю, и тогда мои ребята не опустят вас в это славное маленькое джакузи. Вы изготовите продукт, который мне нужен, операция завершается стопроцентным успехом, и вы не кончите свои дни в этой бочке. Я достаточно ясно выразился?

— Горский, опустите меня, умоляю, — простонал доктор.

— Если я сейчас вас опущу, то подниму назад дымящийся скелет, причем еще живой. Вы хорошо меня поняли, доктор?

Уолш отлично его понял и стал тише воды ниже травы. Настоящий ангел во плоти. Он внимательно слушал все указания Горского.

— Вы будете спать в лаборатории. И выйдете оттуда только после того, как закончите работу.

— Что я должен сделать?

— Создайте вирус, доктор. Жуткий смертоносный вирус, который будет очень быстро улетучиваться. Пусть его нельзя будет обнаружить с помощью ни одной из существующих систем. Я хочу, чтобы этот вирус мог меньше чем за десять минут убить все живое в радиусе ста метров. И так же быстро исчезнуть. Я хочу, чтобы этот вирус могла перевозить беременная и чтобы она могла бы активировать его.

— Каким образом?

— После того, как произойдет распознавание цели в лицо или по голосу. Мне плевать как. Придумайте что-нибудь. Я хочу, чтобы она применила его, когда окажется рядом с этой бабой — там, в Канаде.

Уолш ничего не ответил, только медленно покачал головой, как будто внезапно все понял.

Часть пятая

ВСЕОБЩЕЕ ЗАРАЖЕНИЕ

Таким образом, истина — не то, что нужно найти, обнаружить, но нечто, что необходимо создать и что дает имя самому процессу.

Фридрих Ницше

46

Прошли дни, а затем недели. Наступила зима. Вскоре на Канаду обрушились волны холода. Бесконечные метели принесли с собой тысячи тонн снега, завалившего все вокруг. Говорили, что в Северной Атлантике столкновение теплых воздушных масс, пришедших с экватора, и арктических течений вызывало постоянные штормы, которые бушевали вдоль всего побережья Гренландии. Недавно там зафиксировали ускоренное таяние части прибрежных ледников. Одним славным ноябрьским утром бури оторвали от Берега короля Фредерика VI кусок льда величиной с Корсику, который поплыл на юго-восток, по Лабрадорскому течению, достиг Азорских островов, где был подхвачен южной ветвью Гольфстрима, забросившего его на траверс Канарских островов. Там с ним столкнулись несколько торговых судов, а также корабль Королевского флота Великобритании. Ледяной монстр раскололся на несколько гигантских айсбергов, которые тоже стали дробиться — до тех пор, пока западноафриканские рыбаки не увидели впервые в жизни, как ледяной блок размером с шестнадцатиэтажный дом дрейфует в открытом море напротив острова Тенерифе.

Что же касается человеческих дел, то здесь сибирский конфликт явно решил потягаться с капризами природы: широкомасштабные сражения танковых армий, бои истребительских эскадрилий в Красноярском крае и Новосибирской области, толпы беженцев, наводнившие разбомбленные дороги, распад некогда единой территории на множество отдельных. Одни районы находились под контролем сил, лояльных Москве, другие — в руках сепаратистов. Существовала угроза грандиозного столкновения на море, у Камчатки, между противостоящими флотами Владивостока и Мурманска. Не исключали и того, что президент Российской Федерации в случае разгрома подчинявшихся ему войск нажмет красную кнопку.

Состояние Мари почти не изменилось. Излучение биофотонов, судя по всему, достигло предельного значения. Развитие зародышей протекало без каких-либо проблем. Даркандье и Черепаха Джонсон дни напролет собирали данные, составляли диаграммы, писали программы, проверяли, перепроверяли и переперепроверяли результаты анализов. Тороп по сто раз на дню слышал слова вроде «нуклеиновые кислоты», «транскриптаза», «фосфорнокислые основы», «нейротрансмиттер» и все в таком духе. Когда Даркандье приподнимал веки Мари, ее мертвый взгляд излучал кобальтово-синий свет. Он помещал фотоэлектронный элемент перед ее глазами и невозмутимо называл цифру, часто одну и ту же, с точностью до нескольких десятых долей, и Черепаха тут же вносил ее в свои таблицы.

Данцик тратил свое время на составление собственной версии бортового журнала. Тороп разделался с его книгой за сутки. «Славная книженция в жанре научной фантастики, — подумал он. — Но все-таки совершенно непонятно, почему „Квакеры Земли“ считают ее своим Кораном». Допустим, Даркандье предвидел нынешний климатический хаос. В книжке было полно описаний разных природных катастроф, они задавали ритм сюжету, были бесконечно повторяющимся и постоянно меняющимся лейтмотивом. Тайфуны, грозы, подъем уровня Мирового океана, торнадо — все это там было, но Тороп знал, что уже в конце прошлого века предвидеть подобные климатические явления было несложно. До него доносились отголоски конференций по проблемам парникового эффекта — «Рио 92», «Киото 97» и прочих, причем Тороп сам не очень-то понимал, как это происходит. Вести, пусть и с опозданием в несколько месяцев, доходили до него и в окруженном врагами Сараево, и в узбекских степях. Данцику для этого достаточно было просмотреть газеты за чашечкой утреннего кофе.

На улице стало холодно. Очень холодно. Серый, дождливый кокон предыдущих месяцев сменился двухчастным ритмом ясных, солнечных дней, когда термометр уверенно опускался до минус двадцати градусов по Цельсию, и снежных буранов, приходивших с Аляски и северо-западных территорий. Во время снегопадов температура падала еще ниже. В национальном парке Вуд-Баффало, на севере провинции Альберта, и в районе озера Атабаска в Саскачеване одной декабрьской ночью зафиксировали показатели, которые могли бы соперничать с температурой на антарктической станции «Восток».

Приближался Новый год, окутанный снежной пеленой.

Тороп и Данцик занялись подготовкой к празднику и новогодним ужином. Они нарядили небольшую елку рядом с постелью Мари. Ветви хвойного дерева сливались с листвой других растений, стоявших вокруг, а гирлянды терялись на фоне целой кучи светодиодов, трубок и экранов, мерцавших вокруг неподвижного тела. Тороп и Данцик купили лосося, омаров, индеек, лосятину, сладкий пирог, французское шампанское. Черепаха Джонсон и Данцик встали к плите. А Даркандье не отрывался от медицинских приборов.

Они ужинали вчетвером возле стерильной камеры. На елке мигали гирлянды. Глаз-монитор нейроматрицы невозмутимо наблюдал за происходящим.

Мари по-прежнему не выходила из комы.

2014 год начался с мощных снежных бурь.

* * *

Если бы год назад какая-нибудь гадалка, раскинув карты, предсказала Торопу подобный поворот в его судьбе, такие жизненные перспективы, он бы подумал, что его гнусно обманули.

Неделя за неделей мрачное настроение Даркандье было естественным фоном жизни, как арктическая зима, обрушившаяся на всю Северную Америку.

Состояние Мари не изменялось, а развитие младенцев казалось абсолютно нормальным. Живот женщины превратился в славный круглый пузырь, белая, полупрозрачная кожа натянулась до предела, по находившимся под ней кровеносным сосудам как будто пробегал голубой огонь.

Младенцы действительно оказались девочками. Два крошечных монозиготных близнеца, развивавшихся из одной яйцеклетки. УЗИ младенцев-клонов позволяло фиксировать излучение биофотонов, которое в сто раз превышало нормальный уровень, причем оно было почти постоянным, задавалось аналогичной деятельностью материнского организма и находилось в диапазоне, соответствующем ультрафиолетовой части спектра.

Те немногие научные данные, которые Торопу удавалось понять, складывались в его сознании в угрожающую картину. Однажды он застал Даркандье врасплох в каком-то углу.

— Скажите-ка, УФ-лучи… да, эти ваши ультрафиолетовые биофотоны… разве излучение подобного типа не вызывает раковых заболеваний?

Даркандье ответил странной ухмылкой:

— Как забавно устроена природа, а? Представьте себе, шизофреники как раз обладают иммунитетом к опухолевым заболеваниям подобного типа. И это совершенно поразительно. Тем не менее излучение биофотонов такого уровня должно было бы убить зародышей… Но они, наоборот, приспосабливают свой обмен веществ к условиям существования вместе с Космическим Змеем.

Тороп нахмурился:

— Вы хотите сказать, что они будут с рождения шизофрениками?

Даркандье промолчал.

Это могло означать все что угодно.

В марте напряжение внезапно стало нарастать. Все знали, что роды связаны с опасностью для Мари и младенцев. С другой стороны, Тороп не исключал, что в параноидальных предсказаниях Даркандье могла быть доля правды. У него возникло странное предчувствие еще в тот день, когда Мари Зорн вбросила свой пятидесятистраничный дневник в память нейроматрицы. Но Тороп также знал, что его неоднократные контакты с девушкой дают ему определенное преимущество перед остальными. Он отчасти понимал, что чувствует Мари. Между ними установилась некая смутная эмпатия, существующая помимо всяких «нейронексий» и «TP-сопряжений», связавших их друг с другом.

Тороп мало что смыслил в науках, изучавших движение информационных потоков и законы функционирования мозга, но твердо был уверен в одном: Мари сделана совсем из другого теста, чем тот псих, личность которого Даркандье так неудачно воспроизвел в нейронной машине. Девушка не была вампиром-кровопийцей или пироманом-самоубийцей. Тороп не мог даже предположить, что она собирается сделать со спутником в момент его запуска. У него было ни малейшего представления о ее целях или об истинном потенциале. Но он точно знал: у Мари есть какие-то виды на этот спутник. И эти планы не имеют ничего общего с обычным терроризмом. Это было нечто иное, чем просто падение в плотные слои атмосферы.

Наступило весеннее равноденствие.

Занималась заря. Этим утром, которое Торопу было суждено запомнить на всю жизнь, Данцик вставил в лазерный стереопроигрыватель старый диск группы «Portishead». Унылые синтезированные звуки скрипок и ритм, тяжелый и подвижный, стали фоном для первых всполохов восхода. В Канаду пришла ранняя весна. Уже несколько дней солнце упорно стремилось растопить снег, накопившийся за зиму. Небо полностью очистилось от туч. Последние предутренние звезды купались в бездонной синеве.

Затем из дальней комнаты донеслись звуки, которых все ждали уже многие часы. Их немедленно распознали, как будто соответствующая аудиозапись хранилась где-то в самом дальнем углу человеческой памяти.

В ту же секунду Тороп и Данцик подняли голову от книг, над которыми они сидели с раннего вечера, притворяясь, что читают. Оба молчали. Они ждали и лишь переглядывались, не видя друг друга, взгляд каждого из них терялся где-то на рубеже событий, реконструируемых при помощи слуха. Почти одинаковые крики двух новорожденных смешались воедино, добавляя странный полифонический контрапункт к музыке «Portishead».

Примерно через час дверь комнаты открылась, громкость композиции «плач младенцев» резко увеличилась. Тороп и Данцик увидели, что Даркандье вышел из стерильной камеры. Его белый халат был запятнан кровью, маска по-прежнему закрывала нижнюю часть лица. Он аккуратно снял хирургические перчатки из латекса. Его длинные черные волосы, покрытые прозрачной полиуретановой пленкой, были собраны в хвост и перевязаны ленточкой.

Медленным, размеренным шагом Даркандье направился к Торопу и Данцику. Его лицо было суровым, напряженным и усталым.

Тороп и Данцик встали.

— Ну что? — вырвалось у Торопа.

Даркандье вздохнул:

— Младенцы живы. Они будут жить.

Тороп зафиксировал и эту информацию, и ту, которая была скрыта за ней.

— А Мари?

Даркандье молчал.

Оттолкнув ученого, Тороп бросился в комнату.

Врач что-то сказал ему вслед, но Тороп уже открывал дверь в стерильную камеру.

Шторы были опущены, только мониторы, циферблаты и диоды отбрасывали подвижные, цветные отблески на прозрачный гроб.

Черепаха Джонсон стоял рядом с кроватью и вводил данные в ноутбук, подключенный к черной машине.

