Ким Эдвардс

Дочь хранителя тайны

Посвящается Абигейл и Наоми

1964

Март 1964

I

Снег пошел за несколько часов до того, как у нее начались роды. Сначала – редкими хлопьями в скучном предвечернем небе, затем – поземкой, миниатюрными смерчами, налетавшими на парадное крыльцо. Он стоял рядом с ней у окна и смотрел, как взвиваются в воздух, кружат и медленно опускаются на землю снежные вихри. По всей округе зажегся свет, голые ветви деревьев побелели.

После ужина он развел огонь в камине, совершив вылазку во двор к поленнице, которую сам сложил осенью за гаражом. В лицо колко ударило холодом; снегу на дорожке намело уже по щиколотку. Он набрал дров, стряхнув с них мягкие шапки, и занес в дом. Поленья на чугунной решетке занялись сразу, и он некоторое время сидел по-турецки перед очагом, подкладывая дрова и глядя, как скачут языки пламени – завораживающие, обведенные голубой каймой. За окном бесшумно летел снег, густой, электрически яркий в конусах света от уличных фонарей. Наконец он встал и выглянул в окно. Их машина успела превратиться в пушистый сугроб на краю дороги, а цепочка его следов, ведущая к дому, совершенно исчезла.

Он отряхнул руки от пепла и сел на диван рядом с женой. Та лежала, подняв ноги на подушки, скрестив отекшие лодыжки и упирая в живот книгу доктора Спока. Она с головой ушла в чтение и всякий раз перед тем, как перевернуть страницу, рассеянно облизывала указательный палец. У нее были узкие кисти с короткими крепкими пальцами; она читала, слегка закусив нижнюю губу. Глядя на нее, он ощутил прилив любви и глубокого изумления, что она – его жена и очень скоро, недели через три, у них родится ребенок. Первый ребенок. Они всего год как поженились.

Он подоткнул одеяло ей под ноги. Жена подняла глаза и улыбнулась.

– Знаешь, я все думаю, как это бывает, – сказала она. – До рождения, я имею в виду. Жалко, что мы ничего не помним. – Она распахнула халат, задрала надетый под него свитер, обнажила живот, круглый и твердый, как дыня, и провела рукой по его гладкой поверхности. Отблески огня в камине заиграли на коже, зажгли красноватым золотом волосы. – Сидишь там, наверное, как в большом фонаре, да? Я читала, что свет проникает сквозь кожу, а у ребенка уже есть зрение.

– Не знаю, – ответил он.

Жена удивленно рассмеялась:

– Как же так? Ты ведь врач.

– Хирург-ортопед, – напомнил он. – Могу рассказать, как формируются кости у зародыша, и только. – Он приподнял ее ступню в голубом носке, опухшую, но по-прежнему изящную, и стал нежно массировать плюсну, предплюсневые кости и – сквозь плотный слой мышц и кожный покров – фаланги пальцев, напоминающие полураскрытый веер. Тишина комнаты наполнилась ее дыханием, ступня согревала его ладони; он представлял себе совершенное, симметричное таинство ее костей. В беременности она казалась ему красивой, но очень хрупкой; под белой кожей слабо проступали тонкие голубые вены.

Все протекало идеально, без осложнений. И тем не менее он уже несколько месяцев не мог заниматься с ней любовью – ему хотелось лишь оберегать ее, носить на руках, укутывать, подавать в чашечке заварной крем.

– Я не инвалид, – смеясь, протестовала она, втайне радуясь его заботе. – Не птенец, которого ты нашел в траве перед домом.

Иногда он, проснувшись, любовался спящей женой: смотрел, как трепещут ее веки и медленно, равномерно вздымается грудь, как покойно лежит, откинутая в сторону, рука с маленькой, полностью помещающейся в его ладони кистью.

Она была на одиннадцать лет моложе его. Впервые он увидел ее чуть больше года назад – она поднималась на эскалаторе центрального универмага, куда в одну из суббот серого ноября он пришел купить галстук. Ему исполнилось тридцать три, и он совсем недавно перебрался в Лексингтон, штат Кентукки. Бледная, с сияющей кожей, элегантной прической и жемчугом, мерцающим на шее и в мочках ушей, она неземным видением выделялась из толпы. Он ринулся вверх по эскалатору, расталкивая людей, стараясь не потерять из виду темно-зеленое шерстяное пальто. Она поднялась на четвертый этаж, в отдел белья и чулочных изделий. Он бросился было за ней сквозь бескрайний лес стоек с воздушными комбинациями, лифчиками и трусиками, но его остановила продавщица в синем форменном платье с белым воротничком и, улыбаясь, предложила свою помощь. Халат, сказал он, лихорадочно шаря взглядом по рядам, пока наконец не увидел светлые волосы, темно-зеленое плечо, чуть склоненную голову и изящный изгиб бледной шеи. Халат для моей сестры из Нового Орлеана. Сестры у него, понятно, не было, и вообще, насколько он знал, родственников в живых не осталось.

Продавщица исчезла и через мгновение вернулась с тремя халатами из плотной махровой ткани. Едва взглянув, он ткнул наугад, выбрал верхний. Только три размера, объясняла продавщица, а другие цвета будут в следующем месяце, но он уже шагал по проходу, перебросив через руку коралловый халат, в фанатичном стремлении к своей цели нетерпеливо лавируя среди покупательниц. Его ботинки громко скрипели на плитах пола. Она перебирала пакетики с дорогими чулками. В целлофановых окошечках были видны их цвета: серо-коричневый, синий и бордовый, темный, как свиная кровь. Она задела его рукавом зеленого пальто, и он ощутил запах духов, тонкий, но всепроникающий, сразу вызвавший в памяти бледные восковые лепестки сирени и студенческую квартиру, которую он когда-то снимал в Питтсбурге. Низкие окна были вечно мутны от сажи и гари сталелитейного завода, но весной за ними неизменно бушевала сирень. Ее гроздья, лавандовые, белые, жались к стеклу; их аромат струился в комнаты подобно свету.

Он откашлялся – едва мог дышать – и приподнял махровый халат, привлекая к себе внимание, но барышня за прилавком, со смехом рассказывая о чем-то своей товарке, игнорировала его жест. Он кашлянул еще раз. Она раздраженно посмотрела на него, кивнула на покупательницу – та держала в руке три тонкие чулочные упаковки, похожие на гигантские игральные карты, – и холодно, высокомерно бросила:

– Боюсь, мисс Эшер подошла первой.

Мисс Эшер… Он впервые заглянул ей в глаза и поразился их цвету – темно-зеленому, как пальто. Она окинула взглядом его солидное твидовое пальто, лицо, чисто выбритое и розовое от холода, аккуратно подстриженные ногти. Улыбнулась с легким удивлением, чуть отстранение глянула на халат в его руке:

– Для жены?

Он уловил изысканный выговор уроженки Кентукки – в городе потомственной денежной аристократии подобным вещам придавалось большое значение. Прожив в здешних местах всего полгода, он успел это усвоить.

– Ничего-ничего, Джин, – продолжила она, поворачиваясь к девушке за прилавком. – Обслужи сначала джентльмена – ему, бедняге, должно быть, страшно неуютно среди всех этих кружев.

– Это для сестры! – выпалил он, спеша загладить неприятное впечатление, которое произвел. Здесь с ним и раньше такое случалось – его излишняя прямота и напористость нередко обижала людей. Халат соскользнул на пол; он нагнулся за ним и поднял, чувствуя, как вмиг запылало лицо. Ее перчатки лежали на стекле прилавка, рядом с обнаженными руками, легко обнимавшими друг друга. Его смущение, похоже, смягчило ее – когда их взгляды опять встретились, она смотрела на него ласково.

Он повторил попытку объясниться:

– Простите. Сам не знаю, что делаю. Очень тороплюсь. Я врач, опаздываю в больницу.

Она перестала улыбаться, посерьезнела:

– Понятно. – И обратилась к продавщице: – В самом деле, Джин, обслужи джентльмена первым.

Она согласилась встретиться с ним еще раз, записав на листочке свое имя и номер телефона безупречным почерком, усвоенным с третьего класса благодаря усилиям учительницы, в прошлом монахини, сумевшей добиться, чтобы правила каллиграфии навсегда отпечатались в головах ее маленьких подопечных. Каждая буква имеет свой, уникальный облик, объясняла она, и ваша обязанность – точно его передать. Восьмилетняя девочка, бледненькая и худенькая, – девушка в зеленом пальто, которой суждено было стать его женой, – сжимая маленькими пальчиками ручку, одна в своей комнате часами училась писать, пока строчки не потекли из-под пера с грациозной легкостью ручейка. Позже, слушая этот рассказ, он представлял ее склоненную голову в круге света от лампы, измученные пальчики и поражался ее упорству, вере в красоту и преклонению перед авторитетом бывшей монахини. В тот день, однако, ничего этого он еще не знал. В тот день, переходя из палаты в палату с клочком бумаги в кармане белого халата, он вспоминал буквы, перетекающие одна в другую, – идеальный образ ее имени. Он позвонил ей тем же вечером и пригласил поужинать на следующий день, а три месяца спустя они поженились.

Под конец беременности мягкий коралловый халат стал ей как раз впору. Он сунул его куда-то прямо в упаковке, а она нашла и показала ему. «Но ведь твоя сестра давно умерла», – воскликнула, вдруг изумившись, и он на мгновение застыл с глупой улыбкой. Ложь годичной давности темной птицей метнулась по комнате. Затем он покаянно пожал плечами: «Познакомиться хотел – вот и ляпнул… первое, что на ум пришло». Она улыбнулась, шагнула к нему и обняла.

Снег кружил и кружил. Несколько часов они читали и разговаривали. Иногда она хватала его руку и клала себе на живот, пощупать, как шевелится ребенок. Время от времени он вставал подложить дров в камин и выглядывал в окно, прикидывая толщину снежного слоя – дюйма три, потом пять, шесть. На улицах все как-то притихло, бесшумно катили размытые тени редких машин.

В одиннадцать она пошла спать, а он остался внизу с последним номером «Вестника травматологии и ортопедии». Врачом он считался очень хорошим, талантливым диагностом и умелым хирургом; был первым в своем выпуске. И все же он был еще молод, не слишком уверен в себе (хотя тщательно это скрывал) и потому не упускал случая повысить квалификацию и скрупулезно заносил в свой актив каждое новое достижение. Он ощущал себя белой вороной, родившись с тягой к учебе в семье, поглощенной сиюминутным выживанием. Его родителям образование представлялось ненужной роскошью, от которой неизвестно чего ждать. Люди крайне бедные, они если и обращались к врачам, то в больницу Моргантауна за пятьдесят миль от дома. У него сохранились яркие воспоминания об этих нечастых поездках: тряска в кузове одолженного у соседей грузовичка, клубы пыли за бортом. «Попляшем по дороге!» – кричала ему сестра из кабины, где сидела вместе с родителями. Помещения больницы Моргантауна удручали тусклым освещением, мрачностью стен болотного цвета, вечной спешкой замотанных врачей.

Прошло много лет, но до сих пор он временами чувствовал взгляд тех врачей и ощущал себя самозванцем, которого при первой же оплошности разоблачат. Он сам понимал, что это ощущение повлияло на его выбор специальности. Нет, не для него ненадежные успехи общей медицины, тонкий лед кардиохирургии. Он вправлял вывихи, накладывал гипсовые повязки, изучал рентгеновские снимки, наблюдая за медленным, но неуклонным, волшебным срастанием переломов. Ему нравилась незыблемость костей, побеждающих даже белое пламя кремации, практически вечных. Было так легко верить в нечто столь вещественное и предсказуемое.

Он читал глубоко за полночь, а когда буквы начали бессмысленно прыгать на белых страницах, бросил журнал на кофейный столик и занялся камином. Кочергой разбил прогоревшие дрова на угольки, полностью открыл вьюшку и задвинул медную каминную решетку. После чего выключил свет, и в слое пепла – нежного, белого, будто снег, укрывший перила крыльца и рододендроны, – замерцали крохотные огоньки.

Ступеньки скрипели под его башмаками. Он остановился у двери в детскую, приглядываясь к смутным силуэтам кроватки, пеленального столика и мягких игрушек на полках. Стены здесь были бледные, цвета морской волны. На дальней стене – лоскутное одеяло с Матушкой Гусыней, которое жена сшила сама, крошечными аккуратными стежками, при малейшей ошибке безжалостно отрывая целые полосы. Под потолком тянулся нанесенный по шаблону бордюр из медвежат, тоже работа ее рук.

Подчиняясь неожиданному порыву, он шагнул внутрь, прошел к окну, отодвинул тонкую занавеску. Снег почти восьмидюймовым слоем лег на фонари, заборы, крыши. Такой снегопад редко случался в Лексингтоне; густая белая пелена, воцарившееся безмолвие наполняли его душу восторженной радостью. Разрозненные фрагменты его жизни вдруг слились в единое целое, а все тревоги, страхи, разочарования потерялись под белоснежным покрывалом. Завтра метель стихнет, мир будет безмолвным и хрупким, пока соседская ребятня с радостными криками не высыпет на улицу и не истопчет все своими следами. Он помнил такие дни по собственному детству, проведенному в горах: редкие моменты ухода от реальности, когда он шел в лес и дыхание гулко отдавалось в ушах, а голос звучал странно и глухо из-за тяжелого снега, пригибавшего ветви деревьев к тропинкам. На несколько кратких часов мир полностью преображался.

Он простоял так долго, пока не услышал шорох в спальне. Жена сидела на краю постели, низко наклонив голову, вцепившись руками в матрас.

– По-моему, началось, – сказала она, поднимая к нему лицо. К губе прилипла прядь распущенных волос. Он отвел прядь ей за ухо и сел рядом. Она помотала головой: – Не знаю… странное чувство. Боль такая… резкая. То схватит, то отпустит.

Он помог жене опуститься на бок, лег около нее и стал массировать ей спину.

– Думаю, ложные схватки, – успокоил он. – До срока целых три недели, а первый ребенок обычно не спешит.

Он знал, что так оно и есть; верил в свои слова настолько, что спустя какое-то время задремал. А очнулся от того, что стоявшая рядом жена трясла его за плечо. В причудливом снежном свете, заливавшем комнату, ее халат и волосы выглядели почти белыми.

– Я сосчитала… каждые пять минут! Очень сильные… Мне страшно.

Его словно волной захлестнуло; пеной морского прибоя нахлынули восторг и страх и снова восторг. Но, наученный держать себя в руках при любых обстоятельствах, он подавил эмоции, поднялся, взял часы и пошел с ней по коридору – медленно, спокойно, вперед, назад. С началом очередной схватки она с такой силой сжимала его руку, что, казалось, пальцы слипнутся воедино. Он считал минуты: действительно, схватки каждые пять минут, затем – четыре. Он достал из шкафа чемоданчик и внезапно оцепенел от величия этого момента, долгожданного, но все равно неожиданного. Оба они с женой что-то делали, но все вокруг будто бы замерло в неподвижности. Он остро воспринимал каждый звук и каждое движение: собственное горячечное дыхание, усилие, с которым ноги жены втиснулись в единственные подходящие ботиночки. Отекшая плоть валиком нависла над темно-серыми кожаными краями. Потом он взял ее под руку и почувствовал нечто совсем странное. Ему показалось, что он висит рядом с люстрой, смотрит на себя и жену сверху и видит все до мельчайших деталей – и ее содрогания при каждой схватке, и свои пальцы, крепко и заботливо охватившие ее локоть. И снег, мелькающий за окном.

Он помог ей надеть зеленое пальто. Жена не застегнулась, полы висели по бокам выступающего живота. Он нашел кожаные перчатки, которые были на ней в день их знакомства. Почему-то для него было важно соблюсти такие мелочи. Они мгновение постояли на крыльце, зачарованные кипенно-белым ватным миром.

– Подожди здесь. – Он спустился с крыльца и пошел к машине, прокладывая дорогу в сугробах.

Старый автомобиль замерз; потребовалось несколько минут, чтобы открыть дверцу. Наконец она распахнулась, взметнув блескучее облачко снежной пыли. Он пошарил под задним сиденьем в поисках скребка и щетки. Вынырнув из машины, увидел, что жена привалилась к столбику крыльца и уткнулась лбом в руки. Как же ей больно, подумал он и отчетливо понял, что ребенок родится очень скоро, сегодня же ночью. С трудом подавив желание броситься к ней, он стал яростно расчищать машину. Голые руки ломило от холода. Он попеременно отогревал под мышками то одну, то вторую, но не останавливался ни на секунду и чистил, чистил ветровое стекло, капот, окна, глядя, как слетающий снег рассеивается в воздухе и растворяется в мягком белом море под ногами.

– Ты не говорил, что будет так больно, – пожаловалась она, как только он вернулся на крыльцо, обнял ее за плечи и помог сойти вниз по ступенькам. – Я сама, – настаивала она. – Это только когда схватки…

– Да-да, конечно, – кивнул он, но не отпустил ее.

У машины она коснулась его руки и показала на дом, занесенный снегом и сияющий окнами, как фонарь в ночи.

– Мы вернемся уже с ребенком, – проговорила она. – И наш мир никогда не будет таким, как прежде.

Дворники замерзли; когда он вывел машину на улицу, с заднего стекла свалилась снежная корка. Он ехал медленно, отмечая красоту Лексингтона с укутанными в толстые шубы кустами и деревьями. При повороте на главную улицу колеса заскользили на льду, автомобиль стремительно пролетел перекресток, ткнулся носом в сугроб и встал.

– Ничего страшного! – объявил он, невзирая на колотье в висках.

Хорошо хоть, на дороге они оказались единственными. Холодный руль ощущался голыми пальцами твердым, как камень. Лобовое стекло он периодически протирал тыльной стороной ладони и приникал глазом к проделанному окошечку.

– Перед выездом я позвонил Бентли, – успокаивающе добавил он, называя имя коллеги, врача родильного отделения. – Попросил ждать нас в кабинете. Так что едем к нам, будет быстрее.

Она молчала, тяжело дыша, вцепившись в приборный щиток.

– Все равно где рожать, лишь бы не в этой развалюхе, – выдохнула шутливо, переждав схватку. – Сам знаешь, я терпеть не могу.

Он улыбнулся, понимая, однако, что ее страх обоснован, и вполне разделяя его.

Всегда скрупулезный и деловитый, даже в чрезвычайной ситуации он не мог изменить своей природе: останавливался на всех светофорах, включал сигнал поворота на пустых улицах. Каждые несколько минут она хваталась за приборный щиток и начинала сосредоточенно дышать. Он косился на нее, судорожно сглатывая, нервничая как никогда в жизни. Сильнее, чем на первом занятии по анатомии, над распахнутым телом мальчика, обнажившим все свои тайны. Сильнее даже, чем в день свадьбы, когда одну половину церкви заполнили ее родственники, а в другой скромно ютилась кучка его коллег. Его родители умерли, сестра тоже.

На парковке у больницы стояла единственная машина, бледно-голубой «ферлейн» его медсестры – автомобиль консервативный, практичный и гораздо более новый, чем его собственный. О медсестре он тоже не забыл – набрал ее номер после звонка доктору. Он затормозил у входа и помог жене выйти из машины. Благополучно добравшись до больницы, оба повеселели и даже смеялись, распахивая двери ярко освещенного приемного покоя.

Медсестра ждала их. С первого же взгляда он понял: что-то не так. У нее были большие голубые глаза и бледное лицо без возраста – не то сорок лет, не то двадцать пять. При малейшем недовольстве ее переносицу прорезала тоненькая вертикальная морщинка. С этой самой морщинкой она и сообщила им новость: в пригороде, где живет доктор Бентли, совсем занесло дороги, его машина пошла юзом, дважды прокрутилась на месте и свалилась в кювет.

– То есть доктор Бентли не приедет? – спросила жена.

Медсестра кивнула. Она была высокая, угловатая и настолько худая, что казалось – кости вот-вот проткнут кожу. Умные голубые глаза смотрели очень серьезно. В больнице давно судачили, что она в него влюблена. Он не обращал внимания на глупые шутки, принимая их как неприятное, но неизбежное следствие того, что холостой мужчина и незамужняя женщина изо дня в день работают вместе. А как-то вечером он заснул за столом в своем кабинете. Ему снилось детство, родительский дом: мать выставляла банки с вареньем на кухонный стол, накрытый дешевой клеенкой; в лучах солнца из окна банки сверкали, точно драгоценные камни. Его пятилетняя сестра сидела рядышком, с трудом удерживая куклу своей слабой ручонкой. Мимолетное видение из прошлого наполнило его душу ностальгической печалью. Сейчас дом принадлежал ему, но стоял пустой со времени смерти сестры и отъезда родителей. По брошенным комнатам, которые мать отскребла до тусклого блеска, шурша, сновали белки и мыши.

Он открыл полные непролитых слез глаза и поднял голову от стола. В дверях стояла его медсестра с кротким, нежным лицом и чуть приметной улыбкой на губах. Она была очень красива в эту минуту, совсем не похожа на деловитую женщину, незаметно и сноровисто работавшую бок о бок с ним. Их взгляды встретились, и врачу показалось, что он знает ее – они оба знают друг друга – с некой окончательной доскональностью. В тот миг между ними не существовало преград; это была близость такой глубины, что он замер, оцепенел. А она вдруг густо покраснела и отвела глаза. Неловко кашлянув, расправила плечи и сказала, что задержалась на два часа, а теперь уходит. Много дней потом она избегала встречаться с ним глазами.

С тех пор, если кто-то поддразнивал его на ее счет, он всегда обрывал остряков. Она превосходная медсестра, говорил он, выставляя ладонь, словно отгораживаясь от глупых шуток, – отдавал дань уважения объединившему их моменту. Лучшая из всех, с кем мне приходилось работать. Он не кривил душой и сейчас был рад, что она с ними.

– В операционную? – предложила сестра. – Доберетесь?

Врач покачал головой. Схватки шли с перерывом около минуты.

– Этот ребенок ждать не собирается, – сказал он, глядя на жену. Тающие снежинки украсили ее голову бриллиантовой тиарой. – Твердо решил поскорее увидеть свет.

– Ну и хорошо, – стоически выговорила его жена. В ее голосе теперь звучала твердость, решимость. – Так еще интересней. Будет что рассказать… ему или ей.

Медсестра улыбнулась, и морщинка между ее бровей, не совсем исчезнув, все же сгладилась.

– Проходите, – сказала она. – Начнем с болеутоляющего.

Врач сходил к себе в кабинет за халатом, а когда пришел в кабинет Бентли, его жена уже лежала на гинекологическом ложе, с поднятыми и разведенными ногами. Светло-голубая комната блестела хромом, белой эмалью, тонкой сталью инструментов. Он подошел к раковине, вымыл руки, чувствуя необычайную бодрость и улавливая мельчайшие детали. Привычный ритуал прогнал панику, вызванную отсутствием Бентли. Врач закрыл глаза и постарался сосредоточиться на стоящей перед ним задаче.

– Дело движется, – сообщила медсестра, когда он повернулся к ней. – Вроде бы все в норме. Раскрытие дюйма четыре. Как по-вашему?

Он сел на низкий стульчик и погрузил ладонь в теплую полость тела своей жены. Плодная оболочка еще не прорвалась, сквозь нее чувствовалась голова ребенка, гладкая и твердая, как бейсбольный мяч. Это ведь его ребенок. Хоть он и врач, но сейчас ему положено нервно расхаживать в приемной роддома. Единственное окно на противоположной стене было закрыто жалюзи. Врач вынул руку из теплого грота и внезапно поймал себя на мысли о снеге: идет ли он еще, окутывая тишиной город и его окрестности?

– Все верно, – подтвердил он. – Четыре дюйма.

– Феба, – вдруг сказала его жена. Ее лицо скрывал от него огромный живот, однако голос прозвучал отчетливо. Они месяцами обсуждали имя, но так ничего и не решили. – Если девочка, то Феба. А мальчик – Пол, в честь моего двоюродного дедушки. Я тебе не говорила? – спросила она. – Я собиралась сказать, что выбрала.

– Замечательные имена, – ласково одобрила медсестра.

– Феба и Пол, – машинально повторил врач – его внимание переключилось на новую схватку, которая начинала сотрясать тело жены.

Он сделал жест медсестре, готовившей маску. Во времена его ординатуры женщин рекомендовалось держать под полным наркозом до самого конца родов. Однако времена изменились – как-никак середина шестидесятых на дворе, – и он знал, что Бентли теперь использует наркоз избирательно. На время потуг ей лучше быть в сознании; анестезию он оставит на самый тяжелый этап – прорезывания головки и выхода плода. Жена напряглась и вскрикнула. Ребенок продвинулся в родовой канал, разорвав плодную оболочку.

– Давайте, – сказал врач, и медсестра приложила маску.

Наркоз постепенно начал действовать, руки жены обмякли, кулаки разжались. Она лежала неподвижно, а ее тело сотрясали схватка за схваткой.

– Быстро идет для первого ребенка, – заметила медсестра.

Врач кивнул:

– Но пока все в порядке.

Прошло полчаса. Жена приходила в себя, стонала, тужилась, но, когда он чувствовал, что ее силы на пределе, или если она сама кричала, что боль невыносима, он делал знак медсестре, и та вновь опускала маску. Медики почти не разговаривали; лишь изредка он тихо отдавал распоряжения, она коротко отвечала. За окном, на фоне домов, бесконечно падал снег, заметая и заметая улицы. Врач сидел на блестящем металлическом стульчике, стараясь думать только о самом существенном. За время обучения он принял пять детей, все родились живыми, роды прошли удачно. Сейчас он пытался припомнить подробности, и чем дальше, тем больше жена с ее поднятыми ногами и огромным животом, закрывавшим от него ее лицо, превращалась в его сознании в обычную роженицу. Перед ним были ее круглые коленки, гладкие икры, лодыжки, знакомые и любимые. Но ему не приходило в голову погладить ее, успокаивающе накрыть ладонью колено. Во время потуг за руку ее держала медсестра. А для врача она перестала быть женой, превратившись в такую же, как другие, пациентку, которой он должен помочь, используя все свои знания. Ему, гораздо больше обычного, было важно контролировать свои эмоции. Минуты шли, и в какой-то момент он снова испытал то же странное чувство, что и дома: будто он и здесь – и не здесь, принимает роды – и одновременно парит где-то под потолком, глядя на происходящее с безопасного расстояния. Он наблюдал за самим собой, аккуратно и точно выполняющим надрез, чтобы исключить разрывы. Хорошая работа, отметил он, прогоняя от себя мысли о тех моментах, когда к этой же самой плоти он прикасался со страстью.

Головка прорезалась, еще через три потуги вышла, и вскоре тельце ребенка скользнуло в подставленные руки врача. Человек, родившись, закричал, и его синеватая кожа начала розоветь.

Мальчик! Краснолицый и темноволосый мальчик. Мутноватые глазки с настороженной подозрительностью глядели на яркий мир, резко шлепнувший его холодом по лицу. Врач перевязал пуповину, перерезал ее и только тогда позволил себе подумать: «Мой сын. Это – мой сын».

– Какой красивый, – сказала медсестра, ожидая, пока врач осмотрит ребенка.

Тот измерил пульс, частый и ровный, пощупал длинные пальчики на руках, провел ладонью по макушке, дотронулся до слипшихся темных волос. Затем медсестра унесла младенца в соседнюю комнату – вымыть и закапать в глаза ляпис. Оттуда донеслись слабые крики, и роженица пошевелилась. Врач остался на месте, опустив руку на ее колено, и ждал, когда выйдет послед. Он сделал несколько глубоких вдохов и еще раз подумал: мой сын.

– Где малыш? – спросила его жена, открывая глаза и убирая прилипшие к взмокшему лицу волосы. – Как он?

– У нас мальчик, – улыбнулся ей врач. – Сын. Сейчас помоют, и ты его увидишь. Он просто чудо.

Лицо жены, расслабленное от усталости и сознания того, что все кончилось, вдруг напряглось в новой схватке, и врач, ждавший последа, вернулся к стулу в изножье и легонько надавил ей на живот. Она закричала в тот самый момент, когда он понял, что происходит, изумившись так, словно в глухой бетонной стене неожиданно появилось окно.

– Все хорошо, – сказал он. – Все нормально. – Заметив, что схватка усиливается, окликнул: – Сестра!

Та пришла сразу, с младенцем, уже завернутым в белые пеленки.

– Девять по Апгару [1], – объявила она. – Прекрасно!

Жена потянулась к ребенку, что-то залепетала, но ахнула от боли и снова упала на спину.

– Сестра, – произнес врач, – вы мне нужны. Срочно.

После секундного замешательства она положила две подушки прямо на пол, устроила на них ребенка и присоединилась к врачу.

– Маску, – велел он.

Удивление в ее глазах сменилось пониманием, она коротко кивнула. Его рука лежала на колене жены; он чувствовал, как по мере действия наркоза расслабляются ее мускулы.

– Близнецы? – спросила медсестра.

Врач, который после рождения сына позволил себе облегченно вздохнуть, теперь дрожал всем телом и, не доверяя собственному голосу, только кивнул в ответ. «Спокойно, – приказал он себе, когда показалась вторая головка. – Ты на работе, – думал он, откуда-то с потолка наблюдая за тем, как ловко и методично движутся его руки. – Принимаешь роды, только и всего».

Второй ребенок оказался меньше и вышел легче, буквально вылетел в обтянутые перчатками руки врача, и тому пришлось податься вперед и придержать младенца грудью, чтобы не уронить на пол.

– Девочка, – сказал он, прижимая ее к себе лицом вниз и похлопывая по спине.

Наконец малышка закричала, и тогда он перевернул ее и взглянул в крошечное лицо.

Нежную кожицу покрывал сметанный узор родовой смазки, тельце скользило от околоплодных вод и остатков крови. У нее были мутные голубые глазки и угольно-черные волосы, однако всего этого он почти не заметил, потому что видел совсем другое. Безошибочные признаки: вздернутые, словно от смеха, наружные уголки глаз, эпикантус век, приплюснутый нос. «Классический случай, – всплыли в мозгу слова профессора, произнесенные много лет назад, когда они осматривали точно такого же ребенка. – Монголоидные черты. Вам известно, что это значит?» Тогда он послушно перечислил симптомы, заученные по книге: пониженный мышечный тонус, замедленный рост и умственное развитие, возможные болезни сердца, ранняя смерть. Профессор кивнул и приложил стетоскоп к гладкой голой груди новорожденного. «Несчастный малыш. Родителям только и остается, что менять подгузники. А лучше пожалеть себя и отдать бедняжку в интернат».

Врач будто перенесся назад во времени. Его сестра родилась с пороком сердца и росла очень медленно, а если пыталась бегать, то сразу же задыхалась и у нее из груди вырывались слабые хрипы. Много лет, до первой поездки в моргантаунскую больницу, они не понимали, в чем дело. Потом узнали, но помочь ничем не могли. Мать отдавала дочери всю себя, но та все равно в двенадцать лет умерла. Ему тогда было шестнадцать, и он уже переехал в город, где заканчивал старшие классы – этап на пути к Питтсбургу, медицинскому колледжу и своей теперешней жизни. Несмотря на это, он хорошо помнил огромное, бесконечное горе матери и то, как она каждое утро, в любую непогоду, сложив на груди руки, шла на гору к могиле.

Медсестра сделала шаг, остановилась рядом и наклонилась к ребенку.

– Мне очень жаль, доктор, – сказала она.

Он держал младенца так, словно забыл, что нужно делать дальше. Крохотные ручки девочки поражали своим совершенством. Зато промежутки между большими пальцами ног и остальными пальцами зияли, как дыры от выпавших зубов, а в глазах при внимательном рассмотрении были отчетливо видны пятна Брашфилда: крохотные снежинки на радужной оболочке. Он представил себе маленькую сливу ее сердца, вероятнее всего пораженного пороком, и подумал о тщательно выкрашенной детской, о милых зверушках и единственной кроватке. Вспомнил жену, стоявшую на дорожке перед укутанным слепящей пеленой домом, и ее слова: «Наш, мир никогда не будет таким, как прежде».

Детская ладошка мазнула его по руке. Он вздрогнул и поневоле начал выполнять привычные процедуры: перерезал пуповину, выслушал сердце, легкие. Все это время он думал о метели и серебристой машине, упавшей в кювет, о глубокой тишине абсолютно пустой клиники. Позднее, мысленно возвращаясь к этой ночи – в грядущие месяцы и годы ему предстояло часто размышлять о поворотной точке своей жизни, мгновениях, на которые всегда нанизывалось все остальное, – он первым делом вспоминал безмолвие кабинета и бесшумный снегопад за окном. Тишина была настолько всеобъемлющей, что, казалось, уносила его куда-то вверх, под потолок, а потом выше, выше, где он сливался со снегом, и происходящее в комнате становилось сценкой из другой жизни в ярко освещенном окне, которую ты, сторонний наблюдатель, видишь, случайно проходя мимо по темной улице. Именно это ему предстояло помнить: ощущение бесконечности пространства. Машина в кювете и далекий свет в окнах собственного дома.

– Ну все, можете мыть. – Он передал почти невесомого ребенка в руки медсестры. – Но сюда потом не приносите, оставьте там. Не хочу, чтобы жена знала. Не сейчас.

Медсестра кивнула и ушла, а вернувшись, уложила его сына в переносную люльку, которую они привезли с собой из дома. Врач к тому времени полностью сосредоточился на извлечении плацент, и те вышли наружу идеально, темные, плотные, каждая размером с небольшую тарелку. Двуяйцовые близнецы, мальчик и девочка, один – внешне абсолютно здоровый, вторая – с лишней хромосомой в каждой клеточке тела. Насколько вероятно такое событие? Его сын в сумке беспорядочно махал ручками, быстро, но плавно, словно еще купался в водах матки. Врач ввел жене успокоительное и вновь опустился на стульчик, чтобы зашить надрез. Занималась заря, в окнах медленно собирался свет. Он следил за движениями своих пальцев и думал о том, какие удачные выходят стежки, крохотные, как у нее, такие же ровные и аккуратные. Она оторвала целую полосу одеяла из-за одной-единственной, его глазу и невидимой, ошибки.

Закончив, врач направился в соседнюю комнату, к медсестре. Сидя в кресле-качалке, та баюкала девочку. Она молча встретила его взгляд, и ему сразу вспомнился вечер, когда она наблюдала за тем, как он спит.

– Я напишу вам адрес… – Он черкнул несколько слов на обратной стороне конверта. – Отвезите туда девочку. Когда рассветет, разумеется. Я выпишу свидетельство о рождении и предупрежу о вашем приезде по телефону.

– Но ваша жена… – сказала медсестра, и он, из своего далекого далека, услышал не одобрительное изумление, прозвучавшее в ее голосе.

Он представил свою младшую сестру, худенькую и бледную, хватающую ртом воздух, и мать, отворачивающуюся к окну, чтобы скрыть слезы.

– Неужели вы не понимаете? – очень тихо спросил он. – У несчастного ребенка, скорее всего, серьезные проблемы с сердцем. Смертельный порок. Это убьет жену. Я обязан избавить свою семью от ужасного горя.

Он говорил с убеждением. Он верил собственным словам. Медсестра пристально смотрела на него, с удивленным, но в целом непроницаемым лицом, а он ждал, когда она скажет «да». В тогдашнем своем состоянии он и мысли не допускал, что она может ответить иначе. Он не думал – как думал позже, вечером того же дня и многими следующими вечерами, – какие фатальные последствия вызовет его поступок. Он лишь раздражался от ее медлительности и чувствовал, как наваливается сильнейшая усталость; больница, такая привычная, вдруг показалась незнакомым местом, куда он попал во сне. Он невозмутимо встретил взгляд медсестры, и она наконец кивнула – легко, почти незаметно.

– Снегопад, – пробормотала она, глядя в пол.

* * *

К середине утра непогода начала стихать, и где-то далеко заскрежетали снегоуборочные машины. Врач проследил из окна, как медсестра смела снег со своей голубоватой машины и укатила прочь, в мягкий и белый мир. Девочки не было видно, она спала на заднем сиденье, в коробке, застланной одеялами. Машина повернула налево, за угол, и скрылась. И тогда он вернулся к своей семье.

Жена спала, рассыпав по подушке золотистые волосы. Врач и сам время от времени задремывал. Очнувшись, смотрел на пустую автомобильную стоянку, на дым, поднимающийся из труб домов на противоположной стороне улицы, и обдумывал, как сообщить жене. Никто не виноват, скажет он. Дочь будет в хороших руках, в обществе себе подобных, под неусыпной заботой. Так будет лучше для всех.

Ближе к полудню, когда снег совсем прекратился, жену разбудил плач проголодавшегося ребенка.

– Где он? – спросила она, приподнимаясь на локтях и отводя волосы от лица.

Мальчик, теплый и легкий, был у него на руках. Врач присел на край кровати и передал сына жене.

– Доброе утро, моя радость, – сказал он. – Погляди, какой у нас чудный малыш. Ты молодец, просто герой.

Она поцеловала ребенка в лобик и, распахнув халат, приложила к груди. Младенец тут же приник к соску. Жена подняла глаза и улыбнулась. Он взял ее свободную руку, вспоминая, как крепко она хваталась за него, впечатывая в его плоть оттиск своих пальцев. И как сильно ему хотелось защитить ее.

– Все в порядке? – спросила она. – Милый? В чем дело?

– У нас родились близнецы, – медленно произнес он и будто бы снова увидел черноволосые головенки и тельца, скользящие в его руках. На глаза навернулись слезы. – Разнополые.

Жена ахнула:

– И девочка?! Феба и Пол. Но где же она?

У нее были такие маленькие пальчики, подумал он, прямо лапка маленькой птички.

– Милая, – начал он, но голос сорвался и тщательно подготовленные слова улетучились из головы. Он закрыл глаза, а когда опять смог говорить, обнаружил, что на смену им пришли совсем другие. – Любовь моя, – сказал он. – Мне так жаль… Это ужасно. Наша дочка родилась мертвой.

II

Каролина Джил осторожно, неуклюже пробиралась к своему автомобилю. Снегу на стоянке намело до середины икр, местами даже по колено. Она прижимала к груди коробку, в которой когда-то в больницу доставили бесплатные образцы молочной смеси; внутри, укутанный одеялами, спал младенец. Коробка пестрела красными штампами и ангельскими детскими личиками, картонные створки крышки вспархивали при каждом шаге Каролины. На пустой парковке царило неестественное, какое-то вспухающее безмолвие. Казалось, оно рождено самим холодом и возносится к небу концентрическими, как от брошенного в воду камня, кругами. Каролина дернула дверцу машины. Снег, беснуясь, хлестал ее по лицу. Инстинктивно оберегая ребенка, она заслонила коробку телом и боком втиснула ее на заднее сиденье. Уголок розового одеяльца отогнулся и мягко лег на белую виниловую обивку. Девочка, как все новорожденные, спала истово, самозабвенно, наморщив крохотное личико. Глазки-щелочки, нос и подбородок – малюсенькие бугорки. Ни за что не скажешь, думала Каролина. Если не знать, то и не поймешь.

Вести машину по заваленным снегом городским улицам было нелегко. Дважды колеса начинали буксовать, и дважды Каролина готова была повернуть обратно. К счастью, на трассе оказалось чище, и, выбравшись туда, Каролина на приличной скорости двинулась через промышленные пригороды Лексингтона, а затем вдоль бесконечной череды лошадиных ферм. Белые изгороди, растянувшиеся на многие мили, чуть заметными штрихами оттеняли монотонный заснеженный пейзаж, на полях тут и там темнели силуэты коней. В низком небе клубились жирные серые тучи. Каролина включила радио, поискала в трескотне эфира какую-нибудь станцию, выключила. Мир с шумом пролетал мимо – обыденный и радикально переменившийся. С той минуты, как она слабо кивнула, ответив согласием на немыслимую просьбу доктора Генри, Каролину не оставляло странное ощущение, будто она медленно падает с высоты и, лишь упав, сможет понять, где находится. Его решение отдать дочь, скрыв сам факт ее появления на свет от матери, выглядело чудовищно. Но Каролину тронули боль и смятение, появившиеся на его лице при осмотре девочки, онемелая заторможенность, овладевшая им после. Скоро он одумается, говорила себе Каролина. Это просто шок – ничего удивительного. Из-за метели ему пришлось принимать роды у собственной жены, а тут такое.

Она прибавила скорость. В голове непрерывной лентой бежали воспоминания о событиях сегодняшней ночи. Сдержанные, уверенные, четкие движения доктора Генри. Белые бедра Норы, огромный живот, колышущийся от схваток, словно поверхность озера на ветру. Тихое шипение газа, деланно спокойный, скрывающий панику зов доктора, его застывшее в потрясении лицо. Каролина была уверена, что второй ребенок родился мертвым, и ждала, что врач опомнится и начнет его реанимировать. Не дождавшись, она вдруг подумала, что должна немедленно подойти, быть свидетельницей и впоследствии подтвердить, что ребенок действительно задохнулся при родах и что доктор Генри пытался, они оба пытались вернуть его к жизни, но ничего не вышло. Но тут младенец закричал и как магнитом притянул ее своим криком. Она наклонилась к нему – и сразу все поняла.

Она вела машину, отгоняя эти воспоминания. Дорога глубоко врезалась в известняковые холмы, и небо вливалось сверху, будто через воронку. Каролина въехала на невысокую гору и начала долгий, пологий спуск к реке. Сзади, в картонной коробке, неслышно спал младенец. Каролина изредка оглядывалась: подобная неподвижность успокаивала и одновременно пугала ее. Приходилось напоминать себе, что это естественно: прийти в наш мир совсем нелегко. Она задумалась о собственном рождении – интересно, она тоже спала так долго? К сожалению, ее родители давно умерли и помнить такие подробности некому. Когда родилась Каролина, матери было за сорок, отцу пятьдесят два. Они давно потеряли надежду на появление ребенка, оставили планы, мечты и даже сожаление. Жизнь текла упорядоченно, спокойно, размеренно.

Пока не появилась Каролина – гром среди ясного неба, цветок на снегу.

Конечно, ее любили, но то была любовь беспокойная, суровая, неистовая – с припарками, теплыми носками и касторкой. Летом, в недвижные от зноя дни, когда велика опасность полиомиелита, Каролину не выпускали из дома. Она лежала с книгой на кушетке, у окна в холле второго этажа, пот каплями выступал на висках. Мухи, жужжа, бились в стекло и дохлыми падали на подоконник. Снаружи от жгучего беспощадного солнца дрожало марево; соседские дети, чьи молодые родители не так живо представляли себе возможные несчастья, перекрикивались друг с другом. Каролина прижималась лицом, распластывала ладони по стеклянной ширме, отделявшей ее от жизни, вслушивалась. Стремилась. Воздух был неподвижен. Плечи хлопчатобумажной блузки, отглаженный пояс юбки мокли от пота. Мать в шляпе, перчатках и длинном фартуке выпалывала в саду сорняки. В сумерках возвращался из своей страховой компании отец, снимал шляпу, входил в безмолвный, с опущенными жалюзи, дом. Рубашка под пиджаком была влажная, в пятнах пота.

Машина ехала по мосту; шины скрипели, где-то внизу вилась река Кентукки. Чудовищное напряжение прошлой ночи постепенно спадало. Каролина еще раз оглянулась на ребенка. Нора Генри непременно захотела бы подержать свою девочку, прижать к груди, даже зная, что ее нельзя оставить.

Конечно, это не ее, Каролины, дело.

Она не повернула назад. Лишь снова включила радио – нашлась станция с классической музыкой – и продолжила путь.

За двадцать миль до Луисвилля Каролина сверилась с указаниями, записанными четким убористым почерком доктора Генри, и съехала с автострады. Здесь, совсем рядом с рекой Огайо, на дорогах было сухо, но верхушки ирги и боярышника искрились инеем. За белыми оградами, в припорошенных снегом полях, лошади выдыхали облачка пара. Каролина свернула на еще более узкую дорогу, проходившую по пустым, без заборов, землям. Через милю, между белесыми холмами, вдалеке показалось здание из красного кирпича, явно построенное на стыке веков и уже в наши дни дополненное двумя нелепыми приземистыми крыльями. Из-за рытвин и ухабов сельской дороги оно то и дело пропадало из виду, а потом внезапно выскочило перед Каролиной во весь рост.

Она вырулила на крут подъездной дорожки. Вблизи стало очевидно, что дом пребывает в довольно плачевном состоянии. Деревянные рамы щетинились струпьями краски, одно из окон третьего этажа заколочено, разбитые стекла заделаны фанерой. Каролина вышла из машины. На ней были старые ботинки, которые давным-давно валялись в шкафу; она схватила их вчера ночью, в спешке не сумев найти сапоги. Под тонкими стертыми подошвами ощущался гравий, ступни у Каролины мгновенно заледенели. Она перекинула через плечо сумку с самым необходимым для ребенка – подгузниками, теплой молочной смесью в термосе, – взяла в руки коробку и вошла в здание. По обе стороны от входной двери висели фонари из освинцованного стекла со слоем вековой грязи. Была еще внутренняя дверь с матовым стеклом, а дальше – вестибюль, отделанный темными дубовыми панелями. Теплый воздух, пропитайный запахами пищи – морковка, картошка, лук, – ударил в нос, закружил голову. Каролина робко двинулась вперед. Половицы скрипели при каждом ее шаге, однако никто не появлялся. Ветхая ковровая дорожка, стелясь по широким доскам пола, вела в заднюю часть дома, к приемной с высокими окнами и тяжелыми шторами. Каролина села на краешек истертого бархатного дивана, пристроила коробку рядом с собой и стала ждать.

В комнате было очень жарко. Каролина расстегнула пальто. Она по-прежнему оставалась в сестринской форме, а когда провела ладонью по влажному лбу, поняла, что забыла снять и накрахмаленную белую шапочку. Подскочив с кровати по звонку доктора Генри, она оделась наспех, вылетела в снежную ночь и с тех пор ни на секунду не перевела дух. Каролина отколола от волос шапочку, сняла ее, аккуратно свернула и закрыла глаза. Где-то в отдалении позвякивали столовые приборы, гудели голоса; наверху, отдаваясь эхом, стучали шаги. Каролина в полудреме увидела родителей: мать готовила праздничный обед, а отец работал в мастерской. Ее детство было одиноким, иногда даже чересчур, но она все равно многое помнила: кокон своего одеяла, подоткнутого со всех сторон материнскими руками, коврик с розами под босыми ногами, звучание родных голосов.

Вдалеке прозвенел звонок, дважды. Вы нужны мне срочно, крикнул доктор Генри, напряженно и требовательно. Каролина, наспех соорудив для новорожденного нелепое ложе из подушек, бросилась к нему и поднесла маску к лицу его жены, и тогда второй близнец, крохотная девочка, ворвалась в этот мир и многое запустила в движение.

В движение. Да, и тут ничего не поделаешь. Даже здесь, в тишине, на диване, Каролину не оставляло чувство, что все окружающее невероятно зыбко и покоя больше не будет. «Неужели свершилось? – рефреном звучало у нее в голове. – Сейчас, после стольких лет?»

Ибо ей шел тридцать второй год, и она очень долго ждала, когда же начнется ее настоящая жизнь. Не то чтобы она так это формулировала, но с раннего детства ощущала, что судьба ее будет необыкновенной. Придет миг – она его сразу узнает, – и все изменится. Каролина мечтала стать великой пианисткой, но освещение школьной сцены было совсем не таким, как дома, и она цепенела в его безжалостных лучах. Затем, после двадцати, когда подруги из медицинского училища начали обзаводиться семьями, Каролине тоже встречались молодые люди, достойные восхищения, в особенности один – темноволосый, бледный, с густым смехом. В тот романтический период жизни она надеялась, что он – а поскольку он не позвонил, то кто-нибудь другой – преобразит ее существование. Однако годы шли, она целиком погрузилась в работу – вновь без намека на отчаяние. Она твердо верила в себя и свои возможности. Не в ее натуре столбенеть посреди дороги, гадая, не остался ли включенным утюг и не вспыхнул ли в доме пожар. Она просто работала. И ждала.

И запоем читала – сначала романы Перл Бак [2], а затем все, что только могла отыскать о Китае, Бирме, Лаосе. Выпуская книгу из рук, иногда мечтательно смотрела в окно своей простенькой квартирки на окраине города и видела себя в другой жизни, экзотической, трудной, но полной свершений. Ее клиника в зарослях джунглей или у моря будет очень простой, с белыми стенами, непорочно мерцающая, как жемчужина. Больные будут ждать своей очереди снаружи, сидя на корточках под кокосовыми пальмами. Каролина обо всех позаботится. Исцелит. Преобразит их жизнь и свою.

Зачарованная волшебной картиной, Каролина, на волне фанатичного рвения и энтузиазма, подала документы на место во врачебной миссии. А в конце лета, ярким выходным днем, отправилась на автобусе в Сент-Луис, на собеседование. Ее внесли в список кандидатов на отправку в Корею. Поездка все откладывалась, затем и вовсе отменилась, и Каролину переместили в другой список, бирманский.

Она все еще с замиранием сердца проверяла почту и мечтала о тропиках, когда в клинике появился доктор Генри.

День был самый обычный, – как говорится, ничто не предвещало. Стояла поздняя осень, сезон простуд, приемная битком, все приглушенно кашляют, чихают. Вызывая очередного пациента, пожилого джентльмена, Каролина почувствовала, что и у нее неприятно саднит горло. Кстати, состояние бедняги потом ухудшилось, простуда перешла в пневмонию, которая в конце концов и свела его в могилу. Руперт Дин. У него шла кровь носом, и он прижимал к лицу платок, а услышав свое имя, медленно поднялся с кожаного кресла, заталкивая в карман запятнанный платок. Затем подошел к столу и протянул Каролине фотографию в синей картонной рамке, черно-белый портрет, слегка подретушированный красками: женщина в персиковом свитере. Вьющиеся волосы, голубые глаза. Эмельда, жена Руперта Дина, к тому времени двадцать лет как покойница.

– Любовь всей моей жизни, – объявил старик в голос, вызвав изумленные взгляды посетителей.

Внешняя дверь приемной открылась, отчего задрожала внутренняя, со стеклянной панелью.

– Какая красавица, – сказала Каролина. У нее мелко тряслись пальцы. От сострадания к его любви и печали; оттого, что никто никогда не любил ее с той же страстью. Оттого, что ей под тридцать, но умри она завтра, никто не станет горевать по ней так, как Руперт Дин через двадцать лет по своей жене. А ведь она, Каролина Лоррейн Джил, столь же неповторима и достойна обожания, как и женщина на старой фотографии, однако пока не сумела доказать этого – ни искусством, ни любовью, ни служением своей высокой профессии.

Каролина еще не успела прийти в себя, когда распахнулась и внутренняя дверь приемной. Молодой человек в коричневом твидовом пальто, со шляпой в руке на секунду замер на пороге, вбирая взглядом желтые фактурные обои, папоротник в углу, металлическую полку с потрепанными журналами. У него были каштановые волосы с рыжеватым отливом, худое лицо, внимательные, оценивающие глаза. Ничего необычного, и все же что-то особенное в позе, манере держаться – некая сдержанная настороженность, стремление вслушаться в окружающее. Сердце Каролины забилось быстрее, по коже побежали мурашки, приятные и одновременно раздражающие, как от прикосновения крыльев бабочки в ночи. Их взгляды встретились – и она все поняла. Раньше, чем он подошел к ней и поздоровался за руку, раньше, чем назвал свое имя, Дэвид Генри, и незнакомый выговор выдал в нем человека со стороны. Раньше всего этого Каролина успела понять одну простую вещь: тот, кого она ждала, явился.

Тогда он еще не был женат. Не женат, не помолвлен и вообще, судя по всему, ничем не связан. Каролина ловила каждую мелочь – и в тот день, пока он осматривал больницу, и позже, на вечеринках и собраниях в его честь. И отмечала то, чего в потоке светских бесед, за его непривычным акцентом и внезапными взрывами смеха, не улавливали остальные: кроме редких упоминаний о жизни в Питтсбурге, про которую все и так знали из его автобиографии и диплома, он ни словом не обмолвился о своем прошлом. Подобная закрытость окружала его ореолом таинственности, а ореол этот в свою очередь усиливал уверенность Каролины в том, что она понимает его как никто другой. Для нее каждая их встреча была заряжена особой энергией. Каролина словно бы говорила ему поверх смотровой кушетки или операционного стола, поверх прекрасных, несовершенных тел пациентов: «Я тебя знаю; я все понимаю; вижу то, чего не замечает никто». Коллеги подтрунивали над ее влюбленностью в нового доктора – она вздрагивала и заливалась краской смущения. Но втайне радовалась: пусть хоть из сплетен узнает то, о чем она со своей застенчивостью рассказать не решится.

Два месяца прошли в совместной работе. Однажды поздно вечером, открыв дверь кабинета, она обнаружила его спящим прямо за столом, головой на сложенных руках. Он дышал с легкой размеренностью, свойственной глубокому сну. Каролина прислонилась к дверному косяку, склонила голову набок – и все ее многолетние мечты неожиданно слились в единое целое. Они с доктором Генри уедут в далекую-предалекую страну, где будут работать до изнеможения, до испарины на лбу, до дрожи в пальцах, едва удерживающих скальпель. А по вечерам она станет играть ему на пианино, которое переправят в их дом по морю, затем по бурной реке и непролазным топям. Каролина настолько погрузилась в мечтания, что, когда доктор Генри открыл глаза, улыбнулась ему свободно и открыто – впервые.

Его явное удивление вернуло ее к реальности. Она расправила плечи, машинально провела рукой по волосам и заалела как маков цвет, бормоча что-то в свое оправдание. После чего испарилась, сгорая со стыда, но втайне ликуя. Ведь теперь наконец он поймет, увидит в ней то же, что она видит в нем. Несколько дней она ждала. Предвкушение было столь сильно, что она едва могла находиться с ним в одной комнате. Дни шли, ничего не происходило, но она не унывала. Придумывала за него объяснения и продолжала терпеливо ждать.

Три недели спустя на странице светских новостей в местной газете Каролина увидела свадебную фотографию. Нора Эшер, отныне – миссис Дэвид Генри… Голова чуть повернута в сторону, изящный изгиб шеи, прелестный разрез глаз, схожих с морскими раковинами…

Каролина вздрогнула – по спине скользнула струйка пота. От жары в комнате ее клонило в сон. Малышка в коробке по-прежнему сладко спала. Каролина встала с дивана, подошла к окну. Половицы под истертым ковром прогибались и скрипели. За длинными, в пол, бархатными шторами – напоминании о почти забытых временах, когда это здание было элегантным поместьем, – висели тюлевые занавески. Каролина потрогала краешек; желтоватое, колкое кружево источало пыль. За окном, в заснеженном поле, около полудюжины коров носами откапывали траву, мужчина в красной клетчатой куртке и темных перчатках, с двумя ведрами в руках, прокладывал путь к амбару.

Пыль. Снег. Несправедливо! Несправедливо, что Норе Эшер дано так много, вся ее безоблачная счастливая жизнь! Каролину потрясла глубина собственной обиды. Она разжала пальцы, отпустила занавеску и зашагала из комнаты на звук человеческих голосов.

Под высоким потолком вестибюля гудели флуоресцентные лампы. К запаху антисептика и вареных овощей примешивалась слабая желтоватая нота мочи. Грохотали тележки; кто-то что-то выкрикивал, бормотал. Каролина свернула за угол, и еще раз. Спустилась на одну ступеньку и попала в другое крыло, явно более современное, с бледно-бирюзовыми стенами и линолеумом, буграми отстающим от дощатого пола. Каролина прошла мимо нескольких комнат с открытыми дверями, выхватывая взглядом картинки жизни незнакомых людей, моментальные и статичные, будто фотографии. Мужчина: взгляд прикован к окну, лицо скрыто в полумраке, возраст неопределим. Две медсестры убирают постель, руки высоко подняты, простыня на миг взлетела к потолку. Два пустых помещения – пол застлан брезентом, в углу составлены банки с краской. Следующая дверь закрыта. Наконец, последняя комната: молодая женщина в простой белой комбинации сидит на краю кровати, вяло наклонив голову и уронив руки на колени. Другая женщина, медсестра, стоит за ее спиной, щелкая серебристыми ножницами. Темные волосы дождем падают на белые простыни, обнажая шею женщины, тонкую, грациозную, бледную. Каролина остановилась в дверях.

– Ей же холодно, – услышала она собственный голос.

Обе женщины подняли головы. У сидящей на узком лице светились большие темные глаза. Ее волосы, еще недавно длинные, болтались рваными прядями на уровне подбородка.

– Угу, – согласилась медсестра и протянула руку, чтобы стряхнуть волосы с плеча своей подопечной. В тусклом свете было видно, как они мягко легли на постельное белье и пятнистый серый линолеум. – А иначе никак. – Она прищурилась, оглядывая мятый белый халат Каролины и голову без шапочки. Спросила подозрительно: – Вы новенькая или как?

– Новенькая, – кивнула Каролина. – Угадали.

Эта сцена – медсестра с ножницами и женщина в хлопчатобумажной комбинации среди обрезков собственных волос – осталась в памяти Каролины черно-белым снимком и впоследствии неизменно наполняла ее душу невыразимой тоской. О чем, почему, она толком не знала. Но эти волосы на полу, безвозвратно потерянные, и холодный свет, льющийся в окно… На глазах Каролины выступили слезы. Тут из соседнего коридора послышались голоса, она вспомнила о ребенке, которого оставила в коробке на пухлом диване, повернулась и поспешила назад.

Коробка стояла на прежнем месте, заштампованная веселыми красными крепышами, младенец в ней спал, прижав к подбородку крохотные кулачки. Феба, сказала Нора Генри, перед тем как ей дали наркоз. Если девочка, то Феба.

Феба. Каролина с величайшей осторожностью развернула одеяльца и вынула малышку. Миниатюрная, пять с половиной фунтов, меньше, чем брат, но волосы те же, темные и густые. Каролина проверила подгузник – на влажной ткани темнело пятно – и сменила на чистый. Кроха не проснулась, и Каролина подержала ее минутку, удивляясь, какая она легкая, малюсенькая, теплая. А как переменчиво крошечное личико! Даже во сне разные выражения сменяли одно другое, будто пролетающие облачка. Вот тревожно нахмуренный лоб Норы, а в следующую секунду – внимательная сосредоточенность Дэвида.

Каролина вернула Фебу обратно в коробку и легонько подоткнула под спинку одеяло, вспоминая при этом Дэвида – как он, сам не свой от усталости, жует за столом кабинета сэндвич с сыром, глотает остывший кофе, а потом снова распахивает дверь – каждый вторник по вечерам, когда больница открыта для неимущих. В такие дни в приемной всегда полно народу, и Дэвид, бывало, оставался на работе далеко за полночь, после того как сама Каролина уходила домой, до того измотанная, что и думать-то не могла. Она ведь и полюбила его за благородство натуры. А между тем он велел отвезти свою новорожденную дочь в это страшное место с безжалостным и холодным освещением, где продрогшая женщина сидит на краю кровати, а ее волосы рыхлыми стожками ложатся на пол…

Это убьет ее, сказал он про Нору. Я обязан уберечь свою семью…

За дверью раздались шаги, и на пороге появилась седая женщина в белом халате, почти таком же, как у Каролины, дородная, но очень подвижная для своей комплекции, деловитая. В иной ситуации она произвела бы на Каролину самое благоприятное впечатление.

– Чем могу помочь? – спросила вошедшая. – Давно ждете?

– Да уж, – кивнула Каролина. – Давно.

Женщина устало покачала головой.

– Ясно. Прошу прощения, буран виноват – мало кто на работу вышел. У нас ведь в Кентукки как? Снегу выпадет на дюйм, а жизнь во всем штате останавливается. Сама-то я родом из Айовы и в толк не возьму, что за трагедия, ну так ведь другим же не объяснишь. Ладно, бог с ними. Что у вас?

– Вы Сильвия? – спросила Каролина, лихорадочно вспоминая имя, записанное вместе с адресом: листок она оставила в машине. – Сильвия Паттерсон?

Лицо толстухи потемнело.

– Еще чего не хватало! Я Джанет Мастере. Сильвия здесь больше не работает.

– А-а, – только и сказала Каролина.

Джанет Мастере явно представления не имела, кто перед ней и зачем: не удалось, видно, доктору Генри с ней связаться. Каролина опустила руки, скрывая грязный подгузник.

Джанет Мастере угрожающе подбоченилась, сузив глаза.

– А вы из той фирмы, как я погляжу? Которая торгует молочными смесями? – осведомилась она, кивая на коробку с невинно улыбающимися младенцами. – Мы в курсе про делишки Сильвии с вашим торгашом, так что если вы оттуда, то забирайте свое барахло и катитесь куда подальше. – Она мотнула головой в сторону выхода.

– Не понимаю, о чем речь, – отозвалась Каролина, – но уйду с удовольствием. Правда. Ухожу и больше вас не побеспокою.

Однако Джанет еще не выговорилась.

– Мошенники, вот вы кто! Таскаете дармовые образцы, а через неделю здрасьте – счет приносят! Приют-то наш, может, и для слабоумных, да только в директорах они у нас, знаете ли, не сидят.

– Само собой, – пробормотала Каролина. – Извините.

Вдалеке раздался звонок. Воинственная Джанет опустила руки, но не смилостивилась:

– Даю пять минут. Выметайтесь, и чтоб духу вашего больше тут не было.

Каролина тупо смотрела в опустевший дверной проем. По ногам сквозило. Когда миг оцепенения прошел, она водрузила грязный подгузник в центр шаткого румяно-коричневого столика у дивана, нашарила в кармане ключи, взяла в руки коробку с Фебой и резво, чтобы не передумать, проскочила спартанский холл и двойные двери. Внешний мир встретил ее пощечиной ледяного воздуха, столь же ошеломительной, как появление на свет.

Каролина пристроила коробку с Фебой на заднее сиденье и тронулась с места. Никто не пытался остановить ее, вообще не обратил на нее никакого внимания. И все же, едва вырулив на федеральную трассу, Каролина нажала на педаль газа, набирая скорость. Усталость окатывала ее, как штормовые волны одинокий утес. Первые тридцать миль она пререкалась сама с собой, иногда даже вслух, сурово вопрошая: «Что ты натворила?» И с доктором Генри спорила, представляя, как углубляется морщинка на его лбу и подергивается мышца на щеке – легкий тик всегда выдавал его чувства. «О чем вы только думали?» – возмущенно восклицал он, и Каролине приходилось признать, что ответа у нее нет.

Мысленные дискуссии быстро потеряли накал, и на магистрали она повела машину механически, изредка встряхивая головой, чтобы не заснуть. Близился вечер. Феба спала уже почти двенадцать часов, скоро голод даст о себе знать. Каролина вопреки здравому смыслу надеялась, что к тому времени успеет добраться до Лексингтона.

Она только что миновала последний съезд на Франкфорт – за тридцать две мили до дома, – как вдруг у идущей впереди машины зажглись тормозные огни. Каролина сбавила скорость, еще, еще, наконец почти утопила в пол педаль тормоза. Уже наступали сумерки, солнце тусклым пятном низко висело в затянутом облаками небе. На вершине холма движение полностью встало; длинная лента габаритных огней тянулась вниз и обрывалась пульсирующим красно-белым сгустком. Авария, несколько машин сразу. Каролина чуть не расплакалась. Бензина осталось меньше четверти бака, только-только до Лексингтона; пробка явно не на один час, а глушить мотор и остужать машину с новорожденным ребенком рискованно.

Пару минут она сидела как парализованная. Последний съезд с магистрали остался позади, а за Каролиной уже выстроился сверкающий автомобильный хвост длиной в четверть мили. Над капотом светло-голубого «ферлейна» дрожал горячий воздух, чуть мерцая в сумерках и растапливая редкие хлопья вновь пошедшего снега. Феба громко вздохнула, сморщила личико и вновь затихла. Каролина, совершенно неожиданно для себя – она потом долго изумлялась своему порыву, – резко вывернула руль, и «ферлейн» сполз с бетонки на гравиевую обочину. Включив заднюю передачу, Каролина осторожно попятилась вдоль недвижной цепи автомобилей, со странным ощущением, будто едет мимо поезда. В окне мелькнула женщина в шубе, в другом – трое кривляющихся детей, мужчина в пиджаке, с сигаретой. «Ферлейн» медленно катился назад, тьма сгущалась, забитое машинами шоссе напоминало скованную льдом реку.

Каролина благополучно добралась до съезда, и эстакада вывела ее на трассу номер 60. Деревья вдоль дороги гнулись под тяжестью снега. Среди полей стали попадаться дома – сначала редко, затем все чаще. В окнах уже горел свет. Скоро Каролина оказалась на главной улице Версаля и, попутно любуясь кирпичными фасадами магазинов, выискивала глазами дорожный указатель в сторону дома.

В квартале впереди вспыхнуло темно-синими огнями название супермаркета. При виде знакомой вывески «Крогер», витрин с зазывной рекламой Каролина воспрянула духом и вдруг почувствовала, что страшно проголодалась. К тому же сейчас… а что у нас сегодня? Суббота, почти вечер. Завтра магазины закрыты, а у нее в холодильнике шаром покати. Смертельно уставшая, Каролина все-таки свернула на парковку и выключила двигатель.

Феба, теплая, легкая, двенадцати часов от роду, сладко спала. Каролина вскинула на плечо сумку с подгузниками, а малышку пристроила под пальто: маленький жаркий комочек. Ветер дул по асфальту, взметая снег, остатки вчерашнего и свежевыпавший, устраивая миниатюрные смерчи на углах зданий. Каролина ступала осторожно, боясь поскользнуться и уронить девочку, и одновременно ловила себя на мысли, что проще всего было бы оставить ее у мусорного бака, на ступеньках церкви, да где угодно. Осознание абсолютной власти над этой крохотной жизнью и своей глубочайшей ответственности обрушилось на нее, закружило голову.

Затемненные стеклянные двери магазина разъехались, выпустив наружу поток света и тепла. Внутри было полно народу. Покупатели с доверху нагруженными тележками рекой выливались на улицу.

– Мы до сих пор открыты только из-за непогоды, – предупредил Каролину на входе мальчик-разносчик. – Через полчаса закрываемся.

– Метель ведь кончилась, – удивилась Каролина.

Парнишка рассмеялся, возбужденно и недоверчиво. Его лицо горело от тепла, струившегося из автоматических дверей в предвечерние сумерки.

– Неужто не слышали? Вечером снова накроет! Вот здорово!

Каролина уложила теплый сверточек с Фебой в металлическую тележку и пошла по рядам. Она долго раздумывала над всевозможными молочными смесями, выбирала бутылочки, соски, нагреватель для бутылочек, слюнявчики. Направилась было к кассам, но вернулась, сообразив, что надо взять молока и для себя, плюс что-нибудь из еды и запастись подгузниками. Завидев Фебу, люди улыбались, некоторые даже останавливались и приподнимали краешек одеяла, чтобы взглянуть на личико. «Ой, какая прелесть! Сколько ему?» Каролина бессовестно лгала. Две недели, говорила она. «Как вы додумались вынести ребенка на улицу в такую погоду?! – отчитала ее одна седовласая женщина. – Ведь что угодно может случиться! Возвращайтесь домой, да поскорее».

В ряду с консервами, пока Каролина доставала с полки банки томатного супа, Феба зашевелилась, беспорядочно задергала ручками и расплакалась. Каролина пришла в замешательство, но спустя миг подхватила ребенка, пухлую сумку и поспешила к комнате отдыха в конце торгового зала. Там она села в угол на оранжевый пластиковый стул и под аккомпанемент капели протекающего крана, удерживая ребенка на коленях, перелила смесь из термоса в бутылочку. Малышка успокоилась не сразу – зашлась в крике и никак не могла взять соску. В конце концов приноровилась и стала сосать так же, как спала: взахлеб, страстно, прижимая к подбородку кулачки. Когда Феба насытилась и затихла, раздалось объявление о закрытии магазина. Каролина торопливо вернулась к тележке и покатила ее к кассам, из которых работала только одна, с усталой, не скрывающей нетерпения кассиршей. Каролина быстро расплатилась, удерживая Фебу на одной руке, а другой укладывая покупки в фирменный бумажный пакет. Как только она вышла, за ней сразу же заперли дверь.

На стоянке почти никого не осталось, запоздалые покупатели либо заводили машины, либо уже медленно выруливали на улицу. Каролина поставила пакет на капот и вновь уложила Фебу в коробку на заднем сиденье. В конусах света от уличных фонарей вились редкие снежинки, их было не больше и не меньше, чем раньше. Метеорологи так часто ошибаются. Не могли даже предсказать метель, начавшуюся перед рождением Фебы, – всего лишь вчера вечером, напомнила себе Каролина, хотя ей казалось, что прошли годы. Она сунула руку в пакет и оторвала от батона кусок: не ела целый день и умирала от голода. Продолжая жевать, захлопнула дверцу и с тоскливой усталостью подумала о своей квартирке, скромной, чистенькой, аккуратной, о двуспальной кровати под белым синельным покрывалом, – и вдруг, обходя машину сзади, заметила, что фары слабо светятся красным.

Она застыла как вкопанная. Это что ж выходит? Пока она расхаживала по магазину и кормила Фебу в комнате отдыха, ее машина без толку освещала снег?

Каролина попыталась завести автомобиль, но аккумулятор сел, и двигатель не издал ни звука. Она вышла из машины и встала перед открытой дверцей. На стоянке никого не было, все разъехались. Каролина захихикала, затем расхохоталась в голос. Смех смахивал на истерику, она сама это понимала, – слишком громкий, близкий к рыданиям.

– У меня же ребенок! – потрясенно произнесла она. – У меня в машине ребенок!

Стоянка безмолвствовала, пустынная и равнодушная. В слякоти лежали большие прямоугольники света из окон супермаркета.

– У меня ребенок! – повторила Каролина, но ее голос растворился в воздухе. – Ребенок! – выкрикнула она в тишину.

III

Нора открыла глаза. Небо за окном предрассветно бледнело, но луна еще висела над деревьями, заливая комнату призрачным светом. Норе снился сон: она искала что-то на замерзшей земле, что-то безнадежно потерянное. Лезвия травы, острые и колючие, клонились от ее прикосновений, оставляя на коже крохотные порезы. Проснувшись, Нора в минутном замешательстве поднесла ладони к лицу, но они были нетронуты, ногти аккуратно подпилены и отполированы.

Рядом, в кроватке, плакал ее сын. Одним плавным, скорее инстинктивным, чем осознанным движением Нора взяла его к себе в постель. Арктически белые простыни возле нее отдавали холодом: пока она спала, Дэвида вызвали в клинику. Нора приткнула ребенка в теплую выемку своего тела, распахнула ночную рубашку. Крохотные пальчики крылышками мотылька прошлись по набухшим грудям, ротик приник к соску. Моментальная острая боль тут же стихла, излившись молоком. Нора гладила тонкие волосы сына, его хрупкий череп. Да, в человеческом теле скрыта просто поразительная сила. Ладошки замерли, успокоились – маленькие звездочки на фоне темных кругов вокруг ее сосков.

Нора закрыла глаза, качаясь на волнах дремы, между сном и бодрствованием. Глубоко внутри нее открылся источник. Молоко текло свободным потоком, и Нора непостижимым образом ощутила себя рекой или, быть может, ветром, обнимающим абсолютно все: нарциссы на туалетном столике, нежную траву, безмолвно растущую во дворе, новые листочки на деревьях, настойчиво проклевывающиеся из почек. Мелкий жемчуг крошечных белых личинок, прячущихся в земле и превращающихся в гусениц, пядениц, пчел. Птиц, громко кричащих в полете. Все это принадлежало ей. Пол стиснул у подбородка маленькие кулачки. Он сосал, ритмично напрягая щеки. Вокруг тихо пела вселенная, безупречная и требовательная.

Сердце Норы переполнялось любовью, всеобъемлющим счастьем и печалью.

В отличие от Дэвида, она поначалу не плакала о дочери. Задохнулась при родах, объяснил он со слезами, блестевшими в однодневной щетине. Маленькая девочка, не сделавшая ни единого вдоха. Пол лежал у нее на руках, Нора смотрела на сына: крошечное личико, безмятежное и сморщенное, полосатый вязаный чепчик, младенческие пальчики, розовые, нежные. Малюсенькие ноготки, еще мягкие, прозрачные, как луна днем. Дэвид говорил, но его слова по-настоящему не доходили до Норы. Та ночь помнилась сначала отчетливо, а затем очень смутно: снег повсюду, бесконечная дорога в больницу, пустынные улицы, остановки у каждого светофора и чудовищные, сокрушительные, как цунами, потуги. А позже и вовсе разрозненные, странные воспоминания: непривычная тишина больницы, приятное тепло изношенной голубой ткани. Холод смотрового стола, полоснувший по голой спине. Блеск золотых часиков Каролины Джил всякий раз, когда та подносила к ее лицу маску с наркозом. Затем Нора очнулась. Пол лежал у нее в руках, Дэвид стоял рядом и плакал. Она поглядела на него озадаченно, с отстраненным любопытством: действовали лекарства, пережитые роды, гормональный выброс. Еще один ребенок? Мертворожденный? Как это? Нора помнила возобновление схваток и страх в голосе Дэвида, выступивший над его спокойствием, точно камень над водным потоком. Но младенец у нее на руках был здоров и прекрасен чего же еще желать? Ну-ну, все хорошо, сказала она Дэвиду, поглаживая его по руке, все хорошо.

Лишь на следующий день, когда они осторожно ступили через порог больницы навстречу промозглой сырости, она наконец осознала всю тяжесть потери. Синели ранние сумерки, пахло талым снегом и мокрой землей. За голыми, мерзлыми ветвями платанов висело белесое, зернистое небо. Нора несла сына, почти невесомого, не тяжелее кошки, – и удивлялась тому, что везет домой совершенно нового человека. Она с такой любовью обставляла его комнату, купила красивую кленовую кроватку и столик, наклеила обои с мишками, сшила занавески и лоскутное одеяло – стежок за стежком. Казалось бы, все готово, ее новорожденный сын с ней, – и все же на выходе она остановилась между двумя бетонными, сужающимися кверху колоннами, не в силах идти дальше.

– Дэвид, – окликнула она.

Тот обернулся: бледный, темноволосый, на фоне неба похожий на деревце.

– Что, дорогая?

– Я хочу ее увидеть, – едва ли не шепотом отозвалась она, но в тишине автомобильной стоянки ее голос прозвучал властно. – Один раз. Пока мы не уехали. Мне это очень нужно.

Дэвид сунул руки в карманы и уставился в землю. Целый день с волнообразной черепицы крыши падали сосульки; обломки валялись вокруг крыльца.

– Нора, – тихо сказал он, – пожалуйста, поедем домой. У нас с тобой чудный мальчик.

– Конечно, – кивнула она. Стоял 1964 год, он был ее мужем, и она всегда во всем ему подчинялась. А тут не могла сдвинуться с места: ей казалось, что она оставляет в больнице частичку себя. – Все равно, Дэвид… Только на минуточку. Почему нельзя?

Они встретились взглядами, и от тоски на его лице глаза ее вмиг налились слезами.

– Потому что она уже не здесь. – В голосе Дэвида звучала неприкрытая боль. – У Бентли на ферме, в Вудфордском округе, есть семейное кладбище. Я попросил его забрать девочку. Мы съездим туда позже, весной. Нора, милая, прошу тебя. Ты разбиваешь мне сердце.

Она закрыла глаза. При мысли о том, что ее плоть и кровь, ее новорожденную дочь опускают в холодную мартовскую землю, из Норы словно вытекла жизнь. Остались лишь руки, державшие Пола, а остальное будто растаяло, и ей почудилось, что сейчас она вместе со снегом исчезнет в канаве. Дэвид прав, подумала она, лучше ничего об этом не знать. Он поднялся на крыльцо и обнял ее за плечи, она кивнула, и в блекнущем свете они побрели по пустой стоянке. Он прочно закрепил переносную люльку на заднем сиденье, с осторожной педантичностью довел машину до дома. Они внесли Пола на парадное крыльцо, затем в холл; переложили его, спящего, в кроватку в детской. Благодарная мужу за заботу, Нора немного успокоилась и больше не заводила речь о своем желании увидеть дочь.

Но с тех пор ей каждую ночь снились пропажи.

* * *

Малыш задремал. За окном качались ветви кизила, усыпанные новыми почками, небо цвета индиго понемногу светлело. Нора перевернулась, переложила сына Пола к другой груди, вновь закрыла глаза и не заметила, как уснула. Проснулась она от горячей сырости и детского крика. Комнату заливал солнечный свет. Груди опять набухали; прошло целых три часа. Она села, чувствуя себя грузной, неповоротливой, – живот буквально растекался, когда она ложилась, полные молока груди обвисли, мышцы и кости таза все еще ныли после родов. В коридоре под ее весом проскрипели половицы. В детской, на пеленальном столике, Пол закричал еще громче, весь пошел сердитыми красными пятнами. Нора развернула и убрала мокрые пеленки, набрякший подгузник. Такая нежная кожа, а ножки тоненькие, красные, как ощипанные куриные крылышки. Где-то на краю сознания парила ее дочь, безмолвная, внимательная. Нора протерла пупок сына спиртом, бросила подгузник в ведро отмокать и переодела Пола в чистое.

– Сладенький мой, – мурлыкала она, поднимая ребенка на руки. – Солнышко. – И понесла Пола вниз.

Жалюзи в гостиной были опущены, шторы задернуты. Нора прошла в угол, к удобному кожаному креслу, на ходу распахивая халат. Молоко вновь прилило к груди, повинуясь нeпобедимому цикличному ритму, этой властной силе, которая сметала абсолютно все, чем Нора была раньше. Проснувшись в сон, подумала она, устраиваясь в кресле, и недовольно нахмурилась, так и не вспомнив автора слов.

В доме было тихо. Щелкнул переключатель отопления; за окнами шелестели листвой деревья. Наверху открылась и закрылась дверь ванной, тихо зажурчала вода. С лестницы, легко ступая, сошла Бри, сестра Норы, в старой рубашке с рукавами до кончиков пальцев. Белые ноги, узие босые ступни на деревянном полу.

– Не включай свет, – попросила Нора.

– Ладно. – Бри подошла и нежно прикоснулась к черноволосой макушке ребенка. – Как мой дорогой племянник? – поинтересовалась она. – Как малыш Пол?

Нора опустила взгляд на крошечное личико сына и в который раз удивилась его имени. Он еще не дорос до него, имя пока болталось на нем, как бирка на запястье новорожденного, и, казалось, могло соскользнуть и потеряться. Нора где-то читала, что некоторые народы – какие именно, память не сохранила – не дают имена младенцам пару месяцев после рождения, считая, что это время дети находятся в промежутке между двумя мирами.

– Пол, – вслух произнесла Нора. Короткое, четкое имя, теплое: камень на солнцепеке. Якорь. И добавила безмолвно: Феба.

– Хочет есть, – сказала Нора. – Он вечно голодный.

– Ага! Значит, весь в тетку. Я собираюсь приготовить тост и кофе. А ты что-нибудь будешь?

– Водички выпила бы.

Нора смотрела вслед изящной длинноногой Бри. Странно, что ей захотелось пригласить к себе не кого-нибудь, а сестру, свою полную противоположность, извечного врага, но между тем это так.

Двадцатилетняя Бри была настолько решительна и уверена в себе, что Нора временами ощущала себя младшей из сестер. Три года назад, еще школьницей, Бри сбежала с фармацевтом из дома напротив и выскочила за него замуж. Соседи винили во всем фармацевта: все-таки вдвое старше, мог бы и не творить подобных глупостей. Говорили, что Бри выросла такой бунтаркой оттого, что еще подростком лишилась отца. Крайне уязвимый возраст, качали головами люди, предсказывая, что вся история закончится очень скоро и очень плохо. Так и случилось.

Но ошибся тот, кто полагал, будто неудавшийся брак заставит Бри притихнуть. Не те наступили времена. Вопреки ожиданиям, младшая сестричка не вернулась домой пристыжен ной и раскаявшейся, а подала документы в университет и сократила имя Бригитта до Бри. Ей нравилось звучание: сверкает, словно бриллиант, говорила она.

Их мать, убитая скандальным замужеством и не менее скандальным разводом младшей дочери, приняла предложение руки и сердца пилота «Транс Уорлд Эрлайнз» и переехала в Сент-Луис, а дочерям предоставила самим решать свою судьбу. «Хоть одна из моих девочек ведет себя прилично», – сказала она, оторвавшись на минуту от упаковки фарфора. Стояла осень, сильно посвежело, с деревьев золотым дождем сыпались листья. Светлые волосы матери были уложены пышным облаком, тонкие черты лица смягчились под влиянием нахлынувших чувств. «Ты и не представляешь, Нора, как я благодарна судьбе за такую хорошую дочь. Даже если ты никогда не выйдешь замуж, ты все равно останешься леди». Нора – она упаковывала портрет отца в рамке – покраснела от бессильного негодования. Тоже шокированная нахальной смелостью Бри, она возмущалась тем, что правила жизни изменились и сестре все более или менее сошло с рук – замужество, развод, скандал.

Она ненавидела все то, во что вовлекла их Бри.

И отчаянно жалела, что не решилась первой.

Впрочем, ей бы и в голову не пришло ничего подобного. Она всегда была хорошей девочкой – по призванию. Тянулась к отцу, милейшему, безалаберному человеку, овцеводу, который целыми днями либо читал журналы в комнатушке под самой крышей, за закрытой дверью, либо пропадал на опытной станции среди раскосых и желтоглазых овец. Нора любила его и всю жизнь стремилась как-то возместить его невнимание к семье, оправдать перед матерью, разочарованной браком с совершенно чуждым ей человеком. После его смерти желание исправить окружающий мир только усилилось, и Нора жила, будто по накатанной колее катила: послушно училась, делала лишь то, чего от нее ждали. После окончания школы полгода проработала на телефонной станции. Работа ей не нравилась, и она радостно бросила ее, выйдя замуж за Дэвида. Знакомство в бельевом отделе универмага Вольфа Уайла и стремительная, пусть скромная, свадьба были самыми эксцентричными поступками ее жизни.

Жизнь Норы, обожала повторять ее младшая сестричка, – форменное телевизионное «мыло». «Для тебя – в самый раз, – заявляла она и небрежным жестом откидывала за спину длинные волосы, позвякивая широкими серебряными браслетами едва ли не до локтя. – А я бы не вынесла. С катушек съехала бы через неделю. Через день!»

Нора злилась, презирала Бри, завидовала ей, но молчала. Бри прослушала курс по Вирджинии Вульф, съехалась с менеджером ресторана в Луисвилле – и пропала, перестав даже изредка заглядывать в гости. Как ни странно, все изменилось, когда Нора забеременела: Бри снова начала появляться – то пинетки принесет нарядные, то браслетики на ногу серебряные, из индийской лавки в Сан-Франциско. Узнав, что Нора не одобряет молочные смеси, притащила ротапринтную копию советов по грудному вскармливанию. К тому времени Нора уже радовалась сестре, ее милым, непрактичным подаркам и моральной поддержке: в 1964 году кормление грудью считалось чем-то радикальным, и добыть о нем сведения было трудно. Мать Норы и Бри наотрез отказалась обсуждать подобную тему и слышать не желала ни о чем подобном, а женщины из швейного кружка Норы рассказывали, как кормили в ванной, чтобы их никто не видел. К счастью, Бри, услышав об этом, только фыркнула: «Тоже мне скромняги! Плюнь и разотри».

Словом, Нора была благодарна Бри за поддержку, однако временами ее начинали одолевать тайные сомнения. В мире ее сестры, существовавшем где угодно – в Калифорнии, Париже, Нью-Йорке, – только не здесь, молодые женщины расхаживали дома полуголыми, фотографировались с младенцами, припавшими к огромной груди, без смущения расписывали пользу грудного молока. Это совершенно естественно: мы ведь млекопитающие, такова наша природа, твердила Бри, но самая мысль о себе как о млекопитающем, с инстинктами и «сосательным рефлексом» (ничуть не лучше «совокупления», принижение прекрасного до уровня коровника), заставляла Нору краснеть, и ей хотелось выбежать из комнаты.

Сейчас Бри вернулась в комнату с подносом: кофе, свежий хлеб, масло. Наклонившись, поставила на столик возле Норы высокий стакан воды со льдом, и волосы накрыли ей плечи. Затем скользящим движением опустила поднос на кофейный столик и устроилась на кушетке, подобрав под себя длинные, матово-белые ноги.

– Дэвид ушел?

Нора кивнула:

– Я даже не слышала, как он встал.

– По-твоему, это хорошо, что он так много работает?

– Да, – твердо сказала Нора. – Доктор Бентли переговорил с другими врачами больницы, те были готовы распределить между собой нагрузку Дэвида, чтобы он побыл дома. Он отказался. Думаю, работа для него сейчас – самое лучшее.

– Неужели? А как же ты? – спросила Бри, с аппетитом откусывая бутерброд.

– Я? Нормально. Честное слово.

Бри недоверчиво махнула свободной рукой.

– А тебе не кажется…

Нора перебила ее, не дожидаясь, когда сестра опять примется критиковать Дэвида:

– Хорошо, что ты со мной, а то и поговорить не с кем.

– Глупости. Вечно полон дом народу, и все готовы с тобой общаться.

– Я родила близнецов, – тихо произнесла Нора, вспоминая сегодняшний сон, голую мерзлую землю и свои отчаянные поиски. – А никто даже не вспоминает о моей девочке. Ведут себя так, будто я должна быть счастлива, потому что у меня есть Пол, будто одна жизнь может заменить другую. Но у меня родились близнецы. У меня была еще и дочь…

Она осеклась – горло перехватило.

– Всем очень грустно, – ласково возразила Бри. – Все и радуются за тебя, и печалятся одновременно. Просто не знают, как выразить, вот и все.

Нора пристроила уснувшего Пола у себя на плече, ощутив на шее тепло от его дыхания, и стала поглаживать спинку, маленькую, не больше ее ладони.

– Я понимаю, – отозвалась она. – Понимаю… но все равно.

– Дэвид не должен был сразу выходить на работу, – сказала Бри. – Прошло всего три дня.

– Работа отвлекает его от тяжелых мыслей, – заступилась Нора за мужа. – Если б я работала, тоже вышла бы.

– Ничего подобного! – Бри помотала головой. – Ты не вышла бы. Только без обид, сестричка, – твой Дэвид закрылся в своей скорлупе, скрывает свои чувства, а ты пытаешься заполнить пустоту и все поправить. Да только не получается.

Нора смотрела на сестру, гадая, какие чувства прятал от нее фармацевт. При всей ее открытости Бри упорно молчала о своем коротком замужестве. Сейчас Нора была склонна согласиться с ней, но считала себя обязанной оправдывать Дэвида, ведь он, забыв о собственном горе, позаботился обо всем: о месте на кладбище, где кто-то похоронил их дочь, о том, чтобы известить знакомых и вообще как можно скорее зашить рваные края их трагедии.

– Каждый переживает по-своему. – Нора протянула руку и открыла жалюзи. Небо стало ярко-голубым, а почки на деревьях за прошедшие несколько часов, казалось, набухли еще сильнее. – Только знаешь, Бри, я очень жалею, что не видела ее. Всех это жутко коробит, а мне хотелось бы. Прикоснуться бы хоть разок…

– Меня не коробит, – тихо промолвила Бри. – Мне это совершенно понятно.

Повисло молчание, которое неуклюже нарушила Бри, предложив Норе оставшийся на подносе ломоть хлеба с маслом.

– Не хочу, – привычно соврала Нора.

– Тебе нужно есть! Лишний вес исчезнет сам собой, не волнуйся. Это одно из величайших невоспетых преимуществ кормления грудью.

– Невоспетых? – Нора подняла брови. – Ты только и делаешь, что поешь.

Бри рассмеялась:

– Пожалуй.

– Нет, в самом деле… – Нора потянулась за стаканом с водой. – Я рада, что ты здесь.

– Здрасьте, – смешалась Бри, – где же мне еще быть?

От головенки Пола шло приятное тепло, тонкие темные волосы щекотали шею Норы. Скучает ли он по своей сестричке, думала она, по спутнику почти всего своего короткого существования? Ощущает ли пустоту рядом? Будет ли его преследовать чувство утраты? Поглаживая голову сына, она смотрела в окно. На небе, далеко за деревьями, висел бледнеющий, едва заметный шар луны.

* * *

Пока сын спал, Нора приняла душ, затем примерила и отвергла три разных наряда: юбки врезались в талию, брюки трещали на бедрах. Она всегда была миниатюрной, стройной, хорошо сложенной; нынешняя несуразность фигуры, вполне объяснимая, тем не менее поражала и огорчала ее. Отчаявшись втиснуться во что-нибудь приличное, Нора снова влезла в старый, длинный и благословенно просторный синий джемпер, который таскала всю беременность и клялась больше не брать в руки. Одетая, но по-прежнему босиком, она отправилась бродить по дому. Комнаты, будто следуя примеру ее собственного тела, вышли из-под контроля, в доме царил беспорядок, разор. Мшистая пыль повсюду, брошенная одежда буквально на всех поверхностях, с незастеленных кроватей неряшливо свисают покрывала, окна мутные. В пыли на туалетном столике остался чистый след – Дэвид ставил вазу с нарциссами, лепестки которых уже пожухли. Через день на смену Бри приедет мать. При мысли о ней Нора беспомощно опустилась на край кровати. В руках она вяло держала галстук Дэвида. Беспорядок в доме давил на нее тяжелым прессом, казалось, даже солнечный свет приобрел вес. Нора не находила сил бороться с хаосом. Хуже того – и печальней, – ей это было безразлично.

В дверь позвонили; по комнатам быстрым эхом простучали шаги Бри.

Нора сразу узнала голоса. Еще мгновение она сидела на кровати в полнейшем бессилии, думая, как бы с помощью Бри отослать гостей. Но голоса зазвучали ближе, у лестницы, потом опять стали тише: все прошли в гостиную. Вечерний кружок из ее церкви, с дарами для новорожденного. Нора принимала гостей уже дважды, из швейного кружка и клуба росписи по фарфору. Они забили холодильник гостинцами и передавали Пола из рук в руки, точно трофей. Норе не раз самой доводилось участвовать в подобных мероприятиях, и сейчас она в ужасе понимала, что испытывает вовсе не благодарность, а досадливое раздражение: распорядок дня нарушен, на деликатесы ей плевать – аппетита вовсе нет, – зато придется рассылать благодарственные письма.

Бри уже звала ее снизу. Нора спустилась, не потрудившись накрасить губы или хотя бы причесаться. И по-прежнему была босиком.

– У меня жуткий вид, – вызывающе объявила она, входя в комнату.

– Ничего подобного, – поспешила заверить Рут Старлинг и похлопала по дивану рядом с собой, однако Нора со странным удовлетворением отметила, какими взглядами обменялись остальные. Затем послушно села, скрестив ноги у щиколоток и сложив руки на коленях, – ни дать ни взять примерная первоклассница.

– Пол только что заснул. Я не стану его будить. – В ее голосе прозвучала злость, даже агрессия.

