Мулярчик Анджей

Земляки

День стоит жаркий. Солнце так и плавится на крыше черного «шевроле», который застрял у края Павлякова луга. На дверцах машины надпись: «Такси № 1». Внутри машины до того тесно, что только диву даешься, как это туда влезло столько народу: на заднем сиденье красуется почти вся семья Павляков! Марыня, женщина лет пятидесяти, судорожно прижимает к себе сумочку из искусственной кожи. Хотя сумочка и пуста — без нее женщине невозможно, никакого виду не будет. А Марыня явно готовится к какому-то торжественному событию: об этом свидетельствуют локоны ее старательно сделанной завивки. Они такие густые и курчавые, что кажется, будто на ней надета шапка из бараньего меха… Втиснувшись в самый угол и прижавшись головой к крыше машины, сидит старший сын Марыни. Витольд, держа на руках восьмимесячную дочурку Аню. Его жене Ядвиге пришлось пристроиться на коленях Витольдова младшего брата, Павлика.

На переднем сиденье, рядом с водителем, восседает сам отец семейства — Казимеж Павляк. Лицо его выражает крайнее напряжение. Казимеж и так взмок от жары, а тут еще давит на кадык тесный негнущийся воротничок нейлоновой рубашки, стянутый галстуком… Казимеж то и дело нервно поправляет новехонькую шляпу из жесткого фетра, специально купленную ради сегодняшнего торжества.

Машина продолжает стоять на месте. С каждой секундой растет напряжение пассажиров. Водитель то включает, то выключает мотор. Тот хрипит, трещит, но не заводится. Все нервничают.

— Карбюратор, наверное, барахлит, надо жоклер продуть, — солидно замечает Павлик.

Студент Политехнического института, он чувствует себя вправе давать советы, если дело касается техники.

— Ничего! Пойдет, собака, — цедит сквозь зубы шофер, профессиональная честь которого посрамлена в столь ответственный момент.

— Казимеж, что ж делать-то, ведь опоздаем! — волнуется Марыня.

Павляк, нервно дернув себя за ус, вытаскивает старинные часы на цепочке. Поглядев на них, решительно открывает дверцу.

— К черту такую езду! Вылазьте! — командует он и, выскочив из машины, торопливо семенит по пересекающей луг тропинке.

Теперь наконец можно как следует рассмотреть его: невысокий, плотный, он почти бежит, придерживая рукой шляпу и энергично перебирая коротковатыми ногами.

За ним гуськом следует все семейство, бросив смущенного таксиста у его роскошного, но бесполезного «шевроле». Таксист с досадой пинает переднее колесо — такой конфуз: обещал доставить Павляков на вокзал, и вдруг машина ни с места!

— Казимеж, подверни брючины-то, ведь нынче мокро! — кричит Марыня вслед мужу, за которым никак не поспеет. — И надо же было с этим ихним такси связываться! — ворчит она, отдуваясь на ходу. Теперь бегай как жеребец на скачках…

Услышав далекий гудок паровоза, все прибавляют шагу — до станции еще идти и идти!

Когда они добегают до станционного домика, на котором красуется надпись «Рудники», вдали еще виден дымок отошедшего поезда. В конце перрона одиноко стоит пожилой мужчина в соломенной шляпе. Возле него — куча чемоданов и чемоданчиков. Он растерянно оглядывается вокруг.

Казимеж Павляк останавливается на секунду и, приложив ко лбу ладонь козырьком, бормочет под нос: «Ой, да это ж, наверное, он и есть!» Затем поправляет шляпу, отворачивает штанины брюк и. крякнув, направляется торжественным шагом к приезжему. За ним, соблюдая небольшую дистанцию, медленно движется развернутой цепью все семейство, В двух шагах от пожилого мужчины Павляк останавливается и смотрит на него таким напряженным взглядом, будто собирается притянуть его к себе глазами. Приезжий вежливо приподымает шляпу и говорит по-польски с сильным английским акцентом;

— Я Джон Павляк. Ты есть мой брат?

— Да, это я. — Казимеж говорит внешне спокойно, но подбородок его дрожит и судорожно дергается в кольце жесткого воротничка кадык.

Вдруг, не выдержав такой официальности, он бросается на грудь брата и кричит во весь голос:

— Ой, Яська, неужто это ты!

Сплетенные в тесном объятии, они стоят неподвижно, точно слившись воедино. Братья не виделись почти сорок лет…

Мало-помалу вокруг них собирается толпа: тут и семейство Павляка и посторонние зрители. Все стоят молча, с волнением наблюдая за этой встречей. То тут, то там мелькает носовой платок, женщины украдкой отирают глаза.

Наконец братья отрываются друг от друга. Казимеж вспоминает, что брата надо познакомить со своим семейством.

— Это Маня [1],— говорит, он подталкивая вперед жену. — Постарела малость, поизносилась, а? — смеется он, пока брат целуется с Марыней. — А это Витя. — Казимеж толкает в бок старшего сына. — Он через год как раз родился, как ты в эмиграцию подался. А это внучка, Аня, — осторожно взяв крохотную ручку девочки, он вкладывает ее в огромную ладонь брата.

Теперь очередь Павлика: этот родился уже здесь, на западных землях, нынче учится, студент.

Толстяк Кекешко, местный мельник, который тоже оказался среди зрителей, сделав шаг вперед, спешит представиться:

— А я как раз ему крестным отцом довожусь…

Витольд, улучив момент, снимает шляпу и пожимает дяде руку.

— Спасибо вам, дядя, что вы моей Ане крестным отцом быть согласились. Мы все ждали, пока приедете, не крестили…

— А где же мать малышки? — интересуется приезжий.

Только после этого осмеливается подойти к знатному гостю Ядвига. До этого она держится в сторонке.

— А откуда она? Из чьих будет? — спрашивает «американец», внимательно разглядывая лицо молодой женщины.

— Да от соседов наших… — торопливо поясняет Казимеж, точно боясь, что кто-нибудь из присутствующих опередит его и скажет не то, что нужно.

Представив всех, Казимеж считает встречу оконченной и кивает сыновьям, чтобы взяли чемоданы. В это время к станции подъезжает злополучное такси. Казимеж, весело кивнув в его сторону, говорит несколько нараспев [2]:

— Вот черт! Американская машина, а сломалась! Встала посередь дороги, и ни туды, ни сюды. Через это мы и опоздали…

Приезжий окидывает взглядом горизонт: впереди, на полях, золотятся снопы, справа чернеет полоса леса, слева пестреют мозаикой яркие крыши местечка.

— Длинно здесь… далеко до вас, — поправляется гость, чувствуя, что сказал не то слово.

— В ту-то сторону небось дальше ехал! — живо откликается Казимеж.

— Why?.. Чего?..

— Так ведь из дому ж бег…

— Из дому… А где твоя дом?

— Сейчас увидишь… — Казимеж машет в сторону местечка.

Он не замечает горькой улыбки на лице брата. Разговор, который они ведут как бы между прочим, стоит им больших усилий.

«Американец» не желает садиться в такси, хотя туда уже уложили его чемоданы.

— Мы… идти… — чуть улыбается он. — Смотрейшен, на какие земли ты сменил наши Крушевники. — Приезжий говорит с трудом, явно подыскивая польские слова.

— Кружевники, — поправляет его младший брат. Хотя они и остались на востоке, но для нас-то они теперь здесь, где сейчас живем. Помнишь, как наш тятя, бывало, говорил: «Ежели тебе охота придет с места стронуться и будет та охота сильнее тебя — уступи ей. Иди, но большие города обходи сторонкой, а селись в тех, что поменьше, и селись с самого краю, чтоб прохожие у тебя про старосту спрашивали, а не у старосты про тебя…»

— Yes, тятя так говорили, но тятя остались там, в Крушевниках…

— В Кружевниках, — снова поправляет Казимеж своего седовласого брата и низко кланяется ему.

Из дома с надписью «Починка обуви» выходит мужчина в кожаном фартуке. Казимеж шепотом поясняет:

— Это войт* наш. Он тут, в Рудниках, первый войт был.

— Последний войт в… twenty seven году был… Таранчук.

— Да неужто ты еще помнишь! — изумляется Казимеж.

Старший брат молча пожимает плечами, давая понять, что вопрос неуместен: он помнит все.

Идущие к городку братья выглядят рядом, как плохо подобранная в упряжи пара лошадей: «американец», несмотря на свои семь десятков, кажется моложе Казимежа на добрых десять лет. Рядом с сухощавым, стройным, сдержанным в движениях Яном Казимеж кажется кругленьким и очень суетливым.

Оглянувшись, Ян с удивлением видит такси, которое медленно тащится метрах в пятнадцати от них. Казимеж, заметив его удивление, поясняет:

— Это я ему велел… Ну-ка у тебя ноги заболят?

— Lost money… Тратишь деньги.

— Да он же родня нам! — восклицает Казимеж так. будто этим все сказано.

«Американец» оборачивается, чтобы, лучше рассмотреть шофера.

— Чей он?

— Да соседов наших сын…

За такси торжественно шествуют остальные Павляки.

Завидев возле рынка кузню, «американец» вытаскивает из кармана очки в золотой оправе и всматривается в пылающее жаром и огнем помещение так, точно наткнулся на что-то почти забытое, но очень родное.

Вспугнув стаю галок, прозвонили колокола на башне костела.

— Когда я сюда приехал, колокола и те еще молчали! — с оттенком гордости говорит Казимеж.

— В нашем костеле, хоть он и деревянный был, а колокола лучше звонили, — вздыхает Ян.

— Только у тебя сапог не было до костела дойти, — бросает мимоходом Казимеж и, указывая на выступающие над морем зелени крыши домов поодаль местечка, говорит:

— Там наш дом.

— Наш?!!

Дом Казимежа. Ян ходит по комнате, баюкая маленькую Аню. Девочка не спит, Ян начинает развлекать ее.

— На кого же ты похожа? — повторяет он, нежно щекоча ей подбородок и забавно надувая губы. Поднеся девочку к свадебной, в застекленной рамке, фотографии Витольда и Ядвиги, он сравнивает ее личико с лицами родителей.

Входит Казимеж, за ним — Марыня.

— Может, они голодные? — смущенно спрашивает Марыня, обращаясь от робости не к гостю, а к мужу.

Гость в это время рассматривает вставленные в рамку цветные открытки, которые он присылал родным из Америки.

— Вот… здесь я жить и умирать, — говорит он, постучав пальцем по открытке с видом Детройта.

В соседней комнате накрыт стол. По случаю встречи необычного гостя он густо уставлен яствами. Среди них — сардины, американский консервированный фруктовый сок, банки с компотом, домашняя ветчина и колбасы Марыниного производства…

Окинув взглядом все это богатство, «американец» вдруг несмело просит:

— Я иметь аппетит… для мамалыги со шкваркой, — и впервые улыбается.

Марыня зато впадает в панику и с отчаянием смотрит на своих — что делать?

— Павлик, а ну добеги до соседов, принеси мамалыги! — распоряжается Казимеж и, обращаясь к внучке, говорит: — А знаешь ты, Аня, кто это такой? Это крестный твой…

Ребенок улыбается деду, машет ручонками.

— Ты — Аня, а я — Джон, Джон, Джон! — повторяет гость, взяв девочку на руки и покачивая ее.

— По-польски Ян, Яська, значит, — поясняет внучке Казимеж и наливает две рюмки водки. Взяв одну из них, он торжественно начинает:

— Послушай, Яська, что я, брат твой, должен тебе сказать, и дай ты мне прощение свое за то, что ты для меня никакой ни «Джон», а тот самый Яська, какой пас коров в Кружевниках и бегал босой да в портках домотканых, хотя и было это еще во времена Франца-Иосифа, про которого потом такую песню пели: «Франц-Иосиф жил да был, сладко ел и сладко пил…»

Видно, песенка эта напомнила Яську о чем-то, потому что он заулыбался и замурлыкал мелодию. Казимеж, однако, с выражением твердой решимости на лице прервал его:

— Так что послушай, брат Яська, что я тебе скажу, потому как сказать я тебе должен очень много, а начну я с самых главных слов: «Бойся ты бога, Яська, наконец-то мы свиделись!»

На какое-то мгновение волнение лишает его речи, но, овладев собой, Казймеж говорит все так же торжественно:

— А сказавши это, я перейди к делам не таким важным и поведу разговор хозяиский. Дом этот — новый, каменный, с подвалом.

Взяв брата под руку и отогнав жестом детишек, которые потянулись было за ними, Казимеж ведёт гостя по дому.

— Крыша у нас крыта не какой-то там соломой, как у тяти нашего, покойника, а шифером асбестовым, как оно и должно быть согласно нашему пониманию и противопожарным правилам. Ни гриб его никакой не ест, ни долги не подтачивают!

Джон осматривает дом без особого энтузиазма. Взгляд его равнодушно скользит по новенькой модной мебели, не задерживаясь, переносится с радиоприемника на полированный гардероб, и только старая икона, за которой веером воткнуты цветные открытки с видами Америки, привлекает его внимание. Все эти когда-то присланные им брату изображения скверов Детройта, небоскребов Чикаго, автострад и портов — как бы карта жизни и скитаний самого Яська. Глядя на открытки, «американец» не может удержаться, чтобы не ткнуть пальцем в одну из них.

— Вот… здесь я в войну работал, — говорит он и, тряхнув головой, словно желая отогнать от себя какие-то воспоминания, оборачивается к Казимежу. — А наша старая мебель с Крушевников где?

— От нее, от всей, вот только чего и осталось. — Казимеж снимает со стены тонкий, как бритва, серп и протягивает его брату. — Отцов еще…

— Да, да! Совсем такой у нашего тяти был!

— Ну вот, Яська, смотри весь дом хорошенько. Потому дом этот такой же мой, как и твой. Поклялся ты нашему тяте, что как только судьба отведет от тебя угрозу, какая над тобой тогда повисла, — вернешься ты на свою землю, чтобы кости рода нашего друг дружку по свету не искали. И вот вернулся. Так что с сего дня дом этот так же твой, как и мой, и твоя эта земля, на которой он стоит…

Слушая все это, Яська набивает трубку, заталкивая туда пальцем табак в такт словам брата. Когда же Казимеж умолкает, он, подумав с минуту, начинает ответный монолог. И хотя ему трудно говорить по-польски, речь его не менее торжественна, чем брата.

— Послушай, Казик, и то, что я скажу. Этот дом — не мой дом. Я в нем не родился, не плакал, не смеялся, you understand? И земля эта не моя, потому как я по ней босиком не бегал, зерна в нее, не клал и отца в ней не хоронил. Есть мне лет seventy… Семьдесят без один, и я смотрю, чтоб место выбрать, где я отдыхать пойду. Я приехал к вас прощаться. А землю, sure, я хочу у тебя забирать. Но только — ту землю, с Крушевников, чтобы ее посыпали па мою могилу в Детройт. — Заметив на лице Казика смущение, он напоминает ему: — Ты же писал, что привез с собой из Крушевники мешок с земля, какую тятя каждую весну своими шагами обмерял, чтоб знать, не украл ли кто кусок у него…

— Земля, земля… Земли-то этой всего и было полморга[3], а едаков на ней одиннадцать душ сидело! И в Америку тебе пришлось из-за нее же, из-за этой земли, удирать! — восклицает с досадой Казимеж.

— Не из-за земли, а из-за Каргуля! — подчеркнуто твердо произносит Яська.

— Ой, Яська, Яська, — хитро щурит Казимеж покрытые густой сетью морщинок глаза. — Когда это было-то! Да за это время здоровый конь три раза издохнуть успел, а мужик саженный — до земли согнуться.

— Я Каргулю этого никогда не забуду! — жестко отвечает «американец».

— Да не такой уж он плохой был, Яська, — пытается смягчить обиду брата Казимеж. Видя, однако, что Ян подозрительно приглядывается к нему, он дает ему в бок тумака и вдруг начинает смеяться. — А помнишь, как тятя застал на нашем поле Каргулеву корову?

Смех не дает ему говорить…

…Идут кадры, напоминающие старые поблекшие фотографии: в поле зрения появляется маленькая облупленная хатенка с окнами у самой земли, с проваленной соломенной крышей. Посреди грязного двора стоит мужик с космами нестриженых волос. Лицо его выражает растерянность и беспомощность, он озабоченно скребется в затылке.

Но вот и объект, на котором он может сорвать свою злость: корова соседа пересекла межу его поля. Схватив суковатую дубину, он бежит за ней и, не скупясь на самые страшные проклятия, начинает молотить по впавшим бокам коровы.

— Чтоб тебе мой хлеб боком вышел! Чтоб у тебя очи повылазили! Чтоб ты сдохла, окаянная морда!..

Корова тяжело бежит обратно через межу. Укротитель, довольный собой, возвращается во двор…

По другую сторону дырявого, сильно накренившегося плетня стоит его сосед — старый Каргуль. Увидев, что кобыла Павляков беззаботно жует, перевесив хвост через низенький плетень, он подкрадывается, отхватывает ей серпом хвост и, пряча его за спиной, кричит старому Павляку, который пилит дрова:

— Эй, Павляк! Подойди-ка к плетню!

— А на кой мне подходить? — подозрительно спрашивает тот и на всякий случай оглядывается на молодого Яська, который помогает ему пилить.

— Подойди, потому как и я подхожу, — говорит Каргуль и делает два шага вперед по направлению к плетню.

Павляк приближается. Каргуль швыряет ему в лицо кобылий хвост. Удивление Павляка сменяется яростью, он оборачивается к сыну. Схватив топор, Яська гонится за Каргулем, но тот успевает запереться в своем сарае. Оттуда слышен его хохот…

Свист косы. Ровным веерком падает из-под нее. пшеница. За Кацпером Павляком идет, согнувшись, и вяжет снопы его жена, бабка Леония. Их сын, Яська, накладывает на воз связанные снопы. Вдруг Кацпер застывает на полушаге: пахавший неподалеку на своем поле молодой Каргуль отхватил лемехом плуга кусочек межи. Подбежав к краю поля, Кацпер прикладывает ладонь к вспаханному месту: его земли «захвачено» на целых пол-ладони! Он бешено кричит что-то вслед удаляющемуся Каргулю, тот оборачивается и пожимает плечами. Тогда Кацпер подзывает сына и, протягивая ему косу, что-то с жаром говорит. Схватив косу, Яська бежит за пахарем.

Каргуль реагирует на угрозы и проклятия Павляков достаточно выразительным жестом. Яська, подбежав к лошади, бьет ее плашмя по хребту, отчего она пускается в галоп, волоча за собой опрокинувшийся плуг. Каргуль бросается на Яська. Широкий взмах руки, блеск косы…

…Яська в ужасе бежит навстречу отцу и матери. Миновав их, он мчится к виднеющейся вдали деревушке — низеньким белым хаткам, придавленным к земле соломенными шапками крыш. Влетая через открытые ворота в стодолу, где в полутьме копошится брат, он кричит: «Я Каргуля убил!» — и снова бросается наружу. Разметав перепуганных кур, он некоторое время мечется по двору, потом вбегает в хату и бросается на колени перед почерневшей иконой.