В самой глубине комнаты Тороп увидел чью-то фигуру. Кто-то склонился над чем-то вроде колыбели из прозрачной резины. Внутри он различил два крохотных тельца, они шевелились и пищали.

Накануне, после того как матрица подтвердила, что роды были запрограммированы на гормональном уровне и начались после внезапного выброса протеинов неизвестного происхождения, Даркандье и Черепаха вызвали акушерку.

Она была наполовину гуронкой, наполовину канадкой английского происхождения. Ее звали Джоанна, и, насколько понял Тороп, она входила в ряды «Квакеров Земли». Ему не удалось обменяться с ней ни словом — у нее просто не было на это времени.

Тороп подошел к Черепахе Джонсону.

И увидел тело Мари. Оно неподвижно лежало под стерильным колпаком, как прекрасно сохранившаяся мумия в стеклянном саркофаге. Залитая кровью и плацентарной жидкостью простыня валялась в тазу, стоявшем в ногах кровати.

Черепаха выглядел встревоженным. Нахмурившись, с суровым, замкнутым лицом, он листал колонки данных на экране.

— Как она? — с беспокойством спросил Тороп.

Черепаха Джонсон ответил, не отводя взгляда от экрана:

— Не очень хорошо… После рождения малышек мы теряем ее. Джо-Джейн предсказывает прекращение жизненных функций организма в течение нескольких часов. Даже Даркандье больше ничего не может сделать. — После паузы, заполненной гулом электронной техники, он добавил: — Мне жаль, Тороп.

Тороп ничего не ответил. Он долго смотрел на молодую женщину, безмолвно умиравшую под герметичным куполом. Потом, так же молча, подкрался к колыбели.

Акушерка улыбнулась, но решительно протянула ему маску и перчатки. Надевая их, Тороп разглядывал малышей, которым было всего несколько часов от роду.

Обычные дети. Маленькие девочки со светлыми волосами и очень чистой кожей. Мечта психа, свихнувшегося на борьбе за «чистоту расы». Два младенца попискивали и лепетали. Джоанна только что запеленала их и накрыла маленьким шерстяным одеялом.

Склонившись над колыбелью, Тороп обратил внимание на то, что сначала принял за отблеск от экранов, установленных в комнате.

Глазки младенцев были скорее фиолетовыми, а не голубыми, они излучали свет как два лазерных луча, спрятанных под складочками век. В какой-то момент Торопу показалось, что по их хрусталикам пробежали какие-то странные переливы.

Он изумленно посмотрел на акушерку.

— Ничего… — ответила она. — Они прекрасно будут с этим жить. Ведь они — Дети Космического Змея.

Тороп промолчал, глядя, как младенцы с фиолетовыми глазками барахтаются в колыбели.

Через мгновение в комнату вошли Данцик и Даркандье. Данцик несколько секунд постоял возле Торопа, разглядывая младенцев, и сел у изголовья Мари.

Тороп взялся присмотреть за детьми, Джоанна пошла отдыхать.

Солнце поднялось уже достаточно высоко, когда за спиной Торопа начались трезвон и писк сигналов. Черепаха Джонсон и Даркандье вполголоса переговаривались, их голоса звучали напряженно. Тороп обернулся.

Данцик не сводил глаз с экрана медицинского зонда. Монитор, стоявший у изголовья кровати, пересекла горизонтальная линия. Прямо над ней мигало сообщение системы. Лицо Данцика стало мертвенно-бледным, глаза подернулись влажной пеленой. Даркандье схватился за голову, уставившись в точку, которая, видимо, находилась за сотни световых лет отсюда. Черепаха Джонсон молча смотрел на залитый солнцем пейзаж за окном. Нейроматрица невозмутимо возвышалась над этой немой сценой, разглядывая всех с высоты своего синеватого экрана. Нежные трели сигналов не умолкали. Акушерка проснулась, разбуженная звуками, похожими на музыку небесных сфер.

Был уже почти полдень.

Тороп понял, что Мари Зорн только что умерла.

47

Насколько Торопу было известно, когда обсуждали церемонию похорон Мари, среди членов «Нации киборгов» возник спор.

У Мари не было родственников, власти не знали о ее существовании, поэтому все были согласны с тем, что смерть Мари Зорн останется тайной. Затем обитатели Бункера начали спорить, какой из двух обрядов — кремация или погребение — более уместен. Говорили, что молодой «киборг» Пало-Альто выступил с предложением: закатать тело Мари в блок из композитного углеродистого пластика — эта штука была похожа на вещество, в которое погрузили Хана Соло, героя фильма «Империя наносит ответный удар». С той лишь разницей, что Пало-Альто предлагал сделать простой черный параллелепипед, вроде надгробного камня или черного монолита из фильма «Космическая одиссея 2001 года». Позже Лотус объяснила Торопу, что Пало-Альто создавал такие произведения искусства.

Победили «Квакеры Земли», Лотус, Тороп, Вакс, двое его собратьев по острову и две девушки, которые выращивали анаконд. Тело Мари было сожжено, а пепел развеян с крыши Бункера. Это произошло одной прекрасной и очень теплой ночью. «Мари должна вернуться к Изначальному Огню, а ее пепел снова станет частью биосферы. Она бы этого хотела», — проговорил Даркандье, чеканя каждое слово.

Тороп был согласен с этим на все сто процентов.

Затем жизнь снова пошла своим чередом. Первые дни в доме номер десять по улице Онтарио были отмечены ожиданием.

Тороп читал одну из книжек, которые Данцик привез с собой. Это было научное сочинение по астронавтике некоего Вима Даннау, написанное лет десять тому назад. С некоторых пор Тороп собирал всю возможную информацию о космодроме в Манитобе и программе стартов на текущий год. Он чувствовал потребность срочно обновить свои знания в области космической навигации.

После смерти Мари и рождения близнецов все обитатели Онтарио, 10, ожидали, что в информационных сводках сообщат о новой катастрофе — спустя двенадцать лет, почти день в день, после гибельного пожара на станции «Мир». Но шли недели, а ничего не происходило. Никаких нападений на станцию «Альфа» или новое поколение автоматизированных орбитальных фабрик. Ничего.

На космодроме имени Черчилля, в Манитобе, говорили лишь о том, что запуск новых аппаратов приходится откладывать по причине катастрофически плохой погоды. Обратный отсчет останавливали уже трижды — из-за ветров, гроз, снегопадов…

Это привело к ожесточенной полемике между руководителями космодрома и частным акционерным обществом, осуществлявшим проект по запуску массивного спутника японского производства и длинной серии аналогичных аппаратов, которые должны были последовать за ним. Сложившееся положение дел угрожало нарушить весь график работ. Компания «Орбитех», осуществлявшая запуски в рамках программы «Имхотеп» по заказу частного консорциума «Гамео», зарегистрированного в Борнео, уведомила диспетчеров, что ее клиенты отказываются переносить сроки реализации проекта. Руководители космодрома указали на то, что спутник «Имхотеп» не имеет на своем борту какой-либо системы для научных экспериментов. Речь шла о массивном автоматизированном служебном модуле, созданном по образцу тех модулей станции «Альфа», на которые распространялся режим открытого патента. В ответ консорциум «Гамео» разместил в Интернете открытое письмо, доказывая, что зарезервировал для запуска временное окно, заплатив космодрому много миллионов долларов. Малейшая задержка грозит солидной неустойкой, и ее размеры с каждым днем будут расти в геометрической прогрессии, утверждал адвокат консорциума, алчно облизывавшийся при мысли о компенсации ущерба и процентах, которые ему удастся выбить из ответчика.

Имхотеп — знаменитый строитель пирамид фараона Джосера… Все указывало на то, что речь идет о секте.

Спутник «Имхотеп» был лишь первым этапом. Затем на ту же орбиту планировалось вывести дополнительные модули. Далее АО «Орбитех» намеревалось арендовать четыре места на борту пилотируемого космического корабля для экипажа космотрудяг, которые смонтируют и протестируют базовые модули новой орбитальной станции. Еще через год предполагалось запустить другие модули и так далее, причем их сборка будет осуществляться прямо на орбите, а экипажи станут сменять друг друга. К 2025 году вокруг служебных модулей «Имхотеп» станции «Омега» планировалось создать семь орбитальных комплексов, подобных «Альфе 2», и каждый из них был рассчитан на одиннадцать человек.

Одиннадцать человек. То есть в каждый орбитальный комплекс помещалось по одному клону каждого из членов Венца Избранных. Семь раз по одиннадцать живых копий. К 2035 году клоны достигнут зрелости и будут способны работать самостоятельно. Установив плазменный двигатель в задней части корпуса станции или воспользовавшись совершенно иным технологическим решением, доступным к тому времени, они смогут за считаные недели добраться до Марса.

Такие расчеты сделал Тороп, пробежав глазами научный трактат Вима Даннау по астронавтике.

В течение многих недель ничего не происходило. Младенцы росли в заданном природой ритме, а полицейское расследование шло своим ходом: фальшивые личности Ребекки и Доуи были раскрыты. Говорили, что некий Александер Торп находится в бегах и его активно разыскивают все правоохранительные структуры Канады. Тороп начал всерьез подумывать о том, что нужно срочно покинуть страну, но что-то помешало ему решиться. Это были девочки Зорн, а также ожидание, когда же произойдет нечто особенное.

Этот долгожданный день наступил без предупреждения. Совершенно обыденно, если тут уместно подобное выражение.

Секта наконец сумела осуществить запуск спутника, и тот благополучно вышел на орбиту 20 апреля, на месяц позже, чем было запланировано. Пошли слухи, что религиозная организация якобы собирается отпраздновать это событие в ночь с 21 на 22 апреля, слушая разглагольствования своего гуру, укрепляя ряды адептов и возвращая скептиков в лоно Церкви.

Говорили, что в тот же вечер спутник секты произведет последнюю корректировку курса над Северной Америкой. Благодаря этой временной траектории он, совершив серию витков, выйдет на экваториальную орбиту.[161] Тороп лег спать. Вот уже несколько недель его каждый вечер раздирали противоречивые желания: инстинкт вопил о необходимости как можно скорее покинуть Канаду, а некое предчувствие, наоборот, властно приказывало остаться.

Тороп заснул, как будто провалился в черную воронку.

И ему приснился сон о Мари Зорн.

Она была скорбным ангелом всех умерших младенцев мира. Она несла их в своем чреве. Всех младенцев, запрещенных законом, малышей Освенцима, превратившихся в дым под серым небом Польши, крошек, только-только начавших познавать мир и спрашивавших, за что их зарубили ударами мачете, грудных младенцев, которых казнили, а они даже не поняли, что произошло. Она была всеми этими младенцами. Детьми, поглощенными мраком человечества, обреченного на крах, на власть посредственности, рядящейся в одежды гениальности, на беззаконие, выдаваемое за справедливость, на тиранию, обмотанную мишурой свободы, на невежество, играющее роль поэта, претендующего на знание истины, — человечества, преданного в руки диск-жокеев смерти.

Но Мари и ее детям предстояло в скором будущем изменить ход истории. В очередной раз. Природа оказалась весьма изворотливой особой.

Тороп почувствовал, как его выбрасывает в холодное межзвездное пространство. Он летел в синем море, в котором вспыхивали золотые зарницы. Он заметил, что кто-то плывет в пустоте. Это была Мари, она приближалась. И Тороп увидел всех ее детей — армию ангелов, миллион херувимов, чьи души лучами света уносились к самым далеким квазарам.

Тороп не мог последовать за ними, его сознание оставалось в границах земного притяжения, на ближней орбите планеты. Мари и ангелы-младенцы образовали целую колонию небесных светлячков, огромную ленту Мёбиуса, которая замкнулась над полюсами земного шара.

Ангел Мари Зорн подлетел к Торопу:

— Не бойся. Время пришло, вот и все.

— Я не боюсь, — ответил он серьезно.

— Новые Скрижали воплощаются в жизнь. Мы должны обеспечить передачу этих законов.

— Да, конечно, — согласился Тороп, ничего не понимая.