– Ничего страшного, дорогая, – ответила Рут, дама без малого семидесяти лет, с тонкими, серебристыми, тщательно уложенными волосами. Муж, с которым она прожила полвека, умер год назад. «Чего ей стоит теперь, – мелькнула у Норы мысль, – следить за собой и выглядеть веселой?» – Вам столько всего пришлось пережить, – добавила Рут.

И вновь Нора ощутила присутствие своей дочери, совсем близко, чуть за пределами поля зрения, и с трудом поборола вспыхнувшее желание взбежать наверх и проверить сына. «Я схожу с ума», – думала она, глядя в пол.

– Хотите чаю? – с натужным воодушевлением предложила Бри и, не дожидаясь ответа, скрылась в кухне.

Нора изо всех сил старалась сосредоточиться на разговоре: хлопок или лен предпочтительнее для больничных подушек, что говорят прихожане о новом пасторе, следует ли отдавать одеяла Армии спасения. Затем Салли сообщила новость: вчера ночью Кэй Маршалл родила девочку.

– Семь фунтов ровно. Кэй выглядит отлично. И девочка – чудо! Назвали Элизабет, в честь бабушки. Говорят, роды прошли легко.

Все молчали, сообразив, что произошло. Норе казалось, будто тишина вырастает из ее груди, ширится, кругами расплывается по комнате. Салли, вспыхнув, подняла расстроенный взгляд.

– Ой, – пролепетала она. – Нора. Прости.

Нора хотела ответить, чтобы все снова пошло своим чередом, почти уже нашла правильные слова, да только голос куда-то пропал. Она сидела, онемев, и ее молчание стремительно превращалось в озеро – нет, в океан, грозивший утопить их всех.

– Что ж… – бодро проговорила Рут, нарушив тяжкую паузу, – храни вас Бог, Нора. Вы наверняка падаете с ног от усталости. – Она извлекла пухлый сверток в яркой обертке, с гроздью тонких завитых ленточек. – Мы объединили усилия, решив, что недостатка в булавках для подгузников вы уже не испытываете.

Напряжение спало, женщины рассмеялись. Нора тоже улыбнулась, разорвала обертку и открыла коробку: кресло-качалка для малыша – тканевое сиденье на металлической рамке, – каким она однажды восхищалась в доме приятельницы.

– Понятно, Полу до него еще расти несколько месяцев, – заметила Салли, – но зато как время придет, лучше ничего не придумаешь!

– И еще кое-что… – Флора Минтон поднялась со своего места с двумя мягкими свертками в руках.

Флора была старше других в кружке, даже старше Рут, но бодра и неизменно активна: вязала одеяльца для всех новорожденных прихода. Подозревая, что у Норы могут родиться близнецы – «очень уж большой живот», – Флора связала два одеяльца, неутомимо щелкая спицами на вечерних собраниях в церкви, пока все пили кофе. Нитки тянулись из сумки, набитой мотками нежной меланжевой пряжи, пастельно-желтой и зеленой, нежно-розовой и голубой. «Уж не поручусь, кто там, мальчики или девочки, – шутила Флора, – но точно близнецы!» Никто не принимал ее слова всерьез.

Нора, еле сдерживая слезы, приняла подарки и открыла первый сверток. Знакомая мягчайшая шерсть легла ей на колени, и умершая дочь опять оказалась рядом. Нора вспыхнула от благодарности к Флоре – с мудростью, присущей всем бабушкам, та точно знала, что нужно делать. Нора развернула второй сверток; ей не терпелось взять в руки второе покрывальце, такое же разноцветное и пушистое.

– Немножко великоват, – извиняющимся тоном сказала Флора, когда на коленях Норы оказался вязаный комбинезончик. – Но это не страшно – детишки так быстро растут…

– А где второе одеяло? – вырвалось у Норы. Она услышала собственный голос, резкий, будто крик птицы, и страшно изумилась: всю жизнь ведь славилась своей сдержанностью, ровным темпераментом, взвешенными решениями. – Где одеяльце моей девочки?

Флора, покраснев, оглянулась на остальных, ища поддержки. Рут взяла руку Норы и крепко сжала. Нора ощутила на удивление гладкую кожу и крепкие пальцы. Дэвид когда-то говорил ей названия костей пальцев, но они испарились из памяти. Сейчас она вообще ничего не помнила и не хотела знать – она могла только плакать.

– Ну-ну-ну, дорогая… У вас прелестный мальчик, – бормотала Рут.

– У него была сестра!

Все эти женщины так добры, они пришли из наилучших побуждений. Им грустно за нее, а от того, как она себя ведет, с каждой секундой становится еще грустнее. Что с ней происходит? Она всегда старалась поступать правильно.

– Ее звали Феба! Я хочу, чтобы кто-нибудь назвал ее по имени. Слышите? – Нора подскочила на ноги. – Хочу, чтобы вы помнили ее имя!

Дальше холодный компресс на лбу и чьи-то руки, уложившие ее на диван. Ей велели закрыть глаза. Она закрыла. Слезы текли из-под сомкнутых век, как из неиссякаемого источника, она не могла остановиться. Вокруг опять зазвучали голоса, они кружились снежинками на ветру, – дамы решали, что делать. Ничего удивительного, сказал кто-то. После родов, даже если все замечательно, несколько дней бывает депрессия. Позвоним Дэвиду, предложил другой голос, но тут появилась Бри и очень любезно и спокойно выпроводила всех за дверь. Лишь когда гости ушли, Нора открыла глаза и увидела Бри в своем фартуке; пояс, прошитый волнистой тесьмой, был ей великоват и свободно болтался на тонкой талии.

Связанное Флорой Минтон одеяльце валялось на полу вместе с оберточной бумагой. Бри подняла его, перебирая пальцами нежную шерсть. Нора вытерла глаза, всхлипнула:

– Дэвид говорит, у нее были черные волосы. Как и у братика.

Бри остановила на ней внимательный взгляд:

– Ты ведь хотела заказать поминальную службу. Так чего ждать? Позвони прямо сейчас. Ее душа должна успокоиться.

Нора покачала головой:

– Наверное, Дэвид и все остальные правы: нужно думать о ребенке, который жив.

Бри дернула плечом.

– Но у тебя не получается. Чем больше ты стараешься не думать о ней, тем больше думаешь. И вообще, Дэвид всего лишь врач, а не истина в последней инстанции. Не Господь бог.

– Знаю.

– Иногда я в этом сомневаюсь.

Нора промолчала. На полированном деревянном полу играли замысловатые тени от крон деревьев, вырезавших узоры в потоке света. Глухо тикали часы на каминной полке. Норе хотелось рассердиться, но злости не было. Мысль о поминальной службе прогнала апатию, которая терзала ее после больницы.

– Быть может, ты и права, – задумчиво произнесла она. – Не знаю. Что-нибудь совсем скромное. Тихое.

Бри протянула ей телефонную трубку:

– Давай, действуй.

И Нора, набрав полную грудь воздуха, приступила к делу. Позвонив новому пастору, с удивлением услышала собственные объяснения: небольшая церемония, да-да, желательно вне стен церкви, во дворике. Да, независимо от погоды. В память о Фебе, моей дочери, умершей при рождении. Следующие два часа она повторяла эти слова снова и снова: флористу и служащей отдела объявлений местной газеты, знакомым по швейному кружку, взявшим на себя изготовление искусственных цветов. И с каждым новым звонком в ней росло, расцветало спокойствие – сродни тому, которое она испытывала, когда Пол приникал к ее груди, восстанавливая ее связь с миром.

Бри ушла на занятия, а Нора вновь отправилась бродить по дому, на сей раз оглядывая его хозяйским глазом. Послеполуденный свет косо падал в окно спальни, безжалостно высвечивая каждую мелочь в хаосе. Она видела этот разор не первый день, не испытывая никаких эмоций, а сейчас, впервые после родов, вместо равнодушия почувствовала прилив сил. Она аккуратно застелила постель, открыла окна, вытерла пыль. Сбросив джемпер для беременных, долго рылась в шкафу и все же отыскала свободную юбку и блузку, которая не натягивалась на груди. Хмурясь, осмотрела себя в зеркале: все равно толстая и неуклюжая – но уже лучше. Нашла время и для волос, сто раз прошлась по ним щеткой, в которой собралась масса выпавших волосков, целое золотистое гнездо. Гормоны постепенно приходили в норму, а преимущества беременности стремительно исчезали. Нора знала, что так случится, и все равно ей захотелось плакать.

«Довольно, – одернула она себя, мазнув по губам помадой и часто моргая, чтобы прогнать слезы. – Хватит нюнить, Нора Эшер Генри».

Набросив поверх блузки свитер, она спустилась вниз и сунула ступни в бежевые туфли на плоской подошве. Слава богу, хоть ноги наконец-то перестали отекать.

Заглянув к малышу – все еще спит, дыхание не слышно, но ощущается на кончиках пальцев, – Нора достала из морозилки и поставила в духовку запеканку, накрыла на стол, откупорила бутылку вина. И как раз выбрасывала увядшие цветы, брезгливо морщась от прикосновения к размякшим стеблям, когда стукнула входная дверь. Сердце Норы забилось чаще. Послышались шаги Дэвида, затем и сам он остановился на пороге. Темный костюм свободно висел на его худощавой фигуре, лицо раскраснелось от ходьбы. Он явно устал – и явно рад, поняла Нора, рад прибранному дому, ее облику в знакомой, но забытой одежде, запаху готовящейся еды. В руках он держал свежие нарциссы из сада. Она поцеловала его в прохладные губы.

– Привет, – улыбнулся он. – Кажется, ты неплохо провела день.

– Да. Очень даже неплохо.

Главная новость дня так и рвалась с языка, однако для начала Нора налила мужу виски, чистого, как он любил. Потом вымыла салат и выключила воду.

– А ты как?

Подперев плечом кухонный шкафчик, Дэвид пригубил виски.

– Нормально. Много дел. Извини, что исчез ночью. Срочно вызвали – больной с инфарктом. К счастью, выкарабкается.

– А ты при чем? – удивилась она.

– Он упал с лестницы, сломал большую берцовую кость. Малыш спит?

– Нора глянула на часы и вздохнула:

– Пора поднимать, иначе режима не добиться.

– Я сам.

Дэвид ушел, забрав с собой цветы. Вскоре наверху зазвучали его шаги, и Нора представила, как он склоняется над Полом, легонько гладит по лбу, касается крохотной ручки. Через несколько минут, однако, Дэвид вернулся – без сына, но сменив костюм на джинсы и свитер.

– Так сладко спит, жалко будить!

Они прошли в гостиную, рядышком опустились на диван, и все вдруг стало как прежде: они вместе, а вокруг – простой, понятный мир, полный обещаний. О предстоящей церковной службе Нора хотела сообщить за ужином, но не удержалась – стала рассказывать, какую простую церемонию заказала, какое объявление поместила в газете. С каждым ее словом взгляд Дэвида становился все более напряженным, затравленным. Нора умолкла. Казалось, с него упала маска и перед ней был незнакомец, чьих реакций она не умела предугадать. Таким мрачным она его еще никогда не видела и не понимала, что творится у него в голове.

– Тебе… все это не нравится… – осторожно сказала она.

– Дело не в том.

Его глаза, его голос источали горе. Ей страстно захотелось утешить мужа, она готова была немедленно все отменить – и отменила бы, если бы не ощущение, что апатия, которую ей с таким трудом удалось побороть, медленно вползает в комнату.

– Мне сразу стало легче, – пробормотала Нора. – Значит, я все сделала правильно?

– Да-да… Все правильно. – Он как будто хотел что-то добавить, но вместо этого встал, подошел к окну и уставился в темноту небольшого парка на другой стороне улицы. – Но черт побери, Нора! – низко и хрипло бросил он, не оборачиваясь. Она испугалась: в его голосе кипел гнев, и никогда прежде он не говорил с ней таким тоном. – Откуда такое упрямство? Почему ты не посоветовалась со мной, прежде чем давать объявление в газеты?

– Наша дочь умерла! – Теперь уже и Нора разозлилась. – В смерти нет ничего стыдного-к чему секреты?

Плечи Дэвида словно окаменели. Незнакомец с коралловым халатом в универмаге Вольфа Уайла показался ей старым другом, встреченным после долгой разлуки. Сейчас, после года совместной жизни, она чувствовала, что совсем не знает его.

– Дэвид… что с нами происходит?

Он упорно смотрел в окно. Комната наполнилась запахами мяса и картошки. Нора вспомнила про ужин в духовке, и у нее заурчало в животе от голода, который она целый день гнала прочь. Наверху захныкал Пол, но она не двинулась с места – ждала ответа.

– Ничего с нами не происходит, – выдавил наконец Дэвид и повернулся к ней. В его глазах по-прежнему плескалось горе и что-то еще – решимость? – Нора не поняла. – Ты делаешь из мухи слона, – добавил он. – Хотя, полагаю, это вполне объяснимо.

Холод. Отчужденность. Покровительственный тон. Малыш плакал все сильнее. Подстегнутая гневом, Нора резко развернулась и полетела наверх. Взяла ребенка на руки и переодела – нежно, очень нежно, хоть ее и трясло от злости. Затем – кресло-качалка, спешно расстегнутые пуговицы блузки, блаженное избавление от пожара в груди. Нора закрыла глаза. Судя по звуку шагов, Дэвид внизу расхаживал по комнатам. Он-то видел лицо их дочери, он-то к ней прикасался.

Служба состоится, несмотря ни на что. Даже если это нужно только мне, решила Нора.

Пол звучно причмокивал, свет за окнами меркнул, и Нора постепенно успокаивалась, опять становилась тихой, широкой рекой, вбирающей в себя мир и легко несущей его в своих водах. За стенами дома незаметно, бесшумно росла трава, плели свои сети паучки, бился в небе пульс птичьего полета. Это свято, вдруг подумала Нора, которую ребенок у груди и ребенок в земле объединили со всем живущим и когда-либо жившим. Прошло много времени, прежде чем она открыла глаза и поразилась сгустившейся темноте и красоте всего вокруг. Прекрасно было маленькое овальное пятно света на полу – отражение стеклянной дверной ручки; новое одеяльце Пола, связанное с такой любовью, мягкой волной спадающее с кроватки; нарциссы на комоде – знак внимания Дэвида, нежные, почти светящиеся, впитавшие свет из коридора.

IV

Когда отзвуки крика Каролины растворились в тишине над автостоянкой, она захлопнула дверцу автомобиля и засеменила было по слякоти к магазину, но тут же метнулась обратно за Фебой. Слабенькие детские всхлипы подгоняли Каролину, скользившую по широким прямоугольникам света к автоматическим дверям, откуда она не так давно вышла. Заперто. Каролина стучала, звала; ее голос сливался с плачем Фебы. За стеклом тянулись ярко освещенные ряды полок. Никого. Тускло поблескивали банки, недалеко от окна стояло забытое ведро со шваброй. Каролина на несколько долгих мгновений застыла, слушая, как заливается Феба и ветер гнет ветки деревьев. Затем взяла себя в руки и направилась к заднему входу. Металлическая дверь погрузочной платформы была закрыта, но Каролина все же поднялась, скривившись: в нос ударила вонь от гниющих под грязным талым снегом овощей. Каролина изо всех сил пнула дверь ногой, испытав такую радость от гулкого эха, что продлила удовольствие и колотила в чертову дверь, пока не выдохлась.

– Даже если там кто и есть, красавица, в чем я лично сомневаюсь, вряд ли они откроют.

Обернувшись, Каролина увидела обладателя голоса на наклонном пандусе, по которому тягачи с тележками заезжали на разгрузку. Даже на расстоянии было заметно, что человек внизу ну очень большой. Объемистое пальто, вязаная шапка. Руки в карманах.

– У меня ребенок плачет, – брякнула она очевидное, поскольку Феба не унималась. – А аккумулятор сел. Внутри, у главного входа, есть телефон, только как до него добраться?

– Сколько ребенку?

– Только сегодня родился, – вновь бездумно, на взрыде пролепетала Каролина. Смешно: беспомощные дамочки всегда вызывали у нее презрение, а между тем именно в этой роли она и выступала.

– На дворе суббота, и уже вечер. – Его слова перелетели через разделявшее их грязно-белое слякотное пространство. – Все автомастерские наверняка закрыты.

Каролина молчала.

– Послушайте, мэм, – медленно заговорил он невозмутимым, веским, как якорь, тоном. Нарочно так говорит, успокаивает, поняла Каролина. Небось принял за сумасшедшую. – Я бы подзарядил, да вот, как на грех, кабели оставил приятелю дальнобойщику, так что в этом смысле ничем помочь не смогу. Однако же на улице, сами видите, холодно. Поэтому предлагаю посидеть у меня в кабине. Там тепло. Я пару часов назад привез сюда молоко и решил обождать – глянуть, как себя погодка поведет. Короче, мэм, если не против, милости прошу ко мне. Пораскинете мозгами, чего дальше делать. – Не дождавшись ответа, он прибавил: – Я ж о малом вашем пекусь.

На другом краю стоянки приткнулся трейлер с темной блестящей кабиной и работающим двигателем. Раньше она не обратила на него внимания. Длинный тускло-серебристый прицеп казался стеной на краю обитаемого мира. Феба судорожно вздрогнула, переводя дыхание, и снова зашлась плачем.

– Ладно, спасибо. Только ненадолго, – решилась Каролина и осторожно обошла валявшиеся на бетоне почерневшие луковицы.

Ее спаситель протянул ей руку от края пандуса, чтобы помочь спуститься. Она приняла помощь, не слишком довольная собой, но в то же время с благодарностью: туфли скользили по гнилым овощам и волглому снегу. Оказавшись рядом, Каролина подняла глаза и заглянула ему в лицо: густая борода, шапка до бровей, глаза добрые, темные. Потеха, сказала она себе, бок о бок с ним пересекая парковку. Идиотизм. По меньшей мере глупость. Он может оказаться маньяком-убийцей. Но правда заключалась в том, что ей было плевать. Она слишком устала.

Он помог ей забрать все необходимое из машины и устроиться в трейлере; подержал Фебу, пока Каролина забиралась в кабину, затем передал ей в руки. Каролина налила из термоса в бутылочку молочную смесь. Феба до того накричалась, что несколько минут не могла взять соску, да и после сосала с трудом. Каролина нежно гладила ее по щеке, и малышка наконец зачмокала.

– Странная штука, верно? – заговорил мужчина, когда малышка затихла. Он уже сидел на водительском месте. Двигатель уютно урчал, как большая кошка; за лобовым стеклом до самого горизонта простиралась ночь. – Такой снегопад в Кентукки, я имею в виду.

– Раз в несколько лет случается, – отозвалась Каролина. – Вы не здешний?

– Из Экрона, Огайо, – ответил он. – Вернее, оттуда родом. Но вот уж пять лет, как начал колесить по свету, так что теперь, считай, человек мира.

– Не скучно одному?

Каролина вспомнила свои одинокие вечера в четырех стенах. Неужели это она спокойно беседует с незнакомым человеком? Странное, волнующее ощущение, как будто поверяешь свои тайны случайному попутчику в автобусе или поезде.

– Бывает, – признался он. – Такая уж работенка. Но и встречи занятные случаются. Вот как сегодня.

Блаженствуя в тепле кабины, Каролина откинулась на спинку высокого, удобного сиденья. Снежинки густо кружились в свете фонарей. Автомобиль Каролины стоял посреди асфальтовой площадки, сиротливый, запорошенный снегом.

– Куда путь держите? – поинтересовался мужчина.

– Всего-навсего в Лексингтон. На трассе, в нескольких милях отсюда, была громадная пробка из-за аварии. Я хотела сэкономить время и силы, ну и свернула.

На лицо ее собеседника падал мягкий свет фонаря. Мужчина улыбнулся. Каролина, к своему удивлению, тоже улыбнулась, и оба рассмеялись.

– Благими намерениями?… – сказал он.

Каролина кивнула.

– Слушайте, – помолчав, предложил он, – коль уж вам всего-навсего в Лексингтон, могу подбросить до дома. Там найдется где поставить трейлер? А завтра… нет, завтра воскресенье, значит, в понедельник с утра позвоните, чтобы вашу машину отбуксировали. Здесь-то она будет в безопасности.

Фонарь освещал и крохотное личико Фебы. Мужчина вытянул руку и очень нежно прикоснулся к лобику малышки крепким пальцем. Каролине нравились его застенчивость, спокойные манеры.

– Было бы здорово, – согласилась она. – Если вас не очень затруднит.

– Да ни черта подобного, – ответил он. – Извиняюсь за свой язык. Мне по пути.

Ал принес из ее машины остальные вещи: пакеты с продуктами, одеяла. Незнакомца, как оказалось, звали Ал; Альберт Симпсон. Пошарив на полу кабины, он извлек из-под сиденья вторую крышку от своего термоса, аккуратно вытер носовым платком и налил Каролине кофе. Она прихлебывала горячий напиток, радуясь темноте, теплу и обществу человека, который ничего о ней не знает. Она чувствовала себя в безопасности и была до странности счастлива, несмотря на духоту, запах грязных носков и свалившуюся на нее проблему в облике чужого ребенка. Ал вел машину, развлекая Каролину историями из своей кочевой жизни о том, как грузовики застревают на дороге из-за ливней, как колеса наматывают мили, когда едешь и едешь ночь за ночью.

Каролина задремала, убаюканная теплом, шорохом шин и калейдоскопом снежинок в свете фар. На стоянке перед ее многоэтажным домом трейлер занял сразу пять мест. Ал помог ей выбраться из кабины и, оставив двигатель включенным, понес ее вещи к подъезду, а Каролина с Фебой на руках пошла следом. В окне нижнего этажа дрогнула занавеска – Люси Мартин, неисправимая шпионка, как всегда, на посту. Каролина на миг приостановилась, у нее вдруг закружилась голова. С виду все осталось прежним, но она уже не была той женщиной, которая вышла отсюда прошлой ночью и по снегу зашагала к машине. Она преобразилась – до такой степени, что сейчас наверняка и в квартиру войдет в другую, по-другому обставленную и освещенную. Однако ключ привычно скользнул в замок, и, как обычно, замок заело на полобороте. Открыв дверь, Каролина внесла Фебу в комнату, знакомую до мельчайших подробностей. Добротный темно-коричневый ковер, клетчатый диван и кресло, купленные на распродаже, журнальный стол со стеклянной столешницей, роман, который она читала перед сном, – «Преступление и наказание», – заложенный закладкой. Она оставила Раскольникова и Соню на сцене признания, видела их во сне на холодном чердаке, проснулась от телефонного звонка – и вылетела на засыпанную снегом улицу.

Ал топтался на пороге, заполняя собой проем. Он мог быть серийным убийцей, насильником, мошенником. Кем угодно.

– Тут вот у меня диван, – сказала Каролина. – Сегодня он в вашем распоряжении.

После секундного колебания Ал шагнул в дом.

– А как же ваш муж? – спросил он, оглядываясь по сторонам.

– Мужа нет… – Сообразив, что опять ляпнула не подумав, Каролина уточнила: – Больше нет.

Ал бросил на нее внимательный взгляд и стащил с головы вязаную шапку, под которой, к удивлению Каролины, обнаружились кудри – темные и взъерошенные. Каролина ощущала странную заторможенность и одновременно перевозбуждение от усталости и выпитого кофе. Ей внезапно захотелось разгадать, какой он видит женщину перед собой – в сестринской форме и расстегнутом пальто, сто лет нечесаную, с ребенком на руках, очень и очень уставших руках.

– Совестно как-то вас стеснять, – пробормотал он.

– Совестно стеснять?! Да если б не вы, я до сих пор торчала бы на стоянке.

Он улыбнулся, молча вышел и через несколько минут вернулся с темно-зеленой парусиновой дорожной сумкой.

– Кто-то глазеет из окна на первом этаже. У вас точно не будет из-за меня неприятностей?

– Это Люси Мартин. – Увидев, что Феба зашевелилась, Каролина вынула бутылочку из нагревателя и капнула молоко на руку, проверяя, согрелось ли. – Жуткая сплетница, уж поверьте. Сегодня на ее улице праздник: благодаря вам день прошел не зря!

Феба не захотела есть, расхныкалась. Каролина принялась ходить по комнате, качая малышку на руках и чуть слышно мурлыча. Не теряя времени, Ал разложил и застелил диван – по-армейски ловко и опрятно. Когда Феба наконец успокоилась, Каролина кивнула ему, шепотом пожелала спокойной ночи и плотно закрыла за собой дверь спальни: такой человек, как Ал, подумалось ей, непременно заметит отсутствие детской кроватки.

По дороге домой Каролина успела обдумать, как все устроить, и сейчас выдвинула ящик комода, выложила на пол ровные стопки вещей, затем постелила на дно два полотенца, на них – сложенную простыню, подоткнула края и опустила в готовое гнездышко Фебу. Едва Каролина сама оказалась в своей постели, усталость накатила волной, и она мгновенно провалилась в тяжелый, мертвый сон. Она не слышала ни громкого храпа Ала в гостиной, ни шума мусоровозов и снегоуборочных машин на улице – однако мигом подскочила, стоило Фебе среди ночи захныкать. Каролина двигалась в темноте по комнате, будто в толще воды, шевелясь из последних сил, но при этом последовательно выполняла все необходимые действия: сменила подгузник, согрела бутылочку. Она полностью сосредоточилась на малышке и ее насущных, первостепенных, безусловных потребностях. Беззащитному и беспомощному человечку помочь могла только она.

* * *

Утро встретило Каролину морем света и бесподобным запахом яичницы с беконом. Поднявшись и поплотнее запахнув халат, она прикоснулась к щечке мирно спавшей девочки и прошла на кухню.

– Привет! – Ал поднял глаза от тоста, который как раз намазывал маслом. Гость Каролины явно провел расческой по кудрям, однако вид у него был все такой же всклокоченный. На макушке проглядывала проплешина, на шее блестела золотая цепочка с медальоном. – Надеюсь, вы не возражаете, я тут у вас нахозяйничал. Вчера не ужинал.

– Пахнет здорово, – ответила Каролина. – Я тоже зверски голодная.

– Тогда держите, – он протянул ей чашку с кофе. – Выходит, я не зря, сварил побольше. Симпатичная у вас квартирка. Милая, аккуратная.

– Вам нравится? – улыбнулась Каролина. Кофе оказался куда крепче, чем варила она сама. – А я думаю переехать.

Слова прозвучали – и как будто повисли в воздухе, изумив ее до глубины души, но сразу же стали истиной. Одинокий луч падал на темно-коричневый ковер в гостиной и подлокотник дивана. С крыши за окнами капала вода. Каролина много лет копила деньги, мечтая о доме или приключении, и вот пожалуйста: в спальне у нее спит чужой ребенок, за кухонным столом незнакомый мужчина, а ее машина застряла в Версале.

– Подумываю о Питтсбурге, – снова удивила себя Каролина.

Ал разделил яичницу лопаточкой и разложил по тарелкам.

– Питтсбург? Отличный город. А почему туда? – Он поставил тарелки на стол и сел напротив Каролины.

– Там жила семья моей матери. – Как выяснилось, стоит начать врать – и остановиться уже невозможно.

– Знаете, я хотел сказать… Мне очень жаль. – Ал посмотрел на нее своими добрыми темными глазами. – В смысле… насчет отца ребенка. Уж не знаю, что с ним приключилось.

Сама успев забыть о мифическом муже, Каролина тем не менее удивилась, поняв по тону Ала, что тот не поверил. И пришла в восторг: решил, что она мать-одиночка! Завтракали оба молча, лишь изредка обмениваясь репликами: погода, пробки на дорогах, Нэшвилл – следующий пункт назначения Ала.

– Никогда не была в Нэшвилле, – заметила Каролина.

– Правда? Айда на борт, вместе с дочкой, – отозвался Ал.

Шутка, само собой. Но и предложение. Не конкретно ей, но матери-одиночке, которой приходится трудно. И все же Каролина на минутку представила, как выходит за дверь с коробками и одеялами и даже не оглядывается назад.

– Пожалуй, в следующий раз. – Она потянулась за кофе. – У меня тут еще дела.

Ал кивнул:

– Усек. Знаю, как оно бывает.

– Все равно спасибо, – сказала она. – Ценю вашу заботу.

– Всегда с превеликим удовольствием, – серьезно произнес он и поднялся.

Каролина в окно проследила, как он подошел к грузовику, взобрался по ступеням в кабину, обернулся и махнул ей, прежде чем захлопнуть дверцу. Она помахала в ответ, радуясь его легкой и открытой улыбке и не совсем понимая, почему так сжимается сердце. Вспомнилось узкое ложе в задней части кабины, где он отдыхал в рейсе, нежное прикосновение крупной руки к лобику девочки – и Каролине захотелось выбежать вслед за ним, вернуть. Человек, ведущий столь одинокую жизнь, уж конечно сможет сохранить ее тайну, разделить ее страхи и мечты. Но Ал уже завел двигатель – из серебристой выхлопной трубы повалил дым, – виртуозно вырулил на узкую улицу и уехал.

* * *

Следующие сутки Каролина спала и просыпалась, подчиняясь расписанию Фебы, что-то наспех жевала сама – и вновь падала в постель. Странное существование. У нее всегда был пунктик по части регулярного питания, она не позволяла себе перекусывать в неурочное время – подобное сумасбродство, по ее мнению, отличало типичных чудаков-одиночек. Теперь же ела стоя, когда и что придется: хлопья из пакета, мороженое ложкой прямо из картонного ведерка. Она словно попала в некую сумеречную зону между сном и явью, где не надо задумываться о последствиях своих действий, решать судьбу ребенка, спящего в ящике комода, или свою.

В понедельник она поднялась вовремя, чтобы позвонить на работу и сказаться больной. На звонок ответила Руби Сентерс из регистратуры.

– Как ты, дорогая? – спросила она. – Голос у тебя жуткий.

– Кажется, грипп, – ответила Каролина. – Похоже, проваляюсь несколько дней. – И, стараясь, чтобы голос звучал естественно, спросила: – Что новенького? Жена доктора Генри родила?

– Мне-то откуда знать, – сказала Руби. Каролина представила себе ее задумчиво нахмуренный лоб, стол, расчищенный от бумаг и готовый к новому дню, с маленькой вазочкой пластмассовых цветов в углу. – Никого еще нет, только пациенты, но зато человек сто. Видно, мисс Каролина, грипп напал на всех сразу.

Не успела Каролина повесить трубку, как в дверь постучали. Люси Мартин, кто же еще. Удивительно, как это она столько вытерпела.

Люси, в платье с гигантскими яркими цветами на розовом фоне, фартуке с розовыми оборками и пушистых шлепанцах, бесцеремонно вторглась в квартиру, едва приоткрылась дверь, и вручила Каролине половину бананового хлеба в целлофановом пакете.

Считалось, что у Люси золотое сердце, но от одного ее вида у Каролины сводило зубы. Торты, пирожки и прочие деликатесы являлись для Люси пропуском в эпицентр всех житейских драм: смертей, несчастных случаев, болезней, поминок. Что-то было нездоровое в ее неукротимом энтузиазме и откровенной тяге к несчастьям, эдакий налет вуайеризма, и Каролина старалась держаться от нее подальше.

– Видела, видела я вашего гостя! – Люси похлопала Каролину по руке. – Боже ты мой! Какой интересный мужчина! Сгораю от нетерпения, хочу услышать новости первая.

Люси без приглашения уселась на диван – Ал не забыл его сложить, – Каролина присела на краешек кресла, бросив быстрый взгляд на открытую дверь в комнату, где спала Феба.

– Вы часом не заболели, милочка? – продолжала тараторить Люси. – Время-то рабочее.

Каролина смотрела в горящее жадным любопытством лицо, прекрасно понимая: все, что она скажет, быстро облетит весь город и через два-три дня в церкви или магазине ее уже будут расспрашивать о ночном госте.

– Это мой двоюродный брат, – спокойно произнесла Каролина, в очередной раз удивляясь своему новоявленному таланту без запинки врать. Ложь возникала сама собой в готовом виде, и Каролина выдавала сказки не моргнув глазом.

– Я что-то такое и подумала… – разочарованно пробормотала Люси.

– Правильно подумали. – И, нанося упреждающий удар (потом она долго не переставала изумляться этому своему поступку), Каролина продолжила: – Бедный мой Ал – жена его попала в больницу. – Она наклонилась ближе к гостье и понизила голос: – Такой ужас, Люси, вы себе не представляете! Бедняжке всего двадцать пять, а у нее подозревают рак мозга. Она все хворала, хворала, вот Ал и привез ее из Сомерсета, специалистам показать. А у них недавно родилась девочка. Я говорю – поезжай к жене, сиди с ней сколько нужно, днем и ночью, а ребенка оставь со мной. Я ж медсестра как-никак. Ну они и согласились. Надеюсь, вам не мешал ее плач?

У Люси отпала челюсть, а Каролина впервые поняла, какое удовлетворение – какую власть! – дает способность вызывать гром среди ясного неба.

– Кошмар! – обрела наконец дар речи Люси. – Вот несчастье так несчастье!

– Да всего три недели, – невинно ответила Каролина и в порыве вдохновения подскочила: – Секундочку.

Она метнулась в спальню и вынула из ящика комода сверточек с Фебой.

– Ну, разве не красавица? – Она опустилась на диван рядом с Люси.

– Прелесть! – с готовностью подтвердила Люси, дотрагиваясь до крошечной ручки, выглядывающей из-под одеяльца.

Каролина расплылась в улыбке и порозовела от гордости. То, на что она сразу обратила внимание в родильной палате – раскосые глаза, приплюснутый носик, – стало привычным и оттого незаметным. А Люси, не имеющая к медицине отношения, вообще ничего не поняла. Для нее Феба была как все дети: крохотная, трогательная, нуждающаяся в неусыпном внимании.

– Обожаю на нее смотреть, – прошептала Каролина.

– Бедная ее мамочка. – Люси округлила глаза: – А что говорят врачи, она будет жить?

– Кто знает, – ответила Каролина. – Время покажет.

– Ваш кузен, должно быть, в отчаянии.

– Совершенно потерял аппетит! А его жена давно уж ни крошки в рот не берет, – доверительно кивнула Каролина, защитив, таким образом, свой дом от знаменитых кулинарных шедевров неуемной Люси.

* * *

Два дня Каролина не выходила за порог. Мир являлся к ней в виде газет, продуктов из магазина, разносчиков молока, шума дорожного движения. Погода переменилась. Снег исчез так же неожиданно, как выпал; он обрушивался с крыш и пропадал в водостоках. Те дни, разбитые на отрезки бодрствования, запомнились Каролине как череда разрозненных впечатлений: «форд ферлейн» с заряженным аккумулятором, который завезли на стоянку перед домом; солнечный свет, льющийся в мутные окна; темный запах влажной земли; малиновка в кормушке. Случались и вспышки тревоги, но чаще, баюкая на руках Фебу, она поражалась своей абсолютной безмятежности. В одном она не соврала Люси Мартин: смотреть на этого ребенка доставляло ей наслаждение. Особенно нравилось сидеть с малышкой на солнце. Каролина постоянно напоминала себе, что не должна привязываться к девочке, что у той есть папа с мамой и родной дом, а здесь лишь временное пристанище. Каролина, уверенная, что отлично знает доктора Генри, не сомневалась – он осознает свою ошибку. В тот памятный вечер, когда он поднял голову от стола и встретился с ней взглядом, она увидела в его глазах бесконечную способность к состраданию. А значит, оправившись от шока, он обязательно поступит как должно.

Она вздрагивала при каждом телефонном звонке, но прошло три дня, а доктор Генри не объявлялся.

Утром в четверг в дверь постучали. Каролина бросилась открывать, поправляя на ходу платье и прическу, но это оказался посыльный с букетом цветов, темно-красных и бледно-розовых, в белом облаке гипсофилы. Цветы прислал ее субботний ночной гость, добавив благодарственную карточку: «Спасибо за гостеприимство. Постараюсь заглянуть в следующий рейс». Каролина поставила цветы на журнальном столике. Милый знак внимания взволновал ее; пытаясь успокоиться, она схватила газету, до которой руки не доходили несколько дней, и принялась перелистывать страницы, толком ни во что не вдумываясь. Усиление напряженности во Вьетнаме; светская хроника – кто кого и где принимал на прошлой неделе; местные дамы, демонстрирующие новые весенние шляпки. Газета едва не отправилась обратно на столик, когда на глаза Каролине попалось объявление в черной рамке:

Поминальная служба в

память о нашей возлюбленной дочери

Фебе Грейс Генри,

родившейся и умершей 7 марта 1964 года.

Лексингтонская пресвитерианская церковь,

пятница, 13 марта 1964 года, 9:00.

Каролина медленно опустилась на диван. Прочла объявление еще раз, внимательнее. И еще. Даже потрогала его, будто это добавляло ему смысл. Не выпуская газету из рук, прошла в спальню. Феба спала в своем ящике, высвободив из-под одеяла бледную ручку. Родившейся и умершей. Каролина вернулась в гостиную и позвонила на работу. Руби взяла трубку после первого звонка.

– Как я понимаю, ты еще не выходишь? – спросила она. – А у нас тут настоящий дурдом. Кажется, весь город загрипповал. – Руби понизила голос: – Ты слышала? Про доктора Генри и его детей? Родились близнецы, с мальчиком все в порядке, такой красавчик, а девочка мертвая родилась. Жалко его, правда?

– Я… знаю… из газеты. – Губы и язык Каролины одеревенели. – И хотела попросить тебя передать доктору Генри, чтобы он мне позвонил. Скажи, это очень важно. Я прочла в газете, – с нажимом повторила она. – Передай ему, Руби, хорошо? – Она повесила трубку и долго сидела неподвижно, глядя на платан и автомобильную стоянку за ним.

Час спустя он постучал в дверь.

– Н-да, – вместо приветствия вырвалось у Каролины.

Дэвид Генри, понуро сгорбившись, сидел в ее квартире на диване и вертел в руках шляпу. Каролина, в кресле напротив, прожигала его взглядом, словно видела в первый раз.

– Это все Нора… Она дала объявление, – пробормотал он, поднимая голову. Сердце Каролины против воли сжалось от сострадания: его лоб прорезали глубокие морщины, глаза покраснели от бессонницы. – Не посоветовавшись со мной.

– Значит, она уверена, что ее дочь умерла. Вы так ей сказали?

– Я хотел сказать правду – и не смог. Решил, ей будет не так больно.

Каролина подумала о собственной лжи, нанизывающейся одна на другую.

– Я не оставила ее в Луисвилле, – негромко сказала она и кивнула на дверь спальни: – Ваша дочь там. Спит.

Сказала и растерялась: его лицо совершенно побелело. Каролина никогда еще не видела его в таком потрясении.

– Не оставили? – прошипел он возмущенно. – Почему?!

– А вы там были? – в свою очередь спросила Каролина. Перед глазами возникла бледная полуголая женщина, темные волосы, падающие на холодный линолеум. – Вы видели это… заведение?

– Нет. – Он сдвинул брови. – Но отзывы о нем прекрасные. Я уже отправлял туда пациентов и не слышал ни единой жалобы.

– Там сущий ад!

У Каролины отлегло от сердца: он просто не знал, что делает. Ей все еще хотелось его ненавидеть, но она вспомнила, сколько раз он до глубокой ночи сидел в больнице, принимая неимущих пациентов. Из деревни, с гор, тех, кто с трудом добирался до Лексингтона, почти без денег, но с большими надеждами. Коллегам его энтузиазм был не по душе, что ничуть не останавливало доктора Генри. Словом, Каролина знала, что он не подлец, не монстр, даже напротив. Но все-таки… заупокойная служба по живому ребенку? Чудовищно.

– Вы должны сказать жене правду!

Его лицо по-прежнему было бледно, но на нем появилась решимость.

– Нет, поздно! – мотнул головой он. – Поступайте как считаете нужным, Каролина, а я не скажу. Не могу.

Странное дело: после этих слов она прониклась к нему сильнейшей неприязнью и одновременно ощутила невероятную, как никогда и ни с кем, близость. Их связало нечто огромное, связало навсегда, что бы потом ни случилось. Он взял ее руку – жест показался ей естественным, правильным, – поднес к губам, поцеловал. Его губы задержались на ее пальцах; Каролина ощутила на коже теплое дыхание.

Если бы на его лице – когда он отпустил ее руку и поднял голову – она уловила хоть малейший расчет, хоть что-нибудь, кроме боли и смятения, она поступила бы как должно. Сняла бы телефонную трубку, позвонила доктору Бентли или в полицию и выложила все как есть. Но его глаза были полны слез.

– Все в ваших руках, – пробормотал он. – В вашей власти. Я лично по-прежнему считаю, что интернат в Луисвилле – самое подходящее место для такого ребенка. Мне это разрывает сердце, но девочке необходим медицинский уход, а получить его можно только там. Однако вы вправе иметь собственное мнение, и я готов принять любое ваше решение. Если вы сочтете необходимым связаться с властями, я возьму вину на себя. Для вас дело не будет иметь последствий, обещаю.

Он помрачнел, а Каролина впервые задумалась о чем-то помимо ребенка в соседней комнате и связанных с ним сиюминутных забот. Раньше ей не приходило в голову, что их дальнейшая карьера под угрозой.

– Не знаю… – выдохнула она. – Надо подумать. Не представляю, как поступить.

Он достал из кармана бумажник и вытащил оттуда все, что было, – триста долларов. Ее потрясло, что он носит с собой такие огромные суммы.

– Не нужно мне ваших денег, – отрезала она.

– Это не вам. Ребенку.

– Феба. Ее зовут Феба!

Каролина отпихнула банкноты. А ведь свидетельство о рождении осталось незаполненным, вдруг пришла ей в голову мысль. На бланке лишь его подпись… уж очень торопился в то снежное утро Дэвид Генри. Как просто будет впечатать туда имя Фебы и свое.

– Феба, – повторил Дэвид, поднимаясь; деньги остались на столе. – Пожалуйста, Каролина, не делайте ничего, не предупредив меня. Это единственное, о чем я прошу, – сообщите мне о своем решении заранее.

Он ушел – и все стало прежним, обыденным: часы на каминной полке, прямоугольник света на полу с четкими тенями голых ветвей. Пройдет несколько недель, деревья оперятся новыми листьями, и другие тени лягут на пол. Каролина видела все это изо дня в день, так почему сейчас комната показалась чужой, словно она никогда не жила здесь? За много лет Каролина не слишком обросла вещами – от природы была экономна и, кроме того, всегда знала, что ее настоящая жизнь должна пройти совсем в другом месте. Клетчатый диван и кресло очень удобны, она выбрала их по своему вкусу, но и с ними несложно расстаться. Бросить все, думала она, обводя взглядом пейзажи в рамках, плетеную корзинку для газет возле дивана, низкий журнальный столик. Собственная квартира вдруг показалась ей безликой, как приемная в больнице, где люди ждут своей очереди. А что, собственно, она делала здесь все эти годы? Ждала.

Нет, такие мысли до добра не доведут. Наверняка есть иной, не столь мелодраматический способ изменить жизнь. «Не строй из себя Сару Бернар», – как говаривала ее мать, качая головой. Каролина долго не знала, кто такая Сара Бернар, но прекрасно понимала, что имеется в виду: перебор с эмоциями – это плохо и нарушает спокойное течение жизни. Поэтому Каролина следила за своими чувствами, как другие следят за одеждой: складывала и хранила в порядке, чтобы достать в нужный момент, который никак не наступал – вплоть до той секунды, когда она приняла ребенка из рук доктора Генри. Что-то пришло в движение, и она уже нев силах это остановить. Ею владели два чувства, неразделимые, как сиамские близнецы: страх и восторг. Она может уехать хоть сейчас. Начать новую жизнь в новом месте. Собственно, ей придется это сделать, что бы она ни решила насчет малышки. Город слишком мал, в магазин не выйдешь без того, чтобы не наткнуться на знакомого. Каролина представила, как Люси Мартин, тараща глаза, с упоением пересказывает ее выдумки, лицемерно восхищаясь привязанностью к брошенному ребенку. «Несчастная старая дева, – завздыхают соседи, – до чего ж ей хотелось своего малыша».

«Все в ваших руках, Каролина». Лицо Дэвида вмиг постарело, пошло бороздами, как скорлупа грецкого ореха.

* * *

Каролина поднялась очень рано и распахнула окна, впустив в дом свежий воздух наступающего дня и запах весны. Феба дважды за ночь просыпалась, а сейчас спала, и Каролина успела упаковать вещи и еще до рассвета, в темноте, перенесла их в машину. Всего и вещей-то набралось несколько чемоданов, они легко разместились в багажнике и на заднем сиденье. Вот уж поистине, она могла бы по первому вызову сорваться хоть в Китай, хоть в Бирму с Кореей. Это порадовало Каролину – собственная организованность всегда приятна. Вчера уже к полудню она все устроила: мебель пойдет бедным, о квартире позаботится фирма по уборке помещений. Каролина отказалась от коммунальных услуг и доставки газет и уведомила банк о том, что закрывает счета.

Она пила кофе, прислушиваясь, когда внизу хлопнет дверца и заурчит мотор машины Люси. Дождавшись, подхватила Фебу и секунду-другую постояла на пороге квартиры, где провела столько лет, полных надежд, а сейчас казавшихся такими эфемерными, словно их никогда и не было. Наконец твердой рукой закрыла за собой дверь.

Устроив Фебу все в той же коробке на заднем сиденье, Каролина направилась в город; проехала больницу с бирюзовыми стенами и оранжевой крышей, банк, химчистку и свою любимую заправку. У церкви припарковалась и вышла, оставив Фебу спать в машине. В церковном дворе собралось больше народу, чем ожидала Каролина, и она встала с краю, чуть поодаль от всех. Ей был виден затылок доктора Генри и его шея, покрасневшая от холода, и элегантно уложенные, светлые волосы Норы. Каролину никто не замечал. Ее каблуки тонули в мягкой земле на краю дорожки. Она перенесла вес на носки туфель, почему-то припомнив затхлую вонь интерната, где была на прошлой неделе, женщину в комбинации, темные волосы на полу. В тихом утреннем воздухе плыли слова:

Скажу ли: «может быть, тьма скроет меня, и свет вокруг меня сделается ночью».

Каролина просыпалась, не зная, что сейчас, день или ночь. Стояла в темноте у кухонного окна и жевала крекеры. Дни и ночи слились, мирное течение жизни нарушилось раз и навсегда.

Нора Генри вытерла глаза кружевным платочком. Каролина вспомнила, как крепко эта женщина цеплялась за ее руку, рожая сначала одного, потом другого ребенка. Тогда у нее в глазах тоже стояли слезы. Это убьет ее, сказал доктор Генри. А что, если она, Каролина, появится здесь с их живой дочерью на руках? Что, если она оборвет это горе – затем лишь, чтобы вызвать новое, еще большее?

Ты положил беззакония наши пред Тобою и тайное наше пред светом лица Твоего.

Дэвид Генри, слушая псалом, переступил с ноги на ногу. Только сейчас Каролина до конца постигла, что собралась сделать. У нее перехватило горло, она коротко, часто задышала. Гравий под ногами вдруг впился в подошвы туфель, люди, собравшиеся в церковном дворе, поплыли перед глазами, и она испугалась, что сейчас упадет. Там могила, подумала Каролина, когда длинные ноги Норы подогнулись и она встала на колени в грязь. Ветер подхватил ее короткую вуаль, качнул изящную шляпу-таблетку.

Когда мы смотрим не на видимое, но на невидимое: ибо видимое временно, а невидимое вечно.

Каролина следила за рукой священника. Он снова начал читать, и его слова, почти неслышные, казалось, были адресованы не Фебе, а самой Каролине; звучали приговором, который нельзя отменить.

Мы предаем тело ее земле, из которой оно и было взято. Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху: в надежде на воскресение к жизни вечной. Да сохранит Господь ее тело, ставшее Его храмом, до дня воскресения всякой плоти, да озарит ее Своим светом и упокоит ее душу.

Священник помолчал, в кронах деревьев зашуршал ветер. Каролина взяла себя в руки, вытерла глаза носовым платком, коротко тряхнула головой. Потом развернулась и пошла к машине. На личике безмятежно спавшей Фебы играл солнечный луч.

Итак, всякий конец – это начало. Очень скоро Каролина свернула за угол возле гранитной мастерской с рядами могильных памятников и направилась к выезду из Лексингтона. Не странно ли: скопище надгробий у самых, можно сказать, ворот города. Разве не дурной знак? Впрочем, теперь-то ей все равно. У развилки на трассе она выбрала северное направление, на Цинциннати и Питтсбург, вдоль реки Огайо, туда, где прошла часть загадочной жизни доктора Генри. Вторая дорога, на Луисвилль, к интернату для умственно отсталых, исчезла в зеркале заднего вида.

Каролина ехала быстро, бесшабашно; сердце переполнял восторг, яркий, как этот весенний день. Дурные знамения больше ничего не значили. Ребенок, которого она везла с собой, по мнению общества, умер, и она, Каролина Джил, тоже стремительно исчезала с лица земли. Она буквально чувствовала, как становится все легче и легче, а скоро и сама машина словно бы воспарила над безмятежными просторами Южного Огайо. Весь тот солнечный день Каролина ехала на северо-восток и твердо верила в свое будущее. А почему нет? Раз самое плохое с ними уже случилось, то конечно же, конечно худшее уже позади.

1965

Февраль 1965

Босиком, с трудом удерживая равновесие на стуле, Нора цепляла к бронзовой люстре в гостиной розовые бумажные ленточки. Гирлянды из розовых, фиолетовых бумажных сердечек уже свисали над столом, плясали по свадебному сервизу, по его густо-красным розам и золотым каемкам, по кружевной скатерти и льняным салфеткам. Тихо гудела печь. Обрезки папиросной бумаги взлетали вверх, шуршали по ее юбке и с мягким шелестом падали обратно на пол.

Ее сын, одиннадцати месяцев от роду, сидел в углу, рядом со старой виноградной корзинкой, приспособленной под его деревянные кубики. Он только-только начал ходить и весь день с восторгом топал по новому дому в своих первых ботиночках. Что ни комната – то новое приключение! Пол бросал гвоздики в заслонку печи – они так здорово звякали! Он таскал по кухне мешок с костной мукой, оставляя за собой узкий белый след. А сейчас круглыми глазами в упоении следил за бумажными ленточками, яркими и неуловимыми, как бабочки, – вот бы поймать! Поднял круглую попку, держась за стул и перебирая неустойчивыми ножками, ухватил-таки розовую ленточку, дернул. Люстра качнулась. Малыш потерял равновесие, с размаху сел на пол и расплакался, ошеломленный.

– Ах ты моя заинька! – Спрыгнув со стула, Нора подхватила сына на руки. – Ну-ну, ничего, сейчас все пройдет, – приговаривала она, гладя его мягкие темные волосы.

За окном мелькнул и исчез свет фар, хлопнула дверца машины. Тут же зазвонил телефон. Нора с Полом на руках прошла в кухню и сняла трубку в тот самый момент, когда в дверь постучали.

– Алло? – Она прижала губы к гладкому, чуть влажному лобику Пола, одновременно пытаясь разглядеть, кто это к ним приехал, – Бри должна была появиться только через час.

– Миссис Генри?

Звонила медсестра из нового кабинета Дэвида – месяц назад его приняли в штат больницы. Нора ее никогда не видела, но по голосу, теплому и звучному, ей представлялась женщина немолодая, крепкая, с высоким начесом. Каролина Джил, которая держала Нору за руку во время раздирающих схваток, та, чей внимательный взгляд и голубые глаза неразрывно связались для Норы с безумной вьюжной ночью ее родов, просто-напросто исчезла – загадочная история, породившая волну сплетен в округе.

– Миссис Генри, это Шарон Смит. Доктор Генри на срочном вызове, и главное, не поверите, позвонили ровно в тот миг, когда он уже уходил домой. На Лизтаун-роуд жуткая авария. Подростки за рулем, ну, вы представляете. Травмы серьезные. Доктор Гёнри просил вам сообщить. Он будет дома, как только закончит оперировать.

– А сколько это займет? – спросила Нора. В воздухе витали запахи жареной свинины и тушеной капусты с картошкой – любимого блюда Дэвида.

– Неизвестно. Говорят, ребята страшно покалечены. Между нами, дорогая, это не на один час.

Нора кивнула, прислушиваясь к звукам в доме. Открылась и закрылась входная дверь, затем шаги, знакомые, легкие, в холле, гостиной, столовой: Бри приехала за племянником, чтобы Нора и Дэвид смогли провести вечер вдвоем накануне Дня святого Валентина, своей годовщины.

Идея Норы, ее сюрприз, подарок Дэвиду.

– Спасибо, что позвонили, – сказала она медсестре и повесила трубку.

Бри появилась на кухне, принеся с собой запах дождя. Сапоги, видневшиеся из-под длинного плаща, доходили ей до колен, а стройные бедра были едва прикрыты юбкой – что называется, короче некуда. В серебряных серьгах с бирюзой плясали искорки света. Бри, в данный момент администратор на местной радиостанции, примчалась прямо с работы, а ее сумка едва не лопалась от книг и тетрадей: Бри еще и училась.

– Ух ты! – Поставив сумку на шкафчик, Бри протянула руки к Полу. – Потрясающе, сестричка! Уму непостижимо, как за такое короткое время ты преобразила весь дом!

– Надо же чем-то заниматься, – отозвалась Нора.

Долгие недели она отпаривала старые обои, потом красила стены. Они с Дэвидом решиись продать дом, рассчитывая, что переезд, как и его новая работа, поможет уйти от прошлого. Нора, больше всего на свете мечтавшая забыть о своей потере, целиком отдалась обустройству дома. Увы, ремонт отвлекал меньше, чем хотелось бы, и в душе по-прежнему часто, как язычок пламени в тлеющих углях, вспыхивало осознание своей утраты. Только за последний месяц она дважды приглашала няньку для Пола и убегала из дома, от недокрашенных рам и рулонов с обоями, и гнала машину по узким деревенским дорогам к частному кладбищу, где за чугунными воротами, среди низких, иногда очень старых, почти ушедших в землю надгробий покоилась ее дочь. На скромном, из розового гранита, памятнике Фебы были высечены имя и одна-единственная дата. Нора вставала коленями на колючую мерзлую траву из своего сна. Резкий зимний ветер жестоко трепал ее волосы. Она цепенела от горя, тоска вгрызалась в грудь так, что не хватало сил плакать.

И все же домой она возвращалась, лишь проведя на унылом кладбище несколько часов.

Пол заливался смехом, пытаясь ухватить волосы своей тетушки.

– Твоя мамуля – это что-то! – сообщила ему Бри. – Такую домохозяйку еще поискать. Ой, нет, солнце мое, только не сережки! – Она отвела ручонку Пола.

– Домохозяйка? – вскипела Нора. – В каком смысле?

– Да ни в каком. – Бри корчила рожицы Полу и сейчас удивленно подняла глаза. – Бога ради, Нора, не кипятись.

– Домохозяйка? – снова повторила та. – Я старалась, чтобы в нашу годовщину дома было красиво. Что здесь плохого?

– Ничего. – Бри вздохнула. – Все очень здорово. Я же сказала. И я ведь приехала за Полом, так что ж ты злишься?

Нора махнула рукой:

– Не обращай на меня внимания. У Дэвида срочный вызов.

Лишь на долю секунды позже, чем следовало бы, Бри кивнула:

– Тогда понятно.

Всегда готовая оправдать мужа, Нора открыла рот – и запнулась.

– Бри, – простонала она, прижав ладони к щекам, – ну почему именно сегодня!

– Безобразие, – кивнула Бри, и губы Норы поджались буквально сами собой. Бри рассмеялась. – Да брось ты. Признайся честно: возможно, Дэвид и не виноват, но ты все равно его винишь, верно?

– Он не виноват, – сказала Нора. – Где-то на дороге серьезная авария… Черт, ладно, ты права. Все это отвратно. Отвратно-преотвратно, довольна?

– Совершенно с тобой согласна, – на удивление нежно отозвалась Бри. – Это натуральное свинство, и мне очень жаль, сестренка. – Бри улыбнулась. – Слушай-ка, а я ведь привезла вам с Дэвидом подарок. Может, он тебя хоть капельку утешит.

Пересадив Пола на одну руку, другую Бри сунула в необъятную стеганую сумку и выудила парочку книг, шоколадку, пачку листовок с призывами на демонстрацию, солнечные очки в потрепанном кожаном очечнике и, наконец, бутылку вина. С ловкостью фокусника, локтем прижав к себе малыша, она откупорила бутылку, разлила по бокалам, и вино замерцало гранатовым блеском.

– За любовь, – сказала Бри, протянув Норе бокал и поднимая свой. – За вечное счастье и блаженство.

Обе рассмеялись и торжественно, под аккомпанемент струй дождя из водосточных труб, выпили вино – темное, фруктовое, с легким дубовым оттенком. Годы спустя Нора будет вспоминать этот вечер, свое мрачное разочарование и сестру, принесшую в дом манящие символы иного мира: блестящие сапоги, серьги, энергию; яркую, как свет. Каким прекрасным все это казалось Норе, каким недостижимым и далеким. Потом она поймет, что мрак, в котором она жила, назывался депрессией, но в 1965-м об этом не говорили, да что там – даже думать не полагалось. Особенно Норе – с ее домом, ребенком и мужем-врачом. Ей следовало благодарить судьбу.

– Кстати, что там с вашим старым домом? Продан? – Бри добавила вина в бокалы. – Вы приняли предложение?

– Еще не решили. Вообще-то мы рассчитывали получить больше. Дэвид готов согласиться, просто чтобы со всем покончить, а я… даже не знаю. Все-таки наш первый дом. Мне до сих пор жалко с ним расставаться.

Она представила себе дом, пустой и темный, табличку «Продается» во дворе, и мир вокруг неожиданно сделался очень зыбким. Ее качнуло, она оперлась о стол, сделала еще глоток и сменила тему:

– Лучше расскажи, как твоя любовная жизнь. Что у тебя с тем парнем, как его – Джефф?

– А-а, ты про этого. – Легкая тень скользнула по лицу младшей сестры. Словно для того, чтобы ее сбросить, Бри встряхнула головой. – Разве я не говорила? Две недели назад возвращаюсь домой и нахожу его в постели – в моей, между прочим, постели – с одной конфеткой, которая работала с нами в штабе на выборах мэра.

– Да ты что! Мне очень жаль.

Бри скорчила гримасу:

– Было бы о чем жалеть. Я его не любила, ничего такого. Нам было хорошо вмес те – только и всего. По крайней мере, я так думала.

– Не любила?!

Норе самой были отвратительны возмущенно-презрительные интонации матери, явственно прозвучавшие в ее голосе. Меньше всего ей хотелось бы превратиться в женщину, которая чашку за чашкой пила чай в дисциплинированном безмолвии дома их детства. Однако ничуть не больше Норе нравилась она нынешняя: своим горем она закрылась от мира, в котором не видела смысла.

– Нет, не любила. Правда, думала, что смогу полюбить. Но дело в другом: он превратил наши отношения в пошлое клише. Вот что действительно противно – оказаться клише.

Бри отставила пустой бокал и пересадила Пола на другую руку. Ее лицо, сегодня не накрашенное, было совершенно прелестно; щеки и губы порозовели.

– Я бы не могла жить, как ты, – сказала Нора. С момента рождения Пола и смерти Фебы она казалась себе часовым на непрерывной службе: на секунду расслабишься – и обрушится новое несчастье. – Я просто… не умею презирать правила. Все разрушать.

– Жизнь не кончается, – тихо произнесла Бри. – Как ни удивительно.

Нора помотала головой:

– В любой момент может случиться все что угодно.

– Да, дорогая, – кивнула Бри, – это правда. (Раздражение Норы исчезло, сметенное благодарностью. Сестра умела слушать и пыталась вникнуть в самую суть.) Ты права, Нора, случиться может что угодно и когда угодно. Но если плохое происходит, ты тут ни при чем. Невозможно до конца дней жить на цыпочках, опасаясь спугнуть благополучие. Не выйдет. Жизнь пройдет стороной, вот и все.

Что тут ответишь? Нора потянулась за Полом, явно проголодавшимся. Он весь извертелся на руках у Бри. При каждом движении его длинные волосы – слишком длинные, да только у Норы духу не хватало их отстричь – взвевались, как будто бы он плыл под водой.

Бри вновь наполнила бокалы и взяла яблоко из вазы с фруктами. Нора нарезала крошечными кусочками сыр, хлеб, банан, вареные овощи и разложила на подносе, прикрепленном к высокому стульчику Пола. Между делом она потягивала вино, и мало-помалу окружающий мир стал оживать. Нора вдруг заметила ладошки Пола, маленькие морские звездочки, размазывающие морковку по его волосам. Свет из кухонного окна сквозь перила заднего крыльца разливался по траве, образуя четкие тени, узор из света и тьмы.

– Я купила Дэвиду фотоаппарат на нашу годовщину, – сказала Нора, которой хотелось запечатлеть эти мгновения, удержать навсегда. – На новом месте он так много работает. Ему нужно как-то отвлечься. Поверить не могу, что ему пришлось сегодня оперировать.

– А знаешь что? – отозвалась Бри. – Давай-ка я все равно заберу Пола. Вдруг Дэвид появится хотя бы в полночь? Наплюйте на еду, сметите к черту тарелки и займитесь любовью прямо на столе!

– Бри!

Та засмеялась.

– Ну пожалуйста, Нора! Так хочется побыть со своим любимым племянником!

– Его нужно искупать, – сказала Нора.

– Ничего, – ответила Бри. – Обещаю не утопить.

– Не смешно, – буркнула Нора. – Ни капельки.

В конце концов она сдалась и собрала вещи Пола. Мягкие тонкие волосы прикоснулись к ее щеке, большие темные глаза глядели серьезно, когда Бри выносила его за дверь. Ушли. Нора приникла к окну. Огоньки фар машины Бри растворились во мраке, вместе с ее сыном. Она едва удержалась, чтобы не броситься следом. Как это страшно, должно быть, когда дети вырастают и приходится отпускать их в непредсказуемый, зачастую опасный мир. Еще несколько минут Нора смотрела в темноту, затем пошла на кухню, накрыла фольгой мясо и выключила плиту. Семь часов. Бутылка, которую принесла Бри, почти опустела. В кухне тишина, лишь тикали часы. Нора открыла другую бутылку – дорогое французское вино, купленное к ужину.

В доме царило безмолвие. После рождения Пола она впервые осталась дома одна. Нора намеренно избегала одиночества, тишины – и невольно порождаемых ими мыслей об умершей дочери. Поминальная служба, проведенная у церкви, в резком свете молодого мартовского солнца, немного помогла ей, но порой, и довольно часто, Нора по-прежнему ощущала присутствие дочери. Казалось, только обернись – и увидишь ее на лестнице или на лужайке перед домом.

Нора оперлась ладонью о стену, потрясла головой, прогоняя хмель, и с бокалом в руке пошла по дому, осматривая результаты своего труда; подошвы ее туфель глухо стучали по недавно натертому полу. За окнами непрерывно лил дождь, размывая свет уличных фонарей. Нора вспомнила другую ночь, вихри снега. Дэвид держал ее под локоть и помогал надеть зеленое пальто – теперь уже тряпье, выбросить которое у Норы не поднималась рука. Расстегнутые полы не сходились на ее животе. Дэвид был так взволнован и серьезен, весь заряжен нервной энергией, Нора тогда чувствовала, что знает его, как саму себя.

Но все изменилось. Дэвид изменился. Вечерами, когда он сидит с ней на диване, листая журналы, его словно и нет рядом. В своей прошлой жизни – телефонистки междугородней станции – Нора жала на металлические кнопки, передвигала прохладные рычажки и слышала далекие звонки, щелчок соединения. Пожалуйста, подождите, говорила она. Ее слова доносились эхом, с задержкой, абоненты начинали говорить оба разом – и обрывали слова, и между ними протягивались бесконечные мили электрически потрескивающего безмолвия. Иногда Нора слушала разговоры. Незнакомые голоса тех, кого ей никогда не суждено встретить, взволнованно сообщали важные новости: о рождениях, свадьбах, болезнях, смертях. Нора физически ощущала ночной мрак расстояний и собственную власть над ними, умение превращать их в ничто.

Но она потеряла эту власть – почему-то именно сейчас, когда это было так важно. Иногда даже ночью, после любви, когда они замирали сердце к сердцу, она смотрела на Дэвида и слышала, как в ушах гулко звенит вселенная.

Девятый час. Окружающий мир немного расплылся по краям. Нора вернулась на кухню, остановилась у плиты и стала отщипывать кусочки засохшей свинины. Съела одну картофелину, размяв вилкой прямо на сковородке. Сырный соус капусты брокколи загустел и заветрился. Нора тем не менее попробовала и хотела запить вином слишком острое блюдо, но бокал оказался пуст. Она осушила стакан воды из-под крана, потом еще один, держась рукой за шкафчик: все вокруг сделалось таким шатким. «Да я напилась», – подумала Нора удивленно, но и с некоторым удовольствием. С ней такое случилось впервые, а вот Бри однажды вернулась домой с танцев, и ее вырвало на линолеум. Матери она наврала – мол, подлили спиртного в газировку без ее ведома, – зато Норе рассказала и о первом глотке спиртного из бутылки, для конспирации спрятанной в бумажный пакет, и о первой сигарете, дымок от которой растворялся в вечернем воздухе над зарослями, где собралась теплая компания ее друзей.

Телефон оказался невероятно далеко. Нора шла и чувствовала себя очень странно – вроде плыла на шаг впереди себя. Держась за дверной косяк, она набрала номер и зажала трубку плечом. Бри ответила после первого звонка.

– Так и знала, что это ты, – сказала она. – С Полом все в порядке. Мы почитали книжку, искупались, и теперь он крепко спит.

– Отлично. Просто здорово. – Нора собиралась рассказать Бри про зыбкий мир, но передумала, решив, что это глубоко личное.

– А ты как? – поинтересовалась Бри. – Нормально?

– Да-да, – ответила Нора. – Дэвид еще не пришел, но у меня все в порядке.

Она быстро повесила трубку, налила еще вина, вышла на крыльцо и подняла лицо к небу. В ночном воздухе висел легкий туман. Ей казалось, что вино струится сквозь нее, как тепло или свет, бежит по рукам и ногам к самым кончикам пальцев. Она повернулась, и ее тело снова поплыло, будто она выскользнула из него на мгновение. Ей вспомнилась обледенелая дорога и автомобиль, словно не касавшийся колесами земли; он вильнул, а Дэвид его выровнял. Правду говорят про роды: она уже не помнит боли – но никогда не забудет, как, ускользая, завертелся мир, а ее руки впились в холодную приборную доску, и как Дэвид методично останавливался у каждого светофора.

Где он, подумала Нора с неожиданными слезами на глазах. Зачем она вообще вышла за него замуж? Почему он так сильно этого хотел? Несколько головокружительных недель после знакомства он каждый день появлялся у нее с цветами, приглашал ужинать, возил за город. А в сочельник, услышав звонок в дверь, она пошла открывать в старом халате, поскольку ждала Бри, – а обнаружила Дэвида с раскрасневшимся от холода лицом, с коробками в яркой упаковке. «Знаю, уже поздно, – сказал он, – но, может быть, все-таки прокатимся?»

«Нет, – воскликнула она, – вы с ума сошли!» Но при этом сама смеялась над безумием всего происходящего, смеялась и отступала назад, впуская в дом этого сумасшедшего с его цветами и подарками. Она была восхищена, счастлива, ошеломлена. Раньше, провожая глазами влюбленные пары на свидании или сидя в комнате без окон на телефонной станции и слушая, как сослуживицы планируют свои свадьбы вплоть до последнего корсажа и мятной пастилки, тихая и скромная Нора думала, что останется одинокой. И вот на пороге ее квартиры стоит Дэвид, красавец врач, и пылко уговаривает: «Пожалуйста, поедем! Хочу вам что-то показать! Что-то особенное».

Ночь была ясная, звезды сияли. Нора, в красном шерстяном платье, чувствуя себя прекраснейшей из женщин, восседала на широком виниловом сиденье старой машины Дэвида. Воздух хрустел от мороза, руки Дэвида лежали на руле, автомобиль сквозь холод и тьму катился по проселочным дорогам, которые все сужались и которых Нора не узнавала. Дэвид остановился у старой мельницы, и они пошли навстречу рокоту льющейся воды. Черный поток, отражая лунный свет, обрушивался на камни и вращал большое колесо. Темный силуэт мельницы выделялся на фоне еще более темного неба, заслоняя звезды, воздух вибрировал от оглушительного клокотания воды.

– Вам холодно? – спросил Дэвид, перекрикивая шум потока.

Нора засмеялась, дрожа всем телом, и сказала:

– Нет, вовсе нет, все хорошо.

– А руки? – Его голос звенел, падал каскадом, как вода. – Вы забыли перчатки.

– Все хорошо! – громко повторила она, но Дэвид уже взял ее руки в свои, прижал к груди, к темному крапчатому пальто, и стал греть в ладонях, обтянутых перчатками. – Здесь очень красиво! – крикнула она.

Он рассмеялся, а потом наклонился и поцеловал, выпустив ее руки и просунув ладони под ее пальто, вверх по спине. Вода неслась вниз, от камней отражалось эхо.

– Нора! – Его голос сливался с ночью, катился, как река, слова звучали отчетливо и в то же время глухо из-за общего шума. – Нора! Вы выйдете за меня?

Она хохотала, откидывая назад голову, и ночной воздух тек сквозь нее.

– Да! – крикнула она, снова прижимая ладони к его пальто. – Да! Выйду!

И он надел ей на палец кольцо, тонкое, белого золота, в точности по размеру, с ограненным бриллиантом и двумя крошечными изумрудами по бокам. «Под цвет твоих глаз, – объяснил он позже, – и пальто, которое было на тебе в день знакомства».

Вернувшись с крыльца в дом, Нора остановилась на пороге столовой, вертя на пальце то самое кольцо. Бумажные ленты колыхались в нагретом воздухе комнаты, одна задела щеку Норы, другая окунулась в бокал. Нора зачарованно следила, как медленно меняется цвет ленты, напитываясь вином. Надо же, удивилась она, тон в тон с салфетками. Вот уж поистине идеальная домохозяйка: при всем желании никому не удалось бы подобрать цвета лучше. Вино выплеснулось из бокала на скатерть и забрызгало ее подарок Дэвиду в золотой полосатой упаковке. Нора взяла сверток и вдруг резко сорвала бумагу. «А я ведь и впрямь совершенно пьяная», – мелькнуло в голове.

Фотоаппарат был компактный, легкий. Нора долго колебалась с выбором подарка для мужа, пока наконец не увидела на витрине магазина «Сирз» эту штучку. Своим черным корпусом, блестящей хромовой окантовкой, рычажками и крутящимися кольцами с выгравированными на них цифрами камера напоминала медицинский прибор. Молодой энергичный продавец засыпал Нору техническими сведениями: фокусные расстояния, диафрагма, широкоугольные линзы. Поток терминов тут же вылетал в другое ухо, но ей было приятно держать камеру в руках, нравилось смотреть, как изменяется мир, попадая в рамку видоискателя.

Сейчас она робко надавила на серебристый рычажок. Раздался щелчок, затем хлопок, очень громкий в тишине комнаты, – сработал затвор. Нора повернула колесико для перевода кадра – продавец так сказал, «для перевода кадра», и его голос на миг перекрыл магазинный гул, – после чего навела рамку видоискателя на разоренный стол и крутанула два других колесика, наводя фокус. В этот раз после щелчка затвора по стене словно полыхнула молния. Моргнув, Нора развернула аппарат к себе и рассмотрела вспышку: та почернела и пошла пузырьками. Нора заменила ее, обжигая пальцы – и почему-то не чувствуя боли.

Потом взглянула на часы: 9:45 вечера.

За окном моросил тихий, но непрерывный дождик. А Дэвид-то ушел на работу пешком! Представив, как муж устало бредет домой по темным улицам, Нора в порыве чувств схватила пальто и ключи от машины: она поедет за ним в больницу и сделает ему сюрприз!

Салон автомобиля остыл. Нора задним ходом выехала на шоссе, одновременно шаря рукой по панели, чтобы включить печку, и по старой привычке свернула не в ту сторону. Она сразу поняла свою ошибку, но продолжала ехать по узким мокрым улицам к их старому дому, где она с наивной надеждой украшала детскую, а после в сумерках кормила сына. Они с Дэвидом сочли переезд единственно разумным решением, а Нора все никак не могла смириться с мыслью о продаже их первого дома. Она почти каждый день бывала там, где вспыхнул огонек жизни ее дочери, которому не суждено было разгореться.

Не считая темных окон, дом выглядел как обычно: широкое парадное крыльцо с четырьмя белыми опорами, стены из грубого известняка, одинокий фонарик на крыльце. Неподалеку, всего в нескольких ярдах, соседка миссис Майклз мыла на кухне посуду и смотрела в темноту за окном; другой сосед, мистер Беннет, сидел, не закрывая штор гостиной, в большом кресле перед телевизором. Поднимаясь по ступенькам, Нора почти верила, что все еще живет здесь, а открыв дверь, попала в пустые, голые комнаты и удивилась тому, насколько они малы.

Она брела по холодному дому, пытаясь избавиться от дурмана в голове. Опьянение чувствовалось сильнее, и время для Норы распалось на отдельные моменты. В руках она держала новый фотоаппарат Дэвида. Не специально, так получилось. У нее еще было пятнадцать кадров и запасная вспышка в кармане. Она сфотографировала люстру и обрадовалась, когда сработала вспышка: теперь люстра всегда будет при ней, и через двадцать лет она не проснется среди ночи, мучаясь, что не может точно вспомнить ее изящные золотые рожки.

Нора переходила из комнаты в комнату, все еще под хмельком, но полностью поглощенная своей задачей, выхватывая видоискателем окна, светильники, текстуру паркета. Ей казалось жизненно важным запечатлеть все мелочи. В гостиной вспышка, выработанная, пузырчатая, выскользнула у нее из рук и разбилась. Нора отступила назад, ей в пятку вонзилось стекло. Она довольно долго рассматривала собственную ступню и рваный чулок, уважительно изумляясь степени своего опьянения – должно быть, она по давнишней привычке оставила мокрые туфли в прихожей. Нора еще дважды обошла дом, протоколируя все: окна, выключатели, газовую трубу, протянутую на второй этаж. И только спускаясь вниз, поняла, что ее нога кровоточит, оставляя за собой пятнистый след – мрачные сердечки, маленькие багровые валентинки. Нора ужаснулась – но и странно возликовала оттого, что нанесла такой ущерб своему дому. Она разыскала туфли, вышла на улицу, села в машину. Пятка пульсировала болью, висевший на запястье фотоаппарат колотил по рулю.

Позже выяснилось, что от той поездки у нее в памяти мало что сохранилось: темные узкие улицы, ветер в кронах деревьев, блики света на лужах, брызги воды из-под колес. Она не помнила удара металла о металл – только влажно блеснувший мусорный бак, неожиданно возникший перед ветровым стеклом. Казалось, он надолго завис в воздухе, потом начал падать. Бак с грозным лязгом покатился по капоту, машина, перепрыгнув через бордюр, мягко встала на разделительной полосе, под дубом, Нора ткнулась лбом в стекло. В сознании этот момент не остался, зато на стекле от удара отпечаталась красивая паутина, кровеносная система тонких, четких линий. Нора поднесла руку ко лбу, затем к глазам. Рука была красная.

Нора не вышла из машины. Бак укатился в темноту, мусор разлетелся дугой, вокруг зарыскали черные силуэты – местные бродячие кошки. В доме справа зажегся свет, на крыльце появился мужчина в халате и тапочках и торопливо зашлепал к месту аварии.

– Живы? – Он наклонился и заглянул в окно, которое Нора медленно опустила. Ночной холод лизнул нос и щеки. – Что случилось? Вы целы? У вас на лбу кровь, – прибавил он, доставая из кармана носовой платок.

– Пустяки. – Отмахнувшись от подозрительно скомканного платка, Нора еще раз осторожно отерла ладонью лоб, вновь стукнув фотоаппаратом о руль. Потом сняла камеру с руки и аккуратно положила рядом на сиденье. – Сегодня годовщина моей свадьбы, – доверительно сообщила она незнакомцу. – У меня еще и пятка порезана.

– Вам нужен врач?

– У меня муж – врач! – Судя по растерянности на лице мужчины, предыдущая фраза, сообразила Нора, прозвучала глупо. Как, впрочем, и последняя. – Врач, – твердо повторила она. – Я поеду к нему.

– Не уверен, что вам стоит вести машину, – сказал мужчина. – Лучше оставьте ее здесь, а вам я вызову «скорую».

От его доброты Нора прослезилась, но затем представила себе сирены, мигалки, умелые руки врачей, Дэвида, который прибежит в отделение скорой помощи и увидит окровавленную, всклокоченную и сильно нетрезвую жену… Кошмар! Позорище и скандал.

– Нет, благодарю вас. – Теперь она тщательно подбирала слова. – Со мной все в порядке. Просто кошка выбежала на дорогу, и я испугалась. Я поеду домой, муж сам справится с раной – промоет, перевяжет, если надо. Это сущие пустяки.

Мужчина с сомнением покачал головой – свет фонаря играл в его серебристых волосах, – затем пожал плечами, кивнул и отступил на тротуар. Нора повела машину очень медленно, исправно включив сигнал поворота на совершенно пустой дороге. В зеркало она видела, что мужчина, скрестив руки на груди, смотрит ей вслед. Потом повернула за угол, и он исчез.

На знакомых улицах было тихо, опьянение Норы начинало проходить. Окна ее нового дома, и на втором этаже, и на первом, полыхали светом; казалось, свет переполнил дом и водным потоком льется наружу. Нора запарковала машину на дорожке у дома и постояла миг другой на влажной траве. Мелкие капли дождя оседали на ее волосах и пальто. В окно гостиной она увидела Дэвида: он сидел на диване с Полом на коленях. Малыш спал, припав головой к плечу отца. Нора вспомнила, в каком виде все оставила – лужа пролитого вина, оборванные бумажные ленты, засохшая свинина, – и, запахнув пальто, взлетела на крыльцо.

– Нора! – Дэвид с Полом на руках встретил ее у двери. – Что стряслось? Ты вся в крови!

– Ничего, ничего, – забормотала она, отстраняя руку Дэвида.

Он хотел ей помочь, но она была рада острой боли в ноге и мучительной пульсации в голове, – казалось, лишь этот болевой стержень, пронизав ее от пятки до макушки, удерживает на ногах. Пол крепко спал – дышал размеренно, ровно. Нора провела ладонью по его теплой спинке.

– Где Бри? – спросила она.

– Ищет тебя. – Дэвид скосил глаза в сторону столовой, и Нора, проследив за его взглядом, содрогнулась при виде разоренного стола и лент, валяющихся на полу. – Я пришел – тебя нет. Испугался, позвонил Бри. Она привезла Пола и пошла искать тебя.

– Я была в старом доме. И въехала в мусорный бак. – Нора приложила руку ко лбу и закрыла глаза.

– Ты пила. – Он сказал это очень спокойно.

– Вино предполагалось к праздничному ужину. Ты задержался.

– Там две пустые бутылки.

– Заходила Бри. Мы долго ждали.

Дэвид кивнул.

– Те ребята, которых мы спасали после аварии… они буквально пропитались пивом. Это страшно, Нора.

– Я не пьяная.

Зазвонил телефон, и Нора сняла трубку, немыслимо тяжелую. Голос Бри журчал быстро, как ручеек:

– Что случилось, сестричка?

– Все в порядке, – сказала Нора, изучая темные линии на своей ладони, в которых запеклась кровь. Она прижала к ним пальцы и отвела глаза.

– Идем, – нежно окликнул наблюдавший за ней Дэвид, когда она повесила трубку, и коснулся ее руки. – Идем со мной.

Они поднялись на второй этаж. Дэвид укладывал Пола, а Нора, присев на край ванны, осторожно сняла рваные чулки. Похоже, винные пары выветрились, и пошатнувшийся было мир снова обретал устойчивость. Моргая на ярком свету, Нора старалась последовательно восстановить в памяти события сегодняшнего вечера, пока в ванную не вошел Дэвид. Движением профессиональным и одновременно супружески нежным он убрал ей со лба волосы и начал промывать порез.

– Надеюсь, что твоему обидчику досталось больше.

Нора подумала, что он, вероятно, так же общается с пациентами у себя в кабинете: болтает ни о чем, добродушно подтрунивает, отвлекает внимание.

– Там никого не было. – Нора вспомнила мужчину с серебристыми волосами, заглядывающего к ней в машину. – Кошка выбежала, и я резко свернула. Но вот лобовое стекло… ой! – вскрикнула она, когда Дэвид залил рану йодом. – Больно!

– Сейчас пройдет. – Он на секунду опустил ладонь ей на плечо, а затем встал около ванны на колени и одной рукой приподнял ее ступню.

Нора смотрела, как он вынимает осколки. Спокойно, осторожно, сосредоточенно. Она знала – точно так же он обращался бы с любым другим пациентом.

– Ты такой добрый, – прошептала она, умирая от желания сократить расстояние между ними, – расстояние, которое сама же и создала.

Дэвид покачал головой.

– Добрый… – протянул он. – Зачем ты поехала туда, Нора? Почему не можешь оставить его в покое, наш старый дом?

– Потому что это уже навсегда, – не задумываясь, ответила она и сама удивилась тому, как уверенно и печально прозвучали ее слова. – Мы навсегда расстаемся с ней, Дэвид.

Он быстро отвел глаза, но прежде она увидела на его лице напряжение и спешно подавленный гнев.

– Казалось бы, я сделал все возможное. Чего ты еще хочешь, Нора? Я думал, в новом доме мы будем счастливы. Так и было бы – с кем угодно, кроме тебя.

От подобного тона ей стало страшно: так ведь недолго и потерять Дэвида. Пятка разболелась до невозможности, голова тоже. Нора вспомнила о том, что сегодня натворила, и зажмурилась. Ей совсем не хотелось навечно застрять в этом наэлектризованном мраке, рядом с холодным и недоступным Дэвидом.

– Ладно, – сказала она. – Завтра же позвоню агенту. Пора принять предложение.

Прошлое сразу покрылось корочкой льда, ломкой и хрупкой, Нора физически ощутила ее появление. Она знала, что лед будет расти, крепнуть, станет непрозрачным, непробиваемым. Ей стало жутко, но теперь она гораздо больше боялась того, что может произойти, если эта пока еще тонкая преграда исчезнет. Нет! Жизнь должна продолжаться. Пусть это будет ее подарок Дэвиду и Полу.

А Феба пусть останется в ее сердце.

Дэвид обернул ступню Норы полотенцем и сел на корточки.

– Знаешь, я, конечно, плохо себе представляю, как мы туда вернемся… – Теперь, когда она с ним согласилась, он заговорил мягче. – Но в принципе это возможно. Если ты действительно хочешь, давай продадим этот дом и переедем обратно.

– Нет, – покачала головой Нора, – теперь мы живем здесь.

– Но ты так тоскуешь. Прошу тебя, не грусти. Я ничего не забыл, я все помню. И нашу годовщину. И нашу дочь. Все.

– Ох, Дэвид! – спохватилась она. – У меня ведь для тебя подарок! Только я оставила его в машине.

Перед глазами встал фотоаппарат, с цифирками, рычажками и надписью белым курсивом на коробке: «Хранитель воспоминаний». Нора вдруг поняла, зачем она его купила. Чтобы Дэвид хранил воспоминания и никогда ни о чем не забывал.

– Ничего страшного. – Дэвид выпрямился. – Подожди меня здесь.

Он сбежал вниз, а Нора, еще немножко посидев на краю ванны, встала и, хромая, пошла по коридору.

Детскую устилал толстый синий ковер. На голубых стенах Нора сама нарисовала облака, повесила над кроваткой мобиль со звездочками. Под этими покачивающимися звездами, сбросив одеяло и раскинув ручки, спал ее сын. Она поцеловала его, укрыла, погладила мягкие волосы, дотронулась указательным пальцем до ладошки. Он уже такой большой – топает, даже что-то лепечет. Куда делись те ночи, когда Пол только и умел, что сосать ее грудь, а Дэвид наводнял дом нарциссами? Она вспомнила фотоаппарат, и пустой дом, и свою решимость запечатлеть прошлое во всех деталях, победить время.

– Нора? – Дэвид вошел в комнату и встал за ее спиной. – Закрой глаза.

Что-то холодное заскользило по ее коже. Она опустила глаза и увидела изумруды, длинную нить камней, скрепленных золотой струйкой цепочки. В пару к кольцу, сказал Дэвид. К глазам.

– Какая красота! – прошептала она, прикасаясь к нагретым его руками камням. – О, Дэвид…

– Его ладони легли ей на плечи, и на миг она снова услышала рокот воды на мельнице, и счастье окружило ее, как ночь. Не дыши, приказала она себе. Не двигайся. Но ничего нельзя остановить. Снаружи тихо шел дождь, во влажной земле лопались семена. Пол вздохнул, пошевелился во сне. Завтра он проснется, он будет расти и меняться. А они с Дэвидом будут жить день за днем, уходя все дальше и дальше от своей безвозвратно потерянной дочери.

Март 1965

Душ громко шумел, пар клубился, затуманивая зеркало, окно и бледную луну за ним. Каролина кружила по крошечной фиолетовой ванной, прижимая к себе Фебу. Малышка дышала коротко и прерывисто, крохотное сердечко билось часто-часто. «Поправляйся, моя куколка, – бормотала Каролина, перебирая ее мягкие темные волосы. – Поправляйся, девочка моя, выздоравливай». Устав, она застыла на месте, глядя на луну – световую кляксу, насаженную на ветви платана, и Феба сразу зашлась глубоким, грудным кашлем. Воздух с лаем, с резким хрипом вырывался из отекшего горла. Это был круп, классический случай. Каролина чувствовала, как болезненно напрягается тельце ребенка. Она поглаживала Фебу по спинке, маленькой, чуть больше ее собственной ладони. Когда приступ миновал, Каролина опять начала ходить, боясь уснуть прямо на ногах. За прошедшие месяцы она уже не раз, очнувшись, понимала, что спит стоя, а Феба чудом остается у нее на руках.

Заскрипела лестница, затем половицы, ближе, ближе, наконец распахнулась фиолетовая дверь и по ванной прошлась струя холодного воздуха. Вошла Доро в ночной рубашке и черном шелковом халате, с распущенными седыми волосами до плеч.

– Что, плохо? – спросила она. – Жуткий кашель. Сходить за машиной?

– Пока не стоит. Лучше закрой, пожалуйста, дверь. Пар помогает.

Доро закрыла дверь, присела на край ванны.

– Мы тебя разбудили, – сказала Каролина, чувствуя на шее горячечное дыхание Фебы. – Прости.

Доро пожала плечами:

– Ты же знаешь мои отношения со сном. Я все равно читала.

– Что-нибудь интересное? – Каролина протерла рукавом халата окно. С высоты третьего этажа был виден сад, залитый лунным светом, трава, блестящая, как вода.

– Научные журналы. Смертная скука, даже для меня. Но задачей был сон.

Каролина улыбнулась. Доктор наук в области физики, Доро работала в университете, на факультете, который когда-то возглавлял ее отец. Сейчас знаменитому Лео Марчу было за восемьдесят, и, несмотря на отменное здоровье, он страдал провалами памяти и немного чудил. Одиннадцать месяцев назад Доро и наняла Каролину приглядывать за ним.

Каролина прекрасно понимала, что эта работа для нее – дар божий. Когда она выехала из тоннеля Форта Питт на высокий мост, увидела реку Мононгехилу, изумрудные холмы над долиной и, неожиданно близко, – Питтсбург, блистательный, яркий, потрясающий своей огромностью и красотой, она ахнула и сбавила скорость, боясь потерять управление автомобилем. Бесконечно долгий месяц она жила в дешевом мотеле на окраине, обводя кружочками объявления о работе и с ужасом наблюдая, как тают деньги.

К моменту встречи с Доро эйфория Каролины давно превратилась в тоскливую панику. Она позвонила по адресу из объявления и встала у двери, дожидаясь, когда ей откроют. На заросшем газоне среди весенней травы качались ярко-желтые нарциссы. По соседству женщина в стеганом халате сметала с крыльца мусор, однако там, где требовалась сиделка, явно не беспокоились о таких пустяках: автомобильное креслице Фебы пришлось поставить на хрусткую пыль, копившуюся не один день и напоминавшую почерневший снег – ботинки Каролины оставили в ней четкие светлые следы.

Наконец Дороти Марч, высокая, стройная, в элегантном сером костюме, открыла дверь и с некоторым испугом уставилась на Фебу. Не обращая внимания на изумление хозяйки, Каролина подняла переноску с ребенком, прошла в дом и села на краешек шаткого кресла с бархатной обивкой, некогда винно-красной – яркий цвет сохранился вокруг мебельных гвоздей, – но теперь бледно-розовой. Дороти Марч молча устроилась лицом к ней на потрескавшемся кожаном диване, с кирпичом вместо одной из ножек, закурила и остановила на Каролине взгляд живых голубых глаз. Выдохнув дым и кашлянув, она наконец сказала:

– Если откровенно, на ребенка я не рассчитывала.

Каролина достала свою анкету:

– Я пятнадцать лет проработала медсестрой. У меня огромный опыт и еще больший запас сострадания.

Свободной от сигареты рукой Дороти Марч взяла листок, просмотрела его.

– Опыт действительно богатый. Но здесь не сказано, где именно вы работали. Туманные формулировки.

– Каролина смутилась. За последние недели, пытаясь устроиться на работу, она испробовала с десяток разных ответов на этот вопрос, и ни один не дал нужного результата.

– Дело в том, что я сбежала! – выпалила она, борясь с тошнотой. – Сбежала… от отца Фебы. Поэтому и не могу сказать, откуда я, поэтому и рекомендаций нет. Только по этой причине я до сих пор не нашла работы. Я превосходная медсестра! Если вы меня наймете, то вам, честно говоря, очень повезет, тем более за такие деньги.

Дороти Марч неожиданно расхохоталась.

– Ничего себе! Вот это самонадеянность. Видите ли, дорогая, я ищу медсестру с проживанием. С какой стати мне рисковать и брать в дом неизвестно кого?

– Для начала я буду работать за жилье и питание, – настаивала Каролина, представляя свой номер в мотеле, отклеивающиеся обои и пятна на потолке. Впрочем, даже за такую дыру ей уже с сегодняшнего вечера нечем было платить. – Две недели. А потом решайте, подхожу ли я вам.

Сигарета догорела до самых пальцев Дороти. Та недоуменно посмотрела на нее и затушила в переполненной пепельнице.

– Но как же вы справитесь – с ребенком? – задумчиво спросила она. – Мой отец далеко не подарок, уверяю вас.

– Неделю, – торговалась Каролина. – Если не понравлюсь – уйду сразу же.

С тех пор прошел почти год.

Стоя в напаренной ванной, Доро протянула руки, и рукава ее черного шелкового, расписанного тропическими птицами халата скользнули к локтям.

– Дай-ка ее мне, Каролина. Ты совершенно вымоталась.