Ночь. В свете керосиновой лампы грозно поблескивает висящая на стене коса. Яська, одетый в чистую рубаху, с котомкой за плечами, по очереди гладит светло-русые головки выстроенных по росту младших братьев и сестер. Леония сует ему в руку узелок, отец снимает с себя сапоги и протягивает их Яську. Натянув сапоги, Яська опускается на колени перед иконой. Отец становится рядом с ним. Повторяя вслед за отцом слова клятвы, Яська торжественно произносит:

— Всем, что власть надо мной имеет, клянусь… что дороги к дому своему не забуду и на землю свою ворочусь… чтобы кости рода нашего друг дружку по свету не искали… А на Каргулево племя и поле, господи наш милосердный, ниспошли ты казни египетские… Только не спутай, господи, с Каргулями соседов ихних, нас то есть, Павляков, и не сделай нам чего худого, потому как мы, господи, свою межу соблюдаем… А землю нашу мы оборонять вправе, потому как ты создал ее и нам предназначил…

— …Потому как ты создал ее и нам предназначил, — шепчет «американец» слова давнишней клятвы. Он стоит во дворе братова дома и, держа на руках маленькую Аню, пытается отогнать нахлынувшие было воспоминания о печальных событиях, вынудивших его бежать в Америку. Правда, Каргуль оказался жив, ко ранен он был очень тяжело…

— И чего ты. Яська, защищал тогда своей косой? Пол-ладони земли? За такую глупость чуть человека не порешил. Ведь он с тех пор всю жизнь одним легким дышал…

— Yes, а я с тех пор молился о смерти для него, — Яська с удовлетворением кивает в такт словам седой головой. — Где я ни работал — и на сталелитейном заводе, и на ферме, и когда varnischer, то есть полировщик, был — ни один день я не начал без молитвы: «Будь милосердный, боже, и выдерни его с этой земли как траву сорную…» Из-за Каргуля я остался без родина!..

— А теперь вот эта земля наша, — говорит Казимеж, подчеркивая слово «эта».

Яська делает вид, что не слышит. Причмокивая губами, он строит девочке смешные рожицы, подбрасывает ее на руках. Поворачиваясь при этом то в одну, то в другую сторону и щуря глаза от солнца, он исподтишка рассматривает двор брата.

— Very nice… Стодола каменный, — негромко замечает он. — И конюшня… Но у наш тятя воздух совсем не так пахнул… По-нашему. — Как бы желая еще раз проверить, что за воздух на новой, «чужой» земле, Яська делает глубокий вдох и недовольно качает головой.

— Вон яму с навозом открою и обратно, как у тяти, воздух будет… — не сдается Казимеж.

— Ну и солнце сегодня, — отирает взмокшие виски Яська.

— Солнце такое же, как и у тяти…

Братья останавливаются у распахнутых ворот большого сарая. Внутри поблескивают под солнечными лучами фары трактора.

— Твой?

— С соседами артельный, — отвечает Казимеж и, видя по лицу брата, что тот не понимает, добавляет, махнув рукой, — ты по-польски вовсе слабо кумекать стал…

Яська замечает, что за ним наблюдают через забор какие-то люди.

— А как соседи?

— Соседов-то у меня столько, сколько свет сторон имеет. — И, указывая на дом с острой красной крышей, Казик поясняет: — Этот вот сосед под Познанью батраком был, парень очень даже порядочный, хотя и не из нашинских, не из-за Буга родом. А вон тот, Вечорек Антони, автохтон, значит…

— Где это лежит?

Казимеж грустно качает головой: старший-то он старший, Яська, а по-польски никак не понимает.

— Автохтон — это значит тутошний поляк, местный, силезский. Мы-то первые сюда, в Силезию, приехали, а он еще до нас, до войны тут жил! А вон с этим соседом, какого дом ближе всех к нам стоит, наша жизнь вовсе неразлучная, будто нас одна мать родила…

— Хороший человек?

— Свой, — отвечает Казимеж, как-то особенно подчеркивая это «свой». — С него здесь и началась Польша.

— Польша? — изумленно переспросил Яська.

— Послушай ты, Яська, что я должен тебе сказать. Даже слепой и тот, говорят, на часах разглядит, когда его час пробьет. А мой час в Кружевниках над самым ухом у меня пробил, и знал я твердо-натвердо, что нечего мне из-за пяти минут торговаться. «Пришло время прощаться с отцовским полем!» — сказал я себе и даже заплакал горько, хотя и без слез… — Казимеж снимает шапку, точно снова прощается с полем.

— Sure… С тем самым полем, где я оборонял землю нашу… — Яська жестом обвинителя тычет пальцем в грудь брата.

— Послушай ты, Яська, об Ноевом ковчеге, что поплыл по рельсам с востока на запад через потоп жизни, какой в сорок пятом годе получился, когда стали нищету нашу как сорняк вырывать и землю от государства давать… Кто согласный был ехать в те края, откуда немцев повыселили и какие нашей Польше обратно возвратили, тот, пожалуйста, получай товарный вагон и — айда! Поднялся и я с семьей. Сели мы в вагон и поплыли вперед, в даль неведомую. А в ту пору всякая и каждая дорога «на Берлин» вела. И так, день едешь — два стоишь, в неделе семь дней имеется, в месяце четыре недели, а в нашем поезде сорок и еще восемь штук вагонов было, а рельсов перед паровозом никак меньше не становится, зато сухарей в мешке-то все больше да больше убывает, а я с собой, окромя клячи, семьи, живота Марыни, в котором дите зрело, еще вез немножко нашей Польши — мешок с землей, какую взял с нашего поля к отцовской могилы…

Медленно ползет товарный состав по пустым, безлюдным местам. Из открытых дверей вагонов торчат дымящие трубы печурок, некоторые вагоны без крыши. Внутренность вагона, в котором едет семейство Павляка, напоминает вифлеемскую конюшню: с одной стороны стоит лошадь, с другой — лежит на нарах Марыня. Бабка Леония сидит возле печурки и держит на коленях мешочек с кружевницкой землей.

Монотонно стучат колеса поезда, монотонно бормочет бабка слова молитвы. Витя с отцом стоят у открытых дверей вагона, вглядываясь в ползущий мимо пейзаж, в вымершие глухие улочки какого-то брошенного людьми городка…

— Тять! А сколько Ной со своим ковчегом по воде плыл?

— Меньше нашего, но тогда железной дороги не было еще.

— Тять, а тять… — снова зовет Витя минуту спустя.

— Ну чего тебе?

— А где эта дорога железная кончается?

— Там, где на нее рельсов не хватило.

Некоторое время они молча смотрят вдаль, на безлюдное поле и пересекающую его дорогу. Вдруг Витя замечает фигуру человека.

— Ой, тятя, человек! — кричит он.

— Где? — оживляется отец, но тут же разочарованно машет рукой. — Э-э, какой это человек, здешний, наверное…

Из глубины вагона доносится тихий стон Марыни.

— Тять, а тять…

— Ну?

— А успеем мы доехать, или же у нас тут пятый прибудет?

— Вот еще дурень чертов на мою голову навязался! — злится Казимеж. — Ты лучше думай, как бы нам успеть из вагона вылезть, пока у меня для кобылы зерно не кончилось!

Казимеж идет к мешкам с сеном и сухарями, внимательно осматривает их. Провианта осталось совсем немного. Взяв с ящика свою порцию хлеба, он украдкой сует ее на ладони лошади.

— И где здесь воды свяченой возьмешь? — волнуется бабка Леония, с тревогой посматривая на искривленное болью лицо невестки.

— Казик, да ешь ты сам, — слабым голосом просит Марыня, видя, как муж скармливает драгоценный хлеб кобыле.

— Нельзя ей силу терять, работа ждет…

— Ой, человек, человек! И зачем ты на свет уродился, ежели он велик для тебя не в меру! — Бабка с ужасом смотрит на озаренные солнцем огромные пространства земли. — Надо мне было на той земле оставаться, и зачем я только Кацпера бросила одного в могиле лежать! Где мы теперь друг дружку найдем, ежели тут и небо другое?

— Для нас и так тут самый доподлинный рай, поскольку Каргуль окаянный за межой маячить не будет. Уж, считай, через одно это для нас война выигранная! — убежденно говорит Казимеж.

Ему хочется чем-нибудь утешить семью, но для Марыни сейчас самое главное — не родить в этой теплушке: ну что это — ни дом, ни конюшня, хоть лошадь и жует над головой…

— Казик, да должен же конец этой езде быть! — восклицает она с отчаянной решимостью. — Пусть там земля наша будет, где тень от нас упадет!

Поезд вдруг резко тормозит. Казик вылезает из вагона и смотрит вдоль длиннющего состава, украшенного польскими национальными флагами и транспарантами, из которых явствует, кто и зачем в этом составе едет.

Кругом — трава по пояс, за ней — поле со всходами, ни дымка какого, ни лая собачьего… Казимеж идет в поле, берет в руки колос, растирает его на ладони.

— Наши тут! Наши есть! — слышен вдруг истошный крик Вити.

Воспользовавшись остановкой поезда, он забрался на крышу вагона, чтобы получше рассмотреть все вокруг. Казимеж бежит к нему, карабкается на крышу, смотрит туда, куда указывает Витя. Вдали пасутся три коровы.

— Да ты что? Это ж скотина обыкновенная! Где ж ты наших углядел? — ворчит разочарованный Казимеж.

— А я вам, тятя, говорю: тут нашинские есть! — упрямится Витя.

— Никак ты взбесился, Витя? — уже раздраженно бросает Казимеж и дергает сына за ухо.

— Да гляньте же, тятя! Видите пятнашку, вон ту, у которой полрога отломано?

— Ну, вижу, — равнодушно говорит Казимеж, глядя вперед из-под ладони. — Корова как корова.

— Да это же нашинская корова, тятенька! — Витя даже захлебнулся от восторга. — Таких нигде на свете нет, только в наших Кружевниках! Каргу-лева это скотина, Мучка ихова, с обломанным рогом, я же ее знаю! Здесь они, здесь Каргули, точно говорю! Здесь!!!

— Здесь? Этот бандит?!! — изумленно восклицает Казимеж. — Ну, тогда, знать, мы до своего места доехали! — Увидев, что состав начинает помаленьку двигаться, он изо всех сил кричит: — Стой! Сто-оо-й! Отцепляй вагон!

В пустой городок въезжает советский военный грузовик. На нем, доверху забив кузов пожитками, расположились Павляки. Рядом с машиной гарцует верхом на кобыле Витя. Грузовик переезжает лежащую на мостовой перину, и в воздух вздымается туча пуха.

Казимеж искоса поглядывает на огорченные лица жены и матери.

— Ну и чего это вы носы повесили, а? — весело спрашивает он. — Раз тут свои живут, так и нам здесь жить.

— Свои?!! — Бабка смотрит на невестку. — Каргуль — самый что ни на есть лютый враг наш!

— Враг… — Казимеж как бы думает над словами матери. — Враг-то он, конечно, враг. Но ведь он свой враг. Против этого уж никто ничего не окажет! Мой он враг! — с силой стучит кулаком в собственную грудь Казимеж. — Мой! Наш собственный! Нашею кровью вскормленный!

— Казик, неужто еще где-нибудь нельзя было? — робко спрашивает Марыня.

— Лю-юди добрые! Да где ж это видано — новых врагов искать, когда тут старые нашлись! Ну уж это не по-божески было бы! — всерьез злится Казик.

Грузовик продолжает ехать по пустым улочкам. Марыня полулежит на расставленной в кузове железной кровати. Бабка Леония сидит рядом, крепко прижимая к себе мешок с землей; Казимеж, точно капитан на мостике, стоит, опершись о крышу кабины, и вглядывается в даль. На подножках грузовика, держась за дверцы кабины, едут двое красноармейцев с автоматами на груди.

Одна за другой минует безлюдные улицы грузовик. Повсюду витрины магазинов закрыты жалюзями, а дома стоят с распахнутыми окнами, из которых свешиваются наспех смастеренные из чего попало белые флаги — знак капитуляции. На горке возле костела раскорячился подбитый танк. Отсюда открывается панорама окраины города: там все так же мертво, как и в центре, но над одним домом струится дымок.

Обернувшись к жене, Казимеж показывает ей на дымок.

Первым на цементированный двор влетает верхом на кобыле Витя, за ним медленно вползает грузовик. Направо от ворот расположен белый дом, прямо — прекрасный каменный сарай, налево — просторная конюшня.

Солдат, соскочив с подножки, оглядывается вокруг

— И что это ты, хозяин, такой маленький дом выбрал? — спрашивает он. — Смотри-ка, какие дома повсюду стоят! Выбирай любой, самый лучший!

— Мне лучший не надо, мне этот хорош, — отвечает Казимеж, а сам смотрит на дом по другую сторону забора — именно из его трубы и идет дым.

Посреди двора уже стоит кровать, валяются брошенные как попало лопаты, косы, серпы, топоры… Бабка Леония сидит в кухне на куче узлов, словно пути и конца не видно. Казик хочет взять у нее из рук мешок: с землей, но бабка упрямо прижимает его к себе.

— Мама, да что же это вы! Ведь вы в своем доме!

— Чтой-то это за дом, в нем даже печки нету! — Она критически оглядывает современную, блестевшую эмалью и никелем газовую плиту. — Ой, вовремя господь бог моего Кацпера прибрал, а то бы ему, бедному, и полежать негде было. Испечь она, поди, испечет, эта плита, а где на ней спать?..

Со двора вбегает Витя. Увидев глобус, он осторожно берет его в руки, робко гладит — глобус вертится. Витя приходит в неописуемый восторг. Бережно неся находку над головой, он выскакивает на двор.

— Тять, глядите, чего я нашел! А мы где тут вертимся, а?

Казимэж старательно рассматривает глобус и, пытаясь найти на нем городок, в котором они находятся, водит пальцем по голубой жилке реки, медленно читает по слогам названия: «Одер», «Оппель»…

Солдат, высунувшись из кабины, весело спрашивает:

— Ку, показывай, хозяин, куда на Берлин ехать?

Казимеж растерянно разводит руками.

— Вот так так, — хохочет солдат, — целый мир в руках держит, а главной дороги не знает!

— На Берлин все дороги хороши, поехали! — командует шофер, запуская мотор.

— Стой, погоди! — спохватывается Казимеж. — А спирт-то! Я такой человек: договор дороже денег! Получай за труды!

Отлив из бидона спирт в подставленные фляжки солдат, он ждет, пока грузовик уедет. Потом, посмотрев в бидон, Казик взвешивает его в руке и сокрушенно вздыхает:

— Вот и кончается наш капитал…

Вдруг, как бы очнувшись, Павляк сердито кричит на сына:

— А ты чего ждешь? Ну-ка, марш на крышу, вешай флаг!

Витя кинулся в дом, схватил со стола белую скатерть, оторвал от нее полосу, порывшись в мешке, нашел красную наволочку и, оторвав от нее такую же полосу, как от скатерти, быстро связал углы обеих полос. И вот он уже на крыше, а отец, задрав голову, покрикивает на него снизу:

— Выше бери, выше… на самый верх давай! — А когда Витя укрепил палку с красно-белым флагом, интересуется: — Ты чего видишь оттуда, а?

— Я тут как на корабле, тятя! — радостно кричит Витя, озираясь по сторонам, словно и на самом деле стоит на капитанском мостике.

— Одурел ты, что ли? — злится Казимеж. — Где ж тут море?

— Море не море, а тишина кругом и никогошеньки нигде нету! Ни дымочка не видать! А вон там блестит чего-то… Никак, речка!

— Знать бы хоть, как она называется… — вздыхает вышедшая во двор Марыня.

— Велика беда! Ежели что, так мы и сами ее по-своему прозовем, — спокойно отвечает Казимеж.

— Ой, тятенька, куда ж мы заехали! А может, это уже не Польша? — растерянно спрашивает сверху Витя.

Он продолжает внимательно осматриваться вокруг и вдруг испуганно замирает: по другую сторону забора собралась вся семья Каргулей.

Они стоят молча, выжидающе глядя на своих бывших соседей. Марыня, испуганно прижавшись к мужу, начинает всхлипывать:

— Не хочу я зде-есь рожа-ать…

Над забором возвышается фигура высокого, плечистого Каргуля. Марыня, не отрывая от него глаз, пятится назад. Витя наблюдает за ними сверху, готовый в любую минуту спрыгнуть на помощь.

Павляк и Каргуль стоят друг против друга, молча меряясь взглядом. Тишина повисла в воздухе. Первым ее нарушает Казик, который делает шаг вперед.

— А ну-ка, подойди к забору.

— Это зачем еще? — подозрительно спрашивает Каргуль.

— Подойди, как и я подхожу.

Казик направляется к забору, разделяющему оба двора. Каргуль, хоть и не без колебания, делает то же самое.

— Подошел, ну и что?

Казик медленно стягивает с головы шапку.

— А теперь сыми шапку, как я снял.

— А на что это мне шапку сымать? — не спуская с Павляка подозрительного взгляда, спрашивает Каргуль. — По какому такому случаю?

— А по такому случаю, что мы наше странствие в землю Ханаанскую закончили и что надо было войне с фашистами быть, чтобы и мы мир заключили… — Голос Казика дрожит от волнения. — Плачь, Владек, не стыдись, я и так твоих слез не увижу, потому как и сам плачу…

— Казимеж! — рычит басом Владек и, распахнув руки для объятия, бросается к Казику.

— Владек! — взвизгивает Казик и падает на могучую грудь Каргуля.

Все плача обнимаются: Казик с Владеком, Марыня с женой Каргуля, бабка Леония прижимает к своей сухой груди двух запутавшихся в ее длинной юбке маленьких каргулят. И только Витя стоит, не смея обняться с Ядькой — старшей дочкой Каргулей и своей ровесницей, хорошенькой девушкой лет шестнадцати. Ядька первой бросается к нему и, рыдая в голос, прячет лицо на его груди.

Между тем невысокий забор, поверх которого происходит братание, не выдерживает: доски, громко крякнув, валятся на землю, вместе с ними падают, не разнимая объятий, люди…

Услышав о примирении с Каргулями, «американец» не в силах поверить этому. Крепко прижимая к груди завернутую в одеяло Аню, он смотрит на брата расширенными от ужаса и гнева глазами.

— Как ты сказал — Каргуль?

— Точно, — спокойно подтверждает Казимеж.