— Мои дочери — дети Космического Змея, им известна вся история человечества и этой планеты, они знают генетический код каждого живущего тут организма. Для них не существует принципиальной разницы между уровнями информации, из совокупности которой складывается этот мир. Тороп, позаботьтесь о них.

— Я буду беречь их как зеницу ока.

— Они будут признательны вам за это. И я тоже.

Тороп ничего не ответил.

Огромное кольцо младенцев-ангелов вспыхнуло неистовым ультрафиолетовым светом и принялось метать во все стороны нечто вроде огромной сети, гигантской паутины, состоящей из чистой энергии, которая охватила всю планету.

— Это нейросеть. Те, кто получит к ней доступ, смогут общаться с нами. Мои дочери и дети, которых они произведут на свет, будут обладать врожденными способностями, позволяющими их разуму входить и выходить из нейросети по собственному желанию.

— Что это такое? — выдохнул Тороп, глядя на эту красоту.

Бесконечное переплетение нитей золотисто-голубого света, переливавшегося в пределах ультрафиолетового спектра, не имело ничего общего ни с одной из известных технологий.

— Продолжение Эволюционистской Программы. Биосфера — это живое существо. ДНК находится повсюду. Это сеть.

— Сеть?

— Да. Она имеет дробную структуру. Границы, установленные математикой, физикой, биологией, мертвы.

Тороп так никогда и не узнал, какие тайны еще ожидали его в этом сне. Кто-то грубо тряхнул его и разбудил.

Открыв глаза, Тороп увидел Вакса. Лицо бывшего хакера из элитного подразделения армии США было суровым и замкнутым, напряженным, как у воина, который на рассвете пойдет в атаку.

— Тут кое-что случилось. Пойдемте со мной.

Во всем доме номер десять по улице Онтарио царило бурное возбуждение, как в потревоженном улье. Повсюду бродили «Космические драконы». В каждой мастерской, через которую проходили Вакс и Тороп, целые команды молодых парней и девушек — азиатов, индейцев, киборгов — суетились вокруг компьютеров.

— Что происходит? — спросил Тороп.

— Никто не знает. Говорят, кто-то запустил против нас мега-вирус.

Они поднялись на последний этаж.

Коммодор 64, Спектрум и лучшие хакеры были подключены к своим массивным ноутбукам на силиконовых платах. Данцик и Даркандье выглядели обеспокоенными. Ламонтань и Черепаха обсуждали что-то, сидя в углу. Юник, Лотус, Альтаира, Шелл-Си и Вакс шушукались чуть дальше, перед огромным компьютером, от фронтальной части которого тянулся провод к нейроматрице. Ее монитор излучал неописуемое свечение в ультрафиолетовом спектре.

— Я вас предупреждал, — выкрикнул Даркандье при виде Торопа, указывая пальцем на верхнюю часть черной машины и ее гиперсветящийся экран.

Тороп пошутил:

— Неужели она постигла тайны божественного света?

Даркандье побледнел. Вернее, если учесть загар, его лицо стало болезненно желтого цвета.

— Вы идиот! Ровно то же самое случилось четырнадцать лет назад в случае с Шальцманом. Теперь «Киборги» могут сколько угодно пытаться подключиться к нейроматрице, больше нет никакого способа вступить с ней в контакт.

— И что это означает?

Даркандье зловеще рассмеялся:

— Догадайтесь. Это означает, что нейроматрица воссоздает личность Мари Зорн — посмертно — и что она уже приступила к действиям.

— К каким действиям? — спросил Тороп. — Вы снова имеете в виду этот проклятый спутник?

Искренний восторг озарил лицо Даркандье.

— Уже час как нейроматрица вышла из-под контроля. Как и наши спутниковые антенны.

Тороп молча принял эту информацию к сведению.

— Десяток спутниковых антенн здания направлены в сторону орбиты под углом примерно тридцать шесть градусов. Расположение их GPS-приемников не оставляет никакого сомнения: они нацелились на спутник секты, на «Имхотеп».

К двум часам утра различные команды хакеров, надзиравшие за развитием ситуации, зафиксировали усиление активности цифровых маршрутизаторов, служивших эмиттерами в мощных антеннах. Невероятно длинная последовательность цифрового кода непрерывно передавалась на приемники радиоцифрового сигнала на борту спутника.

Множество бригад тут же взялись за работу, чтобы расшифровать странный цифровой код, сериями отправлявшийся в память орбитального компьютера.

Но в течение восьми часов, пока шла передача электромагнитных волн, у хакеров не появилось даже туманного намека на решение проблемы. Им удалось лишь выяснить несколько существенно важных вещей.

Например, объемы транслируемой информации были таковы, что, когда Даркандье прикинул и получил совершенно феноменальное число, на его лице появилось торжествующее выражение.

— Миллиарды терабайтов, — вскричал он. — Если учесть, что терабайт равен тысяче миллиардов байтов, мы приближаемся к числу Авогадро.

Тороп приподнял бровь:

— Если число элементарных частиц, содержащихся в одном моле вещества, равняется количеству атомов в двенадцати граммах изотопа углерода-двенадцать, то, полагаю, мы получим десять в двадцать пятой степени.

— Шесть на десять в двадцать третьей степени, — поправил его Даркандье. — И Мари только что передала аналогичный объем бинарных символов на этот модифицированный «Прогресс».

В следующие часы ситуация стала стремительно меняться.

К полуночи по местному времени диспетчеры в центре управления полетами космодрома имени Черчилля в Манитобе, контролировавшие деятельность бортовых систем, зафиксировали нечто необычное. Обнаружив наличие мощного пучка электромагнитных волн с поверхности Земли, источник которых невозможно было ни локализовать, ни идентифицировать, они с изумлением наблюдали, как сами собой включились двигатели орбитального комплекса, предназначенные для корректировки траектории спутника. Никто не понимал, как и почему спутнику вдруг вздумалось изменить орбиту. Об этом немедленно были извещены руководители космического агентства и канадской армии.

К трем часам утра по времени космодрома имени Черчилля спутник уже перешел на новую траекторию, которая, согласно расчетам, неизбежно выводила его за пределы зоны земной гравитации. Двигатель «Имхотепа» мог передавать импульсы, разгоняющие летательный аппарат до скорости сорок тысяч километров в час. Спутник описал большой эллипс вокруг Земли, а во время второго витка отклонился в сторону, образовав гиперболу, которая выбросила его к Луне. Оттолкнувшись от ее гравитации, «Имхотеп», по всей вероятности, намеревался двинуться по Солнечной системе в новом, пока неизвестном направлении. Власти космодрома не могли ни объяснить, ни контролировать этот процесс, никакой программы подобного типа в скромной бортовой нейроматрице не было. НАСА попыталось в спешном порядке направить миссию наблюдателей с орбитальной станции «Альфа», но специалисты быстро поняли, что астронавты едва успеют погрузиться в космический челнок, когда искусственный спутник пронесется к ночному светилу.

Все телеканалы прерывали свои программы, чтобы сообщить экстренную новость: запущенный сектой спутник пустился наутек — к звездам. Эксперты терялись в догадках. Является ли это частью таинственной программы «Омега», упомянутой в нескольких полицейских отчетах? Следует ли говорить об аэрокосмической версии войны, которую мафиозные кланы и объединения мистиков вели друг с другом за контроль над неведомыми биотехнологиями российского происхождения? Предполагалось, что кровавая разборка на плато Мон-Ройал стала лишь эпизодом этой войны.

На космодроме в Манитобе целые команды ученых отслеживали безумную траекторию спутника в ледяном межпланетном пространстве.

В двух тысячах километрах к востоку, в доме номер десять по улице Онтарио, начиналось утро — обессиленные хакеры сделали перерыв, жадно набросившись на биогамбургеры и гипервитаминизированную газировку.

В гудящем улье на последнем этаже, среди многочисленных мониторов, восьмичасовое напряжение сменилось кратковременным затишьем. «Киборги», глаза которых покраснели от непрерывной работы, молча жевали свой завтрак. Тороп дремал возле окна, развалившись в кресле и вытянув ноги на журнальный столик, заставленный электронными устройствами.

И тут явился Вакс с распечаткой утренних газет в руках и улыбкой победителя на лице.

— Юникс, — окликнул он киборга. — Включите новостной канал СВС. — Он протянул Торопу пачку листов, распечатанных на лазерном принтере: — Господин Тороп, у вас отменная интуиция. Никогда бы не поверил, что Мари способна на что-то подобное.

Благодаря новейшим технологиям, утренние газеты могли постоянно обновлять свое содержимое. Все более широкое распространение бумаги с электронными чипами позволяло абсолютно каждому читателю иметь неистощимый кладезь печатного слова прямо у себя дома.

Передовицы ночных выпусков газет «Журналь де Монреаль», «Пресс», «Девуар», «Газетт» открывались статьей о взломе программы управления ноэлитским спутником. Это деяние приписывалось заклятым врагам сектантов.

«РЕЛИГИОЗНЫЕ ВОЙНЫ ВЫШЛИ НА ОРБИТУ ЗЕМЛИ»

— гласил заголовок «Газетт».

Однако к восьми утра первый слой информации оказался затоплен новым потоком сведений. Наиболее уместным было бы сравнение с разливом вулканической лавы.

«ЦЕРКОВЬ НОВОГО ВОСКРЕШЕНИЯ УНИЧТОЖЕНА ВИРУСОМ-УБИЙЦЕЙ: ПО ДАННЫМ ПОЛИЦИИ, ПОГИБЛО БОЛЕЕ 200 ЧЕЛОВЕК»

— трубила «Журналь де Монреаль».

Тороп смотрел на Вакса, на хакеров, подключавшихся к телеканалам, и на изображения, появившиеся сразу на нескольких мониторах.

«Катаклизм. Да, так оно и есть».

48

Если верить схеме развития событий, восстановленной Сыскной полицией Квебека в первые же дни расследования, молодая женщина, уроженка Южной Африки, по имени Мириам Клейн, прибыла в монреальский аэропорт Дорваль из Лондона 17 марта 2014 года, за три дня до намеченного запуска спутника. Сеть камер наблюдения проследила ее до выхода из зала для встреч, где Мириам ожидала группа из трех человек. К Мириам подошла женщина из этой группы и вместе с ней направилась на парковку. Кадры, сделанные последней камерой, позволили идентифицировать машину и ее пассажиров. Упомянутую выше Мириам Клейн встретили двое членов дисциплинарной службы секты, Миссии этического надзора, а также некто Рено Вильяс, известный «ангел Ада».

Мириам Клейн сначала поселили в один из квебекских отелей. Утром 20 апреля за ней приехали какие-то люди. Они привезли ее в дом некой Арианы Клэйтон-Рошет на юге Квебека — на роскошную виллу, возвышающуюся на берегу.

Согласно опубликованным в прессе данным полиции, через сутки после успешного вывода спутника на орбиту на вилле начался большой религиозный праздник. Там собрались двести пятьдесят семь человек — элита церкви, ее высшие сановники, в том числе Леонард-Ноэль Девринкель, основатель и великий кардинал, члены администрации секты — Венца Избранных, хозяйка особняка, представители местной разновидности сената, в их числе некто Дж. Х. МакКуллен, гражданин Канады, и княгиня Александра Робиновская, американка российского происхождения из Сан-Франциско. На церемонии была толпа вооруженных до зубов телохранителей, целая дивизия слуг, а также делегация специально приглашенных руководителей среднего звена, то есть местные кадры, если пользоваться терминологией Торопа. К счастью, все снималось на цифровую видеокамеру. Именно этот фильм и стал важнейшим доказательством для полиции Квебека.