– Свист в груди Фебы поутих, щеки чуточку порозовели. Каролина отдала девочку, ощутив холод там, куда только что прижималось ее тельце.

– Как сегодня наш Лео? – поинтересовалась Доро. – Не сильно донимал?

Каролина ответила не сразу. Она так сильно устала и так много прошла за последний год, шаг за шагом; ее размеренная одинокая жизнь полностью преобразилась. В результате она оказалась здесь, в этой фиолетовой ванной. Сегодня она – мать Фебы, помощница блестящего ученого со слабеющим рассудком и – непостижимо, но факт – подруга замечательной Доро Марч. Год назад они были чужими людьми и не обратили бы друг на друга внимания на улице, не оглянулись, не почувствовали ни малейшей связи, а теперь их жизни переплелись благодаря повседневным заботам и осторожному, но очевидному взаимному уважению.

– Отказался есть. Заявил, что я подсыпала в пюре чистящего порошку. Словом, самый обычный день.

– Ты ведь понимаешь, что лично ты тут ни при чем, – мягко отозвалась Доро, – Он не всегда был таким.

Каролина выключила душ и села на край ванны, глядя на ладошки Фебы – бледные звездочки на фоне черного халата Доро.

Доро кивнула в сторону запотевшего окна:

– До того, как появилось шоссе, мы играли на той горе. Там на деревьях гнездились цапли, представляешь? Как-то весной мама посадила нарциссы, много-много, сотни. Папа приезжал на поезде с работы в шесть часов и, прежде чем войти в дом, набирал ей букет. Каждый день. Ты бы его не узнала, – проговорила она. – Ни за что.

– Конечно. Я понимаю.

Они помолчали. Из крана капала вода, клубился пар.

– Кажется, уснула, – сказала Доро. – Она поправится?

– Да. Надеюсь.

– А что с ней, Каролина? – В голосе Доро вдруг зазвучала решимость, слова полились стремительно. – Дорогая, я совсем не разбираюсь в детях, но чувствую: с ней что-то не так. Она такая хорошенькая, просто прелесть, но что-то не так, да? Ей почти год, а она только пытается садиться.

Каролина посмотрела на оконное стекло в потеках воды, на луну и закрыла глаза. Пока Феба была младенцем, ее неподвижность казалась Каролине особым даром, склонностью к созерцательности, и она позволяла себе верить, что с ребенком все в порядке. Но после шести месяцев, видя, что Феба хоть и растет, но остается очень маленькой для своего возраста, плохо держит спинку, следит за связкой ключей и взмахивает ручками, но никогда не тянется за ними, не выказывает ни малейшего желания самостоятельно сесть, Каролина начала по выходным ходить вместе с малышкой в библиотеку. Она устраивалась за широким дубовым столом в просторном, с высокими потолками, зале «Карнеги», обкладывалась книгами, журналами и подолгу читала, переносясь в мрачные учреждения, короткие жизни, безнадежность. У Каролины сердце обрывалось на каждом слове, а Феба в автомобильном креслице улыбалась, махала ручками, лепетала, – не история болезни, живой ребенок.

– У Фебы синдром Дауна, – выдавила Каролина. – Так это называется.

– Милая, мне так жаль. Ты поэтому ушла от мужа? – спросила Доро. – Ты говорила, он не хотел ее. Дорогая моя, мне очень, очень жаль.

– Жалеть совершенно не о чем. – Каролина потянулась за Фебой. – Она красавица.

– Да, да. Конечно, красавица. Но, Каролина… что будет с ней дальше?

Феба была теплой и тяжелой, волосы рассыпались по бледной коже. Каролина очень нежно коснулась ее щеки, яростно желая одного – защитить этого ребенка.

– А что будет со всеми нами? Скажи честно, Доро, ты когда-нибудь думала, что твоя жизнь сложится именно так, а не иначе?

Доро, с болью на лице, отвела глаза. Много лет назад ее жених погиб, на спор прыгнув с моста в реку. Доро, оплакивая его, не вышла замуж, не родила детей, о которых мечтала.

– Нет, – после долгой паузы ответила она. – Но это другое.

– Почему? Почему другое?

– Каролина, – Доро коснулась ее руки, – давай не будем. Ты устала. Я тоже.

Каролина уложила девочку в кроватку, прислушиваясь к шагам Доро на лестнице. Во сне, в тусклом свете уличных фонарей, Феба казалась обычным ребенком, а ее будущее – неизведанным и богатым возможностями, как дно океана. По лугам детства Доро теперь мчались автомобили, свет их фар пробегал по стене. Каролина представляла себе цапель на заболоченном поле, раскрывающих крылья в бледно-золотистых лучах зари. Что будет с Фебой? Как часто Каролина не спала ночами, мучаясь тем же вопросом.

В ее комнате, отбрасывая кружевные тени, висели занавески, которые несколько десятилетий назад связала крючком мать Доро. В свете полной луны можно было даже читать. На столе лежал конверт с тремя фотографиями Фебы, а рядом – лист бумаги, сложенный пополам. Каролина развернула его и перечитала написанное чуть раньше.

Уважаемый доктор Генри.

Хочу сообщить, что у меня и Фебы все в порядке, мы счастливы. У меня прекрасная работа. Феба вполне здоровый ребенок, если не считать частых респираторных заболеваний. Посылаю Вам ее фотографии. До сих пор (постучите по дереву) у нее не было никаких проблем с сердцем.

Каролина написала письмо несколько недель назад и собиралась отослать, но всякий раз, подходя к почтовому ящику, думала о Фебе, о теплом прикосновении ее ручек, о том, как она лепечет, когда всем довольна, – и не могла решиться. Вот и сейчас она отложила его и легла, вмиг оказавшись на грани между явью и сном. Однажды в этом дремотном состоянии ей привиделась приемная больницы с чахлыми растениями, их листья колыхались в жарко натопленном воздухе. Каролина, вздрогнув, распахнула глаза и долго лежала без сна, не понимая, где она и что с ней.

«Здесь, – сказала она себе, проводя рукой по холодной простыне. – Я – здесь».

* * *

Утром комнату наполнило солнце и мелодия трубы. Феба, лежа в кроватке, тянула ручки, словно хотела поймать звуки, порхающие, как бабочки или светлячки. Каролина быстро привела себя в порядок, одела Фебу и понесла ее вниз, ненадолго задержавшись на втором этаже, чтобы заглянуть к Лео. Он расположился в своем солнечном кабинете с желтыми стенами, на кушетке, вокруг которой валялись книги, закинув ладони за голову и глядя в потолок. Каролина посмотрела на него с порога – в эту комнату ей не разрешалось входить без приглашения, – но он притворился, будто не замечает ее. Старик с лысиной, окруженной венчиком седых волос, явно не сменивший вчерашнюю одежду, внимал музыке, которая рвалась из колонок и сотрясала весь дом.

– Завтракать будете? – крикнула Каролина.

Он махнул рукой: мол, без вас обойдусь. Ну и пожалуйста.

Каролина спустилась еще на один пролет, в кухню, и поставила кофе. Даже здесь, хоть и слабо, были слышны трубы. Усадив Фебу в высокий стульчик, она принялась кормить ее яблочным пюре, яйцами, творогом. Трижды Каролина вкладывала ложку в маленькие пальчики; трижды ложка звякала о металлический поднос.

– Ничего, – громко сказала Каролина, но ее сердце обожгло холодом. В памяти гулким эхом раздались слова Доро: что с ней будет? Действительно, что? Ведь Фебе почти год, а она ничего не может удержать в руках.

Каролина прибрала на кухне и прошла в столовую, чтобы сложить снятое с веревки, пропахшее ветром белье. Лежа на спине в манеже, Феба весело пускала пузыри и бессмысленно болтала ручонками, попадая ладошкой по кольцам и игрушкам, которые развесила над ней Каролина. Изредка Каролина отвлекалась от своего занятия, подходила и поправляла все эти яркие предметы, надеясь, что Феба, привлеченная их блеском, перевернется на живот.

Через полчаса музыка внезапно оборвалась и на площадке лестницы возникли ноги Лео в аккуратно зашнурованных, начищенных кожаных ботинках. Брюки были ему коротки на несколько дюймов, из-под них виднелись бледные голые лодыжки. Постепенно он весь появился в поле зрения – высокий, некогда плотный и мускулистый человек. Сейчас кожа вялыми складками висела на его тощем теле.

– Отлично, – радостно сказал он, кивая на белье. – Наконец-то мы обзавелись горничной.

– Завтрак? – спросила Каролина.

– Я сам.

– Тогда вперед.

– К полудню вас уволят, уж я позабочусь! – крикнул он из кухни.

– Вперед, – повторила она.

Тут же посыпались кастрюли, понеслась старческая ругань. Каролина представила, как Лео, нагнувшись, пытается совладать с посудой и засунуть ее обратно в шкаф. Надо бы пойти помочь – впрочем, нет, пусть разбирается сам. Первое время она боялась ему перечить и вскакивала на каждый зов, но однажды Доро отвела ее в сторону и сказала: «Послушайте, вы не прислуга и подчиняетесь мне, нечего быть у него на посылках. Вы отлично работаете и тоже здесь живете». Так Каролина поняла, что ее испытательный срок закончился.

– Лео прошаркал из кухни, с яичницей на тарелке и стаканом апельсинового сока.

– Не переживайте, – заявил он, раньше чем Каролина успела раскрыть рот. – Выключил я вашу плиту, черт бы ее побрал и вас вместе с ней. А теперь иду наверх, чтобы хоть позавтракать спокойно.

– Перестаньте чертыхаться, – сказала Каролина.

Он что-то буркнул под нос и затопотал по лестнице. Каролина замерла, бессильно уронив руки и глядя на птицу за окном – кардинал сел на куст сирени и тут же упорхнул. Вдруг захотелось плакать. Зачем она так круто поменяла свою жизнь? Для чего она здесь, в месте, откуда нет возврата? И что в конце концов будет с ней самой?

Через пару минут наверху снова заиграли трубы, а в дверь дважды позвонили. Каролина подняла Фебу из манежа.

– Пришли, – проговорила она, вытирая глаза запястьем. – Пора заниматься.

Едва дверь открылась, в дом влетела Сандра с большой тряпичной сумкой в одной руке и с Тимом, повисшим на другой. Сандра, высокая, ширококостная и крайне волевая блондинка, без церемоний плюхнулась посреди ковра и вывалила перед собой гору игрушек.

– Прости, что так опоздала. Движение – просто жуть, – затараторила она. – Ты еще не очумела от жизни у самой дороги? Лично я точно сдвинулась бы. Ладно, неважно, гляди, что я нашла. Смотри, какие пирамидки – пластмассовые, разноцветные. Тим их обожает.

Каролина тоже села на пол. Сандра, как и Доро, была ее неожиданным другом, человеком, которого она никогда не встретила бы в прошлой жизни. Они познакомились в библиотеке тоскливым январским днем, когда Каролина, обозлившись на экспертов и мрачную статистику, в отчаянии захлопнула книгу. Сандра, сидевшая через два стола от нее, перед стопками книг с до боли знакомыми корешками и обложками, подняла глаза. Как я вас понимаю! Иной раз от возмущения окно тянет кокнуть!

Они разговорились: сначала робко, потом взахлеб. Тиму, сыну Сандры, было почти четыре. Он тоже страдал синдромом Дауна, но Сандра долго этого не знала. Видела, конечно, что мальчик развивается медленней трех ее других детей, но винила его природную леность и не считала необходимым щадить. У нее хватало забот, и она требовала от Тима того же, что и от других детей, закрывая глаза на то, что он во всем отстает. Ходить Тим научился к двум годам, пользоваться туалетом – к трем. Диагноз потряс всю семью, но предложение врачей сдать сына в приют взбесило Сандру и заставило действовать.

Каролина слушала, и с каждым словом Сандры на душе у нее становилось легче.

Из библиотеки они пошли пить кофе. Каролина никогда не забудет тот день и свою радость: она словно медленно просыпалась от бесконечной спячки. Они с Сандрой все не могли наговориться. Прикидывали: что будет, если и дальше относиться к этим детям как к самым обычным малышам? А вдруг они постепенно станут как все? Пусть не очень и не по книге. Что, если наплевать на всякие там диаграммы роста и развития? Сохранить надежды и просто не думать о времени? Чем плохо? Почему не попробовать?

Действительно, почему? Они стали встречаться дома, у Каролины или у Сандры, вместе с ее старшими хулиганистыми мальчишками. Пригождалось все: книжки, игрушки, исследования специалистов, рассказы родителей таких же детей, собственный жизненный опыт – Каролины как медсестры, Сандры как учительницы и матери четверых ребят. Во многом помогал обыкновенный здравый смысл. Чтобы научить Фебу переворачиваться, нужно положить яркий мячик так, чтобы ей пришлось к нему тянуться, а чтобы у Тима развивалась координация движений, надо давать ему ножницы (но только тупые!) и разноцветную бумагу. Дело шло медленно, иногда безрезультатно, но для Каролины эти занятия стали настоящим спасением.

– Видок у тебя что-то неважный, – заметила Сандра. – Устала?

Каролина кивнула:

– Вечером у Фебы был приступ крупа. Даже не знаю, сколько она сегодня продержится. А как ушки Тима?

– Мне понравился новый врач. – Сандра улыбнулась Тиму и протянула ему желтую верхушку от пирамидки. Пальцы у нее были длинные, корявые. – Кажется, добрый, внимательный. Только новости не ахти: Тим плоховато слышит, видно, потому слова и тянет. Ну-ка, лапонька, – добавила она, постукивая по верхушке, которую он бросил, – покажи мисс Каролине и Фебе, что ты умеешь.

Тиму пирамидка уже наскучила – он возил пальчиками по ворсу ковра, зачарованно и восхищенно. Но Сандра не сдавалась, и в конце концов Тим взял желтую верхушку, прижал к щеке, потом бросил на пол и принялся строить башню из других колечек.

Два часа прошли за играми с детьми и разговорами. У Сандры обо всем было собственное мнение, и она не боялась его высказывать. Каролине нравилось обмениваться материнским опытом с этой толковой, уверенной в себе женщиной. Последнее время Каролина часто вспоминала свою мать, умершую почти десять лет назад, хотелось позвонить ей, спросить совета или просто заехать в гости, увидеть ее с Фебой на руках. Наверняка мама чувствовала то же самое – любовь и бессильную тревогу за свою такую позднюю дочь. Внезапно Каролина по-иному взглянула на свое детство. Постоянная боязнь полиомиелита была странным, своеобразным проявлением любви. Как и вечная работа отца, его сосредоточенные подсчеты семейного бюджета по вечерам.

Мамы больше нет, но, к счастью, теперь у Каролины появилась Сандра и утренние часы, которые они проводили вместе, – самые яркие моменты нынешней жизни Каролины. Они рассказывали друг другу истории из детства, делились соображениями по поводу воспитания детей, смеялись, когда Тим пытался строить пирамидки на их головах, когда Феба тянулась, тянулась за ярким мячиком и, сама того не желая, вдруг перевернулась на живот. В то утро Каролина, которую не отпускало беспокойство, несколько раз трясла перед Фебой ключами от машины. Они сверкали, отражая солнечный свет, и Феба раскрывала ладошки, шевелила растопыренными пальчиками. Звуки трубы, пылинки в лучах света, а теперь вот и ключи – к ключам она тоже тянулась. Но, как ни старалась, не могла их поймать.

– В следующий раз получится, – утешила Сандра. – Подожди, увидишь.

В полдень Каролина проводила Сандру с Тимом до машины и с Фебой на руках долго махала с крыльца вслед фургону подруги. Уставшая, но довольная, она вернулась в дом, где ее оглушил рев трубы. Пластинку Лео заело, и проигрыватель бесконечно повторял один и тот же аккорд.

«Мерзкий старикашка, – злилась она, поднимаясь по лестнице. – Мерзкий плешивый старикашка».

– А выключить нельзя? – раздраженно бросила она, распахивая дверь.

Но пластинка заикалась в пустой комнате. Лео пропал.

Феба заплакала, словно у нее имелся встроенный барометр, отмечающий малейшее напряжение и неприятности. Похоже, Лео удрал через заднюю дверь, пока они провожали Сандру. На такие шутки хитрюге ума хватало, хоть в последнее время он и ставил ботинки в холодильник. Ему страшно нравилось издеваться над Каролиной. Сбегал Лео уже трижды, причем один раз в чем мать родила.

Слетев вниз, Каролина сунула ноги в мокасины Доро, на размер меньше, чем нужно, и жутко холодные. Прогулочная коляска, куртка для Фебы – а сама обойдется и без пальто. Небо было затянуто низкими серыми тучами. Феба хныкала, подергивая маленькими ручками, пока Каролина катила коляску мимо гаража к аллее. «Да-да, сердечко мое, – бормотала Каролина, нежно касаясь головы девочки. – Я все понимаю». Заметив на подтаявшем снегу большие рифленые следы, она вздохнула с облегчением. Значит, беглец рванул в эту сторону. Одетый.

По крайней мере, в ботинках.

Квартал закончился. Каролина подошла к ста пяти ступеням, ведущим вниз, к Кенингфилд. Это Лео сказал ей, сколько их здесь, как-то за ужином, пребывая в светском расположении духа. Сейчас он, беспомощно опустив длинные руки, стоял у подножия длинного цементного каскада, седые волосы торчали в разные стороны, и выглядел он таким несчастным, потерянным и напуганным, что гнев Каролины сразу улетучился. Она недолюбливала Лео Марча – он не внушал приязни, – но ее чувства сильно осложнялись состраданием. Ибо в подобные минуты она хорошо понимала, что окружающие видят в нем рехнувшегося склеротика, а не могучий ум, каким был (и до сих пор оставался) Лео Марч.

Он повернулся, обнаружил ее – и замешательство исчезло с его лица.

– Смотри! – крикнул он. – Смотри на это, женщина, и плачь!

Не обращая внимания на обледеневший поток в центре лестницы, Лео побежал наверх. Он энергично перебирал ногами, черпая силы в застоялом старческом адреналине и потребности что-то доказать. Спорим, ты никогда не видела ничего подобного, – с трудом выговорил он, достигнув вершины.

– Это точно, – согласилась Каролина. – Никогда. И надеюсь, больше не увижу.

Лео засмеялся; его губы розовым пятном выделялись на выбеленной старостью коже.

– А я от тебя сбежал, – сказал он.

– Недалеко.

– Но мог бы. Если б захотел. Ничего, это поправимо.

– В следующий раз не забудьте пальто, – посоветовала Каролина, поворачивая к дому.

– В следующий раз, – подхватил Лео, – я сбегу в Тимбукту.

– Счастливо добраться, – буркнула Каролина, едва волоча ноги от усталости.

В свежей зеленой траве сидели кричаще-яркие фиолетовые и белые крокусы; Феба не на шутку расплакалась. Каролина благодарила судьбу за то, что несчастья не произошло и Лео идет за ней целый и невредимый. Если б он потерялся или покалечился, виновата была бы она, потому что много недель думала только о том, что малышка Феба ничего не умеет держать в ручках.

– Какое-то время они шли молча.

– А ты молодец, соображаешь, – вдруг сказал Лео.

Каролина как вкопанная застыла на кирпичной дорожке.

– Что?! Что вы сказали?

– Его взгляд был вполне осознанным, глаза – ярко-голубые, пытливые, как у Доро.

– Мозги, говорю, у тебя есть! До тебя моя дочь нанимала восемь медсестер – ни одна не продержалась больше недели. Спорим, ты этого не знала.

– Нет, – ответила Каролина. – Не знала.

* * *

Позже, за уборкой кухни, Каролина вспоминала слова Лео. «Я молодец, – твердила она себе, стоя на аллее возле мусорного бака. – Мозги есть!» Было сыро, прохладно, дыхание вылетало изо рта маленькими облачками. «Мужа на ум не поймаешь», – отрезала бы ее мать, но даже это не испортило удовольствия Каролины: Лео впервые сказал ей что-то приятное.

Она постояла еще чуть-чуть, наслаждаясь свежим воздухом и тишиной. С холма, лепясь друг к другу, спускались гаражи. Далеко не сразу Каролина заметила фигуру в конце аллеи. Это был высокий мужчина; в темных джинсах и коричневой куртке он почти сливался с предвесенним пейзажем. Что-то в нем – в том, как он, не двигаясь, внимательно смотрел в ее сторону – сразу насторожило Каролину. Она закрыла бак металлической крышкой и скрестила на груди руки. Тогда он быстро направился к ней – большой, широкоплечий. Куртка оказалась не коричневой, а клетчатой, неяркой, с тонкими красными полосками. Мужчина достал из кармана ярко-красную шерстяную шапку и натянул на голову. Жест странным образом успокоил Каролину, хоть она и не поняла почему.

– Привет! – крикнул мужчина. – Как ваш «ферлейн», бегает?

Ее волнение вспыхнуло вновь. Каролина обернулась к темному кирпичному дому, восходящему к белому небу. Вот ее ванная, откуда вчера ночью она смотрела на залитый лунным светом газон, вот ее окно, приоткрытое навстречу весенней прохладе, ветерок шевелит кружевные занавески. Мужчина остановился на расстоянии нескольких футов, и она поняла, что знает его, – поняла, не думая, по своей инстинктивной реакции, по тому, как легко вдруг стало на сердце. Но это же невозможно, даже не верится.

– Как вы… – начала она.

– С трудом! – засмеялся Ал, сверкнув белыми зубами. Борода его стала гуще. Добрые темные глаза светились радостным удивлением. Она вспомнила, как он заботливо положил яичницу ей на тарелку, как, уезжая, помахал рукой из кабины. – Замаскировались вы на славу, это уж точно. Но вы сказали – Питтсбург. А у меня тут, хочешь не хочешь, каждые две недели привал. Вот я и завел себе что-то вроде хобби, вас разыскивать. – Он улыбнулся. – Теперь вот не знаю, чем дальше заниматься.

Каролина не могла говорить. Она очень обрадовалась ему, но и страшно смутилась. Почти год она не позволяла себе слишком долго думать о прошлой жизни, а сейчас воспоминания хлынули мощным, ярким потоком: запах чистящей жидкости и нагретой солнцем приемной, безмятежное возвращение домой после долгого рабочего дня, аккуратная квартирка, скромные ужины, книги по вечерам. Она добровольно рассталась с привычными тихими удовольствиями и, повинуясь глубинному, подсознательному зову, обеими руками ухватилась за новые перспективы. Сейчас ее сердце громко стучало, и она испуганно смотрела в конец аллеи, словно там вот-вот должен был появиться еще и Дэвид 1енри. Она внезапно поняла, почему так и не отослала свое письмо. Что, если они заберут Фебу – он или Нора? Эта мысль наполнила ее мучительным страхом.

– Как вы меня нашли? – требовательно спросила Каролина. – И зачем?

Ал, несколько оторопев, пожал плечами:

– Я как-то был в Лексингтоне и зашел к вам поздороваться. А в квартире – никого, ремонт. Соседка ваша, та самая, сказала, что вы уже три недели как уехали. А я, как выяснилось, не люблю загадок и все думал и думал о вас. – Он помолчал, словно размышляя, продолжать или нет. – К тому же… черт… вы мне просто понравились, Каролина, и еще показалось, что у вас какие-то неприятности, раз вы так все бросили. Там, на парковке у магазина, у вас на лбу большими буквами было написано: «беда». Я подумал, а вдруг смогу помочь. Пока залось, что я вам нужен.

– Нет, у меня все нормально, – сказала она. – И что вам теперь кажется?

Она вовсе не хотела, чтобы ее слова прозвучали так грубо и холодно. Последовало долгое молчание, затем Ал снова заговорил:

– Что я сильно ошибся. – Он покачал головой. – Я думал, между нами что-то промелькнуло.

– Промелькнуло, – со вздохом кивнула Каролина. – Просто… вы меня захватили врасплох. Я была уверена, что обрезала все концы.

Его карие глаза встретились с ее голубыми.

– Если вы боитесь, как бы вас не выследил кто другой, не забывайте, что мне на это понадобился целый год, – сказал он. – К тому же я знал, с чего начинать, а еще мне очень повезло. Я проверял все мотели подряд, спрашивал о женщине с ребенком. Каждый раз ехал в новое место и на прошлой неделе напал наконец на золотую жилу. Вас запомнила регистраторша из гостиницы, где вы жили. А она, между прочим, на будущей неделе выходит на пенсию. Еще бы вот столько, – он показал нечто микроскопическое большим и указательным пальцами, – и я бы потерял вас навеки.

Каролина кивнула, вспомнив женщину, о которой он говорил: седые волосы с аккуратным начесом, тусклый блеск жемчужных сережек. Ее семья владела мотелем уже пятьдесят лет. Батареи там всю ночь грохотали, а обои из-за постоянной сырости отклеивались от стен. «В наше время уж и не знаешь, кого и ждать», – сказала женщина, подталкивая к ней ключ по регистрационной стойке.

Ал показал подбородком на бледно-голубой капот «ферлейна».

– Как увидел его, так и понял, что нашел вас, – улыбнулся он. – Кстати, что ваша малышка?

Перед глазами Каролины возникла пустая автостоянка, свет, утопавший в снегу, и большая, ласковая ладонь Ала на крошечном лобике Фебы.

– Хотите зайти? – услышала она собственный голос. – Я как раз собиралась ее будить. Угощу вас чаем.

Каролина провела его по узкой асфальтовой дорожке к заднему крыльцу. Они вошли в дом. Гость остался в гостиной, а Каролина поднялась к себе, слегка пошатываясь от странного головокружения, словно вдруг обнаружила, что планета под ее ногами вертится и весь мир тоже, как бы она ни старалась удержать его на месте. Она переодела Фебу и плеснула себе на лицо водой, чтобы хоть немного успокоиться.

Ал сидел за столом в гостиной, глядя в окно. Услышав, что она спускается, он обернулся, на его лице расплылась широкая улыбка, и он потянулся к Фебе с возгласом: «Как же ты выросла! Настоящая красавица!» Каролина вспыхнула от удовольствия, а Феба залилась смехом, и ее темные кудри рассыпались по щекам. Ал вытащил из-под рубашки медальон в прозрачной пластиковой оболочке, с позолоченной бирюзовой надписью: «Гранд оул оупри [3]». Он привез его из Нэшвилла. «Поехали со мной», – сказал он тогда, почти год назад, в шутку и одновременно всерьез.

А теперь он проделал такой путь, чтобы ее найти.

Феба тихо лопотала что-то и тянула ручки к Алу. Ее пальчики легонько касались шеи Ала, его ключиц, темной клетчатой рубашки. Каролина не фазу поняла, что происходит, но, когда до нее дошло, слова Ала отошли на задний план, слились со стуком шагов Лео, с шумом уличного движения. С тех пор она всегда вспоминала эти звуки как мелодию счастья.

Феба тянулась к медальону. Не била по воздуху, как еще утром, нет, – она упиралась в грудь Ала и хлопала, хлопала ладошкой по блестящей штучке, пока наконец не ухватила ее в кулачок. В страшном восторге от такого успеха, она дернула медальон к себе, и рука Ала взметнулась к проступившей под шнурком красной полоске на коже.

Каролина невольно тоже коснулась шеи, ощутив быстрый ожог радости.

«Да, да, – подумала она. – Держи его, моя радость. Хватай этот мир!»

Май 1965

Нора шла впереди, была путеводным светом среди деревьев, вспыхивая белым и джинсово-синим: то она есть, то нет. Дэвид шагал следом, время от времени наклоняясь и подбирая камни. Шершавые жеоды, сланцевые окаменелости. А один раз – наконечник стрелы. Каждую находку он держал на ладони, наслаждаясь прохладной тяжестью и формой, и лишь потом клал в карман. В детстве он заваливал камнями все полки своей комнаты и даже сейчас, зачарованный их таинственностью и неясными обещаниями, не мог спокойно пройти мимо, хотя наклоняться с детским рюкзачком на груди, в котором сидел Пол, было очень неудобно, а фотоаппарат всякий раз стукался о бедро.

Нора, далеко впереди, остановилась, помахала им рукой и вдруг исчезла, словно растворившись в гладкой стене из серого камня. Почти сразу оттуда же один за другим высыпалось несколько человек в одинаковых синих бейсболках. Дэвид подошел ближе и увидел незаметную издалека лестницу, ведущую на природный каменный мост. «Осторожнее, – предупредила спускающаяся женщина. – Такая крутая, не поверите. И скользкая к тому же». Тяжело дыша, женщина остановилась и схватилась рукой за сердце.

Дэвид, отметив ее бледность и одышку, тоже остановился.

– Я врач, мэм. Как вы себя чувствуете?

– Тахикардия. – Она небрежно махнула свободной рукой. – Всю жизнь мучаюсь.

Он взял ее полное запястье и нащупал пульс, частый, но стабильный, постепенно замедляющийся. «Тахикардия». Люди пользуются этим термином очень вольно, при любом учащении пульса. Дэвид сразу понял, что у женщины нет ничего серьезного. В отличие от его сестры – та задыхалась и едва не падала от головокружения, всего лишь пробежавшись из одного конца комнаты в другой, и потом ей приходилось долго сидеть. «Порок сердца», – сказал, покачав головой, врач из Моргантауна. Он не мог поставить более точный диагноз, но это не имело значения: все равно ничего нельзя было сделать. Много лет спустя, учась в медицинском колледже, Дэвид припомнил все симптомы, читал допоздна и вынес собственный вердикт: сужение аорты или, может быть, порок сердечного клапана. В любом случае, Джун двигалась медленно, хватая ртом воздух, и с каждым годом ее состояние ухудшалось, а за несколько месяцев перед смертью кожа стала совсем бледной, голубоватой. Она любила бабочек, любила стоять с закрытыми глазами, подняв к солнцу лицо, и обожала домашнее желе на тоненьких соленых крекерах, которые мать покупала в городе. Она постоянно тихонечко напевала какие-то выдуманные мелодии, и у нее были светлые, почти белые, волосы – цвета пахты. После ее смерти он часто просыпался ночами, как ему казалось, от тоненького пения, напоминавшего шум ветра в сосновом бору.

– Всю жизнь, говорите? – сурово переспросил он женщину, отпуская ее руку.

– Да, – ответила она. – Врачи говорят, ничего серьезного. Досадное неудобство.

– Думаю, с вами все в порядке, – сказал Дэвид. – И все же не очень переутомляйтесь.

Она поблагодарила его, коснулась волос Пола со словами: «А вы берегите малыша». Дэвид кивнул и пошел дальше. Взбираясь меж сырых каменных стен, он свободной рукой прикрывал голову сына. Ему было приятно, что он врач и может помогать людям, исцелять их, – почему-то это не удавалось с теми, кого он любил больше всего. Пол шлепал ручками по его груди, пытаясь схватить конверт, который Дэвид сунул в карман рубашки, – письмо Каролины Джил, доставленное утром ему в кабинет. Он прочел его всего один раз и, стараясь скрыть волнение, быстро спрятал, когда вошла Нора. «У меня и Фебы все в порядке, – говорилось там. – До сих пор у нее не было никаких проблем с сердцем».

Дэвид мягко обхватил рукой пальчики Пола, уже вцепившиеся в конверт. Сын поднял на него удивленный взгляд, и Дэвид даже растерялся от огромной любви к нему.

– Эй, парень, – улыбаясь, сказал Дэвид. – Я тебя люблю. Только не ешь эту штуку, ладно?

Пол внимательно смотрел на него большими темными глазами, затем повернул голову и прижался горячей щекой к груди Дэвида. На нем была белая шапочка с желтыми уточками – Нора вышила их в молчаливые, напряженные дни после своей аварии. С каждой новой уточкой Дэвид вздыхал чуть спокойнее. Он понял всю силу ее горя, ощутил пустоту, которую оставила в сердце Норы умершая дочь, когда проявил отснятую пленку из подаренного фотоаппарата и увидел пустые комнаты их старого дома, оконные переплеты крупным планом, резкие тени лестничных перил, плитки пола в искаженном ракурсе. И неровные, кровавые цепочки – следы Норы. Дэвид выбросил фотографии вместе с негативами, но они все равно преследовали его, и он боялся, что это уже навсегда. Он ведь солгал: он отдал их дочь. Ужасное возмездие казалось не только неизбежным, но и справедливым. Но дни бежали, прошло уже почти три месяца, и Нора постепенно становилась сама собой. Она работала в саду, смеялась, разговаривая по телефону с подругами или вынимая Пола из манежа своими тонкими изящными руками.

Дэвид, наблюдая за ней, убеждал себя, что она счастлива.

Сейчас уточки радостно подпрыгивали при каждом его шаге и ярко зажелтели, как только Дэвид сошел с узкой лестницы на природную каменную перемычку, тянувшуюся через ущелье. Нора, в джинсовых шортах и белой блузке без рукавов, стояла посреди естественного моста, у самого края; носки белых кроссовок нависали над обрывом. Она медленно, с грацией танцовщицы раскинула руки и выгнула спину, закрыв глаза и словно предлагая себя небу.

– Нора! – в ужасе закричал он. – Это опасно!

Пол уперся ладошками в грудь Дэвиду. А-па, эхом отозвался он, услышав знакомое слово – оно относилось к электрическим розеткам, лестницам, каминам, стульям, а теперь еще к огромному расстоянию, отделявшему его мать от земли.

– Это потрясающе! – Нора опустила руки и обернулась к мужу. Мелкие камешки покатились у нее из-под ног, посыпались вниз. – Иди, посмотри!

Он осторожно подошел и встал рядом, но как можно дальше от края. Внизу, в высохшем русле древней реки, шагали крошечные фигурки. Холмы стремились куда-то вдаль, к бурной весне: сто оттенков зеленого на фоне ясного голубого неба. Дэвид сделал глубокий вдох, борясь с тошнотой, страшась даже на Нору взглянуть. Он мечтал заботиться о ней, защищать от страданий и боли; он не знал, что утрата все равно пойдет следом, упорная, как водный поток, как сама жизнь. Точно так же он не мог предвидеть своего горя, пронизанного темными нитями прошлого. Представляя себе дочь, которую он отдал, Дэвид видел лицо сестры, ее бледные волосы и серьезную улыбку.

– Дай-ка я тебя сфотографирую, – сказал он, медленно отступая назад: шаг, другойю. – Выйди на середину. Там освещение лучше.

– Еще минутку, – попросила она, держа руки на бедрах. – Здесь так красиво.

– Нора, – взмолился он, – уйди оттуда, мне за тебя страшно.

Нора, не глядя на него, встряхнула головой.

– Почему ты всегда всего боишься? Я не упаду.

Он промолчал, ощущая, как работают его легкие, каждый судорожный вдох. То же самое он чувствовал, читая письмо Каролины. Письмо пришло на адрес старой работы, конверт был надписан ее острым почерком и наполовину залеплен пересылочными марками. Каролина прислала три снимка Фебы, малышки в розовом платье. На письме стоял штемпель «Толедо, Огайо», вместо обратного адреса – номер почтового ящика, но не в Толедо, а в Кливленде. Город, где Дэвид никогда не был и где, судя по всему, жила Каролина Джил с его дочерью.

– Давай уйдем, – вновь умоляюще попросил он… – И дай я тебя сфотографирую.

Она кивнула, как будто соглашаясь, но он уже дошел до безопасной середины моста, а Нора все еще стояла на краю и глядела на него, сложив руки на груди и улыбаясь.

– Сфотографируй прямо здесь, – сказала она. – Как будто я иду по воздуху.

Дэвид присел на корточки, к теплу, исходящему от золотистых камней под ногами. Пол беспокойно заерзал в рюкзачке. Все это – прошедшее незаметно, не зафиксированное сознанием – Дэвид вспомнит потом, когда картинка, медленно обретая контуры, появится в проявителе. А сейчас он нашел Нору рамкой видоискателя. Ветер трепал ее волосы, загорелая кожа светилась здоровьем.

В теплом весеннем воздухе витали нежные ароматы. Дэвид и Нора стали спускаться, обходя пещеры, заросли горных лавров и фиолетовых рододендронов. Нора шла впереди. Она свернула с протоптанной дорожки и, петляя между деревьями вдоль ручья, вывела их на залитую солнцем поляну, запомнившуюся ей обилием земляники. Высокая трава тихо колыхалась на ветру, по земле, слабо мерцая, стлался темно-зеленый ковер земляники. Воздух был напоен жаром, сладостью, гудением насекомых.

Они разложили еду: сыр, крекеры, гроздья винограда. Дэвид устроился на одеяле и, прижав голову Пола к своей груди, расстегнул рюкзак. Он невольно вспомнил своего отца, плотного и сильного человека, умелые крепкие пальцы, которые накрывали его руку, обучая держать топор, доить корову или забивать гвоздь в кедровую дощечку. От отца пахло потом, смолой и темной, глубинной землей шахт, на которых он работал зимой. Даже подростком, уже учась в городе – только там можно было окончить школу, – Дэвид любил в выходные, подходя к дому, видеть на крыльце отца, курившего трубку.

– А-па, сказал Пол. Обретя свободу, он тут же стащил с ноги ботинок, внимательно осмотрел его, отшвырнул и пополз исследовать зеленый мир за границами одеяла. Дэвид наблюдал за ним. Малыш выдрал пучок травы, сунул в рот, удивился непонятному вкусу. Дэвиду вдруг пронзительно захотелось, чтобы родители были живы и могли посмотреть на его сына.

– Гадость, да? – усмехнулся он, вытирая травяную слюну с подбородка Пола.

Нора деловито и споро доставала столовые приборы, салфетки. Дэвид сидел к ней спиной, чтобы она не заметила, насколько он расчувствовался. Сунув руку в карман, он вытащил одну из своих находок, и Пол немедленно схватил ее обеими руками и потянул в рот.

– Может, ему все-таки не стоит облизывать камни? – Нора опустилась возле мужа, так близко, что он вдохнул ее тепло, запах пота и мыла, разлившийся в воздухе.

– Пожалуй, не стоит, – ответил Дэвид и отобрал у малыша камень, заменив крекером.

Жеода была теплой и влажной. Дэвид с силой ударил камнем о скалу, расколол на части и обнажил пурпурную кристаллическую сердцевину.

– Красиво… – пробормотала Нора, склонившись к его ладони.

– Вода древних морей. За много веков кристаллизовалась.

Они неспешно поели, затем набрали земляники, спелой и мягкой. Пол пихал ее в рот горстями, сок ручейками сбегал по его запястьям. В синем небе вяло кружили два сокола. Тики, сообщил Пол, показывая на них пухлой ручкой. Вскоре малыш уснул, Нора уложила его на одеяле в тени травы.

– Так хорошо, – сказала Нора и села, привалившись спиной к валуну. – Солнышко, и только мы втроем.

Она была босиком, и Дэвид стал массировать ее ступни, ее тонкие кости, одетые плотью.

– О-о, – почти простонала она, закрывая глаза, – а вот это действительно хорошо. Ты меня усыпишь.

– Не спи, – отозвался он. – Лучше расскажи, о чем думаешь.

– Даже не знаю. Вспомнила одну полянку возле овечьей фермы. Когда мы с Бри были маленькими, то обычно ждали там папу. Собирали огромные букеты из рудбекии и тысячелистника. Солнце грело так же, как сейчас, – словно обнимало. Мама ставила цветы в вазы и украшала весь дом.

– Тоже хорошо. – Кожа Норы была такой нежной. Дэвид опустил ее ногу и взял другую.

Легко провел большим пальцем по тонкому белому шраму, оставленному разбитой вспышкой. – Мне нравится представлять тебя маленькой.

Дэвид помнил солнечные дни своего детства, еще до болезни Джун, когда они всей семьей отправлялись за женьшенем, прячущимся в тени деревьев. Его родители и познакомились во время таких поисков. У Дэвида сохранилась их свадебная фотография, и в день, когда они с Норой поженились, она вручила ему подарок – этот самый снимок, но в красивой дубовой рамке. Его мать – кудрявая, с чистой кожей, тонкой талией и чуть заметной, мудрой улыбкой, а за ее спиной – бородатый отец с кепкой в руках. После свадьбы они уехали из главного города округа и поселились в домике, который отец построил на горном склоне, с видом на их поля.

– Мои родители любили природу, – добавил он. – Мать везде сажала цветы. А у ручья над нашим домом росли ариземы.

– Жалко, что я не знала твоих родителей. Думаю, они тобой очень гордились.

– Не знаю. Наверное. Они были рады, что у меня не такая тяжелая жизнь, какая досталась на их долю.

– Конечно, – согласно протянула она и, открыв глаза, взглянула на Пола. Мальчик мирно спал, солнечный свет пятнами падал ему на лицо. – Но видно, еще и переживали. Я бы очень скучала, если бы Пол вырос и уехал от нас.

– Это правда. И гордились, и переживали. Они не любили город. В Питтсбурге навестили меня только один раз.

Дэвид вспомнил, как они неловко сидели в его студенческой комнате и мать вздрагивала при каждом свистке поезда. Джун к тому времени уже умерла. Помнится, глядя на родителей, робко пивших жидкий кофе у шаткого столика, Дэвид тогда подумал, что теперь, когда им не о ком заботиться, они не знают, что с собой делать. Дочь так долго была смыслом их существования.

– Переночевали – и домой. А когда отец умер, мать переехала к своей сестре в Мичиган. Она не летала на самолетах и не водила машину. Потом я видел ее один-единственный раз.

– Очень грустно, – сказала Нора, стирая пятнышко грязи с ноги.

Дэвид подумал о Джун, о том, до какой белизны выгорали каждое лето ее волосы, вспомнил запах ее кожи – теплый, мыльный и немного металлический, как от монеты, ощущавшийся, когда они сидя на корточках копали землю палочками. Он так сильно любил сестру и ее нежный смех. И страдал, вернувшись домой и видя, что она бессильно лежит на крыльце на кушетке, а мать, поникшая от тревоги, чистит рядом кукурузу или лущит горох.

Дэвид посмотрел на сына. Тот крепко спал, повернув голову набок, длинные волосы вились по влажной шее. По крайней мере, Пол застрахован от горя. Он не будет расти, страшась, как Дэвид, неизбежной потери сестры. Ему не придется идти одному по жизни, потому что у него не осталось близкого человека.

Эта горькая мысль потрясла Дэвида. Ему хотелось верить, что, отдав дочь Каролине Джил, он поступил правильно. Или, во всяком случае, что этому есть оправдание. А если оправдания нет? Если в ту вьюжную ночь он защищал не столько жену и сына, сколько себя?

– Ты где-то витаешь, – заметила Нора. Дэвид чуть придвинулся к ней и тоже при слонился к валуну.

– Знаешь, у родителей насчет меня были великие планы, – проговорил он. – Только они не совпадали с моими.

– Совсем как у меня с мамой, – сказала Нора, обнимая колени. – Кстати, она собирается к нам в следующем месяце. Я тебе не говорила? У нее бесплатный билет.

– Прекрасно. Уверен, Пол не даст ей скучать.

Нора засмеялась:

– Это уж точно. За тем она и едет.

– О чем ты мечтаешь, дорогая? – вдруг спросил Дэвид. – Для Пола?

Нора ответила не сразу.

– Наверное, о том, чтобы он был счастлив, – наконец сказала она. – Чтобы нашел то, что сделает его счастливым. Неважно, что это будет, лишь бы он вырос хорошим, цельным человеком. А еще – сильным и благородным, как его отец.

– Нет, – смешался Дэвид. – Таким как я – не надо.

В ее взгляде мелькнуло удивление.

– Почему? Что происходит, Дэвид? – В ее голосе не было вызова, скорее вдумчивость, будто она пыталась угадать ответ. – Я имею в виду, между нами.

Он все молчал, стараясь подавить внезапный приступ гнева. Зачем постоянно ворошить прошлое? Почему нельзя оставить его в покое и жить дальше? Но она продолжала:

– С тех пор как родился Пол и умерла Феба, у нас все не так. А ты до сих пор отказываешься говорить о ней. Будто ее никогда и не было.

– Нора, чего ты от меня хочешь? Что я могу сказать? Конечно, наша жизнь изменилась.

– Не сердись, Дэвид. Это ведь у тебя такая политика, чтоб я больше о ней не заговаривала, да? А я не отступлю. Потому что я права.

Он вздохнул:

– Нора, не надо портить такой чудесный день.

– Я ничего не порчу. – Она отодвинулась, легла на одеяло и закрыла глаза. – А день и впрямь замечательный. Он смотрел, как играет солнце в ее светлых волосах, как чуть заметно поднимается и опускается грудь. Ему хотелось провести рукой по изящно изогнутым ребрам, поцеловать то место, откуда кости расходились в стороны, как крылья.

– Нора, – тихо произнес он. – Я не знаю, что делать. Не знаю, чего ты хочешь.

– Не знаешь, – подтвердила она.

– Ты могла бы сказать.

– Может, и скажу. Они очень любили друг друга? – вдруг спросила она, не открывая глаз. Ее голос по-прежнему звучал тихо и спокойно, но Дэвид почувствовал в нем какое-то новое напряжение. – Твои родители?

– Наверное, – ответил он медленно, настороженно, пытаясь догадаться, чем вызван ее вопрос. – Любили. Но его часто не было дома. Я ведь сказал – жизнь у них была тяжелая.

– Мой отец любил маму больше, чем она его, – сказала Нора, и у Дэвида почему-то сжалось сердце. – Любил, но, по-моему, не умел проявить свои чувства так, как ей было нужно. Она считала его чудаком, немножко глуповатым. Когда я росла, у нас дома слишком много молчали… Мы тоже часто молчим, – прибавила она, и Дэвид подумал об их тихих вечерах, о голове Норы, склоненной над белой шапочкой с уточками.

– Но это хорошее молчание, – возразил он.

– Иногда.

– А иногда – плохое?

– Я все еще думаю о ней, Дэвид. – Нора повернулась на бок и взглянула ему в глаза. – О нашей дочери. Какой бы она сейчас была?

Не ответив, он молча смотрел, как она плачет, закрыв лицо ладонями, затем протянул руку, прикоснулся к ее щеке.

– А ты? – требовательно, почти яростно спросила она. – Ты о ней вспоминаешь?

– Да, – ответил он честно. – Постоянно.

Нора положила руку ему на грудь, и вскоре ее губы, в пятнах от ягод, приникли к его губам. Она потянулась к пуговицам на его рубашке, и ее пальцы коснулись письма в нагрудном кармане. Он повел плечами, освобождаясь от рубашки, но и потом, снова обняв ее, думал: «Я люблю тебя. Я так сильно люблю тебя, но я тебя обманул». Расстояние, разделявшее их, – какие-то миллиметры, короткий полет дыхания – вдруг расширилось, углубилось, стало пропастью, и Дэвид встал на самом ее краю. Он отпрянул назад, в свет и тень от облачков, то и дело закрывавших солнце, и прижался спиной к горячему камню.

– Что? – спросила Нора, не отрывая пальцев от его груди. – Дэвид, что случилось?

– Ничего.

– Дэвид, – почти взмолилась она. – Дэвид! Пожалуйста.

Он чуть было не признался во всем – и не сумел себя заставить.

– Да все работа… Пациент. Не могу выкинуть из головы один случай.

– Прекрати! Меня уже тошнит от твоей работы.

Далеко в небе на воздушных потоках парили соколы, и солнце было таким теплым. Все движется по кругу и возвращается к исходной точке. Он должен сознаться; слова рвались с языка. Я люблю тебя, я люблю тебя так сильно, но я обманул тебя.

– Я хочу еще ребенка, Дэвид. – Нора села. – Пол уже большой. Я справлюсь.

Дэвид дар речи потерял от удивления.

– Полу всего год, – сказал он, опомнившись.

– И что? Говорят, так проще – сразу разделаться с подгузниками и всем прочим.

– Кто говорит?

Она вздохнула.

– Я знала, что ты будешь против.

– Я не против, – осторожно начал Дэвид. – Просто время неподходящее. Только и всего.

– Ты против, но не хочешь признаться.

Дэвид молчал, вспоминая, как Нора стояла на краю моста, будто фотографируя пустоту, и думал о письме в своем кармане. Он хотел только одного: чтобы шаткое здание их жизни выстояло и все осталось как есть. Чтобы мир не менялся и хрупкое равновесие между ними не нарушилось.

– Сейчас все хорошо, – мягко сказал он. – Зачем раскачивать лодку?

– А как же Пол? – Она кивнула на мирно спящего ребенка. – Он скучает без нее.

– Он ее не помнит, – отрезал Дэвид.

– Девять месяцев сердце к сердцу. Как он может не помнить?

– Мы еще не готовы, – настаивал Дэвид. – Я не готов.

– Речь не только о тебе. Ты вообще редко бываешь дома. Может, это я скучаю по ней, Дэвид. Иногда, честное слово, мне кажется, что она совсем близко, в другой комнате, а я про нее забыла. Может, я сошла с ума, но это так.

Он не ответил, прекрасно понимая, что она имеет в виду. В воздухе стоял густой аромат земляники. Его мать варила джем во дворе, помешивала на плите бурлящую смесь, которая постепенно превращалась в сироп, кипятила банки, заполняла их доверху, относила в дом и ставила на полку. Банки сверкали, как драгоценные камни. Они с Джун ели этот джем в разгар зимы, таскали по ложке, пока не видела мать, и медленно вылизывали, прячась под столом за клеенкой. Смерть Джун сломила его мать, и Дэвид уже не верил, что застрахован от несчастий. Рождение еще одного дауна статистически маловероятно, но, к сожалению, возможно, и Дэвид не хотел рисковать.

– Нора, второй ребенок ничего не исправит. Это не повод его рожать.

После минутного молчания она встала, сердито отряхнула руки и пошла через поляну.

Рядом с Дэвидом лежала его мятая рубашка. Из кармана торчал белый уголок конверта, но Дэвид не стал его вынимать. Ни к чему: письмо совсем короткое, а фотографии он с одного взгляда запомнил так, словно делал их сам. У Фебы тонкие темные волосы, совсем как у Пола, и карие глаза. Она поднимала вверх пухлые кулачки и словно тянулась к чему-то. Скорее всего, к Каролине. Дэвид видел ее мельком на заупокойной службе, тонкую и одинокую, в красном пальто, а как только все кончилось, поехал к ней на квартиру. Ему очень нужно было с ней встретиться, хоть и непонятно зачем. Но Каролина исчезла. В квартире ничего не изменилось – низкая неуклюжая мебель, голые стены, текущий кран в ванной. И все же воздух был уже неподвижен, а полки, ящики комода и шкафы совершенно пусты. Тусклый свет из окна кухни лился на черно-белый линолеум, и Дэвид стоял там, прислушиваясь к биению своего смятенного сердца.

Сейчас он полулежал на камне, а над ним плыли облака: свет и тень. Он не пробовал искать Каролину, не знал даже, с чего начинать, поскольку на письме не было обратного адреса. «Все в ваших руках», – сказал он ей тогда. Но временами что-то словно пронзало его душу, в самые неожиданные моменты: когда он сидел один в новом кабинете или, печатая фотографии, следил за волшебным появлением нового снимка – и сейчас, у теплого камня, когда Нора обиделась и ушла.

Он устал, его клонило ко сну. В солнечном воздухе гудели насекомые. Как бы пчела не укусила малыша, сонно подумал он. Камни в карманах давили на ногу. Бывало, по вечерам его отец сидел на крыльце в кресле-качалке; тополя, как живые, искрились светлячками. Однажды отец протянул ему гладкий камень, который нашел, копая траншею, – древний обух топора. «Ему больше двух тысяч лет, – сказал отец. – Ты только представь, Дэвид. Вечность тому назад кто-то держал его в руках под этой же самой луной».

А еще они ходили ловить гремучих змей. Бродили по лесу от рассвета и до заката с рогатинами, мешками через плечо и металлическим ящиком, который, раскачивая, нес в руке Дэвид.

В такие дни Дэвиду всегда казалось, что время остановилось, а солнце застряло в небе. Сухая листва шуршала под ногами. Мир предельно сокращался – только он сам, отец и змеи – и одновременно расширялся, превращаясь в одно необъятное небо. С каждым их шагом оно становилось все голубее и выше, и течение жизни замедлялось – до той секунды, пока Дэвид не ловил среди сухих листьев движение, бриллиантовый узор, заметный лишь тогда, когда змея начинала ползти. Отец научил его застывать неподвижно и внимательно следить за желтыми глазами и трепещущим язычком. Каждый раз, когда змея сбрасывает кожу, трещотка на ее хвосте увеличивается, поэтому, заслышав в тишине леса раскатистый шум, можно было по громкости определить, сколько змее лет, какого она размера и сколько за нее дадут. Большие экземпляры, пользовавшиеся спросом у зоопарков, ученых и даже заклинателей, стоили до пяти долларов за штуку.

Солнечные лучи, проникая сквозь деревья, разрисовывали траву пятнистыми узорами, ветер шумел в кронах. Наконец раздавался дробный треск, змея вздымала голову, и сильная, мощная рука отца рогатиной пригвождала ее к земле. Обнажались зубы, впиваясь глубоко в почву, колотила трещотка. Отец двумя крепкими пальцами плотно обхватывал змею под самой разинутой пастью и поднимал в воздух: сухую, прохладную, извивающуюся, как плеть. Потом бросал в мешок и резко затягивал шнур. Мешок оживал, полз по земле. Отец кидал его в металлический ящик и захлопывал крышку. Они шли дальше, не разговаривая, подсчитывая в уме выручку. Летом и поздней осенью случались недели, когда им удавалось заработать до двадцати пяти долларов. На эти деньги покупалась еда; врачу в Моргантауне тоже платили из «змеиных» денег.

Дэвид!

Слабый, но настойчивый голос Норы пробился сквозь лес далекого прошлого в сегодняшний день. Дэвид приподнялся на локтях. Нора стояла на дальнем краю земляничной поляны рядом с упавшим деревом и не отрываясь смотрела себе под ноги. Его охватил страх, в крови запульсировал адреналин. Гремучие змеи любят нагретые солнцем бревна, они откладывают яйца в гниющую древесину. Дэвид бросил взгляд на сына, по-прежнему тихо спящего в теньке, и бросился к жене. Чертополох царапал лодыжки, земляника мягко шуршала под ногами. Дэвид на бегу сунул руку в карман джинсов и сжал в кулаке самую большую жеоду. Оказавшись достаточно близко и уже различая длинные очертания змеи, он со всей силы кинул в нее камнем. Тот, вращаясь, медленной тусклой дугой просвистел по воздуху, упал, не долетев шести футов до змеи, и развалился, обнажив пурпурную, сверкающую сердцевину.

– Господи боже, что ты делаешь? – изумилась Нора.

Он добежал до нее, задыхаясь. Глянул на землю… на толстую сухую ветку, мирно привалившуюся к бревну.

– Мне показалось, ты меня звала, – растерянно пробормотал он.

– Звала. – Нора кивнула на островок бледных цветов, начинавшийся как раз за линией тени: – Аризема. Как у твоей матери. Дэвид, ты меня пугаешь.

– Я думал, это змея! – Он пнул палку и потряс головой, чтобы прийти в себя. – Гремучая. Похоже, я заснул. Решил, что ты зовешь на помощь.

Дэвид еще раз мотнул головой, отгоняя сон. И чего всполошился, в самом деле? Палка как палка, ничего особенного. И вообще весь этот день до абсурдного нормален. Птицы гомонят над головой, листва деревьев шелестит на ветру.

– Почему тебе снились змеи? – спросила Нора.

– Я когда-то их ловил, – ответил он. – Ради денег.

– Денег? – переспросила она. – На что?

И вновь между ними пропасть, непреодолимая бездна прошлого. На что? На еду, на поездки в город, на врачей. Она из другого мира, ей никогда не понять.

– Эти змеи помогли мне окончить школу, – попытался объяснить он.

Кажется, она хотела спросить что-то еще, но передумала и, потерев плечо, сказала:

– Пойдем, пора возвращаться.

Они прошли через поляну к одеялу, собрали вещи и двинулись в обратный путь. Нора несла Пола, Дэвид – корзинку для пикника.

* * *

По дороге у него перед глазами всплыла картинка: отец перед кабинетом врача – и деньги, зелеными листьями падающие на стойку регистратуры. С каждой банкнотой Дэвид вспоминал змей, хлещущие по земле трещотки, бессильно разинутые пасти, прохладу кожи. Змеиные деньги. Ему было восемь или девять, и больше он ничего не умел делать.

Нет, еще он заботился о Джун. «Следи за сестрой, – говорила мать, поднимая глаза от плиты. – Накорми цыплят, вычисти курятник, прополи сад. И следи за Джун».

Дэвид следил, правда, не слишком усердствовал. Приглядывал одним глазом, но не запрещал рыться в грязи и пачкаться. Не утешал, когда она спотыкалась о камень, падала и обдирала локоть. Его любовь к ней так крепко сплеталась с досадой, что он не мог отличить одно от другого. Из-за сердца она постоянно болела, простужалась, сипела, хватала ртом воздух. И все же, когда он с книгами, перекинутыми через плечо, возвращался домой из школы, сестра неизменно поджидала его на крыльце, заглядывала в лицо и фазу понимала, как прошел его день, и хотела знать все подробности. У нее были тонкие пальчики, и она любила его гладить, а ветерок перебирал ее длинные гладкие волосы.

Но однажды он приехал на выходные и обнаружил, что в доме пусто, тихо, холодно. Дэвид долго сидел на крыльце и ждал. Он замерз и проголодался. На закате он наконец увидел мать: она спускалась с горы, обхватив себя руками. Молча подошла к самому крыльцу, подняла глаза и лишь тогда произнесла:

– Дэвид, твоя сестра умерла. Джун умерла.

Ее волосы были туго стянуты сзади, на виске пульсировала жилка, глаза покраснели от слез. Она плотно запахнула на груди тонкую серую кофту и сказала:

– Дэвид, ее больше нет.

Он встал, обнял ее, и она разрыдалась, а он спросил:

– Когда?

И она ответила:

– Три дня назад, во вторник, рано утром. Я пошла за водой, а когда вернулась, в доме было так тихо, что я сразу все поняла. Она умерла. Перестала дышать.

Дэвид обнимал мать и не находил слов утешения. Боль занозой сидела внутри, но сверху был панцирь, и он не мог плакать. Он обернул плечи матери одеялом. Приготовил ей чашку чая. Пошел в курятник, собрал яйца, о которых она забыла. Накормил кур, подоил корову. Он сделал все, что нужно, но, когда вернулся в дом, там было по-прежнему темно и тихо, а Джун по-прежнему была мертва.

– Дэйви, – много позже позвала из темноты мать. И сказала: – Поезжай учиться. Научись чему-нибудь полезному и помогай людям.

Дэвид тогда обиделся: он не хотел, чтобы на его жизни лежала тень этой утраты, своей жизнью он хотел распоряжаться сам. А еще ему стало стыдно, что Джун лежит глубоко в земле, а он здесь, наверху, он жив, и воздух входит и выходит из его легких, и сердце бьется.

– Я стану врачом, – сказал он.

Мать не ответила, но через некоторое время кивнула, встала и снова запахнула кофту.

– Дэйви, я хочу, чтобы ты взял Библию, пошел со мной на гору и почитал. Я хочу, чтобы все было как положено.

И они пошли на гору. Когда они добрались до места, уже стемнело. Дэвид стоял под соснами, в которых шумел ветер, и в мигающем свете керосиновой лампы читал:

– «Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться». – «Но я нуждаюсь, – думал он, произнося эти слова. – Нуждаюсь».

Мать плакала. Потом они молча спустились вниз, домой, и Дэвид написал отцу, сообщая о смерти Джун. Он отправил письмо в понедельник, когда вернулся в город с его суетой и яркими огнями. Подошел к дубовой стойке, отполированной до блеска поколением деловых людей, и бросил в прорезь для почты простой белый конверт.

* * *

Они наконец добрались до машины. Нора остановилась, рассматривая свои обгоревшие плечи. На ней были солнечные очки, и, когда она посмотрела на него, Дэвид не смог разглядеть выражения ее глаз.

– Тебе не обязательно все время быть героем, – сказала она. Ее слова прозвучали ровно, заученно, и Дэвид понял, что она долго готовила их, а возможно, репетировала всю обратную дорогу.

– Я и не пытаюсь.

– Разве? – Она отвела взгляд. – А по-моему, пытаешься. Впрочем, я тоже виновата. Я все ждала, чтобы меня спасли, я это теперь сознаю. Но теперь уже нет. Тебе больше не надо меня защищать. Мне это неприятно.

Она отвернулась, чтобы усадить Пола в его креслице. Маленькая ладошка сына, в пятнах солнечного света, потянулась к ее волосам. Дэвидом овладела паника, сильная, до головокружения. Он многого не знал, а то, что знал, не умел исправить. Одновременно его накрыла гигантская волна гнева. На себя – и на Каролину, которая не выполнила его просьбу и все испортила. Нора скользнула на переднее сиденье и захлопнула за собой дверцу. Дэвид полез в карман за ключами, а вытащил последнюю жеоду, гладкую, серую, похожую на комок земли. Он подержал ее, согревая в руке, размышляя о тайнах мироздания – о каменистых слоях под плотью травы и почвы и об этих тусклых обломках сланца с мерцающими внутри сердцами.

1970

Май 1970

I

– У него аллергия на пчел, – сказала Нора учительнице, глядя на Пола, бегущего по молодой травке детской площадки. Он взобрался на горку, посидел мгновение – ветер трепал короткие рукава его белой рубашки, – съехал вниз и, стукнувшись о землю, с восторгом вскочил. Азалии густо цвели, в воздухе, теплом настолько, что его прикосновение не ощущалось на коже, гудели насекомые, носились птицы. – У его отца тоже. Это очень серьезно.

– Не волнуйтесь, – ответила мисс Трокмортон. – Мы проследим.

Юная мисс Трокмортон, только-только сама со школьной скамьи, вся светилась энтузиазмом. Худощавая темноволосая учительница, в широкой юбке и простеньких сандалиях, не отрывала глаз от детей, игравших на площадке. Она производила впечатление уравновешенного, компетентного, внимательного и доброго человека. И все же Нора не могла полностью на нее положиться.

– Как-то он подобрал пчелу, – не унималась она, – причем дохлую – валялась на подоконнике. И в секунду раздулся как воздушный шар.

– Не волнуйтесь, миссис Генри, – повторила мисс Трокмортон чуть менее терпеливо и, выкрикивая что-то успокаивающее чистым, как колокольчик, голосом, бросилась на помощь маленькой девочке, которой песок попал в глаза.

Нора наблюдала за сыном. Он с горящими щеками играл в салочки, носился, почти не размахивая руками. За исключением темных волос, он был, по общему мнению, чрезвычайно похож на Нору. То же строение костей, та же бледность. Действительно, она видела в нем себя, но и Дэвида тоже: в линии подбородка, изгибе ушей, в том, как Пол стоял, сложив руки, когда слушал учителя. Но главным образом, Пол был просто самим собой. Он очень любил музыку и целыми днями напевал песенки собственного сочинения. Ему исполнилось только шесть, а он уже пел соло, выступая вперед из школьного хора с невинной самоуверенностью, крайне изумлявшей Нору. Его звонкий голос взлетал над залом, ясный и мелодичный, словно вода в ручье.

Резко затормозив, Пол присел на корточки рядом с мальчиком, который палкой таскал листья из грязной лужи. На правом колене Пола была ссадина, пластырь почти отклеился. Солнце вспыхивало бликами в его коротких волосах. Нора смотрела на него, такого серьезного, поглощенного своим занятием, и поражалась самому факту его существования. Пол, ее сын. Здесь, в этом мире.

– Нора Генри! Тебя-то мне и надо.

Обернувшись, Нора увидела Кэй Маршалл в узких розовых брюках, кремово-розовом свитере, золотистых туфлях на плоской подошве, со сверкающими в ушах золотыми сережками. Одной рукой она катила перед собой старинную плетеную коляску с новорожденным ребенком, другой держала Элизабет, свою старшую. Элизабет родилась на неделю позже Пола, той внезапной весной, которая наступила за странным, неожиданным снегопадом. Сегодня на ней было розовое платье в горошек и белые лакированные туфельки. Она нетерпеливо вырвалась от Кэй и бросилась через площадку к качелям.

– Замечательный день, – сказала Кэй, провожая девочку взглядом. – Как поживаешь, Нора?

– Хорошо, – ответила Нора, с трудом удерживаясь, чтобы не начать поправлять волосы, и вдруг устыдившись своей простой белой блузки, голубой юбки и отсутствия украшений.

Кэй Маршалл, где бы и когда Нора ее ни встретила, всегда была невозмутима, в тщательно подобранном наряде, с идеально одетыми, послушными детьми. Именно такой матерью когда-то хотела стать Нора, – матерью, хладнокровно владеющей любой ситуацией. Она восхищалась Кэй и по-хорошему завидовала. А иногда ловила себя на мысли, что, будь она больше похожа на Кэй, более безмятежной и уверенной, их с Дэвидом брак только выиграл бы, они бы стали счастливей.

– Хорошо, – повторила Нора, заглядывая в коляску, откуда большими пытливыми глазами смотрел младенец. – Нет, вы только полюбуйтесь, как выросла Анжела!

Нора порывисто наклонилась и взяла на руки младшую дочь Кэй, одетую в нечто кружевное и розовое, в тон платью сестры, и с умилением вспомнила Пола в этом же возрасте, его нежную кожу, запах мыла и молока. Она бросила взгляд на площадку: сын опять играл в салочки. Теперь, в школе, у него была своя жизнь. Он уже не любил сидеть возле нее, ласкаясь, – только когда болел или хотел, чтобы ему почитали на ночь. Просто не верилось, что мальчишка с красным трехколесным велосипедом, который бьет палкой по лужам и очень красиво поет, когда-то был таким же вот маленьким.

– Нам сегодня десять месяцев, – сказала Кэй. – Можешь в это поверить?

– Нет, – ответила Нора. – Как же летит время.

– Ты была в университетском городке? – спросила Кэй. – Слышала, что случилось?

Нора кивнула:

– Бри звонила вчера вечером.

(Нора стояла с трубкой в одной руке, а другую прижимала к сердцу: на зернистом экране телевизора, в новостях, показывали четырех застреленных студентов Кентского университета. Даже в тихом Лексингтоне много недель подряд атмосфера накалялась, в газетах писали о войне, протестах, непорядках; что-то сдвигалось, менялось в этом мире.)

– Страшно, – изрекла Кэй, нисколько не ужасаясь, с равнодушным неодобрением, словно речь шла о чьем-то разводе. Она взяла Анжелу, поцеловала в лобик и посадила назад в коляску.

– Страшно, – согласилась Нора, так же внешне спокойно, хотя для нее студенческие беспорядки отражали нечто глубоко личное, давно творившееся на душе.

В сердце мгновенно, остро, глубоко кольнула зависть. Кэй жила, не зная потерь, в наивной уверенности, что у нее всегда все будет в порядке, а мир Норы перевернулся со смертью Фебы. Любая радость оттенялась этой трагедией – и другими несчастьями, подстерегавшими повсюду. Дэвид просил ее успокоиться, нанять прислугу, не переутомляться. Его раздражали ее вечные дела, комитеты, задумки. Но она не могла сидеть сложа руки, ей становилось не по себе. И Нора устраивала собрания, заполняла дни до отказа – в отчаянном страхе, что стоит ей хоть на миг ослабить защиту, трагедия не замедлит последовать. Это чувство особенно обострялось к полудню, и Нора, чтобы дожить до вечера, как правило, прибегала к помощи выпивки – джина, иногда водки. Она любила ощущение покоя, от спиртного разливавшееся по телу, и тщательно прятала бутылки от Дэвида.

– Ах да! – вспомнила Кэй. – Отвечаю на твое приглашение: мы с радостью придем, но капельку опоздаем. Захватить что-нибудь?

– Самих себя, – ответила Нора. – У меня почти все готово. Осталось только снять осиное гнездо.

Глаза Кэй округлились от изумления. Она происходила из старой лексингтонской семьи, и у нее, как она выражалась, были «люди». Для работы на кухне, чистки бассейна, стрижки газона, уборки. Дэвид всегда говорил, что Лексингтон очень напоминает известняк, на котором стоит, – та же слоистая структура, тонкие различия между пластами «здешних» и «своих», окаменелость общественной иерархии. Без сомнения, у Кэй были «люди» и для борьбы с насекомыми.

– Осиное гнездо?! Бедняжка!

– Представляешь, эти осы устроили себе дом за нашим гаражом!

Ей нравилось шокировать Кэй, пусть даже так невинно, и нравилось ставить перед собой конкретные задачи. Взять инструменты. Снять гнездо. Уничтожить ос. Нора рассчитывала провозиться с этим все утро. Иначе она может опять, как нередко бывало в последнее время, вскочить за руль своей машины и быстро, сосредоточенно куда-то помчаться с серебряной фляжкой в сумочке. Меньше чем за два часа Нора доезжала до реки Огайо, до Луисвилля, Мейсвилля, а один раз до самого Цинциннати. Она останавливалась на обрывистом берегу, выходила из машины и подолгу смотрела вниз, на бесконечное движение воды.

Прозвенел звонок, дети потянулись в школу. Нора отыскала взглядом темную голову Пола, проследила, как он вошел в здание.

– Мне так нравится, как наши детки вместе поют, – сказала Кэй, посылая воздушные поцелуи Элизабет. – У Пола необыкновенно красивый голос. Настоящий дар.

– Он действительно музыкален, – отозвалась Нора. – С младенчества.

Однажды, еще трех месяцев от роду, когда Нора беседовала с гостями, Пол вдруг певуче залопотал, и водопад мелодичных звуков, будто сказочной красоты цветы, неожиданно брызнувшие из столба света, заставили всех замолчать.

– Собственно, это второе, о чем я хотела спросить, Нора. В следующем месяце я устраиваю благотворительный концерт. Тема – «Золушка», и мне поручили набрать как можно больше маленьких пажей. Я, естественно, подумала о твоем сыне.

Нора против воли вспыхнула от удовольствия. После скандального замужества и развода Бри она уж и не рассчитывала на подобные приглашения.

– Пажей? – повторила она, осмысливая новость.

– Да, это самая лучшая роль, – доверительно сообщила Кэй. – Но не только пажа. Пол будет петь. Дуэтом с Элизабет.

– Понятно, – сказала Нора.

И впрямь, чего уж тут не понять. Голосок у Элизабет приятный, но слабенький. Она пела с натужной бодростью, наводившей на мысль о тюльпанах в январе, беспокойно стреляя глазками по залу. Без Пола ей просто не вытянуть.

– Все будут очень рады, если он примет участие.

Нора медленно кивнула, досадуя на собственное огорчение: глупо, что ее волнуют такие вещи. У Пола чистый, крылатый голос; он с удовольствием сыграет пажа. И, кроме того, концерт, как осиное гнездо, станет очередным якорем ее существования.

– Чудесно! – воскликнула Кэй. – Замечательно! Да, и надеюсь, ты не возражаешь, – прибавила она, – я взяла на себя смелость заказать для него фрак. Я знала, что ты согласишься! – Кэй деловито взглянула на часы и, покатив коляску, на ходу помахала рукой: – Рада была тебя видеть.

Детская площадка опустела. Ветер гонял по газону конфетную обертку. Нора прошла мимо ярких горок и качелей к своей машине. Ее звала река, умиротворяющий поток. Каких-нибудь два часа – и она там. Соблазн лететь навстречу ветру, к воде, был слишком велик, почти непреодолим: в последние школьные каникулы Нора пришла в ужас, неожиданно для себя оказавшись в Луисвилле. Ее волосы растрепались от ветра, джин постепенно переставал действовать; тихий, испуганный Пол притаился на заднем сиденье. «Вот и река, – сказала Нора, держа в руке маленькую ладошку Пола и глядя на грязную, коричнево-серую воду. – А теперь – в зоопарк!» – объявила она чуть погодя, будто именно туда и собиралась с самого начала.

Нора ехала в город по прямым улицам с рядами деревьев по обе стороны, мимо банка и ювелирного магазина, и ее тоска была огромна, как небо. Возле «Мира путешествий» она сбавила ход, вспомнив свое вчерашнее собеседование здесь. Она случайно увидела в газете объявление и, словно под гипнозом, вошла в это низкое кирпичное здание с роскошными рекламными плакатами в окнах: сверкающие пляжи, гостиницы, яркие краски и небеса. Нора не особенно стремилась работать, пока не оказалась внутри и что-то не перевернулось в ее сознании. Она сидела в облегающем льняном платье с набивным рисунком, держала на коленях белую сумочку и больше всего на свете хотела получить это место. Владельцем агентства был некий Пит Уоррен, лет пятидесяти, лысоватый; он постукивал карандашом по блокноту и отпускал шуточки в адрес «Диких котов [4]». Она чувствовала, что понравилась ему, несмотря на отсутствие нужного образования и опыта работы. Сегодня Пит Уоррен обещал дать ответ.

Сзади кто-то просигналил, Нора прибавила газу. Шоссе пересекало город и вливалось в автомагистраль. Однако в районе университета скорость заметно снизилась – улицы были полны народу. Нора долго ползла как черепаха, потом и вовсе остановилась. Бросив машину у тротуара, она пошла пешком. Откуда-то из глубин кампуса катилась темная лавина голосов, ритмичный речитатив, своей энергетикой сравнимый с мощью лопающихся на деревьях почек. Тревожная тоска Норы, казалось, нашла выход, и она влилась в поток шагающих людей.

В воздухе витали запахи пота и масла пачулей, солнце пекло. Нора думала о школе, где остался Пол, всего лишь в миле отсюда, о царящем там обыденном порядке, вспоминала неодобрительный тон Кэй Маршалл и все-таки шла вперед, задевая чьи-то плечи, руки, волосы. Движение замедлилось, и поток растекся озером, замер у призывного пункта, на крыльце которого стояли два молодых человека, один – с мегафоном. Нора остановилась вместе со всеми и вытянула шею, пытаясь разглядеть, что происходит. Один из молодых людей на крыльце, в пиджаке и галстуке, высоко поднял американский флаг, полосато затрепетавший на ветру. Тем временем второй молодой человек, тоже в элегантном костюме, протянул руку к уголку флага. Сначала пламени было не заметно, лишь плотный, мерцающий жар, а затем ткань охватили рыжие языки, ярко выделявшиеся на фоне синевы и зелени дня.

Все это Нора видела будто в замедленной съемке. В колыхании воздуха вдруг возникла Бри: она шла вдоль толпы, окружившей здание, и раздавала листовки. Длинные волосы были собраны в конский хвост, который раскачивался при ходьбе, словно обметая ее белую деревенскую кофточку. Как она красива, подумала Нора, восхищаясь решительным, вдохновенным лицом сестры, которая в ту же секунду пропала из виду. Нору вновь ожгла зависть, на сей раз к уверенной и свободной Бри.

Нора долго пробиралась в толпе, мельком видела сестру – всполох светлых волос, профиль, – пока наконец не очутилась рядом с ней на обочине мостовой. Бри беседовала с рыжеватым юношей – так увлеченно, что, когда Нора дотронулась до ее руки, она обернулась и невидяще посмотрела на сестру, не сразу ее узнав.

– Нора? – удивилась Бри и приложила ладонь к груди рыжеволосого юноши таким уверенно-интимным жестом, что у Норы защемило сердце. – Моя сестра, – представила она. – Нора, это Марк.

Он кивнул без улыбки, глянул оценивающе и пожал ей руку.

– Там… флаг сожгли, – сообщила Нора очевидное, вновь тушуясь от своего неподобающего наряда, совсем как недавно возле школы.

Карие глаза Марка сузились, он пожал плечами:

– Они воевали во Вьетнаме. Полагаю, у них есть на то причины.

– Марк потерял во Вьетнаме полступни, – вставила Бри.

Взгляд Норы непроизвольно метнулся к высоким ботинкам Марка, зашнурованным до самых лодыжек.

– Пальцы и еще немного, – объяснил он, похлопав себя по правой ноге.

– Понятно… – Нора окончательно смутилась.

– Мы поговорим минутку, ладно, Марк? – попросила Бри.

Он посмотрел на бурлящую толпу:

– Ничего не получится. Мое выступление следующее.

– Я быстро! – Бри взяла Нору за руку и отвела в сторону, в тень катальпы. – Что ты тут делаешь? – спросила она.

– Не знаю, – ответила Нора. – Увидела толпу и пошла.

Бри кивнула, блеснув серебряными серьгами.

– Здорово, правда? Тысяч пять собралось, не меньше. А мы надеялись максимум на несколько сотен. И все из-за Кентского университета. Это конец.

«Конец чего?» – не поняла Нора. Здесь над головой у нее шелестела листва, где-то далеко мисс Трокмортон вызывала учеников, а Пит Уоррен, сидя под глянцевыми плакатами, отправлял клиентов в путешествия. В солнечном воздухе над ее гаражом лениво кружили осы. Может ли в такой день наступить конец света?

– Это твой друг? – спросила Нора. – Тот самый?

Бри кивнула с загадочной улыбкой.

– Ой, посмотрите на нее! Моя маленькая сестренка влюбилась!

– Кажется, да, – тихо произнесла Бри, глянув на Марка. – Влюбилась.

– Надеюсь, он хорошо с тобой обращается, – сказала Нора, с отвращением услышав голос и даже интонацию собственной матери.

Но Бри была слишком счастлива и только рассмеялась.

– Он обращается со мной замечательно, – заверила она. – Слушай, а можно я приведу его в выходные? На твою вечеринку?

– Само собой! – ответила Нора, хоть и сомневалась в том, что это разумно.

– Отлично. Кстати, тебя взяли на работу?

Листья катальпы, гибкие зеленые сердечки, трепетали на ветру; толпа под ними тоже покачивалась, колыхалась.

– Пока не знаю, – ответила Нора, вспоминая яркое, со вкусом оформленное помещение. Неожиданно собственный порыв стал выглядеть пошлым.

– Но как прошло собеседование? – настаивала Бри.

– Нормально. Хорошо. Просто я теперь не уверена, что хочу работать.

Бри, нахмурившись, убрала выбившиеся волосы за ухо.

– Почему? Еще вчера ты мечтала о работе, переживала. Это все Дэвид, да? Он против?

Нора раздраженно мотнула головой:

– Дэвид ничего не знает. Бри, это малюсенькое агентство. Скучное. Буржуазное. Тебя туда и палкой не загнали бы.

– Я – не ты, – возразила Бри. – А ты – не я. Нора, ты же хотела этого. Красивой жизни. Независимости, в конце концов!

Да, хотела. А сейчас жутко разозлилась. Хорошенькое дело: революционерка Бри приговаривает ее к каторге с девяти до пяти.

– Я ведь буду на машинке стучать, а не по миру раскатывать! Пройдут годы, прежде чем мне удастся заработать на какую-нибудь поездку. Не об этом я мечтала, Бри.

– А о чем? Возить по дому пылесос?

В ушах Норы бешено засвистел ветер, перед глазами поплыли воды Огайо. Совсем недалеко, восемьдесят миль отсюда… Нора стиснула губы – и промолчала.

– Ты меня бесишь, Нора. Почему ты так боишься перемен? Почему не можешь просто жить!

– Я живу! Живу. Ты просто не понимаешь!

– Ты прячешь голову в песок. Я-то вижу.

– Ничего ты не видишь, кроме кандидатов в мужья.

– Вот и поговорили. – Бри шагнула в сторону и была мгновенно проглочена толпой: вспышка цвета – и нет ее.

Нора стояла под катальпами, дрожа от возмущения и понимая, что оно несправедливо. Что с ней происходит? Как можно завидовать и Кэй Маршалл, и одновременно собственной сестре?

Она пробралась сквозь толпу к машине. После театрального неистовства демонстрации городские улицы казались скучными, бесцветными, тоскливо заурядными. На реку времени не осталось: через два часа надо забирать Пола. Дома, в светлой кухне, Нора налила себе джина с тоником. Толстое стекло бокала приятно холодило пальцы, звяканье кубиков льда успокаивало. В гостиной Нора остановилась перед собственной фотографией на каменном мосту. Тот момент почти не сохранился в памяти, поход и пикник вспоминались совсем иначе: чудным ландшафтом внизу, солнцем и ветром на коже. «Дай-ка я тебя сниму», – настаивал Дэвид, она развернулась к нему лицом. Он стоял на одном колене и наводил резкость, непременно желая сохранить мгновение, которого, по сути, не было. Она оказалась права насчет фотоаппарата, о чем теперь немного жалела. Дэвид увлекся до одержимости и устроил над гаражом темную комнату, где пропадал часами.

Дэвид. Чем лучше она его узнает, тем большей загадкой он становится. Разве так бывает? Нора взяла янтарные запонки, забытые мужем на полке под фотографиями, сжала в ладони, прислушиваясь к негромкому тиканью часов в гостиной. Янтарь нагрелся в руке, его гладкость ласкала кожу. Нора находила камни повсюду: Дэвид набивал ими карманы, бросал на комоде, рассовывал по конвертам и прятал в письменном столе. Иногда Нора видела, как Дэвид и Пол, склонив головы, вместе рассматривают на заднем дворе какой-нибудь интересный экземпляр, и ее сердце расцветало осторожной радостью. Но такое случалось редко, последнее время Дэвид был очень занят. «Остановись, – хотела сказать ему Нора. – Хоть на минутку. Побудь с сыном. Он так быстро растет».

Она сунула запонки в карман, вышла с бокалом на улицу. Осы кружили возле бумажного на вид гнезда, забирались внутрь, изредка подлетали к Норе, привлеченные сладковатым запахом алкоголя. Она потягивала джин и наблюдала за насекомыми. Все мышцы, все клеточки ее тела расслаблялись в текучей цепной реакции, как будто в нее вливалось тепло этого дня. Когда бокал опустел, она поставила его прямо на дорожку и отправилась за садовыми перчатками и шляпой, обогнув по пути трехколесный велосипед сына. Пол уже перерос его, надо убрать этот велосипед вместе с другими вещами: детской одеждой, старыми игрушками. Дэвид не хотел больше детей, и теперь, когда Пол пошел в школу, Нора перестала его уговаривать. Опять подгузники и кормления в два часа ночи? Трудно себе представить. Но временами ей страстно хотелось снова взять на руки младенца – как Анжелу сегодня утром. Ощутить молочное тепло, приятную тяжесть. Кэй сама не понимает, какая она счастливица.

Нора надела перчатки и опять вышла на солнце. Ее саму не кусали ни осы, ни пчелы, только один раз, в восемь лет, тогда палец на ноге поболел часок и прошел. Поэтому, когда Пол схватил дохлую пчелу и закричал от боли, она не слишком испугалась. Приложила лед к месту, где кожа покраснела и вспухла, в обнимку с сыном посидела в кресле-качалке на крылечке: «Ну-ну, мой мальчик, сейчас все пройдет». Однако покраснение и отек быстро распространились на руку и лицо. Нора в панике позвала Дэвида, тот сразу понял, в чем дело, и сделал укол. Буквально через две секунды Пол задышал свободней. «Ничего страшного не случилось», – сказал Дэвид. Да, конечно, но при одном воспоминании ее до сих пор подташнивало от ужаса. Что, если бы Дэвида не оказалось дома?

Она несколько минут наблюдала за осами, размышляя о демонстрантах на холме, о зыбком, нестабильном мире. Она всегда делала то, чего от нее ждали. Кончила колледж, немножко поработала, удачно вышла замуж. Но дети – Пол, летящий с горки, расставив руки, и Феба, приходящая во сне и все время невидимо стоящая где-то с краю, – заставили Нору иначе взглянуть на мир. Она оказалась беспомощной перед смертью ребенка и боролась с этой беспомощностью, до отказа заполняя свои дни.

Сейчас она деловито рассматривала инструменты. Она сама разделается с проклятыми насекомыми.

Держать мотыгу с длинной ручкой было тяжело. Нора медленно подняла ее, резко рубанула по гнезду, и лезвие легко прошило бумажную оболочку. От мощи этого первого удара Нора преисполнилась восторгом, но стоило ей опустить мотыгу, как из разоренного гнезда на нее словно туча рухнула – это повалили разъяренные, воинственно настроенные осы. Одна с лету ужалила ее в запястье, другая – в щеку. Нора бросила мотыгу, кинулась в дом, захлопнула дверь и, задыхаясь, привалилась к ней спиной.

Злобно гудящий рой кружил около изуродованного гнезда, осы садились на подоконник, подрагивая тонкими крылышками. Их недоброе мельтешение напомнило Норе утренних студентов – и ее собственное поведение. На кухне она налила себе еще джина, смазав заодно распухающие укусы. Восхитительно крепкий напиток разлился по телу блаженным теплом, ощущением собственной силы. К счастью, До поездки в школу оставался еще целый час.

– Ну, держитесь, мерзкие создания! – в голос заорала Нора. – Сейчас вы у меня получите!

Где-то у нее хранилось средство от насекомых… Вроде бы в кладовке, над пальто, обувью и пылесосом – новеньким сине-стальным «Электролюксом». Норе вспомнился жест Бри, смахнувшей со щеки светлые волосы. И слова сестры: «А о чем ты мечтала, возить по дому пылесос?»

Нора уже шагнула в сторону кладовки, когда ее осенила блестящая мысль.

Осы были заняты починкой гнезда и, казалось, не заметили Нору, которая вытащила из дома удлинитель и поставила на дорожку «Электролюкс». На улице он выглядел нелепо, смахивая на сине-стальную свинью. Нора снова надела перчатки, шляпу, куртку, замотала лицо шарфом. После этого вставила вилку в розетку, включила пылесос и секунду постояла, прислушиваясь к гудению, звучавшему на открытом воздухе до странности тихо, а затем решительно сунула трубу в развалившееся гнездо. Осы яростно гудели и метались – места укусов болели от одного их вида, – но пылесос быстро засасывал их внутрь с грохотом, напоминающим стук желудей по крыше. Нора размахивала трубой, будто волшебной палочкой, истребляя злыдней вместе с их красивым жилищем. Собрала всех и, не выключая пылесоса, стала соображать, чем бы закрыть отверстие, чтобы упорные осы не вылетели обратно. Ее здорово разморило от тепла и джина. Она сунула наконечник в землю, но пылесос сразу начал захлебываться. Тут ей на глаза попалась выхлопная труба машины: идеально подходит. Нора вставила туда трубу «Электролюкса», выключила его и, страшно гордая собой, направилась к дому.

Матовые окна ванной приглушали солнечный свет. Нора подошла к раковине, развязала шарф, сняла шляпу и внимательно оглядела себя в зеркале. Темно-зеленые глаза, светлые, примятые волосы, беспокойное, осунувшееся лицо в испарине, на щеке припух укус. Прикусив губу, она попыталась представить, какой видит ее Дэвид. И вообще – кто она, женщина, которая хочет походить на Кэй Маршалл и на друзей Бри одновременно, которая как шальная мчит к реке и нигде не находит себе места? Что из всего этого видит Дэвид? Наверняка в его глазах она не такая, какой сама себя знает. И не такая, какую он когда-то полюбил. Да и сам он, Дэвид, который вечерами возвращается домой, аккуратно вешает пиджак на спинку стула и резким движением раскрывает вечернюю газету, совсем не тот человек, за которого она вышла замуж.

Она вытерла руки и пошла за льдом для распухшей щеки. Распотрошенное осиное гнездо висело под карнизом гаража, приземистый «Электролюкс» стоял на дорожке у дома, соединенный с выхлопной трубой автомобиля сверкающей серебряной пуповиной гофрированного шланга. Нора представила, как Дэвид приходит домой – а ос во дворе больше нет, задний двор красиво украшен и весь прием распланирован до мельчайших деталей. Она надеялась, что он будет приятно удивлен.

Все, пора ехать за Полом. На крыльце кухни Нора задержалась, роясь в сумочке – разыскивала ключи от дома. Вдруг странный шум на дорожке заставил ее поднять глаза. Что-то гудело, и сначала Норе показалось, что это осы вырвались на свободу. Но в чистом голубом воздухе было пусто. Гудение превратилось в шипение, запахло горящей электропроводкой. Нора медленно, изумленно осознала, что все это исходит от пылесоса. Она торопливо сбежала с крыльца, туфли громко стучали по битумному покрытию дорожки, рука тянулась вперед… и тут пылесос взорвался. Он пролетел над газоном и с такой силой шарахнул о забор, что одна штакетина сломалась. Синий агрегат упал среди рододендронов и остался лежать, источая жирный дым и поскуливая раненым зверем.

Нора окаменела с вытянутой рукой, застыла, как на снимке Дэвида. Пытаясь сообразить, что произошло, обвела взглядом двор. Рядом с машиной валялась вырванная выхлопная труба. Картинка сложилась: в неостывшем моторе пылесоса скопились пары бензина, и он взорвался. Нора подумала о сыне с его аллергией на пчел, о мальчике с чудесным голосом флейты, который мог пострадать, если бы оказался дома.

Из дымящей трубы выползла и улетела оса.

И это почему-то доконало Нору. Столько труда, изобретательности, а осам все нипочем? Она ринулась через газон, решительно открыла пылесос, сунула руку в клуб дыма, вытащила бумажный пакет, набитый пылью и насекомыми, швырнула на землю и затопталась на нем в безумном танце. Пакет разорвался с одного бока, из него выскользнула оса. Нога Норы безжалостно накрыла ее. Она сражалась за Пола – и за саму себя. «Ты боишься перемен, – сказала Бри. – Почему ты не можешь просто жить?» Жить, да, но кем ей при этом быть? Нора весь день размышляла над тем, кто она. Когда-то ответ ей был известен: она – дочь, студентка, телефонистка. Простые, понятные роли. Затем она стала невестой, молодой женой, матерью – и вот теперь поняла, что всего этого слишком мало, чтобы вместить опыт ее жизни.

Даже когда стало ясно, что живых ос в мешке не осталось, Нора продолжала с сосредоточенным бешенством плясать на месиве. Что-то происходило не только в мире, но и в ее сердце. Той ночью призывной пункт в университетском городке сгорел дотла, и, пока в теплой весенней тьме цвели жаркие языки пламени, Нора видела во сне ос, пчел и больших ленивых шмелей, парящих над высокой травой. Завтра она купит новый пылесос, ничего не говоря Дэвиду, отменит пошив фрака для концерта Кэй и согласится на работу в туристическом агентстве. Приключения и красивая жизнь, да-да, к тому же своя.

Все это будет, но в тот момент она не видела ничего, кроме движения собственных ног и мешка под ними, медленно превращавшегося в грязную кашу из жал и крылышек. Вдалеке бушевала толпа демонстрантов. Рев голосов, ширясь, катился по улицам и долетал до Норы. Кровь стучала у нее в висках. То, что происходило там, у них, происходило и здесь, в тишине за ее домом, в тайных закоулках сердца: переворот, взрыв, нечто такое, после чего жизнь никогда не бывает прежней.

Единственная оса, пожужжав над пламенеющей азалией, гневно унеслась прочь. Нора сошла с измочаленного мешка. Уже абсолютно трезвая, ошеломленная, она пересекла газон, нащупывая в кармане ключи, села в машину и поехала забирать сына из школы, как в любой другой день.

II

– Пап? Папа?

Услышав быстрые, легкие шаги сына на лестнице гаража, Дэвид оторвал взгляд от фотобумаги, которую только что положил в проявитель, и крикнул:

– Секундочку, Пол!

Раньше чем он успел это произнести, дверь распахнулась. В темную комнату ворвался белый день.