Оба Павляка долго молчат, взирая друг на друга, как злейшие враги.

— Ты… с Каргулем… обнимался? — наконец выдавливает из себя Яська и подходит к брату так близко, что тот, не желая отводить глаз от его лица, вынужден теперь задрать голову вверх.

— Точно, Яська, с Каргулем…

— С тем самым… какого… я тогда… — Яська настолько оглушен и потрясен услышанным, что слова застревают у него в горле.

— С тем самым, который теперь тебе кланяется, — говорит Казик, оборачиваясь назад.

На соседнем дворе, окруженный семьей, стоит по-праздничному одетый Владислав Каргуль. Когда Яська поворачивается в его сторону, Каргуль неуверенно улыбается и снимает с головы шляпу. Подойдя ближе к забору, он протягивает приезжему руку со словами: «Как поживаешь?» Джон, однако, молчи поворачивается к нему спиной.

— Impossible! — вырывается у него. — Значит, ты так тятину клятва выполнял?!!

Он начинает бегать по двору, не зная, что делать с девочкой, которую держит на руках. Казик берет у него внучку, и тогда Джон со всего размаха дает брату пощечину. Удар так силен, что Казик едва удерживается на ногах, с головы у него падает на землю шляпа. Люди, стоящие по обе стороны забора, вскрикивают. Теперь Казик не знает, что делать с внучкой, которая связывает ему руки. Подбежав к нему, Витольд забирает дочку. Казик, нагнув голову, точно разъяренный бык, движется по направлению к Яське. По дороге он хватается за доску в заборе и пытается ее выломать. Подоспевший Каргуль отталкивает его и крепко схватывает за руки.

— Да ты что, взбесился? Старшего брата иссинячить вздумал?! Крестного отца своей внучки?!!

Казик смотрит на Каргуля таким страшным взглядом, будто тот снова стал его злейшим врагом на свете.

— Пусти, говорю, потому как ныне тут чья-нибудь башка слетит с плеч. — Вырвавшись из Каргулевых рук, Казик властным жестом указывает ему на его двор — А ну, пошел вон! Ты чего это посередь двух братьев лезешь, какие нынче встречу празднуют, а? — Казик, точно разъяренный петух, наскакивает на Каргуля, подпрыгивая, машет у него перед носом кулаками с таким бешенством, что Каргуль испуганно пятится на свой двор. — Мало тебе тогда Яська вложил? Мало? Так мы еще добавить можем!

Хотя минутой раньше Казик готов был броситься на Яську, достаточно было Каргулю появиться на Павляковом дворе, как оба брата снова стали союзниками, плечом к плечу выступив против исконного врага.

— Я тебя сорок лет дожидался! — шипит низким голосом Яська-Джон.

— Твоя там земля! — вторит ему Казик, указуя на двор Каргуля.

— Здесь наша земля! — торжественно напоминает Яська, забыв, что еще секунду назад ссорился с братом, не желая признать эту землю «нашей».

— Не для того я брата нашел, чтоб через тебя второй раз его терять! — орет, надувая щеки и подпрыгивая при каждом слове, маленький Казик.

Каргуль с изумлением смотрит на него.

— Ты, Павляк, сызнова не начинай, потому как вы уж раз начали… — говорит он.

— Да, начали! Я начал! — бьет себя кулаком в грудь Джон, всем своим видом давая понять, что в любую минуту готов, в случае нужды, повторить то, что сделал тогда.

— А я закончу! — добавляет, не желая отставать от брата, Казик.

— А кто тебе велел хату со мной рядом брать? — Каргуль делает рукой широкий круг. — Вон сколько места вокруг было, а ты тут жить захотел…

— А тебе какой черт велел в Кружевниках на три пальца нашей земли отхватывать? А?!!

— Ты, Казимеж, лучше к своей бабе цепляйся, чем к людям приставать. — Презрительно махнув рукой, Каргуль поворачивается к братьям спиной.

Этого Казимеж уже не в силах вынести. Он кидается вперед, но так, чтобы сыновья — Витя и Павлик — успели подбежать и схватить его с обеих сторон за руки.

— Ой, люди, держите меня! Ой, держите меня, не то я его как собаку убью! — изо всех сил кричит Казик, чтобы доказать всем свою готовность немедленно уничтожить извечного врага.

Казика окружают его домочадцы. Каргуль тоже стоит, окруженный семьей и прибывшими по случаю предстоящих крестин соседями.

В суматохе Казимеж и не заметил, как Яська исчез со двора. Павляки начинают кричать, звать, искать его, но старика нигде не видно. Подбежав к забору, Казимеж обращается к Каргулю совсем иным, обычным голосом:

— Эх ты, дурная твоя голова! И что ты прежде времени вылез? Мы ж договорились, что ты будешь сидеть в сарае, покамест я не кончу речь держать! А теперь что? Вляпались в историю, — вздыхает с упреком Казик.

Кинулся Казик в дом, но Яськи и там нет. Одни только чемоданы его лежат. Побежал за стодолу — и там нет! Далеко на меже, отделявшей его поле от поля Каргуля, увидел он наконец фигуру Джона. Тот шел в сторону заходящего солнца, низко опустив голову, точно меряя шагами землю…

Казик без труда догоняет его, но, как ни пробует начать разговор, ничего не выходит! Уж он и так, и сяк, и дорогу брату загородить пытается — лишь бы только ухитриться остановить Джона и попытаться растолковать ему то, что для самого Казимежа уже давным-давно очевидно.

— Да подожди ж ты, Яська! Ну постой минуточку и услышь всю правду, как есть…

— Мне от тебя ничего не надо, только эту землю из мешочка, чтобы в Детройт на мою могилу посыпать…

— Ты сперва правду узнай, а потом выбирать будешь, где жить да помирать! А то заладил свое — Детройт да Детройт… — горячится Казик.

— Не могут мне правдой быть слова моего брата, какой с первого дня на этой земле тятину клятву забыл.

Споря таким образом, они доходят полем до самых Рудников — до той маленькой рыночной площади, через которую когда-то проезжал советский грузовик с семьей Павляка. Тогда здесь стояла тишина, все кругом было мертво, безлюдно. Нынче город полон движения, машин. Они мчатся мимо с такой быстротой, что Казик, который выскочил на мостовую, едва успевает уворачиваться из-под их колес.

Братья выходят за город, к старой каменоломне. Солнце накладывает красные отблески на поверхность воды, скопившейся в глубоких выемах скалы. То ли настроение этой минуты, то ли своеобразный пейзаж вокруг, то ли нежный, едва слышный здесь звук костельных колоколов влияют на «американца», но он смягчается и соглашается наконец выслушать брата. Свой рассказ Казимеж начинает не торопясь, точно былинник, запевающий долгую балладу:

— А послушай ты, Яська, что я поведать тебе должен. Свое же слово оставь на конец, когда уж узнаешь кое-что. А знать ты будешь только после слов моих о том, как мы тут с Каргулем начали нашу жизнь соседскую…

На следующий день после водворения в новый дом Марыня выносит перину, чтобы повесить ее на заборе, но забор, опрокинутый во время вчерашнего братания, все еще валяется на земле.

Из дома Каргулей выходит с кучей выстиранного белья жена Каргуля и, улыбнувшись Марыне, поворачивает обратно — ей тоже негде развесить белье.

Витя, который возится с лошадью, наблюдает через поваленный забор за Ядькой: она бегает по двору, суетится по хозяйству, потом, взяв ведро, идет за водой. Витя что-то насвистывает, Ядька не обращает на него внимания. Рядом с Витей бабка Леония, кряхтя, наливает курам воду в немецкую каску. Как только она уходит, Витя, лукаво улыбнувшись, отгоняет кур, выливает из каски воду и, перебравшись через поваленный забор в каргулевский сад, прячется за кустом крыжовника в ожидании пока Ядька пойдет обратно от колодца.

Девушка, однако, не торопится и медленно крутит ручку вала, на который ровными рядами навертывается тяжелая мокрая цепь. Витя не выдерживает и, крикнув «хенде хох!», высовывает из-за куста голову в каске. Ядька автоматически подымает руки вверх, отчего ведро с грохотом летит вниз и стукается о дно колодца.

— Герой… — презрительно цедит сквозь зубы Ядька и, пожав плечами, начинает снова набирать воду.

Витя смущен неудавшейся шуткой, не знает, как начать с девушкой разговор. Вдруг вал останавливается. Ядька налегает на ручку всем телом, но цепь застряла внизу так прочно, будто на конце ее висит не ведро с водой, а по меньшей мере слон.

— Тут, я вижу, мужчина нужен, — говорит Витя, обрадовавшись предлогу, и подходит к колодцу.

— Для меня ты Павляк, а никакой не мужчина,

Витя берется за ручку, но ему также не удается сдвинуть ее с места. Чувствуя на себе взгляд Ядьки, он наваливается на ручку грудью, но вал остается неподвижным. И только после того, как вместе с Витей за ручку берется Ядька, вал медленно поворачивается.

С трудом тянут Витя и Ядька ведро, прислушиваясь, как внутри колодца что-то позвякивает, го и дело ударяясь о его стенки. Витя искоса поглядывает на девушку.

— Ну, чего уставился? — смущается Ядька.

— Я же тебя никогда не видел так близко, — поясняет Витя.

В этот момент над колодцем появляется ведро и зацепившийся за него большой бидон для молока.

Ядька, отцепив бидон, с удивлением вытаскивает из него кофейную мельницу, утюг, чайные ложки, сахарницу… Витя все это время не спускает с нее глаз, на лице его — изумление и восхищение.

— Вблизи-то ты года на три старше выглядишь! — восторженно замечает он.

— А может, ты только все и видишь вблизи? У себя под носом? — говорит Ядька, внимательно рассматривая вынутый из бидона будильник.

— Я-то? Да если б у меня глаза далеко не видели, разве я вашу Мучку разглядел бы с поезда?

Резкий звонок будильника заставляет их вздрогнуть. Ядька выпускает часы из рук, Витя, однако, успевает подхватить их и теперь держит будильник в ладонях, как пойманного птенца, по-прежнему не отрывая от Ядьки восхищенного взгляда. Она тоже смотрит на него. Витя протягивает ей умолкнувший наконец будильник.

— Скинь ты эту кастрюлю поганую! — Ядька показывает на его каску. — А то прямо как там, в Кружевниках, выглядишь…

— А как я в Кружевниках выглядел?

— Как враг…

Казик в это время вышел из дома и, пряча за спиной бидон со спиртом, украдкой от Марыни пробирается к стодоле Каргуля. Ему не хочется, чтобы жена увидела его: начнет еще причитать да попрекать, что «последнюю копейку в семье пропивает»… Что правда, то правда: в то время вообще, а на западных землях особенно спирт заменял деньги. Но разве мог Казик удержаться от одного-единого глоточка по такому случаю, как первый день мирной жизни с соседями!..

Вслед за Казиком в стодолу шмыгает Каргуль, прижимая к животу круг привезенной еще из Кружев-ников колбасы.

Удобно устроившись в углу, оба мужчины поочередно прикладываются к бидону и вскоре запевают в два голоса, перемежая пение сердечными излияниями.

— Знаешь что, Владек? — говорит Казик, обнимая Каргуля за шею. — И надо же было нам полсвета отмахать, чтоб опять через межу здравствоваться? Видать, такая наша с тобой судьба…

Каргуль тоже спешит исповедаться: ежели уж говорить по правде, он никогда к Павлякам настоящей злобы не испытывал. Яська-то, саданувший его косой под ребра, молодой был еще и опять же отцовой воле послушный. Теперь старый Павляк в земле лежит и времена вовсе поменялись, нечего теперь назад оглядываться, все ж таки человек — он вперед, не назад живет…

— А все от бедности вашей было, совсем наш народ от нищеты этой дурной был, — заключает свою тираду Каргуль и отхлебывает прозрачную жидкость из кружки.

— А теперь конец с этим! — восклицает Казик.

— Навсегда! — вторит ему Каргуль.

— Нету больше межи! — Каэик рассекает рукой воздух, точно зачеркивая невидимую межу.

— Нету! — соглашается Каргуль.

— Здесь вокруг вон сколько земли, — хохочет Казик, — бери сколько хошь, никто тебе ее ложкой отмерять не станет!

— Казимеж, слышь, Казимеж, — толкает соседа в плечо Каргуль, — твоя родит скоро… У вас коровы нету, так я от моей Мучки молока сколько надо завсегда дам.

А Казик, растрогавшись, спешит предложить со стороны:

— Ты, Владек, без лошади мыкаешься, а у меня кобыла жива-здорова сохранилась. Пока своей не наживешь, я тебе лошадью помогу…

Теперь уж и слов больше не надо: обнялись оба, завсхлипывали на груди друг у друга. Что тут клятвы, и так ясно: нет и не было лучших друзей на всем свете. В порыве нежных чувств захмелевшие мужики не замечают, что уже свалились с доски, на которой сидели, и, лежа на соломе, продолжают обниматься, нежно повторяя: «Казик!», «Владек!»…

На третий день Казимеж, натянув старые сапоги, картуз и сшитую из одеяла куртку, выходит к своей стодоле. За. ней простирается поле, которое теперь принадлежит ему. Там, среди густой пшеницы, грозно застыли, воздев к небу дула умолкших орудий, полусожженные немецкие танки.

Далеко, насколько хватает глаз, тянутся брошенные немцами неубранные поля. Казик срывает колос, внимательно рассматривает его и переводит взгляд на заросшее сорняками поле. На лице его появляется выражение озабоченности. «Ох, не быть урожаю с того, что другие посеяли…» — вздыхает он. Вдруг до него доносится характерное чавканье коровы — это Каргулева Мучка пасется на его поле. Мучка на его земле!

Схватив палку, Казимеж со всего маху лупит ею корову.

— Ах ты зараза! Да чтоб тебе моя трава боком повылазила! Пошла вон отсюда, марш на свою землю!

Таща на цепи колоду, к которой она привязана, Мучка возвращается на поле Каргуля. Казимеж запускает ей вслед валявшимся неподалеку колесом, удар приходится по цели. Перепуганная корова, тяжело прыгая, скачет в глубь Каргулева поля. Казимеж, чрезвычайно довольный победой, оборачивается и натыкается… на взгляд Каргуля, который стоит в воротах своей стодолы.

И тут — точно вспыхнула искра от удара их взглядов — за спиной Казимежа раздается мощный взрыв. Когда туча дыма оседает, становится ясно, что это Мучка подорвалась на мине.

Рассерженный Каргуль бежит к Казимежу, крича на ходу:

— Ах, вон ты как! Твой брат Яська меня уже один раз убил, теперь ты за убийства принялся?!!

Казимеж, который доходит ему ростом только до плеча, воинственно выпячивает грудь.

— Принялся! И дальше приниматься буду! Потому как ты, Каргуль паршивый, святость не уважаешь!

— Это какая же такая святость тебе снится, чучело гороховое?!!

— А такая, что межа — дело святое! И ежели ты этого на носу своем не зарубишь, так я тебе опять на ребрах святую истину выпишу!

— А где ты тут межу углядел, а? — хрипя от ненависти, кричит Каргуль, разводя руками так широко, будто желает охватить ими землю до самого горизонта.

Стоя на краю огромной ямы, образовавшейся от взрыва, и уже позабыв о корове, они начинают топтаться друг возле друга, как два петуха, готовящиеся к бою. Вдруг оба застывают в неподвижности: со стороны дворов слышатся отчаянные крики Вити и Ядьки: «Мины!.. Мины!..»

Опомнившись, мужики растерянно оглядываются вокруг. Среди моря золотых колосьев притаилась смерть. Сделай они шаг — и лететь им в небо, как взлетела только что покойница Мучка…

— Выводи вот теперь отсюдова… — уже почти мирно говорит Казимеж.

— Иди, пожалуйста! Ты начал, тебе первому и дорога, — приглашает жестом любезного хозяина Каргуль.

— Так твое ж поле, — Казимеж хитро щурит глаза, — вот и показывай дорогу.

— У нас сперва гостям дорогу дают.

Окинув Каргуля с ног до головы ненавидящим взглядом, Казимеж, не желая показаться трусом, начинает осторожно, шаг за шагом, продвигаться вперед. Каргуль идет сзади, высоко поднимая ноги и старательно ступая ему в след. Хотя оба полны напряжения, перепалка между ними не утихает.

— Помни, — шипит Казик, — межа — дело святое! А ежели забудешь, так я тебе косой опять про то напомню!

— И где ты только тут межу видишь! — огрызается Каргуль, не отрывая глаз от ног Казика. — Здесь до самого неба все твое. Бери сколько хоть, никто тебе земли ложкой отмерять не станет! — ехидно напоминает он Казику слова, сказанные им не далее как вчера, когда они пили в ознаменование мира на веки вечные. — И пальцами, как вы в Кружевниках, здесь тоже землю мерить никто не станет…

Осторожно раздвигая колосья и внимательно глядя под ноги — нет ли на дороге предательской мины— Казик поясняет непонятливому соседу:

— Я столько взял, сколько мне надобно, и тронуть землю свою не позволю!

Когда они наконец выходят к краю поля и Казик уже стоит на безопасной зелени лужайки, он слышит позади:

— Ну и времена! Дурак впереди умного вышагивает…

— Что?!! — У Казика от оскорбления даже дыхание перехватывает.

Пряча на ходу часы с цепочкой, которые было вытащил из кармана, он грозно двигается навстречу Каргулю, визжа что есть силы:

— Ну подожди ж ты! Есть еще у меня коса острая! Теперь-то уж тебе не сносить твоей бараньей башки! Как был баран, так и остался!

— От барана и слышу! — басит в ответ Каргуль.

— Да ты на кого… — Низко нагнув голову, Казик бросается на Каргуля и, сильно боднув его «под дых», отскакивает на шаг.

Каргуль покачнулся, но, успев ухватиться за деревцо, удержался на ногах. Набрав воздуха в легкие, он в свою очередь набрасывается на Казика и, заключив его в свои цепкие объятия, неловко бутузит. Оба при этом не жалеют друг другу проклятий, не скупясь и на крепкие выражения… Витя и Ядька, подбегая каждый к своему отцу, растаскивают их в разные стороны.

В тот же день к вечеру оба соседа ставят на место сваленный накануне забор. С одной стороны укрепляют Казимеж и Витя, с другой — Каргуль. Тут же стоит Ядька, которая подает отцу гвозди.

— Чтоб вашей ноги больше на нашем дворе не было! — кричит Каргуль.

— А вашей на нашем! — немедленно отвечает Казик. — Так я тяте нашему поклялся и так во веки веков будет!

— Аминь! — добавляет с крылечка бабка Леония.

Подозвав Витю, Казик идет с ним за стодолу. Ему не терпится походить по своему полю, но он боится мин и с досадой взирает на силуэты торчащих то там, то сям танков.