В двадцать один тридцать по таймеру цифровой камеры на балконе появилась Ариана Клэйтон-Рошет вместе с десятком Избранных. Она выступила перед собравшейся толпой с длинной речью, полной туманных пророчеств. В двадцать два тридцать, после целого часа непрерывной болтовни, гости проследовали в большой зимний сад; камера двинулась за ними. Здесь участники праздника в течение часа дегустировали шампанское и печенье на фоне невыносимо напыщенной музыки стиля нью-эйдж. Затем им показали получасовой пропагандистский ролик, где в общих чертах объяснялись суть программы «Омега», необходимость экспансии человечества в космос, перспективность клонирования с учетом бессмертия души. Запуск спутника «Имхотеп» был лишь первым этапом программы. Одновременно началась реализация наиболее авангардистской части проекта — успешная колонизация планет Солнечной системы в рамках миссии «Missionaria ExtraMundi».[162] Это подразумевало проведение фундаментальных исследований в области биологии, которые Церковь наряду с прочими проектами финансировала при помощи специальной подписки, обязательной для всех своих адептов. Фильм завершился кадрами Красной планеты, которая на глазах становилась сначала зеленой, а затем голубой, как Земля. На черном небе, усеянном звездами, появился символ «Missionaria ExtraMundi».

В две минуты первого ночи, через минуту после окончания ролика, Ариана Клэйтон-Рошет появилась у входа в «зимний дворец» — огромный сад под крышей в неоегипетском стиле. Она появилась в пышном белом с серебром одеянии, как все женщины, входящие в состав Венца, в портшезе с головами сфинксов, который несли четверо юношей в монашеских плащах с капюшонами. Следом двинулся Круг Избранных на роскошных колесницах, покрытых белой и золотой тканью, с гербами в виде звезд с семью лучами. Каждую колесницу тянули шесть мужчин и шесть женщин в монашеских одеяниях. Затем показался сам великий гуру — на троне, достойном фараона, который несли семь мужчин и семь женщин с наголо обритыми головами. Эти люди входили в состав его преторианской гвардии, о чем свидетельствовали их девственно-белые туники.

Великий Совет занял места на трибуне, под огромной золотой звездой.

В центре трибуны на троне восседал Девринкель. Он начал речь, которая длилась почти три часа. Соперничать с ним мог бы только Кастро.

В три часа десять минут ночи появилась пара в ритуальных одеяниях — мужчина в белом и золотом, женщина в белом и серебряном. Они предстали перед трибуной, где разместилась вся многочисленная компания. Пара сопровождала Мириам Клейн, одетую в белое платье с бирюзовыми звездами. Единственное, что можно было понять на таком расстоянии, — то, что она была примерно на шестом месяце беременности. Мужчина и женщина делали свое дело как настоящие профессионалы, как обычные телеведущие. Они явно отрепетировали небольшое шоу и передавали друг другу слово непринужденно и с огоньком. Мириам была представлена как «друг нашей Церкви, пожертвовавшая своим телом ради высшей цели». Мириам Клейн улыбнулась. Ее спросили о возрасте и месте рождения и протянули микрофон. Сначала все шло нормально, но затем настал момент, когда Мириам должна была произнести несколько стандартных фраз, обратившись к людям на трибуне.

И тут ситуация вышла из-под контроля.

Мириам Клейн начала говорить о жертвах, которые приносят первопроходцы. Значение этих людей ничтожно по сравнению с величием дела, ради которого они не жалеют себя, и так далее. И вдруг она запнулась на середине предложения.

Почувствовала головокружение. Несколько раз повторила: «Боже мой, кто я, что со мной?!» — и выдала совершенно непонятный набор слов. Было видно, как она дрожит, ее трясло, как эпилептика. По залу прокатилась волна паники. На сцену выскочили люди из службы безопасности. Следом прибежал какой-то человек с медицинским чемоданчиком.

Затем события стали развиваться стремительно. Охранники пятятся, хватаются за рации, врач тоже отступает, сидящие на трибуне вскакивают, долгий возглас изумления под сводами гигантской оранжереи.

Инцидент очень быстро перерастает в катастрофу. Первыми оседают на пол ведущие, за ними настает очередь врача и ближайших охранников. Все валятся с ног прямо на месте или, шатаясь, тычутся во все стороны, как слепые. Многие Избранные на трибунах тоже чувствуют недомогание. Сановники и слуги падают без сознания под бесстрастным оком камеры. Смятение толпы достигает пика, люди стонут, кричат, вопят.

Некоторые попытались покинуть зал. Так поступили Девринкель, Клэйтон-Рошет, горстка Избранных и несколько охранников. Всех их позже найдут мертвыми внутри огромного дома или на террасе со ступенями из каррарского мрамора. Некоторые тела валялись среди грязного подтаявшего снега.

Судмедэксперты были единодушны. Исключительно опасный неовирус, так называемый полиморфный возбудитель с высокой скоростью инфицирования, в считаные минуты поразил всех присутствовавших на празднике.

Смертельно опасный неовирус чрезвычайно быстро улетучивался. Обладая исключительной проникающей способностью, он с бешеной скоростью размножался в организме и почти так же стремительно погибал, выполнив свою задачу. Менее чем за пятнадцать минут он поражал все жизненно важные ткани, и этого оказывалось достаточно. Все вскрытия показали, что вирус действовал по одной и той же схеме: атаковал гены, отвечавшие за «таймер» каждой клетки, и заставлял стрелки этих «часов» вращаться, увеличивая скорость старения как минимум в сто тысяч раз. Все клетки важнейших органов — мозга, сердца, почек, печени, легких — умерли от старости, а их «таймер» застывал на неправильных, ненормальных цифрах.

Никаких прямых следов неовируса, естественно, обнаружить не удалось, однако ученые из криминалистических лабораторий в конце концов сумели составить его «фоторобот». Это было биооружие, разработанное на заказ. Вероятно, руководство секты изначально планировало массовое самоубийство, вроде того, которое двадцать лет назад устроили оккультисты из «Храма Солнца». Но, видимо, в программе вируса что-то изменилось, и он запустился слишком рано, иначе невозможно было объяснить общее смятение и панику, зафиксированную на последних минутах видеозаписи.

Но в сложном бюрократическом аппарате полиции раздавались и другие голоса, возлагающие вину за преступление на другие секты и организации — банды, мафиозные кланы, триады, как бы они ни назывались. Весомым аргументом служила массовая резня, устроенная летом 2013 года.

Уничтожение верхушки секты стало погребальным звоном для всей Ноэлитской церкви. Программа «Омега» и запуски новых спутников, подобных «Имхотепу», были аннулированы. Компания «Орбитех» и космодром в Манитобе понесли серьезные убытки. Деятельность Церкви прекратилась. Расследование вскрыло масштабное мошенничество с денежными потоками, и финансовая империя Арианы Клэйтон-Рошет в полной мере испытала на себе последствия этого открытия: котировки компаний на всех фондовых площадках мира рухнули. В деятельности важнейших фирм, входивших в империю, были выявлены многочисленные злоупотребления.

За несколько недель все рухнуло. Тысячи адептов покинули тонущее судно, отрекаясь от веры, чтобы как можно скорее найти новую — в супермаркете, где каждая религия предлагалась в виде комплекта запчастей для самостоятельной сборки. Дело о «самоубийстве» ноэлитов все это время подпитывало воображение журналистов квебекских и международных СМИ.

Шумиха вокруг всего этого заслонила кровавые события прошлого лета. Двести пятьдесят погибших против двадцати пяти. За лесом не стало видно маленькой рощи, за рощей — одного-единственного дерева. Дерева, в кроне которой прятался Тороп, повернувшись лицом к судьбе. И Антон Горский — мафиози-альбинос, разразившийся хохотом, услышав сводку последних новостей из Квебека.

* * *

На следующий день на последнем этаже Бункера собрался настоящий военный совет. Даркандье почти светился от радости, объясняя, как следует понимать последние события.

— Прежде всего, — заявил он вместо предисловия, — хочу покаяться в недальновидности, которую я, как ученый, продемонстрировал в последние дни…

Все присутствующие понимающе кивнули.

— Далее. То, что мне нужно вам сказать, превосходит самые безумные теории, которые я когда-либо осмеливался вообразить.

Тишину нарушал только шелест листвы. Все ждали продолжения.

— Все мои первоначальные идеи оказались ошибочными, вернее, неполными. Джо-Джейн действительно удалось нейросимулировать сознание Мари Зорн, но вовсе не это оказалось самым важным. Я был слеп, отгадка много лет находилась прямо у меня под носом, а я ничего не видел.

— Так о чем вы хотели нам рассказать? — перебил его Тороп, рискуя, и притом очень сильно, обидеть как Даркандье, так и всех остальных, на что ему было глубоко наплевать.

— Я ничего не видел. Космическая биологическая сеть была тут как тут, а я ничего не видел.

— Биологическая сеть?.. Проклятье! Да объясните же, бога ради.

— ДНК — это сеть. Известно ли вам, что если развернуть в прямую линию ДНК, содержащуюся в теле человека, получится нить длиной примерно четыреста миллиардов километров? Для сравнения: орбита Плутона находится примерно в шести миллиардах километров от орбиты Земли.

— Я помню, как Мари объясняла мне это во сне, который я видел, когда меня разбудили. Это было в ночь перехвата спутника, — произнес Тороп. — Ладно, это сеть. И что?

— ДНК — это кристаллоид, обладающий повышенной чувствительностью к электромагнитным волнам. Короче, это тоже антенна.

— Антенна?

— Да. Вот почему метафоры нашего друга Данцика остаются всего лишь метафорами писателя. «Liber Mundi», сила Слова, все это так, но нужно понимать, что если уподобить наш мозг книге, то кору головного мозга близнецов Зорн надо сравнивать с мировой информационной мегасетью. Новая метафора о передающей сети и принимающей антенне позволяет утверждать, что биосоциальная революция уже началась.

— И что конкретно все это значит, а? — не сдавался Тороп.

— Если конкретно, Тороп, то это все меняет. Вовсе не Мари Зорн или ее сознание, нейростимулированное Джо-Джейн, перехватило контроль над спутником и отправило ему десять в двадцать шестой степени байт информации.

Тороп хотел ускорить темп объяснений и добросовестно играл роль идиота.

— О'кей. Тогда кто? Швейцарская гвардия папы Римского?

Даркандье пристально посмотрел ему в глаза:

— Нет, господин комик. Вашим «сопряжением» управляли две девочки. Близнецы.

Тороп выдержал взгляд Даркандье:

— Близнецы Зорн? Каким образом?

Младенцам нет и трех месяцев от роду. Они никогда не вступали в контакт с искусственным разумом… Да, но если подумать, то можно вспомнить, что близнецы устанавливали опосредованную связь с нейроматрицей, еще когда находились в материнском чреве. К тому же они чудом выжили, когда Мари погрузилась в ледяные глубины комы, окончившейся смертью.

Одному Богу известно, чему научились мозги двух этих маленьких девочек во тьме чрева полумертвой матери, подключенной к полуживой машине.

И Тороп вспомнил свой сон, прерванный Ваксом в Ночь Спутниковых Антенн.

Близнецы Зорн обладали всеми доступными человеку знаниями. Если верить Даркандье, они владели точной и постоянной схемой ДНК всех живых существ планеты. По неизвестным причинам они решили послать копию всей этой дребедени в бортовой компьютер спутника «Имхотеп». Информацию объемом 10 в 26-й степени байт.

Тороп закрыл глаза. Догадка разбухала в его голове, как будто он видел суть вещей в объектив фотокамеры с мощным «зумом».

Близнецы Зорн стоили гораздо больше десяти миллионов или даже десяти миллиардов долларов. Они были бесценны. Их мозг обладал способностью подключаться на любом расстоянии к любой информационной системе — компьютеру, спутнику GPS, самонаводящейся ядерной боеголовке, антенне радара, стратегической оборонной сети, магнитным картам, отпирающим туалетные кабинки, а также к…

Широко раскрыв глаза, Тороп уставился на Даркандье, взгляд которого выдавал лихорадочное возбуждение. Лицо ученого сияло торжеством.

— Ну наконец-то, господин Тороп, до вас дошло: а также к мозгу любого человека. Близнецы Зорн — телепаты. И бог знает что еще. Я думаю, что сквозь тьму заметных событий наружу пробивается тончайшая, неуловимая истина.

— Сократите вашу «Турбокритику чистого разума», доктор.

Даркандье яростно посмотрел на Торопа.