– Черт! – Дэвид беспомощно смотрел, как стремительно чернеет бумага и пропадает изображение. – Черт возьми, Пол! Я же сто, двести, тысячу миллионов раз говорил: не входить, когда горит красная лампочка!

– Прости. Прости, папочка.

Дэвид сделал глубокий вдох и успокоился. Полу всего-то шесть лет, а сейчас, в дверном проеме, он казался совсем маленьким.

– Ладно, парень, ничего. Входи. Извини, что накричал.

Дэвид опустился на корточки, и Пол нырнул к нему в объятия, на секунду прижался головой к плечу отца; недавно подстриженные волосы мягко кольнули Дэвида в шею. Пол был подвижный как ртуть, сильный мальчик, внимательный, спокойный, доброжелательный. Дэвид поцеловал его в лоб, жалея о своей несдержанности и чисто профессионально удивляясь изящному совершенству маленьких лопаток, раскрывавшихся под слоем кожи и мускулов, точно крылья.

– Ну? И что за срочность? – спросил Дэвид, отстраняясь от сына. – Что за важное дело испортило мои снимки?

– Папа, смотри! Я сам нашел!

Он разжал кулачок. На ладони лежало несколько плоских камешков размером с пуговицу – тонкие диски с дырочкой посередине.

– Красота, – сказал Дэвид, взяв в руки одну из находок. – Где?

– Мы с Джейсоном вчера шли на ферму к его дедушке. Там ручей, и надо ходить осторожно, потому что прошлым летом Джейсон видел там медянку, только сейчас для змей холодно, вот мы и шли по ручью, а прямо на берегу я нашел камешки.

– Вот это да. – Дэвид коснулся пальцами окаменелостей, изящных, легких, за многие тысячи лет сохранившихся четче, чем на любой фотографии. – Это кусочки морской лилии, Пол. Знаешь, давным-давно большая часть Кентукки лежала на дне океана.

– Правда? Здорово. А в книжке про камни есть картинка?

– Не исключено. Сейчас я здесь приберу, и посмотрим. Сколько там у нас времени? – Он выглянул за порог темной комнаты.

Стоял чудесный весенний день, теплый и нежный, по всему периметру сада цвел кизил. Нора поставила столы, накрыла яркими скатертями, расставила стулья, тарелки, чаши с пуншем, вазы с цветами, разложила салфетки. «Майское дерево», которым служил стройный тополь в центре заднего двора, украшали разноцветные ленты. Нора все сделала сама. Дэвид предлагал помощь, но она отказалась. «Не мешай, – сказала она. – Это будет лучшая помощь». Он и не мешал.

Дэвид шагнул обратно, в багровую темень своей фотолаборатории, прохладной, таинственной, освещенной красной лампочкой и остро пахнущей химикалиями.

– Мама одевается, – сообщил Пол. – А мне нельзя пачкаться!

– Задача непростая. – Дэвид убрал бутылки с проявителем и закрепителем на высокую полку, куда Пол не мог добраться. – Беги в дом, ладно? Я скоро тоже приду, и посмотрим морские лилии.

Мальчик побежал вниз по лестнице. Дэвид краем глаза видел, как он пулей пронесся по лужайке и за ним захлопнулась сетчатая дверь. Дэвид вымыл лотки, поставил их сушиться, вынул из увеличителя пленку и спрятал. В комнате было тихо. Он постоял, наслаждаясь покоем, и вышел. Скатерти трепетали на ветру, каждый стол украшали сплетенные из бумаги майские корзинки, полные весенних цветов. Вчера, первого мая, Пол развешивал такие корзинки на дверях соседних домов. Стучал, потом убегал, прятался и смотрел, как люди их находят. Затея Норы – ее артистизм, энергия, воображение.

Нора, в фартуке поверх кораллового шелкового костюма, возилась на кухне, раскладывала по тарелкам с мясом петрушку и помидоры черри.

– Все готово? – спросил Дэвид. – Сад выглядит потрясающе. Я могу тебе чем-нибудь помочь?

– Разве что одеться, – сказала она, поглядев на часы, и вытерла руки полотенцем. – Только сначала поставь это блюдо в холодильник внизу – здесь все уже забито. Спасибо.

– Столько приготовлений. – Дэвид взял блюдо. – Может, лучше заказывать?

Он искренне хотел дать дельный совет, но жена, сдвинув брови, застыла на пороге кухни.

– Не лучше. Мне все это нравится, – ответила она. – Придумывать, готовить – все. Приятно из ничего создавать красоту. У меня много талантов, – холодно прибавила она, – замечаешь ты это или нет.

– Я же не о том, – вздохнул Дэвид. Последнее время они с Норой были как две планеты, которые вращаются вокруг одного солнца, никогда не сталкиваясь и не приближаясь друг к другу. – Я только предложил обратиться в фирму, которая устраивает приемы. Нам это вполне по средствам.

– Дело не в деньгах. – Покачав головой, Нора скрылась за дверью.

Дэвид отнес тарелку в холодильник и пошел наверх бриться. Пол отправился за ним, уселся на краю ванны и, пиная пятками ее фарфоровые бока, стал взахлеб рассказывать про ферму дедушки Джейсона. Там было здорово, он помогал доить корову, и дедушка Джейсона дал ему молока, оно было еще теплое и на вкус совсем как трава.

Дэвид слушал, набирая мыло на мягкую кисточку. Бритвенное лезвие оставляло на коже гладкие чистые полосы и разбрасывало по потолку солнечные зайчики. На мгновение мир замер, остановился: весенняя мягкость воздуха, запах мыла, восторженный голос сына.

– Я когда-то тоже доил коров. – Дэвид вытер лицо и потянулся за рубашкой. – И мог попасть молочной струей кошке в рот.

– Дед Джейсона тоже! Мне нравится Джейсон. Вот бы он был мой брат!

Дэвид, завязывая галстук, смотрел на отражение Пола в зеркале. В тишине, которая не была настоящей тишиной – капал кран, тикали часы, шуршала ткань, – мысли Дэвида унеслись к дочери. Раз в несколько месяцев среди почты, доставляемой к нему на работу, оказывался конверт, надписанный острым почерком Каролины. Первые письма приходили из Кливленда, но теперь штампы постоянно менялись. Иногда Каролина сообщала новый номер почтового ящика – всегда в каком-нибудь большом безликом городе, – и тогда Дэвид непременно посылал деньги. Они не были друзьями, и все же с годами ее письма становились все откровенней, а последние и вовсе напоминали странички из дневника. «Дэвид» или «Дорогой Дэвид», писала Каролина, и дальше ее мысли текли торопливой рекой. Случалось, он выбрасывал письмо, не вскрывая, но потом обязательно доставал из мусорной корзины и прочитывал от первого до последнего слова. Он держал их под замком в шкафу темной комнаты, чтобы всегда знать, где они находятся. Чтобы Нора не могла их найти.

Однажды – довольно давно, когда письма только начали приходить, – Дэвид, потратив восемь часов, доехал до Кливленда. Три дня он ходил по городу, просматривал телефонные справочники, обращался во все больницы. На главпочтамте он дотронулся кончиками пальцев до ящика номер 621, но начальник отделения отказался сообщить фамилию владельца и тем более адрес. «Тогда я здесь встану и буду ждать», – заявил Дэвид. Мужчина пожал плечами: «Воля ваша. Советую только запастись продуктами. Некоторые ящики не открывают неделями».

В конце концов Дэвид сдался и уехал домой. Дни шли за днями; Феба росла без него. Посылая деньги, он непременно вкладывал в конверт записку с просьбой к Каролине дать адрес, но не настаивал и не нанимал частного детектива, хотя иногда и хотелось. Дэвид считал, что инициатива должна исходить от нее. Он верил, что хочет найти ее. Что как только найдет – и все исправит, – то сразу расскажет Норе правду.

С этой верой он каждое утро вставал и отправлялся на работу. Делал операции, изучал рентгеновские снимки, возвращался домой, косил газон, играл с Полом – дни были полны. И все-таки каждые несколько месяцев, по каким-то необъяснимым причинам, Каролина Джил в его снах смотрела на него от двери кабинета или церковной ограды. Он вскакивал, дрожа всем телом, наспех одевался, ехал в больницу или скрывался в своей темной комнате, писал статьи либо опускал листы бумаги в ванночки с химикалиями и наблюдал, как из ничего возникают изображения.

– Пап, мы хотели посмотреть окаменелости в книжке, – напомнил Пол. – Ты мне обещал.

– Это верно, – сказал Дэвид, не без труда возвращаясь в настоящее, и поправил узел на галстуке. – Точно, сынок. Обещал.

Они спустились в кабинет и разложили на письменном столе знакомые книги. Окаменелость оказалась криноидеей, морской лилией, – маленьким морским животным с телом в форме цветка. Камешки в форме пуговиц когда-то были пластинками, из которых состоял стебель.

Дэвид легко коснулся рукой спины сына, почувствовав нежные позвонки под кожей.

– Пойду покажу маме. – Пол схватил криноидеи, пробежал через весь дом и выскочил в заднюю дверь.

Дэвид налил себе выпить и встал у окна. Кое-кто из гостей уже приехал. Мужчины в темно-синих пиджаках, женщины в розовых, перламутрово-желтых, пастельно-голубых нарядах, похожие на первые весенние цветы, рассеялись по газону. Нора ходила между ними, обнимала женщин, пожимала руки мужчинам, кого-то с кем-то знакомила. Когда они только встретились, она была очень скромной, тихой, сдержанной, настороженной, Дэвид и представить не мог, что однажды увидит ее раскованной, светской хозяйкой большого приема, ею же полностью организованного. Глядя на нее, Дэвид испытывал странную тоску. О чем? Наверное, о жизни, которой не случилось. Здесь, на лужайке, смеющаяся Нора казалась очень счастливой. Но Дэвид знал, что успешной вечеринки не хватит и на один день. Уже к вечеру ее увлечет какая-нибудь новая идея, а если среди ночи он проснется и проведет пальцами по изгибу ее спины, надеясь разбудить, она забормочет, перехватит его руку и отвернется, не просыпаясь.

Пол раскачивался на качелях, взлетая все выше. На шее у него болталась бечевка с кри-ноидеями; они прыгали на его маленькой груди, изредка ударяясь о цепи качелей.

– Пол, сними эту штуку! – крикнула Нора. Ее голос отчетливо доносился сквозь открытую сетчатую дверь. – Это опасно!

Дэвид взял свой бокал и вышел во двор, к Норе.

– Не надо, – мягко попросил он. – Он сам его сделал.

– Знаю. Я дала ему шнур. Только пусть не катается с этой штукой на качелях – не дай бог за что-нибудь зацепится, веревка его удушит.

Она помертвела от страха.

– Маловероятно. – Дэвид уронил ее руку, как никогда сильно желая стереть прошлое – и то, что потеря дочери сделала с ними обоими. – Ничего не случится, Нора.

– Ты не можешь этого знать.

– И все равно, Дэвид прав, Нора.

Обернувшись, Дэвид увидел Бри, чья энергия, страстность и красота наполняли их дом свежестью, как порыв ветра. Весеннее платье из невесомого материала, казалось, плыло вокруг нее. Рядом шел молодой человек – ниже ее ростом, чисто выбритый, с короткими рыжеватыми волосами, в сандалиях и рубашке с открытым воротом. Они держались за руки.

– Нет, Бри, подумай, шнур может зацепиться, и он задохнется, – настаивала на своем Нора, тоже обернувшись к сестре.

– Посмотри, он совершенно счастлив, – спокойно ответила Бри. – Не пугай ребенка. Дэвид прав – ничего с ним не случится.

Нора натянуто улыбнулась.

– Неужели? В любой момент может наступить конец света. Ты сама говорила, не далее как вчера.

– То было вчера, – улыбнулась Бри и дотронулась до руки Норы.

Они посмотрели друг на друга долгим взглядом, соединенные чем-то особенным, исключавшим всех остальных. Дэвид с тоскливой завистью наблюдал за ними. Он неожиданно вспомнил, как они с сестрой прятались под кухонным столом и, еле сдерживая смех, выглядывали из-под клеенки. Вспомнил ее глаза, тепло руки, радость от ее присутствия.

– А что было вчера? – спросил Дэвид, прогоняя воспоминание, но Бри его не услышала: она разговаривала с Норой.

– Прости, сестренка, – говорила она. – Вчера все немножко сошли с ума. Я была не в себе.

– Ты тоже прости, – сказала Нора. – Я рада, что ты пришла.

– Так что было вчера? Ты была на пожаре, Бри? – опять спросил Дэвид.

Они с Норой проснулись ночью от воя сирен и едкого запаха дыма. В небе полыхало странное зарево. Жильцы всех окрестных домов высыпали на улицу, Нора с Дэвидом тоже и, пока горел призывной пункт, стояли на газоне перед домом, чувствуя, как намокают от росы ноги. Много дней в долине реки Меконг падали бомбы, и жители прибрежных поселков разбегались, прижимая к себе умирающих детей, в то время как здесь ширилось движение протеста и в воздухе, накапливаясь, искрилось напряжение, невидимое, но почти осязаемое. В Огайо, за рекой, тоже погибли четверо студентов. Но в городе Лексингтоне штата Кентукки никто и представить не мог подобного: коктейль Молотова, горящее здание, отряды полиции, запрудившие улицы.

Бри повернулась к Дэвиду и отрицательно помотала головой. Длинные волосы взметнулись в воздухе.

– Я – нет, а вот Марк был. – Она улыбнулась своему спутнику и просунула тонкую руку под его локоть. – Познакомьтесь: Марк Белл.

– Марк воевал во Вьетнаме, – вставила Нора. – А здесь протестует против войны.

– Во-он оно что, – протянул Дэвид. – Агитатор.

– Скорее организатор протеста, – поправила Нора и, помахав кому-то на другом конце лужайки, сказала: – Кэй Маршалл зовет. Прошу прощения.

– Стало быть, организатор протеста, – повторил Дэвид, глядя вслед уходящей Норе. Ветерок играл рукавами ее шелковой блузки.

– Именно, – сказал Марк с очевидной самоиронией. Еле заметный акцент напомнил Дэвиду низкий и звучный голос отца. – Непреклонный борец за равенство и справедливость.

– Вас показывали в новостях, – вдруг сообразил Дэвид. – Вчера вечером. Вы произносили речь. Ну? Довольны? Это пепелище должно вас радовать.

Марк пожал плечами:

– Не доволен, но и не огорчен. Что случилось, то случилось. Идем дальше.

– Откуда такая враждебность, Дэвид? – Бри обожгла его зеленым взглядом.

– При чем тут враждебность, – сказал Дэвид, тут же осознав, что она права. А еще он понял, что начал растягивать и выравнивать гласные: знакомая с детства речь влекла столь же неодолимо, как вода. – Мне просто интересно. Откуда вы? – вновь обратился он к Марку.

– Западная Вирджиния. Из-под Элкинса. А что?

– Да так… Моя семья тоже там жила.

– А я не знала, – удивилась Бри. – Я думала, ты из Питтсбурга.

– Моя семья жила недалеко от Элкинса, – повторил Дэвид. – Очень давно.

– Правда? – Марк смотрел уже не так подозрительно. – Добывали уголь?

– Иногда, зимой. А вообще у нас была ферма. Трудно, конечно, но все же легче, чем шахтерам.

– Право на землю сохранили?

– Да. – Дэвид вспомнил о доме, который не видел почти пятнадцать лет.

– Умно. А мой вот папаша продал. Когда он через пять лет погиб в шахте, нам было некуда деться. Совсем. – Марк горько улыбнулся и на мгновение задумался. – Вы там бываете?

– Очень давно не приходилось. А вы?

– Нет. После Вьетнама поступил в моргантаунский колледж, по солдатскому биллю. Возвращение – странная вещь. Ты отсюда родом – и вроде уже не отсюда. Уходя, я никак не думал, что делаю выбор. А оказалось, так и есть.

– Понимаю, – кивнул Дэвид.

– Что ж, – после минутного молчания произнесла Бри, – зато теперь вы оба здесь. А я умираю от жажды, – прибавила она. – Марк? Дэвид? Хотите выпить?

– Я с тобой. – Марк протянул руку Дэвиду: – Мир тесен, верно? Приятно было познакомиться.

– Дэвид – загадка для всех нас. – Бри потянула Марка в сторону. – Спроси у Норы.

Дэвид смотрел им вслед. Надо же, обычная встреча, а так его взволновала. Он был беззащитен и уязвим перед своим прошлым, вдруг нахлынувшим океанской волной. Каждое утро он на миг замирал в дверях кабинета, обводя взглядом свой чистый простой мир: лежащие в строгом порядке инструменты, смотровой стол, накрытый хрустящей белой простыней. С виду он добился успеха, но ни разу, вопреки ожиданиям, не испытал в полной мере ни гордости, ни удовлетворения. В тот день, когда Дэвид уезжал в Питтсбург, его отец, хлопнув дверью грузовика и стоя на обочине у автобусной остановки, сказал: «Видно, теперь уже все, больше мы о тебе не услышим. Больно ты высоко взлетел. Теперь у тебя не будет времени на таких, как мы». И Дэвид, стоя там же, среди рано опавших листьев, вдруг почувствовал глубокую безысходность, уже тогда понимая правду отцовских слов: что бы он ни собирался делать, как бы сильно ни любил родителей, жизнь уводит его от них.

– Как ты, Дэвид? – поинтересовалась Кэй Маршалл, проходя мимо с вазой тюльпанов. Бледно-розовые лепестки в глазах Дэвида были похожи на краешки легкого. – Ты словно за миллион миль отсюда.

– А-а, Кэй, – сказал он. – Выглядишь, как всегда, умопомрачительно. – Он поднял бокал в безмолвном тосте в ее честь. Она засмеялась и упорхнула.

Кэй немного напоминала ему Нору странным одиночеством, сквозившим за ее безупречным фасадом. Однажды на вечеринке, слегка перебрав спиртного, она догнала Дэвида на темной аллее, обвила руками за шею и поцеловала. Он, от неожиданности, ответил на поцелуй. И все. Он часто вспоминал удивительную прохладу ее губ на своих губах, но всякий раз при виде Кэй сомневался, было ли это на самом деле.

Дэвид зашел в холодный гараж, поднялся наверх, достал из шкафа фотоаппарат и зарядил новую пленку. С улицы долетал голос Норы, и Дэвид почти ощутил кончиками пальцев ее гладкую кожу, которой касался этим утром, плавный изгиб спины. Он вспомнил, как она переглянулась с Бри, и подумал о необыкновенной связи между ними, какой у него с Норой уже никогда не будет. «Но я хочу, – сказал он про себя, вешая аппарат на шею. – Хочу».

Дэвид пошел вкруг толпы гостей, улыбаясь, здороваясь, пожимая руки, избегая разговоров, стремясь запечатлеть все происходящее на пленке. Возле тюльпанов Кэй он остановился и поближе навел фокус, подумав, что они и вправду очень похожи на легкие. Было бы интересно поставить рядом две фотографии и сравнить. Возможно, подтвердится его теория о том, что человеческое тело загадочным образом отражает весь мир. Дэвид с головой ушел в свои мысли и, не слыша ничего вокруг, сосредоточился на цветах. Когда Нора дотронулась до его руки, он вздрогнул.

– Пожалуйста, отложи аппарат, – сказала она. – У нас гости, Дэвид.

– Тюльпаны необыкновенно красивы, – начал он, но не смог объяснить, выразить словами то, что так его увлекло.

– У нас гости, – повторила Нора. – Либо ты будешь все снимать и отсутствовать, либо возьмешь себе что-нибудь выпить и пойдешь общаться с людьми.

– Я взял бокал, – возразил он. – Никто и не замечает, что я фотографирую.

– Я замечаю. Это невежливо.

Они говорили тихо, и Нора не переставала улыбаться. Ее лицо было спокойно; она кивнула и помахала кому-то вдалеке. И все же Дэвид чувствовал исходящее от нее напряжение, подавленный гнев.

– Я так старалась, – сказала она. – Все устроила, приготовила еду, даже избавилась от ос. Мог бы и порадоваться вместе со мной.

– Ты сняла гнездо? Когда же? – спросил он, хватаясь за безопасную тему и удивленно разглядывая гладкие, чистые карнизы гаража.

– Вчера. – Она показала припухлость и красную точку на запястье. – Меня постоянно мучил страх – из-за вашей с Полом аллергии.

– Все очень красиво. – В порыве чувств Дэвид нежно поцеловал место укуса.

Она смотрела на него круглыми от изумления глазами, в них мелькнула радость, но затем она отняла руку:

– Дэвид! Бога ради, не здесь. Не сейчас.

– Эй, папа! – раздался голос Пола, и Дэвид закрутил головой, выискивая сына. – Мама, папа, смотрите! Вот я!

– Он на дереве! – ахнула Нора. Прикрыв глаза ладонью, она показала на дальнюю сторону газона. – Вон, наверху, почти посередине! Как он туда забрался?

– Наверное, залез по качелям. Эй! – Дэвид махнул рукой в ответ.

– Спускайся немедленно! – крикнула Нора. И ухватилась за рукав Дэвида: – Мне страшно!

– Он мальчишка, дорогая. Дети всегда лазают по деревьям. Ничего с ним не будет.

– Эй, мам! Пап! На помощь! – завопил Пол, родители в ужасе вскинули глаза, но Пол уже хохотал.

– Помнишь, он любил так делать в магазинах? – спросила Нора. – Когда еще только начинал разговаривать. Вдруг кричал: «На помощь!» – и все думали, что я похитительница детей.

– Один раз он и в больнице устроил такой же фокус, – подхватил Дэвид. – Помнишь?

Они вместе засмеялись. У Дэвида стало легко на душе.

– Убери фотоаппарат, – попросила Нора, коснувшись его руки.

– Конечно, сейчас, – сказал он и направился к гаражу.

Бри подошла к «майскому дереву» и потрогала ленточку густого пурпурного цвета. К ней потянулись другие гости. И вдруг – громкий треск, шорох листьев. Лента выскользнула из рук Бри, взметнувшихся вверх и схвативших воздух. Зловещая тишина – и отчаянный вскрик Норы. Оглянувшись, Дэвид успел увидеть, как Пол упал на спину, чуть подпрыгнув при ударе о землю. Ожерелье из морских лилий разорвалось, криноидеи раскатились по земле. Дэвид, расталкивая гостей, кинулся к сыну и рухнул подле него на колени. Темные глаза Пола расширились: он не мог вдохнуть и в ужасе схватил Дэвида за руку.

– Ничего, ничего. – Дэвид гладил лоб ребенка. – Ты упал с дерева и немножко задохнулся, вот и все. Дыши, мой мальчик, дыши. Все будет хорошо.

– Он цел? – Нора, не думая о коралловом шелке, тоже упала на колени рядом с сыном. – Пол, родной мой, как ты?

Пол хрипло вздохнул и закашлялся, на глазах у него выступили слезы.

– Руку больно, – просипел он, когда наконец смог говорить. Щеки побелели, на виске проступила тонкая голубая вена. Дэвид видел, что он изо всех сил старается не заплакать. – Очень больно.

– Какая рука болит? – с профессиональным спокойствием спросил Дэвид. – Можешь показать где?

Повреждена оказалась левая рука. Когда Дэвид осторожно поднял ее, поддерживая под локоть и запястье, Пол закричал от боли.

– Сломал? – простонала Нора.

– Точно не знаю, – ровным голосом ответил Дэвид, хотя почти не сомневался, что так и есть. Он бережно прижал руку Пола к своей груди. – Пол, сейчас я тебя подниму, отнесу в машину, и мы поедем ко мне в больницу. Покажу тебе, как делается рентген.

Он с величайшей осторожностью поднял мальчика. Гости расступились, пропуская их к машине. Дэвид уложил Пола на заднем сиденье, достал из багажника одеяло, накрыл и подоткнул со всех сторон.

– Я с вами! – Нора уже садилась вперед.

– А как же гости?

– Еды и вина полно. Как-нибудь справятся.

Нора, бывало, поддразнивала Дэвида насчет того, как медленно и педантично он вел машину по пустым улицам в ту ночь, когда родились их дети, – но он и сегодня не мог превысить скорость. Они миновали пожарище. Здание призывного пункта еще дымилось, к небу поднимались темные кружевные облачка.

– Такое ощущение, что мир рухнул, – тихо произнесла Нора.

– Нора, не сейчас. – Дэвид взглянул на Пола в зеркало заднего вида. Тот лежал смирно, не жалуясь, но бледные щеки были влажны от слез.

В отделении скорой помощи Дэвиду пришлось воспользоваться своим служебным положением, чтобы его сына сразу же приняли и сделали рентген. Он сам уложил мальчика в постель, посадил Нору читать ему сказки из книжки, которую та, не глядя, схватила в приемной, и пошел за снимками к рентгенологу. Забирая их, заметил, что пальцы дрожат, и решил просмотреть снимки у себя в кабинете. Чудный день, суббота – в коридорах царила непривычная тишина. Дверь кабинета хлопнула за его спиной, и Дэвид на мгновение оказался в темноте и замер, стараясь собраться с мыслями. Он знал, что стены выкрашены в светлый синезеленый цвет, а письменный стол завален бумагами. Что в шкафах со стеклянными дверцами на эмалированных подносах ровными рядами выложены хромированные инструменты. Но он ничего не видел и, даже приблизив ладонь к носу, не мог разглядеть собственной руки, только чувствовал ее.

Дэвид нащупал выключатель, легко надавил. Панель на стене поморгала и вспыхнула, обесцвечивая все вокруг. На ней висели негативы, которые он проявил неделю назад: фотографии вен человека, целая серия, где освещенность и контрастность постепенно и очень незначительно менялись от снимка к снимку. Дэвид был в восторге от точности, которой ему удалось достичь, к тому же полученные изображения больше напоминали не кровеносную систему, а нечто совершенно иное: ветвистую молнию, ударяющую в землю, текущие реки, зыбкую поверхность моря.

Руки по-прежнему заметно дрожали. Дэвид сделал несколько глубоких вдохов, затем снял негативы и вставил под зажимы рентгеновские снимки Пола. На них с призрачной четкостью проступили тонкие кости его сына, крепкие и вместе с тем деликатные. Дэвид провел кончиками пальцев по пронизанному светом изображению. Какие они красивые, эти косточки, непрозрачные, но все же светящиеся, будто слюдяные; сильные и хрупкие, как сплетенные ветви дерева. Казалось, они плывут в темноте его кабинета.

Переломы локтевой и лучевой кости были очевидны, но без осложнений. Главная опасность в том, что эти параллельные косточки при заживлении могут срастись.

Дэвид выключил свет, вышел из кабинета и зашагал по коридору, размышляя о чудесном мире человеческого тела. Много лет назад, в обувном магазине Моргантауна, пока отец примерял рабочие ботинки и, хмурясь, смотрел на цену, маленький Дэвид стоял на специальном рентгеновском аппарате, который просвечивал его ступни, превращая обычные пальцы в нечто загадочное, таинственное. Он зачарованно рассматривал палочки и колбочки этих смутных теней: своих пальцев, пяток.

Он не скоро понял, что тот момент был решающим. Существование других миров, невидимых, неизведанных, невообразимых, явилось для него откровением. С тех пор, глядя на бегущих оленей, взлетающих птиц, кроликов, выбегающих из кустов, и трепещущую листву, Дэвид жадно хотел одного: хоть на миг увидеть их насквозь. Он разглядывал и Джун, когда та лущила на крыльце горох или шелушила зерно, приоткрыв рот от усердия. Ведь она была такая же, как он, но не совсем, и в том, что их отличало, крылась великая тайна.

Его сестра; девочка, которая любила ветер, смеялась, подставляя лицо солнцу, и не боялась змей. В двенадцать лет она умерла и сейчас была лишь воспоминанием о любви – ничем, только костями.

А его дочь, шести лет, ходила по этой земле, но он не знал ее.

Он вернулся в отделение скорой помощи. Нора держала Пола на коленях, хотя для этого он уже был немного великоват, его голова неловко лежала на плече матери. Поврежденная рука дрожала мелкой дрожью, характерной для травм.

– Перелом? – фазу спросила Нора.

– Боюсь, что да, – ответил Дэвид. – Вот, посмотри.

Он разместил снимки на световом столе и показал темные линии переломов.

– Кость в горле, говорят люди, кожа да кости. Или: костей не соберешь. А ведь кости живые. Они растут и сами себя лечат; сломавшись, срастаются.

– А я-то беспокоилась из-за пчел… – Нора помогла мужу перенести Пола на смотровой стол. – В смысле, ос. От них избавилась, а тут такое.

– Это несчастный случай. В жизни всякое бывает.

– Знаю! – воскликнула она, чуть не плача. – В том-то вся и беда.

Дэвид не ответил. Он достал все необходимое и полностью сосредоточился на наложении гипса. Ему давно не приходилось этим заниматься – он фиксировал кость, а прочее оставлял медсестре, – и сейчас обнаружил, что это занятие его успокаивает. Повязка на детской ручке становилась все больше и больше, ее ракушечная белизна влекла, словно чистый лист бумаги. Через несколько дней она станет тускло-серой, покроется разноцветными пятнами. Пройдет три месяца, – сказал Дэвид, – и тебе его снимут.

– Это же почти все лето, – ужаснулась Нора.

– А как же малая лига? – спросил Пол. – И плавание?

– Никакого бейсбола, – строго ответил Дэвид, – и никакого плавания. Увы.

– Но мы с Джейсоном должны играть в малой лиге.

– Увы, – повторил Дэвид, и мальчик разразился слезами.

– Ты говорил, ничего не случится, – жалобно произнесла Нора, – а теперь у него сломана рука. Раз – и все. А если бы шея? Или спина?

Дэвид так беспокоился о сыне, что его охватила невообразимая усталость – и злость на жену.

– Но это всего лишь рука. Так что успокойся, хорошо? Успокойся, Нора.

Пол притих, внимательно прислушиваясь к изменившемуся тону разговора родителей. Интересно, думал Дэвид, что запомнит Пол о сегодняшнем дне? Представляя сына в том неясном будущем, где мирная демонстрация заканчивается для человека пулей в шее, Дэвид, как и Нора, испытывал страх. Она права: все может случиться.

– Прости меня, папа, – чуть слышно прошептал Пол, – я не хотел испортить твои фотографии.

Дэвид, после секундного замешательства, вспомнил, как накричал на Пола, когда в темной комнате зажегся свет, и как Пол застыл на пороге, не отнимая руки от выключателя и боясь пошевелиться от страха.

– Что ты, что ты, сынок, я совсем не сержусь. – Он коснулся головы Пола, новенького жесткого ежика его волос, погладил по щеке. – При чем тут фотографии? Я просто очень устал. Понимаешь?

Пол молча возил пальцем по кромке гипса.

– Я вовсе не сердился, сынок, – добавил Дэвид.

– А можно послушать в стетоскоп?

– Конечно. – Дэвид сунул черные наконечники в уши Пола и, присев на корточки, приложил холодный металлический диск к своей груди.

Краем глаза он видел, что Нора наблюдает за ними. Здесь, вдали от суеты праздника, сразу стало заметно, что она несет свою печаль, будто черный камень, зажатый в руке. Ему очень хотелось ее утешить, но он не находил слов. Как жаль, что не придумали рентгена для человеческих сердец. Просветить бы всевидящими лучами сердце Норы, его сердце.

– Я хотел бы сделать тебя счастливее, – почти прошептал он. – Чем-то тебе помочь.

– Не стоит беспокоиться, – сказала она. – Во всяком случае, обо мне.

– Не стоит? – Дэвид сделал глубокий вдох, чтобы Пол мог услышать шум воздуха в легких.

– Нет. Я вчера поступила на работу.

– На работу?

– Да. Нашла хорошее место. – И она рассказала о туристическом бюро и о том, что будет уходить по утрам и возвращаться как раз вовремя, чтобы забрать Пола из школы. Нора говорила, а Дэвиду казалось, будто она улетает от него все дальше и дальше. – Я сходила с ума, – прибавила Нора с удивившей его яростью. – Совершенно сходила с ума от такого количества свободного времени. Работа пойдет мне на пользу.

– Хорошо, – ответил он. – Хорошо. Раз ты хочешь работать, конечно. – Он пощекотал сына и достал отоскоп: – На-ка, проверь мне уши. Погляди – птичка случайно не залетела?

Пол засмеялся. Холодный металл скользнул по мочке уха Дэвида.

– Я знала, что ты будешь недоволен, – сказала Нора.

– О чем ты? Я же сказал – иди, работай.

– Речь о твоем тоне. Слышал бы ты себя.

– А чего ты ждала? – Ради Пола он старался не повышать голоса. – Трудно не воспринять это твое решение как критику в мой адрес.

– Господи, да дело-то не в тебе! Дело в том, что мне нужна свобода. Мне нужна своя жизнь. Жаль, что это до тебя не доходит.

– Свобода? – повторил он. Теперь все ясно: влияние Бри. – По-твоему, это возможно, Нора? Думаешь, я свободен? Повисло тягостное молчание, и Дэвид был рад, что Пол нарушил его:

– Птичек нет, пап. Одни жирафы.

– Правда? И сколько же?

– Шесть.

– Шесть! Боже милосердный! Проверь-ка второе ухо.

– Может, мне и не понравится работать, – сказала Нора. – Но хотя бы я буду знать.

– Птичек нет, – объявил Пол. – Жирафов нет. Только слоны.

– Слоны в слуховом канале, – сокрушенно проговорил Дэвид, забирая отоскоп. – Надо срочно ехать домой. – Он заставил себя улыбнуться.

Почувствовав на руках тяжесть Пола с его только что наложенным гипсом, Дэвид неожиданно задумался о том, какой была бы их жизнь, если бы шесть лет назад он принял другое решение. Падал снег; он стоял в безмолвной пустоте и в один фатальный момент полностью изменил свою судьбу. Дэвид, сообщила в последнем письме Каролина Джил, я встретила одного человека. Он очень хороший. С Фебой все в порядке, она любит ловить бабочек и замечательно поет.

– Я очень рад, что ты нашла работу, – сказал Дэвид жене, когда они ждали лифт. – И не хочу ничего портить. Только не верю, что это никак не связано со мной.

Нора вздохнула:

– Естественно. Разве ты можешь такому поверить?

– В смысле?

– Ты же у нас центр вселенной. Вокруг которого все вращается.

Подхватив брошенные прямо на пол вещи, они вошли в лифт. День клонился к вечеру. Когда они добрались домой, гости уже разошлись, остались только Бри и Марк, которые относили в дом тарелки с остатками угощения. Ленты «майского дерева» развевались на ветру, фотоаппарат Дэвида лежал на столе, рядом кто-то аккуратно сложил драгоценные камешки Пола. Дэвид на минуту остановился и окинул взглядом двор. Сейчас здесь высятся деревья, зеленеет трава на газоне, заставленном стульями, а ведь когда-то плескалось море. Дэвид отнес Пола в дом, на второй этаж, дал воды и апельсиновый жевательный аспирин, который ему нравился, сел рядом на кровати и взял сына за руку. Какая она маленькая, какая живая и теплая. Он вспомнил светящиеся на снимке кости Пола и в который раз преисполнился изумления. Вот что ему так хотелось запечатлеть на пленке: редкие моменты единства и гармонии, когда в одном мимолетном образе сосредоточен весь мир. Деликатность материи, полной красоты, надежды, движения, – серебристая поэзия; как и человеческое тело – поэзия крови, плоти, костей.

– Пап, почитай, – сказал Пол.

Усадив сына к себе на колени, Дэвид начал читать «Любопытного Джорджа». Герой книжки лежал в больнице со сломанной ногой. Внизу звучали шаги Норы, наводившей в доме порядок после приема. Сетчатая дверь открывалась и закрывалась, снова и снова. Дэвид представил, как она выходит из дома в элегантном костюме и едет на работу, в новую жизнь, из которой он исключен. Дэвид перевернул страницу, прижимая к себе Пола, ощущая его тепло и размеренное дыхание. Ветерок приподнимал занавески. Во дворе, у темного забора, ярким облачком светился куст кизила. Дэвид немного помолчал, глядя на белые бутоны. Они кланялись, покачивались, трепетали, их красота успокаивала и одновременно тревожила. Дэвид старался не замечать, что издалека они напоминают снег.

Июнь 1970

– У Фебы определенно твои волосы, – заметила Доро.

Каролина невольно поднесла руку к виску. Они с Доро приехали в восточную часть Питтсбурга, в бывшее фабричное здание, где теперь находился передовой центр дошкольного развития. Свет, падая в высокие окна, разбрызгивался по дощатому полу узорчатыми пятнами, подкрашивал рыжим тонкие косички Фебы – та горстями набирала чечевицу из большого деревянного ящика и рассыпала по банкам. В шесть лет она была плотной девочкой с ямочками на коленках, миниатюрными ладошками, заразительной улыбкой и темно-карими, миндалевидными, немного раскосыми глазами. Этим утром она выбрала бело-розовое полосатое платье и надела его сама – задом наперед. Зато из-за требования Каролины надеть сверху розовую кофту вышел скандал. «Ну и характерец, форменная мать», – частенько бормотал себе под нос Лео, вот уже год как покойный. А Каролина неизменно поражалась – не столько тому, что он видел между ними несуществующую генетическую связь, сколько тому, что кто-то мог считать ее женщиной с характером.

– Думаешь? – спросила она сейчас, проводя по волосам у себя за ухом. – По-твоему, такие же?

– Абсолютно!

Феба запускала руки глубоко в бархатистую чечевицу и заливалась смехом вместе с маленьким мальчиком, который стоял рядом. Она вскидывала над головой сжатые кулачки и потихоньку, сквозь пальцы, выпускала зернышки, а мальчик ловил их желтым пластмассовым ведерком.

Для других детей в подготовительной школе Феба была просто девочкой, подружкой, которая любит синий цвет и фруктовое мороженое на палочке и обожает кружиться; никто не замечал, что она – другая. Первые несколько недель Каролина была настороже, заранее готовилась к бестактным замечаниям, которые ей слишком часто доводилось слышать на детских площадках, в магазинах, у врача. «Какой кошмар! Вот чего я боялась больше всего на свете!» А один раз даже: «Хотя бы проживет недолго – уже утешение». Неважно, что заставляло людей говорить такое – глупость, невежество или жестокость. За годы подобные реплики истерзали сердце Каролины. Но здесь молодые современные педагоги – и, по их примеру, родители – считали, что Феба, возможно, будет дольше осваивать что-то и медленней развиваться, но обязательно всему научится, как любой другой ребенок. Мальчик бросил ведерко и выбежал в холл, чечевица рассыпалась по полу. Феба понеслась за ним к зеленой комнате, где стояли мольберты и банки с красками. Косички прыгали по плечам.

– Ей здесь так хорошо, – улыбнулась Доро.

Каролина кивнула:

– Жаль, не видят чиновники из комитета по образованию.

Их союз с Сандрой стал политической силой. Общество «Гражданин Даун» насчитывало свыше пятисот человек и обратилось в комитет с петицией о приеме детей с синдромом Дауна в общеобразовательную школу. Шансы у них были неплохие, но Каролина все-таки нервничала. От сегодняшнего решения очень многое зависело.

– У тебя веские аргументы и прекрасный адвокат. Все будет хорошо.

Мимо Доро пронесся ребенок, и она мягко придержала его за плечи. Ее волосы поседели до абсолютной белизны, контрастируя с темными глазами и гладкой оливковой кожей. Она каждое утро плавала и начала играть в гольф.

– Спасибо, что ты согласилась побыть тут вместо меня, – сказала Каролина, надевая пальто.

Доро отмахнулась:

– Глупости. Если честно, мне гораздо приятней быть здесь, чем воевать с кафедрой из-за работ отца. – Ее голос звучал устало, но в последнее время Каролина часто видела на ее лице таинственную улыбку.

– Слушай, если б я тебя не знала, то подумала бы, что ты влюбилась.

Доро лишь рассмеялась.

– Смелое заявление, – сказала она. – Кстати, о любви: Ал сегодня приедет? Нынче у нас пятница.

И впрямь, пятница, только Ал всю неделю не объявлялся, хотя обычно звонил с дороги, из Колумбуса, Атланты и даже Чикаго. Дважды за этот год он просил Каролину выйти за него замуж, ее сердце загоралось надеждой на счастье, – и все же она отказывалась. В последний его приезд они поссорились. «Ты держишь меня на расстоянии», – обиженно бросил Ал и уехал, не попрощавшись.

– Мы с Алом просто близкие друзья. Все не так просто.

– Не смеши меня, – отмахнулась Доро. – Что может быть проще?

Определенно влюблена, подумала Каролина. Она поцеловала Фебу в мягкую щеку и уехала на старом «бьюике» Лео – черной громадине с необъятными сиденьями-лодками.

Лео в последний год жизни очень ослабел и целыми днями сидел в кресле у окна, опустив книгу на колени и глядя на улицу.

Однажды Каролина вошла и увидела, что он как-то странно обмяк; седые волосы нелепо торчали в разные стороны, кожа и даже губы совершенно побелели. Умер. Каролина поняла это с первого взгляда. Она сняла с него очки, приложив кончики пальцев к векам, закрыла ему глаза. Когда тело увезли, она села в кресло Лео и попыталась представить себе его существование в последние дни: ветви деревьев, качающиеся за окном, разнообразные звуки их с Фебой жизни наверху.

– Ах, Лео, Лео, – сказала она вслух, в пустоту. – Ты был так одинок. Бедняга, мне тебя жаль.

После похорон, с безумным количеством гардений и ученых-физиков, Каролина сказала, что уедет, но Доро и слушать не захотела. «Я привыкла к тебе, к вашему с Фебой присутствию в доме. Нет уж, оставайся. А дальше – жизнь покажет».

Каролина ехала по городу, который очень полюбила, по суровому, несговорчивому, невероятно красивому Питтсбургу с его небоскребами, резными мостами, огромными парками, пригородами на изумрудных холмах. В узком переулке нашлось место для парковки, и Каролина направилась к зданию, каменные стены которого за многие десятилетия потемнели от угольного дыма. Она прошла через вестибюль с высокими потолками и узорчатым мозаичным полом, поднялась на два лестничных пролета и остановилась перед деревянной дверью с дымчатым стеклом и потускневшим медным номером: 304В. Каролина сделала глубокий вдох – она не волновалась так со дня последнего уст ного экзамена – и решительно распахнула дверь.

Убогость помещения поразила ее. Массивный дубовый стол в царапинах, давно не мытые окна, из-за которых день казался тусклым и серым. Сандра была уже здесь, вместе с полудюжиной других родителей, членов правления общества «Гражданин Даун». Каролину охватила нежность к этим людям, с которыми она и Сандра когда-то случайно познакомились в магазинах, в автобусах, и те один за другим начали приходить на собрания. Потом об их обществе заговорили, пошли звонки. Их адвокат, Рон Стоун, сидел рядом с бледной, серьезной Сандрой. Ее светлые волосы были туго стянуты на затылке. Каролина заняла свободное место по другую сторону от подруги.

– У тебя усталый вид, – шепнула она. Сандра кивнула:

– У Тима грипп. И надо же, именно сегодня. Маме пришлось ехать из Маккизпорта, чтобы посидеть с ним.

Каролина не успела ответить: дверь опять распахнулась, в комнату потекли вальяжные члены комитета по образованию – все как один мужского пола. Они перебрасывались шутками, обменивались рукопожатиями. Наконец расселись. Рон Стоун встал и откашлялся.

– Любой ребенок имеет право на образование.

Он начал с привычных слов и конкретных, неопровержимых свидетельств успешного развития детей с синдромом Дауна. Тем не менее на глазах у Каролины лица сидящих напротив людей превращались в равнодушные маски. Она вспомнила вчерашний вечер, Фебу, которая, зажав в руке карандаш, старательно выводила буквы своего имени: криво, задом наперед, через всю страницу. И все-таки – она писала! Члены комитета шуршали бумагами, покашливали. Молодой человек с темными кудрявыми волосами, дождавшись паузы в речи Рона Стоуна, сказал:

– Ваш пыл, мистер Стоун, заслуживает всяческого восхищения. Наше правление по достоинству оценило ваш рассказ, мы потрясены целеустремленностью и упорством этих родителей. Но их дети – умственно отсталые, и этим, собственно, все сказано. То, чего они сумели достичь, само по себе, безусловно, важно, но их обучали в особых условиях, с помощью педагогов, которые имели возможность уделять этим детям опять же особое, если не безраздельное, внимание. Что, с нашей точки зрения, является решающим обстоятельством.

Каролина поймала взгляд Сандры. Подобные аргументы тоже не были новостью.

– Умственно отсталый – уничижительное определение, – ровным тоном отозвался Рон Стоун. – Да, никто не спорит, наши дети развиваются медленно. Но они отнюдь не глупы. Ни вам, ни мне не известно, чего они способны достичь. Поэтому с точки зрения умственного роста и развития для них, как и для всех детей, чрезвычайно важно отсутствие заранее установ ленных ограничений. Мы просим всего лишь о равноправии для них.

– Ах да, равноправие. Но где взять средства? – вмешался другой человек, худой, с редкими седеющими волосами. – Тогда придется принять всех, и в школу хлынет поток умственно отсталых индивидуумов. Взгляните.

Он раздал всем присутствующим копии отчета и принялся анализировать экономическую эффективность, точнее – неэффективность обучения подобных «индивидуумов». Каролина, глубоко вдохнув, задержала дыхание. Нельзя выходить из себя, иначе уж точно все насмарку. Между старыми оконными рамами билась муха. Каролина опять подумала о Фебе, ласковой и подвижной девочке, которая как никто умеет находить пропавшие вещи, считает до пятидесяти, самостоятельно одевается и знает наизусть алфавит. И пусть она невнятно разговаривает, зато способна вмиг почувствовать настроение Каролины.

Недоразвитие, жужжали голоса. Заполонят школу. Финансовая обуза, помеха для нормальных детей.

Каролину охватило отчаяние. Эти люди никогда не видели Фебу, да и увидев, не поняли бы ничего, кроме того, что она – ненормальная, плохо говорит и с трудом осваивает новое. Как им показать эту чудесную девочку? Фебу, которая сидит на ковре в гостиной и строит башню из кубиков: мягкие волосы падают на уши, на лице – глубочайшая сосредоточенность. Фебу, которая ставит пластинку на небольшой проигрыватель, подаренный Каролиной, и, завороженная музыкой, кружится, кружится на гладком дубовом паркете. Как объяснить, что стоит Каролине на минуту задуматься или озаботиться чем-то – на ее колено тут же ложится ладошка ее дочери? «Все хорошо, мам? – спрашивает Феба или просто говорит: – Я тебя люблю». Как показать ту Фебу, которая обожает кататься на крепких плечах Ала, которая обнимает каждого, кто ей встретится? Фебу, упрямую и непокорную, топающую ногами. Утреннюю Фебу, гордую тем, что сумела одеться сама.

А разговор за столом по-прежнему шел о цифрах, материально-технической базе, невозможности перемен. Каролина вскочила со стула, дрожа от гнева. Ее покойная мать в ужасе прихлопнула бы ладонью рот. Каролине и самой не верилось, что она могла так измениться. Но назад дороги не было. Их идеальные школы, видите ли, заполонят умственно отсталые дети! Она уперлась ладонями в стол и застыла в демонстративном ожидании. Один за другим мужчины умолкли, в комнате воцарилась полная тишина.

– Дело не в цифрах, – сказала Каролина. – А в детях. У меня есть дочь, ей шесть лет. Да, она дольше осваивает какие-то вещи, это правда. Но она научилась всему, что умеют другие дети: ползать, ходить, говорить, пользоваться туалетом, одеваться, вот как сегодня утром. Я смотрю на нее и вижу маленькую девочку, которая всех любит – всех без исключения! – и очень хочет учиться. А еще вижу людей, которые, похоже, забыли, что в нашей стране образование имеет право получить любой ребенок – независимо от способностей.

Несколько секунд все молчали. Стекла высокого окна чуть дребезжали на ветру. На бежевых стенах пузырилась, а кое-где облезла краска.

Голос темноволосого мужчины был мягок:

– Я – мы все – глубоко вам сочувствуем. Но скажите, вы действительно верите, что ваша дочь или другой подобный ребенок способны освоить академические науки? И чем это им поможет? Я бы на вашем месте предпочел, чтобы ее обучили какому-то ремеслу.

– Девочке шесть лет, – сказала Каролина. – Ей рано обучаться ремеслу.

Рон Стоун внимательно следил за их диалогом и теперь вмешался:

– В сущности, вся ваша дискуссия не по теме. – Он открыл портфель и достал толстую пачку бумаг. – Дело не в морали и уж конечно не в материально-технической базе. Дело в законе. Вот петиция, которую подписали родители, присутствующие здесь, и еще пятьсот человек. Этот документ является приложением к групповому иску, составленному от имени этих семей, которые настаивают, чтобы их дети были приняты в общеобразовательные школы Питтсбурга.

– Закон о гражданских правах в данном случае использовать нельзя, – сказал седой мужчина, поднимая глаза от бумаг.

– Просмотрите все бумаги. – Рон Стоун захлопнул портфель. – А мы с вами свяжемся позже.

За порогом обшарпанной комнаты, на старой каменной лестнице, они бурно заговорили; Рон был доволен, но старался не проявлять излишнего оптимизма, зато остальные возбужденно обнимали Каролину и благодарили за прекрасную речь. Та улыбалась и обнимала их в ответ. Несмотря на полную опустошенность, она сейчас с особой силой любила этих людей: Сандру, разумеется, которая по-прежнему каждую неделю приходила на кофе; Колин, которая вместе с дочерью собирала подписи под петицией; высокого жизнерадостного Карла, который предоставил обществу место для встреч на своем ковровом складе, хотя его единственный сын с синдромом Дауна умер в детстве от болезни сердца. Четыре года назад Каролина никого, кроме Сандры, не знала, а теперь их всех объединяла напряженная работа по вечерам, отчаянная борьба, скромные победы и большие, большие надежды.

Каролина, все еще очень взволнованная после своего выступления, поехала обратно в подготовительную школу. Увидев ее, Феба вылетела из толпы детей, обняла за колени. От нее пахло молоком и шоколадом, на платье темнела грязная полоска, волосы на ощупь – пушистые, как одуванчик. Каролина коротко рассказала Доро о собрании. Отвратительные слова – заполонят, обуза – до сих пор звучали у нее в голове. Доро, торопясь на работу, коснулась ее руки: «Вечером все подробно обсудим».

Каролина повезла Фебу домой. Мир вокруг поражал красотой: молодая листва, гроздья сирени – облачка пены и огня на зеленом фоне холмов. Ночью прошел дождь, сейчас небо было чистое, ослепительно синее. Каролина вывернула на аллею, затормозила и огорчилась, не увидев грузовика Ала. Они с Фебой прошли сквозь трепещущую тень платанов, Каролина села на крыльце, включила радио, а Феба принялась кружиться по мягкой траве, откинув назад голову и подставив лицо солнцу.

Каролина наблюдала за ней, и недавнее напряжение уходило. Кажется, впереди забрезжила надежда, однако годы борьбы со всем миром научили ее осмотрительности.

Приложив к уху Каролины сложенные ладошки, Феба шепотом поведала ей «секрет». Каролина не разобрала ни слова, лишь почувствовала жаркое, прерывистое дыхание, а Феба уже вновь выскочила на солнце и закружилась – счастливый человечек в светло-розовом платье. Лучи солнца зажгли янтарным блеском ее темные волосы, и Каролина вспомнила Нору Генри под ослепительными больничными лампами. Сердце кольнуло опасливым сомнением.

Феба остановилась, раскинув для равновесия руки, взвизгнула и помчалась через газон к лестнице. Наверху, глядя вниз, стоял Ал. В одной руке он держал разноцветный сверток – очевидно, для Фебы, а в другой – букет сирени, который, как знала Каролина, предназначался ей.

На душе у нее посветлело. Ал ухаживал настойчиво, терпеливо, неизменно, еженедельно появляясь с цветами и милыми подарками, – и с такой очевидной надеждой, что Каролина не могла его оттолкнуть. И все же она действительно старалась сохранять дистанцию – он был прав в своем обвинении, – не доверяя нежданной любви нежданного человека. А сейчас обмерла от радости: так боялась, что он вообще не приедет!

– Отличный денек сегодня.

Ал присел на корточки, чтобы обнять Фебу. Та в восторге прыгнула ему на шею. А подарок и вовсе привел ее в экстаз: получив сачок с резной деревянной ручкой, Феба схватила его и поскакала к зарослям темно-голубой гортензии.

– Как встреча с комитетом? – Выслушав отчет Каролины, он покачал головой: – Школа-то и вправду не для всех. Лично я ее терпеть не мог. Но Феба такой милый ребенок, ее обязаны принять.

– Я хочу, чтобы у нее было свое место в мире, – отозвалась Каролина и неожиданно поняла, что сомневается не в любви Ала к себе, а в его любви к Фебе.

– Ласточка моя, у Фебы есть место в этом мире, оно здесь, с тобой. Но в общем, ты права. Правильно делаешь, что борешься за нее.

– Надеюсь, у тебя эта неделя прошла лучше, – сказала Каролина, заметив тени у него под глазами.

– Как всегда, как всегда… – Ал уселся рядом с ней на ступеньке крыльца, поднял с земли палку и стал ее обдирать. Где-то вдалеке жужжала газонокосилка; маленький приемник Фебы играл «Люби меня, люби меня, люби». – Правда, намотал в этот раз две тысячи триста девяносто восемь миль. Рекорд, даже для меня.

Опять сделает предложение, подумала Каролина. Самое время: устал от дорог и готов осесть – точно попросит ее руки. Она смотрела на его пальцы, ловко и проворно отдиравшие полоски коры, и ее сердце таяло от любви. В этот раз она скажет «да». Но он молчал – так долго, что ей захотелось разорвать повисшую между ними тишину.

– Замечательный подарок, – произнесла она, кивнув на бегающую Фебу. Ее сачок выписывал дуги над зеленым газоном.

– Один мужик в Джорджии делает, – объяснил Ал. – Отличный парень. У него таких море, сам вырезает для внучат. Мы с ним разговорились в магазине. Он вдобавок собирает коротковолновые передатчики, пригласил меня зайти посмотреть. Ну и проговорили всю ночь. В кочевой жизни есть свои плюсы. Ах да! – Он полез в карман брюк и достал белый конверт. – Ваша почта из Атланты, мэм.

Каролина молча взяла конверт. Она знала, что там: сложенный лист чистой белой бумаги, а в нем – пачка двадцатидолларовых купюр. Ал привозил такие же послания из Кливленда, Мемфиса, Атланты, Акрона – городов, куда часто ездил. Каролина сказала ему только, что это деньги для Фебы от ее отца; Ал в душу не лез, а вот Каролина испытывала массу самых разных чувств. Иногда ей снилось, что она идет по дому Норы Генри и снимает с полок, достает из шкафов все подряд, бросает вещи в мешок, причем с огромным удовольствием, – до тех пор, пока не натыкается на Нору, стоящую перед окном с отстраненным, бесконечно печальным видом. В этот момент Каролина просыпалась и, пытаясь унять дрожь, пила в темноте чай. Присланные деньги она относила в банк и забывала о них до следующего письма. Так продолжалось уже пять лет. На счету было почти семь тысяч долларов.

Феба гонялась за бабочками, пчелами, пятнышками света, из радиоприемника лилась знакомая мелодия. Ал бездумно крутил настройку.

– Здесь, в городе, можно поймать хорошую музыку. А в захолустье, где я останавливаюсь, бывает, только и найдешь что «Сорок хитов». Со временем приедается. – Он замычал, подхватывая слова песни «Начни сначала».

– Мои родители под это танцевали… – Каролина перенеслась в детство, на крыльцо своего дома, где ее мать в платье с пышной юбкой встречала гостей. – Я уж и забыла. Субботними вечерами они приглашали друзей, скатывали ковер в гостиной и танцевали.

– Идея! А почему бы нам не пойти на танцы? Ты вообще любишь танцевать?

Каролина вздрогнула от смутного, тихого волнения. Она не совсем понимала, откуда оно взялось: как-то связано с утихающим утренним гневом, и бурно прожитым днем, и теплом от плеча Ала. Легкий ветерок перебирал листья платанов, обнажая их серебристую изнанку.

– Зачем куда-то идти? – спросила она, встала и протянула ему руку.

Он был удивлен, озадачен, но тоже встал, положил руку ей на талию, и они закружились под радио, еле слышное в шуме мчащихся автомобилей. Солнечные лучи вплетались в волосы Каролины, ноги в чулках ступали по невероятно мягкой траве. Они с Алом двигались так слаженно, что напряжение, не отпускавшее ее после собрания, растворялось само собой. Ал улыбался, прижимая Каролину к себе; солнце грело ей шею.

«Да», думала она, пока он кружил ее, я отвечу – «да»!

Она наслаждалась музыкой, смехом Фебы вдалеке, надежностью рук Ала. Внезапно мелодию и всю прелесть этого дня пронзили другие, тоненькие, звуки. Каролина не сразу их услышала, но Ал развернул ее в танце, и она резко остановилась. Упав на колени в траву рядом с гортензиями и вытянув вверх руку, Феба горько рыдала. Каролина, подбежав, тоже опустилась на колени и увидела на ладошке Фебы красное вздутие.

– Пчела укусила! – воскликнула Каролина. – Куколка моя, очень больно?

Она прижалась лицом к теплым волосам Фебы. Нежнейшая кожа, ритмично вздымающаяся грудная клетка, а под ней – ровный стук сердца. Вот что не измеришь, не сосчитаешь, не объяснишь: Феба – уникальна. Невозможно, в широком смысле, зачислить человеческое существо в какую-то категорию. Самонадеянно полагать, будто знаешь, что такое жизнь и в чем ее смысл.

– Солнышко мое, все хорошо, – бормотала Каролина, поглаживая Фебу по голове.

Каролина не слишком переживала: невелика беда – пчелиный укус. Однако всхлипы перешли в сипение, напоминающее крупозное, ладошка распухла, а вслед за ней – пальцы, запястье, рука до локтя. Помертвев от страха, Каролина поднялась и громким, чужим голосом окликнула Ала.

– Скорей! У нее аллергия!

Она подняла Фебу, тяжело повисшую у нее на руках, и застыла, не зная, что делать: ключи от машины лежали в сумочке на кухонном столе. К счастью, рядом возник Ал, схватил Фебу, бросился к машине, а в руках у Каролины непостижимым образом оказались и ключи, и сумочка. Прыгнув за руль, она быстро, насколько хватило смелости, помчалась по городским улицам. Когда они подъезжали к больнице, Феба не дышала, а коротко, судорожно хватала ртом воздух.

Они бросили машину у входа. Каролина вцепилась в первую попавшуюся медсестру:

– У ребенка аллергическая реакция. Врача, немедленно!

Седовласая, с короткой стрижкой под пажа, грузная медсестра провела их сквозь череду стальных дверей, и Ал с величайшей осторожностью уложил Фебу на каталку. Та силилась вдохнуть хоть каплю воздуха, ее губы посинели. Каролина тоже не могла дышать, страх буквально сковал ей грудь. Медсестра отвела назад волосы Фебы, приложила пальцы к артерии на шее. И тут Каролина поняла, что эта пожилая женщина видит в Фебе то же, что в свое время, незабываемой вьюжной ночью, увидел доктор Генри: миндалевидные глаза, миниатюрные кисти рук, еще недавно крепко державшие сачок. Глаза медсестры чуть заметно сузились. И все же Каролина оказалась не готова к тому, что последовало.

– Вы уверены? – спросила медсестра, поднимая глаза и встретившись взглядом с Каролиной. – Вы точно хотите, чтобы я позвала врача?

Каролина похолодела. Ей вспомнились запахи вареных овощей в том кошмарном заведении, вспомнился день, когда она увезла Фебу, вспомнились скучающие физиономии членов образовательного комитета – и страх в результате непостижимой реакции превратился в ярость, бешеную, пронзительную. Она замахнулась – и влепила бы пощечину бездушной твари, но Ал поспешно перехватил ее запястье.

– Позовите врача, – прорычал он медсестре. – Быстро.

А потом обнял Каролину и не отпускал ни когда ушла медсестра, ни когда появился врач, – до тех пор, пока дыхание Фебы не стабилизировалось, а щеки чуточку не порозовели. Затем их попросили подождать в приемной, и они сидели на оранжевых пластиковых стульях, держась за руки. Медсестры горланили, то и дело что-то бубнил интерком, плакали младенцы.

– Она могла умереть, – сказала Каролина. Силы кончились; ее затрясло.

– Но не умерла, – твердо ответил Ал. Его теплая большая рука излучала покой.

– Он был так терпелив все эти годы и всегда возвращался к ней. Шутил, что не собирается просто так отказываться от ценности, которую нашел снежным вечером. Говорил, что подождет. Но на этот раз он отсутствовал не одну неделю, а две, и не звонил с дороги. И хотя, как обычно, привез цветы, но предложения не делал уже полгода. Он может укатить в своем грузовике и не вернуться. И лишить ее возможности сказать «да».

Она поднесла к губам его руку и поцеловала ладонь, сильную, мозолистую, густо исчерченную линиями, – и он так резко повернулся к ней, так изумился, словно его самого укусила пчела.

– Каролина, – очень официальным тоном произнес он, – мне надо тебе кое-что сказать.

– Я знаю. – Она прижала его руку к своему сердцу и тихо воскликнула: – Господи, Ал, какая же я была дура! Конечно, да!

1977

Июль 1977

– Так годится? – спросила Нора.

Она лежала на пляже, и при каждом ее вдохе из-под бедра, осыпаясь, вытекал зернистый песок. Солнце пекло немилосердно – казалось, будто к коже прижимают раскаленную металлическую пластину. Нора позировала уже час, в разных позах, с краткими перерывами на отдых, причем слово «отдых» звучало для нее особой насмешкой: именно об этом она мечтала и именно этого не получила. А ведь между прочим, у нее отпуск – она выиграла двухнедельную поездку на Арубу, продав в прошлом году рекордное число круизов, больше, чем любой из туристических агентов штата Кентукки. И вот полюбуйтесь: ей запрещено шевелиться, она намертво зажата между солнцем и пляжем, потные руки и шея облеплены песком.

Чтобы хоть как-то развлечься, она следила за Полом – далекой точкой, движущейся вдоль кромки воды. Ему исполнилось тринадцать; за последний год он вытянулся, как молодое деревце. Высокий и неуклюжий, он каждое утро бе гал трусцой с таким упорством, словно надеялся убежать от самого себя.

Волны медленно набегали на берег, начинался прилив. Жесткий полуденный свет скоро изменится, и тогда снять фотографию так, как хотелось бы Дэвиду, станет невозможно, придется ждать до завтра. Прядь волос, прилипшая к губе Норы, сильно щекотала ее, но она усилием воли заставляла себя держать позу.

– Очень хорошо! – Склонившись над фотоаппаратом, Дэвид быстро отщелкивал очередную серию снимков. – Да, да, вот так, просто отлично.

– Мне жарко, – пожаловалась Нора.

– Еще пару минут. Мы почти закончили. – Он стоял на коленях, на фоне песка его ноги выделялись поистине зимней бледностью. Дэвид невероятно много работал и почти все свободное время проводил в темной комнате, развешивая снимки по бельевым веревкам, натянутым от стены до стены. – Думай про волны. Волны на море, волны на песке. Ты – часть всего этого, Нора. Сама увидишь, на фотографии. Я покажу.

Она неподвижно лежала под палящими лучами и вспоминала весенние вечера в начале их совместной жизни, когда они подолгу гуляли, держась за руки, и воздух был напоен ароматами хмеля и гиацинтов. О чем мечтала та, юная Нора, шагая в мягких сумерках? Не о своей теперешней жизни, это уж точно. За прошедшие семь лет она вдоль и поперек изучила туристический бизнес. Сначала была секретарем, а со временем занялась организацией поездок, и сейчас у нее было множество постоянных клиентов. Она научилась с блеском продавать туры, небрежным жестом подвигая к людям глянцевые брошюры и без запинки расписывая прелести тех мест, куда сама только надеялась попасть. Она стала настоящим специалистом по разрешению кризисных ситуаций с пропавшим в последнюю минуту багажом, перепутанными паспортами и срочными прививками. В прошлом году, когда Пит Уоррен решил уйти на пенсию, Нора собралась с духом и купила фирму. Теперь все, от невысокого кирпичного здания до коробок с бланками авиабилетов в шкафу, принадлежало ей. Ее дни были насыщены до предела, она не успевала присесть и чувствовала себя незаменимой – а по вечерам возвращалась в дом, где царило молчание.

– Все, спасибо! – Дэвид закончил съемку.

– Мне все же непонятно… – Нора поднялась, отряхивая песок с рук и ног, вытрясая его из волос. – Зачем я вообще нужна, если ты хочешь, чтобы я слилась с пейзажем?

– Дело в перспективе, – объяснил Дэвид, складывая свое фотоснаряжение. Его волосы растрепались, плечи заметно обгорели на полуденном солнце. Пол – фигурка на горизонте – повернул назад и постепенно приближался. – Человек посмотрит на фотографию и увидит пляж, волнистые дюны. И лишь потом уловит что-то странно знакомое в изгибах твоего тела или прочтет подпись на снимке – и взглянет еще раз, чтобы найти женщину, которую не увидел сразу, и отыщет тебя.

Он говорил с жаром, а Норе стало грустно: он рассуждал о фотографии, как когда-то о медицине, об их будущем счастье, теми же словами, с той же пылкостью, пробуждая воспоминания о невозвратном прошлом и наполняя тоской душу Норы.

«О чем вы разговариваете с Дэвидом, о важном или о пустяках?» – спросила как-то Бри, и Нора, ужаснувшись, осознала, что их общение в основном сводится к обсуждению бытовых мелочей, домашних обязанностей или расписания Пола.

Солнце обжигало тело, крупный песок колол ступни. Дэвид сосредоточенно складывал камеру. Нора рассчитывала, что неожиданная и сказочная поездка станет для них с Дэвидом дорогой назад, к прежней близости. Именно это заставляло ее столько времени лежать статуей под палящим солнцем и ждать, пока Дэвид отщелкает свои пленки. Между тем за три дня ничего существенно отличающегося от жизни дома не произошло. Каждое утро они молча пили кофе. Дэвид находил себе разные занятия: фотографировал, рыбачил, по вечерам читал в гамаке. Нора дремала, слонялась без дела, ездила в город, заглядывала в роскошные, очень дорогие, рассчитанные на туристов магазины. Пол играл на гитаре, бегал.

Нора, прикрыв глаза рукой, оглядела золотой изгиб пляжа. Бегун приближался, и лишь сейчас Нора поняла, что это не Пол, а высокий, худой мужчина лет тридцати пяти – сорока. Он был без рубашки, в синих шортах с белым кантом. Темные от загара плечи сильно покраснели сверху. Поравнявшись с Норой и Дэвидом, мужчина замедлил бег, потом остановился, держа руки на бедрах и тяжело дыша.

– Отличная камера, – сказал он и, в упор поглядев на Нору, добавил: – Интересный ракурс.

Он начинал лысеть; у него были темно-карие, пронзительные глаза. Нора, ощутив их жар, отвернулась, а Дэвид подхватил излюбленную тему: волны и дюны, песок и плоть, конфликтующие образы.

Нора окинула взглядом берег. Ага, вот он: еле видная фигурка вдалеке, ее сын. От безумия солнца у нее закружилась голова, под веками заплясали серебристые искорки, совсем как на морской воде. «Говард», – назвался незнакомец. Интересно, откуда он родом – такое имя еще поискать. Дэвид и Говард тем временем с головой ушли в обсуждение фильтров и диафрагм.

– Стало быть, вы – муза будущего шедевра? – сказал Говард, поворачиваясь к Норе и включая ее в разговор.

– Очевидно. – Нора смахнула песок с запястья. – Хоть это и вредно для кожи, – добавила она, внезапно ощутив свою наготу под новым купальным костюмом.

– Что вы! У вас бесподобная кожа! – воскликнул Говард.

Дэвид круглыми глазами смотрел на жену, словно впервые увидел, и Нора возликовала. «Слышал? – хотелось кричать ей. – У меня бесподобная кожа». Но огонь во взгляде Говарда остановил ее.

– Надо бы вам показать другие работы Дэвида. Он привез с собой целый альбом. – Нора кивнула на коттедж, приютившийся под пальмами, с бугенвиллеей, водопадом стекаю щей по шпалерам крыльца.

Ее слова: заслон, но также и приглашение.

– С удовольствием посмотрел бы, – ответил Говард и снова повернулся к Дэвиду: – Ваши задумки крайне любопытны.

– А и вправду, присоединяйтесь к нам на ленч! – пригласил Дэвид.

Однако у Говарда, как выяснилось, в час дня была назначена встреча в городе.

– А вот и Пол, – сказала Нора. Дожимая последние сто ярдов, Пол бежал по кромке воды, его ноги и руки так и мелькали на солнце, в зыбком от жары воздухе. Мой сын, подумала Нора, и мир на секунду распахнулся, как это нередко случалось, – просто от того, что Пол есть на этом свете. – Наш сын, – добавила она для Говарда. – Тоже любитель бега.

– И в хорошей форме, – заметил Говард.

Пол замедлил шаг; поравнявшись с родителями, остановился, согнулся пополам и, уперев руки в колени, глубоко задышал.

– И у него прекрасное чувство времени, – прибавил Дэвид, поглядев на часы. Не надо, мысленно взмолилась Нора; Дэвид не понимал, как он ранит Пола своими планами относительно его будущего. Не надо! Но Дэвид упорствовал:

– Больно видеть, что он упускает свое призвание. Обратите внимание на его рост. Представьте, чего бы он достиг в спорте. Но, увы, ему совершенно наплевать на баскетбол.

Пол с недовольной гримасой поднял голову, и Нора разозлилась – в который раз. Ну почему Дэвид не желает понять, что чем больше он навязывает Полу свой баскетбол, тем сильнее мальчик сопротивляется? Лучше бы запретил – и добился бы своего.

– Мне нравится бегать, – буркнул Пол, выпрямляясь.

– Что совсем неудивительно, – ГЪвард протянул ему руку, – учитывая, как здорово это у тебя получается.

Пол, вспыхнув от удовольствия, обменялся с ним рукопожатием. У вас бесподобная кожа, сказал Говард пару минут назад. Возможно, ее лицо было столь же прозрачно, подумала Нора.

– В обед вы заняты – тогда приходите ужинать, – предложила она неожиданно для самой себя, в порыве благодарности за доброту Говарда к ее сыну. Она проголодалась и хотела пить, от солнца у нее кружилась голова. – С женой, конечно. Со всей семьей. Разведем костер на берегу, сообразим что-нибудь вкусненькое.

Говард сдвинул брови и отвел взгляд в сторону, на сверкающую воду. Сцепил ладони, закинул их за голову, потянулся.

– К сожалению, я здесь один. Ушел, так сказать, в себя. Собираюсь разводиться.

– Очень жаль, – соврала Нора.

– Все равно приходите, – сказал Дэвид. – Нора прекрасно готовит. А я покажу вам фотографии из серии, над которой работаю, – она, знаете ли, призвана пробуждать восприятие. Метаморфозы и все такое.

– Метаморфозы, говорите, – протянул Говард. – Это мой конек. Спасибо за приглашение, с удовольствием принимаю.

Дэвид и Говард проговорили еще несколько минут. Пол тем временем, остывая, шлепал по воде. Нора, нарезая для салата огурцы, в окно кухни видела, как Говард распрощался и ушел. Ветерок трепал занавеску, удаляющийся Говард то появлялся, то исчезал. Нора вспомнила его коричневые обожженные плечи, пронизывающий взгляд, голос. За стенкой шумела вода – Пол принимал душ; в гостиной шелестела бумага – Дэвид раскладывал фотографии. С годами он буквально помешался на своем хобби и видел мир – ее саму тоже – исключительно через объектив. Дочь, которую они потеряли, продолжала стоять между ними, их жизнь строилась вокруг ее отсутствия. Временами Норе казалось, что кроме этой трагедии их вообще больше ничего не связывает. Она смахнула огурцы в миску и занялась морковью. Говард превратился в точку размером с булавочную головку, затем и вовсе исчез. У него большие руки, вспомнила Нора, загорелые, со странно светлыми ладонями и ногтями. Бесподобная кожа, сказал он и не отвел взгляда.

После ленча Дэвид спал в гамаке, а Нора легла на кровати под окном. В комнату залетал ветерок с моря, и под его дуновением она чувствовала себя на удивление живой, органичной частью воды и пляжа. Говард, самый обыкновенный человек, сухощавый и лысоватый, таинственным образом привлекал ее, словно соткавшись из ее одиночества и желаний. Она представила, как восхитилась бы ею Бри.

«Почему бы и нет? – засмеялась бы она. – В самом деле, Нора, чем плохо?» «Я замужняя женщина», – чопорно ответила Нора, приподнявшись на локте, чтобы взглянуть в окно на ослепительный, зыбкий песок. Ей очень хотелось, чтобы сестра с ней поспорила. «Я тебя умоляю, Нора! Живем только раз. Отчего не развлечься?»

Нора тихонько прошла по истертому дощатому полу, налила себе джина с тоником и лаймом и устроилась в кресле-качалке на веранде. В воздухе плыли звуки гитары. Нора представила Пола, сидящего по-турецки на узкой кровати, сосредоточенно склонившего голову над обожаемой новой «Альмансой», которую Дэвид подарил ему на последний день рождения. Инструмент действительно прекрасный, с корпусом розового дерева, эбеновым грифом и медными колками. Дэвид очень старался быть Полу хорошим отцом. Пусть он чересчур давил по части спорта, но, с другой стороны, находил время для рыбалки и прогулок по лесу ради бесконечной охоты за камнями. А сколько времени потратил, собирая сведения о гитаре и заказывая ее через фирму в Нью-Йорке, и его лицо светилось тихой радостью, когда Пол со священным трепетом достал «Альмансу» из коробки. Нора поглядела на Дэвида, спящего на другом конце веранды, такого незнакомого в последнее время. На щеке у него подрагивал мускул. «Дэвид», – шепнула она. Он не услышал. «Дэвид», – повторила она чуть громче, но он не пошевелился.

В четыре часа Нора сонно встала. Надела цветастый сарафан, в талию, с тонкими бретельками, повязала фартук и занялась ужином, остановив выбор на простых, но изысканных блюдах. Тушеные устрицы с хрустящими крекерами, золотые кукурузные початки, свежий салат, маленькие омары, которых она купила утром на рынке и еще не вынимала из ведра с морской водой. Нора сновала по миниатюрной кухне, импровизируя на ходу: вместо сковородок использовала формы для выпечки, майоран в салатной заправке заменила душицей. Подол ситцевого сарафана легко касался ее ног, скользил по коже. Нора опустила руки в раковину с холодной водой и принялась мыть нежный латук, листочек за листочком. Пол и Дэвид разводили огонь в гриле, слегка проржавевшем, с дырками, залатанными алюминиевой фольгой. На столе, потрепанном солеными ветрами, были разложены бумажные тарелки, расставлены красные пластиковые стаканчики с вином. Омаров надо есть руками, и чтобы масло текло по ладоням.

Прежде чем увидеть Говарда, она услышала его голос. Иной тембр, ниже, чем у Дэвида, чуточку носовой. Классический северный акцент – с каждым звуком в комнату будто влетал колкий мелкий снег. Нора обтерла руки кухонным полотенцем и вышла на порог.

Трое мужчин – ее потрясло, что она подумала так о Поле, но его плечо было вровень с плечом Дэвида, и он выглядел настолько взрослым и независимым, словно никогда не сидел у нее в животе, – собрались у веранды. Гриль источал запахи дыма и резины, от углей к небу возносился зыбкий жар. Голый до пояса, сунув руки в карманы обрезанных джинсов, Пол с застенчивой краткостью отвечал на вопросы Говарда. Муж и сын не видели Норы, их взгляды были обращены к костру и океану, в этот час гладкому, как непрозрачное стекло. Говард, стоявший к ним лицом, поднял голову и улыбнулся ей. Прежде чем обернулись Пол и Дэвид, прежде чем Говард протянул ей бутылку вина, его взгляд встретил взгляд Норы – на мгновение, важное только для них двоих. Произошло нечто недоказуемое, но очень реальное: секундное единение, сумрак в его глазах, их лица, раскрывшиеся в обещании удовольствия. Мир разбился о них, как прибой.

Дэвид повернулся с улыбкой, и мгновение захлопнулось.

– Белое, – сказал Говард, отдавая бутылку, и сразу показался Норе очень заурядным. А еще эти его дурацкие бакенбарды до середины щек… Скрытый смысл прошедшего мига – неужели она все придумала? – куда-то исчез. – Надеюсь, подойдет.

– Замечательно, – ответила она. – У нас как раз омары.

Такой обыденный разговор. Поразительное мгновение осталось в прошлом, Нора снова стала любезной хозяйкой. Эта роль сидела на ней так же свободно, как и шелестящий сарафан. Говард был ее гостем, и она предложила ему плетеное кресло, предложила выпить. А когда вернулась с джином, тоником и ведерком льда на подносе, солнце уже опустилось к самому краю воды, над которым вскипали пышные, розовые и персиковые, облака.

Ужинали на веранде. Тьма сгустилась быстро, и Дэвид зажег свечи, заранее расставленные вдоль перил. Начинался прилив, невидимые волны глухо шуршали по песку, в неверном мерцании свечей голос Говарда то усиливался, то затихал. Он рассказывал о построенной им камере-обскуре, ящике красного дерева, который поглощает свет, за исключением одного-единственного точечного луча, и в результате в маленьком зеркале создается отражение окружающего пространства. Этот инструмент – предшественник фотоаппарата; им пользовались некоторые художники – Вермеер, например, – достигая в своих работах фантастического уровня детализации.

Нора слушала и удивлялась его изобретательности. Подумать только, мир, отраженный на темной внутренней стенке ящика, крошечные фигурки, пойманные лучом света и все-таки движущиеся. Это так отличалось от их с Дэвидом фотосессий, когда объектив аппарата пришпиливал ее ко времени и пространству. Сейчас, потягивая в темноте вино, она поняла, что тут-то и кроется их основная проблема. Они с Дэвидом кружили поблизости, но не покидая своих орбит. Разговор перекинулся на другие темы, Говард стал рассказывать о Вьетнаме, куда ездил военным фотокорреспондентом.

– Зачастую просто-напросто скучно, – отмел он восхищение Пола. – Катались взад-вперед по реке Меконг, больше ничего. Река, впрочем, удивительная, вообще места там необыкновенные.

После ужина Пол ушел в свою комнату, откуда вскоре полились гитарные переборы, вплетавшиеся в рокот волн. Пол не хотел сюда ехать: ему пришлось пожертвовать целой неделей в музыкальном лагере, а буквально через пару дней после возвращения предстояло играть на одном очень важном концерте. Но Дэвид настоял, чтобы сын ехал с ними. Он не принимал всерьез музыкальные устремления Пола – дескать, годится в качестве хобби, но не профессии. Однако Пол был страстно влюблен в свою гитару и твердо решил поступать в Джуллиард [5]. Дэвид, столько трудившийся ради благополучия семьи, не мог спокойно слышать об этом. Вот и теперь изящные, крылатые аккорды, слетавшие на землю, напоминали скальпель, остро врезающийся в плоть.

С оптики разговор перешел на волшебное освещение долины Гудзона, где жил Говард, и Южной Франции, где он любил отдыхать. Он описал узкую дорогу, клубы тонкой пыли, поля с сочными подсолнухами. Говард. Он был только голос, неразличимая тень, но его слова, как музыка Пола, обнимали Нору, искрились внутри нее. Дэвид подлил всем вина и сменил тему, а потом все они встали и перешли в ярко освещенную гостиную. Дэвид достал из папки серию черно-белых снимков, и между мужчинами завязалась горячая дискуссия о свойствах света.

Нора стояла возле них. На фотографиях, о которых шла речь, всюду была она, ее бедра, кожа, руки, волосы. Однако ее не включали в обсуждение, она была темой, не собеседником. Иногда дома, в Лексингтоне, зайдя в кабинет Дэвида, Нора вдруг видела снимок чего-то непонятного и одновременно смутно знакомого – какого-нибудь изгиба своего тела или места, где они вместе бывали, – но уже ни на что не похожего и совершенно преобразившегося: облик, ставший абстракцией, идеей. Позируя Дэвиду, она пыталась хоть как-то сократить расстояние, все больше их разделявшее. Кто виноват, он или она, по сути, не имело значения. Сейчас, глядя на Дэвида, поглощенного беседой с неожиданно встреченным фанатиком фото, она поняла, что он уже много лет не видит ее по-настоящему.

Гнев всколыхнул Нору, ее затрясло. Она резко развернулась и вышла из комнаты. После случая с осами она пила редко, но сейчас бросилась на кухню и до краев наполнила вином красный пластиковый стаканчик. Вокруг стояли грязные кастрюли, стыло масло, валялись огненно-красные обломки панцирей омаров, похожие на оболочки мертвых цикад. Столько работы ради короткого удовольствия! Обычно посуду мыл Дэвид, но сегодня Нора повязала фартук, составила все в раковину, убрала остатки устриц в холодильник. Разговор в гостиной вздымался и опускался, как морские волны. О чем она думала, выбирая этот сарафан, который был ей особенно к лицу, поддаваясь колдовству голоса Говарда? Она, Нора Генри, жена Дэвида, мать почти взрослого сына? У нее уже появились седые волосы, хотя их вряд ли замечал кто-нибудь, кроме нее самой, в нелестном освещении ванной комнаты. И все же седина уже была. Говард пришел пообщаться с Дэвидом на обожаемую обоими тему – больше ничего.

Нора вышла из дома, вынести мусор в бак. Песок слегка холодил босые ноги, а воздух был комфортно теплый. Нора подошла к берегу океана и встала, глядя на белые, живые россыпи звезд. Сзади открылась и с шумом захлопнулась сетчатая дверь. Дэвид и Говард, невидимые в темноте, направились к ней, шурша по песку.

– Ты все сама убрала – спасибо. – Дэвид коснулся ее спины. Нора напряглась, с трудом подавляя желание отодвинуться. – Извини, что не помог. Мы заговорились. Говард подал несколько хороших идей.

– Я совершенно очарован вашими руками, – объявил Говард, имея в виду сотни снимков, сделанных Дэвидом. Он поднял вынесенную прибоем палку и со всей силы швырнул в воду. Они услышали плеск и лижущий шорох волн, потащивших ее в море.

Коттедж, как фонарь, высился в круге света, но их троих окружала кромешная тьма, и Нора едва различала не только лица Дэвида и Говарда, но и свои собственные руки. Тени и бестелесные голоса в ночи. Разговор вертелся вокруг техники съемок и процесса обработки фотографий. Норе хотелось кричать. Она уже завела одну босую ногу за другую, собираясь развернуться и уйти, когда ее бедра коснулась чья-то рука. Нора замерла, испуганно, выжидающе. Миг спустя легкие пальцы побежали вверх по шву ее платья – Говард. Его рука проникла в карман сарафана: тайное тепло, прижавшееся к ее телу.

Нора затаила дыхание. Дэвид все расписывал свои работы. Прошла секунда, другая. Нора в темноте чуть повернулась, и ладонь Говарда горячим цветком раскрылась на тонкой ткани, на животе, все еще по-девичьи плоском.

– Что ж, верно, – раздался глуховатый, размеренный голос Говарда. – С этим фильтром приходится жертвовать четкостью. Но эффект определенно того стоит.

Нора медленно-медленно выдохнула, гадая, чувствует ли Говард бешеную пульсацию ее крови. От его пальцев шел жар. Желание пронизывало ее до боли, накатывало волнами, отступало, вновь накатывало. Нора стояла очень тихо, слыша только свое учащенное дыхание.

– А камера-обскура на один шаг приближает вас к процессу, – продолжал Говард. – Просто поразительно, как она выхватывает картинку. Мне хотелось бы показать ее вам. Придете?

– Завтра мы с Полом идем в море ловить рыбу, – ответил Дэвид. – Может быть, послезавтра.

– Я, пожалуй, пойду в дом, – ослабевшим голосом произнесла Нора.

– Норе надоело нас слушать, – заметил Дэвид.

– Ничего удивительного, – усмехнулся Говард. Его рука быстро и твердо, как птичье крыло, прошлась по нижней части ее живота и выскользнула из кармана. – Если хотите, приходите завтра утром, – предложил он ей. – Я буду рисовать картины с помощью камеры-обскуры.

Нора молча кивнула, представив себе луч, пронзающий тьму и рождающий на стене чудесные образы.

Говард вскоре ушел, почти мгновенно растворившись в темноте.

– Мне он понравился, – сказал Дэвид позже, когда они вошли в дом. Кухня блистала чистотой – никаких свидетельств ее предвечерних мечтаний.

– Нора, запустив руки в карманы, стояла у окна, смотрела на темный пляж и слушала шорох волн.

– Мне тоже, – кивнула она.

* * *

Дэвид и Пол встали еще до рассвета, чтобы попасть на рыбацкую лодку. Пока они собирались, Нора лежала в темноте, наслаждаясь прикосновением простыней, прислушиваясь к возне мужа и сына, которые очень старались не шуметь. Потом – шаги, рев мотора, быстро стихший вдали. Нора не шевелилась, вялая, как полоска света на стыке неба и океана. Затем приняла душ, оделась и приготовила кофе. Съела половинку грейпфрута, помыла посуду, аккуратно убрала ее и вышла за дверь. На ней были шорты и бирюзовая блузка, расписанная фламинго; белые кроссовки, связанные вместе шнурками, болтались в руке. Морской ветер сушил ее влажные после душа волосы, разметав их по лицу.

Пройдя примерно милю по пляжу, она подошла к коттеджу Говарда – близнецу их собственного. Босиком, как и Нора, в белых шортах и не застегнутой оранжевой рубашке в клетку, Говард сидел на веранде, склонившись над полированным ящиком темного дерева. Когда она приблизилась, он поднялся:

– Хотите кофе? Я смотрел, как вы идете по пляжу.

– Благодарю – нет, – отказалась она.

– Уверены? Кофе ирландский. Как говорится, со встряской.

– Разве что чуточку позже. – Она поднялась на веранду, провела рукой по красному дереву ящика. – Это и есть камера-обскура?

Он кивнул.

– Взгляните.

Она села в кресло, еще теплое после него, и приникла к глазку. Там было все: длинная полоса пляжа, скопище камней, парус на горизонте. Ветер в кронах казуарин, так похожих на сосны. Все крошечное, очень четкое, помещенное в рамку, но живое, не статичное. Нора, моргнув, подняла глаза и обнаружила, что мир вокруг переменился самым волшебным образом. Цветы на фоне песка, яркие полоски кресла, пара, гуляющая по берегу моря, поражали особой насыщенностью красок и были намного живее, чем она себе представляла.

– О-о, – только и сказала она, снова заглядывая в ящик. – Потрясающе! Такое точное, насыщенное изображение. Видно даже, как ветер колышет деревья.

– Говард засмеялся: Удивительно, да? Я знал, что вам понравится.

Она вспомнила маленького Пола, его ротик, округлявшийся до абсолютно ровного «О», когда он лежал в кроватке и вдруг видел над собой какое-то обыденное чудо. Нора опять приникла к глазку, чтобы потом, оторвав взгляд, еще раз увидеть, как преобразится мир. Даже свет, освободившись от рамок темноты, трепетал, как живой.

– Так красиво, – прошептала она. – Просто нестерпимо.

– Я знаю, – улыбнулся Говард. – Ну, идите. Слейтесь с красотой. Дайте мне нарисовать вас.

Она шагнула на горячий песок, в пекло побережья. Повернулась, встала перед Говардом. Он склонил голову к объективу. Нора следила за его рукой, движущейся по альбомному листу. Ее волосы почти горели – солнце накрыло их своей плоской горячей ладонью, – и она вспомнила, как позировала вчера, и позавчера, и раньше. Сколько раз она, объект и тема снимка, застывала вот так, заперев на замок свои мысли, в надежде вызвать к жизни или сохранить то, чего в действительности не существует?

Так же стояла она и теперь, женщина, превращенная в собственную миниатюрную копию немыслимого совершенства; свет переносил на зеркало самую ее суть. Руки Говарда, с длинными пальцами и аккуратно подстриженными ногтями, рождали ее образ на альбомной странице. Она вспомнила шевеление песка под бедрами, когда лежала перед камерой Дэвида, и то, как Дэвид и Говард обсуждали ее – не женщину из плоти и крови, но изображение, форму. Собственное тело вдруг показалось ей очень хрупким. Она перестала быть деловой женщиной, способной отправить туристов хоть на край света, и превратилась в нечто невесомое, готовое улететь с первым порывом ветра. Она вспомнила руку Говарда, прожигающую сквозь карман ее кожу. Ту самую руку, которая водила сейчас по бумаге, рисовала ее.

Нора взялась за край блузки. Медленно, но без колебаний стянула ее через голову, бросила на песок. Говард, на веранде, замер, но не поднял головы. Мускулы его рук и плеч будто окаменели. Нора расстегнула молнию, шорты скользнули по бедрам, и она перешагнула через них. Впрочем, под шортами на ней был купальник, в котором она столько позировала. Однако на сей раз Нора завела руки за спину и развязала тесемки лифчика. Резким движением стянула плавки, отшвырнула прочь. И выпрямилась, ощущая кожей ласку солнца и ветра.

Говард медленно поднял голову от глазка и остановил на ней неподвижный взгляд.

Норе на миг почудилось, что она нырнула в ночной кошмар, когда, расхаживая во сне по магазину или людному парку, ты вдруг в ужасе понимаешь, что забыл одеться, и сгораешь от стыда. Она потянулась за купальником.

– Не надо, – шепнул Говард. – Вы необыкновенно красивы.

Он поднялся с кресла – осторожно, словно она была птицей, которую легко спугнуть. Нора не шевелилась. Она еще никогда так остро не чувствовала своего тела, и ей казалось, будто она сделана из раскаленного песка, песка на пороге превращения, готового расплавиться и засиять. Говард прошел разделявшие их несколько футов. Это заняло целую вечность, его ноги утопали в горячем песке. Оказавшись наконец рядом, он остановился, не сводя с нее глаз, но и не дотрагиваясь.

– Я никогда не смогу передать, как вы сейчас прекрасны, Нора.

Нора улыбнулась и положила ладонь ему на грудь, ощущая под тонким хлопком теплую плоть, слой мускулов, кости. «Грудина, – вспомнилось ей слово из тех времен, когда она учила названия костей, чтобы лучше понимать Дэвида и его работу. – Рукоятка, мечевидный отросток – действительно похожий на меч. Истинные ребра и ложные, линии соединения». Она уронила руку.

Вместе, молча они направились к маленькому коттеджу. Нора оставила одежду на песке, не беспокоясь о том, что кто-то может заметить. Доски веранды слегка подались под ее ногами. Ткань на камере-обскуре была откинута, и Нора увидела, что Говард набросал контуры пляжа и горизонт, деревья и разбросанные камни: совершенную репродукцию действительности. Он успел нарисовать ее волосы, легкое бесформенное облако, – и все. Там, где она стояла, налисте было пустое место. Ее одежда облетела, как листья, он поднял глаза и обомлел.