Витя украдкой поглядывает на Ядьку, которая гонит из садика кур. Казимеж предостерегающе покашливает:

— Куда зенки вылупил? На свое смотри! Там чужое, наше вон оно где… — И, кивнув в сторону своего поля, тяжело вздыхает. — Время землю поднимать, да как ее тронешь, ежели она минами напихана, как хорошая колбаса салом? А сорняк-то всюду какой, а? Из-за него на будущий год хлеба не будет… Вот оно, дело какое. Дичает земля без человека…

— А из-за нее люди дикие делаются… — вырывается вдруг у Вити.

— Каргуль коровы лишился, и поделом ему. Зато у меня ума прибавилось, — неожиданно хохочет Казимеж и, обернувшись к сыну, приказывает: — А ну, Витя, тащи сюда бензин! Живо!

Казик осторожно идет по краю поля и поливает бензином высушенные солнцем колосья. Затем он чиркает спичкой и, через секунду перед ним уже стеной стоит пламя.

Довольный своей выдумкой, Казимеж любуется огнем. Два следующих один за другим взрыва опрокидывают его на землю и осыпают комьями земли и глины. Едва Казимеж и Витя успевают спрятаться за стодолой, как взрывы начинают греметь беспрестанно.

Детишки Каргуля, плававшие неподалеку в прудике на перевернутом шкафе, с криком: «Немцы! Немцы!» — что есть мочи бегут к дому. Тучи черной земли взлетают к небу, о крышу стодолы барабанят камни и комья тяжелой глины. Достигают они и крыши Каргулева дома, откуда осторожно выглядывает сам хозяин. Глазам его предстает страшная картина: поле пылает, сквозь огонь и дым видны немецкие танки, грохочут взрывы. Он размашисто крестится и, побежав было к стодоле, галопом возвращается в дом, где Ядька с матерью уже торопливо связывают в узлы свои нехитрые пожитки.

— Матерь божья, пять деньков только и пожили в своем доме! Вздохнуть человек не успел, а тут опять фронт идет!

Казик же в это время с удовольствием поглядывает на огонь, пожирающий посев на его поле и освобождающий землю от мин. При каждом взрыве он нагибает голову и считает шепотом, точно перебирает четки.

— Десять… одиннадцать… двенадцать… пятнадцать… О, противотанковая попалась! — радуется он, все больше гордясь своей идеей.

— Во, видал, сынок, от скольких смертей нас Каргулева корова упасла! Ну, Витя, теперь готовь плуг… Шестнадцать… семнадцать… — считает он, следя глазами за грудой взлетевшей в воздух земли, перемешанной с ветвями груши, которую могучий взрыв разнес в куски.

Взрывы вдруг начинают следовать с такой частотой, что Казимеж уже не поспевает считать их.

— Считай ты, Витя, — велит он пареньку.

Тот, однако, быстро сбивается со счета и безнадежно машет рукой.

— На это, тятя, нашей грамоты не хватит…

И в самом деле, взрывы продолжают вздымать землю дыбом, хоть огонь, подожженный Казиком, уже прекратился. Отец и сын в немом изумлении смотрят друг на друга, и вдруг оба падают ниц, будто скошенные резким свистом пролетающего прямо над их головами снаряда. Мимо них галопом проносится испуганная лошадь. Витя бросается догонять ее, не обращая внимания на неожиданный треск пулеметной очереди. Казик ничего не понимает, но стоит ему высунуть нос из-за стодолы, как новая пулеметная очередь заставляет его снова упасть плашмя на землю. Стену стодолы над его головой ровным рядком прошивают пули.

То и дело припадая к земле, Казик добирается под прикрытием стодолы до своего двора и принимается ловить кур. Стрекот пулеметов заставляет его бросить это занятие и отступить к дому. По дороге он хватает за руку бабку Леонию, которая как ни в чём не бывало развешивает на веревке белье. Казик тащит ее за собой и заставляет спуститься в подвал. Оттуда уже слышится плач и причитания семейства Каргулей. спрятавшихся в подвале Павляков за неимением собственного.

При виде Казика Каргуль бросается к нему с криком:

— Окружают нас! Со всех сторон окружают!

— А кто окружает-то? — спрашивает Ядька.

— Опять нам под оккупацией быть… — плачет Марыня, которая прибежала сюда вместе с Каргулями.

— Да это, поди, из хлопушек бахают. Как на пасху… — спокойно поясняет бабка Леония.

— Поначалу это я… поле от мин очищать стал, а тут… — Казик не успевает докончить, потому что звон разбитого пулей стекла заставляет всех броситься на пол.

После каждого взрыва со стен летит штукатурка. Дети Каргуля плачут, лежащая на соломе Марыня начинает все чаще охать: похоже на то, что неожиданные волнения ускорят роды…

Внезапно все замирают от ужаса, вперив взгляды в гранату, которая медленно катится вниз по входным ступенькам и останавливается в самом центре помещения. Вместо взрыва, однако, в тишине слышатся чьи-то шаги, и через несколько секунд в проеме низенькой двери, расположенной над ведущими в подвал ступеньками, появляются две ноги, а вслед за ними — два винтовочных дула…

Онемев от страха, все смотрят наверх. Наконец в дверь пролезает и хозяин ног: это пожилой мужчина в синей фуражке, который с одной стороны держит под мышкой две винтовки, а с другой — прижимает локтем к боку палку фаустпатрона.

Каргуль медленно поднимает руки вверх. Казик вопросительно смотрит на него.

— Мужики… умеет кто из вас… — спрашивает вошедший и вдруг переходит на немецкий: — Кoпеп sie schiessen?

— Спрашивает, умеем ли мы стрелять, — поясняет Каргуль и отрицательно мотает головой, продолжая держать руки поднятыми.

— А на что ему это знать? — любопытствует Казик.

— Сперва подыми руки вверх! — строго кричит Каргуль. — Спрашивать потом будешь.

Казик нехотя тянет руки вверх.

Мужчина в синей фуражке протягивает им обоим винтовки.

— Надо брать винтовка… давай, мужики.

— Зачем?

— Schiessen… Бум-бум… защищать, — повторяет он, заставляя Казика взять винтовку. — Вы же поляки или как? Мы должны защищаться…

— А ты сам-то кто будешь?!

— Антони Вечорек.

— А откуда же ты?!

— Hier geboren — туточка я рожденный, — добавляет пришелец с сильным силезским акцентом.

— Ага, он, значит, автохтон, силезец… — с облегчением вздыхает Каргуль и опускает руки.

Вечорек пытается воткнуть ему вторую винтовку. Тогда Казик, выхватив и эту винтовку, храбро направляет на пришельца дуло и спрашивает, грозно хмуря брови:

— А от кого ты защищаться собрался?!!

— Немец… Wehrwolf… — поясняет старик. — Да берите же, ведь я говорю, я — Вечорек, schulmeister…

— В школе он сторожем… — переводит Каргуль и вдруг снова поднимает руки вверх: в подвал врывается кто-то в съехавшей на самые глаза немецкой каске.

Вошедший сдвигает каску на затылок, все с облегчением узнают Витю. Каргуль, плюнув с досады, опускает руки. А Витя, еле отдышавшись, наконец объявляет:

— Войско! Войско идет!!!

Вечорек хватает винтовку и сует дуло в разбитое оконце.

— Какое войско-то, чье? — кричит Казик, ухватив сына за рукав и срывая с него каску.

— Наше, тятя!

— Польское? — спрашивает для точности Вечорек.

Витя утвердительно кивает головой.

— А на кого ж оно воевать идет? — недоумевает Казик.

— Да на нас, тятенька!

— Что- ты! На кой мы им ляд сдались?!!

— Они наши мины услыхали и думают, что это все «вервольф» жжет и взрывает кругом! — смеется Витя.

Каргуль с опаской смотрит на потолок, который дрожит от взрывов, потом переводит взгляд на Казика, говорит с досадой:

— Вторая война только кончилась, а ты уже третью начал!

— Подумаешь, польское войско! Русские им покажут как воевать, они их раз-два прикончат! — презрительно машет рукой Казик.

— Сколько ж раз русские нас освобождать будут? То от немцев, то от поляков тебя вызволяй! — злится Каргуль.

— А ты чего это так войны боишься? Мог бы уж и привыкнуть, — вступается за сына бабка Леония.

Марыня со стоном поворачивается, бабка подсаживается к ней поближе. Все прислушиваются к канонаде, которая явно приближается. Жена Каргуля гладит по головке малышей, сам Каргуль со страхом поглядывает на Марыню, которая вот-вот начнет рожать. Что касается Вити, то он будто и вовсе позабыл об этой «третьей мировой войне», которая началась по его с отцом милости: он, не отрываясь, смотрит на Ядьку! Казик, заметив это, оттаскивает его в темный угол, где при каждом взрыве вздрагивают, позвякивая, стоящие на широких полках банки и бутыли.

— Что это ты на нее уставился, как баба на епископа, а?

— Ой, тятенька, да что же это мы с вами наделали! — пытается перевести разговор на другую тему смущенный Витя.

— Ты мне отвечай сперва, про что я спрашиваю! — злится отец. — Ну, говори, чего глазеешь на нее?

— Так ведь… чтоб видеть! — притворно равнодушным тоном поясняет Витя.

— А на что тебе ее видеть?!

— Ежели человек хочет что-нибудь запомнить, он должен сперва как следует посмотреть на это…

— Да на что тебе ее помнить? — никак не возьмет в толк Казик.

— А вдруг мы здесь все зараз погибнем? — отвечает Витя и будто ненароком снова глядит на Ядьку, которая сидит возле его матери.

— Погибнем или нет, а вот тебе мой наказ, и чтоб тебе его на всю жизнь хватило: она — Каргулева дочка, а ты обязанный все Каргулево племя ненавидеть!

В этот момент от очередного взрыва на голову Казика густо сыплется штукатурка, он, чертыхаясь, отряхивает ее.

— Так ведь я, тятенька, для того и смотрю, чтоб во мне ненависть сильнее стала! — Говоря это, Витя делает «страшные» глаза, но не отводит взгляда от Ядьки.

У Казика уже больше нет времени заниматься воспитанием сына, поскольку Марыня, глубоко взволнованная внезапными событиями, явно принялась за увеличение рода Павляков. Видя ее мучения и слыша стоны, которые она уже не в силах сдерживать, Казик решает положить конец войне, которую сам начал.

— Все, хватит! — заявляет он. — Будем сдаваться!

— Вот придумал так придумал! — презрительно пожимает плечами Каргуль. — Как это ты сдаваться будешь?

— Откуда ж мне знать, небось я еще отродясь не сдавался! Никакого такого знания у меня нету…

Оглядевшись по сторонам, Казик отрывает кусок от простыни, которой прикрыта охапка соломы под Марыней, привязывает лоскут к граблям и осторожно выставляет «флаг» в оконце.

Внезапно в подвал врывается сноп дневного света: это бабка Леония, отворив дверь, выбирается из подвала.

— Мама, вы куда?! — кричит в оконце Казик.

— Так Витя сказывал — войско идет? Надо пойти кур изловить. Нас-то войско вызволит, а кур как пить дать в неволю заберет. Ни за что пропадут! Цып, цып, цып… — зовет она, не замечая, как во двор, снова ломая забор между усадьбами Павляков и Каргулей, въезжает танк.

Подмяв под себя забор, он останавливается и грозно водит вокруг длинным дулом орудия. Бабка ловит кур прямо возле его гусениц.

Стрельба понемногу затихает. Во двор вбегает несколько солдат в польской форме и десятка полтора мужчин в гражданском с повязками народной милиции на рукавах. Из подвала вылезает со своим белым флагом Казик. Помахивая им, он приветствует завоевателей-освободителей. Люк танка открывается, из него выскакивает советский лейтенант.

— Есть у вас лекарь? — спрашивает Казик. — Врач нам шибко нужный!

— Что, раненые есть? — тревожится лейтенант.

— Баба родит… — Казик уже было кинулся дальше, как вдруг, осененный какой-то мыслью, останавливается и спрашивает лейтенанта: — Вас как звать?

— Павка, а что?

Сумерки. По пустым улочкам городка тащится телега Казика. После канонады, которая гремела весь день, у него в ушах звенит от тишины в городе. Стук копыт отлетает он стен мертвых домов гулким эхом. Казик видит в конце улицы силуэт одетой во все черное женщины, однако та, услышав, что он зовет ее, исчезает, растворясь в тишине, точно призрак.

Казик продолжает плутать по пустынным улицам. Городок оказывается довольно большим. Там и сям на домах виднеются бумажки: «Занято поляком» и надписи мелом по-русски: «Мин нет». Казик стучит то в один «занятый» дом, то в другой — ни одной живой души!

— Эй, люди! — кричит он в отчаянии и вдруг слышит позади мерный металлический стук.

Щелкнув затвором, он резко оборачивается, но видит перед собой всего лишь разбитую витрину часовой мастерской, где огромный рекламный гном бьет молотом по наковальне, отсчитывая секунды: раз, два, три…

Казик уныло бредет мимо пустых витрин, время от времени заглядывая в двери домов. Увидев вывеску аптеки, Казик забирается внутрь через окно: что-что, а лекарства сейчас пригодятся… Он быстро сует в карманы что попадает под руку: вату, лигнин, какие-то баночки, бутылочки, таблетки. Охваченный жадностью, начинает сгребать с полок все подряд. Наконец, прижав к животу добычу, он с трудом подлезает под жалюзи, неловко вываливаясь на тротуар, но ничего не роняя. Поднявшись с колен, он несет к телеге свой «аптечный склад» и вдруг слышит позади дрожащий голос, вежливо предлагающий по-польски:

— Проше пана! Будьте любезны… руки вверх…

Сыплются баночки, бутылочки, порошки, дребезжит стекло, разлетаются в разные стороны таблетки… Обернувшись, Казик видит возле своей лошади худого человека, который направил на него охотничье ружье.

— Ой, — радостно восклицает Казик, — а я думал, ото немец…

— Запрягайте-ка свою кобылу в мою повозку, — командует мужчина.

— Да ты что, сдурел?

— Прошу прощения, но я и сам действую под натиском суровой действительности, — отвечает грабитель, произношение которого выдает в нем варшавянина. Отставив винтовку Казика подальше от телеги, он продолжает: — Я забираю лошадь, но ведь зато оставляю вам жизнь! Мы, поляки, должны помогать друг другу, не правда ли?

— Поступай, парень, как тебе твоя совесть велит, — с досадой говорит Казик, держа руки поднятыми, — да не заставляй хотя спасибо тебе говорить.

— А ты, брат, откуда будешь?

— Из-за Буга, переселенец, — нехотя отвечает Казик и отступает на шаг: дуло грабителя, по мнению Казика, кружит слишком близко от его лица.

— Слава тебе господи, а то я — из Варшавы. Обидеть варшавянина у меня бы совести не хватило!

— У тебя, парень, мозги набекрень. Это что же выходит, которые из-за Буга, они хуже ваших, варшавских? — не на шутку обижается Казик.

— Еще бы! Знаешь, брат, сколько мы во время оккупации пережили!

— А мы сколько натерпелись, покамест сюда ехали, знаешь?!

Несмотря на мирный тон беседы, Казик держит руки поднятыми вверх.

— А я в лагере был! — говорит варшавянин.

— А у нас два раза каратели были!

— А я из лагерей бежал…

— У кого земли нету, тем можно бегать… А ты… Подходящего врага сыскал, на ком хочешь свою обиду выместить! — с горечью говорит Казик.

— Да мне не столько ты враг, сколько твоя лошадь друг. Нужна она мне, понимаешь!

Казик, видя, что варшавянин оставил ружье и, пытаясь выпрячь лошадь, возится с подпругой, недолге думая, хватает его ружье и торжествующе кричит:

— Лапы кверху!!!

— Оно не заряжено… — небрежно машет рукой варшавянин и продолжает выпрягать лошадь.

Казимеж хватает свою винтовку.

— Ну, моя-то заряженная! — злорадно констатирует он.

Варшавянин медленно поднимает руки вверх.

— Ты не думай… — говорит он хрипло, — я же знаю, что вы, из-за Буга, тоже всякого хлебнули. Я даже и сам в тех краях рожденный. Вот те крест — я только лошадь и хотел взять. Видишь… — он кивнул на стоящую неподалеку немецкую обозную повозку.

Казик только теперь и разглядел ее: отблески какого-то далекого пожара рассветили темноту ночи.

— У меня солдаты коня забрали — не было спирту по душам с ними поговорить. А я в наш поселок специалиста везу!

— Специалиста? А кто ж он будет? — заинтересовался Казик.

— Точно не скажу, потому что я его на руки пьяным получил. Община послала меня в уезд, чтоб нам дали мельника — мельницу в ход пустить. А там говорят: «Мельника у нас временно нету, а этого можешь забрать — ветеринар он. Как протрезвеет, тоже вам пригодится». Вот я его и везу.

— Ветеринар! — Казик даже завопил от восторга. — Парень, да он мне с неба свалился! Я же целую ночь ищу умного человека, чтоб родить помог! Баба у меня легла!

Подойдя к фургону и откинув брезентовую полу, Казик видит очень толстого мужчину, который, издавая могучий храп, спит мертвецким сном.

— Беру его! — решительно заявляет Казик и вытаскивает из фургона тело спящего. — Я тебе за него полный бидон спирту дам. Знай наших, из-за Буга! За спирт ты себе вон какого коня у военных купишь, а человек мне пойдет. Знать, такая его судьба. Ну-ка, подкати мне телегу. Мы ж, поляки, должны помогать друг другу…

Отъехав со своей добычей пару шагов, Казик кидает под ноги варшавянину его ружье. Гремит выстрел, лошадь срывается с места в карьер.

Изумленный варшавянин с ужасом смотрит на свое ружье.

Только на рассвете добирается Казик до своего двора. Забор, отделяющий двор Каргулей, все еще валяется на земле. Из дома выбегает Витя.

— Тятя! Тятя! Есть, тятя! — радостно кричит Витя.

— Ну, есть я, и что? — бурчит, слезая с телеги Казик.

— Да не вы, тятя! Он есть! Мой брат и ваш сын!!!

— Ах, чтоб его! Не мог подождать! — Казик с досадой смотрит на телегу, оттуда раздается богатырский храп. — Зря только такого важного специалиста тащил…

— Ой, а с нашей мамой уже вовсе плохо было! Спасибо Каргулиха подоспела, помогла во всем, она и ребеночка приняла! — возбужденно рассказывает Витя.

На пороге дома Павляков стоит улыбающаяся Каргулиха. Она держит на руках младенца, который орет благим матом.

— Ну, вот нас одним больше и стало против Каргулей, — растроганно говорит Казик, кладя руку на плечо сына.