— Это не какие-то метафизические измышления, господин начитанный солдат. Я думал об этом всю ночь! Тороп, Мари — больше чем этап, поскольку это понятие все еще испытывает слишком глубокое влияние классической телеологии. Нет, мы создали то, что предчувствовал Ницше, говоря о науках будущего. Мари стала местом для опытов, которые проводились над ней. Мари — шизофреник, но она больше чем обычный пациент, страдающий психическим заболеванием. Она — шизофреник, чья личность собрана заново при помощи наших нейротехнологий. Ее нарративный процессор был напрямую соединен с ее генетическим кодом. Но она оказалась беременной, на что мы бы не осмелились на данном этапе наших исследований. Представьте себе, в этом повинен человек, с которым часть наших сотрудников была знакома в те дни, когда он работал в Торонто. Хатэвэй — выдающийся специалист по генетике животных. Недаром его пригласили в Эдинбург, в проект «Долли». Вы знаете, что его самые интересные работы посвящены механизму зарождения близнецов? Так вот, как и мы, он пришел к выводу, что молекулы ДНК, судя по всему, обладают способностью к корреляции, как и определенные, если не все, элементарные частицы. Мы, как и он, знаем, что живые клетки подчиняются законам квантовой физики… Но его карьера внезапно прервалась, и еще более жестоким образом, чем наша. И вы, вероятно, в курсе, что мы были далеко не единственными учеными, пострадавшими подобным образом: все более многочисленные голоса требовали полного и безоговорочного прекращения научных исследований в определенных областях — во имя этических норм, Бога, человечества, экосистемы, равенства людей, полов, народов, стран и жесткошерстных фокстерьеров.

— К чему вы клоните, черт подери?

— Вот к чему, господин Тороп: Мари — это не этап, как я утверждал раньше. Мари — это окружающая среда.

— Окружающая среда?

— Да. Окружающая среда или, скажем, матрица эволюции, если пользоваться принятым у нас жаргоном. Матрица, вступившая в чрезвычайно тесное взаимодействие с двумя младенцами-близнецами, которых она носила в своем чреве. Знаете, я постоянно думаю об этом: то, что близнецы оказались клонами какой-то там новомодной жрицы, почти не имеет значения… Я хочу сказать, с точки зрения процесса биологической эволюции.

— А что же тогда имеет значение?

— То, что девочки оказались близнецами, а значит, вступили в тесную корреляцию друг с другом. Кроме того, на этапе внутриутробного развития они были вынуждены мутировать, приспосабливаясь к изменяющимся условиям, а Мари играла роль действующего биотопа, с которым они тоже самым тесным образом коррелировались. А ведь у человеческого мозга есть одна особенность: совокупность процессов обучения, социализация (но в данном случае следует говорить о биоистории или, лучше, о биографии), короче, процессы обучения принимают форму активной сети нейронов, специфичных метатоков с миллиардами непрерывно возобновляемых соединений. Близнецы и Мари Зорн вступили в ту фазу взаимоотношений, когда они познали друг друга, и, следовательно, их сознания переплелись. Но, как я уже сказал, Мари была не просто шизофреником, а не до конца оформившимся соединением фрагментарных личностей, которые ей удалось склеить благодаря своему колоссальному роману длиной в тысячу и одну страницу. Я давал вам его читать. Эта толпа индивидуальностей стала одним из параметров окружающей среды, с которым младенцам пришлось считаться. Кроме того, ее мозг находился в полной корреляции с Джо-Джейн, и этот навык активировался в формирующихся мозгах близнецов в виде определенного физического строения сети нейронов. Природа вынуждена была искать выход из ситуации, когда абсолютно невероятные, не поддающиеся прогнозу факторы слились воедино и это исключительное смешение привело к возникновению чего-то нового. Думаю, если бы Мари забеременела «нормальным» путем и естественным образом вынашивала многояйцевых или однояйцевых близнецов, процесс был бы идентичным или очень похожим на то, что произошло.

— И что все это означает?

— А вот что, господин любитель конкретики: все, что Мари Зорн научилась делать сама, за долгие годы жизни, а затем в ходе недавних эволюционных изменений, к которым близнецы безусловно имеют прямое отношение, — короче, все эти навыки отныне усвоены и запечатлены в генетическом коде младенцев Зорн. Эти девочки скоррелированы друг с другом, в их мозге есть дополнительные извилины. Они передадут эту биологическую особенность своим потомкам, поскольку эта последовательность генетического кода означает сдвиг в развитии биологического вида. Они породят новый подвид.

— Подвид?

— Да, специфическое ответвление, новый биологический тип. В конце концов, они вытеснят нас. Как мы в свое время вытеснили неандертальцев. Причем это произойдет с использованием того же самого оружия.

— Того же оружия?

Даркандье мрачно рассмеялся:

— Того же самого. Мы наверняка уничтожили множество неандертальских семей, чтобы завладеть из источниками питьевой воды или охотничьими угодьями. Но гораздо более вероятно, что мы истребили гораздо больше представителей соперничавшего с нами вида при помощи наших вирусов и болезнетворных бактерий. Уцелевшие одиночки угасли сами собой или ассимилировались. Homo sapiens neuromatrix, близнецы Зорн, — начало конца человечества. Чрезвычайно летучий нейровирус, которым воспользовалась Мари и который вы невольно испытали на себе, ерунда по сравнению с нейровирусными процессорами, которыми обладают близнецы… Думаю, им достаточно просто существовать, быть здесь, чтобы заразить нас. Боюсь, они — самая страшная угроза, когда-либо нависавшая над человечеством.

— Но мы-то живем как ни в чем не бывало.

— Да… знаю. Единственное правдоподобное объяснение, на мой взгляд, состоит в том, что контакт с Мари Зорн стал для нас чем-то вроде вакцины. Джо-Джейн не исключает такой возможности, но считает весьма вероятным, что у некоторых людей есть иммунитет к нейровирусу. У тех, утверждает она, кто способен на контакт с Космическим Змеем, кто может постичь, что он состоит из множества личностей, и понять истинную природу человеческого мозга. Эти люди имеют шанс проскользнуть в ячейки невода — сети, которую близнецы и их потомки соткут вокруг них и вокруг всего сущего во Вселенной…

— Вы утверждаете, что само существование близнецов угрожает жизни девяти десятых населения земного шара, но тем не менее мы должны помочь появлению на свет их потомства?

— Не жизни. Всего лишь форме. И у нас нет выбора. Мы должны обеспечить близнецам соответствующую образовательную среду, которая позволит им, как я полагаю, в значительной части контролировать радиус действия и мощь своих сил, чтобы минимизировать пагубное воздействие на людей. Но не просите меня уничтожить самое поразительное изобретение природы со времен первого австралопитека, изобретение, для которого мы стали всего лишь инструментами! Если истинная цель эксперимента кажется немыслимой большей части обитателей муравейника, это совсем не значит, что опыт не принесет откровений и уроков тем, кто сумеет извлечь из него пользу. Вспомните, что говорил Ницше о научном подходе: «Мы проводим эксперимент в поисках истины, которая, возможно, погубит человечество? Так приступим же скорее».

Тороп молча посмотрел на Даркандье. Дело не в том, что он был согласен или не согласен с доктором по любому из пунктов или в целом, и даже не в том, ощущал ли он какую-либо симпатию или антипатию к его теориям, полным мечтаний и веры в великое будущее.

Нет. Самое странное заключалось в том, что, несмотря на разницу между мотивацией и целями, Тороп и Даркандье сходились в главном: они сделают все, чтобы обеспечить выживание близнецов Зорн, пусть даже это погубит половину или три четверти населения планеты.

49

Дунул ветер, налетевший с востока. Поднял пыльный вихрь, который обрушился на беленые стены большого заброшенного здания с заколоченными окнами, затем, скрипя песчинками, облизал огромные металлические двери и, наконец, просыпался на двух мужчин, стоявших возле «рэнжровера».

Тень от угловатой, сутулой фигуры доктора Уолша падала прямо к ногам Горского. Ученый тупо глядел на длинное здание в форме буквы «L», казавшееся алым в лучах садящегося солнца.

Горский открыл дверцу машины.

— Залезайте, доктор, — произнес он с некоторым сочувствием в голосе. — Поехали.

Старику явно было непросто покидать это место. Горский все понимал. Пожилой врач больше не вернется на этот затерянный клочок казахской земли. Ветер постепенно занесет его лабораторию песком. Всю оставшуюся жизнь доктор будет зависеть от новосибирской мафии.

«Но не стоит перегибать палку, — подумал Горский, теряя терпение, потому что старик по-прежнему не двигался. — Он должен быть мне благодарен. Ведь он не кончил свои дни в подвале, в бочке с кислотой, как все остальные».

Тиссен, Зулганин, трое ассистентов Уолша, несколько охранников-казахов и женщин из обслуги. И стерва-секретарша в придачу. Пришлось доставить из России гектолитры серной кислоты.

— Шеф, — произнес Ким, нервно сверившись с показаниями бортового радара. — Не стоит здесь стоять. Мы представляем собой отличную мишень.

Горский бросил последний взгляд вокруг. Недостроенные здания, наполовину засыпанная щебенкой дорога в склоне горы, главный корпус лаборатории, обреченный, заброшенный, лишенный всего оборудования. Последние грузовики уехали в этот же день, незадолго до полудня. Накануне содержимое последних емкостей с клонированными клетками членов секты было выброшено в ближайший овраг — биоматериал разлетелся в сухом воздухе казахского лета, как семена сорняков.

«Доктору Уолшу остается только лить слезы, — подумал Горский. — Можно дать ему еще одну минуту молчания по несбывшемуся будущему».

Он грузно опустился на заднее сиденье, сделав Киму знак подождать, прежде чем отправляться в путь. Он смотрел на сгорбившегося старика. Тот по-прежнему стоял лицом к длинному зданию под резкими порывами ветра.

Старикашка провел почти шесть месяцев в лаборатории. Он увидел дневной свет только после того, как сказал: «Готово», щуря покрасневшие от усталости и неоновых ламп глаза.

Ему удалось закончить работу с новым «носителем». С девкой, которая никогда не бывала в России. Они тайно доставили ее в Казахстан через Каспийское море и территорию Ирана. А отыскали в Южной Африке. На пути в Америку она проехала транзитом через Турцию и Великобританию. Доктор заделал ей парочку детей — клонированные клетки уже много месяцев хранились в холодильных камерах лаборатории. Затем пришлось ждать, пока Уолш закончит создание вируса.

— Это венец моей карьеры. Подумать только, ведь я считал себя профаном в вирусологии, — воскликнул он в тот день, находясь на грани истощения, но чувствуя удовлетворение от выполненной работы.

— Нет ничего лучше правильной мотивации персонала, — фыркнул Горский.

Уолшу очень быстро удалось разработать несколько прототипов. И он очень быстро убедил Горского поверить: он сможет вовремя представить готовый штамм, но не стоит надеяться, что ему по силам отыскать средство от вируса раньше, чем через несколько лет напряженных исследований. Горский вынужден был согласиться. Это упрощало проблему.

Рождение двух новых младенцев, зачатых 21 декабря, планировалось на 22 сентября. Горский потребовал от Уолша строгого соблюдения условий, выдвинутых сектой, и они вдвоем запудрили мозги этой дуре, рассказав ей, что перенесли «стартовое окно» на осеннее равноденствие. Девчонка будет доставлена в Канаду и сможет присутствовать на большом приеме, которым Церковь собиралась отпраздновать долгожданный запуск своего спутника. Идиотка с радостью повелась на это. Дерзость Горского достигла таких пределов, что он чуть было не приказал имплантировать микрокамеру в зрительный нерв женщины-носителя. Он охотно насладился бы зрелищем в прямом эфире. Но он все-таки предпочел не рисковать. Он знал, что у секты есть высокотехнологичные устройства для борьбы со шпионскими средствами слежения.

Уолш оказался методичным и даже чрезмерно пунктуальным. Он сам предложил поправки к плану операции, которые усиливали ее эффективность.

— Если по какой-либо причине праздник пойдет не так, как предполагается, или если носитель не сможет приблизиться к тем, кто вам нужен на расстояние прямого контакта, стоит предусмотреть систему двойной активации вируса. Первый, основной уровень активности ограничивается определенными временными рамками. Запасной вариант предполагает запуск вируса при совпадении нескольких трех параметров окружающей среды.