Хоть однажды ей самой удалось остановить время.

После солнечного пляжа комната показалась темной. Мир был заключен в рамке окна, как раньше в линзах камеры-обскуры, такой живой и ослепительный, что у Норы заслезились глаза. Она села на край кровати. «Ложись, – сказал он и стащил через голову рубашку. – Хочу на тебя посмотреть». Она вытянулась на спине, он встал над ней и провел взглядом по ее телу. «Останься со мной», – произнес он, а затем совершенно изумил ее, встав на колени и прижавшись небритой щекой к ее животу. С каждым вдохом она чувствовала тяжесть его головы, и его дыхание скользило по ее коже. Она протянула руку, запустила пальцы в его редеющие волосы и потянула вверх, приоткрыв губы для поцелуя.

Позже она удивится, но не своему поступку и не следующим, а тому, что все это происходило на постели Говарда под открытым, незанавешенным окном – как в рамке видоискателя. Дэвид с Полом были далеко в море, ловили рыбу. Но кто угодно другой мог пройти мимо и увидеть ее и Говарда.

Это не остановило ее – ни тогда, ни после. Говард был лихорадкой, всплеском страсти, окном в ее собственные возможности, в то, что она считала свободой. Как ни странно, она обнаружила, что пропасть между ней и Дэвидом не выглядит такой уж бездонной. Она приходила к Говарду снова и снова, даже после того, как Дэвид вскользь заметил, что она слишком много и подолгу гуляет. Даже после того, как, дожидаясь в постели Говарда с джином, подняла с пола его шорты и выудила из кармана фото улыбающейся жены с тремя ребятишками и письмо со словами: «Дорогой, моей маме уже лучше. Мы все по тебе скучаем и любим и ждем твоего возвращения через неделю».

Это случилось днем, когда солнце золотило волны и от песка поднимался жар. Под потолком сумрачной комнаты щелкал вентилятор. Нора держала в руках снимок, глядя на сказочный, ослепительный пейзаж за окном. В реальной жизни фотография непременно причинила бы острую боль, но сейчас Нора ничего не почувствовала. Она сунула карточку обратно и равнодушно бросила шорты на пол. Здесь это не имело значения. Только мечты что-то значили, и горячечный свет. Еще десять дней она продолжала с ним встречаться.

Август 1977

I

Дэвид взбежал по лестнице, влетел в тихий школьный вестибюль и на секунду остановился, чтобы перевести дыхание и собраться с духом. Он опаздывал на концерт Пола, сильно опаздывал. Он собирался рано уйти с работы, но в последний момент «скорая помощь» привезла пожилых супругов: муж упал с лестницы прямо на жену. У него была сломана нога, у нее – рука; для ноги потребовалась металлическая пластинка и штифты. Дэвид позвонил Норе, услышал в ее голосе плохо скрываемый гнев и сам так рассердился, что ему все стало безразлично, он был даже рад досадить ей. В конце концов, выходя за него, она прекрасно знала, что у него за работа. На бесконечно долгое мгновение между ними повисло молчание, затем он повесил трубку.

Венецианская мозаика на полу отливала розовым, ряды шкафчиков по стенам вестибюля были выкрашены в темно-синий цвет. Дэвид постоял, напрягая слух, но какое-то время слышал только собственное дыхание, затем взрыв аплодисментов повлек его к высоким двойным дверям актового зала. Он приоткрыл створку, шагнул внутрь и остановился, привыкая к темноте. Зал был полон; море черных голов текло вниз, к ярко освещенной сцене. Пока Дэвид разыскивал жену, какая-то девушка сунула ему программку и, поскольку в это время из-за кулис на сцену вышел мальчик в мешковатых джинсах, с саксофоном в руках, ткнула пальцем в пятую фамилию сверху. Дэвид благодарно вздохнул, напряжение спало. Он успел вовремя – Пол выступал седьмым.

Саксофонист начал играть, бурно и страстно, и вдруг выдал такую визжаще фальшивую ноту, что по спине Дэвида побежали мурашки. Он еще раз внимательно оглядел зал и нашел Нору. Она сидела в центре, кресло рядом с ней пустовало. По крайней мере, подумала о муже, заняла место. Дэвид не был уверен, что она это сделает, он уже давно ни в чем не был уверен. Знал только одно: что страшно возмущен и виноват, а потому молчит об увиденном на Арубе; все это, безусловно, стояло между ними. Он не мог даже краем глаза заглянуть в сердце Норы, угадать ее желания и устремления.

Выступавший выдал заключительный пассаж и поклонился. Пока зал аплодировал, Дэвид спустился по слабо освещенному проходу и неуклюже пробрался мимо сидящих людей к своему месту рядом с Норой.

– Дэвид? – Она убрала с кресла свое пальто. – Надо же. Ты все-таки пришел.

– У меня была срочная операция, – сухо ответил он.

– Конечно, конечно, я давно привыкла. За Пола переживала, только и всего.

– Я тоже переживаю за Пола, – сказал Дэвид. – Поэтому я здесь.

– Разумеется, – прошипела она. – Как же иначе.

Она буквально излучала гнев. Светлые волосы были модно подстрижены, и в костюме из натурального шелка, купленном во время первой поездки в Сингапур, она вся казалась кремово-золотой. Ее фирма росла, она путешествовала чаще и чаще, возила туристов по привычным маршрутам и по экзотическим местам. Дэвид несколько раз сопровождал ее, в не слишком дальних и не самых претенциозных поездках: к Мамонтовой пещере, на кораблике по Миссисипи. И всякий раз поражался тому, какой стала Нора. Люди из группы обращались к ней с жалобами по всевозможнейшим поводам: то мясо оказывалось недожаренным, то каюта слишком мала, то неисправен кондиционер, то постель слишком жесткая. Она выслушивала всех с неизменным спокойствием, подбадривала и тянулась к телефону – решать проблему. Она была по-прежнему красива, хотя красота ее с годами сделалась дерзкой. Она прекрасно справлялась со своей работой, и не одна пожилая дама с голубыми волосами отводила Дэвида в сторонку, желая убедиться, что он знает, как ему повезло.

Интересно, что бы они сказали, эти дамы, если бы сами наткнулись на ее одежду, брошенную на пляже?

– Нора, ты не имеешь права злиться на меня, – шепотом сказал он. От нее слабо пахло апельсинами, и она недовольно сжимала губы. На сцене молодой человек в синем костюме сел за фортепьяно, размял пальцы и кинулся на клавиши, извлекая рваные ноты. – Никакого права, – повторил Дэвид.

– Я не злюсь. Я переживаю за Пола. А вот ты злишься.

– Нет, ты, – возразил он. – Причем с самой Арубы.

– Видел бы ты себя в зеркале, – шепнула она в ответ. – У тебя такое лицо, будто ты проглотил ящерицу, которых там была прорва.

В этот момент на его плечо легла чья-то рука. Дэвид оглянулся. Сзади сидела внушительных размеров женщина, с супругом и выводком детей.

– Извините, – сказала она, – вы ведь отец Пола Генри? Так вот, сейчас на пианино играет мой сын Дюк. Если не возражаете, нам бы хотелось его послушать.

Дэвид встретился глазами с Норой, и в краткий миг супружеского согласия она смутилась еще больше, чем он.

Дюк, приятель Пола, играл напряженно, чуть застенчиво, но все же очень хорошо: умело, технично и со страстью. Дэвид следил за его руками, порхающими по клавишам, и пытался представить, о чем беседуют Дюк и Пол, когда ездят на велосипедах по тихим улочкам района, о чем они мечтают, эти юноши? Что Пол рассказывает друзьям и никогда не расскажет отцу?

Одежда Норы – разноцветная горка на белом песке, ветер, играющий полой ее кричаще яркой бирюзовой блузки, – единственная тема, которой они наверняка не касаются, хотя Дэвид сильно подозревал, что Пол тоже это видел. В то утро они встали очень рано, чтобы отправиться на рыбалку, и в предрассветной тьме поехали по побережью мимо местных поселений. Оба не любили пустой болтовни, но их по-особому связывал ранний подъем, ритуалы забрасывания и сматывания лески, и Дэвид всегда с нетерпением ждал возможности побыть наедине с сыном, который так быстро рос и превращался для него в загадку. Но рыбалку отменили: на лодке сломался мотор, и владелец ждал, когда привезут запчасти. Дэвид и Пол разочарованно посидели в доке, потягивая из бутылок апельсиновую соду, поглядели, как над зеркальным океаном восходит солнце, и отправились домой.

Свет в тот день был на редкость хорош, и Дэвид, забыв о неудаче, обрадовался, что может заняться фотографией. Среди ночи у него родилась новая идея. Говард показал ему место, которое свяжет воедино всю серию. Симпатичный мужик этот Говард, восприимчивый. Дэвид полночи вспоминал их разговор, почти не спал и теперь хотел поскорей добраться до коттеджа и отснять еще одну пленку с Норой на песке. Но дома их ждали тишина, прохлада и пустота. В центре стола Нора поставила вазу с апельсинами. Ее чашка из-под кофе, аккуратно вымытая, сохла на раковине. «Нора! – позвал он, и потом еще раз: – Нора?» Она не ответила. «Я, пожалуй, побегаю». – Пол возник черной тенью в дверном проеме. Дэвид кивнул: «Заодно поищи маму».

Оставшись один, Дэвид переставил вазу с апельсинами на кухонный шкаф и разложил на столе свои работы. Из-за легкого ветерка их пришлось прижать рюмками. Нора жаловалась, что Дэвид совсем помешался на фотографии – как еще можно объяснить то, что он притащил в отпуск незаконченную серию снимков? – и, наверное, так оно и было. Однако насчет того, что за камерой он прячется от действительности, Нора ошибалась. Иногда, глядя, как в ванночке с проявителем рождается снимок, он видел ее руку, изгиб бедра – и замирал от глубокой любви к ней. Он все еще раскладывал и перекладывал фотографии, когда вернулся Пол. Дверь с треском захлопнулась за ним.

Дэвид поднял глаза:

– Что-то ты быстро.

– Просто устал, – буркнул Пол. – Устал. – Он пересек гостиную и скрылся в своей комнате.

– Пол? – встревоженно крикнул Дэвид, подошел к двери и повернул ручку. Заперто.

– Я просто устал, – повторил сын. – Все в порядке.

Дэвид подождал несколько минут. Последнее время мальчик все время ходил мрачный. Любые слова Дэвида оказывались не к месту, и хуже всего были разговоры о будущем. А оно многое обещало: Пол был очень одарен в музыке и спорте, перед ним открывались безграничные возможности. Дэвид часто думал, что его собственная жизнь – все трудные решения, которые ему пришлось принять, – будет прожита не зря, если его сын реализует свой потенциал, и жил в постоянном, гнетущем страхе, что не сумеет за чем-нибудь уследить и мальчик зароет свои таланты в землю. Дэвид постучал еще раз, легонько, но Пол не ответил.

Вздохнув, Дэвид вернулся в кухню. Восхитился вазой с апельсинами – округлостью фруктов, – затем, сам не зная почему, вышел из дома и побрел по пляжу. Пройдя с милю, заметил вдалеке что-то разноцветное, трепыхающееся. Приблизившись, он понял, что это одежда Норы. Одежда Норы на песке перед коттеджем – по-видимому, коттеджем Говарда. Дэвид растерянно замер. Выходит, купаются? Он всмотрелся в морскую рябь – никого. Шагнул было дальше, но донесшийся из коттеджа женский смех, грудной, музыкальный, знакомый, пригвоздил его к месту. Эхом вторил смех Говарда, и тогда Дэвид все понял, и в его сердце когтями впилась боль, горячая, хрусткая, как песок под ногами.

Лысеющий Говард в дурацких сандалиях. Говард, раздающий советы по фотографии в их гостиной, накануне вечером.

С Говардом. Как она могла?

И все же, все же… он ведь годами ждал этого момента.

Песок горячо липнул к ступням, свет резал глаза. На Дэвида нахлынула неизбывная, давняя уверенность в том, что вьюжная ночь, когда он отдал дочь Каролине Джил, не прошла без последствий. Разумеется, жизнь продолжалась, богатая событиями; сам он, по всем внешним признакам, достиг немалых успехов. И при всем том, в самые непредсказуемые моменты – на операции, за рулем машины, в постели, почти засыпая, – он содрогался от сознания своей вины. Он отказался от дочери. Страшная тайна создала основу его семьи, стала своеобразным костяком их с Норой совместной жизни. Он знал это, видел так ясно, как если бы между ними выросла каменная стена. И видел, как Нора и Пол бьются в эту стену, не понимая, в чем дело, и только чувствуя перед собой нечто невидимое и несокрушимое.

Дюк Мэдисон эффектно закончил игру, встал и поклонился. С воодушевлением аплодируя, Нора повернулась к семейству сзади.

– Великолепно! – воскликнула она. – Дюк необычайно талантлив.

Сцена опустела, рукоплескания стихли. Прошла секунда, другая. По залу пошел шумок.

– Где он? – Дэвид сверился с программкой. – Где Пол?

– Не волнуйся, он здесь, – ответила Нора и, к удивлению Дэвида, взяла его за руку. Прохлада ее пальцев принесла ему необъяснимое облегчение, и он поверил на миг, что их отношения не изменились и ничто в конечном итоге между ними не стоит. – Сейчас выйдет.

Она еще не договорила, а за кулисами возникло движение, и на сцену шагнул Пол. Дэвид обнял его взглядом: долговязый подросток в белоснежной рубашке с закатанными рукавами, с кривоватой улыбкой, обращенной к публике. Как это получилось, что его ребенок вдруг вырос и с такой непринужденной уверенностью стоит перед полным залом? Сам Дэвид никогда не решился бы. На него нахлынул невероятный страх: что, если Пол опозорится перед столькими людьми? Рука Норы все еще лежала на его руке, когда Пол склонился над гитарой, взял несколько пробных аккордов и заиграл.

Сеговия, значилось в программке, два коротких этюда: «Этюд» и «Этюд без света». Эти произведения, изысканные и строгие, Дэвид знал наизусть. Он сотни, тысячи раз слышал их в исполнении своего сына. На Арубе именно они лились из комнаты Пола, быстрее, медленнее, с бесконечным повторением некоторых аккордов и тактов. Они были столь же привычны, как длинные пальцы Пола, умело перебиравшие струны, вытягивавшие в воздухе нить мелодии. Тем не менее Дэвиду казалось, что он слышит эти звуки – а возможно, и самого Пола видит – впервые. Где малыш, который стаскивал ботиночки, чтобы попробовать их на зуб? Мальчик, лазавший по деревьям, ездивший на велосипеде стоя и отпустив руки? Непостижимым образом тот милый рисковый мальчишка превратился в молодого человека с гитарой, на сцене. Сердце Дэвида не помещалось в груди, колотилось так часто, что он испугался инфаркта – ему всего сорок шесть, но случается и не такое.

Дэвид заставил себя расслабиться, слиться с темнотой; закрыл глаза и поплыл на волнах дивной музыки. Под веками проступили слезы, горло болезненно сжалось. Дэвид увидел свою сестру: она стояла на крыльце и пела чистым, серебристым голосом. Казалось, это особая речь, данная ей от рождения, – такая же, что дана Полу. Его охватило жестокое осознание потери, сотканное из стольких воспоминаний: голоса Джун, двери, захлопнувшейся за Полом, одежды Норы, брошенной на пляже. Новорожденной дочери в руках Каролины Джил.

Слишком много всего. Слишком много. Дэвид едва сдерживал рыдания. Он открыл глаза и стал повторять периодическую таблицу – водород, гелий, литий, – чтобы комок в горле растворился, не пролившись слезами. Таблица всегда помогала в операционной, помогла и сейчас. Немного успокоившись, Дэвид спешно запер все на замок: Джун, музыку, мощный порыв любви к сыну. Пальцы Пола замерли, легли на струны. Дэвид высвободил руку из ладони Норы и зааплодировал.

– Все в порядке, Дэвид? – глянув на него, спросила она. – Все нормально?

Он кивнул, не решаясь заговорить, но спустя какое-то время сдавленно произнес:

– Пол молодец. Хорошо играет.

– Поэтому и мечтает поступить в Джуллиард. – Она хлопала, не жалея ладоней, а когда Пол нашел их глазами, послала ему воздушный поцелуй. – Вот будет здорово, если все получится. У него еще есть несколько лет, и, если он целиком посвятит себя музыке – кто знает?

Их сын поклонился и, обнимая гитару, ушел со сцены. Аплодисменты усилились.

– Целиком посвятит музыке? – переспросил Дэвид. – А если ничего не получится?

– А если получится?

– Ну, не знаю, – протянул Дэвид. – По-моему, он еще слишком молод, чтобы закрывать для себя другие возможности.

– Он очень талантлив, Дэвид. Ты сам слышал. Может, это и есть его возможность?

– Ему всего тринадцать.

– Уже тринадцать – и он любит музыку. Он говорит, что по-настоящему живет, только когда играет на гитаре.

– Что это за профессия? Он сможет зарабатывать ею на жизнь?

Нора задумчиво покачала головой:

– Не знаю. Но… как там говорится? Делай, что любишь, а деньги приложатся. Не убивай его мечту.

– Не буду, – сказал Дэвид. – Но я беспокоюсь. Хочу застраховать его от неприятностей. А Джуллиард, как он ни престижен, вершина почти недоступная. Пол может сильно обжечься.

Нора хотела что-то ответить, но зал стих: на сцену вышла девушка в темно-красном платье со скрипкой. Дэвид слушал и эту девушку, и остальных, но с ним по-прежнему была музыка Пола. После концерта они с Норой вышли в фойе, на каждом шагу останавливаясь, пожимая кому-то руки и выслушивая комплименты в адрес сына. Наконец добрались до Пола. Нора, протиснувшись сквозь толпу, обняла его, Пол смущенно похлопал ее по спине. Дэвид поймал его взгляд и улыбнулся; Пол, к его удивлению, улыбнулся в ответ. Ничего особенного, но Дэвид вновь разрешил себе поверить, что все наладится. Однако через пару секунд Пол словно бы одернул сам себя, отстранился от Норы, шагнул назад.

– Ты великолепно играл, – с чувством сказал Дэвид и обнял Пола, заметив, как напряглись его плечи, как он насторожен и скован. – Просто феноменально, сынок.

– Спасибо. Я здорово нервничал.

– Да что ты? А совершенно незаметно.

– Совершенно, – подтвердила Нора. – Ты прекрасно держишься на сцене.

К Полу со всех сторон тянулись руки. Он охотно пожимал их, словно избавляясь от нерастраченной энергии.

– Марк Миллер пригласил меня играть с ним на фестивале искусств. Правда, классно?

Марк Миллер, учивший Пола играть на гитаре, быстро обретал известность. На сердце у Дэвида потеплело от радости.

– Еще как классно, – ответила, смеясь, Нора. – Классно и круто!

Она поймала страдальческий взгляд сына.

– В чем дело, Пол?

Пол сунул руки в карманы, потоптался на месте, обвел взглядом набитое битком фойе.

– Просто… даже не знаю… как-то стыдно, мам. Ты так говоришь… ты ж не школьница, в самом деле.

Нора вспыхнула. Дэвид видел, как она застыла от обиды, и ему тоже стало за нее больно. Она не знала, почему муж и сын отдалились от нее. Не знала, что одежду, брошенную на песке, трепали бури, которые Дэвид сам вызвал много лет назад. – Не смей так разговаривать с матерью! – Дэвид принял на себя выпад Пола. – Немедленно извинись.

Пол равнодушно пожал плечами:

– Само собой. Прошу прощения.

– Искренне.

– Дэвид… – Рука Норы легла на плечо мужа. – Не будем раздувать мировой скандал, очень тебя прошу. Мы все перенервничали. Давайте-ка поедем домой и отпразднуем успех. Я хотела кое-кого пригласить. Бри обещала прийти, и еще Маршаллы… Лиззи с ее флейтой – просто чудо, вы согласны? Родители Дюка, думаю, тоже не откажутся. Как по-твоему, Пол? Мы не очень хорошо знакомы, но, возможно, они к нам присоединятся?

– Нет! – Пол смотрел мимо Норы, в толпу.

– Серьезно? Ты не хочешь пригласить семью Дюка?

– Я никого не хочу приглашать, – ответил Пол. – Я просто хочу домой.

С минуту все трое не произносили ни звука: островок безмолвия в гудящем от разговоров фойе.

– Что же, ладно, – нарушил молчание Дэвид, – едем.

* * *

В доме было темно. Пол отправился прямиком к себе. Дэвид и Нора слышали снизу его шаги – в ванную и обратно. Слышали, как тихо хлопнула дверь, клацнул замок.

– Не понимаю… – Сняв туфли, Нора стояла в чулках посреди кухни и выглядела очень маленькой и несчастной. – Он так хорошо выступал. Казался счастливым – и вдруг… Что произошло? Не понимаю. – Она вздохнула. – Подростки. Трудный возраст. Пойду поговорю с ним.

– Нет, – сказал Дэвид. – Лучше я.

Он поднялся наверх, не включая света, подошел к комнате Пола и немного постоял в темноте, вспоминая, как руки сына ласково и уверенно перебирали струны, наполняли музыкой просторный зал. Много лет назад, отдав дочь Каролине Джил, он совершил чудовищную ошибку. Он сделал свой выбор – и теперь оказался здесь, во мраке, перед комнатой сына. Дэвид постучал в дверь; Пол не открыл. Дэвид постучал еще и, не дождавшись ответа, прошел к книжному шкафу, достал специально хранившийся там тонкий гвоздь и сунул его в замок на дверной ручке. Услышав тихий щелчок, Дэвид повернул ручку и открыл дверь. Его не удивило, что в комнате никого нет, лишь ветер полоскал блеклую занавеску.

– Он сбежал, – сообщил Дэвид Норе. Она по-прежнему была на кухне – стояла, скрестив на груди руки, и ждала, когда закипит чайник.

– Сбежал?

– Через окно. Видимо, по дереву.

Она уткнулась лицом в ладони.

– Ты знаешь, куда он мог пойти? – спросил Дэвид.

Нора помотала головой. Чайник засвистел, комната наполнилась упорным, пронзительным завыванием.

– Куда-нибудь с Дюком?

Дэвид выключил газ под чайником.

– Я уверен, что с ним все в порядке, – сказал он.

Нора кивнула, затем покачала головой.

– Нет, – шепнула она. – В том-то и дело. Я вообще не понимаю, что с ним.

Она сняла телефонную трубку. Мать Дюка назвала ей адрес дома, где ребята хотели собраться после концерта, и Нора потянулась за ключами.

– Лучше поеду я, – сказал Дэвид. – Вряд ли он сейчас захочет говорить с тобой.

– А с тобой, можно подумать, захочет, – парировала она.

Но он видел: она поняла, еще не договорив. В тот момент обнажилась вся правда. Между ними разом встали ее долгие отлучки из коттеджа под выдуманными предлогами и одежда, брошенная на пляже. И его собственная ложь. Нора кивнула один раз, очень медленно, и он испугался того, что она может сказать или сделать: это грозило навсегда изменить мир. Дэвиду как никогда раньше хотелось остановить мгновение, не дать судьбе продвинуться вперед.

– Я сам виноват, – проговорил он. – Во всем.

Он взял ключи и вышел в теплую весеннюю ночь. Полная луна, красивая, круглая, цвета жирной сметаны, низко висела над горизонтом. Дэвид все поглядывал на нее, пока ехал по безмолвным улицам своего солидного, респектабельного района. Ребенком он не мог и представить, что будет жить в таком месте. Вот чего не знает Пол: что мир непредсказуем и временами жесток. Дэвиду пришлось долго бороться за то, что его сын принимает как должное.

Он увидел Пола за квартал до места, где праздновали успех его друзья. Мальчик брел по переулку, сгорбившись, засунув руки в карманы. Вдоль дороги вереницей стояли машины, припарковаться было негде. Дэвид затормозил, посигналил. Пол вскинул голову, и на мгновение Дэвид испугался, что он сейчас убежит.

– Садись, – велел Дэвид, и сын покорно открыл дверцу и молча сел.

Машина тронулась с места. Луна заливала все вокруг матовым светом. Дэвид кожей ощущал присутствие Пола, слышал его тихое дыхание, видел руки, неподвижно лежащие на коленях, чувствовал, как он смотрит в окно на проплывающие мимо газоны.

– Ты прекрасно играл. Если честно, я потрясен.

– Спасибо.

Еще два квартала в молчании.

– Мама говорит, ты хочешь поступать в Джуллиард.

– Не исключено.

– Музыка – это твое, – сказал Дэвид. – Как и многое другое. Перед тобой масса возможностей. Тысяча дорог. Ты можешь стать кем угодно.

– Я люблю музыку, – ответил Пол. – Я ею живу. Но видимо, тебе этого не понять.

– Почему, я понимаю, – возразил Дэвид. – Но одно дело жить, а другое – зарабатывать на жизнь.

– Угу.

– Не согласен? Это потому, что ты никогда ни в чем не нуждался и не осознаешь, что такая жизнь – подарок судьбы.

Они почти подъехали к дому, но Дэвид свернул в противоположную сторону. Ему хотелось еще побыть с Полом в машине, при лунном свете, в котором их разговор, пусть натянутый и неловкий, все-таки был возможен.

– Вот вы с мамой, – вдруг выпалил Пол так, будто очень долго сдерживал эти слова, – что с вами такое? Вам, похоже, ни до чего нет дела. Вы ничему не радуетесь. Прожили день – и ладно, и хоть трава ни расти. Тебе даже наплевать на этого Говарда.

Знает.

– Совсем не наплевать, – пробормотал Дэвид. – Но… все очень сложно, Пол. Я не хочу с тобой это обсуждать, ни сейчас, ни потом. Есть многое, чего ты не знаешь.

Пол не ответил. Дэвид остановился на светофоре. Других машин не было. Они сидели молча и ждали, когда зажжется зеленый свет.

– Давай поговорим о тебе, – произнес наконец Дэвид. – Обо мне и маме не беспокойся. Мы как-нибудь сами разберемся. А твоя задача – найти свое место в жизни. Реализовать свои таланты. Не только ради себя. Надо ведь что-то возвращать. Вот почему я работаю в клинике.

– Я люблю музыку, – тихо сказал Пол. – Когда я играю, я как раз возвращаю. Такое у меня чувство.

– Так и есть. Возвращаешь. Но, Пол, представь: вдруг ты, например, откроешь новый элемент? Или найдешь лекарство от смертельного заболевания?

– Это твои мечты, – отозвался Пол. – Не мои.

Дэвид умолк, осознав, что это и правда его мечты. Это он в свое время хотел изменить, исправить, переделать мир – и вот плывет в лунном море со своим почти уже взрослым сыном, не способный наладить собственную жизнь.

– Разумеется, – кивнул он. – Я об этом мечтал.

– А вдруг я – новый Сеговия? – спросил Пол. – Вдумайся, пап. Что, если во мне это есть, а я даже не попытаюсь ничего сделать?

Дэвид не ответил. Они опять доехали до своей улицы, и на сей раз он повернул к дому. Машина слегка подпрыгнула на стыке шоссе и подъездной дорожки. Дэвид остановился у гаража и выключил двигатель. Несколько секунд они молчали.

– Не думай, что мне наплевать, – сказал Дэвид. – Пойдем. Я тебе кое-что покажу.

Они с Полом сквозь лунный свет подошли к гаражу и по внешней лестнице поднялись в фотолабораторию. Пока Дэвид разливал по ванночкам химикаты и вставлял негатив в увеличитель, Пол, скрестив руки, – само нетерпение – ждал у закрытой двери. Вскоре Дэвид позвал его.

– Погляди. Что это, по-твоему, такое? – спросил он.

После минутного колебания сын подошел к нему, взглянул.

– Дерево? – предположил он. – Вроде похоже.

– Отлично. А теперь посмотри сюда. Снято на операции. Я стоял на балконе операционного театра с телескопической линзой. Догадываешься, что это может быть?

– Не знаю… сердце?

– Верно, сердце. Разве не удивительно? Я делаю серию работ о восприятии, снимаю разные части тела так, чтобы их нельзя было узнать. Иногда мне кажется, что в каждом человеке заключена вселенная. Это загадка. Восприятие – тоже загадка, и меня она очень волнует. Так что я хорошо понимаю твое отношение к музыке.

Дэвид включил свет в увеличителе, затем положил фотобумагу в проявитель. Он остро ощущал присутствие сына, который молча стоял рядом с ним в темноте.

– Фотография – вообще сплошная тайна, – продолжал Дэвид через несколько минут, доставая снимок щипцами, ополаскивая и перекладывая его в закрепитель. – Впрочем, тайны есть у каждого из нас, и мы о них никогда никому не рассказываем.

– Музыка совсем не такая, – отозвался Пол, и Дэвид уловил неприятие в голосе сына. Но в слабом красном освещении было невозможно понять, что выражает лицо Пола. – Музыка – это пульс мира. Она всегда и везде. Временами ты можешь ее коснуться. А когда это удается, ты понимаешь, что все в мире взаимосвязано.

Он развернулся и вышел из темной комнаты.

– Пол! – крикнул вслед Дэвид, но его сын, сердито грохоча ногами, уже спускался по наружной лестнице.

Дэвид подошел к окну. Пол пробежал через двор, поднялся на заднее крыльцо и скрылся в доме. Через пару секунд в его комнате зажегся свет. Из окна поплыла чистая, прекрасная мелодия Сеговии. Анализируя их разговор, Дэвид готов был броситься вслед за сыном. Он ведь надеялся достучаться до Пола, найти точку соприкосновения, но, несмотря на все его добрые намерения, мирная беседа стремительно переросла в спор и привела к отчужденности. И Дэвид не рискнул увеличить пропасть. Тусклый красный свет фотолаборатории действовал успокаивающе. Он вспомнил свои слова: мир соткан из множества тайн и держится на костях, которые никогда не видят света. Когда-то он искал единства, как будто в скрытой связи между легкими-и тюльпанами, венами – и деревьями, плотью – и почвой рассчитывал обнаружить формулу, которая все объяснит. Но, увы, связи не было. Скоро он войдет в дом, откроет дверь спальни и увидит спящую Нору. Постоит, наблюдая за ней – вселенской загадкой, существом, которое он никогда по-настоящему не узнает, женщиной, обернувшейся клубочком вокруг своих тайн.

Дэвид подошел к небольшому холодильнику, где держал химикалии и пленку. В глубине, за бутылками, хранился конверт, полный двадцатидолларовых купюр, хрустящих, новых, холодных. Дэвид отсчитал десять, подумав, добавил еще столько же и сунул конверт обратно за бутылки.

Раньше он всегда отправлял деньги по почте в листе чистой белой бумаги, но сегодня, когда гнев Пола еще витал в воздухе, а в комнату вплывали звуки его гитары, Дэвид сел за письмо. Он писал быстро, не думая, изливая все свое сожаление о прошлом, рассказывая обо всем, чего он хотел для Фебы. Кто она, эта девочка, плоть от его плоти, дочь, от которой он отказался? Дэвид не ожидал, что она столько проживет и что с ней произойдет все то, о чем пишет Каролина. Он подумал о сыне, одиноко сидящем на сцене, вообще об одиночестве, котрое Пол всюду носил с собой. Так ли это у Фебы? Что изменилось бы для них, если бы, как Нора и Бри, они росли вместе – очень разные, но связанные неразрывными нитями? Что было бы с ним, Дэвидом, если бы не умерла Джун? «Я очень хочу встретиться с Фебой, – писал он. – Хочу познакомить ее с братом, чтобы они узнали друг друга». Не перечитывая, он сложил свое послание, убрал вместе с деньгами в конверт, надписал адрес. Запечатал, наклеил марку. Завтра отошлет.

Гитара стихла. Дэвид вышел на балкончик гаража и смотрел на луну – она поднялась выше, четко выделяясь на черном небе. И на пляже он сделал свой выбор: ушел от одежды Норы на песке, от ее смеха, выплескивающегося из окна. Он вернулся в коттедж и занялся фотографиями, а когда она появилась – примерно через час, – не сказал ни слова о Говарде. Промолчал, зная, что его тайна глубже, страшнее, что измена жены порождена его грехами.

Вернувшись в темную комнату, Дэвид начал просматривать отпускную пленку. За ужином на пляже он сделал несколько очень живых снимков: Нора с бокалами на подносе, Пол у гриля, в сдвинутой на затылок кепке, все вместе на веранде. Дэвида интересовал самый последний снимок. Он нашел его, положил в ванночку с проявителем. Там, где только что ничего не было, медленно, зерно за зерном, проступало изображение. Этот процесс неизменно поражал Дэвида своей непостижимой тайной. Он зачарованно следил, как смеющиеся, с бокалами в руках, Нора и Говард постепенно обретают форму. Невинная и одновременно судьбоносная сцена – момент выбора. Дэвид вынул фотографию из проявителя, но закреплять не стал. Он вышел на балкончик, под лунный свет, и встал с мокрым снимком в руке, глядя на свой темный дом с Норой и Полом внутри, которые мечтали каждый о своем и двигались по собтвенным орбитам. Чья жизнь формировалась под влиянием силы тяжести – тяжести выбора, сделанного им много лет назад.

В фотолаборатории он повесил снимок фатальной минуты сушиться. Без фиксажа снимок долго не просуществует. Очень скоро свет окажет свое разрушительное действие. Смеющиеся Нора и Говард медленно потемнеют, а уже назавтра растворятся в черноте.

II

Они шли по железнодорожным путям: Дюк Мэдисон – сунув руки в карманы кожаной куртки, приглянувшейся ему в «гудвилле», Пол – пиная ногами камешки, которые отлетали и звонко стукались о рельсы. Вдалеке засвистел поезд. Ребята с молчаливой синхронностью шагнули на край путей и встали, балансируя на рельсе. Поезд подходил долго, рельс вибрировал, локомотив, вначале всего лишь точка, неуклонно рос и темнел, машинист отчаянно сигналил. Пол глянул на своего друга, чьи глаза от риска и опасности горели шальным огнем. Поезд приближался, истеричный гудок разносился по окрестностям, резал уши. Во всем теле Пола, нарастая, звенело едва выносимое возбуждение. Круг света, машинист высоко в окне, новый предупреждающий сигнал. Поезд был совсем близко; ветер из-под колес клонил траву к земле. Пол выжидающе смотрел на Дюка. Поезд летел на них, а они все медлили, и Полу казалось, что это последние мгновения его жизни. Потом прыжок на ложе из сорняков, грохот колес в футе от лица. На секунду мелькнуло бледное, потрясенное лицо машиниста, затем пронеслись вагоны – свет-тьма, свет-тьма, – и все, пустота. Даже ветер стих.

Дюк сидел на земле недалеко от Пола, запрокинув лицо к серому небу.

– Черт! – воскликнул он. – Вот это я понимаю – пощекотали нервы!

Отряхнув одежду, ребята пошли к дому Дюка у самой железной дороги, одноэтажному, с проходными комнатами. Пол родился всего за несколько улиц отсюда, и мать иногда возила его посмотреть на маленький парк с беседкой и дом напротив, где они раньше жили. Тем не менее она не любила, когда он бывал у Дюка. Но… какого черта! Ее-то вечно нет дома, и ему разрешено гулять – при условии, что он выполнит домашние задания, выкосит газон и час поиграет на пианино. А все это сделано.

То, чего она не видит, не может ее огорчить. Тем более – то, о чем она не узнает.

– Небось обделался до ушей, – сказал Дюк. – Тот идиот в поезде.

– Ага, – отозвался Пол. – Как пить дать, дьявол его подери!

Ему нравилось ругаться, нравилось послевкусие жаркого ветра на лице, нравились их отчаянные фокусы с Дюком, хоть на время унимавшие его тихую ярость. В то утро на Арубе он бежал по берегу моря с легким сердцем, с удовольствием ощущая, как пружинит мокрый песок под ногами, напрягаются мускулы в икрах. Радуясь, что рыбалка не состоялась. Отец любил подолгу сидеть в лодке или в доке, молча забрасывать удочку и – правда, нечасто – картинно вытаскивать из воды рыбу. Пол и сам любил – давно, в детстве, – хотя привлекал его не столько процесс, сколько возможность побыть с отцом. Теперь он вырос, и поездки на рыбалку превратились в ритуал, к которому отец прибегал, не зная, как еще общаться с Полом. Или, быть может, считая, что общее хобби объединяет детей и родителей, – вы читал в какой-нибудь книжке по воспитанию. Однажды на озере Миннесота, вот так же в лодке, Пол выслушал лекцию «про это». Деться было некуда, и пришлось, жарко краснея, обсуждать с отцом репродуктивные органы человека. А в последнее время излюбленной темой стало будущее Пола, но только мысли отца на сей счет интересовали Пола не больше, чем зеркальная гладь воды.

Словом, он радовался случаю побегать у моря, упивался свободой и вначале не обратил внимания на ворох одежды перед одним из коттеджей. Пол пробежал мимо, ощущая лишь четкий ритм своего движения и прислушиваясь к пению мускулов, которое придавало ему сил и позволило дотянуть до скалы. Там он остановился, походил кругами и побежал обратно, уже не так быстро. Одежда была на прежнем месте. Ветер трепал рукав блузки, на пронзительно-бирюзовом поле танцевали ярко-розовые фламинго. Пол замедлил бег. Блузка могла быть чья угодно, но у его матери – такая же. Они долго смеялись над ней в тамошнем магазине, мама крутила ее так и эдак, а потом купила, в шутку.

Спокойно, спокойно, таких блузок здесь сотни, тысячи. И все же… Пол наклонился и поднял ее. Под блузкой притаился купальник – телесного цвета, с выпуклым рисунком, вне всякого сомнения принадлежащий матери. Пола пригвоздило к месту, он застыл, точно вор, которого вспышка фотоаппарата застигла на месте преступления. Блузка выпала из руки, а сам он не мог шевелиться. Наконец побрел вперед, а там и побежал к дому, словно к храму в поисках защиты. На пороге помедлил, пытаясь обрести самообладание. Отец переставил вазу с апельсинами на шкафчик и разложил на большом деревянном столе фотографии. «Что случилось?» – спросил он, отрываясь от своих снимков. Пол не мог ответить. Он прошел к себе и захлопнул дверь.

Мать вернулась через два часа, напевая. Блузка была аккуратно заправлена в шорты.

– Хочу поплавать перед обедом, – сообщила она так, будто мир еще не обрушился. – Пойдешь со мной?

Он помотал головой. И все. Тайна, ее тайна – а теперь и его – завесой упала между ними.

У отца тоже была своя жизнь, протекавшая на работе и в фотолаборатории, и Пол считал, что так живут все семьи, пока не начал бывать у Дюка Мэдисона. Они познакомились в репетиционном зале; Дюк потрясающе играл на фортепиано. Семья его была бедна, и жили они у самой железной дороги – в доме даже стекла дребезжали, когда проходили поезда. Мама Дюка ни разу в жизни не летала на самолете. Пол знал, что должен бы ее жалеть. Его предки точно пожалели бы: все-таки пятеро детей и муж – простой работяга, которому не заработать приличных денег, вкалывая на «Дженерал Электрик». Вот только папа Дюка обожал гонять мяч со своими мальчишками, приходил домой в шесть, сразу после смены, и хотя, как и отец Пола, разговорчивостью он не отличался, но всегда был дома с семьей, а если уходил, все знали, где его искать.

– Ну, чего теперь будем делать? – поинтересовался Дюк.

– Фиг его знает, – ответил Пол. – Ты чего хочешь?

Рельсы еще гудели. Интересно, подумал Пол, где бы остановился поезд, если бы машинист затормозил? И видел ли кто-нибудь парня, который стоял на рельсе и при желании мог коснуться рукой вагона, а ветер рвал его волосы и обжигал глаза? А если видел – то что подумал? Сначала картинки в окнах поезда, серия моментальных пейзажей. То, другое; дерево, камень, облако. И вдруг – парень совсем рядом, с хохотом запрокинувший голову. Секунда – и нет его. Куст, электропровода, всполох дороги.

– Перекинемся в волейбол?

– Неохота.

Они зашагали по путям. Но вскоре Дюк сошел на насыпь, остановился среди высокой травы и полез в карман кожаной куртки. У него были зеленые с голубыми крапинками глаза. Как глобус, подумал Пол. Вот какие у него глаза. Земной шар, вид с луны.

– Глянь-ка, что мне на прошлой неделе дал Дэнни, – сказал Дюк. – Двоюродный брат.

В маленьком пластиковом пакетике лежала сухая резаная трава.

– Что это? – недоумевая, спросил Пол. – Сушеная травка? – Едва произнеся эти слова, он сразу все понял и вспыхнул от собственной тупости.

Дюк засмеялся, очень громко в окружавшей их тишине, в шорохе бурьяна.

– Так точно, старик, травка. Хочешь полетать!

Пол затряс головой, не в силах скрыть потрясения.

– Не дрейфь, на нее не подсаживаются. Я уже два раза курил. Полный улет, говорю тебе.

Небо по-прежнему было серым, ветер перебирал листья. Вдалеке снова раздался свисток поезда.

– Никто и не дрейфит, – отрезал Пол и зашагал по шпалам.

– Молоток! – одобрил Дюк. – Попробуешь?

– Конечно. – Пол огляделся по сторонам. – Только не здесь.

Дюк усмехнулся:

– Кто, по-твоему, нас тут увидит?

– Оглох? – спросил вместо ответа Пол.

Оба прислушались. Вскоре показался поезд с другой стороны, маленькая, но быстро растущая точка. Свисток разрезал воздух. Ребята сошли с рельсов и встали по разные стороны путей, лицом друг к другу.

– Пойдем ко мне – Полу приходилось кричать; поезд приближался. – Дома никого нет.

Он представил, как они с Дюком курят травку на новом атласном диване матери, и захохотал. Между ними помчались вагоны: грохот – тишина, грохот – тишина. Дюк мелькал перед глазами Пола, как фотографии, развешанные в темной комнате, обрывки отцовской жизни, мельком увиденные из поезда. Пойманные, посаженные в клетку. Грохот и тишина. Как сейчас.

Они вернулись к дому Дюка, сели на велосипеды, пересекли Николасвилль-роуд и покатили по извилистым улицам района, где жил Пол.

Дом был заперт, ключ, как всегда, – в выемке под плиткой у рододендрона. Внутри оказалось жарковато и душно. Пока Дюк звонил родителям, чтобы предупредить, что задержится, Пол открыл окно, и порыв ветра взметнул сшитые матерью занавески. До того как пойти работать, она каждый год переделывала все в доме. Он помнил, как она строчила на швейной машинке и чертыхалась под нос, когда рвалась или петляла нитка. Занавески были кремовые, с синими, в тон темных полосатых обоев, рисунками – сценами из деревенской жизни. Пол, бывало, сидел за столом и смотрел на них, будто ожидая, что человеческие фигурки оживут, выйдут из домиков и начнут вешать белье или махать кому-нибудь рукой на прощанье.

Дюк повесил трубку, огляделся. Присвистнул:

– Старик! Да ты богатей.

Устроившись за столом в гостиной, он расправил тонкую прямоугольную бумажку. Пол зачарованно следил, как Дюк полоской высыпал на нее травку и свернул белую трубочку.

– Не здесь! – Пол в последний момент занервничал.

Они вышли на заднее крыльцо, опустились на ступеньки. Оранжевое пятнышко косяка, вспыхивая, перемещалось от одного к другому. Сначала Пол ничего не чувствовал. Потом самокрутка, зашипев, погасла, а через некоторое время Пол вдруг сообразил, что неотрывно смотрит на каплю воды на дорожке, наблюдая, как она медленно расширяется, сливается с другой каплей и перетекает в траву.

– Старик, ты бы себя видел, – загоготал Дюк. – Ну ты и закосел.

– Отвали, морда, – с хохотом отмахнулся Пол.

В какой-то момент они оказались в доме, но до того попали под дождь, промокли и замерзли. Мать оставила на плите картофельную запеканку, но Пол на нее и не глянул. Открыл банку с маринованными огурцами и еще одну, с арахисовым маслом, Дюк заказал пиццу, а Пол принес гитару, и они перебрались в гостиную, к пианино. Пол сел на приступку перед камином, взял несколько аккордов, а затем из-под его пальцев сами собой полились знакомые звуки «Этюда» и «Этюда без света» Сеговии – произведений, которые он исполнял на концерте. В памяти невольно всплыл образ отца, высокого, молчаливого, склонившегося над увеличителем. Светотени мелодий неразрывно сплетались с жизнью Пола, с молчанием их дома, отпуском, пляжем, высокими окнами школьных комнат. Пол играл и словно возносился на волнах, рождая звуки, а потом сам стал музыкой и взлетел вместе с ней – вверх, вверх, до самого гребня.

Когда он закончил, минуту царило молчание.

– Форменный кайф! – воскликнул Дюк. Он пробежал пальцами по клавишам и заиграл свой концертный отрывок, «Марш троллей» Грига, энергичный и мрачно-радостный. Потом снова играл Пол, и они не слышали ни звонка, ни стука. Неожиданно на пороге возник мальчик – разносчик пиццы. Уже почти стемнело, в дом ворвался сумеречный ветер. Они рывком вскрыли коробки и стали есть – жадно, быстро, обжигая рты, не чувствуя вкуса. Пол физически ощущал, как пицца камнем падает в желудок. Он посмотрел в окно, на тоскливое серое небо, перевел взгляд на Дюка. Тот был бледен, на лице отчетливо проявились все прыщи, темные волосы прилипли ко лбу, на губах рыжело пятно соуса.

– Черт, – бросил Пол. Он уперся ладонями в дубовый паркет, радуясь, что ни паркет, ни он сам никуда не делись и вся комната тоже не изменилась.

– Кроме шуток, – согласился Дюк, – вещь. Сколько времени?

Пол неуверенно поднялся и прошел к высоким напольным часам в холле. Несколько минут – или дней? – назад они с Дюком стояли здесь, сотрясаясь от смеха; стрелка отсчитывала время, и между одной секундой и другой лежала вечность. Теперь же Пол мог думать только о своем отце, который каждое утро сверял наручные часы с этими. Полу стало грустно. День растворился в крупинке памяти, не большей, чем капля дождя, на улице почти совсем стемнело.

Зазвонил телефон. Дюк лежал на спине, на ковре в гостиной. Казалось, прошли часы, прежде чем Пол снял трубку.

– Милый, – зазвучал голос матери сквозь шум и звон столовых приборов. Пол представил ее: костюм, наверное, темно-синий, блеск колец на пальцах, приглаживающих короткие волосы. – Я на деловом ужине. Очень важный заказчик. Отец дома? У тебя все в порядке?

– Уроки сделал, – коротко отчитался он, рассматривая напольные часы, еще недавно такие смешные. – На пианино поиграл. Папы еще нет.

Пауза.

– Он обещал быть дома, – сказала мать.

– У меня все в порядке, – механическим голосом произнес Пол, вспоминая прошлую ночь, когда он сидел на подоконнике, долго собирался с духом для прыжка, а потом вдруг оказался в воздухе и приземлился с мягким туком, которого никто не услышал. – Вечером никуда не собираюсь.

– Что-то я беспокоюсь, Пол…

«Неужели? Так приходи домой», – хотел крикнуть он, но где-то на заднем плане раздался смех, взлетев и разбившись, как волна о скалу.

– У меня все в порядке, – повторил он.

– Точно?

– Да.

– Ну, не знаю. – Она вздохнула, что-то невнятно произнесла в сторону, видно прикрыв трубку рукой. – В любом случае, молодец, что сделал уроки. Слушай, Пол, я сейчас позвоню папе и приеду домой максимум через два часа. Договорились? У тебя точно все хорошо? Иначе я все брошу и приеду.

– Я в порядке, – еще раз заверил он. – Папе звонить необязательно.

Она ответила холодно, резко:

– Он обещал быть дома. Обещал.

– А этим твоим клиентам, – процедил Пол, – которые такие важные, – им тоже нравятся фламинго?

Тишина. Взрыв хохота, звон бокалов.

– Пол, – отозвалась наконец мать. – Что с тобой?

– Ничего, – сказал он. – Шутка. Не бери в голову.

Мать повесила трубку. Он постоял, слушая гудки. Дом окружал его, высокий, безмолвный, но тишина напоминала не напряженное молчание зрительного зала, а скорее вакуум. Он потянулся за гитарой, думая о сестре. Какая бы она была? Похожая на него? Любила бы бегать? Петь?

В гостиной Дюк по-прежнему лежал на спине, прикрыв лицо рукой. Пол отнес в мусорное ведро пустую коробку из-под пиццы и обрывки бумажной упаковки. В дом проникла прохлада, мир был новый, с иголочки. Пол умирал от жажды, как пустынник, как бегун после десятимильного марафона, поэтому захватил с собой из кухни пакет молока, в один присест выхлебал половину, передал пакет Дюку и снова заиграл – тише, спокойнее. Чудесные звуки медленно и грациозно, будто невесомые крылатые существа, слетали со струн гитары.

– У тебя еще есть эта фигня? – спросил он у друга.

– Ага. Только она дорогая.

Пол кивнул, продолжая играть, а Дюк пошел к телефону.

Совсем еще ребенком, должно быть в детском саду, Пол нарисовал сестру. Мама рассказала ему про Фебу, и он включил ее в картину под названием «Моя семья»: коричневый контур отца, мать с темно-желтыми волосами, сам Пол – за ручку с зеркально отраженной фигуркой. Рисунок, перевязанный ленточкой, он радостно преподнес за завтраком родителям – и при виде их лиц внутри у него мгновенно возникла темная пустота. Папино лицо отразило нечто, чего Пол в свои пять лет не умел объяснить, но все равно знал, что отцу грустно. Мама тоже помрачнела, но быстро спряталась за маской, той самой, фальшиво оживленной, которую носила теперь постоянно, общаясь с клиентами. Пол не забыл, как ее рука задержалась на его щеке. Она до сих пор иногда так делала и глядела пристально, словно опасаясь, что он исчезнет. «Замечательный рисунок, Пол», – сказала она в тот день.

Когда он подрос, лет в девять или десять, она отвезла его на загородное кладбище, где похоронили его сестру. Был прохладный весенний день, мать сажала вдоль чугунной ограды семена ипомеи. Пол смотрел на имя – Феба Грейс Генри – и собственную дату рождения, чувствуя беспокойство, необъяснимую тяжесть в душе. «Почему она умерла?» – спросил он, когда мать подошла к нему, снимая садовые перчатки. «Неизвестно, – ответила она, а увидев лицо сына, порывисто обняла. – Ты не виноват, – с нажимом почти крикнула она. – Ты ни при чем!»

Пол тогда ей не поверил и не верил сейчас. Если отец просиживает вечера в своей чертовой фотолаборатории, а мать допоздна задерживается на работе, а в отпуске швыряет одежду на песок и скрывается в коттеджах черт знает у кого – кто в этом виноват? Не его же сестра, которая умерла при рождении, оставив лишь звенящую тишину. От всего этого в животе Пола завязывался узел. По утрам крохотный, в течение дня он рос и рос, вызывая боль. Ведь он, Пол, в конце концов, живой! Он здесь. И потому обязан защищать их.

Вернулся Дюк, и Пол оборвал мелодию.

– Сейчас придет! В смысле – Джо придет, – сообщил Дюк. – Деньжата, говоришь, найдутся?

– Пойдем со мной, – сказал Пол.

Они вышли через заднюю дверь, спустились по мокрым бетонным ступенькам во двор, а затем поднялись по боковой лестнице в галерею над гаражом, с высокими окнами вдоль стен. В течение дня это помещение отовсюду заливал свет. Темная комната, без единого окна, как кладовка, находилась рядом со входом. Галерею отец построил несколько лет назад, когда на его работы стали обращать внимание. Теперь он проводил здесь почти все свободное время, проявляя пленки, экспериментируя с освещением. Кроме него, сюда почти никто не ходил. Мать – никогда. Изредка отец звал Пола, и тот ждал этих моментов с тоской, смущавшей его самого.

– Эге! Во класс! – воскликнул Дюк, вышагивая вдоль внешней стены и рассматривая фотографии в рамках.

– Внутрь заходить запрещено, – предупредил Пол. – Так что торчать здесь не будем.

– Глянь-ка, а я это видел.

Дюк остановился перед изображением дымящихся руин призывного пункта, с бледными бутонами кизила на фоне почерневших стен. Этот снимок стал прорывом в творчестве отца. Много лет назад именно его отобрало известное телеграфное агентство, и фотография прогремела на всю страну. «С нее все пошло, – любил говорить отец. – Она принесла мне известность».

– Отец снял, – кивнул Пол. – Не трогай ничего, лады?

Дюк хохотнул:

– Расслабься, парень. Все под контролем.

Пол зашел в темную комнату. Там было душно, в неподвижном воздухе сохли новые снимки. Пол открыл маленький холодильник, где отец хранил пленку, и достал засунутый вглубь, к задней стенке, холодный конверт из манильской бумаги. Внутри лежал другой конверт, с пачкой двадцатидолларовых купюр. Пол взял одну, подумав, добавил еще одну и сунул остальные деньги обратно.

Он бывал здесь не только с отцом, но и тайком, один. Так он и обнаружил деньги, однажды днем, когда играл тут на гитаре и злился, потому что отец обещал научить его обращаться с увеличителем, а в последнюю минуту смылся на работу. Пол в бешенстве терзал струны гитары, а когда проголодался, заглянул в холодильник – и обнаружил конверт с банкнотами, холодными, новенькими, неизвестно откуда взявшимися. В первый раз Пол взял двадцатку, потом больше. Отец вроде ничего не заметил, и Пол продолжал периодически таскать хрустящие бумажки.

Деньги и безнаказанность краж внушали Полу тревогу. То же чувство он испытывал, когда стоял рядом с отцом в темноте и снимки у них на глазах обретали жизнь. В негативе не одно фото, говорил отец, их множество. Бесконечное число вариантов, зависящих от того, кто, что и как видит. Пол впитывал каждое слово, ему становилось страшно: если все так, то ему не дано по-настоящему узнать своего отца. И все же он любил находиться здесь, в красноватом полумраке, пропитанном запахами химикалий. Любил точную последовательность действий: листы фотобумаги, выскальзывающие из-под увеличителя в проявитель, возникающие словно бы ниоткуда изображения, сигнал таймера – и почти готовая фотография, ныряющая в фиксаж. Сохнущие на прищепках, все новые и новые таинственные снимки.

Пол задержался, чтобы посмотреть на недавние работы отца. Странные извилистые формы – вроде гниющих цветов. Коралл, догадался Пол. Коралл с Арубы, усохший до причудливого скелета. На других снимках было что-то похожее: пористые, с белыми венчиками, отверстия, напоминающие лунный пейзаж с кратерами. «Мозговой коралл/кости», – гласила подпись на аккуратной табличке рядом с увеличителем.

В тот день в коттедже, за миг до того, как отец почувствовал присутствие Пола и поднял глаза, его лицо было совершенно открыто, залито эмоциями, как дождем: давней любовью, горечью утраты. Пол увидел – и очень хотел что-нибудь сказать, сделать, что угодно, лишь бы помочь. И в то же время ему хотелось убежать, забыть обо всех несчастьях. Пол отвел глаза, а уже в следующую секунду лицо отца вновь стало бесстрастным: он вполне мог думать о какой-нибудь неудаче с пленкой, о сложном переломе у пациента или о планах на обед.

В одном мгновении – бесчисленное множество вариантов.

– Эй! – Дюк распахнул дверь. – Ты когда-нибудь оттуда выползешь?

Пол сунул в карман купюры и вышел. Снаружи уже ждали два парня постарше, на переменках они часто курили на пустыре против школы. Один из них протянул Полу бутылку пива из упаковки в шесть штук, и тот чуть было не сказал: «Пойдемте в сад, давайте лучше не дома», но на дворе шел сильный дождь, а мальчики были старше, явно сильнее, так что ничего не оставалось, кроме как присоединиться к ним, сесть рядом. Он отдал Дюку деньги, и вскоре янтарный огонек двинулся по кругу. Пола совершенно заворожили кончики пальцев Дюка, деликатно державшие самокрутку; он вспомнил, с какой невероятной точностью они касаются клавиш. Отец тоже виртуоз в своем деле.

– Чувствуешь? – немного погодя спросил Дюк.

Его голос доносился издалека, как сквозь воду. На этот раз не было ни безумной смешливости, ни головокружения, только глубокая яма в душе, куда он проваливался. Яма внутри слилась с темнотой снаружи, он больше не видел Дюка и очень испугался.

– Чего это с ним? – удивился кто-то из парней.

– Кажись, заглючил, – сказал Дюк, и гигантские слова заняли все окружающее пространство, придавили Пола к стене.

Бесконечно длинные ленты хохота, разматываясь, наполняли комнату, лица Дюка и двух других ребят разъезжались, искореженные весельем. Пол не смеялся, он будто окостенел. Горло пересохло, руки стали большими, неуклюжими. Он неотрывно следил за дверью, опасаясь отца, который может ворваться и смести их волной своего гнева. Затем хохот прекратился, ребята один за другим поднимались, начали рыться в ящиках, разыскивая еду, но нашли только аккуратно сложенные папки. Не трогай, хотел сказать Пол, когда самый старший, с бородкой, принялся вынимать и открывать папки. Не трогай! Этот вопль звенел внутри его головы, но с губ не слетало ни звука. Остальные тоже поднялись и, хватая папку за папкой, стали вываливать на пол тщательно подобранные снимки и негативы.

– Эй, Пол! – Дюк обернулся к нему и показал небольшой глянцевый снимок: – Ни как это ты?

Пол сидел неподвижно, обхватив руками колени, и прислушивался к свисту воздуха в легких. Дюк равнодушно выпустил снимок из пальцев и вместе с остальными принялся как безумный расшвыривать по полу фотографии.

Пол затаил дыхание, мечтая исчезнуть. От страха он не смел шелохнуться, а когда все же решился – неведомым образом оказался в темной комнате, в углу у шкафа с папками, который отец всегда держал на замке. Съежившись, он прислушивался к звукам снаружи: грохот, взрывы смеха, звон стекла. Наконец шум чуть стих, дверь открылась и раздался голос Дюка:

– Эй, старик, ты тут живой?

Пол не ответил. Ребята за стенкой перебросились парой слов и ушли, протопав по лестнице. Пол медленно встал и во мраке выбрался в галерею, сплошь в грудах изуродованных снимков. Выглянув в окно, он увидел Дюка – тот катил по дорожке велосипед, затем вскочил в седло, нажал на педали и свернул на шоссе.

Смертельно уставший, Пол обвел взглядом галерею: всюду шелестящие на сквозняке фотографии, гирлянды пленок свисают со столов и ламп. На крашеных досках пола блестят зеленые бутылочные осколки, все, что можно, залито пивом, стены – в непристойных надписях и рисунках. Пол бессильно прислонился к двери, съехал вниз и сел прямо в грязь. Скоро придется подняться, по возможности убрать, разложить фотографии.

Под рукой у него оказалось довольно старое фото. Место неизвестное: ветхий домик, прилепившийся к горе. Перед ним четыре человека: женщина в старомодном длинном платье и фартуке сцепила на животе руки; прядь волос, выбившаяся от ветра, легла на лицо. Рядом – худой, согнутый, как запятая, мужчина с прижатой к груди шляпой. Женщина чуть повернулась к нему, оба явно сдерживали улыбки, словно кто-то из них только что пошутил и они готовы были разразиться смехом. К женщине прислонилась светловолосая девочка, а между родителями стоял мальчик примерно того же возраста, что и Пол, и очень серьезно смотрел прямо в объектив. Семейство казалось странно знакомым. Пол, изнуренный марихуаной, чуть не плача от изнеможения, закрыл глаза.

Когда он проснулся, в восточных окнах полыхал рассвет и в центре этого сияния темнел силуэт. Отец…

– Какого черта, Пол? – рявкнул он.

Тот приподнялся, пытаясь сообразить, где он и что с ним произошло. Вокруг – изувеченные, в следах от грязных ботинок фотографии и серпантин пленок. На крашеном полу – отметины от битого стекла. Сейчас стошнит, подумал Пол, заслоняясь рукой от света.

– Боже милостивый, Пол! Что тут произошло? – Отец опустился на корточки, поднял фотографию неизвестной семьи и, не выпуская из рук снимка, обвел расширенным взглядом разгром.

– Что случилось? – спросил он уже тише.

– Друзья приходили. Похоже, ситуация вышла из-под контроля.

– Похоже, – согласился отец, прижимая руку ко лбу. – Дюк был?

Пол замялся, но все-таки кивнул. Он еле сдерживал слезы, а от хаоса вокруг его сердце, казалось, сдавливал безжалостный кулак.

– Это все… ты сделал, Пол? – спросил отец на удивление мягким тоном.

Пол замотал головой:

– Нет. Но я их не остановил.

Отец помолчал.

– Чтобы привести тут все в божеский вид, понадобится не одна неделя, – сказал он наконец. – Этим займешься ты. Поможешь мне восстановить папки. Работа большая. Долгая. Тебе придется отказаться от репетиций.

Пол кивнул, но не смог удержаться:

– Ты пользуешься предлогом, чтобы запретить мне играть.

– Неправда. Черт возьми, Пол, ты знаешь, что это не так!

Отец покачал головой, и Пол испугался, что он сейчас встанет и уйдет, но тот почему-то смотрел на фотографию семьи перед маленьким домиком. Она была черно-белой, с резным краем.

– Ты знаешь, кто это? – спросил отец.

– Нет, – сказал Пол – и тут же понял, что знает. – А-а! – протянул он, указывая на мальчик на крылечке, – это ведь ты.

– Точно. В твоем возрасте. С мамой, папой и сестрой. У меня была сестра, слышал об этом? Джун. У нее был прекрасный слух, как у тебя. Это последняя фотография, где мы все вместе. Следующей осенью Джун умерла от порока сердца. Ее смерть едва не убила мою мать.

Пол посмотрел на фотографию другими глазами. Оказывается, это близкие родственники. Можно сказать, семья. Бабушка Дюка жила с ним, пекла пироги и каждый день смотрела мыльные оперы. Пол рассматривал женщину, еле сдерживавшую смех, – бабушку, которой он не знал.

– Она умерла? – спросил он.

– Мама? Да. Но позже. Твой дед тоже. Оба были не очень старыми. Им нелегко пришлось в жизни, Пол, денег не было. И речь не о богатстве – временами нам не хватало на еду. Мой отец, очень работящий человек, сильно переживал. Мать тоже, потому что они не могли вылечить Джун. В твоем возрасте я уже подрабатывал летом, чтобы иметь возможность учиться в школе в городе. Потом Джун умерла, и я поклялся приложить все усилия, чтобы сделать мир лучше. – Он покачал головой. – Само собой, мне это не удалось. И все-таки, Пол… подумай о том, как мы живем. Мы далеко не бедствуем. Не боимся остаться голодными. Ты можешь пойти в любой колледж. А у тебя хватает ума только на то, чтобы накуриться с друзьями и выбросить все псу под хвост.

В горле Пола застрял комок, он не смог ничего ответить. Окружающий мир был все еще слишком ярок и не вполне устойчив. Ему хотелось сделать что-нибудь, чтобы голос отца перестал быть таким печальным, а безмолвие, наполнявшее их дом, навсегда исчезло. А больше всего на свете он желал, чтобы этот миг – когда отец сидел рядом и рассказывал историю семьи – никогда не кончался. Он боялся сказать что-то не то и все испортить, как избыток света портит фотографию, и тогда уже назад пути нет.

– Прости меня, – пробормотал он.

Отец, не поднимая глаз, кивнул и быстро, легко провел рукой по волосам Пола.

– Конечно, – сказал он.

– Я все уберу.

– Конечно, – повторил отец.

– Но я все равно люблю музыку, – произнес Пол, понимая, что говорит не то, что слова его сейчас – как свет для негатива, и все же не в силах сдержаться. – Гитара – моя жизнь. Я никогда от нее не откажусь. Отец сидел молча, повесив голову. Затем вздохнул и поднялся на ноги. – Только не отрезай все пути прямо сейчас, – проговорил он. – Больше я ни о чем не прошу.

– Пол проводил глазами отца, скрывшегося в темной комнате, и принялся на коленях собирать осколки. Где-то далеко мчались поезда; за окнами простиралось безграничное, ясное небо. Пол на мгновение замер, прислушиваясь к тому, что делает отец, и представляя, как те же руки аккуратно чинят человеческое тело.

Сентябрь 1977

Каролина двумя пальцами ухватила за уголок поляроидный снимок, выползавший из камеры. Изображение уже начинало проявляться. Стол, накрытый белой скатертью, казалось, плыл по морю темной травы. Чуть подсвеченный луно-цвет карабкался на гору. Феба, в платье для конфирмации, была пока лишь бледным пятном.

Вдали послышался раскат грома. Собиралась гроза, поднимавшийся ветер ворошил бумажные салфетки.

– Еще одну, – сказала Каролина.

– Ой, мам! – заныла Феба, но послушно застыла.

Как только щелкнула камера, она убежала на другую сторону газона к соседской восьмилетней девочке Эйвери, которая держала на руках крошечного котенка, такого же темно-рыжего, как она сама. Феба, в свои тринадцать, была невысокой, крепенькой, по-прежнему импульсивной и впечатлительной. Она медленно училась, зато с поразительной быстротой переходила от радости к задумчивости и грусти – и вновь к радости.

– У меня была конфирмация! – крикнула она и, счастливая, воздев к небу руки, закрутилась на месте, чем вызвала улыбки гостей, стоявших с бокалами в руках. Взметая при каждом шаге коленками юбку, Феба бросилась к Тиму, сыну Сандры, тоже теперь подростку, обняла его и пылко поцеловала в щеку. Опомнившись, она в тревоге оглянулась на Каролину. В школе в этом году ее привычка обниматься уже привела к недоразумениям.

«Я тебя люблю!» – радостно сообщала Феба, хватая в объятия кого-нибудь помладше – и не понимала, за что ее ругают. Каролина снова и снова повторяла: «Обнимать разрешается только близких, из своей семьи», и Феба это не сразу, но усвоила. А сейчас, увидев, что девочке приходится сдерживать свои чувства, Каролина усомнилась, правильно ли она поступила.

– Ничего-ничего, солнышко, – крикнула она Фебе. – Обнимать друзей на празднике можно.

Феба вновь расцвела улыбкой и вместе с Тимом пошла гладить котенка. Каролина посмотрела на снимок: улыбка Фебы, пронизанный светом сад, пойманное и ушедшее мгновение. Вдалеке опять загромыхало, но вечер пока оставался хорош: тепло, море цветов – красота! Лужайка была полна гостей, они беседовали, смеялись, подливали напитки в пластиковые стаканчики. На столе, среди темно-красных роз из сада, красовался трехъярусный торт с белой глазурью. Три слоя – в честь трех событий: конфирмации Фебы, годовщины свадьбы Каролины с Алом и ухода на пенсию Доро.

– Это мой торт! – Восклицание Фебы взлетело над общим гомоном.

На праздник собрались коллеги Доро, соседи, школьные друзья, семьи из общества «Гражданин Даун», дети со всей округи. Пришли и новые знакомые Каролины по больнице, куда она устроилась на неполную ставку, когда Феба пошла в школу. Каролина собрала вместе всех этих людей, устроила прием, расцветший в сумерках, как чудесный цветок.

– Мой торт! – снова зазвенел голосок Фебы. – Моя конфирмация!

Каролина пригубила вино. Теплый вечер, будто дыхание, гладил ее кожу. Она не видела Ала; он подошел неслышно, обвил рукой ее талию, поцеловал в щеку. Нежен, как всегда. Они поженились пять лет назад, устроив прием в саду, очень похожий на сегодняшний, с клубникой в шампанском, светлячками в воздухе, ароматом роз. Пять лет – а новизна не ушла. Комната Каролины на третьем этаже стала местом таинственным и чувственным, как этот сад. Она любила просыпаться рядом с теплым, большим телом Ала, который спал, легко положив руку на ее живот. Спальня, простыни, полотенца постепенно пропитались его запахом – запахом мыла, лосьона «Олд Спайс». Его присутствие было так явно, что, даже когда он был в рейсе, Каролина ощущала его каждым нервом.

– С годовщиной! – сказал он сейчас, легонько прижимая ее к себе.

Опускался вечер; гости наслаждались длящимся теплом; на траве, подернутой белым инеем цветов, выступила роса. Каролина взяла Ала за руку и усмехнулась втихомолку: он только приехал и еще не слышал новостей! Доро собралась со своим другом Трейсом в кругосветное путешествие на целый год. Это не было тайной для Ала: поездка планировалась давно. Но он не знал, что Доро, по ее собственным словам, «в ликующем расставании с прошлым», подарила Каролине свой дом.

Нарядная, в шелковом платье, Доро как раз приехала и спускалась по лестнице от аллеи. Трейс следовал за ней с большим пакетом льда. Он был на год моложе Доро, шестидесяти пяти лет, с седым ежиком, длинным бледным лицом и полными губами. Он стеснялся своего веса и вечно сидел на диете, любил оперу и спортивные машины, а когда-то на олимпиаде по плаванию едва не стал бронзовым призером. Он до сих пор спокойно переплывал Мононгехилу. Однажды днем он вылез из воды на берег и, пошатываясь, как был, в одних плавках, мокрый, попал в самую гущу ежегодного пикника факультета физики. Так они и познакомились, Доро и Трейс. Добряк Трейс симпатизировал Доро, а та попросту обожала его. Каролине он, правда, казался холодноватым и чересчур сдержанным, но какое ей, в сущности, дело?

Со стола порывом ветра смело стопку салфеток, и Каролина наклонилась их поднять.

– Ты принесла бурю. – Ал улыбнулся Доро.

– Как здорово! – воскликнула она. Доро все больше напоминала отца, черты лица стали острее, чисто-белые волосы – короче.

– Ал чувствует перемену погоды, как морской волк, – заметил Трейс, опустив тяжелый пакет на стол. Каролина придавила салфетки камешком. – Доро, замри! – воскликнул он. – Боже, какая ты красивая! Богиня ветра, честное слово.

– Раз уж ты богиня ветра… – Ал подхватил чуть не улетевшие бумажные тарелки, – то приглуши двигатель, чтобы наш прием не накрылся.

– Такой чудесный прощальный вечер! – продолжала восторгаться Доро.

Подбежала Феба с котенком на руках, темно-оранжевым клубочком. Каролина с улыбкой пригладила ей волосы.

– Можно мне его оставить? – спросила Феба.

– Нет, – как всегда, ответила Каролина. – У тети Доро аллергия.

– Мам, – жалобно начала Феба, но ее уже отвлек ветер, красивый стол. Она потянула Доро за шелковый рукав: – Тетя Доро! Это мой торт!

– И мой, – уточнила Доро, обнимая Фебу за плечи. – Не забывай, я уезжаю в круиз, поэтому торт и мой тоже. А еще мамы и Ала, потому что у них пятая годовщина свадьбы.

– Я уезжаю в круиз! – захлопала в ладоши Феба.

– Нет, нет, детка, – мягко возразила Доро. – Не сейчас. Это путешествие для взрослых. Для нас с Трейсом.

Разочарование Фебы было столь же глубоко, как недавняя радость. Живая и быстрая как ртуть – что бы она ни чувствовала, это поглощало ее целиком.

– Эй, малыш! – Ал опустился рядом с ней на корточки. – А эта киска любит сливки, как думаешь?

– Еще цепляясь за обиду, Феба попыталась сдержать улыбку, но тут же сдалась – и круиз был забыт.

– Вот и отлично! – Ал подмигнул Каролине, уводя Фебу за руку.

– Не берите котенка в дом, – предупредила Каролина.

Она поставила на поднос стаканчики и пошла с подносом среди гостей, в душе не переставая удивляться: она, Каролина Симпсон, – мать Фебы, жена Ала, активистка движения за права нездоровых детей; в ней нет ничего общего с той робкой женщиной, которая тринадцать лет назад стояла с младенцем на руках в кабинете безмолвной, погребенной под снегом больницы. Каролина обернулась на дом: кирпичные стены почти светились на фоне наливавшегося свинцом неба. «Мой дом!» – подумала она, своеобразным эхом к недавнему заявлению Фебы. И улыбнулась следующей, до странности уместной мысли: моя конфирмация.

У зарослей хмеля чему-то смеялись Сандра и Доро, миссис Солард несла по дорожке вазу с лилиями. Трейс, прикрывая ладонью спичку, пытался зажечь свечи, ветер ерошил его короткие волосы. Фитили шипели, вспыхивали и гасли, но все же один за другим разгорались. Язычки пламени осветили белую льняную скатерть, прозрачные конфирмационные чашечки, вазу с белыми цветами, торт со взбитыми сливками. Мимо пролетали автомобили. Их шум заглушали веселые голоса, шелест листвы. Каролина замерла на мгновение, думая об Але и его руках в темноте спальни. «Это счастье, – сказала она про себя. – Это и есть счастье».

Вечеринка продолжалась до одиннадцати. Доро и Трейс задержались после ухода гостей, помогли убрать подносы, остатки торта, вазы с цветами, вернуть столы и стулья в гараж. Феба уже спала. Ал отнес ее в дом, когда она разрыдалась от усталости и перевозбуждения, а вспомнив к тому же об отъезде Доро, наплакалась так, что едва дышала.

– Хватит суетиться! – Каролина остановила Доро, задев рукой плотные, упругие листья сирени. Она посадила эти кусты три года назад, они долго были жалкими веточками, а теперь начали разрастаться. На следующий год уже будут прогибаться под тяжестью цветов. – Я завтра сама уберу. А вам рано вылетать. Не терпится?

– Еще как, – отозвалась Доро так тихо, что Каролина с трудом ее услышала, и кивнула на освещенное окно: в кухне возились, очищая тарелки, Ал и Трейс. – Знаешь, мне и сладко и горько. Сейчас обошла в последний раз все комнаты. Это – моя жизнь. Так странно ее покидать. И все же я безумно жду отъезда.

– Ты всегда можешь вернуться, – сдавленно сказала Каролина – к горлу подступили внезапные слезы.

– Надеюсь, не захочется, – покачала головой Доро. – Разве что в гости. – Она взяла Каролину под локоть и предложила: – Посидим на крылечке?

Они обошли дом и устроились в креслах-качалках, под нависшими дугой ветвями глицинии, глядя на автомобильную реку, текущую по автостраде. В свете уличных фонарей качались большие, как блюдца, листья платанов.

– По грохоту нашего шоссе ты вряд ли будешь скучать, – пошутила Каролина.

– Это уж точно. А ведь раньше здесь было так тихо. Зимой его вообще закрывали. Мы скатывались на санках прямо на середину дороги.

Каролине вспомнилась та далекая ночь, когда луна светила в окна ванной, Феба заходилась кашлем у нее на руках, а с полей детства Доро взлетали аисты.

Сетчатая дверь распахнулась.

– Ну? – спросил Трейс. – Ты готова, Доро?

– Почти, – ответила та.

– Тогда я пойду за машиной, подгоню к входу.

Тринадцать лет назад, думала Каролина, она подошла к этой двери с грудной Фебой на руках. И позвонила – на свой страх и риск.

– Когда у вас самолет?

– Рано. В восемь. – Доро откинулась назад, разбросав руки. – После стольких лет я наконец-то чувствую себя свободной. Кто знает, куда я могу улететь?

– Я буду по тебе скучать, – сказала Каролина. – И Феба тоже.

Доро кивнула:

– Конечно. Но мы еще встретимся. И я буду отовсюду слать открытки.

С холма уже лился свет фар. Арендованная машина замедлила ход, рука Трейса махнула из окна.

– Труба зовет! – прокричал он.

– Что ж… Счастливого пути. И удачи. – Каролина обняла Доро, прижалась щекой к щеке подруги. – Знаешь, ты ведь тогда спасла мне жизнь.

– А ты – мне, дорогая. – Доро отстранилась. В ее темных глазах стояли слезы. – Надеюсь, тебе будет хорошо в твоем доме.

Еще миг – и Доро уже спускалась по ступенькам, на ходу запахивая от ветра белую кофту. Сев в машину, помахала на прощанье.

Каролина проследила за автомобилем, вырулившим на дорогу и быстро растворившимся в потоке огней. Над холмами еще шла гроза, небо вдали озарялось белыми всполохами. Ал появился на пороге дома с бокалами и занял место Доро в кресле рядом с Каролиной.

– Отличная вечеринка.

– Было весело, – согласилась Каролина. – Признаться, я устала.

– Но, надеюсь, чтобы открыть вот это, силы остались? – ухмыльнулся Ал, протягивая небольшой сверток.

Каролина разорвала упаковку, и ей в ладонь выпало сердечко из вишневого дерева, гладкое, как обкатанный водой камень. Она сжала его в руке, вспомнив медальон Ала, поблескивавший в холодном свете кабины. И крошечные пальчики Фебы, обхватившие его много позже.

– Красивое, – она прижала глянцевитое сердечко к щеке, – такое теплое. И в точности по моей ладони.

– Сам вырезал! Ночами, в дороге. Боялся, что как-то простовато, но знакомая официантка из Кливленда сказала, тебе точно понравится. Надеюсь, так и есть.

– Конечно. – Каролина продела руку ему под локоть. – У меня для тебя тоже кое-что есть. – Она протянула Алу маленькую картонную коробочку. – Красиво упаковать времени не было.

Ал открыл коробочку и достал новенький медный ключ.

– От твоего сердца?

Она засмеялась:

– Нет. От этого дома.

– Зачем? Ты поменяла замок?

– Нет. – Каролина качнулась в кресле. – Доро подарила мне дом. Правда, здорово? Все оформлено официально. Доро сказала – хочет начать жизнь с чистого листа.

Один удар сердца. Два, три. Скрип качалки, назад, вперед.

– Рисковый поступок, – проговорил Ал. – А если она решит вернуться?

– Я спросила то же самое. Доро говорит, Лео оставил ей целое состояние: выплаты от патентов, сбережения, что-то еще, не знаю. А Доро привыкла экономить, и денег ей особо не нужно. Если они вернутся, то купят какое-нибудь жилье вместе с Трейсом.

– Щедро, – сказал Ал.

– Еще бы.

– Мы могли бы его продать, – помолчав, задумчиво произнес Ал. – Уехали бы куда-нибудь…

– За него не много выручишь. – Мысль продать дом вообще не приходила Каролине в голову. – Да и куда мы поедем?

– Понятия не имею. Но ты ж меня знаешь, я всю жизнь в дороге. А сейчас просто думаю вслух. Перевариваю новость.

До сих пор Каролине было очень уютно, но сейчас ее вдруг охватила тревога. Кто он, спросила она себя, кто этот мужчина рядом, который приезжает в выходные и так привычно ложится в ее постель, а по утрам характерным движением поворачивает голову набок и легким похлопыванием наносит «Олд Спайс» на шею и подбородок? Что ей известно о его мечтах и тайных желаниях? Почти ничего, внезапно поняла она. Как и он мало что знает о ней.

– Так ты вообще против собственного жилья? – попробовала уяснить она.

– Не в том дело. Это очень благородно со стороны Доро.

– Но привязывает тебя к месту.

– Мне нравится возвращаться домой к тебе, Каролина. Нравится проезжать последний участок шоссе и знать, что вы с Фебой здесь, готовите ужин или возитесь в саду. Но то, на что решились Доро с Трейсом, тоже соблазнительно. Сорвались с насиженного места – и айда колесить по свету. По-моему, это здорово. Свобода.

– Такие порывы уже не для меня, – сказала Каролина, глядя на темный сад, на мозаику городских огней и темно-красную вывеску супермаркета «Фудленд», мерцающую сквозь плотную летнюю листву. – Я счастлива на своем месте. Ты скоро затоскуешь со мной.

– Скажешь тоже, ласточка. Как раз наоборот – потому-то нам и хорошо вместе.

Они посидели молча.

– Феба не любит перемен, – сказала Каролина. – Она с трудом привыкает к новому.

– И об этом нельзя забывать, – согласился Ал.

Он подумал мгновение и повернулся к ней:

– Но знаешь, Феба-то растет.

– Ей едва исполнилось тринадцать, – слегка удивилась Каролина, подумав о Фебе с котенком и о том, как легко она возвращается в детство.

– Вот именно, тринадцать. Она… как бы это сказать… начинает развиваться. Мне бывает неловко, когда я поднимаю ее, как сегодня.

– Ну так не поднимай, – отрезала Каролина, но сразу вспомнила бассейн, где они с Фебой были на этой неделе. Феба уплывала, возвращалась, хватала ее под водой, и к ее руке прижимались мягкие бугорки грудок.

– Не нужно сердиться, ласточка. Просто мы никогда не говорили о том, что с ней будет дальше. И что будет с нами, когда мы уйдем на пенсию, как Доро и Трейс. – Ал запнулся; Каролине показалось, что он подбирает слова. – Меня, например, привлекает мысль о путешествиях. А когда я представляю, что навечно засяду тут в доме, – ей-богу, наступает… как ее? клаустрофобия. И потом, что же Феба? Она всегда будет жить с нами?

– Не знаю, – устало выдохнула Каролина.

Она столько сражалась за Фебу с этим равнодушным миром. На сегодняшний момент проблемы были решены, за последний год или около того Каролина наконец немного успокоилась. Но как Феба будет жить, когда вырастет, где работать, по-прежнему неясно.

– Ал, дорогой, прошу тебя! Сегодня я не могу об этом думать.

Кресло качнулось – назад, вперед.

– Когда-нибудь все равно придется.

– Она еще ребенок. Что ты предлагаешь?

– Ничего я не предлагаю. Ты знаешь, я люблю Фебу. Но жизнь – штука непредсказуемая. Вдруг мы завтра умрем, и о ней некому будет заботиться. Или она сама потом этого не захочет. Я всего-навсего прошу тебя подумать: что дальше? Для чего ты копишь ее деньги? Это, так сказать, тема для обсуждения. Подумай. Разве тебе не хотелось бы изредка уезжать со мной? Хотя бы на выходные? Было бы здорово.

– Да, – тихо произнесла она. – Здорово.

Но уверенности в ее голосе не было. Каролина попыталась представить себе жизнь Ала в рейсах. Каждую ночь – другой город, новая комната, однообразная серая лента дороги. Его первый порыв – продать дом, сорваться с места, бродить по миру – чуточку испугал ее.

Ал кивнул, осушил свой бокал и приподнялся.

– Не уходи, – попросила она, касаясь его руки. – Мне надо с тобой кое о чем поговорить.

– Звучит серьезно, – сказал он, садясь обратно, и нервно хохотнул. – Надеюсь, ты не собираешься меня бросить? Как-никак наследство получила!

– Не говори глупостей. – Каролина вздохнула. – На прошлой неделе я получила письмо, – объяснила она. – Очень странное. Хочу обсудить его с тобой.

– От кого письмо?

– От отца Фебы.

Ал кивнул и скрестил на груди руки – молча. О письмах он, разумеется, знал. Они приходили уже много лет, с разными денежными суммами, но одинаковыми записками с единственной фразой: «Пожалуйста, сообщите свой адрес». Каролина на эту просьбу не отвечала, однако в первые годы рассказывала Дэвиду обо всем. Делилась чувствами, откровениями, как с близким другом. Со временем ее послания стали короче: фотография Фебы и в лучшем случае пара строчек. Каролина теперь жила такой насыщенной жизнью, что передать это на бумаге было просто невозможно, и она испытала настоящий шок, обнаружив в конверте длинное письмо от Дэвида, целых три страницы, исписанные его тесным почерком, – истинный крик души. Письмо начиналось с рассказа о Поле, его таланте и устремлениях, его гневе последних недель.

Какую страшную ошибку я совершил. Что я наделал, когда отдал Вам свою дочь; это ужасно, ужасно, и ничего нельзя изменить. Но, Каролина, я хочу встретиться с ней, хочу как-то загладить свою вину. Я хочу знать больше о Фебе и о том, как вы живете.

Ее растревожило то, о чем он писал, – Пол, подросток, играющий на гитаре и мечтающий о Джуллиарде; Нора с собственной фирмой; сам Дэвид, долгие годы хранившийся в памяти Каролины, как фотография в альбоме. Она почти воочию видела, как он склонялся над этим листом бумаги, пытаясь излить свою тоску и раскаяние. Она сунула письмо в ящик комода, словно для того, чтобы отгородиться от его влияния, но пронзительные слова преследовали ее каждую секунду прошедшей недели, несмотря на все заботы и волнения.

– Он хочет с ней повидаться, – проговорила Каролина, перебирая пальцами бахрому шали Доро, брошенной на подлокотнике кресла. – Хочет быть частью ее жизни.

– Гляди-ка, – отозвался Ал. – А парень-то смельчак. После стольких-то лет.

Каролина кивнула:

– И все же он отец.

– Кто же тогда я, хотелось бы знать?

– Ал, я тебя умоляю! Ты – отец, которого Феба знает и любит. Но ты не знаешь всего, Ал, не знаешь, как у меня оказалась Феба. И по-моему, пора тебе рассказать.

Он взял ее руку в свою.

– Ласточка… Я ведь не зря побывал в Лексингтоне после твоего отъезда. Побеседовал с той твоей дошлой соседкой и узнал много чего занятного. Образование у меня, может, и подкачало, но я ж не остолоп, два и два сложить могу. Примерно в то время, как ты уехала из города, у Дэвида Гёнри умер ребенок, девочка. Что там между вами произошло – совершенно неважно.

– Ни для меня, ни для нас с тобой. Так что обойдусь без деталей. Каролина долго молчала, провожая взглядом несущиеся по автостраде машины.

– Он не хотел ее, – наконец произнесла она. – Собирался поместить в специнтернат. Попросил меня отвезти ее… Я и отвезла. Вот только не смогла оставить. Это жуткое место.

– Слыхал я про такое, – после паузы отозвался Ал. – На трассе чего только не услышишь. Ты умница, все сделала правильно. Страшно представить – чтобы наша Феба росла в интернате!

Каролина кивнула. У нее в глазах стояли слезы.

– Мне стыдно, Ал. Я давным-давно должна была тебе все рассказать.

– Все нормально, ласточка, – успокоил он. – Быльем поросло.

– Как ты думаешь, что мне делать? – спросила она. – В смысле, с письмом. Отвечать или нет? Мучаюсь всю неделю. Вдруг он ее заберет?

– Не знаю, что и посоветовать, – протянул он. – Не мне решать.

– Справедливо – после ее многолетнего молчания.

– Но я в любом случае тебя поддержу. – Ал пожал ее руку. – Реши, что для вас с Фебой лучше, а я поддержу, на все сто процентов.

– Спасибо тебе. Я так переживала.

– Ты слишком много переживаешь, и все не о том, Каролина.

– Значит, ты не обиделся и нас это не затронет? Ну… то, что я не рассказала раньше? Не испортит наших отношений?

– Ни боже мой, – заверил он, встал и потянулся. – Длинный был день. Ты идешь?

– Через минутку.

Пошел дождь, сначала зашуршав, потом забарабанив по крыше. Каролина заперла дом – отныне свой собственный. Поднявшись в детскую, проверила, как спит Феба. Кожа девочки была теплой и влажной. Феба заворочалась, что-то невнятно пробормотала и затихла. «Малышка моя славная», – шепнула Каролина, подоткнув со всех сторон одеяло. Она постояла еще минутку, прислушиваясь к стуку дождя, умиляясь беззащитности спящего ребенка и чувствуя свое бессилие перед великим множеством опасностей, от которых при всем желании не сможет защитить дочь. Затем прошла в свою комнату и осторожно скользнула под прохладные простыни. Ал уже уснул, но она так хорошо помнила его руки на своем теле, колкую бороду на своей шее, собственные стоны в темноте. Замечательный муж, прекрасный отец для Фебы; человек, который в понедельник утром встанет, примет душ, оденется и уедет в своем трейлере на целую неделю, предоставив ей поступать с Дэвидом Генри и его письмом так, как она считает нужным. Каролина положила руку Алу на грудь и долго лежала, слушая шум дождя.

* * *

Она проснулась на рассвете, от топота Ала по лестнице – он встал пораньше, чтобы сменить масло. Потоки дождевой воды струились по желобам и трубам, собирались в лужи, речками стекали вниз по холму. Каролина спустилась в кухню, приготовила кофе. В непривычном безмолвии дома она так погрузилась в свои мысли, что не слышала шагов дочери, пока та не встала на пороге за ее спиной.

– Дождь! – объявила Феба, и не подумав запахнуть халатик. – Из ведра!

– Как из ведра, – кивнула Каролина. Они провели много часов, разучивая это выражение: Каролина рисовала иллюстрации с хмурыми тучами в виде ведер, откуда лился дождь. Феба обожала эти картинки. – А сегодня, я бы даже сказала, – как из цистерны.

– Из бака, – подхватила Феба. – Из ушата.

– Хочешь тост?

– Нет, кошку, – ответила Феба.

– Что ты хочешь? – переспросила Каролина. – Говори полностью.

– Я хочу кошку. Пожалуйста, мама.

– Мы не можем завести кошку.

– Тетя Доро уехала, – возразила Феба. – Можно завести кошку.

У Каролины заныло в висках. Что с ней будет, с этой девочкой?

– Вот тебе тост, солнышко. Про кошку поговорим позже, хорошо?

– Я хочу кошку!

– Позже.

– Кошку! – не унималась Феба.

– Черт возьми! – Каролина треснула рукой по столу, напугав и себя, и Фебу. – Слышать больше не хочу ни о какой кошке. Поняла?

– Сидеть на крыльце, – надулась Феба. – Смотреть дождь.

– Что ты хочешь? Говори полностью.

– Я хочу сидеть на крыльце и смотреть на дождь.

– Замерзнешь.

– Я хочу…

– Ладно, ладно. – Каролина махнула рукой. – Ладно. Иди на улицу, сиди на крыльце. Смотри на дождь. Делай что хочешь.

Дверь открылась, захлопнулась. Каролина выглянула в окошко. Дочь сидела в кресле под зонтиком и с тостом на коленях. Каролину взяло такое зло на себя – за то, что вспылила. Дело-то не в Фебе… дело в ее отце. Что написать доктору Генри? Ответа Каролина не знала, и ей было страшно.

Она достала фотоальбомы и разрозненные снимки, которые давно хотела разобрать, и села на диван, откуда могла следить за Фебой, точнее, за раскачивающимся зонтиком. Потом разложила на кофейном столике последние фотографии, взяла лист бумаги и начала письмо Дэвиду.

Вчера Феба прошла конфирмацию. Она была очаровательна в белом кружевном платье с розовыми лентами. В церкви она пела соло. Мы пригласили гостей и устроили праздник в саду; посылаю Вам фотографию. Трудно поверить, что она уже такая большая. Меня начинает беспокоить ее будущее. Видимо, именно об этом и Вы думали в ту ночь, когда отдали ее мне. Я столько пережила за прошедшие годы, иногда я боюсь того, что может случиться…

Она замерла с ручкой на весу. Что, собственно, заставило ее отвечать? Конечно, не деньги. Каждый присланный цент попадал в банк, и за годы на счете, открытом на имя Фебы, накопилось почти пятнадцать тысяч долларов. Вероятно, она писала по старой привычке или же в душе хотела, чтобы он понял, чего лишился. «Вот! – словно бы говорила она, хватая Дэвида Генри за воротник. – Вот твоя дочь, Феба, девочка с солнечной улыбкой! Ей уже тринадцать лет, а она жива и радуется всему вокруг!»