Бабка Леония семенит к телеге и с любопытством заглядывает в нее.

— Трофейный, — поясняет Казик, — я его для Марыни вез.

— Доктор? — спрашивает невесть откуда вынырнувший Каргуль, который тоже заглядывает в телегу, где рядом со спящим свалены всевозможные аптечные бутылочки и баночки. — Наш общий будет!

— Это я его привез!

— Но на моей телеге!

— Он ветеринар!

— Я Кекешко, — слышится вдруг из телеги. «Трофей» садится и, пьяно ухмыляясь, протягивает Ка-зику руку. — Кекешко моя фамилия… О-о-о, — восклицает он, завидев подбежавшую Ядьку, и устремляет на нее такой томный взор, что девушка краснеет до ушей. — Если гражданочка желают стать женой мельника, то я предлагаю руку и сердце!

— Люди добрые! За что ж я последние десять литров спирта отдал?!! Вез ветеринара, а привез мельника?!! — Казик никак не может понять странной метаморфозы.

— По пьяной лавочке никогда ничего нельзя покупать! — укоризненно говорит Кекешко.

— Выходит, это я пил?!! — искренне возмущается Казик.

— Э-э э, какая разница… — пожимает плечами Кекешко и собирается последовать за Ядькой, которая со смехом убегает на свой двор.

Витя заступает ему дорогу.

— Куда?!! — грозно спрашивает он.

— Тихо, дорогуша, тихо… — заискивающе улыбается мельник. — Ну, чего ты шумишь, мы же здесь все свои, земляки…

В доме Павляков шум и суета. Слышны звуки губной гармошки: это в порядке подготовки к крестинам тренируется Кекешко. Перед ним стоит здоровенный кувшин, из которого он то и дело наливает спирт себе и Вечореку.

Больше всех тревожится Марыня: что же это за крестины без крестной матери? Они с Казиком рассчитывали на жену Вечорека, но она вдруг захворала, а тут с минуты на минуту придет немецкий ксендз, которого специально пригласили крестить младенца…

Казик, одетый по случаю торжества в новый костюм, выходит с пустым бидоном во двор. Под верандой стоит бочка, в которой он припрятал последний запас спирта. Оглянувшись, не видит ли кто, он опускает бидон в бочку.

Внимание его привлекает музыка, доносящаяся с той стороны забора: это у Каргулей играет патефон. Вдруг он видит, как на его собственном дворе возле забора в такт старого танго движется чья-то фигура. Осторожно подкравшись поближе, Казик с изумлением узнает сына, который тайком осваивает неведомое ему искусство танца.

— Витя!!! — рявкает Казик.

Испуганный неожиданным появлением отца, Витя останавливается как вкопанный.

— А ну-ка, подойди! Поди, поди сюда! — зовет сладким голосом Казик. — Ближе, ближе иди! Дыхни!!! — рявкает он.

Казик уверен, что Витя прикладывался к спирту в бочке, и, обнаружив свою ошибку, изумленно качает головой.

— Тятенька, давайте возьмем у Каргулей эту ихнюю игралку!

— У Каргулей?!! — Казик так вытаращил глаза, будто Витя бросил ему в лицо неслыханное оскорбление.

— Первые крестины в округе — и без музыки? — пробует убедить отца Витя.

— Вот дождешься своего сына, тогда хоть под органный марш его крести, а мне и это, — Казик стучит пальцем по бидону, — праздник великий! Поди лучше прикрой как следует бочку.

Не успели Казик с Марыней пошептаться насчет того, как выйти из положения с крестной, а тут на пороге немецкий ксендз появился.

— Gelobt sie Iesus Christus…

Ребенок встречает вошедшего плачем. Бабка Леония, хотя и не знает немецкого, перекрестившись, отвечает громко, как положено:

— Да святится имя твое, господи! — и тут же тихонько спрашивает сына: — А не обманет нас этот еретик?

Для бабки Леонии этот ксендз прежде всего немец, и она поглядывает на него с явным недоверием.

— Казимеж, — чуть не плача, тянет мужа за полу пиджака Марыня. — Что ж нам делать?!!

— Нет крестной — значит, и крестин нет! — твердо решает Казимеж.

Тут, однако, вырывается вперед разохотившийся погулять на крестинах Кекешко.

— Пан Павляк, крестная сейчас будет! Есть крестины! — кричит он и исчезает из комнаты.

Марыня и Казик вопросительно смотрят друг на друга.

— За Ядькой побег… — догадался Вечорек.

— Что-о?!! — Казик даже подскочил от возмущения. — Каргулева дочка у меня сына крестить будет?!!

Он бросается к Марыне, но та, опустив глаза, вдруг тихо говорит:

— Перед богом все люди ровные… — И, подойдя к мужу, заглядывает ему в глаза. — Уж лучше такая крестная, чем никакой. Что ж он, нехристем расти будет?

Взглянув на маленького Павлика, она начинает всхлипывать. Казик, однако, и слышать не желает о Ядьке. Он подходит к ксендзу, собираясь отправить его обратно. В это время в распахнутых дверях появляется гордый своей находчивостью Кекешко, который тянет за руку Ядьку. Девушка с испугом смотрит на присутствующих.

— Ну и как? — весело спрашивает Кекешко, не обращая внимания на всеобщее молчание. — Годится в крестные? У нас в Гнезне с таких красавиц художники картины рисуют.

Ксендз, помочив кропило, уже занес его над головой ребенка, как вдруг, обернувшись к Кекешко, спрашивает:

— Name?

— Павел, — отвечает Кекешко.

— Пауль, — повторяет ксендз и наклоняется над новорожденным.

— Не Пауль, а Павел, — подчеркнуто громко говорит Казик.

Ксендз начинает бормотать по-латыни положенные слова. В дверях появляется могучая фигура Каргуля. Он молча слушает ксендза, а когда тот заканчивает, крестится вслед за ним и хватает за руку дочь.

— Ядька, марш домой!!!

— Пан Каргуль, гляньте-ка, мы с панной Ядвигой еще не венчались, а уже отцом-матерью стали! — пробует развеселить Каргуля Кекешко.

Тот, однако, реагирует на его шутку, как на кровное оскорбление.

— Что-о? И — рычит он, уничтожая взглядом подгулявшего мельника.

— Заодно бы и наше обручение с панной Ядвигой можно…

Каргуль дергает Ядьку с такой яростью, что она вылетает из комнаты, как мячик. Но Кекешко не намерен так легко отказаться от своих планов. С криком «Ядька! Ядька!» он выбегает во двор и натыкается на Витю.

— Куда?!! — недобрым голосом спрашивает парень и наступает на мельника грудью.

— Я-а-а-дька!!! — визжит Кекешко.

— Пан Трофейный! Вас отец купил, а не Каргуль, так что нечего вам с Каргулями обнюхиваться! И думать не моги об них!

— Кругом демократия настала, а ты человека свободы лишать?!!

Обиженный Кекешко подходит к бочке и, откинув прикрывавшую ее попону, нагибается, чтобы умыть лицо. Понюхав жидкость, Кекешко начинает жадно лакать ее, зачерпывая еще и еще. Наконец он в изнеможении падает и откатывается к стене дома, где, прошептав «Ядька!» засыпает мертвецким сном.

Витя с отцом заканчивают огромную глиняную печь, которую складывали по настоянию бабки Леонии. Газовую плиту им пришлось выставить во двор. Перетаскивая плиту ближе к забору, Витя сердито наблюдает за Кекешко: тот, бросив рубить дрова, подсаживается к Ядьке.

Девушка, не обращая внимания на явные ухаживания мельника, старательно и сосредоточенно чистит картошку.

— Как только война началась, я дал клятву, что не женюсь, — воркует Кекешко. — Понимаете, панна Ядя? Что это, я погибну и женщину вдовой сделаю? Да никогда в жизни! Я не люблю иметь долги!

— И что с того? — не слишком любезно спрашивает Ядька, следя взглядом за Витей, который медленно тянет тяжелую плиту.

— Как это что? Война-то кончилась!

— Уж вы, пан Кекешко, оставайтесь и дальше честным человеком.

— Конечно, панна Ядя, но только вдвоем. Двое — божье число, так у нас в Гнезне считается…

Витя продолжает наблюдать за ними из окна кухни. Он так увлечен, что не слышит, как мать дважды спрашивает его:

— Витя! Да где ж тулуп? Бабке Леонии на печку постелить надо…

— Ну и как там, мама? — интересуется Казик, подсадив с сыном старуху на огромную, занявшую полкухни печь.

— Теперь можно поверить, что мы дома, — отвечает бабка, свесив сверху голову. — И смерти можно спокойно дожидаться. Вот кабы еще этой лектрики не было, я бы вовсе спокойно век дожила, — добавляет она, видя, как внук, не отрывая взгляда от окошка, машинально щелкает выключателем.

— Ну и ворюга же этот Каргуль! — восклицает вдруг Витя. — Тятя за свой спирт для общества мельника купили, а он его потиху в свои частные зятья сманывает!

— Уж ты скажешь! Чтоб они ее за чужого отдали! — сомневается Марыня и тоже идет к окошку посмотреть. — Ведь он не из-за Буга!

— Из-за Буга, не из-за Буга, а в портках! А Каргуль спит и видит лишние портки в семье иметь!

Вдруг Витя замечает, что Кекешко, перегнувшись через заборчик, пытается перетащить через него газовую плиту. В мгновение ока он оказывается возле Кекешко.

— Ваше?!! — с ненавистью спрашивает Витя.

— Да вы ж ее выбросили! — недоумевает мельник. — А нам она пригодится…

— Вам? Кому это «вам»?!!

— Так ясно же, что для двух семей одной плиты мало будет!

— Каких таких двух семей? — обалдело спрашивает Витя.

— С грабежа новую жизнь начинаешь? — подоспел на помощь сыну Казик.

— При демократии все ничье! — уже менее уверенно говорит мельник и, оглянувшись на стоящего в глубине двора Каргуля, пятится от забора.

Каргуль уже вознамерился поддержать Кекешко, как вдруг дискуссию прерывает появление Вечорека. Осторожно неся что-то в лоднях, он обращается к Каргулю:

— Узнаете?

— Ну, яйцо… — недоуменно отвечает тот.

— Куриное, — не может не вставить своего слова Казик.

— Я его на дороге нашел, — говорит Вечорек, глядя то на Каргуля, то на Казика.

— Ну и что? — не понимает Кекешко. — Это ж обыкновенное яйцо.

— Да ты что, яйца, что ли, не видал! — смеется Казик, опираясь на забор..

— Не видал давно, — поясняет Вечорек, — мы вон сколько лет назад кур съели.

Каргуль берет яйцо, внимательно оглядывает его, потом протягивает Вечореку.

— На, возьми себе.

— Бери, Вечорек, бери! — говорит свое слово и Казик, сперва, как и Каргуль, пощупав яйцо.

Сбитый с толку силезец растерянно смотрит то на Казика, то на Каргуля.

— Это… значит, кто мне дает?

— Я даю! — успокаивает его Казик.

— А ты, Казик, чего моими яйцами распоряжаешься? — взъерепенивается вдруг Каргуль.

— А ты почем знаешь, что его не моя курица снесла?

— Потому… потому как я твоего бы и в руки не взял!

— А я твоего!

Обмен мнениями становится все более бурным. Вдруг Казик, схватив злополучное яйцо, которое Вечорек продолжает держать на ладони, со всего размаха швыряет его в стену Каргулева дома.

— За его паршивое яйцо я тебе три своих дам! — обещает он Вечореку.

— Дашь! Только прежде это яйцо со стены слижешь! — рвется в драку Каргуль.

— Мой брат, Яська, уже раз взял бич божий в свои руки! — кричит Казик, нагнув голову, чтобы принять удар.

— Ты мне про косу не поминай, у меня не коса — винтовка для тебя есть!

— А у меня для тебя есть! — Казик оглядывается на дом, где на пороге уже стоит с винтовкой в руках Витя.

Бессильный в своей злобе, Каргуль мучительно подыскивает какое-нибудь слово, которое бы побольнее ранило соседа.

— Ты… шибзик несчастный! — шипит Каргуль, презрительно окидывая сверху взглядом низенького Казика.

— Ши… шибзик?!! — задыхается от бешенства тот и, бросившись к стодоле, срывает со стены серп. — Ну подожди ж ты! Хоть ты жердь и здоровая, а на тебя и серпа хватит!

Сдернув с забора сохнувшую там рубаху, Казик с яростью отхватывает у нее серпом рукава, потом стаскивает еще несколько рубах подряд и сечет их серпом на куски, после чего швыряет их Каргулю под ноги. Тот, не желая оставаться в долгу, начинает один за другим колотить сохнущие на заборе кувшины и крынки. Жжик — и под ноги Каргуля летит кусок рубахи. Дзынь — и у ног Казика разлетаются глиняные черепки. Мелькают в воздухе рукава и осколки, слышно яростное сопение разбушевавшихся врагов.

Вдруг позади Каргуля вырастает его жена и хватает его за рукав.

— Да ты что, старый, совсем ошалел? Где ж я теперь такие крынки возьму?!

Казик, схватившись за живот, хохочет во весь голос. И вдруг, обернувшись, растерянно умолкает. Марыня, стоя на крыльце, смотрит на него с испугом, как на человека, окончательно утратившего разум…

— Новехонькие рубахи, Витины… — только и в состоянии прошептать Марыня.

Глянув на Каргуля, Казик с досадой плюет…

Зимняя ночь. Казик просыпается, разбуженный какой-то возней во дворе. Взяв прислоненную к печи винтовку, он подходит к окну; подышав на него, с трудом различает через оттаявшее пятно чью-то фигуру. За спиной неизвестного торчит дуло винтовки.

— Пан Казик! Пан Казик! — доносится со двора.

— И кого это черт по ночам носит? — ворчит Казик, делая вид, что не узнает голоса Вечорека.

— Пан Казик, подмога требуется! — уже совсем громко кричит тот.

— А против кого это тебе моя подмога требуется? — Натянув тулуп, Казик высовывается в окно.

— Нашу мельницу грабят и Кекешку украсть хотят…

— Иди, Каргуля зови! — советует Казик.

Вечорек начинает барабанить в окно Каргуля.

Тот уже видно, все слышал, потому что, открыв окно, нехотя бубнит:

— Павляков вон двое, пусть они и идут. А я и так тут один мужик…

— Мы все пойдем, больше-то лучше… — убеждает его Вечорек, прислушиваясь к доносящемуся со стороны мельницы шуму.

Казик будит сына. Спустя несколько минут все четверо направляются к мельнице. Витя тащит фаустпатрон.

Возле угла, за которым расположена мельница, они останавливаются.

— Иди ты первым! — вполголоса предлагает Каргуль. Изо рта у него вырывается облачко пара.

— Своей бабе приказывай! — так же вполголоса огрызается Казик и прячется за широкой спиной соседа.

Продолжая ссориться, они решают обойти мельницу с другой стороны и выходят к ней у самой плотины, возле замерзшей реки.

Отсюда им видно, как на освещенном факелами мельничном дворе какие-то мужчины тащат мельничное оборудование к возу. Воз уже порядком нагружен. Возле него стоит дородная баба в тулупе и пуховом платке. К ней то и дело подбегает пьяный Кекешко и пытается заглянуть в лицо. Стоит ему, однако, положить ей на плечо руку, как его тут же оттаскивает в сторону «варшавянин».

— Стоп, пан любезный! Уговор дороже денег. Мы как рядились? Сперва ты нам мельницу отгружаешь и пускаешь ее в ход у нас на месте, а потом вдовушка будет твоя. Так ведь? То-то. Мы, поляки, должны помогать друг другу!

Витя и Казик с одной стороны, Каргуль и Вечорек с другой выскакивают на плотину, крича что есть мочи. Громче всех вопит Вечорек, наведя винтовку на замерших в ужасе людей:

— Руки вверх!!!

— Кто такие?!! — грозно вопрошает Казик. — Откудова?!!

— С соседней волости мы, из Тысаковиц… — испуганно отвечает вдовушка.

— Вот так соседи! Пришли темной ночью нашу мельницу грабить! — Выходит вперед Каргуль.

— Нам тоже без мельницы тяжело, совсем пропадаем без мельника! — оправдывается «варшавянин» которого держит на мушке Казик. — Ксендз и тот нас пожалел, дал благословение на дорогу!

— Значит, ты сюда во имя бога грабить явился?!! — Напирает на него Казик.

— При чем тут грабить? Вот он лично согласие дал… — «Варшавянин» тыкает в сторону Кекешко, который пытается спрятаться в тень.

— Он наш! Трофейный! А ты сманивать его вздумал, конокрад ты этакий? — возмущенно вопит Казик. — Я его уже раз купил у тебя!

— Люди добрые! Защитите, хоть бы и пулей! Миленький… — бросается Кекешко к Каргулю. — У меня же слабый характер, а они мне спирту и вдовушку привезли, соблазняют, чтоб я к ним переехал! А я с вашей Ядькой тут жить хочу! До конца жизни останусь! — Кекешко, всхлипывая, пробует обнять Каргуля.

— Видать, ты две жизни прожить хочешь: ты же это самое мне только что обещал! — гневно корит его вдовушка.

— Обещал, не обещал — теперь это все равно. А ну, становись к стенке! — мрачно командует Каргуль.

— Становись! Все к стенке! Ну! — вторит ему Казик, загоняя в общий ряд с мужчинами и вдовушку.

«Грабители» выстраиваются у стены. Витя наводит на них свой фаустпатрон. Противники молча смотрят друг на друга.

Свет факела время от времени вырывает из темноты их взмокшие от волнения лица.

— А теперь, пока еще ваш конец не пришел, запевай «Еще Польска не сгинела…». Ну, начинай! — командует Каргуль, подталкивая дулом вдовушку.

Та заводит высоким дрожащим голосом первую строчку, остальные нехотя присоединяются к ней.

Вечорек, сняв шапку, тоже начинает петь, автоматически подключается к хору и Каргуль. Его бас мощно гремит, отдаваясь гулким эхом в пустых улочках.

Кекешко, прослезившись, снова бросается обнимать Каргуля. Каргуль, однако, решительно отталкивает его от себя.

— Как же это… Меня, своего зятя, и к стенке? — растерянно бормочет Кекешко.

— Становись обратно! — командует Казик.

— А ты чего к моему зятю цепляешься?!! — неожиданно орет Каргуль.

— Это откуда ж он твой стал? Кто его купил?!!

Казик и Каргуль бросаются друг на друга. «Грабители», пользуясь случаем, пускаются наутек и исчезают в темноте. Только «варшавянин», выглянув из-за угла, кричит еще Кекешке:

— Эй, друг! Все-таки ты скажи, каких ты женщин любишь? Все равно я тебя привезти должен!