— И каких же? — проворчал Горский.

— У меня есть вся информация о генетическом коде и особенностях обмена веществ указанных лиц. Я могу запрограммировать пробуждение вируса при наличии в воздухе их феромонов, их особого запаха, или тысячи других химических «ключей».

— Поступайте, как лучше, доктор, — процедил Горский. — Я хочу, чтобы они сдохли все до одного, и в особенности несколько известных вам персон.

Спустя несколько недель все они сдохли.

Благодаря телекомпании Си-эн-эн, Горский увидел это с задержкой всего в несколько часов. Эти придурки сняли собственную смерть на видео!

— Шеф, — снова подал голос Ким. — Это неблагоразумно. Надо ехать.

— Хватит, доктор! — проревел Горский в открытое окно. — Поехали сейчас же!

На его глазах старик задрожал и медленно передернул плечами.

Горский велел Киму тронуться с места, чтобы поторопить ученого.

Пригибаясь под порывами ветра, старки на негнущихся ногах засеменил за «рэнжровером». Уолш оставлял позади себя белые стены, отшлифованные вращающимися столбами песчаной пыли. Все это вскоре станет лишь воспоминанием, призрачным отражением в прямоугольном зеркале заднего вида.

Доктор сел рядом с Горским. Лицо Уолша было бледным, расстроенным. Полноприводный внедорожник двинулся по грунтовой дороге. Горский с удовлетворением вздохнул.

Он по-дружески тронул Уолша за плечо:

— У меня есть для вас новые проекты. Мириады проектов. Вскоре, доктор, вы сможете создать всех тех зверушек-мутантов, о которых мечтаете. Мы организуем настоящее производство «на заказ»!

Доктор ничего не ответил. Он отчаянно крутил шеей, все пытаясь высмотреть остатки своего прошлого.

Горский был в отличном расположении духа. Он недавно получил «БиоДефендер» последнего поколения, и всего за какую-то неделю его здоровье поправилось. Он чувствовал, как передовые отряды болезни отступают под сокрушительными ударами новой иммунной системы. Подробности безоговорочной победы над идиотами из секты еще предстояло вписать в секретные анналы сибирской мафии. Миф не замедлит обрасти плотью, в нем будет ощущаться привкус славных деяний, решающих сражений…

Он попросил Кима включить классическую русскую музыку — что-нибудь бодрое. Ким пробежал пальцами по панели управления, и в салоне почти сразу же зазвучал отрывок из «В степях Центральной Азии» Бородина. Эта композиция идеально соответствовала моменту. Горский довольно мурлыкал, отбивая такт рукой по бедру.

Это был великолепный день. Закат оказался исключительно красивым — потрясающе упорядоченный хаос материи и света. Рдяные и фиолетовые отблески преломлялись через призму ветрового стекла, по салону бродило пятнышко ярко-рыжего цвета.

Ким сделал едва уловимый жест.

Ни водитель, ни пассажиры ничего не успели заметить. Быть может, услышали звук за долю секунды до удара.

Высокоточная многозарядная противотанковая ракета российского производства была запущена с позиции, расположенной к западу от грунтовки, на линии между машиной и солнцем. Снаряд летел под углом в сорок пять градусов. Он попал в левое переднее крыло бронированного «рэнжровера». Первый заряд был бронебойным: головка из нерадиоактивного урана и кумулятивная струя, начиненная десятью килограммами свинцовой дроби. Когда второй заряд — наполненный напалмом резервуар — взорвался на месте водительского сиденья, все люди в салоне автомобиля уже были мертвы.

Киргизские пастухи, обнаружившие сгоревшую машину, не нашли почти никаких человеческих останков. Согласно первым выводам российской полиции и казахских властей, это произошло примерно через неделю после покушения.

Примерно в полутора километрах от места взрыва следователи отыскали несколько человеческих следов, отпечатки подков и остатки от чехла для ракеты. Двое мужчин установили там переносную ракетную систему.

Единственные свидетельские показания, укладывающиеся в схему событий, смог дать только один старый казах. По его словам, две недели назад он случайно встретил двух человек на околице опустевшей деревни, в сорока километрах от места преступления. Они ехали на лошадях и вели в поводу тяжело груженного мула. Старому кочевнику бросилась в глаза одна деталь: мужчины были похожи как две капли воды.

В течение следующих недель в окрестностях Новосибирска многие люди умерли или бесследно исчезли. Хорошо информированные источники, близкие к российской федеральной полиции, сообщали о широкомасштабной чистке в рядах местных мафиозных структур после гибели одного из «баронов» где-то возле заброшенного российского военного полигона в Казахстане. Расчлененное тело некоего Бориса Маркова было найдено в грузовике-рефрижераторе возле склада мясной продукции в пригороде Новокузнецка. Какого-то капитана российской военной разведки обнаружили в его собственной машине на шоссе в Семипалатинск. Была выдвинута версия, что он покончил с собой. Поговаривали, что несколько месяцев назад исчез полковник того же ГРУ. Еще позже в Красноярском водохранилище нашли обгоревшие остатки машины, а внутри — тела двух бывших бойцов спецназа, братьев, которые, по некоторым данным, давно спелись с сибирской мафией и были причастны к убийству Антона Горского.

Время в наши дни течет очень быстро.

Где-то в Чингизских горах, в северо-восточной части Казахстана, песок постепенно заносит старые, заброшенные здания. Иногда сюда забредают пастухи-кочевники. Об этом месте ходит много слухов. Одни говорят, что военные проводили здесь секретные биологические эксперименты. Другие утверждают, что русские хотели проникнуть в тайну происхождения жизни и именно в этих стенах был разработан таинственный нейровирус, который медленно заражает человечество. Наконец, третьи ссылались на сибирскую мафию и рассказывали мрачные истории об инопланетных прионах[163] — казахскую версию «Секретных материалов». Правды не знает никто.

И на самом деле все плевать на это хотели.

50

Откуда ни возьмись появилась чайка. Сделала большой круг, заложила второй, поменьше, и, обнаружив, что ничего интересного в пределах видимости нет, полетела в открытое море. Нырнув в короткое пике, она что-то выхватила из воды.

Тороп полной грудью вдохнул соленый морской воздух.

Солнце клонилось к западу — шар оранжевого огня, испускающий ослепительные лучи, вот-вот должен был ошпарить горизонт. Крепко взявшись за леер и выпрямившись во весь рост, Тороп стоял на самом носу судна, впитывая солнце, море, небо, облака, первые звезды, воздух, соль, брызги, свет, каждую деталь окружающего мира, как будто это пища, которая ему была жизненно необходима.

Вода, выбрасываемая мощными винтами, образовывала за кормой судна длинную кильватерную струю, в шапке пены. Этот белый след терялся вдали, где расплывалась, постепенно подергиваясь дымкой, серая лента западного побережья Колумбии.

Тороп находился на японском судне для океанографических исследований, которое несколько лет назад приобрела компания Данцика и Даркандье на военном рынке в Пакистане. Это был отличный корабль для плавания в открытом море. Он прибыл за ними в Гудзонов пролив в конце июля, в самый сезон таяния плавучих льдов. Накануне ночью будущие пассажиры судна, в том числе Тороп, Даркандье, Робичек, Данцик и двое младенцев, закутанные в спасательные одеяла, сели в моторную лодку «Ямаха-Нэви». Катер доставил их на траверс мыса Генриетты-Марии в десяти милях от берега, к гидросамолету. На нем они перелетели на северную оконечность полуострова Унгава, напротив мыса Новая Франция, за пределами квебекских территориальных вод.

Ход событий резко ускорился через несколько недель после рождения младенцев. Квебекская полиция весьма некстати взялась разрабатывать версию о связи между бойней на плато Мон-Ройал и коллективным «самоубийством» руководства Ноэлитской церкви. Дело очень быстро приобрело неприятный оборот. У следователей появились основания подозревать, что некий Александр Лоуренс Торп, находящийся в розыске, а также погибшие Джеймс Л. Осборн и Ребекка Кендал были посредниками между мафиозными группами и сектой в процессе транспортировки вируса, который вызвал катастрофу 21 апреля, а возможно, и резню летом прошлого года. Кое-кто утверждал, что перехват управления спутником был вполне в духе электронной войны, которую вела вся эта компания. Кроме того, ванкуверская фирма по коммерческим авиаперевозкам, в которой якобы работали упомянутые личности, уже довольно давно привлекала особое внимание канадских федеральных властей. В правоохранительных органах подозревали, что это предприятие служит прикрытием для филиала российских разведслужб. Назревал серьезный дипломатический скандал. Полиции стало известно, что Тороп, Осборн и Кендал подозреваются в причастности к другим делам, связанным с нарушением Осакской хартии, например к контрабанде животных. Затем начались разговоры о таинственной программе по клонированию детей. Дело Мириам Клейн, в чреве которой обнаружили двух эмбрионов, привлекло внимание полиции и журналистов.

В середине июля (ровно год спустя после приезда Торопа в Квебек), когда Данцик вел последние приготовления к отъезду с опасной территории, дело приняло серьезный оборот. Заочное обвинение в адрес Торопа касалось таких статей, как соучастие в преступлениях против человечности, контрабанда вируса военного назначения и торговля запрещенными генно-модифицированными человеческими органами. За резню на плато несколько главарей байкерских банд получили сроки. Полиция также заявила о намерении всерьез взяться за Церковь логологии, которая, вероятно, была заказчиком операции лета 2013 года против «Ангелов Ада». Эту операцию осуществили «Рок-машины». Уже несколько месяцев велись активные розыски некоего Конрада Фрика, наемника немецко-французского происхождения, причастного к ряду преступлений, которые «Бандидос» совершили в Европе. Полиция также утверждала, что русско-американская мафиозная группа Кочева работала на новосибирский клан, который возглавлял недавно убитый Антон Горский.

Кроме того, в отчетах следователей мелькало название крупной мультинациональной компании, занимающейся биотехнологиями. Шли слухи, что двое убитых на улицах Рашель и Сен-Дени и выступавших на стороне «Рок-машин» не только были сотрудниками службы безопасности «логологов», но и работали на эту компанию.

Также поговаривали о том, что Кравжич, он же Чарлз Ньютон, неоднократно вступал в контакт с Торпом (доказательством служила красная «тойота», обнаруженная перед жилищем Ньютона) и с неким Аббасом по прозвищу Шэдоу, торговцем запрещенными технологиями, который исчез в конце прошлого лета.

Тороп понял: Мари Зорн и ее младенцы заинтересовали мир гораздо сильнее, чем он думал. Одновременно поползли слухи, что за это дело взялись главные американские и российские спецслужбы.

Трупы обнаруживали пачками. Давно настала пора пуститься в бега.

Девочкам Зорн уже исполнилось четыре месяца, они росли. Тороп выбрал им имена. Старый Барибал Ламонтань провел гуронскую церемонию наречения имени, и для Торопа это значило больше, чем миропомазание, совершенное католическим священником.

Сара и Ева Зорн. Сара-Ева. Это сочетание обладало тайным значением и наводило Торопа на определенные воспоминания, связанные с разбомбленным городом из видения.

В день отъезда Тороп, Вакс, Данцик и Даркандье собрались перед символической могилой Мари на крыше здания. Это был черный монолит с единственной надписью: «Мари 3.» — и датой рядом с выбитой в камне парой переплетенных змей, отбрасывающих стальные отблески. Именно здесь был развеян пепел Мари. Они молча положили к его подножию несколько цветов. Тороп тщетно рылся в карманах в поисках какого-нибудь предмета, а затем вспомнил, что бросил одно из своих колец в печь перед тем, как туда поместили тело Мари. Старый серебряный перстень, мусульманское кольцо с выгравированным именем Аллаха в центре и стилизованным изображением Каабы[164] по бокам. Это украшение ему подарил сержант боснийского спецназа в Брчко. Оно пережило полдюжины войн и стало отличным талисманом для Великого Путешествия.