Каролина отложила ручку, вспоминая Фебу в белом платье, поющую в хоре, Фебу с котенком на руках. Можно ли рассказать ему обо всем этом, а потом не разрешить встретиться с дочерью? А если он, после стольких лет, явится к ним – что тогда? Любовь к нему Каролины давно прошла, но… мало ли? Вдруг она все еще зла на него за скорую женитьбу, за то, что не сумел разглядеть ее, Каролину? Собственная ожесточенность встревожила ее. Может, он изменился? А если нет? Обидит Фебу, как когда-то, сам того не понимая, жестоко обидел ее саму.

Каролина в сердцах отпихнула письмо, за полнила несколько счетов и вышла на крыльцо опустить их в почтовый ящик. Феба сидела на ступеньках, высоко держа зонтик, прячась от дождя. Каролина посмотрела на нее минутку и тихонько прикрыла дверь. Прошла в кухню, налила себе еще кофе и долго стояла у задней двери, глядя на листья, с которых текла вода, на мокрый газон и ручеек вдоль дорожки. Под кустом валялся бумажный стаканчик, у гаража – салфетка, превратившаяся в месиво. Совсем скоро Ал в очередной раз уедет. Неожиданно – и лишь на миг – Каролина подумала, что отъезд мужа тоже можно воспринимать как свободу.

Дождь усилился, яростно забарабанил по крыше. Что-то дрогнуло в сердце Каролины, мощный инстинкт заставил ее развернуться. Она проскочила гостиную и вылетела на крыльцо, уже зная, что никого там не увидит. Тарелка аккуратно стояла на бетонном полу, кресло замерло неподвижно.

Феба исчезла. Ушла.

Ушла – куда?! Сквозь густую пелену дождя Каролина из конца в конец осмотрела улицу. Вдалеке грохотал поезд; с левой стороны дорога взбиралась на холм, к железнодорожным путям, а справа заканчивалась выездом на магистраль. Спокойно, спокойно, думай. Думай! Куда она могла пойти?

Чуть дальше на улице дети Свонов шлепали босиком по лужам. Каролина вспомнила слова Фебы: «Хочу кошку», вспомнила маленький пушистый комочек на руках Эйвери и то, как Феба была зачарована этим крошечным созданием и его тоненьким мяуканьем. Все верно: Каролина спросила маленьких Свонов о Фебе, и те фазу показали на молодую рощицу за дорогой. Котенок убежал, и Феба с Эйвери отправились его спасать.

При первой возможности Каролина перебежала шоссе, лавируя между машинами. Земля размокла, в роще следы Каролины сразу заполнялись водой. Она продралась сквозь густую поросль на полянку. Эйвери, стоя на коленках, заглядывала в трубу, по которой вода с холмов стекала в бетонную канаву. Рядом, как флаг, валялся желтый зонтик Фебы.

– Эйвери! – Каролина схватила девочку за мокрое плечо. – Где Феба?!

– Полезла за котенком. – Эйвери ткнула рукой в трубу. – Он убежал туда.

О черт! Каролина распласталась перед отверстием, откуда хлестала холодная вода. «Феба! – закричала она, и ее голос эхом полетел в темноту. – Детка, ты здесь?»

Тишина. Каролина протиснулась внутрь, обдирая онемевшие от воды пальцы. «Феба!» – крикнула она изо всех сил и прислушалась. Из глубины мрака донесся слабый звук. Каролина продвинулась еще на несколько футов, нащупывая путь руками в невидимом ледяном потоке. Наконец пальцы коснулись мокрой ткани, холодного тела – и замерзшая, дрожащая Феба оказалась у нее в объятиях. Каролина прижала девочку к себе, как в детстве, когда носила ее по напаренной фиолетовой ванной, заставляя дышать.

– Давай-ка выбираться отсюда, солнышко.

Феба даже не шелохнулась.

– Мой котенок! – произнесла она решительно, и Каролина только теперь почувствовала под рубашкой Фебы что-то извивающееся, слабо мяукающее. – Он мой!

– Да забудь ты про котенка! – Каролина потянула Фебу к выходу. – Ну-ка, давай. Быстренько.

– Мой котенок, – повторила Феба.

– Ладно, ладно, – раздраженно сдалась Каролина. Вода быстро прибывала. – Твой котенок. Пойдем!

Феба начала медленно продвигаться к кругу света. Наконец они вылезли из трубы и выпрямились в бетонной канаве, в пенном дождевом потоке. Феба промокла до нитки, волосы прилипли к лицу, мокрый и взъерошенный котенок жалобно мяукал и дрожал от холода. За деревьями смутно маячил их дом, теплый и надежный, как спасательный плот в бурном житейском море.

– Все хорошо, детка. – Каролина обняла Фебу, и в ладонь ей тут же впились коготки.

– Почтальон, – сказала Феба. Каролина кивнула, глядя, как он заходит на крыльцо и перекладывает ее счета из ящика в кожаную сумку.

Неоконченное письмо Дэвиду осталось на столе. Она стояла у задней двери, глядя на дождь, и думала о Дэвиде Генри, а его дочь бежала навстречу опасности. Это вдруг показалось знамением, и страх, который Каролина испытала при исчезновении Фебы, превратился в гнев. Не станет она писать Дэвиду. Он хочет от нее слишком многого – и слишком поздно.

– Почтальон спустился с крыльца, взмахнув ярким зонтиком.

– Да, моя дорогая, – сказала Каролина, погладив костлявую головенку котенка. – По чтальон. Он уже ушел.

1982

Апрель 1982

I

Каролина стояла на автобусной остановке на углу Форбс и Бреддокс и дивилась невероятной энергии детей, которые играли на площадке, перекрывая своими счастливыми криками неизменный шум дороги. Дальше, на бейсбольном поле, фигурки в синем и красном – команды соревнующихся местных баров – беззвучно и грациозно перемещались по весенней траве. Вечерело. Скоро зрители – папы и мамы – поведут детей домой. Взрослые же будут играть до темноты, а потом похлопают друг друга по спине, разойдутся по барам, выпьют чего-нибудь, громко и радостно хохоча. Каролина с Алом не раз вливались в их толпу, когда выбирались из дома отдохнуть. Дневной сеанс в кино, потом ужин и – если наутро Ал не уезжал в рейс – пара кружек пива в баре. Сегодня, однако, Ала не было: набирая скорость, он уже мчал на юг от Кливленда в Толедо, а затем в Колумбус. Расписание его маршрутов висело у Каролины на холодильнике. Несколько лет назад, в немного странные дни сразу после отъезда Доро, Каролина наняла няню для Фебы, а сама ездила с Алом, надеясь, что это сделает их еще ближе. Долгие часы ускользали будто сквозь пальцы; она дремала, просыпалась, теряла счет времени, впереди разворачивалась бесконечная дорога, темная лента, разделенная надвое всполохами белого пунктира. Наконец Ал, осунувшийся от усталости, въезжал на стоянку для грузовиков и вел ее в кафе – близнец того, где они ели накануне. Жизнь на колесах наводила на мысль о провалах в пространстве: казалось, можно войти в туалет в одном городе, выйти через ту же дверь и очутиться совсем в другом месте, но с теми же нескончаемо длинными магазинами, заправочными станциями и кафе, с тем же шуршанием колес по дороге. Отличались только названия, освещение, лица. Каролина съездила с Алом дважды, потом перестала.

Автобус вывернул из-за угла и с железным лязгом подкатил к остановке. Двери сложились гармошкой. Каролина вошла, села у окна, и колымага задребезжала по мосту через ущелье. Вдоль дороги мелькали деревья. Автобус миновал кладбище, нырнул в тоннель сквозь Беличью гору, громоздко протрясся по старым пригородам Оукленда, где Каролина и вышла. Постояла минутку перед музеем Карнеги, собираясь с духом и рассматривая, задрав голову, величественное каменное здание с лестничными каскадами и ионическими колоннами. На портике ветер трепал плакат: ЗЕРКАЛЬНЫЕ ОТРАЖЕНИЯ: ФОТОРАБОТЫ ДЭВИДА ГЕНРИ.

Сегодня открытие: он выступит с речью. Каролина дрожащими руками достала из кармана газетную вырезку, которую носила с собой уже две недели. Всякий раз, когда она дотрагивалась до этого клочка бумаги, у нее сжималось сердце. Раз десять, а то и больше, она меняла решение. Ну что хорошего может выйти из ее затеи?

А с другой стороны, – буквально на следующем вдохе – что плохого?

Будь Ал дома, она не поехала бы, нет. Позволила бы себе упустить шанс и лишь считала минуты до закрытия вернисажа, когда Дэвид Генри вновь растворился бы в своей нынешней, неведомой ей жизни.

Но Ал позвонил и предупредил, что сегодня вечером не вернется. Миссис О'Нил согласилась присмотреть за Фебой, и даже автобус пришел вовремя.

Стук сердца Каролины заглушал все прочие звуки. Она стояла неподвижно и глубоко дышала, чтобы успокоиться, а вокруг визжали тормоза, пахло выхлопными газами, на деревьях пробивались робкие перышки новой листвы. К музею шли люди, и чем ближе они подходили, тем громче становились их голоса; ветер, точно клочки бумаги, притаскивал Каролине обрывки чужих разговоров. Толпы посетителей в шелках, туфлях на шпильках, дорогих костюмах текли вверх по ступеням здания. Небо темнело, быстро окрашиваясь в цвет индиго, на улицах зажглись фонари. В воздухе витали ароматы лимона и мяты с праздника греческой ортодоксальной церкви, расположенной в квартале отсюда. Каролина закрыла глаза, подумав о маслинах, которые в первый раз попробовала в этом городе, о безумной мозаике субботнего рынка на набережной: свежая сдоба, цветы, фрукты и овощи – пестрое разноцветье, протянувшееся вдоль реки на много кварталов. Обо всем том, чего она никогда бы не увидела, если бы не Дэвид Генри и неожиданная метель. Каролина сделала шаг, другой и с общим потоком вошла в музей.

Высокие белые потолки, дубовый паркет, отполированный до темно-золотого блеска. Каролине вручили программку на толстой кремовой бумаге с именем Дэвида наверху. Ниже следовал перечень фотографий. «Дюны в сумерках», прочитала она. «Дерево в сердце». Она прошла в галерею и увидела самую знаменитую его работу: песчаные волны пляжа и сливающийся с ними изгиб бедра, гладкая женская нога. Изображение балансировало на грани чего-то иного и внезапно действительно становилось иным. Впервые увидев этот снимок, Каролина смотрела на него добрых пятнадцать минут, зная, что таинственная плоть принадлежит Норе Гёнри, вспоминая белый холм ее живота, содрогающийся в схватках, и крепкие пальцы, вцепившиеся в ее руку. Долгие годы она утешалась презрением к Норе, считая ее высокомерной дамочкой, привыкшей к легкой, упорядоченной жизни, которая в любом случае согласилась бы отдать дочь в интернат. Но фотографии Дэвида развенчали этот нелестный образ. Они являли женщину, которой Каролина не знала.

Люди кругами ходили по залу; ряды стульев заполнялись. Каролина села, внимательно глядя по сторонам. Свет приглушили, включили вновь, потом все вдруг зааплодировали, и к публике вышел Дэвид Генри – высокий, невероятно знакомый, чуть поплотневший, улыбающийся. Каролину потрясло, что он уже не молодой человек. Волосы начали седеть, плечи поникли. Дэвид взошел на подиум, обвел взглядом сидящих людей, и у Каролины перехватило дыхание. Она была уверена, что он увидел ее, должен был увидеть – и тотчас узнать. Он откашлялся, пошутил насчет погоды. Легкие доброжелательные смешки стихли, Дэвид сверился со своими записями, заговорил, и лишь тогда Каролина поняла, что он не выделил ее из толпы.

Голос Дэвида звучал ровно, уверенно, но Каролина почти не слушала его, а только видела знакомые жесты и новые морщинки в уголках глаз. Он немного отрастил волосы, густые и пышные, невзирая на седину, и вид у него был довольный, успокоившийся. Она вспомнила давний вечер, почти уже двадцать лет назад, когда он, проснувшись и подняв голову от стола, увидел в дверях ее, совершенно беззащитную от любви к нему. В тот момент они оба были предельно обнажены друг перед другом, и она поняла, что он носит в душе какие-то старые переживания, а возможно, надежды или мечты, слишком личные, чтобы с кем-то ими делиться.

Она и сейчас видела: у Дэвида Генри есть тайна. Двадцать лет назад она ошиблась только в одном: поверила, что эта тайна – любовь к ней. Дэвид закончил выступление под аплодисменты, глотнул воды из стакана и сошел с подиума, отвечая на вопросы зрителей. Среди спрашивающих был мужчина с блокнотом, седовласая матрона и агрессивная молодая женщина с роскошными темными волосами, интересовавшаяся формой. Каролину сковало от напряжения, сердце колотилось до головокружения. Наконец Дэвид откашлялся, улыбнулся, поблагодарил всех присутствующих и повернулся, собираясь уходить. Каролина, чуть ли не против собственной воли, встала, закрываясь сумочкой, как щитом, пересекла зал и присоединилась к кучке людей, окруживших Дэвида. Он посмотрел на нее и вежливо улыбнулся, не узнавая. Каролина подождала, пока иссякнут вопросы. С каждой минутой она все больше успокаивалась. Устроитель выставки нервно расхаживал вокруг: Дэвиду уже пора было присоединиться к остальной публике. Но при первой же заминке с вопросами Каролина шагнула вперед и коснулась руки Дэвида.

– Дэвид, – сказала она. – Вы не узнаете меня?

Он вгляделся в ее лицо.

– Неужели я так сильно изменилась? – прошептала она.

И тогда он узнал. У него сделалось совершенно другое лицо, даже удлинилось, как будто земное притяжение неожиданно стало сильнее. Из-под воротника вверх по шее поползла краска, щека задергалась. Время проделало странный фокус, и они перенеслись на много лет назад, в клинику, все вокруг стремительно завалило снегом, а выставочный зал вместе с посетителями бесследно испарился. Каролина и Дэвид молча смотрели друг на друга.

– Каролина, – произнес он, обретая дар речи. – Каролина Джил. Давняя знакомая, – пояснил он не желавшим расходиться людям и дрожащими пальцами поправил галстук. На его лице появилась улыбка, не затронувшая, впрочем, глаз. – Благодарю вас, – сказал он, кивая в разные стороны. – Спасибо, что пришли. А теперь прошу нас извинить.

Они отошли в другой конец помещения. Дэвид легко, но твердо придерживал Каролину за спину одной рукой, словно в страхе, что она вновь исчезнет.

– Идемте сюда.

Он провел ее за выставочную панель, к двери без рамы, едва различимой на белой стене, быстро пропустил внутрь, зашел следом и закрыл за собой дверь. Они оказались в небольшом подсобном помещении. Единственная лампочка без абажура освещала полки с инструментами и краской. Каролина и Дэвид стояли лицом к лицу, в нескольких дюймах друг от друга. Каролина вдохнула его запах: сладковатый одеколон, а под ним нечто знакомое, медицинское, с адреналиновой ноткой. В духоте подсобки у Каролины закружилась голова, перед глазами замелькали серебристые мушки.

– Боже правый! – воскликнул он. – Вы живете здесь? В Питтсбурге? Почему вы не сообщали, где вас можно найти?

– Найти было не так уж трудно. Некоторым удалось, – медленно ответила она, вспоминая Ала, идущего к ней по аллее, и впервые осознав, какую настойчивость тот проявил. Ведь если Дэвид Генри не слишком усердствовал в поисках, то она, со своей стороны, прилагала максимум усилий, чтобы затеряться в мире.

Снаружи доносился звук шагов. Они приближались к двери, замирали, отдалялись. Каролина смотрела на Дэвида. Много лет она думала о нем каждый божий день, а теперь не знала, что и сказать.

– Разве вам не надо быть там? – спросила она, поглядев на дверь.

– Подождут.

И опять они молча смотрели друг на друга. Все это время образ Дэвида Генри хранился в памяти Каролины как фотография, точнее, сотни, тысячи фотографий, и на каждой он был молодым и, безусловно, неугомонно энергичным человеком. Видя сейчас волосы с проседью, округлившиеся щеки и модную прическу, она поняла, что на улице могла бы и пройти мимо.

Чуть погодя он заговорил, уже спокойнее, хотя мышца на щеке все еще подергивалась.

– Я был у вас на квартире, Каролина. Тогда, после поминальной службы. Приехал, а вас уже… Все эти годы… – Он осекся.

В дверь легко постучали, кто-то приглушенно о чем-то спросил.

– Минутку! – крикнул в ответ Дэвид.

– Я была влюблена в вас, – быстро выпалила Каролина, изумившись своему признанию. Она впервые произнесла вслух то, что всегда таила даже от самой себя. Полная какой-то бесшабашной решимости, она продолжила: – Знаете, я бесконечно мечтала о жизни с вами. И только там, возле церкви, поняла, что ничего для вас не значу. Никогда не значила.

Дэвид слушал ее, опустив голову, а сейчас поднял глаза.

– Я знал, что вы влюблены в меня, – сказал он. – Иначе я бы не просил вас мне помочь. Простите, Каролина. Вот уже много лет я… Простите меня.

Каролина – та, молодая, наблюдающая со стороны за поминальной службой, невидимая и ненужная ему, – кивнула, еле сдерживая слезы.

– Вы довольны своей жизнью, Каролина? Счастливы? Как Феба?

Этот вопрос и нежность его голоса совершенно обезоружили ее. Каролина подумала о Фебе: с каким трудом она училась зашнуровывать ботинки и писать буквы и как весело играла на заднем дворе, пока Каролина названивала по телефону, сражаясь за ее право поступить в школу. Вспомнила, как Феба бросается ей на шею со словами: «Мамочка, я тебя люблю». Вспомнила об Але, которого подолгу не бывает дома, но который в конце длинной недели появляется на пороге с цветами, пакетом свежих булочек, маленькими милыми знаками внимания; всегда привозит что-нибудь ей и Фебе. Когда Каролина работала с доктором Генри, она была так одинока и наивна, что считала себя сосудом, который надо наполнить любовью. Она ошибалась: любовь была в ней всегда.

– Вы уверены, что хотите знать? – после долгого молчания спросила она. – Вы ведь не отвечали на письма, Дэвид. Кроме того единственного случая, вы не интересовались, как мы живем. Ни разу за долгие годы.

Лишь теперь Каролина со всей отчетливостью осознала, зачем пришла сюда. Не из любви, не из верности прошлому, даже не из чувства вины. Ею руководили гнев и желание поквитаться.

– Вы не. желали знать, каково мне или Фебе. Вам было наплевать. И вдруг то, последнее письмо, на которое я не ответила. Ни с того ни с сего вам захотелось вернуть дочь.

Дэвид коротко, удивленно хохотнул.

– Вот как вы меня поняли? И поэтому перестали писать?

– А как еще я могла вас понять?

Он медленно покачал головой:

– Каролина, я же просил у вас адрес. Снова и снова – каждый раз, когда посылал деньги. А в последнем письме я всего лишь просил разрешения вернуться в вашу жизнь. Что еще я мог сделать? Представьте, я храню все ваши письма. Когда они перестали приходить, у меня было такое чувство, будто вы захлопнули дверь у меня перед носом.

Каролина подумала о своих письмах, признаниях, шедших из глубины сердца и чернильными строчками перетекавших на бумагу. Она уж и не помнила, о чем писала. Наверное, о каких-то событиях из жизни Фебы, о своих надеждах, мечтах, страхах.

– Где? – полюбопытствовала она. – Где вы храните мои письма?

Вопрос его удивил.

– В фотолаборатории над гаражом, в столе, в нижнем ящике. Он всегда заперт. А что?

– Я думала, вы их не читаете, – объяснила Каролина. – Мне казалось, я пишу в пустоту. Может, потому я и чувствовала себя так свободно – писала все подряд.

Дэвид потер щеку. Она помнила этот его жест – признак усталости или огорчения.

– Я читал. Поначалу, если честно, заставлял себя. А потом мне стало важно знать, что с вами происходит, хоть и было больно. Благодаря вам я получал зарисовки из жизни Фебы. Так сказать, фрагменты вашего существования. Я ждал их.

Каролина припомнила тот насквозь сырой день, когда она отослала Фебу вместе с котенком Дождиком в детскую – переодеваться в сухое, а сама с яростным наслаждением разорвала свое письмо к нему, на четыре части, на восемь, на шестнадцать, и, как конфетти, высыпала обрывки в мусорную корзину. Она праздновала свою победу. Все. Вопрос закрыт. В тот миг ее нисколько не заботили чувства Дэвида.

– Я не могу ее потерять, понимаете? Очень долго я была зла на вас, но к тому времени уже боялась, что если вы с ней познакомитесь, то решите отнять у меня. И я просто перестала писать.

– Я вовсе не собирался этого делать.

– Вы многого не собирались делать, – возразила Каролина, – но ведь сделали.

Дэвид вздохнул, и она представила, как он ходит из комнаты в комнату по ее пустой квартире и понимает, что она уехала навсегда. Сообщите мне о своем решении, сказал он. Вот все, о чем я прошу.

– Если б я не увезла ее, – добавила она тихо, – вы могли бы передумать.

– Я не остановил вас! – Его голос звучал резко. – А мог бы. На поминальной службе вы были в красном пальто. Я видел вас. И видел, как вы уезжали.

Каролина почувствовала себя до обморока опустошенной, будто сдувшийся воздушный шарик. Неизвестно, чего она ждала от сегодняшней встречи, но, представляя себе разговор с Дэвидом, помыслить не могла о таком противостоянии: его гнев и горе, ее горе и гнев.

– Вы меня видели? – переспросила она.

– Я поехал к вам на квартиру сразу после службы. Думал, найду вас там.

Каролина закрыла глаза. А она уже ехала по автостраде к новой жизни. Они с Дэвидом Генри разминулись на минуты. Как много зависело от той встречи, если бы она случилась. Насколько иначе могла повернуться жизнь.

– Вы не ответили, – кашлянув, проговорил Дэвид. – Вы счастливы, Каролина? А Феба? Она здорова? Как ее сердце?

– Сердце? Отлично, – ответила Каролина, вспоминая ранние годы и свое постоянное беспокойство о здоровье Фебы, бесконечные походы к врачам, дантистам, кардиологам, отоларингологам. Но Феба выросла; она здорова; любит играть в баскетбол на дорожке у дома и танцевать. – Когда она была еще маленькая, я прочла кучу книг. Судя по ним, ей давно следовало умереть, а она в полном порядке. Думаю, ей повезло: у нее никогда не было проблем с сердцем. Она любит петь. У нее есть кот Дождик. Она учится ткать. Этим сейчас и занимается. Дома. – Каролина с восхищением покачала головой. – Она ходит в школу. Самую обычную среднюю школу. Правда, пришлось повоевать, чтобы ее туда взяли. А теперь она почти взрослая, и что будет дальше, я не знаю. У меня хорошая работа – в клинике на полставки. Мой муж… он все время в разъездах. Феба ежедневно занимается в специализированном интернате, у нее там много друзей. Быть может, выучится на секретаршу. Что еще? Вы, конечно, избавили себя от многих хлопот и печалей. Но, Дэвид! Вы потеряли и много радости.

– Я понимаю, – прошептал он. – Даже не представляете, как я это понимаю.

– А вы, Дэвид? Счастливы? – спросила она, снова изумляясь тому, как он постарел. Она все еще не могла свыкнуться с мыслью, что после стольких лет видит его здесь, рядом с собой, в этой маленькой комнатке. – А Нора? Пол?

– Не знаю, – медленно проговорил он. – Я счастлив, насколько это возможно. Пол очень умен и мог бы заняться чем угодно, а он играет на гитаре и собирается поступать в Джуллиард. По-моему, он совершает ошибку, а Нора со мной не согласна. Словом, все непросто.

И вновь Каролина подумала о Фебе: как она любит убирать в доме и все раскладывать по местам, как напевает про себя, когда моет посуду или протирает полы, и всем сердцем любит музыку – но никогда не научится играть на гитаре.

– А что Нора? – повторила она.

– У нее свое туристическое агентство. Ее тоже часто нет дома. Как вашего мужа.

– Туристическое агентство? – изумленно повторила Каролина. – У Норы?

– Сам удивляюсь. Но фирму она купила давно и отлично справляется.

Дверь приоткрылась на несколько дюймов, и организатор выставки протиснулся внутрь. Его голубые глаза горели тревожным любопытством. Он нервно провел рукой по волосам и произнес, заикаясь:

– Доктор Генри, видите ли, в зале масса людей. Мы надеялись, что вы… м-м… пообщае тесь с ними. У вас все в порядке?

Дэвид посмотрел на Каролину, колеблясь, но с очевидным нетерпением, и Каролина поняла, что через секунду он развернется, поправит галстук и уйдет. Что-то, тянувшееся годами, заканчивалось в этот момент. Не уходи, мысленно попросила она, но настырный служитель муз кашлянул, криво усмехнулся, и Дэвид сказал ему:

– Конечно, конечно, сейчас иду… Вы останетесь? – прибавил он, обращаясь к Каролине и тронув ее за локоть.

– Я спешу. Феба ждет дома.

– Прошу вас… – Он заглянул ей в лицо, и Каролина увидела в его глазах те же печаль и страдание, которые помнила с тех пор, когда оба они были куда моложе. – Прошло столько лет, нам нужно о многом поговорить. Пожалуйста, дождитесь меня. Это ненадолго. – Ее замутило от неясного беспокойства, но она едва заметно кивнула, и доктор Генри улыбнулся. – Вот и хорошо. Мы поужинаем, согласны? Уж эти мне светские беседы – однако никуда не денешься, обязательства. Но… я тогда сделал страшную ошибку и хочу услышать от вас все.

Они вышли в толпу. Хорошо, что говорить нужно было не ей: при всем желании Каролина не выдавила бы ни звука. Люди ждали Дэвида, с откровенным любопытством глядя в их сторону, перешептываясь. Каролина достала из сумочки и протянула Дэвиду конверт, который приготовила для него, с последними фотографиями Фебы. Дэвид благодарно кивнул – и его увела под руку девушка в черном льняном платье, та самая, красивая и немного агрессивная, которая все интересовалась формой.

Каролина постояла пару минут, наблюдая, как он показывает собеседнице снимок темных древесных ветвей. Дэвид был красив в молодости, но и сейчас был очень хорош. Дважды он бросал взгляд на Каролину и тут же снова погружался в разговор. Дождитесь, сказал он. Пожалуйста, дождитесь. В полной уверенности, что она не откажет. Ей опять стало нехорошо. Она не желает ждать – и точка. Вся ее молодость прошла в ожидании – признания, приключений, любви. А настоящая жизнь началась, лишь когда она вернулась в свою квартиру с Фебой на руках, а потом собрала вещи и уехала из Луисвилля. Ожидание ни разу не принесло ей ничего хорошего.

Дэвид, время от времени кивая, слушал фанатку фотографии. Конверт он держал в руке, за спиной. А потом на глазах у Каролины небрежно сунул его в карман, как нечто обыденное и слегка неприятное – вроде счета за коммунальные услуги или квитанции на уплату штрафа.

Миг спустя Каролина уже выскочила из музея и по каменной лестнице сбежала на тротуар, в ночь.

Сырой весенний воздух освежал, бодрил. Каролина так разволновалась, что не могла ждать автобуса. Она пошла пешком, быстро, квартал за кварталом, не замечая машин и прохожих, забыв даже, что гулять одной в такой час опасно. В голове всплывали отдельные события вечера, вихрями, вспышками, несвязными картинками. Темная прядь волос над его правым ухом, очень коротко обрезанные ногти. Квадратные подушечки пальцев, их она хорошо помнила, а вот голос изменился, стал скрипучим. Каролина была в замешательстве: привычные образы, годами хранившиеся в памяти, сменились новыми, как только она его увидела.

А какой увидел ее сегодня Дэвид? Что он вообще когда-либо видел в ней, Каролине Лоррейн Джил? Что знал о тайнах ее сердца? Ничего. Абсолютно ничего. И она это понимала, причем очень давно, с того далекого момента у церкви, когда круг его жизни замкнулся перед ней и она, повернувшись, ушла. Но все-таки в глубине души Каролина хранила глупое романтическое убеждение, что когда-то Дэвид Гёнри понимал ее как никто другой. Но это не так. Он даже не замечал ее.

Она прошла пять кварталов. Начался дождь. По лицу текли капли, пальто и туфли намокли. Холод ночи проникал в нее, просачивался под кожу. Каролина была недалеко от перекрестка, когда к остановке с визгом тормозов подъехал автобус. Она успела запрыгнуть и устроилась на треснувшем пластиковом сиденье. В окнах косо мелькали неоновые огни, размытые дождем красные пятна фар. Сырой воздух ранней весны холодил лицо. Автобус черепашьим шагом про трясся по городским улицам, а достигнув темных просторов парка и длинного низкого холма, начал набирать скорость.

Каролина вышла в центре Риджент-сквер. Проходя мимо бара, она услышала шумные голоса, крики и сквозь стекло в дождевых каплях увидела утренних игроков. Они собрались у телевизора со стаканами в руках, победно рассекая кулаками воздух. Музыкальный автомат отбрасывал голубую полосатую тень на руку официантки, только что отошедшей от ближайшего к окну столика. Каролина задержалась на минутку; адреналин, бурливший в ней после встречи с Дэвидом, вдруг растворился в тумане весенней ночи. Она остро почувствовала свою изолированность от всех – от людей в баре, объединенных общим увлечением, от прохожих на мостовой, которых нити судьбы влекли к чему-то, совершенно ей неизвестному.

На глазах выступили слезы. Телевизионный экран моргнул, очередной радостный вопль прорвался сквозь стекло, как пузырь. Каролина отшатнулась, наткнулась на женщину с набитыми сумками в обеих руках, переступила через остатки гамбургера, валявшиеся на тротуаре. Почти бегом спустившись с холма, она пошла вверх по аллее к дому. Россыпи городских огней уступали место привычным, хорошо знакомым картинам: теплому сиянию окон дома О'Нилов с кизиловым кустом возле крыльца; узкой темной полоске сада Сулардов и, наконец, газону Маргулисов, откуда летом на холм упорно карабкался дикий луноцвет. Дома шли в ряд друг за другом, как ступеньки, и заканчивались ее собственным, высоким и узким домом.

Она встала на дороге, глядя на него. Она была уверена, что опустила жалюзи, но сейчас они оказались открыты, и Каролина прекрасно видела столовую. Люстра освещала стол, где Феба разложила свои нитки. Склонясь над станком, она сосредоточенно водила челноком вперед-назад, вперед-назад. Дождик, пушистый оранжевый шар, пристроился у нее на коленях. Отсюда Феба выглядела такой маленькой и беззащитной, что Каролина испугалась, почувствовав за спиной таинственный, темный мир, и нахмурилась, припоминая, как ее рука повернула пластиковую штангу и закрыла жалюзи. В глубине дома она вдруг заметила какое-то движение, тень, переместившуюся от балконной двери в гостиную.

Каролина охнула от неожиданности, но не успела испугаться, как тень обрела форму. «Злоумышленником» оказался Ал – видно, вернулся из поездки пораньше. Каролина была приятно удивлена: Ал сейчас старался больше работать и часто отсутствовал по две недели кряду. Но вот он вернулся, приехал домой и открыл жалюзи, позволив Каролине насладиться чудесной картинкой ее жизни, заключенной в раму из кирпичных стен, заново отлакированного ею буфета, полуживого фикуса, оконных стекол, которые она так старательно мыла все эти годы. Феба подняла глаза от своей работы, невидяще поглядела в окно на темный мокрый газон, провела рукой по рыжей спинке Дождика. Ал прошел по комнате с чашкой кофе в руке, встал рядом с Фебой и показал этой чашкой на коврик, который она ткала.

Волосы Каролины совсем промокли, но она стояла не шевелясь. Тоскливая пустота в душе, реальная и страшная, которую она ощутила возле окон бара, исчезла при виде родных людей. Дождь бил ее по щекам, пропитывал добротное шерстяное пальто. Она сняла перчатки, чтобы найти в сумочке ключи, прежде чем сообразила, что дверь, вероятней всего, не заперта. Вокруг было темно, нескончаемый поток автомобилей с грохотом несся по шоссе, и свет фар выхватывал густую листву сирени, посаженной ею давным-давно в качестве живой изгороди. Каролина еще мгновение постояла неподвижно. Это – ее жизнь. Не та, о которой она когда-то мечтала, не та, которую представляла себе в молодости, нет, другая, реальная, во всей ее сложности. Эта ее жизнь построена со вниманием и заботой, и она – хороша.

Каролина захлопнула сумочку. Поднялась на крыльцо. Толкнула дверь и вошла в свой дом.

II

Преподаватель искусствоведения из университета Карнеги-Меллона, она засыпала его вопросами о форме. «Что есть красота? – вопрошала, касаясь пальцами руки Дэвида, и вела его сквозь дубовые двери, меж белых стен, на которых висели его работы. – Есть ли красота в форме? Есть ли в ней смысл?» Она повернулась, волосы, взметнувшись, упали ей на грудь. Он смотрел на нее, на белый пробор в волосах, на гладкое бледное лицо.

– Точки соприкосновения. – Он оглянулся на Каролину – та стояла у фотографии Норы на пляже, – обрадовался, что она еще здесь, и неохотно вернулся к разговору. – Сближение. Вот что я ищу. У меня нет теорий. Мной движет сама фотография.

– У всех есть теории! – воскликнула она. Однако перестала сыпать вопросами, сузила глаза и пожевала губу.

Он не видел ее зубов, но легко представил их, прямые, ровные, белые. Комната вертелась перед глазами, голоса шумели как морской прибой, но в краткий миг тишины он понял, что его сердце гулким молотом бьется в груди, а пальцы до боли сжимают конверт, который дала ему Каролина. Дэвид снова оглянулся – очень хорошо, она здесь – и аккуратно спрятал конверт в карман рубашки. Его руки немного дрожали.

«Меня зовут Ли», – сообщила между тем шатенка. Выяснилось, что она приглашенный критик при университете. Дэвид кивнул, слушая вполуха. Интересно, Каролина живет в Питтсбурге – или же, увидев объявление о выставке, откуда-то специально приехала: Моргантауна, Колумбуса, Филадельфии? Она посылала письма из всех этих мест и вдруг возникла среди безликой толпы, почти такая же, как раньше. Старше, разумеется, и жестче, увереннее в себе. Дэвид, вы не узнаете меня? И он узнал, узнал, хотя не сразу признался себе в этом.

Дэвид опять поискал ее взглядом, не нашел, и по его телу поползли первые нити паники, тонкие, но вездесущие, как грибница в гниющем стволе. Каролина проделала такой путь; обещала дождаться; конечно же, она не уйдет. Дэвид взял бокал с шампанским с подноса проходящего официанта. Организатор выставки, вновь возникнув рядом, представил его спонсорам. Дэвид усилием воли сосредоточился и сумел кое-как поддержать беседу, хотя думал по-прежнему о Каролине и не переставал выискивать ее глазами. Он был уверен, что она подождет его, но сейчас вдруг с неприятным чувством вспомнил давнее утро поминальной службы, Каролину в красном пальто, прохладу нарождавшейся весны, солнечное небо, Пола в коляске, дрыгавшего ножками под одеялом. Вспомнил, что и тогда ее упустил.

– Извините, – пробормотал он, перебив собеседника, и устремился к фойе главного входа. Там он остановился и еще раз оглядел выставочный зал. Теперь, когда она нашлась после стольких лет, конечно же, он не потеряет ее снова.

Но она исчезла. За окнами сверкали огни большого города: россыпи блесток на бесконечных, поразительной красоты холмах. Где-то там Каролина Джил мыла посуду, подметала пол, останавливалась на минутку и задумчиво глядела в темное окно. Горечь потери захлестнула его с такой силой, что он привалился к стене и уронил голову, пытаясь побороть подступившую тошноту. Его чувства были чрезмерны, несообразны, – в конце концов, он много лет прожил, не встречаясь с Каролиной. Дэвид сделал глубокий вдох, мысленно пробежался по периодической таблице – серебро, кадмий, индий, олово, – но не смог успокоиться.

Он достал из кармана ее конверт – вдруг там есть адрес или телефон? Внутри оказались лишь два поляроидных снимка – неважного качества, мутные, сероватые. На первом улыбающаяся Каролина обнимала стоящую рядом девочку в плотном голубом платье с пояском на бедрах. Они позировали на фоне кирпичной стены дома; воздух, казалось, искрился солнцем, обесцвечивавшим все вокруг. Девочка была коренастая, милое платьице не прибавляло изящества. Волосы мягкими волнами обрамляли широкое доброе лицо. Прикрыв глаза от удовольствия, она лучезарно улыбалась – не то в объектив, не то человеку за ним. Человек несведущий решил бы, что уголки ее глаз только кажутся вздернутыми, поскольку снимали снизу. «День рождения Фебы, – написала Каролина на обороте. – Шестнадцать лет».

Вторая фотография была сделана недавно. Опять Феба, с баскетбольным мячом, – целит в корзину, пятки оторвались от асфальта. Баскетбол: спорт, которым Пол не захотел заниматься. Дэвид посмотрел на оборот снимка, заглянул в конверт – адреса не было. Он допил шампанское и поставил бокал на мраморный столик.

В галерее по-прежнему толпился народ, гудели голоса. Дэвид постоял в дверях, глядя в зал с отстраненным любопытством, так, словно попал сюда случайно и не имел ко всему этому отношения. Затем повернулся и вышел на улицу, в прохладный, напоенный дождем вечер. Он убрал конверт с фотографиями в карман рубашки и побрел сам не зная куда.

Оукленд, район, где он когда-то учился, изменился и в то же время остался прежним. Больше не было стадиона Форбс-филд, на открытых трибунах которого он провел столько часов под палящими лучами солнца. Там, где когда-то ревела многотысячная толпа болельщиков, где он радостно вопил, когда над ярко-зеленым полем взмывал мяч, возвышалось новое университетское здание – прямоугольное, грубоватое. Дэвид встал лицом к Храму Знаний, серому монолиту, стройной тени в черном ночном небе, и попытался взять себя в руки.

Потом двинулся дальше – по темным городским улицам, огибая завсегдатаев ресторанов и театралов, расходившихся по домам. Он не думал о том, куда идет, хотя на самом деле знал это. Дэвид понял, что на долгие годы застрял во времени – в том мгновении, когда передал свою дочь Каролине Джил. Его жизнь вращалась вокруг одной-единственной сцены: новорожденная девочка в его руках – и она же, через секунду, в чужих. Похоже, что и фотографией он стал заниматься лишь затем, чтобы придать другим моментам существования такую же значимость и вес, остановить летящий куда-то мир. Тщетные усилия.

Он шел, растревоженный, изредка бормоча что-то себе под нос. После встречи с Каролиной нечто застывшее на много лет в его сердце оттаяло и встрепенулось. Он подумал о Норе – какой уверенной и независимой она стала, с каким блеском заключала крупные сделки, а возвращаясь с деловых ужинов, приносила домой запах вина, дождя, тень улыбки, победное сияние в глазах. За прошедшие годы у нее был не один роман, и ее секреты, как и его собственный, воздвигли стену между ними. Редкими вечерами, на кратчайший миг он видел в ней женщину, на которой женился: Нору с маленьким Полом на руках; Нору, перепачкавшую губы ягодами или повязывающую фартук; Нору, неопытную служащую туристического бюро, засидевшуюся допоздна с балансовыми счетами. Но она сбросила эти свои ипостаси, как змея кожу. Теперь в огромном доме жили два чужих друг другу человека.

Дэвид понимал, что Пол страдает из-за этого, и очень старался быть хорошим отцом. Они вместе собирали окаменелости, сортировали их, подписывали, выставляли в гостиной, при любой возможности ездили на рыбалку. Дэвид всячески пытался облегчить жизнь Пола, но ничего не мог поделать с тем, что она построена на лжи. Он стремился защитить сына от своих собственных детских страданий: бедности, горя, тревог. Однако его усилия приводили к потерям. Скала лжи высилась в центре их семьи, и отношения принимали все более причудливые формы, подобно деревьям, что растут, огибая валун. Улицы сходились под острыми углами: город сужался к месту слияния двух больших рек, Мононгехилы и Аллеганы, которые вместе образовывали Огайо, а та в свою очередь питала Кентукки и вливалась в Миссисипи. Дэвид подошел к самому краю набережной. В молодости, студентом, он часто приходил сюда и стоял на берегу, глядя, как встречаются реки. Не однажды он смотрел на свои ботинки, нависавшие над темной кожей потока, и отстраненно думал о том, насколько холодна черная вода и сможет ли он выплыть на берег, если вдруг упадет. Сейчас, как и тогда, ветер насквозь продувал его костюм, и он не отрывал глаз от реки внизу. Он продвинулся на дюйм дальше и сквозь усталость ощутил легкий укол сожаления: отличная получилась бы фотография, но, увы, он оставил аппарат в гостиничном сейфе.

Внизу несся бурный поток, кружась и вспениваясь у цементных свай. Серединой ступни Дэвид ощущал острый бетонный край набережной. Если он упадет или прыгнет и не сможет выбраться, то найдут часы с выгравированным на задней стороне именем его отца, кошелек с двумя сотнями долларов, водительские права, камешек из ручейка у дома его детства, который он носил с собой вот уже тридцать лет. И конверт с фотографиями в кармане у сердца.

На его похоронах будет масса народа. Кортеж растянется на много кварталов.

Но там все и кончится. Каролина, скорее всего, и не узнает. И до его родины новость не долетит.

А если и долетит – кто его там вспомнит, без фамилии?

* * *

Когда он вернулся из школы, письмо ждало его в магазинчике на углу, под пустой кофейной банкой. Никто ничего не сказал, но все наблюдали за ним: логотип Питтсбургского университета был прекрасно известен. Дэвид отнес письмо к себе наверх и положил на столик возле кровати; он слишком нервничал и не решался его вскрыть. Он и сейчас помнил серое небо за окном, плоское, безликое, пересеченное голой веткой вяза.

Только через два часа он осмелился посмотреть. Письмо принесло сногсшибательную новость: его приняли на полную стипендию. Донельзя ошеломленный, он медленно опустился на край кровати, боясь верить хорошему – так будет всегда, всю его жизнь, – и не позволяя себе по-настоящему возликовать. Рады сообщить, что…

Вскоре он заметил ошибку, и скучная действительность комом легла туда, где он и привык ее ощущать, прямо под ложечкой. В письме стояла не его фамилия. Адрес и остальные подробности, от даты рождения до номера социального страхования, – все было верно. И оба его имени, Дэвид в честь отца и Генри в честь деда, тоже. Секретарша впечатала их правильно, но потом ее, вероятно, отвлек телефонный звонок или какой-нибудь посетитель. А может быть, приятный весенний ветерок заставил оторваться от работы и унестись в мечтах навстречу вечеру, жениху с букетом и своему трепещущему, как листок, сердцу. И тут стукнула дверь. Зазвучали шаги: начальник. Секретарша вздрогнула и вернулась в настоящее. Похлопала глазами, перевела каретку и снова занялась работой.

«Дэвид Генри» она благополучно напечатала.

А вот фамилия, Маккалистер, потерялась.

Он промолчал об этом. Никто ничего так и не узнал. Приехал в колледж, зарегистрировался – в конце концов, его действительно так звали. И все же Дэвид Генри как личность отличался от Дэвида Генри Маккалистера, это было очевидно, как и то, что в колледже он должен учиться именно как Дэвид Генри, человек без биографии, не отягощенный прошлым. Человек, получивший шанс создать себя заново.

Так он и поступил. Имя предоставило ему эту возможность – оно, в известной степени, того требовало: оно было сильное и даже аристократичное. Существовал же некогда Патрик Генри, государственный деятель и оратор. Первое время, в беседах с людьми запредельно, недостижимо богатыми и влиятельными, с теми, кто как рыба в воде плавал там, куда он только стремился, Дэвид, чувствуя себя не в своей тарелке, иногда намекал, хотя никогда впрямую, на дальних, но влиятельных родственников, призывал несуществующих предков себе на подмогу.

Этот дар он пытался передать Полу: неоспоримое место под солнцем.

Река под ним была коричневой, с противной белой пеной по краям. Поднялся ветер. Казалось, он продувает не только костюм, но и кожу, проникает в кровь. Вода внизу клубилась, вспухала, приближалась. К горлу подкатила тошнота. Дэвид упал на четвереньки, ладонями на холодный камень, и его вырвало в бурлящий поток. Спазмы продолжались, даже когда желудок совершенно опустел. Дэвид лежал там, в темноте, очень долго. Наконец медленно встал, вытер рот тыльной стороной ладони и поплелся назад в город.

* * *

Всю ночь он просидел на автовокзале – погружался в дремоту, вздрагивал, просыпался. Утром сел на первый автобус до Западной Виргинии и поехал к дому своего детства, в глубь холмов, взявших его в объятия. Через семь часов автобус, как обычно, затормозил на углу Мейн и Вайн и вскоре с ревом умчался, а Дэвид остался стоять перед продуктовым магазином. На улице было тихо, к телефонному столбу лепилась газета, сквозь трещины тротуара пробивались сорняки. Он работал в этом магазине за питание и комнату на втором этаже, умненький мальчик с гор, приехавший учиться. Мальчик, изумлявшийся колоколам, реву транспорта, домохозяйкам с покупками, школьникам, которые толпились у фонтана и покупали содовую, мужчинам, которые собирались по вечерам, плевались табаком, играли в карты и коротали время за разговорами… Время стерло все это. Многие окна были заколочены досками в красно-черных, смазанных дождями граффити.

Горло Дэвида пылало от жажды. С другой стороны дороги двое мужчин средних лет, один лысый, другой с жидкими седыми лохмами до плеч, играли на крыльце в шахматы. Подняв головы, они с подозрительным любопытством уставились на него, и Дэвид увидел себя их глазами: мятые, грязные брюки, рубашка, в которой он провел целый день и всю ночь, галстука нет, волосы свалялись после беспокойного сна в автобусе. Он был чужак, и не только сейчас – всегда. В комнатушке над магазином, с узкой кроватью, заваленной книгами, Дэвид так тосковал по родным стенам, что едва мог сосредоточиться на учебе, но и когда возвращался в горы, тоска не исчезала. В маленьком дощатом домике родителей, вросшем в холм, часы тянулись медленно, измеряемые постукиванием трубки отца по ручке кресла, вздохами матери, тихими играми сестры. Там, внизу за ручьем, и над ручьем – всюду была жизнь, и всюду, как темный цветок, раскрывало лепестки одиночество.

Дэвид кивнул мужчинам, повернулся и зашагал по дороге, спиной чувствуя их взгляды.

Зарядил дождик, холодный и легкий, как туман. Дэвид с трудом передвигал уставшие ноги. Он думал о своем ярко освещенном кабинете, оставшемся на расстоянии жизни – или мечты – отсюда. Близился вечер. Нора еще на работе, а Пол наверху изливает в музыке свой гнев и одиночество. Дэвида ждут дома, но он не приедет. Позвонит, чуть позже, как только поймет, что, собственно, делает. Можно, конечно, сесть на следующий автобус и уехать домой хоть сейчас. Но почему-то в голове не укладывалось, что та его жизнь существует в одном мире с этой.

На окраине города неровный тротуар начал теряться в траве, пропадая кусками, как точки-тире кода Морзе, а затем полностью исчез. По бокам узкой дорожки тянулись канавы. Дэвид помнил, что они зарастали рыжим лилейником, расползавшимся в разные стороны, как лесной пожар. Он обхватил себя руками, сунув ладони под мышки, чтобы согреться. Здесь пока не кончилась зима, до теплого дождика и сиреней Питтсбурга было еще далеко. Под ногами хрустел слежавшийся наст. Дэвид стукнул ногой по чернеющему снегу на краю канавы, из-под которого торчала сухая трава и мусор.

На местном шоссе пришлось перейти на травянистую обочину: пролетавшие мимо автомобили обдавали грязевой пылью. А когда-то здесь была проселочная дорога, люди слышали машину за несколько миль, и лишь потом она появлялась в поле зрения, причем обычно за ветровым стеклом виднелось знакомое лицо. Автомобиль замедлял ход, останавливался, дверца открывалась, впускала Дэвида. Его знали, как и всю его семью, и после короткой беседы – «Как мама, папа; как сад в этом году?» – повисало молчание. Ни водитель, ни пассажиры не представляли, о чем говорить с мальчиком до того умным, что ему дали стипендию, и чья сестра так больна, что не ходит в школу. В горах, а возможно, и в мире вообще бытовала теория, что за все надо платить – сразу и сполна. Твой двоюродный брат очень красивый, зато ты самый умный. Комплименты, заманчивые, как розы, и так же щетинившиеся шипами. Ты, может, и умный, зато уж урод – смотреть страшно; а ты, конечно, симпатяга, но мозгов у тебя ноль. Компенсация; вселенский баланс. В любом вопросе о его учебе Дэвиду чудилось обвинение (он-то в жизни получил все сразу: мозги, внешность, здоровье), и молчание в машине давило непомерным грузом.

Дорога повернула, затем еще раз: пляшущая дорога Джун. Холмы становились круче, ручьи крохотными водопадами падали вниз, дома встречались все реже и выглядели все бедней. Появились жилые вагончики, тусклые дешевые бусины в зеленой оправе горных склонов – бирюзовые, серебряные, желтые, выцветшие до сметанной белизны. Вот и платан, а вот камень в форме сердца и поворот с тремя вбитыми в землю белыми крестами, увитыми линялыми цветами и лентами. Дэвид свернул и стал подниматься по ручью – своему ручью. Тропинка почти заросла, но не исчезла окончательно.

Он почти час шел к своему старому дому, грязно-серому от непогоды. Крыша просела, местами прохудилась. Дэвид остановился. Он настолько перенесся в прошлое, что почти ожидал увидеть родных – мать с цинковым корытом для стирки, сестру на крыльце – и услышать стук топора из-за угла, где отец обычно рубил дрова. Дэвид уехал в школу, Джун умерла, но родители оставались здесь сколько могли, не в силах расстаться с землей. Но жилось им трудно, потом и отец умер, и мать переехала на север, к своей сестре, – там ей обещали место на автомобильном заводе. Дэвид редко приезжал домой из Питтсбурга, а после смерти отца – ни разу. Здешние места он знал как свои пять пальцев, но от его жизни они были далеки, как луна.

Ветер усилился. Дэвид поднялся на крыльцо. Дверь криво висела на петлях, не закрывалась. Внутри стоял холод, пахло плесенью. Потолок в единственной комнате – спальне, кухне и гостиной сразу – пробит коньком крыши. На стенах мокрые пятна, сквозь щели в досках проглядывали полоски бледного неба. Дэвид раньше помогал отцу с крышей: пот бежал по их лицам мобили обдавали грязевой пылью. А когда-то здесь была проселочная дорога, люди слышали машину за несколько миль, и лишь потом она появлялась в поле зрения, причем обычно за ветровым стеклом виднелось знакомое лицо. Автомобиль замедлял ход, останавливался, дверца открывалась, впускала Дэвида. Его знали, как и всю его семью, и после короткой беседы – «Как мама, папа; как сад в этом году?» – повисало молчание. Ни водитель, ни пассажиры не представляли, о чем говорить с мальчиком до того умным, что ему дали стипендию, и чья сестра так больна, что не ходит в школу. В горах, а возможно, и в мире вообще бытовала теория, что за все надо платить – сразу и сполна. Твой двоюродный брат очень красивый, зато ты самый умный. Комплименты, заманчивые, как розы, и так же щетинившиеся шипами. Ты, может, и умный, зато уж урод – смотреть страшно; а ты, конечно, симпатяга, но мозгов у тебя ноль. Компенсация; вселенский баланс. В любом вопросе о его учебе Дэвиду чудилось обвинение (он-то в жизни получил все сразу: мозги, внешность, здоровье), и молчание в машине давило непомерным грузом.

Дорога повернула, затем еще раз: пляшущая дорога Джун. Холмы становились круче, ручьи крохотными водопадами падали вниз, дома встречались все реже и выглядели все бедней. Появились жилые вагончики, тусклые дешевые бусины в зеленой оправе горных склонов – бирюзовые, серебряные, желтые, выцветшие до сметанной белизны. Вот и платан, а вот камень в форме сердца и поворот с тремя вбитыми в землю белыми крестами, увитыми линялыми цветами и лентами. Дэвид свернул и стал подниматься по ручью – своему ручью. Тропинка почти заросла, но не исчезла окончательно.

Он почти час шел к своему старому дому, грязно-серому от непогоды. Крыша просела, местами прохудилась. Дэвид остановился. Он настолько перенесся в прошлое, что почти ожидал увидеть родных – мать с цинковым корытом для стирки, сестру на крыльце – и услышать стук топора из-за угла, где отец обычно рубил дрова. Дэвид уехал в школу, Джун умерла, но родители оставались здесь сколько могли, не в силах расстаться с землей. Но жилось им трудно, потом и отец умер, и мать переехала на север, к своей сестре, – там ей обещали место на автомобильном заводе. Дэвид редко приезжал домой из Питтсбурга, а после смерти отца – ни разу. Здешние места он знал как свои пять пальцев, но от его жизни они были далеки, как луна.

Ветер усилился. Дэвид поднялся на крыльцо. Дверь криво висела на петлях, не закрывалась. Внутри стоял холод, пахло плесенью. Потолок в единственной комнате – спальне, кухне и гостиной сразу – пробит коньком крыши. На стенах мокрые пятна, сквозь щели в досках проглядывали полоски бледного неба. Дэвид раньше помогал отцу с крышей: пот бежал по их лицам и капал на ладони, молотки взлетали к солнцу в остром аромате свежеструганного кедра.

Дэвид считал, что здесь много лет никто не живет, между тем на старой плите стояла грязная сковородка; жир застыл, но – Дэвид понюхал – не протух. Старую железную кровать в углу закрывало потрепанное, сырое на ощупь лоскутное одеяло – такие когда-то шили его мать и бабушка. На раме кровати лежали доски со сложенными одеялами вместо матраса. Дощатый пол был тщательно выметен, и даже три крокуса стояли в банке на окне.

По дому пробежал ветерок, зашелестев ажурными картинками, вырезанными из бумаги. Они были повсюду: спускались с потолка, висели на окнах, над кроватью. Дэвид обошел комнату, разглядывая их с поминутно возраставшим удивлением. В школе он тоже вырезал снежинки, но тут были невероятно подробные жанровые сцены: ярмарка штата, уютная гостиная с камином, пикник под небом, расцветшим фейерверками. Изящные, четкие, шуршащие, они придавали убогому помещению странную таинственность. Дэвид потрогал резной край картинки, изображавшей повозку с сеном, девочек в шляпках с кружевами, мальчиков в закатанных до колен штанишках. Над кроватью, чуть подрагивая на сквозняке, висели чертово колесо, вертящиеся карусели, машины, едущие по шоссе, хрупкие, как крылья бабочек.

У кого хватило умения и терпения сотворить это чудо? Дэвид подумал о своих фотографиях: он так старался поймать каждое мгновение, а когда изображение появлялось на бумаге, понимал, что все уже давно изменилось. К тому времени успевали пройти часы, даже дни; он и сам становился немного другим. Тем не менее всякий раз, снова, снова и снова, он пробовал удержать ускользающий мир.

Дэвид присел на край жесткого ложа. Голова гудела. Он вытянулся, набросил на себя края сырого одеяла. В окна лился мягкий серый свет. Голый стол, плита, да и сам воздух отдавал плесенью. Газеты, в несколько слоев наклеенные на стены, местами начали отставать. Его семья была очень бедной, все их знакомые были бедными. Не преступление, конечно, но дела ничуть не меняло. Никто ничего не выбрасывал. Старые двигатели, консервные банки, молочные бутылки заполоняли холмы и поляны: своеобразное заклятие, крепостная стена против нищеты и нужды. Когда Дэвид был ребенком, соседский мальчик, Дэниэл Бринкерхофф, забрался в старый холодильник и задохнулся. В памяти Дэвида осталось глухое перешептывание, а потом – тело ребенка на столе в лачуге, практически такой же, как эта, среди зажженных свечей. Мать Дэниэла плакала, что удивляло Дэвида: он был слишком мал и не понимал горя, всей огромности смерти. Но он запомнил, что говорил несчастный отец, потерявший сына, за порогом, на улице, но так, что слышала мать Дэвида: «Почему именно мой мальчик? Он же был здоровый, сильный. Почему не та больная девчонка? Если кому-то суждено умереть, почему не ей?»

Дэвид закрыл глаза. Как тихо. Он стал вспоминать звуки, наполнявшие его лексингтонскую жизнь: шаги, голоса в коридорах, телефонные трели, звон в ушах. Писк пейджера, пробивающийся сквозь бормотание радио в автомобиле, а дома – бесконечная гитара Пола, Нора, с телефонным шнуром вокруг запястья ведущая переговоры с клиентами. Среди ночи опять звонки: его ждут в больнице, надо ехать. И он вставал в темноте и холоде и ехал.

Здесь не так. Только шорох ветра в опавшей листве, а вдали – тихое журчание ручья подо льдом. И стук ветки по стене дома. Дэвид замерз и, приподнявшись, вытянул из-под себя одеяло. Он повернулся, укутываясь плотнее; фотографии в кармане остро кольнули грудь. Его еще несколько минут колотила дрожь, от холода и усталости после долгой дороги. Дэвид прикрыл глаза – всего на пару минут, чуточку отдохнуть. На изнанке век темнели две сливающиеся реки, манящие водовороты. Не упасть, но прыгнуть: тоже выбор.

В окружающей плесневой затхлости чувствовалась нотка чего-то сладкого, сахарного. Его мать покупала сахар в городе. Дэвид почти ощутил во рту вкус именинного пирога, желтого, плотного, сдобного. Взрыв сладости, веселые голоса нижних соседей из домов в лощине, разноцветные платья женщин, шуршащие по высокой траве. Мужчины в темных брюках и сапогах, дети, с бешеной энергией и криками носящиеся по двору. Позже они собирались все вместе и делали мороженое в баке с соляным раствором, ставили под крыльцо, долго морозили, а потом снимали заледеневшую металлическую крышку и щедро накладывали в миски сладкий холодный крем.

Кажется, праздник с мороженым устраивали после рождения, а может, крещения Джун. Сначала она была как все дети, махала в воздухе крохотными ручками, которые задевали его лицо, когда он наклонялся поцеловать сестричку. В тот жаркий летний день они еще веселились; мороженое стыло под крыльцом. Затем прошла осень, зима, а Джун все не садилась. Миновал ее первый день рождения, но она была очень слабенькая, не держалась на ножках. Снова наступила осень, и приехала двоюродная сестра матери с сыном, примерно того же возраста, что и Джун, и тот мальчик не просто ходил – носился с утра до вечера и уже начинал говорить, а Джун только сидела и молча смотрела по сторонам. Вот когда они поняли: что-то не так. Мама, вспомнил Дэвид, провожала взглядом их маленького гостя, и слезы бесшумно текли по ее щекам. Потом она печально вздохнула, отвернулась и пошла к дочери. Это горе, тяжкий камень на сердце, Дэвид всюду носил с собой; от него он пытался избавить Нору и Пола, но лишь породил множество других страданий.

– Дэвид, – сказала в тот день мать, выте-рев слезы тайком от сына, – убери со стола свои бумаги и сходи за дровами и за водой. Сейчас же. Сделай что-нибудь полезное.

Он послушно все выполнил. И они стали жить дальше, день за днем. Замкнулись в себе и даже не ходили в гости, только изредка, на крестины или похороны – до трагедии с Дэни-элом Бринкерхоффом. С тех поминок они возвращались в темноте, пробираясь вдоль дорожки у ручья ощупью, по памяти; отец нес Джун на руках. Мать больше не спускалась с гор до самого своего переезда в Детройт…

* * *

«Так-то вот. И ни фига у тебя не выйдет», – сказал кто-то, и Дэвид, не открывая глаз и не понимая, снится ему это или чудится в завывании ветра, заворочался. Спать мешал не только голос: что-то впивалось в запястья. Дэвид провел сухим языком по небу. Жизнь дома была трудна, они работали дни напролет, и для горя не оставалось ни времени, ни терпения. Надо было жить дальше, и коль скоро разговоры о Джун не могли ее вернуть, то о ней больше никогда не говорили. Дэвид повернулся на бок и опять почувствовал резкую боль в запястьях. От удивления он разлепил веки и обвел сонным взглядом комнату.

Она стояла у плиты. Армейские штаны плотно облегали стройные ноги, немного топорщась на бедрах. Из-под байковой мужской рубашки в черно-зеленую клетку торчал ворот свитера цвета ржавчины с ярко-оранжевыми вплетениями. Руки в перчатках с отрезанными пальцами сноровисто колдовали над сковородкой, где шипела яичница. Снаружи уже стемнело – он долго проспал, – в комнате горели свечи, их желтое пламя смягчало все вокруг и заставляло кружиться подвески-аппликации.

Со сковородки брызнул жир, рука девушки взметнулась к лицу. Несколько минут Дэвид, не двигаясь, наблюдал за ней, вбирая взглядом все детали: черные ручки плиты, которые его мать так старательно начищала, и обгрызенные ногти этой девчушки, и трепетание огненных язычков на фоне темного окна. Девушка потянулась к полке над плитой, за солью и перцем, и Дэвид залюбовался игрой света и тени на ее коже и волосах, ее природной грацией.

Жаль, фотоаппарат остался в гостиничном сейфе.

Дэвид попытался сесть, но запястья снова ожгла боль. Недоумевая, он повернул голову и понял, что привязан к кровати: прозрачным шифоновым шарфом к одной стойке, веревками от швабры – к другой. Она уловила движение у себя за спиной, обернулась, легко похлопывая по ладони деревянной ложкой, и объявила:

– Сейчас вернется мой друг.

Дэвид откинул голову на подушку. Девушка была худенькая, не старше, а то и моложе Пола. Одна, в заброшенном доме. Бродяжка. Интересно, что у нее за друг и не пора ли уже испугаться?

– Как тебя зовут? – спросил Дэвид.

– Розмари, – ответила она и, почему-то встревожившись, прибавила: – Хочешь верь, хочешь нет.

– Розмари, – повторил он, представив куст, похожий на сосну, с ароматными игольчатыми листочками, который Нора посадила на солнечном месте, – окажите любезность, развяжите меня.

– Не-а! – быстро, весело ответила она. – Ни за что.

– Я очень хочу пить, – сказал он.

Она остановила на нем настороженный взгляд карих с вишневым оттенком глаз и вышла за дверь, впустив в дом острый клин холодного воздуха, от которого затрепетали все аппликации. Вернулась она с водой из ручья в металлической кружке.

– Спасибо, Розмари. Вот только я не умею пить лежа.

С минуту она возилась у плиты с яичницей, затем порылась в ящике, достала пластиковую соломинку, явно из какой-нибудь забегаловки, с одного конца грязную, и сунула ее в кружку:

– Коли и вправду жажда замучила – и это сойдет.

Дэвид стал шумно втягивать в себя воду – пить так хотелось, что он почти не чувствовал земляной взвеси в воде. Девушка приподняла сковородку, ловко тряхнула, сбросив яичницу на синюю, в мелких сколах, эмалированную тарелку, уселась за стол и принялась ужинать, точным движением указательного пальца левой руки загоняя кусочки яйца на пластиковую вилку. На Дэвида она не обращала внимания, словно того вообще тут не было. Почему-то в этот момент он догадался, что «друга» она придумала.

Дэвид пил, пока в соломинке не захлюпала жижа.

– Когда-то я жил в этом доме с родителями, – сообщил он. – Собственно, я по сей день им владею. У меня в сейфе документы. Так что, если официально, вы вторглись в чужое жилище.

Девушка улыбнулась и аккуратно положила вилку на середину тарелки.

– В смысле – приехал востребовать свое имущество? Официально? – передразнила она.

На ее волосах, щеках отражалось мерцание свечей. Несмотря на юность, в ней было нечто сильное, яростное, какая-то одинокая решимость.

– Нет. – Дэвид подумал о своем странном путешествии, которое началось с обычного утра в Лексингтоне (Пол, никак не желавший вылезать из ванной, хмурая Нора с дымящейся чашкой кофе перед чековой книжкой), продолжилось выставкой и рекой и вот куда его привело.

– Тогда зачем явился? – Девушка отодвинула тарелку к центру стола. У нее были загрубевшие пальцы, обломанные ногти. Удивительно, что они могли создать изящные, сложные поделки, заполнявшие комнату.

– Меня зовут Дэвид Генри Маккалистер. – Настоящее имя. Как долго его никто не произносил.

– Не знаю никаких Маккалистеров, – отрезала она. – И вообще, я не здешняя.

– Сколько тебе лет? – спросил он. – Пятнадцать?

– Шестнадцать, – уточнила она. А затем твердо добавила: – Шестнадцать, двадцать или сорок – выбирай, как больше нравится.

– Шестнадцать, – повторил Дэвид. – У меня сын старше тебя. Его зовут Пол.

«И дочь», – добавил он безмолвно.

– Правда? – равнодушно отозвалась она, вновь берясь за вилку.

Дэвид наблюдал, как она ест, деликатно откусывая и тщательно прожевывая кусочки, и вдруг перенесся в прошлое, когда смотрел на Джун, которая точно так же ела яйца. Ближе к концу ей все труднее было сидеть за столом, но она упрямо каждый вечер ужинала вместе со всеми. Лампа освещала ее тусклые волосы и устало, с размеренной грацией двигавшиеся руки.

– Может, все-таки развяжешь меня? – тихо попросил он хриплым от волнения голосом. – Я врач. Не опасен.

– Размечтался.

Она отнесла тарелку к раковине и потянулась к полке за мылом, повернувшись к Дэвиду боком. «Беременна! – потрясенно осознал Дэвид. – Срок… пять месяцев максимум».

– Послушай, я действительно врач. Визитка в бумажнике, посмотри и убедись.

Она не ответила, вымыла тарелку и вилку, тщательно вытерла руки полотенцем. «Что за странная штука жизнь, – подумал Дэвид. – Надо же – снова оказаться в доме, где я был зачат, родился и вырос. И быть привязанным к собственной старой кровати девочкой, почти ребенком, такой грозной и далеко не невинной».

Она подошла, достала из его кармана бумажник и стала поочередно выкладывать на стол вещи: деньги, кредитные карточки, клочки бумажек с записями.

– Здесь написано: фотограф. – Она рассматривала визитку в неверном пламени свечей.

– И фотограф тоже, – кивнул он. – Читай дальше.

– Ладно, – бросила она через мгновение, изучив удостоверение личности. – Ты врач. И чего? Мне-то что с того?

Из перетянутых резинкой волос выбилось несколько прядей; она привычно сдула их со щеки.

– Я врач – значит, не причиню тебе зла. Первая заповедь: не навреди. Слышала?

Она кинула на него быстрый, оценивающий взгляд. Хмыкнула.

– Плавали – знаем. Все так говорят. А сами только и норовят что навредить.

Он разглядывал ее небрежную прическу, ясные темные глаза.

– У меня тут фотографии, Розмари… – Он дернул плечом, сквозь карман рубашки почувствовав острый край конверта. – Пожалуйста, посмотри. Это моя дочь, примерно твоего возраста.

Когда Розмари сунула руку в его карман, он вдохнул ее тепло и естественный, чистый запах. «Откуда же взялся тот сахаристый аромат?» – подумал он, вспоминая свой сон и поднос пирожных со взбитыми сливками, который пронесли мимо него на открытии выставки.

– Как ее зовут? – поинтересовалась Розмари, по очереди рассмотрев фотографии.

– Феба.

– Феба. Она симпатичная. В честь мамы назвали?

– Нет. – Дэвид вспомнил ночь, когда родились его дети, как Нора произнесла имена – и отключилась. Каролина услышала, запомнила и выполнила ее желание. – В честь двоюродной бабушки с материнской стороны. Я ее даже не знал.

– А меня назвали в честь обеих бабушек, – тихо произнесла Розмари. Темная прядь опять упала на ее бледную щеку, и она резко отвела ее назад; палец в перчатке задержался около уха, и Дэвид почему-то представил ее у другого стола, под другой лампой, в окружении семьи. Ему захотелось обнять ее, отвести домой, защитить. – Роза – с папиной стороны, Мари – с маминой.

– Твои родные знают, где ты? – спросил Дэвид.

Розмари мотнула головой:

– Я к ним не вернусь. – В ее голосе странно сплетались тоска и злость. – Никогда. Не могу.

Она сидела за столом, сжимая кулаки, с мрачным, тревожным лицом, и выглядела совсем-совсем юной.

– Почему? – спросил он.

Вновь мотнув головой, она постучала пальцем по фотографии Фебы:

– Говорите, она моего возраста?

Думаю, да. Тебе сколько? Она родилась шестого марта 1964-го.

– А я в феврале 1966-го. – Розмари положила снимок на стол. Ее руки немного дрожали. – Мама собиралась позвать гостей на мое шестнадцатилетие. Она у меня такая, знаете ли, любительница розовых оборочек.

Розмари сглотнула и уставилась в темное окно. Дэвиду хотелось утешить ее, как он часто хотел утешить других – Джун, свою мать, Нору, – но не мог, ни тогда, ни сейчас. Движение и неподвижность: в этом было нечто важное, требовавшее осмысления, но голова отказывалась соображать. Он будто застыл на одной из своих фотографий, в судьбоносном и очень болезненном моменте своей жизни. Он лишь однажды плакал по Джун: на склоне горы, на сыром вечернем ветру, когда стоял рядом с матерью над свежей могилой, одной рукой держал перед собой Библию и читал молитву. Мать тоже плакала и с того дня люто ненавидела ветер, а потом они спрятали горе поглубже и зажили дальше. Таков был порядок вещей, и никто его не оспаривал.

– Феба – моя дочь, – заговорил он, поражаясь сам себе, но не имея сил сопротивляться потребности рассказать свою историю, раскрыть секрет, который хранил столько лет. – Я не видел ее с момента рождения. – Дэвид помолчал, но все же заставил себя продолжить: – Я отдал ее, потому что у нее синдром Дауна. Я от нее отказался. И об этом никто не знает.

Розмари ожгла его потрясенным взглядом.

– По-моему, это и называется «навредить», – сказала она.

Дэвид кивнул.

Оба долго молчали. Куда бы Дэвид ни посмотрел, все напоминало ему о родных: о теплом дыхании Джун на его щеке, о пении матери, раскладывавшей на столе чистое белье, о рассказах отца, звучавших в этих стенах. Никого теперь нет с ним, и дочери тоже. По старой привычке он пытался задушить отчаяние, но слезы текли по щекам, их нельзя было остановить. Он плакал о Джун и о том мгновении, когда Каролина Джил взяла Фебу и вышла из кабинета, а он смотрел ей вслед. Мрачная Розмари была безмолвна и неподвижна. Один раз они встретились глазами, и Дэвид не отвел взгляда: миг странной, но безусловной близости. Он вспомнил Каролину, наблюдавшую за ним с порога, пока он спал, ее лицо, такое открытое от любви к нему. Вчера он мог выйти вместе с ней из музея и вернуться в ее жизнь, но и эту возможность упустил.

– Извини, – пробормотал он, стараясь взять себя в руки. – Просто я очень давно здесь не был.

Розмари не ответила. Вполне возможно, сочла его безумцем.

– Когда ждешь ребенка?

Ее темные глаза удивленно расширились.

– Примерно через пять месяцев.

– Твой парень остался там, дома? – тихо произнес Дэвид. – Он не хотел ребенка?

Она отвернулась, но Дэвид успел заметить слезы, блеснувшие в глазах.

– Прости, – сразу сказал он. – Я не хотел лезть в душу.

Она еле заметно покачала головой:

– Ничего страшного. Ерунда.

– Где он? – по-прежнему тихо спросил Дэвид. – И сама ты откуда?

– Из Пенсильвании, – после длительной паузы ответила Розмари. По ее тяжелому вздоху Дэвид понял – узнав о трагедии его жизни, она готова поделиться своей. – Из-под Харрисбурга. У меня тут в городе жила тетя, мамина сестра, Сью Уоллис. Она уже умерла. Когда я была маленькая, мы сюда часто приезжали, гуляли по горам. Ваш дом всегда стоял пустой, и мы, дети, залезали внутрь, играли. Замечательное было время, самое лучшее. Вот я и решила приехать сюда.

Он кивнул, вспоминая шуршащую тишину леса. Сью Уоллис. Что-то шевельнулось в памяти: женщина, поднимающаяся на холм, с персиковым пирогом под полотенцем.

– Развяжи меня, – почти шепотом попросил Дэвид.

Она горько рассмеялась и вытерла глаза.

– С какой стати? Кругом ни души. Я ж не идиотка.

Розмари встала, взяла с полки над плитой ножницы, маленькую стопку бумаги и принялась за работу. Крошечные белые обрезки полетели на пол. Сквозило. Язычки свечей трепетали на ветру. Лицо Розмари было твердо, сосредоточенно, решительно; она ушла в себя, совсем как Пол, когда он играл, отгораживаясь от мира Дэвида в поисках иного, собственного. Лезвия ножниц щелкали, на щеке Розмари дергалась мышца. До сих пор Дэвиду не приходило в голову, что и она может быть для него опасна.

– Очень красиво, – похвалил он.

– Бабушка Роз научила. Называется sche-renschnitte. Она выросла в Швейцарии, там, наверное, все так умеют.

– Бабушка, должно быть, переживает из-за тебя.

Она умерла. В прошлом году. – Розмари помолчала, сосредоточенно вырезая. – Мне нравится это занятие. Успокаивает. И о бабушке напоминает.

Дэвид кивнул.

– Ты с самого начала знаешь, что получится? – поинтересовался он.

– Бумага подсказывает. Я не придумываю картинки. Скорее, нахожу.

– Находишь. – Дэвид опять кивнул. – Это я понимаю. С фотографией так же. Все уже есть, надо только отыскать.

– Вот именно. – Розмари повернула лист бумаги.

– Что ты собираешься со мной делать? – спросил он.

Она молчала, продолжая сосредоточенно работать.

– Я сейчас описаюсь.

Он надеялся шокировать ее и тем самым расшевелить, к тому же то была истинная правда. Розмари скосила на него глаза, отложила бумагу, ножницы и молча вышла из дома. Дэвид слышал, как она ходит снаружи, в темноте. Вскоре она вернулась с пустой банкой из-под арахисового масла.

– Слушай, Розмари, – воззвал он. – Пожалуйста, развяжи меня.

Она поставила банку и снова взялась за ножницы.

– Как можно отдать своего ребенка? – вдруг спросила она.

На кончиках ножниц играли блики. Точно так же сверкал скальпель в его руке во время операции. Дэвид вспомнил, как той ночью будто выплыл из собственного тела и сверху наблюдал за событиями, от которых его жизнь пришла в движение. Одно влекло за собой другое; двери, прежде не существовавшие, открывались, другие закрывались, и вот, наконец, он очутился здесь, перед незнакомой девочкой, которая ищет картину в листе бумаги и ждет от него ответа, а ему нечего сказать и некуда уйти.

– Ты что же, хочешь отдать ребенка, Розмари?

– Ни за что. Я никогда этого не сделаю! – с яростной решимостью воскликнула она.

Кто-то ведь виноват в том, что с ней случилось, кто-то, выбросивший ее как мусор: хочешь – плыви, не хочешь – тони. Беременная в шестнадцать лет, одна, в заброшенном доме.

– Я понял, что совершил ошибку, – признался Дэвид. – Но было уже слишком поздно.

– Слишком поздно не бывает.

– Тебе всего шестнадцать, – сказал он. – Иногда, поверь мне, бывает.

Ее лицо на миг посуровело, но она не ответила, и в наступившем молчании снова заговорил Дэвид. Он хотел все объяснить и начал с метели, своего потрясения, блестящего скальпеля, безжалостного света. Рассказал, как висел над самим собой и следил за собственными действиями. Как вот уже восемнадцать лет каждое утро просыпается с мыслью, что сегодня, именно сегодня попытается все исправить. Но Каролина исчезла вместе с Фебой, ему не удавалось разыскать дочь, – так как же он мог признаться Норе? Его тайна коварной лианой опутала и душила их брак. Первое время Нора много пила, а потом стала заводить романы – с мерзким типом с пляжа, потом с другими; он пытался не замечать, прощал, зная, что, по сути, сам во всем виноват. И щелкал снимок за снимком в надежде остановить время или создать изображение такой силы, что оно затмит в памяти то мгновение, когда он передал свою дочь в руки Каролины Джил.

Его голос взлетал и падал. Начав рассказывать, он уже был не в состоянии замолчать. Разве можно остановить дождь, водопад, рыбу подо льдом ручья, навязчиво мелькающую перед глазами и ускользающую, как воспоминание? Он отдал дочь Каролине Джил, и этот поступок через многие годы привел его сюда, к девочке, двигавшейся по своей траектории. Ради чьего-то минутного удовольствия она решилась сказать «да» на заднем сиденье машины или в темноте пустого дома, а потом встала и поправила одежду, не сознавая, что один краткий миг уже сформировал ее жизнь.

Она безостановочно щелкала ножницами и слушала. Ее молчание освобождало Дэвида. Он говорил, и его речи заливали старый дом, как река, как ливень, с такой силой, что их поток было не остановить. В какой-то момент он заплакал, и слез тоже было не остановить. Розмари не поддакивала и не осуждала. Дэвид говорил, пока не иссякли слова.

Розмари по-прежнему молчала. Так же молча поднялась. Блеснули ножницы; наполовину вырезанная картинка слетела со стола. Дэвид закрыл глаза, в страхе перед гневом ее взгляда.

Шаги; затем холодное скольжение металла по коже.

Боль в запястьях ушла. Дэвид приоткрыл глаза и увидел, что Розмари медленно отступает. Ее глаза, блестящие и настороженные, были прикованы к его лицу.

– Ладно, – сказала она. – Свободен.

III

– Пол! – крикнула мать.

Ее каблучки исполнили стаккато на полированных ступенях лестницы – и вот она уже появилась в дверях, стройная и стильная, в темно-синем костюме с узкой юбкой и накладными плечами. Чуть разомкнув веки, Пол увидел свою комнату ее глазами: одежда расшвыряна по полу, завалы альбомов и нотных листов, гитара в углу.

Мать покачала головой и вздохнула.

– Пол, вставай, – сказала она. – Немедленно.

– Я заболел, – театрально прохрипел он, натягивая на голову тонкий плед.

Сквозь рыхлое плетение ткани он все равно видел ее укоризненную, руки в бедра, позу. Солнечные лучи подсвечивали ее волосы, только вчера колорированные, искрящиеся рыжим и золотым. Пол слышал, она описывала по телефону Бри новомодную процедуру: пряди волос заворачивают в фольгу и сушат горячим воздухом.

Она как раз готовила соте и говорила вроде бы спокойно, хотя глаза были красными от недавних слез. Отец пропал – три дня ни слуху ни духу. А вчера вечером появился как ни в чем не бывало, и разговор родителей на повышенных тонах несколько часов доносился с первого этажа.

– Ну вот что, – сказала сейчас мать, взглянув на часы. – Держу пари, ты здоровей меня. Мне бы тоже хотелось проспать весь день. Бог свидетель, до чего хотелось бы. Но у меня нет такой возможности, и у тебя тоже. Поэтому вставай и одевайся. Я подброшу тебя до школы.

– Горло прямо горит, – как можно убедительней просипел он.

Мать заколебалась, вздохнула, и он понял, что выиграл.

– Только дома – так уж дома, – предупредила она. – Никаких репетиций с этим вашим квартетом. И еще – слушай меня! – наведи порядок в своем свинарнике. Я серьезно, Пол. У меня и без того хлопот довольно.

– Заметано, – каркающим голосом ответил он. – Все будет в лучшем виде.

– Мне тоже тяжело, поверь, – после паузы произнесла Нора. – Я бы осталась с тобой, но обещала отвезти Бри к врачу.

Он приподнялся на локте, уловив тревожный тон матери.

– Ничего серьезного?

Мать отвела глаза.

– Надеюсь. Просто нужно сделать кое-какие анализы, а она боится. Что естественно. Я обещала поехать с ней еще на прошлой неделе. До истории с отцом.

– Все нормально, – не забывая хрипеть, успокоил ее Пол. – Конечно, поезжай. Я справлюсь. – Он говорил уверенно, но втайне самую капельку надеялся, что она все же останется с ним.

– Я недолго. И сразу домой.

– А где папа?

Она покачала головой:

– Понятия не имею. Не здесь. Впрочем, что тут удивительного?

Пол не ответил, лег обратно и закрыл глаза. Ничего удивительного, подумал он.

Мать легко коснулась ладонью его щеки, но он не пошевелился, и она ушла, оставив на его лице прохладу своих пальцев. Хлопнула входная дверь, из холла донесся голос Бри. За последние несколько лет мать и Бри так сблизились, что и внешне стали очень похожи: Бри тоже коло-рировала волосы и ходила с портфелем. По-прежнему решительная, цельная, рисковая личность, она советовала Полу слушаться своего сердца и подавать документы в Джуллиард. Бри все любили – за бесшабашность, за щедрость души. Она очень помогала Норе с туристической фирмой и не раз на памяти Пола говорила, что они с Норой – силы, дополняющие друг друга. Пол и сам это видел. Бри и его мать существовали, как пункт и контрапункт, одна была невозможна без другой, и обе тянули свою партию. Сейчас их голоса, сплетаясь, пару раз перепорхнули туда и обратно, затем послышался невеселый смех матери, дверь снова хлопнула. Он сел, потянулся. Свобода.

В доме было тихо, лишь негромко тикал счетчик горячей воды. Пол спустился вниз, открыл холодильник и, стоя в его прохладном свете и пальцами таская макароны с сыром из формы для запекания, выискивал взглядом, что бы такое еще съесть. М-да, не густо. В морозилке – лишь полдюжины упаковок мятных пластинок в шоколаде. Он сунул в рот горсть тонких ледяных дисков, запил молоком прямо из пакета. Проглотил еще горсть и, помахивая пакетом, прошел через гостиную – на диване ровной стопкой лежало постельное белье отца – в кабинет.

Девушка была здесь, спала. Пол отправил в рот еще один диск и, смакуя медленно тающий шоколад и мятную начинку, рассматривал незнакомку. Вчера вечером, прислушиваясь из своей комнаты к резким голосам родителей, он переживал из-за их ссоры, но и радовался, что жгучего комка, который вставал в горле при мысли об отце, погибшем, пропавшем навсегда, больше нет. Пол тогда вылез из постели и хотел спуститься, но на площадке замер при виде немыслимой сцены: усталый, грязный, заросший, нечесаный отец в рубашке, когда-то, видимо, белой, в мятых брюках от костюма, заляпанных глиной; мать в персиковом атласном халате и шлепанцах, в воинственной позе скрестившая руки на груди, со злобным прищуром, – и незнакомая девушка в распахнутом большом, не по размеру, черном пальто, замершая в дверях и вцепившаяся пальцами в края рукавов. Ссoрa родителей набирали силу. Девушка подняла глаза к потолку, как бы отстраняясь от скандала, и встретилась взглядом с Полом. Он отметил бледность на растерянном лице, уши на редкость изящной лепки, поразился усталости в вишнево-карих глазах – и едва сдержал порыв сбежать вниз и обнять незнакомку.

– Пропадаешь на целых три дня, – возмущалась мать, – и заявляешься домой в таком… господи, ты только посмотри на себя, Дэвид… жутком виде, и к тому же с беременной девицей. И я должна взять ее в дом, не задавая вопросов?

Девушка поморщилась и отвела глаза. Взгляд Пола невольно скользнул к ее животу. Под пальто ничего не разглядишь, но она, будто защищая, приложила к нему ладонь, и Пол заметил легкую выпуклость под свитером. Он затаился. Ссора продолжалась, кажется, бесконечно. В итоге мать умолкла и, поджав губы, вытащила из шкафа простыню, подушку, одеяло и швырнула вниз, отцу. А тот очень официально взял девушку под локоть и провел в кабинет.

Сейчас она спала на разложенном диване, повернув набок голову и закинув на подушку руку. Пол смотрел, как подрагивают ее веки, медленно поднимается и опускается грудь. Девушка лежала на спине, и живот был заметнее, чем вчера. Плоть Пола отреагировала сразу, и он вздрогнул. С марта он уже шесть раз занимался сексом с Лорен Лобельо. Она давно торчала на репетициях квартета и пялилась на него, не заговаривая: смазливая, стройненькая, хоть и чудила. Как-то раз она дождалась, пока другие участники группы разойдутся, и осталась наедине с Полом в тишине гаража. На бетонном полу танцевали солнечные зайчики. Лорен, конечно, со странностями, но сексуальная, черноглазая, с длинными густыми волосами. Она стояла у стены с инструментами; Пол сидел напротив в старом плетеном кресле, подкручивал струны гитары и гадал, рискнуть ли подойти к ней и поцеловать.

Но Лорен сама прошла через гараж, застыла прямо перед ним – его сердце толкнулось в ребра – и скользнула к нему на колени. Ее юбка задралась, обнажив стройные белые ноги. Про нее так и говорили: Лорен Лобельо даст, если положит на тебя глаз. Пол еще сомневался, что это правда, а между тем – пожалуйста: его руки уже под ее футболкой, и в каждую ладонь легла теплая, мягкая грудь.

Не надо бы этого делать, но тут уж как с падением: если полетел, сам не остановишься. Она по-прежнему околачивалась с ними в гараже, только теперь воздух был заряжен энергией секса, и, когда они оставались одни, Пол бросался к ней и начинал целовать, скользя ладонями вверх по атласной коже ее спины. Девушка на диване вздохнула, пошевелила губами. «Гляди, как бы за решетку не загреметь», – предупреждали насчет Лорен друзья, особенно Дюк Мэдисон, которому в прошлом году пришлось бросить школу и жениться на своей подружке. У него больше не было времени играть на фортепьяно, а если и выдавался случай, бедняга то и дело затравленно косился на часы. «Залетит – и привет, считай, это тебя поимели».

Пол не отводил глаз от спящей девушки: бледное лицо, длинные темные волосы, россыпь веснушек. Кто она такая? Его педантичный отец, предсказуемый как часы, вдруг взял и исчез. На второй день мать позвонила в полицию, но там ее не приняли всерьез, все отпускали пикантные шуточки – до тех пор, пока в гардеробе питтсбургского музея не нашли портфель отца, а в гостинице, где он останавливался, – его чемодан и фотоаппарат. Полиция засуетилась. Отца видели на вернисаже, он спорил с какой-то темноволосой женщиной, как оказалось, художественным критиком. Ее отзыв о выставке – нелицеприятный, надо сказать, – был напечатан в питтсбургской газете.

– Личных тем не касались, заявила копам критикесса.

А вчера вечером в замке вдруг повернулся ключ, и отец вошел в дом вместе с беременной девушкой, с которой, по его словам, только-только познакомился. Он никак не объяснил ее присутствия, лишь коротко бросил, что ей нужна помощь.«Помощь бывает разная, – заметила мать. Она говорила о девушке так, словно та, в своем огромном пальто, не стояла здесь же, в холле. – Можно дать денег или устроить в центр поддержки матерей-одиночек. Но нельзя пропадать несколько дней без единой весточки, а потом явиться домой с незнакомым человеком. Боже мой, Дэвид, ты что, совсем ничего не понимаешь? Мы подняли на ноги полицию! Думали, ты умер!»

«Быть может, я и умер», – сказал отец, и этот странный ответ заставил мать замолчать, а Пола – окаменеть на лестнице.

Сейчас девушка безмятежно спала, ни о чем не тревожась, а внутри нее, в темных водах, плавал и рос ребенок. Пол легонько коснулся ее волос – и уронил руку. Вдруг захотелось прижаться к ней, обнять. Не так, как с Лорен, не ради секса; ему просто хотелось быть рядом, ощущать ее тепло. Хотелось проснуться около нее, провести рукой по выпуклости живота, дотронуться до лица, взять за руку.

Расспросить, что она знает про его отца.

Она вдруг распахнула глаза и секунду смотрела на него невидяще. Затем быстро села, запустила пальцы в волосы. Она спала в его старой синей футболке с надписью «Дикие Коты Кентукки», пару лет назад он в ней бегал. У девушки были длинные, тонкие руки. Пол мельком увидел подмышку с короткими волосками и гладкую выпуклость груди.

– Что смотришь? – Она опустила ноги на пол.

Он помотал головой, не находя слов.

– Ты – Пол, – сказала девушка. – Отец про тебя рассказывал.

– Да? – Пол ненавидел себя за жадное, жалкое любопытство в голосе. – И что именно?

Она пожала плечами, отбросила волосы на спину, встала с дивана.

– Дай вспомнить. Ты упрямый. Отца ненавидишь. И ты – гитарный гений.

Жар бросился Полу в лицо. Ему-то казалось, что отец не замечает его, точнее, замечает лишь то, что не соответствует ожиданиям.

– Как это – я ненавижу? – пробормотал он. – Все ровно наоборот.

Она наклонилась, сложила постельное белье и села с ним в руках, оглядываясь по сторонам.

– Красиво у вас, – произнесла она. – Когда-нибудь и у меня будет такой дом.

Пол едва успел проглотить смешок.

– Ты ж беременная, – сказал он. Перед ним сидел его олицетворенный страх, тот, что терзал его всякий раз, когда он, дрожа, не в силах сопротивляться всепоглощающему желанию, шел через гараж к Лорен Лобельо.

– Точно, беременная. И что? Не мертвая же.

Она говорила с вызовом, но по ее голосу Пол догадался, что она очень боится, совсем как он, когда просыпается среди ночи от сна о Лорен. Теплая, шелковистая, Лорен из сна что-то шептала ему на ухо, и он знал, что не может остановиться, хотя их, совершенно очевидно, несет к катастрофе.

– Pзница невелика, – заявил он.

Она глянула на него так, будто он ее ударил; глаза наполнились слезами.

– Прости, – сказал он. – Ляпнул не подумав.

Она уже всерьез плакала.

– Что ты тут забыла? – рявкнул он, злясь и на ее слезы, и вообще на ее присутствие. – В смысле – кто ты такая, чтобы лезть к моему отцу и к нам в дом?

– Никто! – Слезы вмиг высохли, она ощетинилась. – И я к вам не просилась. Твой отец сам меня потащил.

– Чушь какая-то. С чего вдруг?

Она пожала плечами:

– Понятия не имею. Я жила в старом доме, где он вырос. Он сказал, что мне больше нельзя там оставаться. Дом ведь его, верно? Мне-то крыть нечем. Утром мы пошли в город, он купил билеты на автобус, вот мы и приехали. Чтоб им провалиться, этим автобусам. Тыщу пересадок пришлось сделать.

Она завязала волосы в хвост на затылке, и Пол вновь невольно залюбовался ее изящными ушками. Интересно, отец тоже считает ее симпатичной?