Казик молча сует Кекешке ружье, тот целится, стреляет, «варшавянин» исчезает. Кекешко бежит за угол, где был «варшавянин», Казик нетерпеливо кричит ему вслед:

— Ну как?

— Все в порядке! — слышится в ответ.

— Лежит? — спрашивает Казик, когда мельник возвращается.

— Удрал, — с облегчением сообщает Кекешко, довольный благополучным исходом дела, и, глядя вслед исчезнувшим «грабителям», гордо добавляет: — Ну, вот мы и защитились.

— Ох, пан Кекешко, сдается мне, лучше вам в хоре петь, чем быть мельником… — говорит укоризненно Казик,

— Зато я хороший, — миролюбиво уверяет Кекешко. — Я всегда все для людей сделать стараюсь!

Стоя за стодолой, Казик озабоченно смотрит на свое поле. Теперь поздняя весна, и озимые, которые он посеял осенью, поднялись совсем никудышными…

В стодоле возится бабка Леония, которая пытается заткнуть пучком соломы дыру в мешке, которую прогрызли мыши. Из дыры широким ручьем струится зерно.

— Бог нас услышал, — говорит она входящему Казику. — У Каргулей тоже мыши. Еще хуже нашего все погрызли.

— Что они у Каргулей все погрызли, это справедливо, а на меня-то бог зачем эту заразу наслал? Сплоховал, видать, не разглядел межи…

Казик подставляет руки под поток зерна и со злобой смотрит на десятки разбегающихся во все стороны мышей.

— Вот и пришел нам конец в самом начале… — грустно говорит он.

— К как же ты, господь бог, мог эдак ошибиться! — укоризненно вздыхает бабка.

— А может, бог-то нынче на сторону немцев стал? — спрашивает Витя, который входит в стодолу через распахнутые со стороны поля ворота.

— Не богохульствуй, ты еще несовершеннолетний! — одергивает его отец.

— Так ведь мыши не от бога, а от немцев идут! — не сдается Витя. — Войт сказывал, что «вервольф» повзрывал все плотины на реке, вот мыши и пришли сюда со всех залитых земель.

— Не будет нам жизни без кота, — говорит Марыня, входя с маленьким Павликом на руках. — Глянь, что в саду делается: мыши по деревьям не хуже муравьев бегают…

— Завтра в городе большой базар. Езжай-ка, Витя, и чтоб без кота не возвращался! — решает Казик.

— А дадут мне кота без бумаги? — сомневается Витя.

— Какая тебе еще бумага нужна! Вон, возьмешь два мешка зерна и выменяешь кота…

— Так это на барахолке… — разочарованно тянет Витя, — а я думал, в ЮНРРУ надо идти, как Каргуль…

— Что — как Каргуль?! — встрепенулся Казик.

— Так ведь Каргуль заявление подал, и ему лошадь американскую приделили. Завтра выбирать идет…

— Ну, нахал так нахал! Брата моего в Америку загнал, а теперь еще от них лошадь получает! Ни стыда, ни совести…

Казик с ненавистью смотрит на соседа, который как раз вышел во двор и начал возиться со сбруей.

Витя пробирается через толпу на барахолке, ведя за руль велосипед, через раму которого переброшены два мешка с зерном.

Вокруг магистрата, на котором висит бело-красный флаг и вывеска «Уездное управление», сосредоточилась вся торговая жизнь городка и окрестностей. Вереница людей, одетых кто во что горазд, медленно движется мимо «походных магазинов», то есть попросту распахнутых чемоданов, над которыми стоят их владельцы-торгаши, приезжающие на западные земли из центральной Польши, чтобы менять здесь продукты на вещи, которые достались переселенцам вместе с брошенными немцами домами.

В картонных и фанерных чемоданах стоят банки с маслом и медом, поблескивают жиром бруски сала, вьются темными змеями колбасные круги. Там и сям можно увидеть и «катанку» — особую колбасу, приготовленную из каши, жира и крови. Все это продается небольшими порциями, подготовленными для обмена. Известно ведь, что за костюм положено отдать брусок сала, за ковер — банку масла, а вот за часы с кукушкой можно получить только пакетик сахару.

Повсюду здесь царит торговый азарт. Мужчины с туго набитыми мешками, завидев такой же мешок у другого, подходят: «Махнемся не глядя?» Минута колебаний, пробное ощупывание мешка и наконец: «Даешь!» Мешки переходят из рук в руки, и владельцы их лихорадочно бросаются проверять, что они приобрели и что потеряли…

Пока Витя глазеет на плакат, медленно читая: «Возвращенные земли — твоя Родина и Будущее!» — кто-то, потрогав его мешки, предлагает:

— Махнемся?

— А есть у вас кот? — интересуется Витя.

— Десять дамских платьев и лакировки! — хрипит бородатый оборванец и, видя, что Витя отрицательно машет головой, уходит.

Наконец Витя находит кота: он сидит возле одного из чемоданов в старинной позолоченной клетке для канарейки, злой, взъерошенный, словно униженный этим «птичьим положением». Витя ставит свой велосипед возле кошачьего хозяина,

— От немцев остался?

— Да ты что, пан! Я его с самой центральной Польши вез!

— А ловит он?

— По пятьдесят мышей жрет! Где твой дом, далеко?

— У меня велосипед с собой, довезу.

— Что велосипед! Без денег нечего кота торговать, кот денег стоит!

— Так ведь я два мешка пшеницы отдаю! Каждый по пятьсот злотых стоит!

— Это дело другое. Давай оба мешка и велосипед впридачу. Ну, ну, — хлопает он по плечу Витю, видя его колебания, — велосипед тебе от немцев остался, а я-то кота с самой центральной Польши вез!

Витя видит в толпе Ядьку, за которой плетется Кекешко. Клетка с котом мешает Вите догнать их — не так-то легко продираться вперед, когда заняты руки. Все же он следует за соседями, стараясь не потерять их из виду. Добравшись до конца рынка, он оказывается перед большим огороженным плацем, вокруг которого кольцом стоят люди. Они с увлечением разглядывают что-то.

Подойдя ближе, Витя видит «корраль», в котором стоят несколько лошадей. Прямо перед ним, за столом, покрытым красным сукном, спинами к нему восседает оценочная комиссия. Каждый хозяин, выбрав лошадь, ведет ее к столу комиссии — там устанавливают цену лошади и хозяин подписывает бумаги.

Витя рассматривает лошадей. Среди них есть всякие: тяжелые першероны, исхудалые и измученные жизнью мерины, маленькие подвижные кобылки. Большая часть лошадей стоит уже в стороне — они оценены и оплачены.

Войт, бывший военный, оставшийся после демобилизации на западных землях, ведет на длинном поводу выбранного им коня бельгийской породы. Публика обменивается замечаниями, пытается угадать цену, какую комиссия назначит коню. Витя, однако, следит только за одной лошадью. Это — огненной масти жеребец с роскошной гривой, который никак не дает поймать себя: едва кто-нибудь приближается к нему, жеребец с громким ржаньем встает на дыбы и отскакивает в сторону… Остальные лошади покорно позволяют надеть на себя узду, хотя и стоят свободно.

Один из гоняющихся за жеребцом мужчин оборачивается. Витя узнает в нем Каргуля. И в ту же минуту жеребец, загнанный в самый угол «корраля», толкает Каргуля грудью, опрокидывает его и скачет прочь. Свободный и прекрасный, он несется вдоль плаца. Толпа в ужасе расступается перед ним. Кекешко и Ядя тоже бегут в сторону.

— Эта ЮНРРА ихняя знает, что у нас дикий запад, вот и шлет нам диких лошадей… — говорит кто-то позади Вити.

— Такого работать не загонишь…

— Ничего, ему только разок шею согнуть, а после — хоть лед на речке паши на нем!

Витя напряженно следит за Каргулем. Тот снова ухватился за уздечку; секунда — и над ним сверкнули лошадиные зубы, мелькнули в воздухе копыта — конь помчался по плацу, волоча за собой по пыли Каргуля, вцепившегося в уздечку… Слышен вопль Ядьки, крики перепуганной толпы. При виде мчащегося прямо на нее бешеного мустанга комиссия разбегается во все стороны. У самого стола конь останавливается, налегает на него грудью и, подумав с минуту опрокидывает в грязь: летят в воздух бумаги, чернильный прибор падает на землю… Конь с удивлением взирает на судей из комиссии: спасаясь бегством, они дружно, как по команде, перелезают через ограду, выпятив в его сторону зады. Слышен громкий смех толпы.

Витя не спускает с лошади восхищенного взгляда: прекрасная голова гордо поднята, грива развевается по ветру, ноздри нервно вздрагивают, словно животное предчувствует конец своей свободе.

На противоположном конце плаца тяжело поднимается с земли Каргуль. Кекешко заботливо стряхивает с него пыль и грязь. Каргуль, однако, раздраженно отталкивает его.

— И на что вам эта бешеная коняга? Взяли бы вон того… — указывает Кекешко на стоящего неподалеку спокойного и печального мерина.

— Лучше поди его уговори, чем ко мне с советами лезть! — Каргуль тычет в сторону ржущего жеребца, который снова совершает победный круг, волоча за собой уздечку.

Кекешко растерянно смотрит на жеребца, потом на мерина и, наконец, переводит взгляд на Ядьку, словно ожидая, что она скажет.

— Я за ним не стану навоз убирать, — говорит Ядька, презрительно оглядывая унылого мерина.

Кекешко чувствует, что ему придется сразиться с жеребцом, иначе Ядька навсегда потеряна для него. Он снимает шляпу, аккуратно стягивает пиджак, отдает и то и другое Ядьке, берет у нее из рук упряжь и начинает подвигаться бочком к мустангу. При виде этих приготовлений по толпе пробегает смешок: уж очень толст и неповоротлив Кекешко…

Мельник подходит к коню все ближе, тот стоит как вкопанный; еще пять, еще три метра, рука с упряжью осторожно тянется вверх, и вдруг… Конь срывается с места, над головой Кекешко мелькают копыта, мельник с криком отпрыгивает в сторону, туча поднявшейся пыли на минуту заслоняет все. Только спустя некоторое время становится видно и распластавшегося на земле Кекешко и гарцующего у другого края поля коня.

Кто-то хочет подбежать к Кекешко, но скачущая назад лошадь заставляет его вернуться обратно.

— Пристрелить его! — кричит милиционер.

— Может, он еще жив… — робко предполагает один из членов комиссии.

— Так я ж про жеребца!!! — спешит разъяснить милиционер.

— Он тут людей убивает, а они за него восемнадцать тыщ платить велят, — возмущается войт.

— Если его обуздает кто, так ему задарма жеребца отдать должны! — говорит сосед Вити.

Не раздумывая, Витя перемахивает через ограду и бежит по плацу, неся в позолоченной клетке кота.

— Стой? Ты куда?!! — пытается остановить его милиционер, одетый в солдатскую форму без погон.

В толпе слышатся смех и возгласы:

— Он думает, жеребец что кот — поймал и в клетку посадил!

— Эй, парень, за жеребцом погонишься — кота упустишь!

— На что тебе конь? Ты еще молодой, сам заместо коня плуг потянешь!

Каргуль, Ядька и Кекешко изумленно смотрят на приближающегося к ним Витю. Тот, подойдя к Ядьке, молча протягивает ей клетку с котом и, повернувшись, так же молча идет прямо к жеребцу. Вокруг воцаряется тишина: замирают в ожидании люди; кажется, смотрят на Витю даже сбившиеся в кучку откормленные ЮНРРовские коровы…

Вдруг Витя резко нагибается, пытаясь схватить уздечку, которую конь тянет по земле. Жеребец вскакивает на дыбы. Но Витя, ожидавший этого, уже стоит на краю опрокинутого набок стола и, как только копыта лошади снова касаются земли, прыгает ей на спину. Обхватив шею лошади, Витя прижимается к ней всем телом, пряча лицо в конской гриве, и, когда лошадь начинает брыкаться, пытаясь сбросить юношу, Витя, точно приросший к ее телу, ныряет и взлетает вместе с ней…

Толпа восторженно кричит и аплодирует. Все напряженно следят за яростной скачкой лошади, вздымающей такие тучи пыли, что за ними скрываются и лошадь и всадник.

Ядька судорожно прижимает к себе клетку с котом, которому передалось всеобщее возбуждение: он отчаянно мяукает и мечется по клетке. Когда Витя в четвертый раз пролетает в бешеном галопе мимо семейства Каргулей, Ядька не выдерживает.

— Иисусе! Он его убьет! — вопит она на весь плац.

— Убьет, так сам и платить за него будет, — деловито замечает Каргуль, считая, что Ядька, конечно, беспокоится о лошади.

Но девушка, отбросив вдруг клетку с котом, устремляется навстречу скачущей лошади и кидает Вите свою косынку. Тот на лету подхватывает косынку и заслоняет ею глаза лошади. Животное успокаивается.

Но в этот момент Витя с ужасом замечает, что, воспользовавшись поднятой суматохой, кот вылезает из клетки.

Спохватившись, Кекешко догоняет кота и под смех и аплодисменты публики водворяет его обратно в клетку…

Вечер. Верхом на коне едет по улицам Рудников Витя. Конь устал от дороги, но время от времени пробует еще гарцевать, будто хочет испытать силу противника. За конем плетутся Ядька с клеткой, Каргуль и Кекешко. Витя чувствует на себе взгляды жителей — Рудники уже стали вполне обитаемым городом.

У дома Павляков стоит Марыня, с тревогой выглядывающая на дороге запропастившегося сына.

— Казимеж! — вдруг кричит она. — Витя верхом едет!!!

— Как так, на коте?!!

— Тпрру! — командует Витя, но конь, испугавшись его голоса, начинает танцевать, потом вскидывается на дыбы.

Казик, старый любитель лошадей, восторженно рассматривает его.

— Не жеребец, а мечта кавалериста! — говорит он восхищенно. — До чего ж кругом бабок тонок, а глаз-то, глаз, как птица лесная!

— Пан Павляк, если б не ваш Витя, мы бы самого паршивого мерина со всей ЮНРРы получили! — кричит Ядька, размахивая клеткой с котом. — Ни один мужик к нему подойти не мог, а ваш Витя ка-ак прыгнет на него…

— Что-о-о?!! — словно пробудившись от сна, грозно вопрошает Казик. — А ну, слазь! — приказывает он сыну. — Ты что ж это, поехал на своем велосипеде, а возвращаешься на чужом коне?!!

— Так ведь этот жеребец в самый раз для нашей кобылы! — хитрит гордый своей победой Витя.

Спешившись, он хочет передать Каргулю повод. Тот протягивает за ним руку, но, Казик, скинув пиджак, с криком швыряет его в глаза жеребцу. Лошадь взвивается на дыбы и с диким ржанием мчится прямо в поле. Каргуль бросается за ней вдогонку. Ядька из мести распахивает дверцу клетки, оттуда выскакивает и стремглав мчится со двора кот…

Возле клетки с котом стоит вся семья Павляков.

— И что же это за кот за такой, ежели за него два мешка пшеницы и велосипед стребовали?!! — удивляется бабка Леония, разглядывая кота.

— Не иначе как говорящий, коли его в золотой клетке содержат, — сердито ворчит Казик и, оттолкнув руку Марыни, которая протягивает коту блюдечко с молоком, добавляет: — Не теленок, пусть мышей жрет! До завтрева наберет аппетиту как следует…

На следующее утро кот мечется по стодоле, гоняясь за бесчисленными мышами. Повсюду валяются уже их трупы. Постепенно движения кота становятся все более вялыми и тяжелыми. Он лениво подходит к блюдцу с молоком. У ворот стодолы стоит еще одно блюдце, да и на дворе то там, то сям расставлено несколько блюдцев. Жена Каргуля, поочередно обходя их, наливает из крынки молоко. Каргуль с удовольствием наблюдает, как кот очищает его стодолу от «серого оккупанта».

Ядька выводит жеребца. Конь танцует на месте, не дает запрячь себя в телегу. Вигя наблюдает за ними из-за своей стодолы, держа в руках ведро с краской и кисть. Позади него на стене недописанный лозунг: «3 раза…» [4] Но Вите не до лозунга. Услышав голос отца, Витя вздрагивает.

— Это что же, Павляки хуже Каргулей будут? — спрашивает Казик, кивая на дом соседа, вдоль стены которого выведено крупными буквами «3 раза «да» — по врагу удар!». — О чем задумался, ну?

— Да о том, что вижу…

— А я вижу, что у тебя глаза по сторонам разбегаться стали, придется тебя к врачу свозить!

— Тятя, я все вижу, что надо. Еще как вижу!

— Поменьше глазел бы, а то руки вон трястись начали, — показывает отец на кривые Витины буквы.

Витя исправляет кистью буквы, но они выходят еще хуже, потому что он смотрит не на буквы, а на Ядьку.

— Ох, если б хотя погладить…

— Ты это о чем?!

— Да о жеребце, тятя!

— Витя, кончай глазами молиться, добром говорю! — грозно хмурится Казик и, подойдя к сыну поближе, добавляет: — Все, что по ту сторону забора, — твой враг!

— И кот тоже? — спрашивает Витя, усердно водя кистью по стене.

— Кот? — Казик еще не понимает Витиного вопроса, но, вспомнив о коте, начинает звать его: — Кис, кис, кис…

Видя, что кот выходит на его зов из ворот Каргулевой стодолы, Казик мгновенно разъяряется.

— Отдай кота, не то убью как собаку! — орет он Каргулю.

— Что ж я твоего кота на веревке, что ли, держу? — Каргуль показывает на кота, который преспокойно лакает из блюдечка молоко. — Приблудился, вот он и есть…

— «Приблудился»! Понаставил ему молока в двадцати тарелках!

— А что, запретишь? Мое молоко, мои тарелки, взял да и понаставил на своем-то дворе!

Оглянувшись вокруг и крикнув: «Витя, держи меня! Сил моих больше нету этого ворюгу выносить!» — Казик запускает в Каргуля камнем. Каргуль успевает увернуться. Камень попадает в жеребца, который, сорвавшись с места, перемахивает через низкую ограду и скачет в поле. Кот убегает в Каргулеву стодолу, жена Каргуля, выскочив во двор, хватает младшего из детей, Марыня, стоя на своем крыльце, кричит, распахивая на груди кофточку:

— У меня для ребенка молока нету, а он кота соблазнять!

Макнув кисть в ведро с известью, Казик резким движением дописывает к Витиному лозунгу слово «нет». Витя недоуменно смотрит на него.

— Ну, и чего ты опять глаза вылупил? — злится Казик.

— Так ведь… рифма не получается!