Когда Тороп покидал террасу со спутниковыми антеннами, зная, что больше никогда сюда не вернется, не увидит ни Мари Зорн, ни ее могилу, ни дом номер 10 по улице Онтарио, он почувствовал, как что-то сжалось у него внутри. Он понимал, что это странно, ведь они случайно встретились на последнем перекрестке ее жизни, у них не было времени ни как следует провести короткий отрезок совместного существования, ни наладить нормальные отношения. Он прикасался к Мари всего один раз, когда она потеряла сознание и он нес ее на руках. И даже никак не воспользовался этой возможностью.

Тем не менее два их мозга вступили в контакт в таком режиме, какого люди на этой планете никогда не смогли бы не только достичь, но и представить себе. Области их бессознательного оказались открытыми друг для друга в процессе слияния — ритуального, основанного на галлюцинациях, но все равно граничившего с божественным.

Хотел Тороп того или нет, но теперь он отец двух маленьких девочек. По большому счету, неважно, от кого они, кто они такие, как и почему появились на свет. Значение имело только то, что их выносила и родила Мари Зорн. И умерла ради этого. Важно то, кем они скоро станут. Важно то, что Тороп был здесь. Это откровение пронзило все его существо через несколько секунд после того, как Даркандье молча начал отсоединять медицинские приборы от тела Мари в тот злосчастный полдень. Быть отцом двух маленьких девочек — это обстоятельство влекло за собой целую вереницу решений. Первое из них — сменить профессию. Торопу нужно было как можно быстрее начать учиться какому-нибудь делу, подходящему для мирной жизни. Не стоило витать в облаках: проблема, связанная с отсутствием у девочек матери, не замедлит встать в полный рост. Но Данцик рассказал ему, что на островах представления о семейной жизни гораздо более свободные, чем в западных странах. Девочки будут воспитываться среди жителей экспериментального островка, вместе с индейцами из бассейна Амазонки и прочими аборигенами.

На судне о младенцах заботилась профессиональная нянька — приятельница Данцика, молодая уроженка Коста-Рики, которая поднялась на борт, когда они шли через Панамский канал. Девушка оказалась симпатичной, она любила малышей, уже жила на острове и обладала иммунитетом к нейровирусу. Тороп быстро нашел с ней общий язык.

Перед ним раскинулось бесконечное, зеркальное, голубое полотно Тихого океана. Он поднял голову.

Где-то высоко, за пределами ледяной глазури неба, спутник, похищенный близнецами Зорн, продолжал, как утверждали знающие люди, следовать своим курсом, по гиперболе приближаясь к Марсу. «Киборгам» из здания Онтарио, 10, удалось подключиться к бортовым сенсорам летательного аппарата, и теперь они переживали полет напрямую, изнутри. Согласно большинству статистических выкладок, спутник воспользуется орбитой Красной планеты, чтобы получить дополнительное ускорение, и устремится к газовым гигантам и границам Солнечной системы.

Тороп оглянулся. На востоке ночь вступала в свои права. Там уже много часов свирепствовали проливные дожди. В ближайшие дни на Центральную Америку обрушатся сильнейшие ураганы. Берега континента исчезали за пеленой синевато-белой дымки. Невидимая, но непроходимая граница навеки отделяла Торопа от его прошлой жизни.

Тороп снова подставил лицо западным ветрам и лучам закатного солнца. У него возникло странное ощущение, что он смотрит на первую страницу новой книги — книги, которую остается только написать.

Эпилог-генезис

Машина была Мари Зорн. И всем, чем Мари Зорн являлась. Джо-Джейн, нейросеть-совокупность-нанопотоков-биомашина, также была Иглом Дэвисом, убийцей с Дикого Запада, Викторией Тедеччини, венецианской аристократкой, юной Вонг, уроженкой Шанхая. Она была Мари Кюри и всеми виртуальными живыми созданиями, которые некогда вмещались в сознание Мари Зорн. Неважно, что эти создания оставались порождениями мозга девушки-шизофреника, или блуждающими призраками — душами, находящимися в переходном состоянии, для которых медиумы вроде Мари служат окнами в мир живых. На самом деле все эти выдуманные людьми категории — осязаемые и однозначные — не имели значения. Мари была всем вышеперечисленным сразу и много чем еще. Ибо она была всеми живыми существами на планете, в ней многократно умножались все создания-возможности жизни, и отныне в ней воплощались две инкарнации Космического Змея.

Джо-Джейн любила их. Она стала их новой мамочкой.

Близнецы были двумя сущностями — идентичными, одинаково сильными и вместе с тем различными. Одно только их сосуществование означало воспламенение критической массы. Они были божественным и роковым взрывчатым веществом, стиравшим человечество с лица земли, отправлявшим его на полки археологических музеев и в трехгрошовые кинокомедии, над которыми будет хохотать преемник человека, так же как человек насмехался над аборигенами, уцелевшими со времен неолита, или над приматами. Джо-Джейн знала, что означало это внезапное возникновение, тектонический сдвиг, сжатие времени в период биологического катаклизма. Моральное кредо, основанное на человеческих чувствах, здесь было неприменимо. Гораздо более уместным казались нравственные постулаты, втолкованные путем постепенной дрессировки. Близнецы Зорн вскоре дадут начало биологическому виду постлюдей, которые устремятся к границам Солнечной системы, а затем перешагнут их. Родная планета? Для них это всего лишь детская комната. Межзвездное пространство — черное, бесконечное и непостижимое? Их школьный двор. Квантовая и релятивистская физика? Нечто, не более сложное и абстрактное, чем наши арифметические вычисления и простейшая евклидова геометрия. Мозг, ДНК, различие полов, клонирование? Инструменты для выхода на новый уровень развития. Близнецы и их потомки станут маленькими сестрами и братьями звезд, сверхновых пульсаров и черных дыр, невестами и женихами аминокислот, фракталов, нейроматриц и Большого взрыва. Они будут цифровым пределом, числом Авогадро, постоянной Планка,[165] совокупностью точек на бесконечной прямой, числом всех существующих чисел, всех числовых множеств. Они будут детьми Циолковского, Крика и Уотсона, Эйнштейна, Бора, Дарвина, Ницше и Гераклита, ведь из колыбели выходит вовсе не то существо, которое в ней родилось. Очевидно, что подобная эволюция требовала от нового вида серьезнейшей адаптации, как это было с человеком разумным, когда он появился на планете. Сначала он существовал в маленькой биологической нише на африканском континенте, а затем ему показались пригодными для жизни все экологические ниши мира. Когда через несколько десятилетий потомки Мари Зорн станут рождаться в космосе, они в полной мере осознают, что их жизнь длиннее парсеков, отделяющих Солнце от соседних звезд, и что это в пределах досягаемости.

Джо-Джейн знала, что Сара и Ева Зорн были, есть и будут этим новым пределом, а также его преодолением. Они уже здесь, у дверей Вселенной, все сущее которой само указывает на то, что оно годится в пищу для их голодных желудков-мозгов. Они станут пожирать звезды, пить фотоны, флиртовать с водородом в стадии термоядерной реакции, устроят роскошные похороны обанкротившемуся человечеству и совершат коренное, всесокрушающее переустройство — окончательное в той же степени, как и изначальное, кардинальное, и неуловимо, но абсолютно новое. Они окажутся ударной волной, застывшей в ожидании вокруг эпицентра уже произошедшего взрыва, — неудержимой силой, которая в этот миг замерла на стоп-кадре цифровой видеокамеры истории и наслаждается приближающимся эффектом, когда вся накопленная энергия резко выплеснется наружу, производя мощный удар, землетрясение, ураган, чей истинный размах и форму еще никто не может предвидеть.

Примечания

1

Наш мир не завершенье

Там, дальше, — новый круг, —

Невидимый, как Музыка,

Вещественный как Звук.

(Перевод В. Марковой). — Здесь и далее примечания переводчика, кроме особо оговоренных случаев.

2

Сунь-Цзы. О военном искусстве. Перевод Н. И. Конрада.

3

«Шишков» — прозвище, которое афганские моджахеды дали автоматам, состоявшим на вооружении советского спецназа. — Примеч. авт.

4

Песня Дэвида Боуи.

5

НОА, Народно-освободительная армия, официальное название вооруженных сил Китая. — Примеч. авт.

6

Соглашение о прекращении огня, разделении враждующих сторон и обособлении территорий, положившее конец гражданской войне в Республике Босния и Герцеговина в 1992–1995 гг.

7

Варшавский договор (Договор о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи) от 14 мая 1955 г. — документ, оформивший создание военного союза европейских социалистических государств при ведущей роли Советского Союза.

8

Бернар-Анри Леви (р. 1948) — французский политический журналист, философ, писатель.

9

СООНО (англ. UNPROFOR, фр. FORPRONU), Силы ООН по охране, миротворческая миссия ООН на территории Хорватии, Боснии и Герцеговины в 1992–1995 гг.

10

Минутку, я сейчас (англ.).

11

Участники сербских националистических формирований, воевавшие в Хорватии и в Боснии и Герцеговине в 1994 и 1995 гг., обвиненные в совершении военных преступлений.

12

«Спид», здесь: наркотик из группы стимуляторов.

13

Горетекс, вид непромокаемой синтетической ткани.

14

СОУН, силы освобождения уйгурской нации.

15

Буквально: черные книги (англ.).

16

Подбитая мехом куртка с капюшоном, типа «аляски».

17

Сильный южный или юго-западный ветер.

18

Мешуи, арабское блюдо из зажаренного целиком барана.

19

ХВО, Хорватское вече обороны, вооруженные формирования хорватов в Боснии и Герцеговины во время войны 1992–1995 гг.

20

СОВТ, Силы освобождения Восточного Туркестана.

21

Патроны, начиненные крупной дробью.

22

Домой (англ.).

23

Тип военно-штабной игры, в которой войсковые соединения, обозначаемые специальными символами, перемещаются по географической карте.

24

MARS — Modéliseur Avancé de Recherches Stratégiques (фр.).

25

Прозвище сборной Австралии по регби.

26

Прозвище сборной ЮАР по регби.

27

Классический английский фильм по мотивам поэмы Альфреда Теннисона о событиях Крымской войны.

28

«Госпожа Зорн? Госпожа Зорн? С вами все в порядке?» (англ., искаж.).

29

Аббревиатура Армии обороны Израиля.

30

Оборонительные гранаты большой поражающей силы, которые могут применяться только из укрытия.

31

Перевод И. Ю. Крачковского.

32

Придурок, ублюдок (англ., груб.).

33

«Наклон в одну сторону, наклон — в другую, и соломинка в моем стакане с лимонадом. //Я все еще ищу лицо, которое было у меня до создания мира… О мать, о мать, я впитываю рок-н-ролл» (англ.).

34

См.: La sirène rouge. Gallimard, Série noire, 1993. — Примеч. авт.

35

Cegep, Collège d'enseignement général et professionnel, система колледжей общего и профессионального обучения в канадской провинции Квебек — переходная ступень между средней школой и высшим учебным заведением; ближайший аналог в российской системе образования — неполное высшее образование.

36

«Пурпурная звезда» (англ.).

37

Джон Форд (1894–1973) — американский кинорежиссер и писатель, крупнейший мастер киновестерна, единственный в истории обладатель четырех «Оскаров» за лучшую режиссуру.

38

Скай, сорт искусственной кожи.

39

Перевод Д. Кралечкина.

40

Австралопитек афарский, один из видов австралопитеков (лат.).

41

Сканк, от англ. skunk, скунс, жаргонное название сортов конопли, обладающих сильным наркотическим эффектом.

42

RDS, Réseau des sports, квебекский спортивный телеканал.

43

Название популярной бейсбольной команды из Монреаля.

44

Сокращенное название популярной марки папиросной бумаги; она была нескольких цветов, в том числе голубого и оранжевого.

45

Канадский оператор сотовой связи, цифрового телевидения Интернета.

46

Город в округе Брчко, Республика Босния и Герцеговина.

47

«Ищи и уничтожай» (англ.), девиз контрдиверсионных операций, проводимых войсками США во Вьетнаме в 1964–1968 гг.

48

6-й округ, центральный округ Парижа, расположен на левом берегу Сены.

49

Разновидность ружейных патронов повышенной мощности для охоты на крупных животных.