– В каком еще старом доме? – переспросил Пол хмуро, ощутив странный укол в груди.

– Говорю же, где он вырос. Я там последнее время жила. Больше некуда было податься. – Она опустила глаза.

Пол съежился от какого-то неясного чувства. Зависти? К тому, что этот заморыш с ушками побывал в дорогом для его отца месте, которое Пол никогда не видел? Как-нибудь с тобой съездим, обещал отец, но годы шли, а он больше не заговаривал об этом. Между тем Пол не мог забыть, как отец сидел посреди своей разгромленной фотолаборатории и осторожно, одну за другой, собирал фотографии. Это моя мать, Пол, твоя бабушка. У нее была трудная жизнь. И у меня была сестра, ты не знал? Ее звали Джун. Она хорошо пела, любила музыку, как ты. Пол до сих пор помнил запах отца в то утро – аромат свежести и одеколона; он уже собрался в больницу и все-таки сидел на полу в темной комнате и разговаривал с сыном, в кои веки забыв о работе. И делился с Полом самым личным.

– Мой отец – врач, – сообщил Пол. – Он любит помогать людям.

Девушка кивнула, и взгляд ее исполнился… жалостью к нему, внезапно осознал Пол. Раскаленные иглы гнева пронзили его до самых кончиков пальцев.

– В чем дело? – процедил он. Она покачала головой:

– Ни в чем. Ты прав. Мне нужна была помощь. И он помог.

Прядь волос, темная с рыжиной, выбилась из хвоста и упала ей на лицо. Пол вспомнил, какие мягкие у нее волосы, как он трогал их, пока она спала, такая безмятежная и теплая, и с трудом подавил желание протянуть руку и убрать прядь ей за ухо.

– У отца была сестра!

Полу почудился тихий ровный голос отца, рассказывающего семейную историю. Может, все она врет, эта беременная девчонка, про встречу с его отцом в старом доме?

– Знаю. Джун. Она похоронена на склоне горы рядом с домом. Там мы тоже были.

Иглы гнева проникли глубже, Пол часто, прерывисто задышал. Почему его злит, что она это знает? Какая ему разница? И все же он кривился, представляя, как она вслед за его отцом поднимается на какую-то гору, к месту, которого он в жизни не видел.

– Ну и что? – выпалил он. – Ну и что, что вы там были, что с того?!

Она хотела ответить, но передумала, повернулась и направилась к кухне. Длинный хвост при каждом шаге бился о спину. У нее были прямые, изящные плечи, и она шла медленно, с осторожной грацией танцовщицы.

– Подожди! – крикнул Пол, но, когда она оглянулась, он не знал, что сказать.

– Мне нужно было где-то остановиться, – тихо произнесла она. – Больше тебе обо мне знать нечего, Пол.

Он проводил ее взглядом. Она исчезла в кухне. Он слышал, как открылась и закрылась дверца холодильника. Пол отправился наверх и достал из нижнего ящика стола папку с фотографиями, которые хранил после того памятного разговора с отцом.

Сунув папку под мышку, он прихватил гитару и вышел на крыльцо, без рубашки, босой. Сел на качели и начал играть, поглядывая на девушку, бродившую по дому: из кухни в гостиную, оттуда в столовую. Она съела йогурт и долго стояла перед книжными полками матери, пока наконец не вытащила какой-то роман и не устроилась с книжкой на диване.

Музыка успокаивала Пола как ничто другое. Он попадал в иную реальность, где его руки двигались сами собой, зная, какой струны коснуться. Прозвучала последняя нота, и Пол замер с закрытыми глазами, позволив мелодии раствориться в воздухе.

Никогда больше. Ни этой музыки, ни этого момента, никогда, никогда не будет.

– Ух ты!

Он открыл глаза. Девушка стояла, прислонившись к дверному косяку. Она вышла на крыльцо со стаканом воды и села.

– Твой отец прав, – протянула она. – Потрясающе!

– Спасибо. – Он опустил голову, скрывая довольную улыбку, и взял аккорд. Музыка освобождала его, гнев исчез. – А ты как? Играешь?

– Нет. Хотя училась на пианино.

– У нас есть пианино, – Пол кивнул на дверь, – пойдем.

Она улыбнулась, но улыбка не затронула глаз.

– Я не в настроении. И потом, ты действительно очень-очень хорошо играешь. Как настоящий профессионал. Мне было бы стыдно при тебе барабанить «К Элизе» или что-нибудь в том же духе.

Он улыбнулся:

– «К Элизе». Знакомая штука. Можем сыграть дуэтом.

– Дуэтом, – кивая, повторила она и слегка нахмурилась. Затем подняла глаза и спросила: – А ты единственный ребенок?

Он удивился:

– И да и нет. То есть у меня была сестра-близнец. Она умерла.

– Ты о ней когда-нибудь думаешь?

– Конечно. – Он смутился и отвел взгляд. – Вернее, не то чтобы о ней, я ее не знал. О том, какой она могла быть.

Он вспыхнул – надо же, разоткровенничался с девчонкой, которая свалилась к ним как снег на голову и к тому же бесила его.

– Вот так вот, – сказал он. – Теперь твоя очередь. Расскажи о себе. Что-нибудь, чего не знает мой отец.

Розмари испытующе посмотрела на него.

– Я не люблю бананы, – выдала она в конце концов. Он засмеялся, а следом за ним и она. – Нет, правда, не люблю. Что еще? В пять лет я упала с велосипеда и сломала руку.

– Я тоже, – ответил Пол. – Тоже сломал руку, в шесть лет. Упал с дерева. – Он вспомнил, как его подняли с земли и как сияло небо, пока отец нес его к машине, – небо, полное солнца и листвы. – Слушай-ка! Хочу тебе кое-что показать.

Он отложил гитару и взял тонкую стопку черно-белых фотографий.

– Это то самое место? – спросил он, протягивая ей одну из них. – Где ты встретилась с моим отцом?

Она взяла снимок, рассмотрела, кивнула:

– Да. Только там теперь все по-другому. Здесь симпатичный домик – видишь, цветочки на окнах, занавесочки. А сейчас там никто не живет, окна разбиты, ветер гуляет. Когда я была маленькая, мы забирались туда с двоюродными братьями и сестрами. Нас отпускали играть на холмах, и мы договорились, что это будет понарошку наш домик. Братья нас пугали – вроде там водятся привидения, а мне он всегда нравился. Даже не знаю почему. Бывало, я забиралась туда и мечтала, кем стану, когда вырасту.

Пол забрал фотографию и, как много раз прежде, стал разглядывать людей перед домом, словно надеясь узнать от них все о своем отце.

– О таком ты не мечтала, – сказал он через некоторое время, поднимая глаза.

– Нет, – тихо отозвалась она, – никогда.

Пару минут оба молчали. Солнце косо пробивалось сквозь кроны деревьев и бросало тени на крашеный пол крыльца.

– Твоя очередь, – сказала она.

– Моя очередь?

– Расскажи что-нибудь, чего не знает твой отец.

– Я поступаю в Джуллиард, – выпалил Пол. Слова прозвучали ярко, как музыка. Он еще никому об этом не говорил, только матери. – Я был первым в списке, а на прошлой неделе меня приняли. Пока отец пропадал.

– Здорово. – Она улыбнулась, немного грустно. – Хотя если честно, я рассчитывала услышать, например, что ты любишь из овощей. Но колледж – это здорово, Пол.

– Ты тоже хотела поступать, – догадался он, лишь сейчас сообразив, как много она потеряла из-за беременности.

– Я и поступлю. Обязательно.

– Мне, наверное, придется самому за себя платить, – сказал Пол в попытке сравнять шансы: под ее решимостью явно прятался страх. – Отец-то против. Хочет, чтобы я выбрал что-нибудь понадежнее. Затея с музыкой ему категорически не нравится.

– С чего ты взял? – резко бросила она. – Думаешь, все про него знаешь? Ошибаешься.

Пол не нашелся с ответом.

От улицы их отделяла шпалера, густо увитая белым и фиолетовым клематисом, поэтому, когда к дому одна за другой подъехали две машины, отца и матери, – странное дело, среди дня! – Пол увидел лишь ослепительные хромовые проблески. Ребята переглянулись. Хлопнула дверца, затем другая, за крыльцом раздались шаги и негромкие, напряженные голоса родителей. Розмари открыла рот, словно собираясь их окликнуть, но Пол приложил палец к губам и помотал головой.

– Подумать только – именно сегодня, – говорила мать, остановившись на дорожке. – На этой неделе! Если б ты только знал, Дэвид, сколько боли ты нам причинил.

– Прости. Ты права. Надо было позвонить. Я собирался.

– По-твоему, этого достаточно? А может, мне тоже испариться? Вот так просто, как это сделал ты, – уехать и вернуться бог знает с кем, безо всяких объяснений. Как бы тебе это понравилось?

Отец не ответил. А Пол вспомнил одежду на песке и множество вечеров, когда мать приходила домой не раньше полуночи. «Дела», – неизменно вздыхала она, сбрасывала в холле туфли и, минуя ванную, падала в постель. Пол скосил глаза на Розмари – та сосредоточенно изучала собственные руки.

– Она всего лишь ребенок, – после долгого молчания раздался голос отца. – Ей шестнадцать, она беременна и жила в заброшенном доме совсем одна. Я не мог ее там оставить.

– Это что, пресловутый кризис среднего возраста? – едко поинтересовалась мать, и Пол представил, как она проводит пальцами по волосам.

– Кризис среднего возраста? – Отец говорил ровно, задумчиво, словно оценивая симптомы. – Возможно. Там, в Питтсбурге, я понял, что уперся в стену, Нора. В молодости я был очень целеустремленным человеком, просто не мог позволить себе роскоши быть иным. Я поехал в родные места, чтобы кое-что понять, а в моем старом доме оказалась Розмари. Это не похоже на простое совпадение. Не знаю, не могу объяснить, ты сочтешь меня сумасшедшим. Но пожалуйста, поверь мне. Я в нее не влюблен. Дело не в этом. Ничего такого никогда не будет.

Пол взглянул на Розмари. Она так низко склонила голову, что он не видел лица, но ее щеки пылали. Она прятала глаза, яростно отрывая заусенец.

– Я уже не знаю, чему верить, – протянула мать. – А главное, что ты устроил все это именно сейчас, Дэвид. Знаешь, где я только что была? Водила Бри к онкологу. На прошлой неделе ей сделали биопсию. Опухоль в левой груди небольшая, прогноз хороший, но ведь злокачественная!

– Я не знал, Нора. Мне очень жаль.

– Нет! Не трогай меня, Дэвид.

– Кто будет оперировать?

– Эд Джонс.

– Эд – прекрасный хирург.

– Дай-то бог. Словом, Дэвид, только твоего кризиса мне и не хватало.

Полу показалось, что время замедлило бег. Бри, – Бри с ее быстрым смехом, которая могла часами слушать, как он играет; музыка плыла между ними, и слова были не нужны. Бри закрывала глаза и раскачивалась на качелях, купаясь в мелодии. Пол не мог представить себе жизни без своей замечательной тетушки.

– Чего ты от меня хочешь, Нора? – спрашивал между тем отец. – Хочешь – я останусь, а хочешь – уеду. Но я не могу выгнать Розмари. Ей некуда идти.

В наступившей тишине Пол, едва осмеливаясь дышать, ждал, что скажет мать, и мечтал, чтобы она продолжала молчать.

– А как же я? – вдруг выпалил он, изумив сам себя. – Мое мнение не считается?

– Пол? – Голос матери.

– Я здесь, – сказал он, подхватывая гитару. – На крыльце. Мы с Розмари.

– Боже милосердный… – Отец возник у крыльца, чисто выбритый, в свежем костюме. Он похудел и выглядел уставшим. Впрочем, как и мать, которая через миг присоединилась к нему.

Пол поднялся, не сводя глаз с отца.

– Я поступаю в Джуллиард, пап. На прошлой неделе звонили – я принят. И я пойду туда.

Он ждал, что отец заведет свою обычную песню про ненадежность карьеры исполнителя даже классической музыки. О множестве дорог, открытых перед Полом, о том, что всегда можно играть и сколько угодно наслаждаться этим, но зарабатывать надо чем-то более серьезным. Он ждал упорных возражений, резонных доводов, угроз, наконец. И заранее готовился к отпору. А отец, к величайшему удивлению Пола, только кивнул и сказал:

– Молодец. – Его лицо на секунду смягчилось, было видно, что он доволен. Когда он снова заговорил, голос звучал спокойно и уверенно. – Если это действительно то, чего ты хочешь, – поступай, учись и будь счастлив.

Пол неловко топтался на крыльце. Много лет при разговорах с отцом ему казалось, что он пытается с разбега пробить лбом стену. Сейчас стена таинственным образом исчезла, а он все бежал в пустоту.

– Я горжусь тобой, сынок, – добавил отец. Все смотрели на Пола, и у него на глазах выступили слезы. Не зная, что сказать, он опустил голову и пошел прочь с гитарой в руке, сначала просто чтобы избежать их взглядов и не позориться, но затем припустил бегом.

– Пол! – крикнула вслед Нора.

Он затормозил, развернулся – и вдруг увидел мать другими глазами: какая она бледная, как нервно обхватила себя руками, как некрасиво растрепалась на ветру ее модная прическа. Он подумал о Бри и опухоли, вспомнил слова матери о том, что они с сестрой стали очень похожи, и похолодел от страха. Потом вспомнил отца в грязной рубашке и брюках, с черной щетиной, почти уже бородой, и спутанными волосами. Даже сейчас, несмотря на его опрятность и спокойствие, все равно было видно, что он изменился. Безупречный, педантичный, непогрешимый отец Пола стал другим человеком.

И Розмари, которая молча слушала их разговор, сложив руки на груди, каким-то образом участвовала в фантастическом преображении отца, и Пол снова очень испугался всего происходящего.

И он побежал.

Мистер Ферри и миссис Пул помахали Полу со своих крылечек. В ответ он на бегу поднял гитару. Он был уже в трех кварталах от дома, в пяти, в десяти. На другой стороне шоссе, перед низким бунгало, стоял автомобиль с работающим двигателем. Хозяин, должно быть, что-то забыл и заскочил в дом – портфель взять или пиджак. Пол остановился. Желто-коричневый «гремлин», самая уродливая тачка во вселенной, проржавела по краям. Пол перешел улицу, открыл водительскую дверцу, сел. Никто не крикнул, не выбежал из дома. Пол захлопнул дверь, передвинул сиденье, освобождая место для ног, пристроил гитару на сиденье рядом.

Коробка передач автоматическая, отметил он, а салон завален конфетными обертками и пустыми пачками от сигарет. Ну точно, хозяйка – клиническая неудачница. Из тех, что мажутся как клоуны и работают секретаршами в какой-нибудь тоскливой дыре типа химчистки. Он повернул ключ зажигания – хоть бы ключ догадалась вынуть, растяпа! – и сдал назад.

По-прежнему ничего: ни воплей, ни визгов. Пол вывернул руль.

Водитель он был, мягко говоря, неопытный, но решил, что вождение схоже с сексом: если притвориться, будто знаешь, что делаешь, то скоро осваиваешься и входишь в роль.

Нед Стоун и Рэнди Делани торчали на углу школы и швыряли в траву окурки. Пол поискал взглядом Лорен Лобельо – она зачастую присоединялась к ним, и тогда ее дыхание при поцелуе отдавало дымом.

Гитара соскользнула с сиденья. Пол затормозил и пристегнул ее ремнем. «Гремлин», дерьмо собачье. Теперь – по городу, аккуратно останавливаясь на светофорах. День был синий, ослепительно яркий. Он вспомнил слезы в глазах Розмари. Он не хотел обижать ее, но обидел. И что-то случилось, изменилось в мире. Она была частью той ситуации, что страшила Пола, а он – нет, хотя лицо отца, пусть на мгновение, осветилось счастьем от его новости.

Пол катил куда глаза глядят. Меньше всего ему хотелось возвращаться домой и ждать решения родителей, поэтому, достигнув развязки, он свернул в сторону Луисвилля. Перед мысленным взором замерцала Калифорния: музыка, бесконечные пляжи. Лорен Лобельо не заплачет – присосется к новой жертве. Любовью между ними и не пахло; она была для него наркотиком, и все, что они делали, имело темный, нехороший привкус. Калифорния. Скоро он окажется у океана и все лето будет играть на гитаре, а жить чем бог пошлет. Ну а осенью найдет способ добраться до Джуллиарда. Автостопом через всю страну – чем плохо? Пол до предела опустил окно, и весенний ветер ворвал ся в салон. «Гремлин» с трудом выжимал пятьдесят пять миль, даже на полном газу, но Полу казалось, что он летит.

Он неплохо знал эту дорогу по чинным школьным поездкам в луисвилльский зоопарк и тем безумным автомобильным гонкам, которые устраивала мать, когда он был еще маленький. Помнится, он лежал на заднем сиденье и смотрел, как в окне проносятся ветки, листья, столбы, провода. Мать громко пела под радио, потом ее голос вкрадчиво обещал, что они остановятся и купят мороженое или что-нибудь еще, если он будет хорошо себя вести и сидеть тихо. Долгие годы он вел себя хорошо, но это ничего не меняло. Пол открыл для себя музыку и в игре изливал душу в безмолвие родительского дома, в пустоту, которая заменила им жизнь после смерти его сестры, но и это не могло ничего изменить. Как умел, он старался заставить родителей выйти из их скорлупы и увидеть, услышать найденную им радостную красоту. Он так много играл, так хорошо этому научился. Но они ни разу не подняли глаз, чтобы оглянуться и увидеть мир по-новому, ни разу – пока в дверь не вошла Розмари и не изменила все вокруг. А может, она ничего и не меняла. Может, ее появление пролило обнажающий свет на их жизнь, сместило акцент в композиции. Как известно, в одном мгновении бесчисленное множество вариантов.

Он положил руку на гитару. Теплое дерево успокаивало. Он вдавил педаль газа в пол.

Автомобиль вскарабкался меж известняковых стен, где шоссе врезалось в гору, а затем спустился, почти слетел, к изгибу реки Кентукки. Мост запел под его колесами. Пол ехал, дальше и дальше. Что угодно, лишь бы не думать.

IV

Сквозь стекло двери своего кабинета Нора смотрела, как кипит работа на фирме. Мелькнул темный костюм и начищенные ботинки – в офис вошел Нил Симз, менеджер по работе с персоналом из IB М. Бри, которая задержалась в приемной, забирая факсы, обернулась и поздоровалась с ним. Она была в песочном льняном костюме и темно-желтых туфлях; тонкий золотой браслет скользнул вверх по запястью, к локтю, когда она протянула ему руку. Под ее элегантным нарядом скрывалась страшная худоба – что называется, кожа да кости. Однако смех сестры, по-прежнему заразительный, через стекло доносился до Норы, прижимавшей к уху телефонную трубку. На столе перед ней лежала блестящая папка с жирной золотой надписью «IBМ» – материалы, которые она готовила несколько недель.

– Послушай, Сэм, – сказала Нора, – я же просила больше не звонить. И это не шутка.

Из трубки глубокой холодной рекой разливалось молчание. Она мысленно увидела Сэма, работающего дома, у окна во всю стену с видом на озеро. Нора познакомилась с инвестиционным аналитиком Сэмом полгода назад, у лифта подземной парковки. Ключи выскользнули у нее из рук, и он ловко поймал их на лету; его пальцы мелькнули, как рыбки. «Ваши?» – спросил он с быстрой, легкой улыбкой, – пошутил: кроме них, вокруг не было ни души. Нора, мгновенно ощутив в груди знакомое, восхитительно порочное замирание, кивнула. Его пальцы скользнули по ее коже, прохладный металл лег в ладонь.

Тем же вечером он оставил ей сообщение на автоответчике. Ее сердце забилось, разволновалось от его голоса. И все же, когда запись кончилась, она велела себе сесть и пересчитать свои романы за прошедшие годы – короткие и длинные, страстные и спокойные, горькие и дружеские.

Четыре. Она начертала эту цифру на полях утренней газеты резкими графитными штрихами. Наверху, в ванной, журчала вода. В гостиной Пол бесконечно повторял один и тот же гитарный аккорд. Дэвида в доме не было, он занимался своими фотографиями – как всегда, бесконечно далекий от нее. В каждый роман Нора вступала с надеждой, упиваясь тайными встречами, свежестью впечатлений, новизной. После Говарда у нее было два мимолетных и приятных увлечения, а потом еще одна, более длительная связь. Все они начинались в тот момент, когда Нора думала, что вот-вот сойдет с ума от рева тишины в доме, и таинственная вселенная, скрытая в другом, неважно каком человеке, представлялась спасением.

– Нора, прошу тебя, подожди, – настаивал Сэм: сильная личность, настоящий таран на переговорах, мужчина, который ей не особенно-то и нравился. (Бри, из приемной, посмотрела на нее нетерпеливо, вопросительно. Да-да, жестом показала Нора, я скоро. С этим заказом они обхаживали IBM почти год, – разумеется, она поторопится.) – Я хотел узнать про Пола. Выяснилось что-нибудь? Запомни: я к твоим услугам. Слышишь, что говорю, Нора? Я всецело, абсолютно к твоим услугам.

– Слышу, – ответила она, злясь на себя: ей не хотелось говорить с Сэмом про сына.

Пола не было уже сутки, а за три квартала от их дома пропала машина. Нора видела, как он убегал после той острой сцены на крыльце, и мучительно перебирала в памяти свои слова, пыталась понять, что он мог слышать, терзалась, вспоминая его смятение. Дэвид поступил правильно, согласился с решением Пола, но почему-то его благословение, сама его странность только ухудшила дело. Глядя вслед Полу, убегавшему с гитарой в руке, она готова была броситься за ним. Но у нее болела голова, и она разрешила себе поверить, что ему нужно время, чтобы самому во всем разобраться. Да и не убежит он далеко – куда?

– Нора? – окликнул Сэм. – Нора, тебе плохо?

Она прикрыла глаза от солнечных лучей – самых обычных лучей. В окнах спальни Сэма стекла были с особой огранкой, и в такое утро, как сегодня, на всех поверхностях должны плясать веселые разноцветные зайчики. «Все равно что заниматься любовью на дискотеке», – однажды сказала она, наполовину жалуясь, наполовину восхищаясь. Длинные световые лучи пробегали по его рукам, по ее бледной коже. В тот день, как и всякий раз с начала их знакомства, Нора хотела порвать с ним. Но Сэм провел пальцем по радужной полоске на ее бедре, и ей показалось, что рваные края ее души начинают сглаживаться, эмоции сменяют одна другую в таинственной цветовой последовательности, от темнейшего индиго до золота, и отвращение загадочным образом переходит в желание.

Тем не менее удовольствия хватало максимум на поездку до дома.

– Меня сейчас волнует только Пол, – сказала она и резко добавила: – Сэм, пойми, все кончено. Я тогда говорила серьезно. Больше не звони.

– Ты расстроена.

– Да. Но к тебе это не относится. Не звони мне. Никогда.

Она повесила трубку. Рука дрожала, и она прижала ладонь к столу. Исчезновение Пола казалось ей наказанием за их с Дэвидом бесконечный, безмолвный гнев. Угнанную машину нашли вчера вечером на маленькой улочке в Луисвилле, но следов Пола нигде не было. Они с Дэвидом ждали новостей, беспомощно раздвигая слои тишины в доме. Девочка из Западной Виргинии по-прежнему спала на диване в кабинете. Дэвид не прикасался к ней и почти не общался, только спрашивал, не нужно ли что. Но живое и очень сильное эмоциональное притяжение между ними оскорбляло Нору не меньше, а то и больше, чем любое физическое. Бри постучала в стекло и приоткрыла дверь:

– Все нормально? А то Нил пришел, из IBM.

– Все хорошо, – ответила Нора. – А ты как?

– Работа мне только на пользу, – бодро заверила Бри. – Особенно учитывая обстоятельства.

Нора кивнула. Она обзванивала приятелей Пола, а Дэвид – полицейские участки. Всю ночь и все утро она вышагивала по дому в халате и пила кофе литрами, воображая мыслимые и немыслимые катастрофы. Возможность пойти на работу и хоть немного отвлечься стала настоящим избавлением.

– Сейчас иду, – сказала она. Но стоило только встать, как телефон зазвонил снова. Вспышка усталого возмущения вытолкнула Нору за дверь. Она не позволит Сэму действовать себе на нервы, не даст испортить переговоры, нет, нет, нет. Другие ее романы заканчивались иначе: быстро, медленно, дружески, враждебно, но ни один – так трудно. «Больше никогда, – подумала Нора. – Пусть это кончится, и больше – никогда».

Она торопливо шла через вестибюль, когда Cалли остановила ее у своего стола, протягивая телефонную трубку:

– Вам лучше поговорить.

Нора сразу все поняла; ее трясло, когда она взяла трубку.

– Его нашли. – Голос Дэвида был спокоен. – Только что звонили из полиции. Нашего сына поймали в Луисвилле на краже сыра.

– Значит, все в порядке, – произнесла она и лишь тогда выдохнула, – оказывается, все это время она не дышала. Кровь опять прилила к кончикам пальцев. Господи! Она была наполовину мертва и даже не знала этого.

– Да, он жив-здоров. Но очевидно, голоден. Я еду за ним. Ты поедешь?

– Думаю, да… Не знаю, Дэвид. Ты ведь можешь сказать что-нибудь не то.

«Лучше оставайся со своей девицей», – чуть не прибавила она. Он вздохнул.

– А что «то», Нора? Очень хотелось бы знать. Я горжусь им – и прямо сказал ему об этом. В ответ он убежал из дома, угнал машину и пытался стащить сыр. Спрашивается, что надо было говорить?

«Ты сказал слишком мало и слишком поздно, – хотелось ответить ей. – И как насчет твоей подружки?» Но она промолчала.

– Нора, ему восемнадцать. Он угнал машину. Он должен отвечать за свои поступки.

– А тебе пятьдесят один, – отчеканила она. – И ты тоже должен.

Повисло молчание. Она представила Дэвида в кабинете: белый халат, седина, уверенность и спокойствие. Никто и вообразить не мог, в каком виде он вчера заявился домой: небритый, грязный, рваный и к тому же с беременной девкой в жуткой черной хламиде.

– Давай адрес, – решилась она. – Встретимся там.

– Он в полицейском участке, Нора. В центральном отделении. Где он, по-твоему, может находиться – в зоопарке? Впрочем, адрес я тебе, конечно, дам. Минутку…

Записывая, Нора подняла глаза – Бри закрывала дверь за Нилом Симзом.

– Пол нашелся? – спросила Бри.

Нора кивнула. Она была так взволнована, что не рискнула говорить. Но то, что кто-то произнес его имя, сделало новость реальной. С Полом все хорошо, он, возможно, в наручниках, но с ним ничего не случилось. Он жив. Сотрудники фирмы, робко толкавшиеся в приемной, зааплодировали, а Бри подошла и обняла Нору. Какая худенькая, со слезами на глазах подумала Нора; лопатки сестры были тоненькими и острыми, как крылья.

– Я поведу машину. – Бри взяла ее за руку. – Пойдем. Расскажешь по дороге.

Пока они ехали по запруженным городским улицам, Нора говорила и говорила, выплескивая облегчение.

– Прямо не верится. Я всю ночь не спала. Знаю же, что Пол уже взрослый, через пару месяцев уедет в колледж, и тогда вообще будет неизвестно, где он и чем занимается. А все равно не могу перестать беспокоиться.

– Он по-прежнему твой ребенок.

– Всегда. Трудно отпустить его. Труднее, чем я думала.

Они миновали низкие скучные здания IBM. Бри помахала им рукой:

– Привет, Нил! Скоро увидимся.

– Столько работы псу под хвост, – вздохнула Нора.

– Не волнуйся, мы не потеряем заказ, – заверила Бри. – Я была с ним крайне мила. К тому же человек он семейный. И, подозреваю, большой любитель спасать дамочек, терпящих бедствие.

– Ты меня представила в таком свете? – вскинулась Нора. – Ну все, на сделке можно поставить крест!

Бри звонко рассмеялась:

– Ничего подобного. Я научилась работать в предлагаемых обстоятельствах. Считай, заказ у нас в руках.

За окном мелькали белые изгороди, пастбища с далекими фигурками лошадей, сараи с табаком, выцветшие от непогоды. Опять весна, скоро расцветет багряник. Они пересекли грязную, бурную Кентукки. В поле за мостом качался на ветру один-единственный нарцисс – ранний всплеск красоты. Был – и пролетел.

Сколько раз она ездила этой дорогой, сколько раз ветер свистел в ее волосах и река Огайо манила своими неясными обещаниями, быстрой, текучей прелестью? Она забыла о джине и автомобильных поездках наперегонки с ветром; купила туристическое бюро, полностью изменила жизнь. Но – внезапно, во всей ясности осознала Нора – так и не перестала бежать. В Сан-Хуан, Бангкок, Лондон, на Аляску. В объятия Говарда и прочих, вплоть до Сэма, до этой секунды.

– Я не могу потерять тебя, Бри, – пробормотала она. – Не знаю, как ты можешь быть такой спокойной. У меня такое чувство, что я уперлась лбом в стену.

Она вспомнила, что вчера на дорожке у дома Дэвид сказал то же самое, когда пытался объяснить, почему привел в дом эту молоденькую Розмари. Что произошло с ним в Питтсбурге, отчего он так переменился?

– Я спокойна, – ответила Бри, – потому что ты меня не потеряешь.

– Хорошо. Я рада, что ты так уверена. А то ведь я этого не перенесу.

Несколько миль они проехали в молчании.

– Помнишь мой драный синий диван? – спросила Бри.

– Смутно. – Нора вытерла глаза. – А что?

– Еще один табачный сарай, еще одно длинное поле зелени.

– Я всегда считала его очень красивым. А в один прекрасный день одного поистине дрянного периода моей жизни освещение вдруг изменилось – не помню, снег был или что, – и я поняла, что этот диван – совершеннейшая развалина и держится только на пыли. Тут до меня дошло: пора что-то менять. – Улыбаясь, она коротко глянула на сестру. – И я пошла работать к тебе.

– Дрянной период? – повторила Нора. – Мне твоя жизнь всегда казалась блистательной. Во всяком случае, по сравнению с моей. Я не знала, что у тебя был дрянной период. Почему, Бри?

– Неважно. Древняя история. Но вчера ночью я тоже не спала, и у меня было такое же чувство: что-то меняется. Странно, почему вдруг все видится иначе? Утром, например, солнце светило в окно кухни, и на полу получился такой длинный прямоугольник. И я поймала себя на том, что наблюдаю, как в нем шевелится тень ветвей. Необыкновенно красивые узоры. Простая, но удивительная вещь.

Нора смотрела на профиль Бри, вспоминая ее в юности, на пороге призывного пункта, беззаботную, решительную и уверенную в себе. Куда делась та девушка? Как она превратилась в эту женщину, такую хрупкую и смелую, упорную и одинокую?

– О, Бри, – с трудом выговорила Нора.

– Это не смертный приговор, Нора. – Бри заговорила жестко и сосредоточенно, как будто зачитывала список оплаченных счетов. – Скорее звоночек сверху: просыпайся, дорогая. Я тут кое-что почитала, у меня действительно неплохие шансы. А еще утром я подумала, что если для таких женщин, как я, нет группы поддержки, то я сама ее организую.

Нора улыбнулась:

– Узнаю свою сестру. И это обнадеживает больше всего. – Они еще несколько минут ехали в молчании, а затем Нора прибавила: – Но ты ничего не говорила. Тогда, давно. Не признавалась, что тебе было плохо.

– Да, – кивнула Бри. – А сейчас признаюсь.

– Нора положила руку на колено сестры – теплое, худенькое.

– Чем я могу помочь?

– Просто живи, день за днем. За меня молятся в церкви, это помогает.

Примерно год назад Бри начала посещать небольшую епископальную церковь по соседству со своим домом. Однажды Нора ходила с ней, но, ничего не понимая в запутанном ритуале службы с бесконечным преклонением колен, молитвами и тишиной, почувствовала себя невежественной, пришлой, чужой. Она украдкой поглядывала на тех, кто сидел рядом, и пыталась понять, что они чувствуют, что подняло их с постели в прекрасное воскресное утро и заставило прийти в храм. Она при всем желании не ощущала никакого душевного трепета и не видела вокруг ничего божественного – только приглушенный свет и собрание утомленных, послушных долгу, на что-то надеющихся людей.

Больше она туда не ходила, но сейчас была признательна за утешение, которое нашла в той тихой церкви ее сестра, за то, что она обрела благодать, недоступную Норе.

За окнами проносился мир: трава, деревья, небо. Затем, все чаще, здания. Они въехали в Луисвилль, и Бри влилась в плотный, быстрый поток автомобилей. На стоянке у полицейского участка место нашлось с трудом, машины тускло блестели на полуденном солнце. Нора и Бри захлопнули за собой дверцы – звук разлетелся эхом, – по бетонной дорожке, обсаженной унылыми кустиками, прошли к вращающимся дверям и очутились в помещении с мутным, каким-то подводным светом.

Пол сидел на скамье в дальнем конце комнаты, сгорбившись, уперев локти в колени и устало свесив руки. У Норы сжалось сердце. Миновав стол с полицейскими, она преодолела плотное сизое пространство и подошла к сыну. В комнате было жарко. Под потолком в грязных звукоизоляционных плитках вращался вентилятор, но движение воздуха не ощущалось. Нора села на скамью рядом с Полом. Он не мылся, волосы засалились, запах пота и ношеной одежды смешался с сигаретным дымом. Едкие, резкие запахи; мужские. Подушечки его пальцев загрубели от гитары, покрылись мозолями. У него своя, тайная жизнь, он теперь сам по себе. Нора вдруг оробела от этого. Да, он ее часть, но нисколько ей не принадлежит. – Рада, что ты нашелся, – тихо произнесла она. – Я очень беспокоилась. Мы все беспокоились.

Он посмотрел на нее, мрачно, гневно, подозрительно – и вдруг отвернулся и заморгал, смахивая слезы.

– От меня несет черт знает чем, – сказал он.

– Что правда, то правда.

Вскинув голову, Пол оглядел приемную. Взгляд задержался на Бри у стола дежурного и замер на беспрерывно крутящейся двери.

– Как я понимаю, он не потрудился приехать. Мне повезло.

Дэвид, он имел в виду. Такая боль в голосе. Такая агрессия.

– Отец едет из больницы, – ровным голосом ответила Нора. – Будет с минуты на минуту. А я приехала с Бри прямо с фирмы. Точнее, прилетела.

Она хотела развеселить его, но Пол лишь кивнул.

– Как Бри, ничего?

– Нормально, – сказала Нора, вспомнив их разговор в машине. – Держится.

Он снова кивнул:

– Хорошо. Это хорошо. А отец наверняка рвет и мечет.

– Не сомневайся.

– Меня посадят? – еле слышно прошептал Пол.

Нора вздохнула.

– Не знаю. Надеюсь, что нет. Но не уверена.

Бри беседовала с полицейским. За ними, в постоянном чередовании света и тьмы, вертелась дверь, впуская и выпуская незнакомых людей, одного за другим, а затем и Дэвида. Он шел по выложенному плиткой полу, его черные ботинки скрипели, лицо было серьезно, Бесстрастно, непроницаемо. Нора напряглась и почувствовала напряжение Пола. К ее удивлению, Дэвид подошел прямо к сыну и молча привлек его к себе.

– Ты жив и здоров, – сказал он. – Слава богу.

Нора облегченно выдохнула. Полицейский с белым ежиком волос и поразительно голубыми глазами направился к ним. Под мышкой он держал папку с блоком отрывных листов. Обменявшись рукопожатием с Норой и Дэвидом, он повернулся к Полу.

– Тебе место в кутузке, – сказал он самым обыденным тоном. – Умнику этакому. Сколько я вас перевидал за годы, уж и не сосчитать. Мальчишек, которые думают, что они очень крутые, пока им все сходит с рук. А потом они обязательно попадают в передрягу и, естественно, за решетку. Там-то вся их крутизна вмиг слетает. К счастью для тебя, ваши соседи готовы пойти тебе навстречу и не заявлять про угон машины. И, коль скоро упечь тебя не получается, ты освобождаешься на поруки родителей.

Пол кивнул. Его руки дрожали, он сунул их в карманы. Все трое следили, как полицейский оторвал лист от блока, протянул его Дэвиду и размеренным шагом вернулся к столу.

– Я звонил Болендам, – объяснил Дэвид, складывая бумагу и пряча ее в нагрудный карман. – Они отнеслись ко мне с пониманием. Но, Пол, все могло быть гораздо хуже. И не думай, тебе придется сполна расплатиться за починку машины, до единого цента. Так что на какое-то время твоя жизнь станет очень скучной. Никаких приятелей. Никаких развлечений.

Пол, сглотнув, кивнул.

– Но мне нужно репетировать, – сказал он. – Нельзя же бросить квартет.

– Нет, – твердо ответил Дэвид. – Нельзя другое. Нельзя угонять машину соседей и Жить дальше как ни в чем не бывало.

Нора физически ощутила, как ощетинился Пол. «Перестаньте, – мелькнуло у нее в голове, когда она увидела, как ходит мускул на щеке Дэвида. – Прекратите, оба. Хватит».

– Прекрасно, – бросил Пол. – Тогда я не поеду домой. Лучше в тюрьму.

– Что ж, это я могу устроить, – опасно холодным тоном отозвался Дэвид.

– Давай, давай, – сказал Пол, – устраивай. Но знай, что я – музыкант. Хороший. И скорее соглашусь спать на улице, чем откажусь от игры. Черт, да я лучше умру.

Одно мгновение, один удар сердца. Дэвид не ответил. Пол сузил глаза.

– Жалко, моя сестра не знает, как ей повезло, – процедил он.

От этих жестоких слов Нору пронзило горе, острое и жгучее, как осколки льда. Прежде она стояла, затаившись, но сейчас, не успев подумать, что делает, наотмашь ударила сына по щеке. Отросшая щетина ожгла ладонь – не мальчик, но мужчина, – да и сил она не пожалела. Пол отшатнулся, потрясенный. На щеке уже проступала красная отметина.

– Не надо усугублять и без того печальное положение, Пол, – произнес Дэвид. – Не говори того, о чем потом всю жизнь будешь жалеть.

Рука Норы еще горела, кровь шумела в ушах.

– Едем домой, – сказала она. – Там все решим.

– Не знаю. Ночь в тюрьме может пойти ему на пользу.

– Я потеряла одного ребенка, – бросила она, поворачиваясь к мужу, – и не собираюсь терять второго.

Дэвид вздрогнул, как будто тоже получил пощечину. Вентилятор на потолке щелкал, дверь вращалась с ритмичным скрипом.

– Все правильно, – пробормотал Дэвид. – Видно, так и надо. Вам плевать на меня – и правильно. Видит бог, я сожалею. Обо всем. Я предал вас обоих.

Он отвернулся.

– Дэвид? – окликнула Нора, но он упрямо зашагал к выходу.

Нора проводила мужа взглядом: немолодой человек в темном пиджаке, часть толпы. Затем он скрылся из виду. Вентилятор не мог разогнать кислый запах немытых тел, который смешивался с запахами жареной картошки и антисептика.

– Я не хотел… – начал Пол. Нора подняла руку:

– Не надо. Пожалуйста. Ничего больше не говори.

Бри, хладнокровная и собранная, повела их к машине. Они открыли все окна, чтобы выветрился запах пота, и Бри тронулась с места, обвив руль тонкими до прозрачности пальцами. Нора была погружена в мрачные думы, и прошло около получаса, прежде чем она заметила, что они едут уже не по магистрали, а по узким деревенским дорогам. За окнами тянулись начинающие зеленеть поля, качались ветви деревьев с чуть проклюнувшимися почками.

– Куда мы едем? – спросила Нора.

– Навстречу маленькому приключению, – ответила Бри. – Потерпи.

Не в силах видеть руки Бри, костлявые, с набухшими синими венами, Нора посмотрела на Пола в зеркальце заднего вида. Он сидел бледный, мрачный, скрестив руки и устало откинувшись назад. Было очевидно, что он злится и очень страдает. Какая она дура: набросилась на Дэвида, ударила Пола. Окончательно все испортила. Нора встретила в зеркале яростный взгляд сына и вспомнила прикосновение его нежной младенческой ручки к своей щеке, его смех, разносящийся по дому. Совсем другой мальчик. Куда он исчез?

– Какому приключению? – не выдержал Пол.

– Хочу найти Гефсиманский монастырь.

– Он что, где-то здесь? – удивилась Нора. Бри кивнула:

– Вроде бы да. Я всегда хотела его увидеть, а по пути сюда поняла, что мы совсем близко. Вот и подумала – почему нет? День сегодня чудесный.

День и впрямь был чудесный, с ясным небом, бледным у горизонта, радостными, оживающими деревьями. Они ехали по узким дорогам еще минут десять, а потом Бри притормозила у обочины и полезла под сиденье.

– Кажется, я не взяла карту, – сказала она, выпрямляясь.

– Вечно ты ездишь без карты.

Упрек Норы вполне можно было отнести ко всей жизни Бри. А с другой стороны – какая разница? Они с Дэвидом в начале пути обложились всевозможными картами – и куда в результате пришли?

Бри остановилась у двух скромных деревенских домиков с плотно затворенными дверями. Вокруг ни души; на дальних холмах виднелись открытые табачные сараи, выбеленные до серебристого цвета. Наступил посевной сезон. По полям ползли тракторы, оставляя за собой полосы черной вспаханной земли, а следом тянулись люди – сажали ярко-зеленые семена табака. Вниз по дороге, на другом конце поля, в тени старых платанов стояла белоснежная церковка, окруженная цветочным бордюром из фиолетовых анютиных глазок. Рядом – кладбище со старыми покосившимися надгробиями, обнесенное чугунной решеткой. Все это настолько напоминало место, где была похоронена ее дочь, что у Норы перехватило дыхание. В памяти всплыл давний мартовский день: мокрая трава под ногами, низкие давящие облака, молчаливый, отстраненный Дэвид. Прах к праху, земля к земле – и привычный мир пошатнулся под их ногами.

– Давайте зайдем в церковь, – предложила она. – Там наверняка знают.

– Они проехали до конца дороги. Нора и Бри вышли из машины, в своих деловых костюмах чувствуя себя нелепыми горожанками. День был безветренный, почти жаркий. Под желтыми туфлями Бри сочно зеленела трава. Нора положила ладонь на тонкую руку сестры, ощутив мягкую и одновременно хрусткую прохладу льна.

– Испортишь туфли, – предупредила она. Бри посмотрела вниз, кивнула и сбросила туфли.

– Я спрошу в доме пастора, – сказала она. – Дверь открыта.

– Давай, – согласилась Нора. – А мы подождем здесь.

Бри пошла по густой траве прямо в чулках. Желтые туфельки в руке, бледные худые ноги, розовые пятки – она казалась ребенком, беззащитным и трогательным. Норе вспомнилось, как Бри бежала по полю за домом, где прошло их детство, и будто услышала ее смех – звенящий, беззаботный. Выздоравливай, подумала она, глядя вслед Бри. Выздоравливай, сестричка, выздоравливай.

– Пойду погуляю.

Оставив в машине нахохленного сына, Нора по гравиевой дорожке направилась к кладбищу. Чугунная калитка легко открылась, и Нора медленно двинулась между старых, покосившихся надгробий. Как давно она не навещала могилу на ферме Бентли… Нора оглянулась на Пола. Он как раз вышел из машины и стоял, потягиваясь; глаза были скрыты темными очками.

Дверь церкви, выкрашенная в красный цвет, бесшумно отворилась от толчка. Внутри, в прохладном сумраке, алмазным блеском светились оконные витражи: библейские сцены, голуби, огонь. Нора подумала, что по сравнению с тревожным цветовым буйством спальни Сэма здесь, напротив, очень спокойно от ровных, чистых красок, напитавших воздух. Гостевая книга лежала открытой, и Нора расписалась в ней своим текучим почерком, вспомнив бывшую монахиню, которая учила ее каллиграфии. Нора медлила, не уходила. Должно быть, тишина поманила ее по безлюдному центральному проходу, – тишина, удивительное ощущение покоя и пустоты и лучи света из витражных окон, искрившиеся пылью. Нора пошла сквозь этот свет: красный, темно-синий, золотой.

Она скользнула между скамьями, пахнувшими средством для мебели, и села. Внизу лежали синие бархатные подушечки для коленей, немного запылившиеся. Нора подумала о старом диване Бри и неожиданно вспомнила женщин из вечернего кружка, который когда-то посещала, и тот день, когда они пришли к ней с подарками для Пола. Однажды она помогала им убирать в церкви, и они полировали скамьи: садились на тряпки и ездили по длинным гладким сиденьям. «Тут у нас основная тяжесть», – шутили они; веселый смех терялся под сводами. В своем горе Нора отвернулась от них, бросила кружок, но сейчас ей пришло в голову, что ведь и они тоже страдали, теряли любимых, болели, предавали себя и других. Нора не захотела стоять с ними в одном ряду, принимать их сочувствие – и ушла. При этой мысли у нее на глазах выступили слезы. Как глупо, ее горю почти уже двадцать лет. Оно не может вечно бурлить, как вода весной.

Что за безумие эти ее слезы. Она бежала сломя голову, быстро, долго и далеко, убегала от этого момента, а он все равно ее настиг: на ее диване спит незнакомая девушка, видит сны и несет в себе тайну новой жизни. Дэвид же отвернулся от нее, равнодушно пожав плечами. Нора знала, что уже не застанет его дома; возможно, он соберет чемодан, но больше ничего не возьмет. Она плакала о нем и о Поле с его яростным, потерянным взглядом. О дочери, которой не знала. О худых руках Бри. О том, что любовь многократно предала их всех, а они предали любовь. Казалось, горе было частью ее тела. Нора плакала, не замечая ничего вокруг, и слезы приносили облегчение, как в детстве. Она рыдала до изнеможения, до полной потери сил.

На открытых церковных балках гнездились воробьи. Услышав их негромкое чириканье и шорох крыльев, Нора начала приходить в себя. Она стояла на коленях, уронив руки на спинку передней скамьи. Свет косыми столбами падал в окна, собирался в лужи на полу. Сконфуженная своей истерикой, Нора неуклюже села, вытерла слезы. На выложенных плитками алтарных ступенях лежало несколько серых перьев. За долгие годы здесь побывало множество людей со своими секретами и мечтами, мрачными и светлыми. Наверное, и другие, подобно ей, получили утешение в неизбывном горе. Нора не понимала, почему пребывание в церкви принесло ей такое умиротворение, однако это было так.

Вскоре она вышла на улицу и заморгала от яркого солнца. Пол сидел на камне перед чугунной оградой кладбища.

Вдалеке через луг шла Бри, размахивая туфлями.

Пол кивнул на стоящие в беспорядке надгробия.

– Прости меня, – сказал он. – Прости за те слова. Я не имел этого в виду. Просто хотел отомстить отцу.

– Никогда больше так не говори, – ответила Нора. – Никогда-никогда. Чтобы я этого больше не слышала. Даже думать не смей, что твоя жизнь ничего не стоит.

– Не буду, мам. Мне правда стыдно.

– Я знаю, ты злишься, – проговорила Нора, – и ты имеешь право жить так, как тебе хочется. Но точно такое же право есть у твоего отца. Тебе поставлены определенные условия. И, если ты их нарушишь, пеняй на себя.

Она высказала все это, не глядя на сына, а когда повернулась к нему, то в ужасе поняла, что его лицо сморщилось и по щекам текут слезы. Господи, оказывается, ребенок, каким он был раньше, не так уж и далеко. Нора обняла своего мальчика – в меру возможности. Он был такой высокий: ее голова едва достигала его груди.

– Знаешь, я очень люблю тебя, – сказала она в его дурно пахнущую рубашку. – И страшно рада, что ты нашелся. И от тебя ужасно, просто ужасно пахнет, – добавила она, смеясь, и он тоже засмеялся.

– Монастырь совсем рядом! – крикнула, приблизившись, Бри. – Еще чуть-чуть по дороге. Говорят, мы его не пропустим.

Они вернулись в машину и опять покатили по узкой дороге среди округлых холмов. Очень скоро за кипарисами замелькали белые строения, и неожиданно в зеленом просвете возник Гефсиманский монастырь, суровый и великолепный в своей простоте. Бри въехала на стоянку под шеренгой деревьев. Когда они выходили из автомобиля, зазвонили колокола. Чистый звон растворялся в чистейшем воздухе.

– Как красиво, – сказала Бри, следя за облаками, лениво проплывающими в небе. – Вы знаете, что здесь жил Томас Мертон? Он ездил вТибет, к далай-ламе. Я люблю представлять себе их встречу. А еще – как живут монахи, как они изо дня в день делают одно и то же.

Пол снял солнечные очки, полез в карман и выложил на капот несколько маленьких камешков.

– Помнишь? – спросил он, когда Нора взяла в руки и погладила пальцами гладкий белый диск с дыркой посередине. – Криноидея. Морская лилия. Папа рассказывал мне о них, когда я сломал руку. Я немного погулял, пока ты была в церкви. Их тут полным-полно.

– Я и забыла, – задумчиво произнесла Нора, но события того дня мгновенно всплыли в памяти: и ожерелье Пола, и то, как она беспокоилась, что оно зацепится за что-нибудь и он задохнется.

– Звуки колоколов медленно замирали в прозрачном воздухе. Легкий камешек, размером с пуговицу, приятно грел руку. Она вспомнила, как Дэвид поднял Пола с земли и понес сквозь толпу гостей, как он накладывал гипс. Дэвид столько работал для того, чтобы они жили хорошо, но почему-то все всегда было очень трудно, словно они втроем вплавь пересекали море, что когда-то покрывало эти земли.

1988

Июль 1988

I

Дэвид Генри смотрел в окно своего кабинета, дома, на втором этаже. За стеклом, мутноватым и слегка искажающим вид, волнообразно колыхалась чуть перекошенная улица. Вот белка нашла орех и взбежала вверх по платану, листья которого жались к стеклу. Дэвид отыскал глазами Розмари. Она пропалывала клумбу, то и дело наклоняясь, и длинные волосы всякий раз закрывали ее лицо. Розмари совершенно преобразила сад – у кого-то из друзей попросила лилейник, посеяла возле гаража лен, где он обильно цвел туманным бледно-голубым облаком. Сидевший рядом с ней Джек играл с самосвалом. Он был настоящий крепыш, теперь уже пятилетний, веселый кареглазый упрямец с еле заметной рыжиной в светлых волосах. Вечерами, когда Розмари уходила на работу, а Дэвид оставался за няню, Джек всячески стремился проявлять самостоятельность. «Я большой мальчик», – не уставал повторять он важно и гордо.

Дэвид позволял ему делать все, что он хочет, – в пределах разумного, само собой. По правде говоря, ему нравилось сидеть с мальчиком. Он любил читать Джеку сказки, ощущать его теплую тяжесть и голову на своем плече, когда малыш начинал засыпать. Любил чувствовать в руке его маленькую доверчивую ручку, когда они ходили в магазин. Дэвид искренне страдал, что его воспоминания о Поле в том же возрасте столь разрозненны и мимолетны. Разумеется, он тогда был занят карьерой, клиникой – и еще фотографией, – но в действительности его отделяло от сына сознание собственной вины. Теперь Дэвид с болезненной ясностью видел общий рисунок своей жизни. Он отдал дочь Каролине Джил, и тайна пустила корни, она росла и процветала в самом центре его семьи.

Он не мог рассказать правду Норе, зная, что в этом случае потеряет навсегда ее и, скорее всего, сына. Он посвятил себя работе и добился больших успехов в той сфере, которая была ему подвластна. Но из раннего детства Пола он, к несчастью, помнил лишь несколько отдельных моментов, похожих на фотографии. Взъерошенный темноволосый малыш – спит на диване, свесив руку. Мальчик на серфинговой доске – кричит от страха и восторга, а волны бьются о его колени. Серьезный, красный от сосредоточенности ребенок за маленьким столиком в детской, погруженный в свое занятие и не замечающий Дэвида, который наблюдает за ним от двери. Пол в предрассветных сумерках забрасывает удочку в неподвижную воду и, чуть дыша, замирает в ожидании клева. Короткие, невыносимо прекрасные воспоминания. А дальше – подростковые годы, когда Пол отдалился от него еще больше, чем Нора, и бесконечно сотрясал дом своей музыкой и неизбывным гневом.

Дэвид постучал по стеклу, помахал Джеку и Розмари. Он купил этот дуплекс в немыслимой спешке: взглянул один раз – и бросился домой собирать вещи, пока Нора не вернулась с работы. Старый двухэтажный дом был разделен почти точно пополам тонкими перегородками, разрезавшими прежде просторные комнаты и даже лестницу, некогда широкую и элегантную. Дэвид взял себе большее помещение, а Розмари отдал ключи от меньшего, и последние шесть лет они жили бок о бок. Их разделяла стена, однако виделись они каждый день. Время от времени Розмари пыталась заплатить за квартиру, но Дэвид отказывался, говоря, что она должна вернуться в школу и получить образование, а отдать деньги может и позже. Он понимал, что им движут не вполне альтруистические мотивы, но даже самому себе не умел объяснить, почему Розмари так много для него значит. «Я заняла место дочери, которую ты отдал», – сказала она однажды. Он кивнул, обдумывая ее слова, но дело было не в этом, не совсем в этом. Скорее в том, что Розмари знала его секрет, – так, по крайней мере, ему казалось. Он обрушил на нее свою историю в таком запале, в тот первый и единственный раз, когда вообще ее рассказывал, а она выслушала и не осудила его. Это дарило свободу. Лишь с Розмари, которая не только не отвергла его за то, что он сделал, но и никому не выдала его тайну, Дэвид мог быть самим собой. И, странно, за прошедшие годы между Розмари и Полом установилась своеобразная дружба, сначала довольно натянутая, но потом перешедшая в некий постоянный и очень серьезный диалог о предметах, значимых для обоих, – о политике, музыке, социальной справедливости. Когда Пол изредка приезжал в гости, споры начинались за ужином и продолжались до поздней ночи.

Впрочем, Дэвид подозревал, что для Пола это способ держать дистанцию, навещать отца, но не говорить на личные темы. Дэвид время от времени пытался, но Пол сразу же «уставал», зевал и, резко отодвинув стул от стола, собирался уходить.

Сейчас Розмари подняла голову, запястьем отбросила со щеки прядь волос и помахала Дэвиду. Он сохранил свои файлы, вышел в узкий коридор и почему-то остановился у двери в комнату Джека. Казалось бы, ее должны были заделать при перестройке дома, но однажды вечером, когда Дэвид вдруг повернул ручку, выяснилось, что это не так. Он тихо толкнул дверь. Розмари выкрасила стены в голубой цвет, а кровать и комод, найденные на обочине дороги, – в чисто-белый. На дальней стене, в рамках, висела целая серия scherenschnitte, резных картинок из бумаги, – матери с детьми, ребятишки под деревьями; изящные работы, полные движения. Год назад Розмари отдала их на художественную выставку и, к собственному удивлению, стала получать заказы, один за другим. По вечерам она часто сидела за кухонным столом, под яркой лампой, и вырезала. Картины никогда не повторялись. Розмари не обещала людям ничего определенного, отказывалась ограничиваться какой-либо темой. Потому что все уже там, объясняла она, в бумаге и движениях ее рук; повторить картину невозможно.

Дэвид постоял на. пороге, прислушиваясь к звукам их дома: где-то подтекал кран, натужно гудел старый холодильник. В комнате пахло духами и почему-то детской присыпкой, со спинки стула в углу свисала комбинация. Дэвид вдохнул их запахи, ее и Джека, решительно закрыл дверь и направился дальше по узкому коридору. Он не говорил Розмари, что дверь не заделана, но и никогда не входил в нее. Для него это был вопрос чести – то, что он ни разу не злоупотребил ее доверием и не вмешивался в ее личную жизнь.

В то же время, ему нравилось знать, что дверь есть.

Надо было бы еще поработать, но Дэвид спустился вниз. Его кроссовки стояли на заднем крыльце. Он надел их, плотно завязал шнурки и вышел к фасаду дома. Джек стоял у шпалеры, обрывая цветки розы. Дэвид сел на корточки и притянул мальчика к себе, ощутив его нежную тяжесть, ровное дыхание. Джек родился в сентябре, рано вечером, когда только начали спускаться сумерки. Первые шесть часов схваток Дэвид сидел с Розмари, играл с ней в шахматы, ходил за кубиками льда. В отличие от Норы, Розмари не прельщала идея естественных родов: при первой возможности ей сделали анестезию, а когда схватки замедлились, она потребовала что-нибудь стимулирующее. Во время очень сильных схваток – перед самыми родами – Дэвид держал ее за руку, но в родильное отделение не пошел: не хотел смущать Розмари. Зато он первым после юной матери взял Джека на руки – и полюбил мальчика как своего собственного.

– Ты плохо пахнешь, – сказал сейчас Джек, отталкивая Дэвида.

– На мне старая грязная рубашка, – объяснил Дэвид.

– Идешь бегать? – спросила Розмари.

Она сидела на корточках и стряхивала землю с рук, – очень худая, просто тростинка. Дэвида беспокоило, что она живет в таком сумасшедшем ритме, полностью выкладывается и в школе, и на работе. Розмари вытерла испарину со лба, оставив на нем грязный след.

– Да, побегаю. Видеть уже больше не могу эти страховки.

– Я думала, ты кого-то взял на эту работу.

– Взять-то взял, и, думаю, она с успехом справится, только ей не удастся начать раньше следующей недели.

Розмари понимающе кивнула. Она была еще очень молода, всего двадцать два года, но на редкость тверда и решительна и держалась с уверенностью гораздо более взрослой женщины.

– Сегодня экзамен? – спросил Дэвид.

– Последний. Двенадцатое июля.

– Точно. Я и забыл.

– Ты был занят.

Он кивнул с чувством неясной вины, странно встревоженный названной датой. Двенадцатое июля. Время бежит так быстро.

Розмари пошла учиться после рождения Джека, тем же мрачным январем, когда Дэвид бросил работу в знак протеста против того, что человеку, который более двадцати лет был его пациентом, отказали в приеме из-за отсутствия страховки. Дэвид открыл собственную практику и принимал абсолютно всех, со страховкой и без, даже если приходилось работать даром. Пол закончил колледж, Дэвид давно рассчитался со всеми долгами и мог делать что хочет. Ему, как в прошлом веке, платили кто чем, иной раз натурой или работой по хозяйству. Он рассчитывал еще лет десять принимать пациентов каждый день, а потом начать постепенно снижать нагрузку, пока его физическая активность не ограничится домом, садом, походами в магазин и парикмахерскую. Пусть Нора продолжает носиться по всему земному шару, как стрекоза, – это не для него. Он пустил корни, прирос к месту.

– Сегодня экзамен по химии, – сказала Розмари, снимая перчатки. В зарослях хмеля гудели пчелы. – А еще я хотела сообщить одну новость…

Она одернула шорты и села рядом с Дэвидом на теплые бетонные ступени.

– Звучит серьезно.

– Так и есть. Мне вчера предложили работу. Хорошую.

– Здесь?

Она помотала головой, улыбаясь Джеку, – тот решил пройтись колесом и упал, растянулся на земле.

– В том-то и дело. В Харрисбурге.

– Рядом с матерью, – с упавшим сердцем проговорил Дэвид.

Он знал, что Розмари ищет работу, надеялся, что она останется в Лексингтоне, но понимал, что вполне реален и переезд. Два года назад, после внезапной смерти отца, Розмари помирилась с матерью и старшей сестрой, и те мечтали, чтобы она вместе с Джеком вернулась в родной город.

– Именно. Работа для меня идеальная: по десять часов четыре раза в неделю. Плюс будут платить за мое обучение. Я смогу стать физиотерапевтом. Но главное, у меня будет больше времени на Джека.

– И помощь, – сказал Дэвид. – Мать будет помогать. И сестра.

– Да. Здорово, правда? А потом, я, конечно, люблю Кентукки, но все же я здесь не дома.

Дэвид был рад за нее, но не решился заговорить – боялся расчувствоваться. Конечно, иногда он размышлял о том, как поступит с жилищем, если получит его в свое полное распоряжение. Наверное, снесет стены, откроет пространство, шаг за шагом превратит дуплекс в респектабельный дом, каким тот когда-то и был. Но все мечты о воздухе и пространстве легко забывались ради удовольствия слышать за стеной ее шаги, просыпаться ночью от далекого плача Джека.

В глазах Дэвида стояли слезы. Он засмеялся, снял очки.

– Что же, – пробормотал он, – полагаю, рано или поздно это должно было случиться. Поздравляю, разумеется.

– Мы будем приезжать в гости, – пообещала она. – И ты к нам.

– Конечно. Уверен, мы будем часто видеться.

– Обязательно. – Она положила руку на его колено. – Слушай, мы никогда об этом не говорили, и, если по правде, я даже не знаю, как начать. Но… ты мне так помог… для меня это так много значило… и я тебе очень благодарна. И вечно буду.

– Меня и раньше обвиняли в том, что я слишком рьяно спасаю людей, – улыбнулся он.

Она помотала головой:

– Во многих смыслах, ты спас мне жизнь.

– Если это на самом деле так, я рад. Потому что, бог свидетель, я сделал много плохого. Например, Норе.

Они замолчали. Где-то вдалеке жужжала газонокосилка.

– Ты должен ей рассказать, – тихо произнесла Розмари. – И Полу тоже. Обязательно. – Она глянула на сына – сидя на корточках, тот горстями набирал гравий с дорожки и ручейком выпускал сквозь пальцы. – Я знаю, не мое дело советовать. Только Нора должна узнать про Фебу. Неправильно, что она не знает. Ей и так нелегко пришлось. Она думала про нас бог знает что.

– Я сказал правду. Что мы друзья.

– Так и есть. Думаешь, она поверила?

Дэвид пожал плечами:

– Это правда.

– Не вся. Видишь ли, Дэвид, нас с тобой каким-то очень странным образом связывает Феба. То, что я знаю твою тайну. И раньше мне это нравилось: чувство своей избранности, причастности к тому, что больше никому не известно. Согласись, чужой секрет – своего рода власть. Только в последнее время мне это как-то неприятно. Ведь тайна-то на самом деле не моя.

– Не твоя. – Дэвид взял в руки комочек земли и раскрошил его в пальцах. Он подумал о письмах Каролины, которые предусмотрительно сжег при переезде сюда. – Не твоя.

– То есть ты сделаешь? Расскажешь, я имею в виду?

– Не знаю, Розмари. Не могу обещать.

Они сидели на солнышке, наблюдая за попытками Джека пройтись колесом по траве. Он был светловолосый и шустрый, от природы спортивный мальчик, любил бегать, лазать. Из Западной Виргинии Дэвид вернулся, освободившись от горя, которое мучило его долгие годы. Когда Джун умерла, он не мог говорить о своей потере и поэтому не мог двигаться дальше. В те годы разговоры о мертвых считались почти неприличными, и они молчали, потому и не отстрадали свое. Поездка в родные края позволила Дэвиду, образно выражаясь, снять траур. Он вернулся в Лексингтон до предела опустошенный, но спокойный. И, после стольких лет, нашел наконец в себе силы отпустить Нору в новую жизнь.

* * *

Когда родился Джек, Дэвид открыл для него счет на имя Розмари и счет для Фебы на имя Каролины. Это оказалось достаточно просто. У него давно был номер социального страхования Каролины и номер абонированного ею почтового ящика, так что частному детективу понадобилось меньше недели, чтобы разыскать Каролину и Фебу в Питтсбурге, в высоком узком доме рядом с автомагистралью. Дэвид поехал туда и припарковался поблизости, глядя на лестницу, которую ему предстояло преодолеть, прежде чем постучать в дверь. Он решился обо всем рассказать Норе, но тогда должен был сообщить, где находится ее дочь. Нора наверняка захочет увидеть Фебу, а эта встреча могла изменить жизнь не только его самого, Норы и Пола. И потому Дэвид сначала приехал сюда – рассказать Каролине о своих намерениях. Правильно ли он поступает? Дэвид, колеблясь, долго сидел в машине. Опускались сумерки, кроны платанов постепенно сливались с небом. Феба выросла здесь и, наверное, так хорошо знает эту улицу, что не замечает ее. Тротуар, взрытый корнями деревьев, предупреждающий знак, колеблемый ветром, мчащиеся автомобили – для его дочери это все символы дома. Мимо прошла пара с ребенком в коляске, затем в гостиной Каролины зажегся свет. Дэвид вышел из машины, встал у автобусной остановки и, стараясь держаться естественно, чтобы его ни в чем не заподозрили, вгляделся в окна за темнеющей лужайкой. В световом прямоугольнике Каролина, в фартуке, была как на ладони – наводила порядок в гостиной, проворно собирала газеты, складывала плед. Потом остановилась, посмотрела через плечо и с кем-то заговорила.

И тогда Дэвид увидел ее – Фебу, свою дочь. Она накрывала на стол в соседней комнате. У нее были темные волосы Пола и его профиль, и какое-то мгновение, пока Феба не повернулась, Дэвиду казалось, что он смотрит на своего сына. Он шагнул вперед. Феба исчезла из поля зрения, но скоро вернулась с тремя тарелками. Несмотря на ее небольшой рост, коренастость, забранные назад тонкие волосы и очки, схожесть с Полом была очевидна: та же улыбка, тот же нос, та же сосредоточенность на лице, когда Феба оглядывала стол, уперев руки в бедра. Вошла Каролина и встала рядом с ней, затем на короткое мгновение прижала к себе Фебу одной рукой, и обе рассмеялись.

К тому времени совершенно стемнело. Дэвид стоял как зачарованный – его счастье, что народу вокруг почти не было. Ветер гнал по тротуару листья. Дэвид плотнее запахнул пиджак. В ночь, когда родились его дети, ему казалось, что он наблюдает за самим собой откуда-то извне собственной жизни. Теперь он понял, что не владеет и этой ситуацией, исключен из нее совершенно. Долгие годы Феба оставалась для него невидимой: не девочка, абстракция. Между тем вот она, ставит на стол стаканы для воды. Она подняла голову навстречу вошедшему мужчине с жесткими темными волосами. Он сказал что-то, Феба улыбнулась, и вся семья принялась за ужин.

Дэвид вернулся в машину. Он представил, как Нора стояла бы рядом в темноте и наблюдала за собственной дочерью, живущей, не подозревая об их существовании. Своим обманом он причинил Норе чудовищные страдания, непреднамеренно и никак не предполагая их глубины. Но хотя бы от этого, сейчас, он может ее избавить. Он не станет тревожить прошлое. Так он в конечном итоге и поступил и всю ночь ехал по равнинным просторам Огайо.

* * *

– Не понимаю. – Розмари смотрела на него в упор. – Почему ты не можешь обещать? Это же правильный поступок.

– Он причинит слишком много горя.

– Откуда тебе знать?

– Иначе и быть не может.

– Но, Дэвид… обещай хоть подумать.

– Я думаю. Каждый божий день.

Она озабоченно покачала головой и тихо, печально улыбнулась.

– Ладно. Есть еще кое-что.

– Да?

– Мы со Стюартом женимся.

– Вы еще слишком молоды, – вырвалось у него, и оба рассмеялись.

– Я старше этих холмов, – пошутила Розмари. – Так мне очень часто кажется.

– Что ж, – произнес он. – Опять же, поздравляю. Это, конечно, не сюрприз, но новость хорошая. – Он представил высокого, спортивного Стюарта Уэллса, специалиста по респираторным заболеваниям. Здоровяк – вот слово, которое первым приходило на ум. Стюарт давно был влюблен в Розмари, но ему пришлось ждать, пока она кончит школу. – Я рад за тебя, Розмари. Стюарт – хороший человек. И любит Джека. А в Харрисбурге для него есть работа?

– Пока нет, но он ищет. Здесь его контракт заканчивается в этом месяце.

– А как вообще в Харрисбурге с работой?

– Так себе. Но я не беспокоюсь. Стюарт прекрасный специалист.

– Не сомневаюсь.

– Ты злишься.

– Нет. Вовсе нет. Но мне стало грустно. И я почувствовал себя старым.

Она засмеялась:

– Как холмы?

Теперь засмеялся и он:

– Намного, намного старше.

– Они помолчали.

– Так уж случилось, – сказала Розмари. – Все разом, на прошлой неделе. Я не хотела говорить про работу, пока не буду уверена. А потом, как только меня взяли, мы со Стюартом решили пожениться. Я знаю, что все это кажется неожиданным.

– Мне нравится Стюарт, – тихо отозвался Дэвид.

– Знаешь, я еще хотела, чтобы ты вел меня к алтарю.

Дэвид повернул голову, увидел ее бледное лицо, улыбку, лучившуюся счастьем.

– Почту за честь, – серьезно проговорил он.

– Свадьбу устроим здесь. Простая церемония, для самых близких. Через две недели.

– Ты времени не теряешь.

– Мне не надо ничего обдумывать, – сказала она. – Я чувствую, что все правильно. – Розмари поглядела на часы и вздохнула: – Пора собираться. – Она встала, отряхивая руки. – Пойдем, Джек.

– Если хочешь, я присмотрю за ним, пока ты одеваешься.

– Ты мой спаситель. Спасибо.

– Розмари!

– Да?

– Обещаешь время от времени присылать фотографии? Джека, как он растет? Вас обоих на новом месте?

– Ну конечно! Как же иначе?!

– Спасибо…

За своими линзами и бесконечным горем он умудрился проглядеть собственную жизнь. Все думали, что он перестал фотографировать из-за нелестной рецензии темноволосой питтсбург-ской журналистки. Вышел из фавора, полагали люди, и потерял азарт. Никто не поверил бы, что ему попросту стало безразлично это занятие, а между тем так оно и было. Он не брал в руки камеру с тех пор, как стоял над местом слияния двух рек. Он бросил все: искусство и профессию, махнул рукой на сложнейшую, изматывающую задачу превращения материи в образ и наоборот, прекратил играть в перевертыши. Иногда он натыкался на свои фотографии в учебниках, на стенах частных домов или кабинетов и поражался их холодной красоте и техничности – а иногда жадному поиску, таившемуся в их пустоте.

– Время остановить нельзя, – сказал он сейчас. – Нельзя поймать свет. Можно только подставить ему лицо, как дождю. Тем не менее, Розмари, мне хотелось бы изредка получать фотографии – они дадут хоть какое-то представление о вашей с Джеком жизни. И доставят мне большую радость.

– Я буду присылать их пачками, – пообещала Розмари, касаясь его плеча. – Завалютебя с головой.

Пока она одевалась, он сидел на крыльце, лениво греясь на жарком июльском солнце. Джек играл с самосвалом. Ты должен ей рассказать. Дэвид помотал головой. Именно после наблюдения за домом Каролины он и позвонил адвокату в Питтсбурге и открыл счета на имя Джека и Фебы. Им не придется ждать вступления в наследство, когда он умрет. Он позаботился о них, а Норе об этом знать не обязательно.

Розмари вернулась в юбке и туфлях на плоской подошве. Она взяла Джека за руку, вскинула на плечо бирюзовый рюкзак. Сильная, стройная, с влажными после душа волосами и сосредоточенным, чуть нахмуренным лицом, она выглядела совсем юной. По дороге она собиралась завести Джека к няне.

– Ой, – вдруг сказала она, – совсем из головы выскочило: Пол звонил.

Сердце Дэвида забилось быстрее.

– Вот как?

– Да, утром. А у него там была середина ночи, он только вернулся с концерта. Он уже три недели как в Севилье, учится играть фламенко, – не помню у кого, какое-то известное имя.

– Доволен?

– Судя по голосу, очень. Номера он не оставил. Сказал, что позвонит еще.

Дэвид кивнул, радуясь, что у Пола все в порядке. Что он позвонил.

– Удачи тебе на экзамене, – пожелал он, вставая.

– Спасибо. Лишь бы сдать, остальное неважно.

Она помахала на прощанье, взяла Джека за руку и пошла по узкой каменной дорожке к улице. Дэвид смотрел ей вслед, стараясь запечатлеть в памяти этот момент: яркий рюкзак, струящиеся волосы, Джек тянет в сторону свободную руку, хватая ветки и листья. Тщетные усилия, конечно: с каждым следующим движением Розмари он забывал все предыдущее. Иногда собственные фотографии глубоко изумляли Дэвида. Снимки из старых коробок и папок, сцены из жизни, которые он не мог вспомнить, даже увидев их; он сам, смеющийся, в обществе людей с позабытыми именами; Пол с абсолютно незнакомым выражением на лице. А что останется от сегодняшнего дня через год, через пять лет? Солнце в волосах Розмари, въевшаяся грязь под ее ногтями, слабый, чистый запах мыла.

И этого, в некотором роде, уже будет достаточно.

Он встал, потянулся и побежал в парк. Примерно через милю он вспомнил еще одну вещь, которая не давала ему покоя все утро, и сообразил, чем еще важно двенадцатое июля, помимо экзамена Розмари. Сегодня день рождения Норы. Сегодня ей сорок шесть.

Трудно поверить. Он бежал, поймав легкий ритм, а перед глазами стояла Нора в день свадьбы. Они тогда вышли на улицу, под сыроватое солнце конца зимы, и пожимали руки гостям, принимая поздравления. Ветер подхватил ее вуаль, накрыл щеку Дэвида; поздний снег посыпался с кизилового дерева облачком лепестков.

Дэвид резко свернул и побежал в сторону от парка, к своему старому району. Розмари права: Нора должна знать. Сегодня он ей расскажет. Войдет в их дом, где по-прежнему живет Нора, подождет ее возвращения и расскажет. И будь что будет.

«Откуда тебе знать, что будет? – сказала Розмари. – Такова жизнь, Дэвид. Ты мог бы вообразить много лет назад, что будешь жить в нашем дрянном дуплексе? – И рассмеялась: – А меня ты вообще и в страшном сне не мог представить!»

Розмари права: его нынешняя жизнь совсем не та, на какую он рассчитывал. Он приехал в этот город чужаком, а сейчас на каждом шагу встречалось что-нибудь, вызывавшее отклик в памяти. Он помнил, как сажали эти деревья, на его глазах они росли. То и дело попадались знакомые дома, где он бывал в гостях, куда приезжал на срочные вызовы и стоял поздно вечером в коридорах и холлах, выписывал рецепты, звонил в скорую помощь. Причудливые наслоения дней и образов, важных только для него одного. Нора или Пол, проходя тут, видят что-то совсем другое, но для них столь же существенное.

Дэвид свернул на свою старую улицу. Он не был здесь уже много месяцев и удивился, что опоры крыльца его дома снесены, а крышу поддерживают строительные леса. Однако рабочих что-то не видно. Подъездная дорожка пуста: Норы нет дома. Дэвид походил по газону, успокаивая дыхание, затем прошел к плитке возле рододендрона, под которой по-прежнему прятали ключ. В доме он первым делом выпил воды и распахнул окно – уж очень душно. Ветер подхватил тонкие белые занавески – новые, как и плитка на полу, и холодильник. Дэвид выпил еще один стакан воды и устроил экскурсию по дому. Ему было любопытно, что еще изменилось. Разные мелочи, но повсюду: в гостиной новое зеркало, в столовой новая обивка, перестановка.

Зато в спальнях все осталось по-прежнему. Комната Пола, выкрашенная в жуткий темно-синий цвет и напоминающая пещеру, казалась усыпальницей его подросткового гнева. На стенах скотчем приклеены плакаты с неизвестными Дэвиду музыкантами, на пробковой доске – корешки концертных билетов. Пол не изменил своей мечте, отучился в Джуллиарде, но, хотя Дэвид дал свое благословение и оплачивал половину счетов, сын все еще не мог простить ему неверия в свой талант. Вместе с открытками из разных городов, где проходили его гастроли, он непременно присылал программки и рецензии, словно говоря: видишь, я добился успеха. Он как будто и сам с трудом в это верил. Иногда Дэвид проезжал сотни миль – до Цинциннати, Питтсбурга, Атланты, Мемфиса, – чтобы пробраться в темный концертный зал и послушать игру Пола. Голова сына, склоненная над гитарой, пальцы, проворно перебиравшие струны, таинственный и прекрасный язык музыки до слез трогали Дэвида. Временами он готов был броситься на сцену и заключить Пола в объятия, но всякий раз удерживался от порыва, а иногда вообще незаметно выскальзывал из зала.

В их общей спальне царил безупречный, нежилой порядок. Нора перебралась в гостевую комнату, здесь покрывало на кровати было примято. Дэвид хотел поправить его, но в последнюю секунду отдернул руку, словно посчитав это слишком откровенным вторжением в чужую жизнь.

Он ничего не понимал: уже почти вечер, Нора должна быть дома. Если она вскоре не вернется, он уйдет.

– Внизу, на столике у телефона, лежал желтый блокнот с загадочными записями: «Позвонить Яну до 8:00 перенос времени; Тим не уверен; доставка до 10:00. Не забыть – Данфри и билеты». Он аккуратно оторвал верхнюю страницу, положил ее в центр стола, затем прошел с блокнотом на кухню, сел и начал писать.

Наша дочь не умерла. Каролина Джил взяла ее себе и воспитала в другом городе.

Зачеркнул.

Я отдал нашу дочь.

Нет, не может он этого сделать. Трудно даже вообразить, какова будет его жизнь без груза тайны. Он привык думать о ней как о своей епитимье. Сам понимал, что это разрушительно, но так сложилось. Другие курят, пьют, прыгают с парашютом, ездят не пристегиваясь. А он хранит тайну.

В глубине дома капала вода. Кран в нижней ванной годами сводил его с ума, Дэвид все собирался его исправить, да руки не доходили. Он порвал страничку из блокнота на мелкие кусочки и положил их в карман, чтобы потом выкинуть. Затем отправился в гараж, порылся в своих – бывших своих – инструментах, нашел гаечный ключ и комплект прокладок. Наверняка купил как-то в субботу ровно с этой целью.

Починка кранов заняла больше часа. Дэвид развинтил их, промыл от осадка фильтры, заменил прокладки, закрутил крепления. Медь потускнела. Дэвид отполировал ее старой зубной щеткой, обнаруженной в кофейной банке под раковиной. Когда он закончил, было шесть часов, не поздно для летнего вечера. Солнце еще светило в окна, но уже под косым углом. Дэвид постоял в ванной, наслаждаясь тишиной и ярким блеском меди. В кухне зазвонил телефон, незнакомый голос настойчиво заговорил о билетах в Монреаль, но перебил сам себя, воскликнув: «Черт, забыл! Ты ж в Европе с Фредериком». Тут и Дэвид вспомнил: Нора предупреждала – но он позабыл, точнее, выкинул из памяти, – что уезжает в отпуск в Париж.

И что познакомилась с каким-то франкоговорящим канадцем из Квебека, который работает в IBM, в этих похожих на коробки зданиях. Когда она упомянула о нем, ее голос изменился, стал мягче, такого Дэвид не слышал за всю их совместную жизнь. Он представил себе Нору: вот она, плечом прижимая к уху телефонную трубку, заносит информацию в компьютер, затем отрывает глаза от монитора и понимает, что время ужина несколько часов как прошло. А вот шагает по залам аэропорта, ведет группу к автобусу, в ресторан, в гостиницу, к каким-нибудь приключениям, которые сама же мастерски организовала.

Что ж, по крайней мере, она порадуется кранам. Он и сам рад – отличная работа.

Я починил краны в ванной. С днем рождения!

Дэвид вышел, запер за собой дверь, вернул ключ на место и побежал.

II

С открытой книгой на коленях Нора сидела на каменной скамье в саду возле Лувра и разглядывала листву тополя, серебристо трепетавшую на фоне голубого неба. В траве под ее ногами вразвалку ходили голуби, клевали, расправляли переливчатые крылья.

– Он опаздывает, – пожаловалась Нора сестре – та сидела рядом, скрестив вытянутые ноги, и листала журнал.

В свои сорок четыре года высокая, гибкая Бри была очень красива; бирюзовые серьги эффектно оттеняли оливковую кожу и светлые волосы. Во время облучения она очень коротко их остригла, заявив, что больше ни секунды своей жизни не потратит на столь глупую вещь, как мода. Она оказалась счастливицей и знала об этом: опухоль захватили на ранней стадии, и вот уже пять лет рака у Бри не находили. Однако страшный опыт болезни изменил ее полностью, в мелочах и главном. Она еще больше смеялась, меньше работала, по выходным добровольно участвовала в строительстве домов для неимущих и на одном из объектов в Кентукки познакомилась с добрым и жизнелюбивым, недавно овдовевшим священником по имени Бен. Чуть погодя они снова встретились во Флориде, потом еще раз, в Мексике, и там, без лишнего шума, поженились.

– Пол обязательно придет, – ответила Бри, отрываясь от чтения. – В конце концов, это его идея.

– Да, – сказала Нора. – Но он влюблен. Остается лишь надеяться, что он не забудет.

День был сухой и жаркий. Нора закрыла глаза и мысленно вернулась в конец апреля, когда Пол неожиданно заявился к ней на работу, прилетев домой всего на несколько часов между гастролями. Высокий и все еще очень худой, он сидел на краю стола в ее кабинете, перебрасывая из ладони в ладонь пресс-папье, и рассказывал о своих планах на лето. Ему предстояло турне по Европе и целых шесть недель в Испании с обучением у местных гитаристов. Нора с Фредериком собрались во Францию, и, как только выяснилось, что в Париж они попадают в один день, Пол схватил со стола ручку и нацарапал на стенном календаре: «21 июля, 17:00. ЛУВР. Встретимся в саду, ужин за мной».

Через несколько недель он уехал в Европу и звонил время от времени из деревенских гостиниц и крошечных приморских отелей, делился новостями и впечатлениями: влюбился во флейтистку, погода великолепная, пиво в Германии роскошное. Нора слушала, стараясь не волноваться за него и не задавать слишком много вопросов. В конце концов, Пол давно уже взрослый, вымахал до шести футов, темноволосый – весь в Дэвида. Нора представляла, как ее сын гуляет босиком по пляжу, наклоняется к своей подруге, шепчет что-то ей на ухо, лаская его своим дыханием.

Она проявила столько такта, что даже не знала его маршрута, поэтому, после звонка Бри из лексингтонской больницы, представления не имела, где его искать, чтобы сообщить страшное известие: у Дэвида во время пробежки по лесу случился обширный инфаркт и он умер.

Нора открыла глаза. В предвечернем июльском зное все казалось необыкновенно ярким и одновременно подернутым дымкой; листва так и сияла на фоне лазурного неба. На родину Нора летела одна и в самолете то и дело просыпалась от кошмаров, в которых тщетно искала Пола. Бри помогала ей на похоронах и настояла на том, чтобы сопроводить ее назад, в Париж.

– Не переживай, – утешила она сейчас. – Придет твой сын, обязательно.

– Он не был на похоронах, – сказала Нора. – Я всегда буду из-за этого переживать. Они с Дэвидом так и не выяснили отношения. По-моему, Пол не сумел примириться с его уходом.

– А ты?

Нора повернула голову, остановила взгляд на Бри – ежик волос, чистая кожа, спокойные, проницательные зеленые глаза – и отвернулась.

– Вопрос в духе Бена. Похоже, ты слишком много общаешься со священниками.

Бри рассмеялась, но не дала сестре уйти от ответа.

– И все же? Я спрашиваю, не Бен.

– Не знаю, – протянула Нора.

Она вспомнила Дэвида таким, каким видела его в последний раз. Он тогда сидел на крыльце после пробежки и пил чай со льдом. Они развелись шесть лет назад, а до того были женаты восемнадцать лет. Она знала его двадцать пять лет, четверть века, больше половины своей жизни. Когда Бри сообщила о его смерти, Нора попросту не могла в это поверить. Мир без Дэвида? Немыслимо. Горе обрушилось на нее лишь после похорон.

– Я столько всего ему не сказала. Но мы хотя бы общались. Иногда он заходил ко мне – починить что-нибудь, просто поздороваться. По-моему, ему было одиноко.

– Он знал про Фредерика?

– Нет. Я пыталась ему сказать, но он не вник.

– Похоже на Дэвида, – заметила Бри. – Они с Фредериком такие разные.

– Абсолютно.

Нора словно воочию увидела Фредерика: курит в сумерках возле ее лексингтонского дома и стряхивает пепел на землю, под рододендроны. Они познакомились больше года назад в такой же засушливый день, в другом парке. С трудом полученный заказ от IBM был все-таки одним из самых выгодных, так что Нора отправилась на их ежегодный пикник, несмотря на головную боль и приближающуюся грозу. Фредерик сидел в одиночестве с довольно суровым и неприступным видом. Нора положила себе еды на тарелку и села рядом, его молчаливое соседство ее вполне устраивало. Однако он вышел из задумчивости, поздоровался – как ни странно, с приветливой улыбкой. Он был из Квебека и по-английски говорил с легким французским акцентом. Они проболтали несколько часов. Раскаты грома звучали все ближе и чаще; все, кроме них, подхватили вещи и ушли. Когда начался дождь, он пригласил ее поужинать.

– А где, кстати, Фредерик? – спросила Бри. – Разве он не должен прийти?

– Очень хотел, но его вызвали в Орлеан на работу. У него там какой-то дальний родственник, троюродный брат, в городке под названием Шатенеф. «Новый замок» – романтично. Ты бы хотела жить в месте с таким названием?

– Держу пари, даже там случаются автомобильные пробки и паршивые дни, когда все из рук валится.

– Надеюсь, что нет. Горожане каждое утро ходят пешком на рынок, а потом несут домой свежий хлеб и горшочки с цветами. Короче говоря, я отпустила Фредерика. Они с Полом большие друзья, но все же будет лучше, если о смерти отца я сообщу Полу с глазу на глаз.

– Я тоже куда-нибудь смоюсь, когда он придет.

– Спасибо. – Нора взяла сестру за руку. – Спасибо тебе за все. Ты так помогла мне с похоронами. Если б не ты, я бы просто не выжила.

– Будешь мне обязана по гроб жизни, – улыбнулась Бри и задумалась. – По-моему, похороны были очень красивые, если это слово применимо к похоронам. Столько народу – поразительно! И в жизни каждого Дэвид сыграл какую-то роль.

Нора кивнула. Она тоже не ожидала, что маленькая церковь Бри будет забита людьми – к началу службы они уже стояли в три ряда в задней части. Предшествующие дни остались в памяти Норы размытым пятном. Бен мягко направлял ее, когда она колебалась при выборе музыки, цитат из Библии, гроба, цветов, даже помог написать некролог. Необходимость делать что-то конкретное приносила облегчение, и Нора решала стоящие перед ней задачи, словно пребывая в неком защитном коконе, пока не началась церемония. Знакомые слова священника вдруг обрели для нее новый смысл, и она отчаянно зарыдала. Возможно, всем это показалось странным, но она горевала не только о Дэвиде. Много лет назад они стояли рядом на поминальной службе по их дочери, потеря которой уже тогда вырастала в стену между ними.

– Это благодаря клинике, которую он открыл, – сказала Нора. – Большинство пришедших – его пациенты.

– Знаю. Удивительно. Похоже, его считали святым.

– Они не были за ним замужем, – горько бросила Нора.

В жарком синем небе мелко подрагивали листья деревьев. Нора снова обвела взглядом парк – Пол не появлялся.

– Господи, – тихо воскликнула она, – все равно не могу поверить, что Дэвида больше нет. – Даже сейчас, когда прошел не один день, она вздрагивала от этих слов. – Я почему-то чувствую себя такой старой.

Бри взяла ее за руку, и они притихли. Норе казалось, что этот миг растет и ширится и способен вместить весь мир. То же самое она испытывала давным-давно, когда тихими темными ночами кормила грудью маленького Пола. Теперь он взрослый, стоит где-нибудь на железнодорожной станции или на тротуаре под колышущейся кроной дерева, а может быть, переходит улицу. Останавливается у витрин, или достает из кармана билет, или просто щурится от солнца. Он – часть ее тела, и вот, смотрите-ка, вырос и живет совершенно отдельной от нее жизнью. Нора подумала о Фредерике: сидит, должно быть, на своей деловой встрече, просматривает документы, кивает и кладет ладони на стол, прежде чем начать говорить. У него темные волоски на руках и ухоженные ногти. Он бреется дважды в день, а если забывает, то ночью, когда он притягивает ее к себе и целует за ухом, пробуждая в ней страсть, щетина царапает ей шею. Он не ест хлеба и сладкого и зверски раздражается, если запаздывает утренняя газета. Все эти мелочи, милые и неприятные, – неотъемлемая часть Фредерика. Сегодня вечером они встретятся в их пансионе у реки. Выпьют вина, а ночью она проснется, прислушиваясь к его ровному дыханию, и лунный свет будет заливать комнату. Он хочет, чтобы они поженились. Что же, и это – решение.

Книга соскользнула с колен, и Нора наклонилась за ней, невольно залюбовавшись «Звездной ночью» Ван Ibra на обложке брошюры, которую Нора использовала вместо закладки. Когда Нора выпрямилась, в саду уже появился Пол.

– Ой! – Она вспыхнула от счастья, как всегда при виде этого человека, ее сына, в этом мире, и встала. – Вот он, Бри!

– Он такой красивый, – заметила Бри, тоже вставая. – Надо полагать, в меня.

– Точно, – согласилась Нора. – Но откуда он взял свой талант, остается только догадываться: нам с Дэвидом медведь на ухо наступил.

Талант Пола, о да, загадочный дар небес. Она смотрела, как сын шагает по саду.

Пол, широко улыбаясь, махнул им рукой, и Нора пошла навстречу, бросив книгу на скамье. Ее сердце часто билось от волнения, радости, горя, тревоги; она вся дрожала. Пришел сын – и как изменился мир! Нора открыла объятия. Пол был в белой рубашке с закатанными рукавами и шортах цвета хаки. От него пахло чистотой, как будто он только что принял душ. Она почувствовала сквозь ткань его мускулы, крепкие кости, тепло его тела – и внезапно поняла желание Дэвида остановить мгновение. Нельзя винить его, нет, – за то, что он хотел постичь загадку мимолетности, изучить каждую частичку времени под микроскопом, кричать, протестуя против потерь, перемен, движения.

– Привет, мам. – Пол слегка отстранился, чтобы посмотреть на нее. Сверкнули белые, идеально ровные зубы; он отрастил темную бороду. – Какая неожиданная встреча! – засмеялся он.

– Да уж, подумать только.

Подошла Бри и тоже обняла Пола.

– Мне надо идти, – объявила она. – Я ждала, только чтобы поздороваться. Отлично выглядишь, Пол. Бродячая жизнь тебе на пользу.

Он улыбнулся:

– Опять куда-то летишь? Остаться не можешь?

Бри коротко взглянула на Нору.

– Нет, – сказала она. – Но мы скоро увидимся, договорились?

– Договорились. – Пол наклонился и поцеловал ее в щеку. – Что с тобой поделать.

Бри повернулась и зашагала прочь. Нора тыльной стороной ладони отерла слезу.

– Ну, ты как? – спросил Пол и внезапно посерьезнел. – Что случилось?

– Пойдем, сядем, дорогой. – Она взяла его за руку.