В воротах появляется войт. Увидев надпись на стене стодолы, он с изумлением спрашивает:

— Вы что, Павляк, против западных земель?!! Или против сейма, за бывший сенат стоите?!!

— Я не за сенат! Я против Каргуля!

— Значит, вот какой из вас поляк! — Войт многозначительно смотрит на дописанное Казиком «нет».

— Не поляк, а Павляк, — подчеркивая последнее слово, говорит Каргуль.

— Мы тут как пчелы вьемся, чтоб единство всеобщее заключить, а вы, значит, диверсию разводите, как при немцах?!! Из-за кота согласие всенародное рушить?!! Я этого кота реквизирую, все!

Казик пятится, не выпуская из руки кисть.

— Пан войт, ты меня не обижай с котом… Потому как я через это могу против народной демократии пойти! А у меня на это времени нету, вон она, земля-то, лежит-дожидается…

— Вы, Павляк, так говорите, будто у вас бумага какая на этого кота имеется! А если я его от Каргуля получу? Хе-хе-хе!

— Нет уж, я его никому не отдам, — говорит Каргуль.

— Что?!! И мне не отдашь?!! — Казик направляется к Каргулю, размахивая кистью, как косой.

— Пусть нас власть рассудит, на то она власть и есть, — кивает на войта Каргуль.

Войт, задумавшись, сдвигает на затылок свою поношенную конфедератку, отчего на обнажившейся части лба становится виден шрам.

Ядька приносит клетку с котом и ставит ее у ног войта. Казик хочет взять клетку, но войт ногой отодвигает ее.

— Вот еще наказание! — возмущается Казик. — Это же не какой-нибудь здешний кот, его из самой центральной Польши везли! Он мне два мешка пшеницы стоил, не говоря о велосипеде…

— Ладно, пусть кот сам выберет кого хочет, — решает войт.

— Он молоко хочет! — говорит Казик и, повернувшись к Каргулю, кричит: — У тебя две коровы есть, а у меня винтовка!

— Винтовка-то у нас у обоих есть, — спокойно возражает Каргуль.

Казик с таким бешенством кидается на Каргуля, что, если бы не вмешательство войта, на сей раз Каргулю не сносить бы головы.

Войт расстегивает офицерский мундир, который носит вместо пиджака, садится на ящик и, поставив возле себя клетку, объявляет свой вердикт:

— Граждане переселенцы! Вот вам справедливое решение, потому как власть для того и есть, чтоб латать го, что нельзя залатать: Каргуль даст Павляку мешок пшеницы и колесо от велосипеда, за это кот три дня в неделю будет у Каргуля, три дня у Павляка, а по воскресеньям и в праздники будет у меня работать! А референдум этот переделайте, Павляк, — указывает он на лозунг, — а то даже не в рифму получается!

— Три раза «нет» — то врага ответ! — выскакивает Витя, но Казик бросает на него такой взгляд, что он тут же замолкает.

Казик сидит перед домом на табурете, а Витя бреет ему затылок, поглядывая через голову отца на двор Каргулей, где Ядька развешивает выстиранное белье на протянутом через весь двор приводном ремне от молотилки. Рядом с ней Кекешко держит таз с мокрым бельем. Со стороны сада подходит Марыня, показывает мужу изгрызенное яблоко.

— По деревьям скачут, — говорит она. — Вон как все испакощено!

— Какой нынче день?

— Пятница.

— Зови кота, — велит Казик, — сегодня он у нас работает!

Марыня подходит к забору, начинает звать: «Кис, кис, кис!» Но кот, которому, правда, удается вырваться из рук маленького Тадека Каргуля, добегает только до середины двора; дальше его не пускает веревка, которой он привязан к вбитому в землю маленькому колышку.

— Как козу его пасут, на веревке! — возмущается Марыня. — В плен нашего кота забрали.

— Что, опять договор нарушать?!! — Казик вскакивает. — Я ему покажу, как над пленным измываться! Ишь, вздумал силой заставлять врагу служить! Витя, давай винтовку!

Забыв про полотенце на шее, Казик подбегает к забору с винтовкой наизготовке. Кекешко, отчаянно крикнув, подымает руки вверх, и таз с бельем летит на землю.

Ядька, расправляющая на веревке простыню, ничего этого не видит, и Витя, чтобы предостеречь ее, истошно кричит: «Ядька!» Она выглядывает из-за простыни в ту самую минуту, когда гремит выстрел. Секунда — и ее лицо исчезает за развешенным бельем. Слышен крик ужаса, Витя бросается вперед, но, видя, как под простыней быстро мелькают ноги бегущей к дому Ядьки, останавливается.

— Тятя, прячься! — кричит он теперь отцу, потому что выскочивший из дома Каргуль, не целясь, стреляет в Казика.

Звякнуло стоящее на крылечке ведро, струйкой побежала вода из него. Казик бочком пробирается к кухне.

— Обратно война? — без особого любопытства спрашивает бабка.

— Из-за кота!

— От кота даже на воротник меха не осталось! — сообщает, вбегая в кухню, разгоряченный Витя.

— Жаль, на поясницу класть сгодился бы, ежели ревматизм схватит, — огорченно вздыхает Казик.

Бабка собирается выйти во двор, но свист пуль заставляет ее попятиться от дверей. На порог кухни сыплются щепки от дверной рамы.

— Четвертая война при моей жизни, и две из них мировые были… — задумчиво говорит бабка.

— Так ведь дело-то к лучшему идет! — разъясняет ей Казик. — Начали мы с Каргулем косой воевать, а кончим порохом!

Осень. У распахнутых ворот Казиковой стодолы стоит прислоненная к стене винтовка. Казик с Витей машут цепами. В такт их ударам подскакивает на крыше стодолы черепица: брынь-брынь, луп-луп, брынь-брынь, луп-луп…

Витя останавливается первым, отирает с лица пот.

— Поясница-то, она голос подает, — вздыхает он, глядя на стоящую во дворе Каргулей молотилку.

— С восьми гектаров обмолотить — это тебе не с полморга урожай, как раньше! — Казик смотрит на копну колосьев, ожидающих обмолота, — Ежели бы мой тятя столько зерна увидели да услышали бы, кто это все его, — наверное, заплакали бы, а потом померли, молотивши…

Пока они разговаривают, слышатся удары цепов из стодолы Каргулей. Вите видна отсюда Ядька, которая вышла на крыльцо и сушит длинные, распущенные по спине мокрые волосы.

— Витя, может, хватит уже глазеть туда?

— Ой, тятя, никак досыта не насмотрюсь!

— А чего это ты такой голодный?

— Потому как вот я смотрю и вижу: есть на чего смотреть!

— Ты должен ненавидеть все Каргулево племя! Тем более оно неуклонно к совершеннолетию идет!

— Так я же и смотрю, чтоб ненавидеть! Я, тятенька, себе все твержу да твержу: «Это Ядька Каргулева», а вот насмотрюсь этак-то, и она мне ночью еще снится. Я ее тогда так ненавижу, так ненавижу!..

Поглядев на сына исподлобья, Казик молча отталкивает его на свое место в глубину стодолы, а сам становится у дверей и, сплюнув на ладони, берется за цеп. Снова постукивает на крыше черепица.

Вечорек, который пришел полюбоваться их работой, с восхищением говорит:

— Любо-дорого поглядеть, как это у вас выходит!

Казик протягивает ему цеп, предлагая попробовать самому. Вечорек, неловко размахнувшись, попадает цепом по стене в углу стодолы. Казик от души хохочет.

Однако, прислушавшись к чему-то, старик принимается бить еще и еще в то же самое место.

— Кирку! — вдруг командует он, отгребая солому и насыпавшийся со стены кирпич.

С первых же ударов кирка натыкается на что-то металлическое.

— Может, мина? — тревожится Казик.

Витя просовывает в образовавшееся отверстие руку.

— Какой-то ящик, — сообщает он. — Может, золото?

Они разгребают землю, вытаскивают ящик, напоминающий небольшой гроб. Срывают с него крышку и с удивлением глядят на обернутый в масляные тряпки электрический мотор.

— Что за черт! Первый раз в жизни такое вижу! — Казик со всех сторон обходит ящик.

— Так у нас же свету не было, а с керосина такие не работают, их для электричества делают! — С восхищением щупает мотор Витя. — Теперь только ремень на него надеть да в молотилку запрячь — и знай попивай пиво. Руки в брюки, а мешки сами насыплются!

Вдруг Витя бросается к воротам.

— Ты куда?

— У Каргуля и ремень и молотилка есть…

— А это выкинуть вон! — обрадованный Вечорек хочет сломать цеп.

Казик вырывает у него цеп и протягивает сыну.

— Держи и бей как полагается, а не то сам бит будешь! — И, обернувшись к Вечореку, говорит с досадой: — Повыдумали эти дурацкие машины! У немцев силы в руках не было, вот и выдумали…

Казик и Витя начинают снова молотить, поекивая от натуги. С соседнего двора также доносится: луп-луп, луп-луп…

Вечорек недоумевающе качает головой: никак не поймет старик странных обычаев этих поляков-переселенцев.

Стук цепов заполняет все вокруг, отражается эхом от стен домов. Со стороны каргулевского двора через дыру в заборе пытается пролезть толстяк войт. Просунув голову и плечи, он застревает и, хотя и сопит во всю, не может сдвинуться ни туда, ни обратно. Подоспевший Витя перетягивает представителя власти на Павляков двор.

— Стыдно, Павляк! — говорит войт Казику. — Пора бы и калитку между соседями сделать! На, подпишись под этой бумагой. Кекешко нужны два свидетеля, что он холостой и может жениться.

— Слава тебе господи! А то я эту Ядьку не усторожу никак… — обрадовался Казик и послюнявил химический карандаш.

— Тятя! Каргуль! — вдруг кричит Витя.

Казик оглянулся вокруг в поисках врага, но Витя, оказывается, имел в виду подпись Каргуля, стоящую на бумаге. Казик молча складывает бумагу и возвращает ее войту: он не будет подписываться рядом со своим смертельным врагом.

— Да ты что, совсем рехнулся?!! — пробует убедить его войт. — Надо же быть гражданином! Пойми, из-за тебя девушка матерью стать не сможет и село мельника потеряет!

Ничего не помогает: Казик неумолим! Упоминание же о гражданском долге только подливает масла в огонь.

— Ты меня не учи, как гражданином быть! Из-за этой твоей политики я кота потерял!

— И два мешка пшеницы! — добавляет Витя.

— Про велосипед я уж не говорю! — машет рукой Казик и снова направляется в стодолу.

Входящий за ним войт при виде лоснящегося жиром мотора восхищенно цокает: это же сокровище! У Каргулей есть молотилка, соединить одно с другим — и работа сама пойдет!

Казик, однако, и слушать не желает столь вредных, нестерпимых для его уха предложений. Чтобы заглушить голос войта, он начинает так молотить цепом, что вокруг только гудит все и пыль столбом подымается. Войт, однако, снова прерывает его работу, протягивая повестку в суд, где будет разбираться дело об убийстве кота.

— Мой был кот и от моей руки погиб! — высокомерно заявляет Казик.

— Но ведь Каргуль дал тебе за него мешок пшеницы, вот он теперь и требует свое обратно, — поясняет войт и с гордостью добавляет: — Первый процесс по вопросам имущества в округе будет!

Внимание их привлекает громкое ржание. Кобыла Павляка, стоя у забора, трется лбом о шею стоящего на Каргулевой стороне жеребца.

— Если будет жеребенок, имей меня в виду, — говорит войт, с удовольствием наблюдая за этим лошадиным флиртом. — Покупаю.

Казик молча отбрасывает цеп и бежит к забору, чтобы оттащить кобылу. За ним бдительно наблюдает Каргуль, стоя на крыльце с винтовкой под мышкой.

Назавтра принарядившиеся Казик и Марыня собираются ехать в суд.

— Зря не слоняйся, молоти как следует! — наказывают они Вите. — Тут работы еще до черта!

Бабка, выйдя из дома, подходит к Казику и протягивает ему ручную гранату.

— Суд — судом, а справедливость должна на нашей стороне быть, — поучает старуха и, сунув руку в карман, извлекает оттуда еще одну гранату.

Торжествующе поглядывая на двор соседей, Казик сует обе гранаты себе в карман.

Каргули тоже готовятся к отъезду. Хозяева уже сидят в бричке, дожидаясь Кекешко, который, прощаясь с Ядькой, обещает привезти ей из города обручальное колечко. Наконец обе брички трогаются с места…

Едва только они скрываются за поворотом, как Витя, молотивший в стодоле, бросает цеп, перелезает через забор на каргулевский двор и начинает снимать растянутый вместо веревки для белья приводной ремень от мотора.

— Чего трогаешь? — кричит издалека Ядька, которая осталась присматривать за детьми.

— Хочу доброе дело сделать.

— С каких это пор воровство добродетелью зовется?

— Ты меня в такие научные споры не втягивай, потому как у меня ко всему практический подход имеется. И к добродетели тоже!

Примерив ремень к молотилке, Витя возвращается к себе во двор и вытаскивает из стодолы мотор. Ядька недоверчиво наблюдает за ним.

— Родители не велели… — говорит она на всякий случай.

— Мне родители велели молотить сколько духу есть. Они вернутся, а я все обмолочу, то-то старики ахнут! Только ты помоги мне, подавать снопы будешь.

— Вот еще чего придумал, — пожимает плечами Ядька.

— Чего боишься-то? Я же тебя не ко греху какому сманываю, работать зову!

Загудел мотор, застучала молотилка, в воздух поднялась пыль — замелькали на солнце вилы в руках Ядьки.

— Видала, как дело пошло! — с гордостью говорит Витя, глядя снизу на девушку, которая едва поспевает сбрасывать сверху снопы. — Раз-два, и полный порядок, гуляй, как в воскресенье!

— Гуляй, гуляй, узнает отец, где ты ремень взял, — он тебе так всыплет…

— 3-э, там… Я своего старика не боюсь, — отвечает Витя, поморщившись и продолжая смотреть вверх на высоко обнаженные ноги Ядьки, спрашивает: — Помочь тебе там?

— Не надо, сама справлюсь.

Витя проверяет, достаточно ли загружена молотилка, и снова спрашивает:

— Ну так как, помочь? — И, услышав снова отрицательный ответ, решительно, будто Ядька попросила его о помощи, лезет вверх со словами: — Ладно уж, помогу тебе…

Въехав во двор, Казик несколько раз зовет:

— Витя! Ви-итя!

Не видя сына, он заглядывает в стодолу и изумленно оборачивается к Марыне, которая слезает с брички.

— Вот это парень — герой! Все обмолотил, как есть…

Подойдя к мотору, он машинально кладет на него руку и вскрикивает, обжегшись.

В это же самое время Каргуль, который никак не дозовется Ядьки, заглядывает в свою стодолу и, пораженный, не верит своим глазам: все снопы обмолочены, а его дочь спит, прижавшись к плечу молодого Павляка!!! Обернувшись, он видит, как по двору к нему бежит с цепом в руках Казик.

— Хорошо ты сына воспитал! — восклицает Каргуль, указывая ему на копну, из которой торчат две пары босых ног.

— А ты — дочь!

На этот раз им приходится действовать сообща. Казик, вытащив сына за ноги, безжалостно дубасит его за лень, которая повелела ему молотить вместо цепа машиной. Каргуль же, держа дочь за волосы, лупит ее за то, что она потакала Витиной лени…

— Уж мы из вас повыбьем эту лень! — орет Казик, пытаясь догнать удирающего сына. — Знал бы я, что цеп о твой хребет не переломлю, — я бы тебе так дал, что ты бы всю жизнь помнил!

Налетев с разбегу на Вечорека, Казик набрасывается на него с проклятиями:

— То ж ты, старый черт, мотор выкопал! А через этот твой мотор мой сын с вражьим Каргулевым племенем снюхался! Родному отцу изменщик стал!

— Нечего больше ждать, — говорит в это время Каргуль жене, заталкивая дочь в кухню. — Придется кончать с этим нашим патриотизмом. Выдаю ее за Кекешко, хоть он и не из-за Буга!

— Чтоб этот проклятущий Казик живот со смеху надорвал? Мало тебе, что он нынче суд выиграл?!! — грозно наступает на мужа Каргулиха.

— Ничего не сделаешь, — вздыхает Каргуль, — выходит, на этот раз по его будет…

На печке, утопая в перинах, лежит бабка Леония. Свесив голову с печки, она говорит Казику:

— Мне никакой не лекарь нужен, а сын послушный! Помни, Казик, мою волю: кобылу ожеребишь, Витю богато женишь, а Павла в науки отдашь…

Казик согласно кивает головой, чтобы успокоить бабку, но видно, что он немало волнуется: кадык так и ходит у него то вверх, то вниз.

Выйдя во двор, Казик зовет сына:

— Витя! Бери кобылу и айда в путь. Чтоб обратно жеребую привел, не то я тебя заместо креста цепом встречу!

— И чего по свету бродить, когда за забором жеребец? Ведь это мечта, а не жеребец!

— За забором твой враг, а перед тобой твой отец, который тебе приказ дает! Чтоб кобыла вернулась жеребая, не то не миновать тебе цепа, понял?

Витя берет из рук матери мешок с хлебом, набрасывает на лошадь попону и, свернув немецкую походную палатку, испещренную белыми маскировочными пятнами, перебрасывает ее через плечо. Прощаясь с родителями, он замечает:

— Надо винтовку в дорогу взять, а то как бы совсем без лошади не воротиться!

— Вот это ты правильно придумал, — соглашается Казик. — Пускай я безоружный останусь, а тебе зиктовка нужнее. Только осторожней с ней, а то затвор вылетает.

— А ежели Каргули снова войну начнут? — тревожится Марыня.

— Не бойся, у меня еще две гранаты есть, — успокаивает ее Казик, небрежно махнув рукой. — Да еще фаустпатрон один…

Когда Витя трогается в путь, в конюшне Каргулей раздается ржание жеребца. Павлякова кобыла отвечает ему. Услышав шум, выходит из дома Ядька. Девушка с тревогой смотрит вслед отъезжающему Вите.

В тазу с водой, который стоит в кухне Павляков, отражается луна. Тишина. Вдруг начинает ворочаться на печи бабка.

— Казик, Казик! — шепотом зовет она.

Казик, в белых кальсонах, появляется в дверях кухни.

— Ох, чует мое сердце — неладно с нашим Витей! — говорит бабка Леония. — Пятая ночь пошла, как его нету…

— Так ведь он далеко подался…

— Далеко? А чего это я близко нашу кобылу слышу?

— Какая же может быть кобыла, когда нашего Вити нету? — удивляется Казик, с тревогой приглядываясь к матери.

— Вот то-то и оно! Послушай-ка сам!

Тишину ночи действительно нарушает какой-то странный звук. Подойдя к окну, Казик, наклонив голову, слушает.