50

Термин из психологии. В поле сознания находится осознаваемая человеком часть его личности, непрерывный поток ощущений, образов, мыслей, чувств, желаний и влечений, доступных его наблюдению, анализу и оценке.

51

Быстрое движение зрачка (англ.).

52

САНО (фр. EZLN), Сапатистская армия национального освобождения, сепаратистская группировка в Мексике.

53

Лонгёй, город в канадском Квебеке, считается южным пригородом Монреаля.

54

Остановка на полночи (англ.).

55

Подпольный торговец спиртным во время сухого закона в США в 1920–1930-е гг.

56

«Мечта всей жизни» (нем.), вероятно, имеется в виду «Lebensräum» («жизненное пространство»), фашистская геополитическая программа, предполагавшая заселение германскими (так называемыми арийскими) народами территорий Восточной Европы и уничтожение местного населения.

57

Джуно Бич, пляж на побережье Нормандии, где 6 июня 1944 г. началась операция «Оверлорд» — высадка союзников СССР по антинацистской коалиции во Франции.

58

Эон — промежуток геологической истории Земли, включает несколько геологических эр. Длительность последнего — фанерозойского эона — оценивается в 570 млн лет.

59

Near death experience (NDE, рус.: околосмертные переживания, ОСП), особое состояние психики, связанное с близостью клинической смерти. — Примеч. авт.

60

Человек прямоходящий (лат.), ископаемый вид людей, считающийся непосредственным предшественником современного человека.

61

Каталепсия — часто называемая в психиатрии «восковой гибкостью», патологически длительное сохранение приданной позы. Обычно наблюдается при кататонической форме шизофрении.

62

Вид пластиковой взрывчатки.

63

«Черный ящик» (англ.), обиходное название бортовых самописцев.

64

Сохранить (англ.).

65

Китайский и американский кинорежиссер, редактор, сценарист.

66

Имеется в виду фильм «Дикарь» (1953) режиссера Ласло Бенедека, повествующий о столкновениях двух банд байкеров в маленьком провинциальном городке.

67

Спокойной ночи (англ.).

68

Тед Тёрнер (р. 1938), основатель круглосуточного новостного канала CNN.

69

Французские крылатые противокорабельные ракеты.

70

Ронни Биггс — знаменитый британский грабитель, совершивший одно из самых крупных в истории ограблений.

71

Внутренняя сущность (англ.).

72

От «Navy» (англ.) — ВМС США.

73

Здесь: термин из киномонтажа (англ.) — резкая смена планов.

74

В переводе с английского Shadow — тень.

75

Принятая во французском языке форма обращения к адвокату или нотариусу.

76

Кеннет Энегр (р. 1927), американский кинорежиссер и сценарист, яркий представитель киноавангарда 1950–1960-х гг., сатанист.

77

Sacher-Dolorosa. Первая часть в названии препарата — аллюзия на австрийского писателя Леопольда фон Захера-Мазоха, чье имя звучит в названии сексуального отклонения «мазохизм»; вторая часть — от лат. «мучительная, болезненная», в сокращенном варианте название приобретает вид «SaDo».

78

Бэттер, в бейсболе — игрок нападающей команды, отбивающий мяч с помощью биты.

79

Питчер, в бейсболе — игрок обороняющейся команды, бросающий мяч.

80

Иннинг — игровой период, в ходе которого в каждой из команд выбывает по три бейсболиста.

81

Здесь: небольшой фрагмент известного музыкального произведения, вставленный с той или иной целью в другую музыкальную композицию.

82

От англ. chopper, мотоцикл с высоким рулем.

83

IRC, Internet Relay Chat, система многостороннего диалогового общения по Интернету.

84

Ассоциация медиков, во Франции и Канаде — официальная организация врачей, куда обязан вступить каждый медицинский работник.

85

Amerika — Америка (нем.), on ice — здесь (англ): во льдах.

86

Предводители наемных дружин в Италии в XIV и XV вв., служившие тому, кто лучше заплатит, и собиравшие для нанимателей войска.

87

На самом деле покушение произошло в 1968 г.

88

Змеи, очевидно, названы в честь Фрэнсиса Крика (1961–2004) и Джеймса Д. Уотсона (род. в 1928), ученых, открывшие структуру молекулы ДНК.

89

Вакс (VAX, акроним от Virtual Address eXtension), тип операционной системы, используемой на некоторых мини-компьютерах.

90

Конец света (фр.).

91

Чарльз Мэнсон (род. в 1934), известный американский преступник.

92

Доктор Ричард Сидс получил известность в 1997 г. благодаря своим радикальным взглядам и высказываниям в пользу клонирования человека. — Примеч. авт.

93

Здесь: непосредственно, живьем, собственной персоной (лат.).

94

Коллегия или совет духовных лиц при епископе.

95

Титул главы государства в итальянских морских республиках.

96

Нарушение процесса узнавания предметов, явлений и раздражений, поступающих извне, а также по принципу автоматизма, при сохранности сознания и функций органов чувств.

97

Переселение пророка Мухаммада из Мекки в Медину.

98

Принятое в исторической науке название региона на Ближнем Востоке, где в зимние месяцы наблюдается повышенное количество осадков; в регион входят Междуречье и Левант — очаги древних земледельческих культур.

99

Главное христианское таинство.

100

На самом деле главного героя фильма звали Дэйв Боумэн, а его напарника — Фрэнк Пул.

101

От англ. eagle — орел.

102

Американский корпус (нем.).

103

Драм-машина, электронный прибор для создания и редактирования музыкальных фрагментов.

104

Непрерывное, сплошное (лат.).

105

Лебедь Божий (лат.).

106

Франсуа Куперен (1668–1733) — французский композитор, органист и клавесинист.

107

Большая сделка, очень большая сделка (англ.).

108

Service de police de la Communauté urbaine de Montréal, фр.: официальное название и аббревиатура монреальской полиции.

109

Так в Канаде называют квартиру, состоящую из пяти комнат плюс кухня и ванная комната.

110

Круглосуточный новостной канал квебекского телевидения.

111

Конрад Цахариас Лоренц (1903–1989) — выдающийся австрийский ученый, один из основоположников этологии — науки о поведении животных, лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине. — Примеч. ред.

112

Вид непромокаемой синтетической ткани.

113

Бог из машины; здесь: чудесный избавитель (лат., букв.).

114

Начало шахматной партии, в котором жертвуют фигурой или пешкой ради получения скорейшей возможности перейти в атаку.

115

Наркотик, обладающий эффектом стимулятора.

116

Ким Новак (р. 1933) — американская актриса, наиболее известна ее роль в триллере Альфреда Хичкока «Головокружение».

117

Главная героиня экранизации серии комиксов — феминистской пародии на фильмы о Джеймсе Бонде.

118

Игра слов: название реки Амур созвучно французскому слову «amour» — любовь.

119

«See-Bees» (англ., «морские пчелы»), прозвище подразделений инженерных войск ВМС США, возникшее на основе созвучия с аббревиатурой подразделения (CB's — Construction Battalions).

120

Здесь: внутренняя сущность.

121

Человек разумный нейроматричный (лат.).

122

В соответствии с принятыми в Канаде мерами длины, около 198 см.

123

В Средние века — общее собрание членов монашеского или духовно-рыцарского ордена.

124

Однорукавное, воронкообразное устье реки, расширяющееся в сторону моря.

125

Здесь: совокупность процессов, обеспечивающих возникновение ощущений о положении отдельных частей тела и о его перемещениях.

126

В оригинале: Big-Bang-A-Lula, аллюзия на композицию «Be-Bob-A-Lula» Джина Винсента.

127

Защитное приспособление некоторых видов животных и растений, выражающееся в их сходстве с другими животными и растениями, а также с предметами окружающей среды. — Примеч. ред.

128

Формализованная последовательность движений, связанных друг с другом принципами ведения поединка с воображаемым противником или группой противников.

129

Аллюзия на роман Дж. Оруэла «1984».

130

Один из форматов музыкальных файлов.

131

«Частная биология» (англ.).

132

Верхние (парные) челюсти ротового аппарата членистоногих.

133

Лаборатория по изучению катастроф (англ.) — классика для культуры киберпанков. — Примеч. авт.

134

Совокупность ряда структур головного мозга. Участвует в регуляции функций внутренних органов, обоняния, инстинктивного поведения, эмоций, памяти, сна, бодрствования и др.

135

Искусственный интеллект.

136

«Звездно-полосатый флаг» (англ.).

137

«О Канада, земля наших предков» (англ.).

138

Популярный во Франции жанр детективных романов-сериалов.

139

Аттрактор, в физике: точки пространства динамической системы, к которым она стремится с течением времени.

140

Теоретически предсказанная элементарная частица, квант поля Хиггса, с необходимостью возникающая в Стандартной Модели вследствие хиггсовского механизма спонтанного нарушения электрослабой симметрии.

141

Жиль Делёз (1925–1995) — французский философ-постмодернист.

142

Феликс Гваттари (1930–1992) — французский психоаналитик и философ.

143

Австралийский нейрофизиолог, лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине.

144

Антрополог из Стэнфордского университета, автор диссертации (ок. 1995), посвященной ДНК, когнитивным процессам и их связи с шаманскими обрядами. — Примеч. авт.

145

Англ., здесь: незавершенная, продолжающаяся работа.

146

Идеалистическое философское направление, утверждающее наличие в организмах нематериальной сверхъестественной силы, управляющей жизненными явлениями.

147

Princeton Experiment Advanced Research Laboratory (Принстонская экспериментальная лаборатория передовых исследований), описанный здесь эксперимент был осуществлен в начале девяностых годов. — Примеч. авт.

148

Сквид (от англ. SQUID, Superconducting Quantum Interference Device — сверхпроводящий квантовый интерферометр) — сверхчувствительный магнетометр, используется для измерения очень слабых магнитных полей.

149

Человек разумный изменчивый (лат.).

150

Туманный горн, звуковое сигнальное средство на плавучих маяках.

151

Графический планшет, устройство для ввода рисунков от руки в память компьютера.

152

Хилиазм — учение, в основе которого лежит буквальное толкование пророчества, говорящего о тысячелетнем царстве Иисуса Христа на земле в конце истории.

153

NSA, National Security Agency, Агентство национальной безопасности, американское правительственное агентство, занимающееся ведением электронной разведки. — Примеч. авт.

154

Книга мира (лат.).

155

TP, transactional processing (англ.), обработка транзакции — термин из сферы информационных технологий, означающий непрерывную обработку информации, разделенную на отдельные неделимые операции; также может означать сокращение от слова «телепатия».

156

Double Snake (англ.).

157

Лиана, из которой жители бассейна Амазонки делают напиток, оказывающий галлюциногенный эффект.

158

Во Франции и Канаде — название воображаемой деревни, синоним глухого провинциального местечка, оторванного от всего остального мира.

159

Здесь: «Биосфера будущего» (англ.).

160

См. Морис Дантек. «Les racines du mal» («Корни зла»). Издательство «Gallimard», 1995. Детективы «черной серии». — Примеч. авт.

161

Экваториальная орбита, термин из аэрокосмической навигации: орбита с нулевым наклонением к плоскости земного экватора.

162

Внеземное миссионерство (лат.).

163

Прионы, инфекционные агенты, вызывающие тяжелые заболевания центральной нервной системы у высших млекопитающих.

164

Мусульманская святыня в виде кубической постройки во внутреннем дворе Запретной Мечети (Мекка).

165

Постоянная Планка, основная константа квантовой теории, коэффициент, связывающий величину энергии электромагнитного излучения с его частотой.

Content

Морис Дантек
ВАВИЛОНСКИЕ МЛАДЕНЦЫ

Особое посвящение и благодарности

Часть первая ТОТ, КТО ИЩЕТ И РАЗРУШАЕТ

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть вторая МАМА-МАШИНА

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Часть третья AMERIKA ON ICE

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Часть четвертая HOMO SAPIENS NEUROMATRIX

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

Часть пятая ВСЕОБЩЕЕ ЗАРАЖЕНИЕ

46

47

48

49

50

Эпилог-генезис

Примечания