— Наша музыка! — говорит он вполголоса. — Витя едет.

— А я тебе толкую, что лошадь так пятую ночь ржет, а вот Вити нашего как не было, так нет! И будешь ты мне еще говорить, что духов нету?!!

Казик широко распахивает дверь. Заглушая позвякивание цепи у собачьей конуры, издалека доносится громкое призывное ржание лошади. Выйдя во двор, Казик вдруг видит в свете луны черный силуэт за забором, в руках человека поблескивает дуло винтовки.

— Отдай коня, ворюга! — слышит он голос Каргуля. — Ты куда моего жеребца увел?

— Украли? Ха, ха, ха! — заливается радостным смехом Казик, но, увидев, что дуло винтовки ползет в его сторону, серьезнеет. — Ежели ты, Каргуль, вовсе глупый стал, так подыми свою винтовку дулом кверху — она стрелять любит, а ты выстрелов боишься…

— Нет уж, никуда я дуло подымать не намерен, а ты-то вот, в чем стоишь, в том и пойдешь сейчас перед лицом власти предстать! — говоря это, Каргуль грозно движется вперед.

— Вот и хорошо, в одном наряде явимся, — ты же сам без порток выскочил!

— Говори, где конь? — Каргуль целит винтовку прямо в глаза Казику.

— А что я, гадалка, что ли?

— Вор, вот ты кто, конокрад!

— На предохранителе? — спрашивает Казик, не спуская глаз с винтовки. — Смотри, поосторожней, не то я тебя гранатой в небо подкину!

— Конюшня пустая… — Каргуль оборачивается в сторону широко распахнутых ворот конюшни.

— Владек! — кричит ему в окно жена. — Ядьки тоже нету!

Со стороны реки снова слышно ржание. Глядя друг на друга, оба мужчины медленно крадутся вдоль забора к своим стодолам.

Перед Павляком и Каргулем открывается вид на залитые лунным светом поля, за которыми темной полосой чернеет лес.

— Иди ты первым! — шепотом командует Каргуль, указывая винтовкой дорогу.

— Давай винтовку, тогда пойду, — предлагает Казик.

— А твоя-то где?

— Витя взял кобылу охранять.

— Не от моего ли жеребца?

Они идут по меже, разделяющей их поля.

— Мне твой жеребец вовсе не нужный. Витя поехал получше найти! — шипит, осторожно пробираюсь по меже, Казик.

— Поехал да и заблудился при луне твой Витя… — презрительно отвечает Каргуль.

Дойдя до опушки леса, они направляются к старой каменоломне. Вдруг оба застывают как вкопанные: конское ржание доносится точно из-под земли… посмотрев друг на друга, они ускоряют шаг.

На дне каменоломни на фоне призрачно белых стен трутся боками две лошади — они выглядят как живая скульптура: скользкий свет луны сплывает по их крупам. Лошади хватают друг друга зубами за гриву, разбегаются, потом снова сходятся, вновь разбегаются и скачут по дну каменной ложбинки. От шеи гарцующего вокруг кобылы жеребца тянется посеребренная луной веревка, конец которой держит в руке Ядька. Она дремлет в шалаше. Неподалеку, возле развешанной на кусте палатки, сидит на корточках Витя и старательно выскребает ложкой дно котелка. Немного погодя он встает и направляется к поблескивающей внизу реке.

Дымит погашенный костер, лежит на камне винтовка, а рядом с ней — тот самый будильник, который Ядька и Витя вытащили в бидоне из колодца.

— Витя, подержи веревку, у меня уже силы нету… — зовет Ядька.

— Слабая ты… — вздыхает Витя.

— Небось уж пятую ночь не сплю!

— А их в году триста шестьдесят пять, ночей-то! — многозначительно говорит Витя и берет у нее из рук веревку.

Лошади стоят, положив друг на друга головы. Витя обнимает Ядьку, но не успевает он поцеловать ее, как звонит будильник. Ядька хочет подняться, ей пора возвращаться домой, Витя пытается ее удержать и выпускает из рук веревку. Конь, почувствовав свободу, бросается вскачь, копыта его гремят по камням, он несется вверх по дорожке, величественный и прекрасный, рассекает грудью потоки лунного света.

Каргуль, припав на колено, целится из винтовки. Казик хватает его за плечо:

— Жаль коня!

— Но не твоего сына! — тычет Каргуль вниз, где на белом фоне скалы отчетливо выделяется силуэт Вити.

— Так ведь там и твоя дочь!

— У меня три пули, на всех хватит! — орет Каргуль.

Казик всем телом бросается на соседа. Гремит выстрел.

— Ты что же это, моего сына вместо отца карать вздумал?!! Ну погоди ж ты, падаль этакая! Пришел твой конец!

На краю каменоломни дерутся двое одетых в белое людей. Они яростно дубасят друг друга, но в конце концов усталость берет свое: постепенно движения их становятся более медленными, и спустя еще некоторое время они просто падают без сил друг возле друга — на самом краю обрыва. И тут гремит второй выстрел…

Ядька и Витя на секунду останавливаются. Девушка испуганно прижимается к своему милому.

— И что теперь с нами будет? — всхлипывает она.

— Дома тебе не к чему и показываться, — рассудительно говорит Витя. — Будем жить отдельно.

Ядька в нерешительности. Не зная, что делать, она вдруг поворачивается и бежит по направлению к дому, но Витя, догнав ее, заступает ей дорогу и, обняв ее, горячо говорит:

— Ну куда ты! Старики и так тебя не простят, а со мной тебе плохо не будет! Вон сколько здесь пустых домов стоит, возьмем себе какой-нибудь — и конец этой ненависти.

Крепко взяв ее за руку, он решительно идет вперед. Через минуту молодые люди скрываются за кустами.

Бросив винтовку, Каргуль и Казик сбегают вниз к реке. Оба они то и дело вскрикивают, так как острые камни режут босые ноги.

Внизу они находят дымящийся еще костер, брошенную в спешке палатку. Звякает задетый нечаянно котелок, возле которого тикает на земле будильник…

Каргуль поднимает его, рассматривает в лунном свете и. придя в полное отчаяние, устало садится на камень.

— Витя! — кричит Казик, а эхо добросовестно повторяет: «Ви-и-и-тя!»

— Я-аа-дька!

Продолжая звать каждый своего, они расходятся. Через некоторое время из каменоломни выходит, ведя за узду кобылу, Казик. За кобылой, игриво подскакивая, следует жеребец.

Со стороны леса выходит Каргуль.

— Жеребенка тебе захотелось… — с укором говорит он Казику.

Бабка Леония лежит уже не на печке, а на широкой, удобной кровати. Окна в комнате занавешены, Марыня всхлипывает, а бабка говорит хоть и слабым голосом, но спокойно и с достоинством:

— В кладовую я заглянула, мешки и банки пересчитала. Были бы еще ксендз да Витя — ничего мне больше для смерти не надо.

— Марыня! Беги за ксендзом! — приказывает Казик.

Марыня закутывается в платок — уже зима и за окнами белеет снег.

— Так ведь ксендз этот от немцев оставшийся! — шепчет она мужу.

— Бог один и тут и в Кружевниках.

— А разговор-то у него другой, — упрямится Марыня, — как он бабке грехи отпустит, ежели он ее слов не поймет?

Казик скребет затылок, берет шапку и идет к двери.

— Возьму Каргуля, чтоб перевел. Он знает по-немецки, еще при Франце-Иосифе службу служил, стрелять учился, через чего мимо и пуляет…

— К Каргулю пойдешь? — всплескивает руками Марыня. — Без винтовки?

Оглянувшись вокруг, Казик берет на руки двухлетнего Павлика и выходит.

При его появлении на пороге Каргулевой кухни дети в панике разбегаются. Каргуль встает из-за стола, а его жена, прячась за дверью, протягивает ему винтовку.

— Не бойся, потому как я больше тебя страху полный. Послушай, Каргуль, матке моей конец пришел.

— Каждому из нас конец придет, вечно никто не живет.

— Я к тебе пришел не затем, чтоб ты философию разводил, а чтоб переводчиком у моей матери в ее последней дороге был. — Казик прижимает к себе маленького Павла.

— Да она скорей дьяволу обрадуется, чем мне, — говорит Каргуль, проверяя магазин у винтовки.

— Ей уже не выбирать теперь. Ее расчет с жизнью законченный. Она уходит. А мы-то вот останемся, так что у нас еще будет случай рассчитаться.

— Ох, уж лучше я пойду за ксендзом повторять, чем тебя тут слушать! — говорит Каргуль, направляясь к дверям.

Казик, кивнув на винтовку, кладет ему на плечо руку:

— Оставь.

— А черт тебя знает, как ты меня за мою услугу отблагодаришь, — не соглашается Каргуль.

— На эту неделю и одних похорон хватит, — обещает Казик.

Над кроватью бабки склоняется седовласый ксендз, рядом стоит на коленях Каргуль — так ему удобнее слушать, что шепчет старушка. Он переводит услышанное священнику, помогая себе жестами, когда не хватает слов.

— Wenn war deine lezte Beichte? — спрашивает ксендз.

Следом за ним по-польски шепчет Каргуль:

— Когда вы были на исповеди в последний раз?

Марыня и Казик внимательно наблюдают за их перешептыванием.

— А не обманывает Каргуль? — волнуется Марыня. — Чтой-то он на одно ее слово два по-немецки брякает?

— Старается, — поясняет шепотом Казик.

— Смотри, как бы этот диверсант не выстарался для нашей матери неба похуже, — шепчет Марыня и вдруг начинает плакать. — До чего ж она, бедная, жеребеночка дождаться хотела!..

Когда ксендз наклоняется к лицу умирающей, Каргуль встает, и тут обнаруживается, что под коленями у него все время была его винтовка.

Звонят колокола, их слышно далеко, даже на кладбище, у ворот которого останавливается повозка, запряженная лошадьми Казика и Каргуля.

Казик, Каргуль, войт и Вечорек берут на плечи маленький сосновый гроб и входят в ворота кладбища. За ними идет одетый во все черное Кекешко. Он ведет под руку Марыню, которая несет что-то, прикрыв концом большого платка.

Когда ксендз кончает положенную молитву, Казик берет из рук Марыни мешок с кружевницкой землей и сыплет горсточку земли на крышку гроба. Остальные, подходя поочереди, делают то же самое.

Вдруг, растолкав людей, у края могилы опускается на колени Витя. Казик протягивает к нему руки, но Витя отодвигается.

— Вы, тятя, уберите свои руки.

— Где Ядька?!! — кидается к нему Каргуль, но Витя снова делает шаг назад.

— А вы, пан Каргуль, не спрашивайте ни о чем, потому как мы к вам не вернемся, покамест вас с отцом только ваша злость в куче держит.

Повернувшись, Витя быстро идет между могилами, не обращая внимания на крик матери:

— Витя! Ви-ии-тя… Вернись!

Весна. Казик слоняется по двору, все валится у него из рук. Не радует его даже жеребенок, который шаг в шаг следует повсюду за матерью.

По другую сторону забора так же бессмысленно топчется по двору Каргуль. Им обоим тяжела пустота дворов, из которых ушло уже столько близких.

Казик с досадой пинает немецкую каску, из которой пьют воду куры, она с грохотом катится по цементным плитам двора. Весенний ветер забрасывает на сторону Павляков Ядькины платья, какие Каргулиха, убираясь к празднику, развесила проветриться на заборе. Казик поднимает их и, подержав в руках, вешает обратно.

Оба мужчины стоят, следя друг за другом и притворяясь, что не замечают этого взаимного наблюдения. Вдруг робко заржал жеребенок. В Казике будто дрогнуло что-то, перевернулось, оторвалось внутри…

— А ну, подойди к забору, — неожиданно говорит он, обращаясь к Каргулю.

— Это зачем?

— Подойди, потому как и я подхожу…

Каргуль, не торопясь, идет к забору, но в трех шагах от него останавливается — как когда-то, когда они в первый раз встретились в Рудниках.

— Ну?..

— Делай, что и я делаю, — говорит Казик, стягивая с себя шапку и обнажая седую голову.

— Ну, снял, — говорит Каргуль, снимая шапку, — только не знаю, перед чем.

— Перед нашей дуростью бескрайнею, которой конец близится.

Павляк делает шаг к забору, приблизился на шаг и Каргуль.

— Что ж, Казик, пора бы уже…

— И плачь ты, Каргуль, не стыдясь, потому как ежели настоящий мужик плачет, то должен быть праздник!

— Ой, должен быть, должен! — ойкнул Каргуль и бухнулся в распростертые объятия Казика.

Заплакали в голос, не скупясь на причитания, и женщины. Рыдания их заставили прибежать соседей: испуганно смотрит на них Вечорек, выжидающе поглядывает Познаняк… Кекешко же, увидев обнимающихся и рыдающих мужчин, закричал во все горло:

— Милиция! Милиция! Люди, бегите за милицией, не иначе как что-нибудь страшное стряслось!!!

Но сам остался на месте: легко ли расстаться с этаким редким зрелищем!

Этим возгласом «милиция!» и заканчивает Казик Павляк свой рассказ, в котором описал старшему брату первые проведенные на этой земле годы. Едва он крикнул «милиция!», как у забора, со стороны Каргулева двора, появляется молоденький сержант милиции и. козырнув, стоит, будто ждет приказаний.

— А ты чего?!! — рявкает на него Казик.

— Я думал, может, нужный буду… — оправдывается сержант, пятясь к дому Каргулей.

— Каргуль тебя сюда послал, чтоб я опять из-за него своего брата потерял?!! Нечего тебе тут делать, иди, иди… — гонит представителя власти Казик и, обернувшись к брату, говорит: — А теперь, Яська, послушай-ка, как мы тут Польшу создавали…

Однако «американец» не желает больше слушать его и, резко повернувшись, энергично шагает к дому.

— Бросил ты думать о присяге тятиной, брось и обо мне думать! — рычит Яська, когда Казик пытается задержать его.

— Яська, да послушай же ты меня, ведь крестины приготовлены…

— Что-о-о? — прерывает его грозно Яська. — Хочешь сделать из меня крестного отца Каргулевых детей?!! Never!! — И он захлопывает дверь перед носом Казика с такой силой, что у того чуть не падает с головы шляпа.

Войдя в дом, Джон оказывается в нем один: все ушли, чтобы не мешать беседовать столь странно встретившимся братьям. Стоит только коляска с маленькой Аней, которую сторожил младший брат Ядьки. Однако при виде разгневанного «американца» мальчишка в ужасе удрал, бросив плачущего ребенка.

Джон начинает паковать вещи, но плач Ани все больше раздражает его. Как это часто бывает с детьми, она, по-видимому, чувствует нервозную атмосферу вокруг и вместо того, чтобы спать, заливается слезами.

Джон несколько раз подходит к девочке, и, пытаясь ее успокоить, качает коляску — все напрасно. Не найдя никого ни в комнатах, ни на кухне, он вытаскивает Аню из коляски и начинает ходить с ней по комнате. Когда он легонько стучит вилкой о графин, на лице девочки появляется первая улыбка. Она с любопытством поглядывает на Джона.

Однако едва он кладет ее в коляску, как вое начинается сначала. Он даже не успевает открыть чемодан, а дом уже оглашает отчаянный крик ребенка. Неумело, по-мужски Джон играет с малюткой: напяливает на себя дамскую шляпу, строит смешные рожи, приложив к вискам руки, машет ими, как слон ушами. Девочка, перестав плакать, смотрит на него весело, почти кокетливо, но стоит ему только отойти, она опять морщит личико, готовясь зареветь.

Джон берет ее на руки и, качая, напевает какую-то старую, слышанную еще в детстве колыбельную. Девочка внимательно слушает его. Вдруг, подойдя к окну, он видит возле стодолы Казика целую толпу: тут и Каргули, и Павляки, и соседи… Все они что-то оживленно обсуждают, слушая энергично жестикулирующего Казика.

Наконец, взяв лопату, он начинает копать землю и, набирая ее горстями, сыплет в мешочек, который держит Каргуль.

Понял Джон, что там происходит, отошел от окна и, продолжая качать Аню, в раздумье ходит по комнате. Вдруг он подносит девочку к свадебной фотографии Вити и Ядьки, будто хочет проверить, на кого из родителей она похожа больше.

— Гм… все равно нас больше, чем Каргулей, потому что ты Павлячка! Павлячка, Павлячка… — повторяет он и начинает пританцовывать.

Увлекшись, Джон танцует какой-то странный танец, держа ручку девочки так, точно эта рука взрослой партнерши, позабыв, где и в какой ситуации он находится…

Услышав шаги в сенях, он быстро сажает девочку в коляску и присаживается к столу, чтобы никто не мог догадаться, что происходило между ним и внучкой его брата.

В комнату осторожно входит Казик. Он протягивает брату мешок:

— На, Ясь, возьми. Земля…

— Земля? — деланно удивляется Джон и, заглянув в мешочек, трогает его содержимое пальцами.

— Хорошая? — Казик напряженно смотрит на брата.

Не сразу отвечает Джон-Яська. Он сюсюкает с Аней, заглядывает ей в глазки, подкидывает в воздух и, только вдоволь наигравшись с ней, говорит наконец:

— Хорошая, Казимеж, лучшей не требуется…

Тут Казик, бросив на стол мешок, широко распахивает объятия и гаркает во весь голос:

— Яська! Бойся ты бога, наконец-то мы свиделись!

Обнявшись крепко, они смеются сквозь слезы, не замечая ни прильнувших к окнам лиц, ни появившихся в дверях домочадцев.

Примечания

1

«Маня» — сокращенное от «Марии» употребляется только в восточной части Польши, особенно в деревнях, расположенных поблизости от русской границы. В остальной Польше принято иное сокращение: «Марыся», «Марыня», «Марыля». То же относится и к именам, которые Казимеж называет далее: «Витя» вместо «Витек», «Аня» вместо «Ханка», «Павлик» вместо «Павелек», — это выдает «восточное» происхождение Казимежа. (Здесь и далее прим. пер.)

2

Эта напевность речи, как и многие из любимых словечек Казимежа, свидетельствуют о том, что он вырос в восточной части Польши.

3

Морг — мера площади, равна 56 гектарам.

4

В апреле 1946 года было принято решение о проведении всенародного референдума, во время которого население Польши должно было ответить на три вопроса: а) одобряет ли оно новые польские границы на западе; б) одобряет ли оно земельную реформу и национализацию крупной промышленности и в) согласно ли оно на однопалатный парламент вместо двухпалатного. Правительство и партия призвали народ ответить на все три вопроса положительно — отсюда чрезвычайно популярный лозунг тех лет «3 раза «да!».

Content

Мулярчик Анджей Земляки

Примечания