– Они дошли до ее скамьи, вспугнув по дороге стайку голубей. Нора взяла свою книгу и принялась водить пальцами по закладке.

– Пол, у меня плохие новости. Отец девять дней назад умер. От сердечного приступа.

Его глаза расширились от ужаса и горя. Он отвел взгляд и молча уставился на дорожку, по которой только что шел к матери, к этому страшному известию.

– Когда были похороны? – спросил через какое-то время.

– На прошлой неделе. Мне так жаль, Пол. Я не смогла тебя разыскать. Думала обратиться в посольство за помощью, но даже не знала, откуда начать. Вот, пришла сюда – в надежде, что ты появишься.

– Я чуть не опоздал на поезд, – задумчиво произнес он. – Мог и не появиться.

– Но появился, – сказала она. – Ты здесь.

Он наклонился вперед, уперев локти в колени, сцепив между ними руки. Она вспомнила, что ребенком, скрывая горе, сын сидел точно так же. Пол сжал пальцы, разжал их. Нора взяла руку сына в свою, почувствовав застарелые мозоли на кончиках его пальцев. Они долго сидели, прислушиваясь к шелесту ветра в кронах деревьев.

Когда Пол заговорил, его голос срывался.

– Отец… умер. Я такого и представить не мог. И вообще думал, что он меня не волнует. Ведь мы почти не общались.

– Знаю. – После звонка Бри она шла по улице под аркой древесных ветвей, открыто плакала и сама злилась на Дэвида за то, что он ушел, не дав ей возможности с ним объясниться. – Но раньше у вас, по крайней мере, был шанс.

– Да. Я все ждал, что он сделает первый шаг.

– Думаю, он тоже.

– Он – мой отец, а не наоборот, – сказал Пол. – Это ему полагалось знать, как следует поступить.

– Он любил тебя.

Пол коротко, горько засмеялся.

– Нет. Звучит, конечно, красиво, но… Я ходил к нему, пытался что-то наладить, но мы только болтали о том о сем и – ничего больше! С его точки зрения, все во мне было не так. Он бы с радостью поменял меня на другого сына. – Слезы, собравшиеся в уголках глаз, грозили пролиться.

– Милый, – ласково произнесла Нора. – Он любил тебя. Правда. Ты для него был самым замечательным сыном на свете.

Пол резким движением вытер слезы. От горькой печали у Норы перехватило дыхание, и прошла минута, прежде чем она смогла заговорить.

– Твой отец, – наконец сказала она, – с огромным трудом раскрывался перед другими. Не знаю почему. Он вырос в бедной семье и всегда этого стыдился. Жаль, он не видел, сколько народу пришло на его похороны. Сотни. И все благодаря его клинике. У меня есть гостевая книга – можешь сам посмотреть. Его любило множество людей.

– А Розмари была? – спросил он, поворачиваясь лицом к матери.

– Да.

Нора помолчала, подставив лицо теплому ветерку. Она мельком видела Розмари после церемонии, в последнем ряду, в скромном сером платье. У нее по-прежнему были длинные волосы, но выглядела она старше, степенней. Дэвид всегда утверждал, что у них ничего не было; в глубине души Нора знала, что это правда.

– У них ничего не было, – вслух сказала она. – У твоего отца и Розмари. Все не так, как ты думаешь.

– Знаю. – Он сел прямее. – Знаю. Розмари говорила. Я ей поверил.

– Говорила? Когда?

– В первый день, когда папа привез ее домой. – Он смутился, но продолжил: – Я иногда встречался с ней, когда заглядывал к отцу. Бывало, мы вместе ужинали. Если папы не было, я общался с Розмари и Джеком. Я видел, что между ними ничего нет. При мне к ней приходил ее парень. Странно все как-то… но она хорошая, Розмари. Я вовсе не из-за нее не мог поговорить с отцом.

– Все равно, Пол, ты очень много для него значил. Я понимаю все, что ты говоришь, потому что сама чувствовала то же самое. Эту дистанцию, отстраненность. Слишком высокую стену. Через какое-то время я уже не пыталась преодолеть ее, а потом перестала ждать, что в ней появится дверь. Но там, за своей стеной, он любил нас обоих. Я не знаю, откуда мне это известно, но это так.

Пол молчал, время от времени смахивая с глаз слезы.

Стало прохладней, и в парк потянулись влюбленные, родители с детьми, одинокие старики. К Норе и Полу приближалась пожилая пара. Женщина была высокая, с копной белых волос, мужчина шел медленно, немного сутулясь, опираясь на палочку. Она держала его под локоть и, склоняясь к нему, что-то говорила, а он кивал, задумчиво сдвинув брови, глядя за ограду, на то, что она показывала. При виде такой близости у Норы мучительно сжалось сердце. Когда-то она мечтала, что и они с Дэвидом доживут вместе до старости, переплетутся жизнями, как лианы, обовьют друг друга усиками, перемешаются листьями. Как она невероятно старомодна, даже в этом своем сожалении. Она воображала, что, выйдя замуж, будет прелестным бутоном, защищенным крепкими чашелистиками, укрывающими свернутые лепестки ее жизни.

Вместо этого она нашла свой путь, открыла собственное дело, вырастила Пола, объездила мир. Она сама была и бутон, и чашечка, и стебель, и листок, и длинный белый корень, уходящий глубоко в землю. И это ее радовало.

Пара прошла мимо, и стало слышно, что они говорят по-английски с южным акцентом, – техасцы, предположила Нора, – спорят о том, где поужинать. Мужчина хотел найти место, где подадут стейк и вообще нормальную еду.

– Я жутко устал от американцев, – сказал Пол, как только старики отошли на достаточное расстояние. – Почему они всегда так рады встрече с соотечественниками? Можно подумать, что нас не двести пятьдесят миллионов. Казалось бы, если ты во Франции, надо знакомиться с французами.

– Слышу речи Фредерика.

– И что? Фредерик – эксперт по американскому нахальству. Где он, кстати?

– Уехал по делам. Вечером вернется.

Перед глазами Норы снова вспыхнула милая картинка: Фредерик входит в гостиничный номер, швыряет на комод ключи и хлопает себя по карманам, проверяя, не посеял ли он бумажник. Он любил рубашки с жесткими воротничками, только белые, отражавшие любой свет; каждый вечер, входя в комнату, он бросал галстук на спинку стула и окликал Нору глубоким низким голосом. Пожалуй, прежде всего она влюбилась в его голос. У них было много общего – взрослые дети, развод, ответственная работа, – но, поскольку жизнь Фредерика протекала в другой стране и наполовину на другом языке, Норе она казалась экзотической, знакомой и таинственной одновременно. Старый Свет – и Новый.

– Как тебе здесь, хорошо? – спросил Пол. – Нравится Франция?

– Я здесь счастлива, – ответила Нора, нисколько не погрешив против истины.

Фредерик считал, что обилие туристов испортило Париж, но для Норы очарование было бесконечно. Все эти булочные, кондитерские, тонкие блинчики на уличных лотках, колокола, закругленные старинные здания. Звуки чужой речи, текущей как река, с отдельными узнаваемыми словами, выскакивающими там и сям, будто камешки.

– А как твое турне и ты сам? Все еще влюблен?

– О да, – с чувством сказал он, и его лицо немного смягчилось. Он посмотрел прямо на мать. – Ты выйдешь замуж за Фредерика?

Она провела пальцем по острому краю брошюры. Последнее время этот вопрос, стоит ли менять свою жизнь, повсюду сопровождал ее. Она любила Фредерика и никогда не была счастливее, хотя даже сквозь счастье видела вдалеке то время, когда его очаровательные привычки станут действовать ей на нервы, как и ее недостатки – ему. Он любил, чтобы все было как он привык, и проявлял педантичность во всем – от денежных расчетов до налоговых деклараций. Этим, и больше ничем, он напоминал Дэвида. Но теперь Нора была взрослой и опытной и знала, что идеала не существует и все меняется, включая ее саму.

– Пока не знаю, дорогой. Бри готова купить фирму. У Фредерика контракт еще на два года, так что нам не обязательно фазу принимать решение. Но я вполне представляю себе жизнь с ним. А это уже первый шаг.

Пол кивнул:

– Так было и в первый раз? В смысле, с папой?

– Нора задумалась.

Пожалуй, и да и нет. Я теперь куда более прагматична. А тогда мне просто хотелось, чтобы обо мне заботились. Я не очень хорошо себя знала.

– Папа любил обо всем заботиться.

– Да. Любил.

Неожиданно Пол коротко, резко хохотнул.

– Не могу поверить, что он умер.

– Понимаю, – кивнула Нора. – Я тоже.

Нора опустила взгляд на брошюру, вспомнив прохладу музея, гулкие отзвуки шагов. Она почти час стояла перед этой картиной, рассматривая цветовые вихри, живые, уверенные мазки. Что же это такое, то, что улавливает Ван Гог? Нечто трепетное, необъяснимое. Дэвид жил, фокусируя камеру на мельчайших деталях, одержимый игрой светотени и желанием навсегда зафиксировать существующее положение вещей. Теперь его нет, и нет его виденья мира.

Пол вдруг подскочил, махая кому-то через весь сад, печаль на его лице сменилась ослепительной улыбкой, – очень теплой, явно предназначенной дорогому его сердцу человеку. Проследив за его взглядом, Нора увидела девушку с изящным овалом лица, кожей цвета спелых желудей и множеством темных косичек до самой талии. Она была очень стройной, в мягком платье с набивным рисунком, и двигалась со сдержанной грацией танцовщицы.

– Это Мишель! Я сейчас. Мам, это Мишель!

Он пошел к ней, словно притягиваемый магнитом, и Мишель вся засветилась. Он взял ее лицо в ладони, поцеловал, а затем девушка подняла руку, их ладони коротко, легко соприкоснулись, и этот жест был таким интимным, что Нора отвернулась. Они пошли по саду, склонив головы, о чем-то разговаривая, а потом резко остановились, и Мишель положила ладонь на руку Пола. Рассказал ей о смерти Дэвида, поняла Нора. Вскоре они подошли к скамье.

– Миссис Генри… – Мишель пожала руку Норе. У нее были длинные, прохладные пальцы. – Пол сказал мне о мистере Генри. Я соболезную.

У нее был забавный акцент – Мишель много лет прожила в Лондоне. Пол предложил вместе поужинать, и это было настоящим искушением для Норы. Она с радостью проговорила бы с сыном до поздней ночи, но колебалась, почти физически ощущая накал чувств между Полом и Мишель, их жажду остаться вдвоем. Да и Фредерик… Вдруг он успел вернуться в пансион и его галстук уже перекинут через спинку стула?

– Может быть, завтра? – предложила она. – Давайте вместе позавтракаем? Умираю – хочу послушать про турне. Про Севилью, гитаристов и фламенко.

На улице, по дороге к метро, Мишель взяла Нору под руку. Пол шел впереди, широкоплечий, долговязый.

– У вас чудесный сын, – сказала Мишель. – Так жаль, что я уже не познакомлюсь с его отцом, не узнаю его.

– Узнать его вам вряд ли удалось бы – как и любому другому. Но конечно, мне тоже очень жаль. Вы довольны турне? – спросила Нора через несколько шагов.

– О да! Путешествовать – это такая удивительная свобода!

Они спустились в метро, на миг ослепнув от яркого освещения. В отдалении загрохотал поезд, звук эхом разносился по тоннелю. В воздухе витал странный запах парфюмерии с резкой примесью металла и машинного масла.

– Приходите утром к девяти, – сказала Нора Полу, повышая голос из-за шума. А когда приблизился поезд, она наклонилась к самому его уху и крикнула: – Он любил тебя! Твой отец! Он очень любил тебя!

Лицо Пола на мгновение распахнулось, отразило горечь потери. Он кивнул. Поезд подлетел к ним, и в поднятом им вихре Нора ощутила, как переполняется чувствами ее сердце. Ее сын здесь, в этом мире. А Дэвида нет, и это непостижимо. Поезд лязгнул тормозами, остановился, с тяжким вздохом разъехались двери. Нора вошла в вагон, села у окна и напоследок нашла взглядом Пола. Он уходил, сунув руки в карманы, опустив голову. Вот он – и нет его.

Пока она доехала до своей станции, воздух успел обрести сумеречную зернистость. Нора шла по булыжной мостовой к пансиону с чуть светящимися бледно-желтыми стенами и ящиками на окнах, из которых выплескивались цветы. В номере было тихо, ее вещи валялись там, где она их бросила; Фредерик еще не приехал. Нора подошла к окну и немного постояла, глядя на реку и думая о Дэвиде, вспоминая, как он носил на плечах Пола по их первому дому, как сделал ей предложение, перекрикивая рев воды, и надел прохладное кольцо ей на палец. Вспоминая Мишель и Пола, соприкасающихся ладонями.

Она подошла к маленькому столику и черкнула записку: «Фредерик, я во внутреннем дворике».

Из двора пансиона, обставленного по периметру пальмами в кадках, открывался вид на Сену. Гирлянды из крохотных лампочек обвивали деревья и чугунную ограду. Нора устроилась лицом к реке и заказала бокал вина. Она поняла, что забыла книгу в саду Лувра, – и смутно пожалела о ней. Это пустенькое легкое чтиво, рассказ о двух сестрах, конечно, не станешь покупать второй раз. Но теперь она никогда не узнает, чем закончилась их история.

Две сестры. Может, и они с Бри когда-нибудь напишут книгу? От глупой мысли Нора улыбнулась, и мужчина в белом костюме, сидящий за соседним столиком с крошечным стаканчиком аперитива, улыбнулся ей в ответ. Так все обычно и начинается. Раньше она положила бы ногу на ногу или поправила волосы, сделала еще какой-нибудь незаметный приглашающий жест, а он бы встал из-за своего столика, подошел и спросил, можно ли к ней присоединиться. Она обожала интригу этого ритуального танца и ощущение открытия, которое он дарил. Но сегодня отвела глаза. Мужчина зажег сигарету, выкурил ее, расплатился по счету и ушел.

Нора сидела, глядя на людской поток и тусклое мерцание реки за ним. Она не видела, как появился Фредерик. На плечо ей легла рука, она обернулась, и он поцеловал ее – в одну щеку, во вторую, в губы.

– Здравствуй, – сказал он и сел напротив.

Невысокий, но очень спортивный, с мощными благодаря многолетним занятиям плаванием плечами, Фредерик был системным программистом, и Норе нравилось его здравомыслие и способность схватывать на лету и обсуждать общее, не скатываясь в болото частностей. Впрочем, временами это же ее раздражало – его уверенность в том, что все в мире стабильно и предсказуемо.

– Давно ждешь? – спросил он. – Поужинала?

– Нет. – Она кивнула на бокал, почти полный. – Только пришла. И умираю от голода.

– Извини, что так поздно. Поезд задержался.

– Ничего страшного. Как прошел день в Орлеане?

– Скучно. Зато очень мило пообедали с кузеном.

Он начал рассказывать, и Нора откинулась на стуле, наслаждаясь его голосом и рассматривая его из-под прикрытых век. У Фредерика были сильные, ловкие руки. Она вспомнила, как он построил ей книжный стеллаж, проработав в гараже все выходные, и как из-под рубанка сыпались кружева стружки. Он не боялся ни работы, ни проявления чувств: мог подойти к ней в кухне, когда она готовит, обвить руками за талию и целовать в шею, пока она не бросит стряпню и не начнет целовать его в ответ. Он курил трубку, что ей не нравилось, слишком много работал и страшно лихачил за рулем.

– Сообщила Полу? – спросил Фредерик. – Как он, ничего?

– Не знаю. Надеюсь. Утром намечен совместный завтрак. Учти – он собирается жаловаться на наглых америкашек.

Фредерик рассмеялся:

– Отлично. Мне нравится твой сын.

– Он влюблен. Кстати, она очень симпатичная, его девушка, и он ее просто обожает. Мишель. Она завтра тоже придет.

– Отлично, – повторил Фредерик, сплетая свои пальцы с пальцами Норы. – Любовь – это замечательно.

Заказали ужин: говядина на вертеле, плов, вино. Внизу молчаливо текла река, и Нора думала о том, как хорошо бросить где-нибудь якорь. Пить вино в Париже, наблюдать за птицами, вспархивающими над силуэтами деревьев, за тихой рекой. Она вспомнила свои безумные поездки к Огайо, странную, переливчатую кожу воды, отвесные известняковые берега, ветер, треплющий волосы.

Но сейчас она была спокойна. В небе цвета индиго плыли черные птицы; пахло речной водой, выхлопными газами, жареным мясом, сырой землей. Фредерик опять разжег свою трубку, долил в бокалы вина. Люди шли по тротуару сквозь вечер, уступавший место ночи; соседние здания постепенно терялись в темноте. Одно за другим зажигались окна. Нора сложила салфетку и встала. Мир катился куда-то. У нее кружилась голова от вина, высоты и вкусных запахов после длинного дня, полного горя и радости.

– Ты в порядке? – откуда-то издалека спросил Фредерик.

Нора оперлась рукой о стол, перевела дыхание и молча кивнула. Слишком всего было много: река, влажный запах земли, стремительное кружение звезд, ослепительных, живых. Слова были не нужны.

Ноябрь 1988

Его звали Роберт, и он был хорош собой: копна темных волос, падающая на лоб челка. Он расхаживал по проходу автобуса, представляясь каждому пассажиру и отпуская замечания о маршруте, водителе, погоде. Доходил до конца ряда, разворачивался и проделывал все сначала.

– Мне здесь очень нравится, – провозгласил он, на ходу пожав руку Каролине, крепко и уверенно. Она терпеливо улыбнулась.

Другие люди избегали встречаться с ним взглядом, утыкали носы в книги, газеты, проявляли повышенный интерес к пейзажу за окном. Но Роберт не терял энтузиазма. Похоже, с его точки зрения, пассажиры автобуса ничем не отличались от деревьев, скал и облаков: их точно так же можно было обсуждать, не ожидая ответной реакции. Каролина наблюдала за ним с заднего сиденья и все порывалась остановить, но удерживалась, понимая, что под настырностью Роберта кроется отчаянное желание найти человека, который обратит на него внимание. И такой человек здесь был – Феба. Когда Роберт оказывался рядом, в ней словно вспыхивала лампочка, Феба начинала светиться и провожала его изумленным взглядом, как диковинное восхитительное существо, вроде павлина, – броское, горделивое. В какой-то момент Роберт, видно утомившись шагать, присел рядом с ней, не переставая, однако, говорить, и Феба улыбнулась ему – бесхитростной, лучезарной, ничего не скрывающей улыбкой. Без опаски, без предрассудков, не дожидаясь заверений в безудержной ответной любви. От столь откровенного выражения чувств – ее дочь чудовищно наивна, это огромный риск! – Каролина закрыла глаза, но, открыв их, увидела, что Роберт тоже расплылся в улыбке, радуясь Фебе и поражаясь ей не меньше, чем если бы дерево вдруг окликнуло его по имени.

Что же, конечно, подумала Каролина, почему нет. Разве любовь в нашем мире сама по себе не чудо? Она бросила взгляд на Ала – он клевал носом, и седые вихры пружинили всякий раз, когда автобус вилял или подпрыгивал на ухабах. Ал приехал вчера поздно вечером и завтра утром снова уедет: он постоянно брал сверхурочные, чтобы заработать на новую крышу и водосточные трубы. Все последние месяцы, когда он был дома, они в основном занимались делами. Иногда Каролина воспоминала первые годы их совместной жизни – поцелуи, его ладони на своей талии, – и ее охватывала сладко-горькая ностальгия. Почему они оба так погрязли в заботах? Куда день за днем утекло столько времени? Как они оказались именно здесь и сейчас? Наступали ранние зимние сумерки. Автобус, с уже включенными фарами, быстро ехал через лощину, вверх по склону Беличьей горы.

Феба и Роберт, оба нарядные по случаю ежегодного бала общества «Гражданин Даун», сидели очень смирно, лицом к проходу. Роберт был в своем лучшем костюме и ботинках, начищенных до зеркального блеска. Под зимним пальто Фебы виднелось пышное бело-красное платье, а шею украшала тонкая цепочка с изящным конфирмационным крестиком. Потемневшие волосы были подстрижены короткой шапочкой и схвачены заколками. Бледная, с неяркими веснушками на лице и руках, она смотрела в окно, чуть улыбаясь своим мыслям. Роберт, поверх головы Каролины, рассматривал придорожные щиты, рекламу медицинских учреждений и стоматологических клиник, схемы маршрутов. Он был хороший парень, восторженный, открытый миру, хотя практически сразу забывал все, что ему говорили, и при каждой встрече спрашивал у Каролины номер ее телефона.

Но Фебу он всегда помнил. Помнил свою любовь.

– Почти приехали, – сообщила Феба, дергая Роберта за руку. Автобус взбирался на вершину холма. До интерната оставалось полквартала; свет из его окон мягко лился на коричневую траву, покрытую корочкой инея. – Семь остановок. Я считала.

– Ал, милый! – Каролина потрясла мужа за плечо. – Наша остановка.

Они вышли из автобуса навстречу сырым и холодным ноябрьским сумеркам и зашагали вперед, разделившись на пары. Каролина взяла Ала под руку.

– Ты устал, – проговорила она. Ей хотелось нарушить молчание, которое становилось для них все привычнее. – Последние две недели выдались не из легких.

– Все нормально, – ответил он.

– Тебе бы почаще бывать дома.

Она сразу же пожалела о сказанном. Это был давний камень преткновения, больное место их семьи, и даже ей самой показалось, что ее слова прозвучали истерично, словно она нарочно хотела вызвать конфликт.

Снег хрустел под ногами. Ал тяжело вздохнул, выпустив изо рта бледное облачко.

– Я делаю все, что в моих силах, Каролина. Деньги платят хорошие, и стаж идет. Мне ведь скоро шестьдесят. Приходится выжимать все, что можно.

Каролина кивнула, с удовольствием опираясь на его крепкую руку. Она была рада тому что он рядом, – и невероятно вымотана рваным ритмом их жизни. Больше всего на свете ей хотелось завтракать с ним каждое утро, ужинать каждый вечер и чтобы просыпался он рядом с ней, а не в похожих как близнецы гостиничных номерах за сто, за пятьсот миль от родного дома.

– Я по тебе так скучаю, – тихо произнесла Каролина. – Только и всего.

Феба с Робертом шли впереди, держась за руки. Каролина смотрела на свою дочь. На ней были темные перчатки и шарф – подарок Роберта, – свободно обернутый вокруг шеи. Феба хотела выйти замуж за Роберта и в последнее время только об этом и говорила. Линда, директор интерната, предупредила: «Феба влюблена. Ей двадцать четыре, у нее несколько позднее развитие, но она начинает осознавать свою сексуальность. Нам с вами следовало бы это обсудить, Каролина». Но та, не желая замечать происходящих изменений, все откладывала беседу.

Феба шла, слегка наклонив голову, полностью погрузившись в разговор; время от времени из полумрака неожиданно доносился ее смех. Каролина, радуясь счастью дочери, мысленно перенеслась на много лет назад, в больничную приемную с хлопающей дверью и поникшими папоротниками, где Нора Генри, сняв перчатки, показывала обручальное кольцо регистраторше и смеялась – точь-в-точь как сейчас ее дочь.

Целую жизнь назад это было. Каролина, по сути, вычеркнула то время из памяти. Но на прошлой неделе, когда Ал еще не вернулся, ей пришло письмо из адвокатской конторы, расположенной в центре города. Каролина, недоумевая, вскрыла конверт и прямо на крыльце, на ноябрьском холоде, прочитала:

Просим Вас связаться с нами в отношении счета, открытого на Ваше имя.

Она сразу позвонила и, стоя около окна и глядя на реку автомобилей, выслушала адвоката. «Нам поручено довести до вашего сведения, что Дэвид Генри, скончавшийся три месяца тому назад, оставил на ваше имя банковский счет…» Каролина крепко прижимала к уху трубку, физически ощущая, как трагическая новость вползает в сознание, обрывает что-то в душе. Редкие, еще не облетевшие с платанов листья подрагивали в холодном утреннем свете. Голос адвоката в трубке продолжал объяснять: счет бенефициарный, следовательно, для доступа к нему не нужно ждать вступления в наследство. Однако назвать по телефону сумму против правил, Каролине придется приехать в офис.

Повесив трубку, она опять вышла на крыльцо, где долго сидела в кресле-качалке, пытаясь осмыслить случившееся. Ее потрясло, что Дэвид решил позаботиться о ней таким образом. Но еще больше потрясла его смерть. Впрочем, что же она думала? Что они с Дэвидом будут жить вечно своими отдельными жизнями, но при этом навсегда останутся связаны той минутой в его кабинете, когда он отдал ей Фебу? Что в один прекрасный день, когда ей захочется, она найдет его и позволит встретиться с дочерью?

Автомобили непрерывным потоком сбегали вниз по склону холма. Растерянная, не зная, что делать, она в конце концов вернулась в дом и собралась на работу, а письмо сунула в верхний ящик письменного стола, к бесчисленным скрепкам и аптекарским резинкам. Вот приедет Ал – вместе и решат, как поступить. Каролина до сих пор ничего не сообщила мужу – он вернулся слишком усталый, – но, даже невысказанная, новость висела между ними, вместе с беспокойством Линды о Фебе.

Свет из окон интерната падал на тротуар, на мерзлую коричневую траву. Толкнув двойные стеклянные двери, они вчетвером вошли в просторный вестибюль, в дальнем конце которого, где для бала устроили танцплощадку, вращался стеклянный шар, разбрызгивая яркие капельки света по стенам, потолку и поднятым вверх лицам собравшихся. Играла музыка, однако никто не танцевал. Роберт и Феба встали поодаль, глядя на свет, скачущий по пустому полу.

Ал повесил пальто и, к удивлению Каролины, взял ее за руку.

– Помнишь тот день в саду, когда я тебя наконец окрутил? Может, научим народ танцевать рок-н-ролл? Не возражаешь?

К глазам Каролины моментально подступили слезы. Она вспомнила бесконечно далекий день, трепещущие листья деревьев, похожие на монеты, яркое солнце и глухое жужжание пчел. Они танцевали на лужайке, а через несколько часов, в больнице, она взяла Ала за руку и сказала: «Конечно, я выйду за тебя замуж».

Ал обвил рукой ее талию, и они вышли в круг. Каролина успела забыть – сто лет прошло, – как слаженно и плавно движутся вместе их тела и как свободно она себя чувствует в танце. Она положила голову на плечо Ала, вдохнула пряный аромат лосьона с примесью машинного масла. Ал прижался щекой к щеке Каролины, притянул ее к себе. Они медленно вращались в танце, и, глядя на них, улыбаясь, потянулись танцевать и другие.

Каролина знала тут почти всех: персонал дневного центра, родителей из общества «Гражданин Даун», обитателей соседнего интерната. Феба стояла там в очереди на комнату: она жила бы вместе с несколькими взрослыми пациентами под наблюдением постоянного воспитателя. Во многом идеальный вариант – относительная независимость для Фебы и хоть какая-то определенность в ее дальнейшей судьбе, – но Каролина не могла себе представить расставание с дочерью. Когда они подавали документы, очередь казалась невероятно длинной, но в последний год имя Фебы в списке неуклонно ползло вверх. Вскоре Каролине придется принимать решение. Но сейчас она увидела счастливо улыбающуюся Фебу с ярко-красными заколками в тонких волосах. Смущаясь, та вышла в круг с Робертом. Каролина протанцевала с Алом еще три танца – закрыла глаза, от всего отрешилась и позволила ему вести. Он двигался плавно и уверенно, и ей казалось, что музыка струится прямо сквозь нее. Голос Фебы оказывал на Каролину такое же действие: услышав ее чистое пение, разносящееся по дому, она замирала посреди любого занятия и стояла неподвижно, чувствуя, как мир вливается в нее, будто свет. «Хорошо», – пробормотал Ал, притягивая Каролину еще ближе, тесно прижимаясь щекой к ее щеке. Когда заиграл быстрый рок и они решили отдохнуть, он не отнял руки от ее талии.

У Каролины немного кружилась голова. Она по давней привычке осмотрела комнату, разыскивая взглядом дочь, но не увидела ее. Душу царапнули первые песчинки беспокойства.

– Я послала ее за пуншем, – крикнула Линда с другой стороны стола и обвела рукой сильно поредевшие на столах закуски: – Грандиозный успех, Каролина! Даже печенье заканчивается!

– Я принесу! – Каролина ухватилась за предлог найти Фебу.

– Ничего с ней не случится. – Ал поймал жену за руку и потянул к свободному стулу рядом с собой.

– Я быстро, только проверю.

Все еще чувствуя на коже прикосновение руки Ала, она прошла по ярко освещенным, но пустым коридорам, спустилась по лестнице в кухню, толкнула одной рукой металлические двери, а другой потянулась к выключателю. Вспыхнувший флуоресцентный свет высветил их, как на фотографии: Феба в цветастом платье, прижатая к столу, Роберт обнимает ее, его ладонь скользит вверх по ее ноге. В то мгновение, пока они еще не повернулись к ней, Каролина увидела, что Роберт собирался поцеловать Фебу, а она тянулась поцеловать его в ответ, – Роберта, свою первую настоящую любовь. Ее глаза были закрыты, лицо светилось.

– Феба! – резко окликнула Каролина. – Феба и Роберт! Довольно.

Они отпрянули друг от друга, испуганно, но без раскаяния.

– Это можно, – сказал Роберт. – Феба – моя девушка.

– Мы поженимся, – добавила Феба.

Каролину трясло, но она очень старалась держать себя в руках. В конце концов, Феба уже взрослая.

– Роберт, – попросила она, – разреши мне поговорить с Фебой наедине. Оставь нас на минутку, пожалуйста.

Он помедлил, затем прошел мимо Каролины к двери. Вся его неистощимая общительность вмиг улетучилась.

– Это не плохо, – сказал он, задержавшись на пороге. – Мы с Фебой любим друг друга.

– Я знаю, – успела ответить Каролина ему в спину.

– Мам! – Феба теребила цепочку с крестиком. – Кого любишь, можно целовать. Ты целуешь Ала.

– Верно, ласточка, но поцелуй поцелую рознь. Ты и сама понимаешь.

– Мама! – возмутилась Феба. – Мы с Робертом женимся.

Каролина ответила, не подумав:

– Это невозможно.

Феба вскинула глаза, на лице появилось упрямое выражение, хорошо знакомое Каролине. Из-за висящего рядом дуршлага на щеках Фебы играли блики.

– Почему?

– Ласточка моя, семья… – Каролина умолкла, думая об Але, его усталости в последнее время, о расстоянии, разделявшем их всякий раз, когда он уезжал. – Видишь ли, милая, все это очень сложно. Ты можешь любить Роберта, и не выходя замуж.

– Нет. Мы с Робертом поженимся.

Каролина вздохнула:

– Допустим. А где вы будете жить?

– Мы купим дом, мам, – серьезно и уверенно ответила Феба. – Будем там жить. И у нас будут какие-нибудь дети.

– Дети – колоссальная забота, – возразила Каролина. – Вы с Робертом это понимаете? А еще дети – это дорого. Как вы собираетесь платить за дом? За еду?

– У Роберта есть работа. И у меня. У нас куча денег.

– Но ты не сможешь работать, если будешь ухаживать за детьми.

Феба, сдвинув брови, размышляла над ее словами. Сердце Каролины таяло от любви и грусти. Такие проникновенные, простые мечты, а им не суждено сбыться. Где же тут справедливость?

– Я люблю Роберта, – настаивала Феба. – Роберт любит меня. А Эйвери родила ребенка.

– Ласточка… – только и сказала Каролина. Недавно Эйвери Свои, прогуливаясь по улице с коляской, позволила Фебе потрогать щеку своего новорожденного младенца. – Девочка моя. – Она подошла и положила руки Фебе на плечи. – Помнишь, вы с Эйвери спасли Дождика? Мы его любим, но с ним много хлопот. Надо выносить ящик, расчесывать шерстку, убирать за ним, выпускать из дома, впускать. Помнишь, как ты беспокоилась, когда он не пришел домой? А с ребенком, Феба, гораздо труднее. Ребенок – это как двадцать Дождиков.

Феба поникла, по щекам покатились слезы.

– Это нечестно, – прошептала она.

– Нечестно, – признала Каролина. Мгновение они стояли молча, неподвижно.

– Послушай-ка, Феба, ты нам поможешь? – прервала молчание Каролина. – Линда просила принести пунш и печенье.

Феба кивнула, вытерла глаза. Они взяли коробки и бутылки, не обмолвившись ни словом, поднялись по лестнице и прошли по коридорам в зал.

Дома Каролина описала Алу все, что произошло на кухне интерната. Он сидел рядом с ней на диване, сложив на груди руки и едва поднимая слипающиеся веки. На шее у него краснело раздражение от бритвы, под глазами темнели круги. А на рассвете вставать – и опять в рейс.

– Она хочет жить полной жизнью, Ал. Это ведь должно быть так просто.

– М-м-м. – Он замотал головой, отгоняя сон. – Может, это и есть просто, а, Каролина? Другие ведь живут в интернате и, похоже, неплохо справляются. А мы будем рядом.

Каролина покачала головой:

– Я не представляю, как она будет одна. И ей нельзя замуж. Это исключено! Что, если она забеременеет? Я не готова воспитывать еще одного ребенка, а именно так и случится.

– Я тоже не готов воспитывать еще одного ребенка, – сказал Ал.

– Может, ее как-то отвлечь от общения с Робертом? На время?

Ал удивленно округлил глаза:

– По-твоему, это хорошо?

– Не знаю, – вздохнула Каролина. – Просто не знаю.

– Сколько я тебя помню, – мягко произнес Ал, – ты от всех требовала, чтобы перед Фебой не захлопывали двери. Не надо ее недооценивать – на моей памяти ты произносила эти слова несчетное количество раз. А сейчас сама себе противоречишь. Пусть Феба переедет в интернат. Почему не попробовать? Вдруг ей там понравится? Вдруг тебе понравится свобода?

Каролина рассматривала лепной карниз, думая, что его надо покрасить. Истина с трудом всплывала на поверхность.

– Я не представляю себе жизни без Фебы, – почти прошептала она.

– Никто тебя и не просит жить без нее. Но она выросла, Каролина. Вот в чем дело. За что ты все эти годы боролась? Разве не за ее самостоятельность?

– Думаю, это тебе хочется свободы, – сказала Каролина. – Сорваться с места, поколесить по свету.

– А тебе нет?

– Конечно, хочется! – воскликнула она, изумившись силе своих эмоций. – Но даже если Феба переедет, она никогда не станет в полной мере самостоятельной. И я боюсь, что тебе из-за этого плохо. Боюсь, что ты нас бросишь. Милый, в последние годы ты все больше отдаляешься от меня.

Ал долго молчал.

– Откуда эти безумные мысли? – наконец спросил он. – С чего ты взяла, что я вас брошу?

– Подожди секундочку, Ал. – Она вскочила, понимая, что он обиделся. Прошла к столу и достала из ящика письмо. – Вот почему я расстроена. Не знаю, что делать.

Он долго изучал письмо, даже взглянул на оборот, словно сзади могла быть написана разгадка.

– Сколько на счету? – спросил. Каролина покачала головой:

– Пока не знаю. Сообщат, только когда приеду.

Ал кивнул и опять уткнулся в письмо.

– Странно. Открыл счет, а тебе не сказал.

– Может, боялся, что я сообщу его жене? Больше ничего в голову не приходит.

Каролина подумала о Норе, по сей день не знающей, что ее дочь жива. А Пол – что стало с ним? Какой теперь тот темноволосый младенец, которого она видела лишь однажды?

– И что нам, по-твоему, делать?

– Для начала подробно все выяснить, – ответил Ал. – Вот я вернусь, и мы вместе пойдем к этому адвокату. Я могу взять пару выходных. А дальше… не знаю, Каролина. Давай отложим решение до утра. Сейчас ведь все равно ничего не придумаем.

– Ладно. – Беспокойство, владевшее Каролиной целую неделю, отступило. В устах Ала все звучало так просто. – Какое счастье, что ты дома, – сказала она.

– Дорогая… – Он взял ее руку в свою. – Честное слово, я никуда не исчезну. Разве что завтра в шесть утра, в направлении Толедо. Поэтому, кстати, мне пора на боковую.

Ал притянул ее к себе и поцеловал в губы. Каролина прижалась щекой к его щеке, ощутила его тепло и вдохнула его запах, вспоминая, как познакомилась с ним на стоянке недалеко от Луисвилля. День, определивший всю ее жизнь.

Ал поднялся с дивана, не выпуская ее ладони.

– Пойдешь со мной?

Она кивнула и встала: ее рука в его руке.

* * *

Утром она поднялась рано и приготовила завтрак, украсив яичницу, бекон и картофельные оладьи веточками петрушки.

– Вкуснотища! – Ал поцеловал ее в щеку и бросил на стол газету и вчерашнюю почту в холодных и, как показалось Каролине, чуточку отсыревших конвертах. Там было два письма со счетами и красочная открытка с Эгейского моря от Доро.

Каролина погладила пальцами картинку, прочла короткое послание на обороте.

– В Париже Трейс растянул лодыжку.

– Безобразие! – Ал качал головой, вникая в новости с выборов. – Послушай-ка, – сказал он, отложив газету, – я вот ночью подумал: может, поедешь со мной? Линда ведь не откажется взять Фебу на выходные. Уехали бы, ты да я. А заодно посмотрела, как Феба без тебя справится. Что скажешь?

– Так сразу? Взять и уехать?

– Да. Пока возможность есть, надо пользоваться.

– Ой, не знаю, – в смятении протянула Каролина. Она искренне обрадовалась его предложению, хоть и не любила долгие часы в машине. – На этой неделе столько разных дел… Может, в следующий рейс? – быстро прибавила она, чтобы он не подумал, будто она на самом деле против.

– А мы и в этот рейс могли бы куда-нибудь заехать по дороге, – уговаривал он. – Чтобы тебе было интересней.

– Замечательная мысль, – отозвалась Каролина, с удивлением подумав, что это действительно так.

Ал улыбнулся, разочарованный, и, склонившись, коротко прижался прохладными губами к ее губам.

Проводив его, Каролина прилепила открытку Доро на холодильник. За окном – унылый ноябрь, промозглая серость, грозившая снегопадом, и Каролине нравилось смотреть на заманчиво синее море и жаркий пляж. Всю следующую неделю, занимаясь пациентами, накрывая стол для ужина или складывая выстиранное белье, Каролина вспоминала предложение Ала. Она думала о прерванном поцелуе Роберта с Фебой, об интернате, где Феба хотела жить. Ал прав: когда-нибудь ни его, ни Каролины уже не будет, а у Фебы есть право на собственную жизнь.

Но мир всегда был жесток и таким остался. Во вторник, когда они ужинали мясным рулетом с картофельным пюре и стручковой фасолью, Феба достала из кармана головоломку «15» – пластмассовые передвижные квадратики с цифрами. Суть в том, чтобы расставить цифры в правильном порядке, и Феба занялась этим прямо за едой.

– Хорошая штучка, – заметила Каролина, глотнув молока. – Откуда, ласточка?

– Майк подарил.

– Кто это? Он с тобой работает? Новенький?

– Нет, мама. Мы познакомились в автобусе.

– В автобусе?

– Угу. Вчера. Он хороший.

– Понятно. – Каролина физически ощутила, как замедляется ход времени. Все ее чувства обострились до предела, но она заставила себя говорить спокойно, естественно. – И этот Майк подарил тебе головоломку?

– Да. Он хороший. И у него есть птичка. Он хочет мне ее показать.

– Вот как? – бросила Каролина. Ее словно обдало ледяным ветром. – Феба, девочка моя, не вздумай никуда ходить с незнакомыми людьми. Мы с тобой об этом говорили.

– Я помню. – Феба отодвинула головоломку и выдавила еще немного кетчупа на мясной рулет. – Он сказал: пойдем ко мне домой, Феба. А я говорю: хорошо, только сначала я должна спросить у мамы.

– Умница! – вырвалось у Каролины.

– Значит, можно? Ты разрешаешь пойти завтра к Майку домой?

– А где он живет? Феба пожала плечами:

– Не знаю. Я его вижу в автобусе.

– Каждый день?

– Да. Так разрешаешь? Я хочу посмотреть его птичку.

– А можно и я с тобой? – осторожно предложила Каролина. – Поеду с тобой завтра на автобусе, познакомлюсь с Майком, и он покажет нам птичку. Как ты на это смотришь?

– Хорошо, – согласилась довольная Феба и допила молоко.

Каролина два дня ездила с Фебой на работу и с работы, но Майк так и не появился.

– Детка, боюсь, он тебя обманул, – сказала она Фебе в четверг вечером, когда они мыли посуду.

Феба была в желтом свитере; на ее ладонях краснели мелкие порезы от бумаги, которую она копировала на работе. Каролина смотрела, как ее дочь поочередно берет тарелки и осторожно вытирает их, благодарила судьбу за то, что с Фебой ничего не случилось, и с ужасом думала об опасностях, подстерегающих ее на каждом шагу. Кто этот неизвестный Майк и что бы он сделал с Фебой, если б она пошла с ним? Каролина оставила в полиции заявление, но почти не надеялась, что Майка найдут. Ведь, по большому счету, ничего не произошло, к тому же Феба не смогла описать его внешность, запомнила только золотое кольцо и синие кроссовки.

– Майк хороший, – настаивала Феба. – Он не стал бы обманывать.

– Милая, не все люди хорошие и не все желают тебе добра. Он не пришел к автобусу, как обещал. Он хотел обмануть тебя, Феба. Ты должна быть осторожна.

– Ты всегда так говоришь, – ответила Феба, бросая кухонное полотенце на шкафчик. – Про Роберта тоже.

– Тут другое. Роберт не станет тебе вредить.

– Я люблю Роберта.

– Знаю. – Каролина прикрыла глаза и глубоко вздохнула. – Послушай, Феба, я тоже очень люблю тебя и не хочу, чтобы кто-то тебя обидел. Иногда люди опасны. И тот мужчина, по-моему, опасен.

– Я же не пошла с ним, – сказала Феба, уловив страх в суровом тоне Каролины. Она поставила последнюю тарелку на полку и, чуть не плача, повторила: – Не пошла!

– Ты умница, – похвалила Каролина. – Ты поступила правильно. Никогда, никуда и ни с кем не ходи.

– Если только они не скажут пароль.

– Верно. И пароль тоже секретный, никому его не говори.

– Старфайер [6]! – просияв, громко прошептала Феба. – Это секрет.

– Да. – Каролина опять вздохнула. – Секрет.

* * *

Утром в пятницу Каролина отвезла Фебу на работу. Вечером она сидела в машине и ждала ее, глядя в окно копировальной мастерской, как Феба ходит за стойкой, сшивает документы, шутит с Мэкс, своей сослуживицей. Эта молодая женщина каждую пятницу водила Фебу обедать и не стеснялась отругать ее, если та не справлялась с заданием. Феба работала здесь уже три года и любила свою работу. Каролина наблюдала за дочерью, движущейся за стеклом, думая о том, сколько ей пришлось воевать, доказывать, организовывать, бороться с бумажной волокитой, чтобы это стало возможным. А сколько еще предстоит? Ведь происшествие в автобусе – только часть проблемы. На заработки Фебы невозможно нормально прожить, и ее нельзя оставить в доме одну даже на выходные. Если случится пожар или отключится электричество, она испугается и не сможет ничего сделать.

А еще – Роберт.

По дороге домой Феба болтала о работе, о Мэкс – и о Роберте, Роберте, Роберте. Он придет завтра, и они будут вместе печь пирог. Каролина слушала и радовалась, что завтра уже суббота, а значит, скоро вернется Ал. У эпизода с незнакомцем из автобуса есть свой плюс: у Каролины появилась причина подвозить Фебу на работу и забирать домой – и ограничить время, которое она проводит с Робертом.

Когда они подошли к двери дома, внутри звонил телефон. Каролина вздохнула. Телефонный торгаш пытается всучить какое-нибудь барахло или сосед попросит сдать деньги на кардиологический фонд; в лучшем случае ошиблись номером. Дождик с приветственным мяуканьем вился вокруг ее ног.

– Брысь, – сказала она и сняла трубку.

Звонили из полиции. Человек на другом конце провода откашлялся и попросил к телефону Каролину Симпсон. Она удивилась и обрадовалась: значит, все-таки нашли человека из автобуса.

– Каролина Симпсон слушает, – произнесла она, глядя на Фебу. Та тискала Дождика.

Человек еще раз откашлялся.

В памяти Каролины этот момент остался бесконечно долгим. Время тянулось и ширилось, пока не заполнило комнату целиком и не вдавило Каролину в кресло, хотя известие было очень простым, и на то, чтобы его сообщить, вряд ли ушло больше минуты. Грузовик Ала слетел на повороте с дороги, снес ограждение и врезался в холм. Ал, со сломанной ногой, находится в больнице, в той самой травматологии, где много лет назад Каролина согласилась выйти за него замуж.

Феба пела песенку Дождику, но почувствовала неладное и, стоило Каролине повесить трубку, вопросительно подняла глаза. Каролина объяснила, что произошло, но уже за рулем, по дороге. В кафельных коридорах больницы на нее нахлынули воспоминания о том давнем дне: быстро распухающие губы Фебы, ее прерывистое дыхание, Ал, вмешавшийся, когда Каролина разозлилась на медсестру. Теперь Феба взрослая, идет рядом с Каролиной в своем рабочем жилете. А они с Алом уже восемнадцать лет как женаты.

Восемнадцать лет.

Он не спал; темные с проседью волосы выделялись на белой подушке. При виде жены и дочери попытался сесть, но скривился от боли и снова упал на подушку.

– Дорогой мой! – Каролина бросилась к нему, схватила за руку.

– Все нормально. – Он прикрыл глаза и сделал глубокий вдох.

У Каролины все замерло внутри: она Никогда не видела Ала таким обессилевшим. Он мелко дрожал, на челюсти возле уха билась жилка.

– Эй, не пугай меня! – Она попыталась спрятать за шуткой свой страх.

Ал открыл глаза и легко дотронулся до ее щеки. Она накрыла его ладонь своей, сморгнула подступающие слезы.

– Как это случилось? – прошептала она.

Он вздохнул:

– Сам не понимаю. День был ясный, я ехал себе и пел под радио. Думал, как было бы здорово, если б ты все-таки поехала со мной… И вдруг – бац, протаранил ограждение! А дальше ничего не помню. Очнулся здесь. Трейлер угробил. Копы говорят, еще десяток ярдов в какую-нибудь сторону – и от меня бы только воспоминание осталось.

– Каролина обняла его, вдохнув родной запах. Всего несколько дней назад они танцевали, переживали из-за какой-то ерунды: крыши, водосточных труб. Она провела пальцами по его волосам, слишком длинным сзади, на шее.

– Ох, Ал…

– Понимаю, – чуть улыбнулся он. – Я все понимаю, Каролина.

Феба, стоявшая рядом с испуганными глазами, всхлипнула и заплакала, прихлопнув ладонью рот. Каролина свободной рукой притянула ее к себе.

– Феба! – через силу улыбнулся Ал. – Смотри-ка, ты прямо с работы. Деточка, как прошел день? Эх, жалко, я не добрался до Кливленда и не купил твоих любимых булочек. Но в следующий раз – обязательно, договорились?

Феба кивнула, вытирая руками щеки.

– Где твой грузовик? – спросила она, и Каролина вспомнила времена, когда Ал брал их обеих покататься. Феба сидела высоко в кабине и, когда мимо проезжали другие грузовики, сжимала кулачок и жестом призывала их посигналить.

– Разбился, деточка, – ответил Ал. – Как ни жаль, всмятку.

Пролежав в больнице два дня, Ал вернулся домой. Жизнь Каролины превратилась в сплошную карусель: она возила Фебу в копировальную мастерскую и обратно, сама ходила на работу, ухаживала за Алом, готовила, пыталась не запускать стирку. Каждый вечер она падала в постель, изнемогая от усталости, а утром все начиналось заново. К тому же Ал оказался отвратительным пациентом – вспыльчивым, требовательным, вечно раздраженным от собственной беспомощности. Каролина невольно и безрадостно вспоминала Лео и свои первые дни в этом доме. Время явно шло не по прямой, а кругами.

Миновала неделя. В субботу Каролина, двигаясь из последних сил, загрузила стиральную машину и отправилась на кухню, чтобы наскоро что-нибудь приготовить. Вытащила из холодильника фунт моркови для салата, порылась среди замороженных продуктов, надеясь на вдохновение. Тщетно. Что же, Ал будет недоволен, но придется заказать пиццу. Уже пять часов, скоро ехать за Фебой. Каролина прекратила чистить морковь и, сквозь собственное смутное отражение, посмотрела в окно на вывеску «Фудленда», мерцавшую красным за голыми ветвями деревьев. Она думала о Дэвиде Генри и Норе, бессменном объекте его фотографий, о холмах и долинах ее тела, волосах, наполнявших пространство снимка неожиданным светом. Письмо из адвокатской конторы по-прежнему лежало в ящике стола. Она ходила на встречу, которую назначила еще до аварии, и ей, в солидной обстановке, среди дубовых панелей, зачитали условия завещания Дэвида. Это не шло у нее из головы всю неделю, хотя времени все как следует обдумать, а тем более обсудить с Алом, не было.

С улицы донесся шум. Каролина вздрогнула, обернулась. В окошке задней двери мелькнула Феба, почему-то без пальто. Каролина бросила ножик, подошла к двери, вытирая руки о фартук, и увидела то, чего не было видно изнутри: рядом с Фебой стоял Роберт, обнимая ее рукой за плечи.

– Что вы тут делаете? – резко спросила Каролина, выходя на крыльцо.

– Я взяла выходной, – ответила Феба.

– Вот как? А работа?

– Там Мэкс. Я заменю ее в понедельник.

Каролина медленно кивнула.

– Но как же ты добралась домой? Я собиралась за тобой ехать.

– Мы приехали на автобусе, – сообщил Роберт.

– Понятно. – Голос Каролины дрожал от волнения. – Разумеется. На автобусе. Феба, я же тебя просила! Это небезопасно.

– А я была с Робертом! – Феба выпятила нижнюю губу – как всегда, когда сердилась. – Мы поженимся.

– Ради всего святого! – воскликнула Каролина, теряя терпение. – Как вы можете пожениться? Что вы знаете о браке, вы же ничего в этом не смыслите!

– Мы смыслим, – с рассудительным видом возразил Роберт. – Смыслим в браке.

Каролина вздохнула.

– Роберт, тебе надо домой, – сказала она. – Раз ты смог приехать на автобусе сюда, то и обратно как-нибудь доберешься. У меня нет времени тебя отвозить. Все это уже слишком. Поезжай домой.

Роберт, к ее удивлению, улыбнулся. Посмотрел на Фебу, прошел в неосвещенную часть крыльца, нагнулся, сунул руку под кресло-качалку. И вернулся к двери с охапкой красных и белых роз, которые почти светились в сгущавшихся сумерках. Роберт протянул букет Каролине; бархатистые лепестки нежно коснулись ее кожи.

– Роберт… – изумленно выдохнула она. Слабый аромат разлился в холодном воздухе. – Что это?

– Я купил их в своем магазине, – ответил он. – На распродаже.

Каролина помотала головой:

– Не понимаю.

– Сегодня суббота, – напомнила Феба. Суббота – день, когда Ал возвращался из поездок с неизменным подарком для дочери и букетом для жены. Каролина представила, как Роберт и Феба едут на автобусе в магазин, где Роберт работал на складе, изучают цены на цветы, старательно отсчитывают монеты. Какой-то части ее существа по-прежнему хотелось завопить, выпихнуть Роберта за дверь, затолкать в автобус и навсегда выпроводить из их жизни, – той ее части, которая кричала: для меня это слишком, оставьте меня в покое.

В доме настойчиво зазвенел маленький колокольчик, который она дала Алу, чтобы тому не приходилось кричать на весь дом, вызывая ее. Каролина вздохнула и отступила назад, жестом приглашая Фебу и Роберта в кухню, к теплу и свету.

– Ладно, – сказала она. – Заходите, оба. Пока не замерзли.

Она поспешила наверх, стараясь успокоиться. Столько всего на голову одной женщине.

– Вообще-то считается, что ты больной, – заговорила она, входя в комнату Ала. Он сидел, водрузив ногу на тахту, с книгой на коленях. – Ты понимаешь, что это означает? Больному полагается болеть. Скучно, конечно, но что поделать – заживление идет долго, господи боже ты мой.

– Сама хотела, чтобы я чаще бывал дома, – огрызнулся Ал. – Правильно, выходит, говорят: опасайся своих желаний.

Каролина покачала головой и села на край кровати.

– Такого я не хотела.

Он несколько секунд смотрел в окно, а потом буркнул:

– Ты права. Извини.

– Как нога? – спросила она. – Сильно болит?

– Терпимо.

В фиолетовом небе за окном ветер трепал последние листья платана. У ствола лежали пакеты с луковицами тюльпанов, их пора было посадить. В прошлом месяце они с Фебой сажали хризантемы, яркие всполохи оранжевого, кремового, темно-пурпурного. Каролина садилась на пятки, отряхивая землю с рук, и любовалась ими, вспоминая то время, когда она точно так же занималась цветами со своей матерью. Их объединяло дело, не слова; они редко обсуждали что-то личное. А теперь Каролина жалела, что многого ей не сказала.

– Решил поставить на этом крест, – не глядя на жену, бросил Ал. – В смысле – на перевозках.

– Ну и прекрасно.

Каролина попыталась представить, как такой поворот событий скажется на их жизни. Она обрадовалась – поскольку буквально обмирала от страха при мысли о том, что он снова уедет, – но в то же время испугалась. С тех пор как они поженились, им ни разу не удалось провести вместе больше недели.

– Я все время буду путаться у тебя под ногами, – сказал Ал, будто прочитав ее мысли.

– Вот как? – Она внимательно посмотрела на него, отметив про себя его бледность и серьезный взгляд. – То есть ты собрался на пенсию?

Он помотал головой, рассматривая собственные руки.

– Я еще не настолько стар. Подумываю заняться чем-нибудь другим. Например, перейду в диспетчеры: я же знаю всю систему вдоль и поперек. Или на городской автобус, не знаю. Да что угодно, только не на трассу.

Каролина понимающе кивнула. Она ездила на место происшествия, видела расплющенное заграждение и землю, взрытую упавшим трейлером.

– У меня всегда было предчувствие, что рано или поздно это обязательно случится. – Ал по-прежнему глядел себе на руки. Он не первый день не брился и оброс щетиной. – И вот случилось.

– Я не знала, – удивилась Каролина. – Ты никогда не говорил, что боишься.

– Я не боялся, – поправил Ал. – Предчувствовал. Разные вещи.

– И все равно ты не говорил.

Он пожал плечами:

– Это ничего бы не изменило, Каролина. Предчувствие – всего лишь предчувствие.

Еще пара ярдов – и Ал бы погиб, не раз повторил полицейский. Всю неделю она отгоняла от себя мысли о том, чего не произошло. Тем не менее она могла уже быть вдовой и остаток жизни провела бы одна.

– Может, тебе и правда уйти на пенсию? – медленно проговорила она. – Знаешь, я ведь ходила к адвокату. Уже назначила встречу, вот и пошла. Дэвид Генри оставил Фебе много денег.

– Они не мои, – сказал Ал. – Хоть бы и миллион долларов, все равно не мои.

Каролина вспомнила, как он отреагировал, когда Доро отдала им дом: так же не хотел брать то, что не заработано им самим.

– Это верно, – ответила она. – Деньги для Фебы. Но мы с тобой ее воспитали. И раз она обеспечена, мы можем вздохнуть свободнее. Мы много работали, Ал. Пора бы и на покой.

– Что ты имеешь в виду? Ты хочешь, чтобы Феба переехала?

– Сам знаешь – я этого совсем не хочу. Феба хочет. Они с Робертом сейчас внизу. – Каролина чуть улыбнулась, вспомнив букет роз, который оставила на шкафчике рядом с горкой наполовину очищенной моркови. – Они вместе ездили в магазин. На автобусе. И купили мне цветы, потому что сегодня суббота. Вот я и не знаю, Ал. Кто я такая, чтобы решать? Может, они действительно как-нибудь справятся вместе.

Он задумался, а она смотрела на него, отмечая седину, морщины, запавшие глаза. Как, по сути, хрупка их жизнь! Долгие годы она старалась все предусмотреть, всех защитить, а между тем вот перед ней Ал, постаревший, со сломанной ногой, – а разве она могла такое представить?

– Завтра будет мясо в горшочках, – сказала она, называя его любимое блюдо. – А сегодня я закажу пиццу, согласен?

– Пицца так пицца, – отозвался Ал. – Только чтоб из того кафе в Брэддоке.

Каролина погладила его по плечу и пошла вниз, звонить в кафе. На площадке задержалась, прислушиваясь к происходящему на кухне. Тихие голоса Фебы и Роберта перемежались взрывами смеха. Да, мир огромен, непредсказуем, а временами – страшен. Но сейчас ее дочь смеется на кухне со своим любимым, муж дремлет, опустив книгу на колени, и ей не надо готовить ужин. Каролина вздохнула полной грудью. В воздухе витал отдаленный аромат роз – чистый и свежий, как снег.

1989

1 июля 1989

Студию над гаражом со встроенной темной комнатой не открывали уже семь лет, с тех пор как уехал Дэвид, но теперь, когда дом выставили на продажу, Норе пришлось на это решиться. Работы Дэвида снова пользовались успехом и стоили немалых денег. Завтра эксперты должны осмотреть коллекцию, поэтому Нора с раннего утра сидела на крашеном полу, специальным резаком вскрывала коробки и доставала оттуда папки с фотографиями, негативами, записями. Она твердо настроилась не поддаваться чувствам и проявить безжалостность в выборе. Это не должно было занять много времени: Дэвид с его педантичностью всегда все аккуратно подписывал и раскладывал. Один день, полагала Нора, больше ей не понадобится.

Она не учла силы воспоминаний, притягательного зова прошлого. Уже перевалило за полдень, жара нарастала, а она успела просмотреть всего один ящик. На окне жужжал вентилятор, она была вся в испарине, глянцевые фотографии липли к пальцам. Годы ее юности, такие близкие и непостижимо далекие. Вот она сама, в шарфе, искусно завязанном на тщательно уложенных волосах, рядом Бри в гигантских серьгах и длинной юбке с лоскутным рисунком. А вот одна из редких фотографий Дэвида, серьезного, с короткой стрижкой и совсем маленьким Полом на руках. Воспоминания набегали, теснились, заполняли комнату: запах сирени, озона и младенческой кожи Пола; прикосновение Дэвида, его покашливание; солнечные узоры на дощатом полу в какой-то давно забытый день. Почему мы жили именно так, а не иначе? – думала Нора. Почему на снимках совсем не та женщина, какой она себя помнит? Если приглядеться, ее можно увидеть, ту Нору, с отчуждением и тоской во взгляде, вечно устремленном за пределы снимка. Но чужой человек ничего не заметил бы, да и Пол тоже. По одним только фотографиям никто бы не заподозрил, какие тайны она носила в своем сердце.

Под потолком закружила оса. Каждый год упорные насекомые возвращались и устраивали гнездо под карнизом, но, с тех пор как сын вырос, Нора перестала из-за них беспокоиться. Она встала, потянулась к холодильнику, где Дэвид в свое время держал химикаты и тонкие пакетики с пленкой, достала кока-колу и выпила, глядя в окно на дикие ирисы и заросли хмеля на заднем дворе. Нора всегда хотела сделать что-нибудь с садом, помимо развешивания птичьих кормушек на ветках хмеля, но за многие годы так и не собралась, а теперь уже никогда не соберется. Через два месяца она выйдет замуж за Фредерика и уедет отсюда навсегда.

Его перевели во Францию. Дважды перевод срывался, и они начинали поговаривать о том, чтобы съехаться и жить в Лексингтоне. Продать свои дома и обзавестись новым, с иголочки, жильем. Но то были праздные разговоры, они любили вести их за ужином или лежа рядом в темноте, поставив бокалы с вином на прикроватные столики и глядя на бледный диск луны, висящий в окне над деревьями. Лексингтон, Франция, Тайвань – какая разница? С Фредериком Нора открыла новую страну, свою собственную. Иногда ночами она лежала без сна, прислушиваясь к его ровному дыханию, полная абсолютного умиротворения. Ей было больно сознавать, как далеко они с Дэвидом ушли от любви. А виноваты оба. После смерти Фебы она так замкнулась и так страшно боялась всего на свете. Но те годы канули в небытие, уплыли, не оставив ничего, кроме воспоминаний.

Франция так Франция. Узнав, что новое место расположено совсем недалеко от Парижа, Нора обрадовалась. Они уже сняли в Шатенеф небольшой коттедж на берегу реки. В этот самый момент Фредерик находился там, устанавливал оранжерею для своих орхидей. Нора то и дело уносилась мыслями к патио, выложенному гладкими красными плитками, к легкому речному ветерку, играющему ветвями березки у самой двери коттеджа. Представляла, как Фредерик сколачивает рамы и солнечный свет падает на его руки и плечи. До железнодорожной станции рукой подать, и через два часа можно оказаться в Париже, а можно отправиться в деревню за свежим сыром, хлебом, вином в темных, тускло мерцающих бутылках. Можно жарить мясо и смотреть на медленное течение реки прямо за низкой оградой. Вечерами они с Фредериком потягивали вино в патио, разговаривали и наслаждались лимонным ароматом раскрывающихся вьюнков. Такие простые, простые удовольствия. Такое счастье. Нора взглянула на коробки с фотографиями, и ей захотелось взять себя, ту, молодую, за плечи, осторожно потрясти и сказать: «Держись, не сдавайся. В конце концов все образуется».

Она допила кока-колу и вернулась к работе: отставила коробку, на которой застряла, и открыла другую. Там лежали аккуратно разобранные по годам папки. В первой находились снимки неизвестных младенцев – в колясках, на газонах, на крылечках, в теплых объятиях матерей. Все фотографии были размером восемь на десять дюймов, глянцевые, черно-белые, и даже Нора фазу поняла, что это ранние эксперименты Дэвида со светом. Эксперты останутся довольны. Где-то изображение настолько темное, что фигуры едва можно различить, а что-то размыто почти до полной белизны. Похоже, Дэвид проверял возможности своего фотоаппарата, снимая одно и то же с разным фокусом, диафрагмой, освещенностью. Вторая папка, третья, четвертая: то же самое. Фотографии девочек, уже не младенцев, а двух, трех, четырех лет. В церкви, в пасхальных платьях; в парке; с мороженым; возле школы на переменке, кучкой. Девочки танцующие, играющие в мяч, смеющиеся, плачущие. Нора нахмурилась и стала перебирать фотографии быстрее. Она не видела здесь ни одного знакомого ребенка. Снимки были тщательно отсортированы по возрасту, и к концу пачки шли уже не девочки, но девушки – гуляющие, совершающие покупки, разговаривающие друг с другом. Самая последняя, юная женщина, сидела в библиотеке, подперев рукой подбородок и устремив в окно рассеянный, хорошо знакомый Норе взгляд.

Нора уронила папку на колени, рассыпав содержимое. Что это? Какие-то девочки, девушки. Сексуальное извращение? Нет. Нора инстинктивно знала, что тут другое. Фотографии объединял не порок, а, напротив, невинность. Дети, играющие в парке через улицу, волосы и одежда, взвеваемые ветром. В девушках постарше чувствовалось то же самое: они обращали к миру немой вопрос, отстраненный, широко распахнутый взгляд. В игре светотени таилась боль потери; снимки излучали не влечение – тоску.

Она захлопнула крышку коробки и прочитала надпись. «Наблюдения». Больше ничего.

Быстро, не думая о создаваемом беспорядке, Нора проглядела остальные коробки, вытаскивая их одну за другой. В середине комнаты нашлись еще одни «Наблюдения». Такой же черный жирный шрифт. Она открыла коробку, достала папки.

На этот раз не чужие девочки, а Пол. Папка за папкой, во всех возрастах и трансформациях. Его взросление, отворачивающийся гнев. Целеустремленность и поразительный музыкальный дар; пальцы, порхающие по струнам.

Нора, донельзя взволнованная, надолго застыла на краю осознания. И внезапно ее пронзило понимание: все годы, пока Дэвид упорно молчал об их умершей дочери, он изучал ее отсутствие. Пол – и тысячи растущих вместе с ним девочек.

Пол без Фебы.

Нора едва не зарыдала – так страстно ей захотелось поговорить с Дэвидом. Он тоже постоянно тосковал о дочери, которую потерял. Столько фотографий, столько безмолвной, скрытой тоски. Нора еще раз перебрала снимки, разглядывая Пола-мальчика. Вот он ловит бейсбольный мяч, играет на пианино, дурачится под деревом на заднем дворе. Дэвид хранил эти воспоминания, сценки, которых Нора никогда не видела. Она просмотрела все еще раз, и еще, пытаясь представить себя в мире, каким его видел Дэвид.

Прошло два часа. Она проголодалась, но не могла заставить себя оторваться от своего занятия или хотя бы встать с пола. Множество фотографий. Их сын – и бесконечные анонимные девочки и девушки в том же возрасте. Нора всю жизнь, постоянно, чувствовала присутствие своей дочери – тенью за каждой из фотографий, снятых Дэвидом. Феба, потерянная при рождении, все время была где-то рядом. Казалось, за пару секунд до щелчка затвора она встала и вышла из комнаты и там все еще витал ее запах, чувствовалось движение потревоженного ею воздуха. Нора никому не говорила о своих ощущениях, опасаясь показаться сентиментальной и даже сумасшедшей. А сейчас у нее на глазах выступили слезы: ее потрясло, что и Дэвид глубоко страдал из-за смерти дочери. Он искал ее везде, в каждой девочке, в каждой девушке, – искал, но не находил.

Неожиданно в концентрические кольца тишины, окружавшей Нору, проникло отдаленное раскатистое шуршание гравия: к дому подъехал автомобиль. Кто это? Хлопнула дверца, зазвучали шаги, в доме раздался звонок. Она помотала головой, сглотнула, но не встала. Кто бы ни был, пусть уходит и приезжает потом или вообще не приезжает. Нора вытерла слезы. Кому бы она ни понадобилась, подождет. Хотя нет. Сегодня обещал заглянуть оценщик мебели. Нора прижала ладони к щекам и вошла в дом с заднего хода, задержавшись на минуту, чтобы плеснуть в лицо воды и пробежаться по волосам расческой. Звонок раздался еще раз.

– Иду! – Она закрыла воду и пошла открывать.

Мебель была выдвинута на середину комнат и укрыта брезентом: завтра явятся маляры. Нора считала оставшиеся дни, прикидывая, успеет ли сделать все, что нужно. Вспомнила, мимолетно, безмятежные вечера в Шатенеф, где можно было поверить, что ее жизнь отныне раскроется навстречу спокойствию, как цветок навстречу солнцу.

Седая женщина с густыми, очень коротко стриженными волосами показалась Норе смутно знакомой. На ней были практичные, плотные темно-синие брюки и белый хлопковый джемпер с короткими рукавами. С первого же взгляда она производила впечатление человека организованного, рационального, который не тратит времени на чепуху, всегда берет ответственность на себя и добивается нужного результата. Тем не менее женщина молчала. Казалось, она не ожидала встретить здесь Нору и рассматривала ее так пристально, что та невольно скрестила на груди руки, словно пряча влажную от пота футболку и запачканные шорты. Нора посмотрела на другую сторону улицы, затем снова на женщину. Встретилась с ней взглядом, вгляделась в широко поставленные голубые, очень голубые глаза и внезапно все поняла.

У нее перехватило дыхание.

– Каролина? Каролина Джил?

Женщина кивнула и на секунду прикрыла свои голубые глаза, будто подписав с Норой какое-то соглашение. Вот только о чем? Появление этой женщины из далекого, забытого прошлого взволновало ее сердце, вернуло в ту похожую на сон ночь, когда они с Дэвидом ехали в клинику по молчаливым, заваленным снегом улицам, а потом Каролина Джил давала ей наркоз, держала за руку во время схваток и говорила: «Смотрите на меня, на меня, миссис Генри, я здесь, я с вами, все идет хорошо». Ее голубые глаза и крепкое пожатие вплелись в ткань воспоминаний о родах так же глубоко, как абсурдно законопослушная езда Дэвида и первый, похожий на звук флейты, крик Пола.

– Как вы здесь оказались? – спросила Нора. – Дэвид умер год назад.

– Я знаю, – кивнула Каролина. – Знаю, и мне очень жаль. Послушайте, Нора… миссис Генри… мне нужно вам кое-что рассказать, и разговор предстоит трудный. Вы не уделите мне несколько минут? В любое подходящее время. Если сейчас неудобно, я приеду позже.

Она говорила настойчиво и твердо, и Нора, вопреки голосу рассудка, невольно отступила назад и пропустила Каролину Джил в дом. У стены стояли аккуратно запакованные, оклеенные скотчем коробки.

– Прошу прощения за беспорядок. – Нора указала на мебель, сдвинутую в центр комнаты: – Жду маляров и оценщика мебели. Я выхожу замуж, – объяснила она, – и переезжаю.

– В таком случае я рада, что успела вас поймать.

Зачем? Нора недоумевала, но, повинуясь требованиям гостеприимства, пригласила Каролину в кухню – только там можно было нормально сесть. Когда они молча проходили через столовую, Нора вспомнила внезапное исчезновение Каролины и связанный с ним скандал. Она дважды обернулась: от странного визита ей сделалось не по себе. На шее Каролины, на цепочке, висели солнечные очки. Черты ее лица с годами стали резче, нос и подбородок укрупнились. На работе ее наверняка уважают и побаиваются, решила Нора. Такой палец в рот не клади. Однако характер Каролины не имел ничего общего с растущей тревогой Норы. Каролина знала ее другим человеком – молодой, неуверенной в себе женщиной, с такой жизнью и прошлым, в которых особенно нечем гордиться.

Нора бросила в стаканы кубики льда и налила воды, а Каролина села за кухонный столик. Прямо над ее плечом, на доске, висела последняя записка Дэвида. Я починил краны в ванной. С днем рождения. Нора подумала о фотографиях в гараже, обо всем, что еще нужно успеть. Ей рассиживаться некогда.

– У вас тут синешейки, – заметила Каролина, кивнув на разросшийся, одичавший сад.

– Да. Я их много лет приманивала. Надеюсь, те, кто будет здесь жить, не перестанут их кормить.

– Странно, должно быть, переезжать из дома, где прожил столько лет.

– Все меняется. – Нора положила на стол две подставки, опустила на них стаканы и села. – Но вряд ли вы пришли говорить об этом.

– Это верно.

Каролина отпила воды, а затем прижала ладони к столу – чтобы не дрожали руки. Но, когда гостья заговорила, ее голос звучал спокойно.

– Нора… я могу называть вас Нора? Так я всегда о вас думала, все эти годы.

Нора кивнула, по-прежнему ничего не понимая и все больше пугаясь. Когда она сама в последний раз думала о Каролине Джил? Давным-давно, и только в связи с рождением Пола.

– Нора, – Каролина словно прочитала ее мысли, – что вы помните о своих родах?

– А почему вы спрашиваете? – в свою очередь поинтересовалась Нора, невольно отклоняясь назад, словно спасаясь от пристального взгляда Каролины, от подводного омута, в который ее затягивало, от своего страха перед тем, что ей предстоит услышать. – Зачем вы приехали и что это за расспросы?

Каролина ответила не фазу. Веселые голоса синешеек солнечными зайчиками плясали по кухне.

– Простите, – сказала Каролина. – Просто я не знаю, как начать. Но… легкого пути все равно нет, поэтому лучше уж сразу. Нора, когда родились ваши близнецы, Феба и Пол, случилась одна вещь.

– Да, – резко отозвалась Нора, вспоминая тоску, преследовавшую ее после родов, – тоску и радость, сплетенные воедино, и длинную трудную дорогу к сегодняшнему спокойствию.

– Моя дочь умерла, – горько бросила она. – Вот что случилось.

– Феба не умерла, – ровным голосом произнесла Каролина, глядя прямо на Нору, и та сразу перенеслась в то давнее мгновение, когда только за этот взгляд и можно было держаться в мире, полном боли. – Феба родилась с синдромом Дауна. Дэвид не сомневался в самом печальном прогнозе и попросил меня отвезти ее в луисвилльский интернат, куда обычно помещали таких детей. В 1964-м это было в порядке вещей. Большинство врачей посоветовали бы то же самое. Но я не смогла ее там оставить, забрала, увезла в Питтсбург и воспитала. Нора, – мягко закончила она, – Феба жива. У нее все очень хорошо.

Нора окаменела. Птицы в саду разливались трелями. Ей почему-то вспомнилось, как однажды в Испании она наступила на незакрепленную решетку канализационного стока. Шла себе беззаботно по солнечной улице, а потом р-р-раз! – и очутилась по пояс в канализации. Растянула лодыжку, в кровь расцарапала икры. «Все нормально, все нормально», – твердила она людям, которые помогли ей выбраться и отвели к врачу. Бодро, как ни в чем не бывало, глядя на кровь, сочащуюся из порезов: все нормально. И только потом, одна, в своей комнате, закрыв глаза и вновь пережив стремительное падение и свою беспомощность, заплакала. Сейчас она чувствовала то же самое. Задрожав всем телом, Нора ухватилась за край стола.

– Что? – прошептала она. – Что вы сказали?

Каролина повторила: Феба не умерла и все эти годы жила в другом месте. Росла в другом городе. У нее все хорошо, без конца повторяла Каролина. Все хорошо, о ней заботятся, ее любят. Феба, ее дочь, сестра-близнец Пола. Родилась с синдромом Дауна, и ее увезли.

– Дэвид ее отдал.

– Вы сумасшедшая? – прошептала Нора, уже понимая, зная, чувствуя, что это правда: столько непонятного в ее жизни вдруг встало на место.

Каролина достала из сумочки и выложила на полированную столешницу два поляроидных снимка. Подтолкнула их к Норе. Та не смогла взять их в руки – ее колотила крупная дрожь, – поэтому приблизила лицо к фотографиям. На первой маленькая пухлая девочка в белом платье улыбалась, жмуря от удовольствия миндалевидные глаза. На второй та же девочка, но уже намного старше, готовилась забросить в корзину баскетбольный мяч; камера поймала ее в прыжке. На одном снимке она немного напоминала Пола, на другом – Нору, но в основном она была просто собой: Фебой. Не снимком из очередной стопки в папках Дэвида, но собой. Живой девочкой, существующей в нашем мире.

– Почему? – с мукой в голосе простонала Нора. – Зачем он так поступил? А вы?

Каролина покачала головой и опять посмотрела в сад.

Долгие годы я верила, что ни в чем не виновата, – проговорила она. – Что я поступила правильно. Дэвид не видел интерната, куда собирался отдать вашу дочь, не представлял, что это за кошмарное место. А я там побывала, пришла в ужас – и увезла Фебу к себе. Вырастила ее. Я немало сил отдала, чтобы она получила образование и медицинскую помощь, а в конце концов достойную жизнь. Если честно, я даже считала себя героиней. Но где-то глубоко я всегда знала, что делаю это не только по доброте души. Я хотела ребенка, а у меня его не было. А еще я была влюблена в Дэвида, по крайней мере, так думала. Безответно, – поспешно добавила она. – Насочиняла себе всякой ерунды. Дэвид меня даже не замечал. Но когда я увидела объявление о службе по Фебе, то поняла, что должна забрать малышку и уехать.

Нора, в бешеном водовороте чувств, мысленно перенеслась в те далекие, туманные дни, полные горя и радости. Пол у нее на руках; Бри, протягивающая телефонную трубку: ее душа должна успокоиться. Она организовала поминальную службу, не посоветовавшись с Дэвидом, и с каждым новым звонком буквально возвращалась к жизни, но, когда Дэвид пришел домой, переломить его сопротивление оказалось очень непросто.

Каково ему было тогда? И потом, во время церемонии?

И все же он допустил это.

– Но почему же он не сказал мне? – шепотом спросила она. – За столько лет.

Каролина покачала головой.

– Я не могу говорить за Дэвида. Он всегда был для меня загадкой. Я знаю, что он любил вас, и верю, что, каким бы чудовищным ни казался его поступок, изначально он хотел только хорошего. Он как-то рассказал мне о своей сестре. Она умерла еще девочкой от порока сердца, и мать так и не оправилась от горя. Судя по всему, он просто пытался защитить вас.

– Феба – мой ребенок! – с болью произнесла Нора. Слова рвались из самых глубин ее существа, из старой, с трудом затянувшейся раны. – Плоть от моей плоти. Защитить меня? Ложью о ее смерти?!

Каролина промолчала. Нора думала о Дэвиде, который нес в себе эту страшную тайну – во всех своих фотографиях, каждую секунду их совместной жизни. А она не знала, не догадывалась.

Спустя какое-то время Каролина вновь открыла сумочку и достала листок бумаги.

– Наш адрес и телефон, – сказала она. – Мы живем втроем: мой муж Ал, Феба и я. Тут она выросла. Она счастлива, Нора. Я знаю, для вас это небольшое утешение, но это так. Феба – замечательная! В следующем месяце она переедет в специализированное заведение, что-то вроде интерната. Так она сама хочет. У нее хорошая работа в копировальной мастерской. Ей там очень нравится, и ее любят.

– В копировальной мастерской?

– Да. Она большая молодец, Нора.

– А она знает?… Обо мне? О Поле?

Каролина опустила глаза, поводила пальцем по краю фотографии.

– Нет. Я не хотела ей говорить, пока не встречусь с вами. Я же не знала, что вы решите, захотите ли увидеть ее. Если нет – я не стану вас осуждать. Столько лет… о-о, мне так жаль! Но если вам захочется приехать, мы вас ждем. Только позвоните. На следующей неделе, в будущем году, когда угодно.

– Боже, я ничего не соображаю, – простонала Нора. – Это такое потрясение.

– Естественно. – Каролина встала.

– Можно мне взять фотографии? – спросила Нора.

– Они ваши. Всегда были ваши.

– На крыльце Каролина задержалась и пристально посмотрела на нее.

– Он вас очень любил, – сказала она. – Дэвид всегда любил вас, Нора.

– Нора кивнула, вспомнив, что в Париже говорила Полу те же слова. Проводив Каролину, она еще долго стояла на крыльце. Феба жива. Немыслимо. Но правда, которая рваной раной зияла в ее сердце. Ее любят, сказала Каролина. О ней заботятся. Кто? Не ее родная мать, которая столько мучилась, прежде чем отпустить якобы умершую дочь. Все кошмарные сны с мерзлой колкой травой и бесплодными поисками вновь обрушились на Нору, истязая душу.

Она вернулась в дом, в слезах прошла мимо укрытой мебели. Скоро придет оценщик. И Пол – сегодня или завтра; обещал предупредить, но может нагрянуть и без звонка, на него похоже. Нора вымыла и вытерла стаканы и застыла в тишине кухни, думая о Дэвиде, о бесконечных ночах за многие годы, когда он вставал в темноте и ехал в больницу складывать сломанные кости, вправлять вывихи. Хороший человек Дэвид. Организовал клинику, лечил всех, кто в этом нуждался.

И он же отослал свою дочь в интернат, сказав жене, что та умерла.

Нора с силой опустила кулак на стол – бокалы подпрыгнули. Она налила себе джина с тоником и устало поднялась в спальню. Легла. Встала, позвонила Фредерику и повесила трубку, услышав автоответчик. А через некоторое время опять пошла в студию Дэвида. Там все было по-прежнему: теплый неподвижный воздух, коробки и фотографии на полу в том же месте, где она их бросила. По оценке экспертов – пятьдесят тысяч долларов как минимум. Больше, если найдутся записи почерком Дэвида о процессе работы.

Все осталось таким же – и все изменилось.

Нора подняла первую коробку, протащила через всю комнату, с трудом взгромоздила на стол, переместила на подоконник. Удерживая ее, она перевела дыхание, а затем распахнула створку окна, выходящего на задний двор, и решительно, обеими руками, вытолкнула коробку наружу. Та ударилась о землю с грохотом, пролившим бальзам на душу Норы. Та же участь постигла еще одну коробку, и еще. Нора превратилась в женщину, какой намеревалась быть с самого начала, – решительную, деловую и… да, безжалостную. Меньше чем через час студия опустела.

Нора вернулась в дом мимо останков коробок и фотографий, рассыпавшихся, словно бы разбежавшихся по газону. Она прошла в душ и стояла под обжигающей струей, пока не использовала весь запас горячей воды. Потом надела простенькое платье, плеснула себе джина с тоником и с бокалом села на диван. Мышцы рук ныли от тяжелых коробок. Бокал опустел, Нора наполнила его вновь и вернулась в гостиную. Прошло несколько часов, стемнело, а она так и сидела на одном месте. Зазвонил телефон. Нора услышала свой голос, а затем голос Фредерика, ровный, как дальний берег Франции. Ей страстно захотелось к нему, туда, где ее жизнь имела какой-то смысл, но она не сняла трубку и не перезвонила. Вдали прошумел поезд. Нора натянула на себя вязаное покрывало и провалилась в ночную тьму.

Она дремала, но не спала и периодически вставала за новой порцией спиртного. Брела по пустым, призрачным в лунном свете комнатам, ощупью наполняла бокал, отбросив глупые условности – тоник, лайм, лед. В какой-то момент ей приснилось, что Феба находится в комнате, вышла откуда-то из стены, в которой была замурована все эти годы, а Нора изо дня в день ходила рядом и не видела ее. Нора проснулась вся в слезах. Она вылила остатки джина в раковину и выпила стакан воды.

Отключившись на рассвете, глаза она открыла в полдень. Парадная дверь была распахнута, задний двор завален снимками. Они засели в ветвях рододендрона, прилипли к фундаменту и старым качелям Пола: руки, глаза, кожа, напоминающая песок, волосы, кровяные тельца, похожие на масляные капли в воде. Моменты их с Дэвидом жизни – так, как он их воспринимал, в том виде, какой он пытался им придать. Темные целлулоидные негативы среди травы. Норе слышались вопли шокированных экспертов, друзей, Пола и даже собственный возмущенный голос: ты уничтожаешь историю!

Нет, отрезала она, я заявляю на нее свои права!

Аспирин, два стакана воды – и Нора начала таскать коробки в дальний конец заросшего двора. Лишь одну коробку, со снимками Пола, она пожалела и затолкнула обратно в гараж. Ей было жарко; болела и кружилась голова; перед глазами, когда она слишком резко встала, заплясали искры. Она вспомнила давний день на пляже, блеск воды, головокружение, такие же серебристые блестки под веками и Говарда, неожиданно появившегося в поле зрения.

За гаражом давно были свалены камни. Она разложила их широким кругом и вывалила в центр этого круга содержимое первой коробки, глянцевые черно-белые фотографии, ставшие еще контрастнее на солнце. Незнакомые молодые женщины глядели на нее из травы. В жестоком полуденном зное Нора села на корточки и поднесла зажигалку к одной из блестящих карточек размером восемь на десять. Пламя лизнуло край, занялось, и тогда Нора сунула горящую фотографию в середину неплотной горки в круге камней. Огонь нехотя, но все же занялся, поднялся зыбкий жар, завихрился дым.

Нора сходила в дом еще за одним стаканом воды, села на ступеньку заднего крыльца и, мелкими глотками отпивая воду, следила за пламенем. Недавним постановлением городские власти запретили разводить костры во дворах, и Нора боялась, как бы соседи не вызвали полицию. Но с виду все было спокойно, огонь даже не трещал. Горячий воздух бесшумно поднимался вверх вместе с прозрачным дымком, похожим на голубоватый туман. Клочки почерневшей бумаги разлетались по двору, бабочками вспархивая в мерцающих жарких волнах. Когда костер вовсю разгорелся, Нора подкинула в него фотографии из следующей коробки. Она сжигала свет и тень и воспоминания Дэвида, столь педантично зафиксированные и сохраненные. «Негодяй», – шептала она, глядя, как фотографии вспыхивают по всей длине, а потом чернеют, сворачиваются и исчезают.

Свет к свету, думала она, отступая от жара, рева и черных хлопьев, клубящихся в воздухе.

Пепел к пеплу.

Прах наконец-то к праху.

2-4 июля 1989

– Тебе-то хорошо говорить! – Мишель стояла у окна, скрестив на груди руки. Она повернулась, и Пол увидел ее глаза, влажные от эмоций и гнева. – Абстрактно вообще легко рассуждать, но факт остается фактом: ребенок все изменит – и главным образом для меня.

Страдая от тяжкого разговора в это летнее утро, Пол ерзал на темно-красном диване. Они с Мишель нашли этот диван на улице, в начале своей совместной жизни в Цинциннати, – в те головокружительные дни им ничего не стоило затащить это чудище вверх на три лестничных пролета. Усталость залили вином, заглушили смехом – и занялись любовью, прикрыв ворсистую обивку своей находки простыней.

Мишель вновь отвернулась к окну. Свистящая пустота заполнила сердце Пола. В последнее время мир сделался хрупок, как яйцо, и мог треснуть от любого неосторожного прикосновения. Их беседа началась вполне дружелюбно, с того, кто позаботится о кошке, пока их обоих не будет в городе: Мишель собиралась на гастроли в Индианаполис, а Пол – в Лексингтон помогать матери. Но неожиданно их опять занесло на опасную территорию, что в последнее время случалось все чаще.

Отлично понимая, что нужно сменить тему, Пол упрямо сказал:

– Брак – не обязательно сразу дети.

– Брось, Пол. Будь честен. Ребенок – твоя голубая мечта. По сути, тебе нужна даже не я, а некий абстрактный ребенок.

– Наш абстрактный ребенок, – уточнил он. – Когда-нибудь, Мишель. Не сейчас. Слушай, я всего-навсего предложил тебе выйти за меня замуж. Не более того.

Мишель фыркнула.

Они жили на чердаке бывшего склада: сосновые полы, белоснежные стены и отдельные цветовые пятна – бутылки, подушки, валики. Мишель тоже была в белом, а ее кожа приобрела какой-то теплый оттенок. Пол смотрел на нее с болью в душе: сама того еще не осознавая, она уже приняла решение. Очень скоро она уйдет от него, унося с собой свою музыку и неповторимую красоту.

– Вот интересно, – язвительно бросила она. – Мне, во всяком случае, крайне любопытно: почему тема женитьбы вылезла ровно тогда, когда моя карьера вот-вот пойдет в гору? Не раньше, а именно сейчас. Странно, конечно, но, по-моему, ты делаешь все, чтобы мы расстались.

– Не говори ерунды. Раньше или сейчас – какая разница?

– Значит, нет разницы?

– Нет!

Несколько минут оба молчали. Пол боялся слов, но еще больше – молчания, и в конце концов не выдержал:

– Мы вместе уже два года. Отношения либо развиваются, либо умирают. Наши, я считаю, должны развиваться.

Мишель вздохнула.

– Они развиваются в любом случае, со штампом или без. Вот чего ты не учитываешь. И, что бы ты ни говорил, это большое дело. Женитьба все меняет, а чем-то жертвовать всегда приходится женщинам.

– В теории. Не в реальной жизни.

– Пол, ты меня бесишь! Вечно ты все знаешь лучше всех!

Солнце стояло высоко, лаская своими лучами реку, наполняя серебристым светом комнату, отбрасывая на потолок зыбкие тени. Мишель ушла в ванную и закрыла дверь. Достала что-то из ящика, включила воду. Пол шагнул на то место, где она только что стояла, и огляделся, словно в надежде лучше понять ее. Потом тихо постучал в дверь и сказал:

– Я поехал.

Тишина. Затем она крикнула в ответ:

– К завтрашнему вечеру вернешься?

– Твой концерт в шесть?

– Да. – Она открыла дверь ванной и встала на пороге в пушистом белом полотенце, протирая лицо лосьоном.

– Ладно. – Он поцеловал ее, впитывая ее запах, наслаждаясь гладкостью кожи, а затем, отстраняясь, сказал: – Я люблю тебя.

– Она секунду смотрела на него, потом ответила:

– Я знаю. До завтра.

Я знаю. До самого Лексингтона он мрачно вспоминал эти ее слова. Дорога заняла два часа: через реку Огайо, сквозь пробки возле аэропорта, вдоль живописных холмов и, наконец, по тихим центральным улицам города, мимо пустых зданий. Как все изменилось. Раньше главная улица была средоточием жизни, люди ходили сюда за покупками, в рестораны, просто пообщаться. Пол любил сидеть в задней части аптеки, у стойки с мороженым. Шоколадные шарики жались друг к другу в запотевшей металлической вазочке, жужжал миксер, пахло жареным мясом и антисептиками. Его родители и познакомились в центре города. Мать ехала на эскалаторе, поднимаясь над толпой, как солнце, и отец зачарованно пошел за ней.

Пол миновал новый банк, старое здание суда и пустое пространство, где когда-то стоял театр. По тротуару, склонив голову и скрестив на груди руки, шла худощавая женщина, ее темные волосы развевались на ветру. Впервые за многие годы Пол вспомнил Лорен Лобельо и ту молчаливую решимость, с которой она снова и снова шла к нему через гараж. Он тянулся к ней – и неделю за неделей просыпался по ночам, холодея от ужаса при одной только мысли о том, чего теперь хотел от Мишель: семьи, детей, общей жизни.

– Поглядывая по сторонам, Пол мурлыкал под нос свою новую песню, «Дерево в сердце». Возможно, он сыграет ее сегодня в клубе Лайна. Мишель пришла бы в ужас, но Пола это не смущало. В последнее время, с тех пор как умер отец, он все чаще выступал на разных неформальных мероприятиях, а не только в концертных залах. Брал гитару и играл в барах и ресторанах отрывки из классики и, все охотней, популярную музыку, которую раньше презирал. Он не умел объяснить этой внезапной перемены вкуса, но знал, что она как-то связана с камерностью обстановки, с ощутимой близостью аудитории – протяни руку и дотронешься. Мишель не одобряла его нового увлечения, считая следствием горя от потери отца, и не уставала повторять, что пора бы уже смириться. Но Пол не мог. Все отрочество он играл от злости, тоски и одиночества, надеясь, что музыка внесет порядок и невидимую гармонию в его семью. Но отца не стало, протест лишился смысла, и Пол обрел новую свободу.

Он ехал по своему старому району, мимо солидных домов с просторными дворами, тротуарами и нерушимым покоем. Парадная дверь родного дома была закрыта. Пол заглушил двигатель и посидел немного, слушая пение птиц и отдаленный гул газонокосилок. Дерево в сердце. Отец год как умер, а мать выходит замуж за Фредерика и уезжает во Францию. Он здесь уже не как ребенок или гость, а как человек, призванный распорядиться прошлым. Выбрать, что оставить, что выкинуть. Он пытался объяснить Мишель, насколько велика его ответственность, ведь то, что он сохранит, станет его наследством, которое он когда-нибудь передаст детям, – единственное наглядное свидетельство его корней. Пол думал об отце, чье прошлое так и осталось загадкой, но Мишель поняла все неправильно и буквально оцепенела при случайном упоминании о детях. «Я вовсе не то имел в виду», – вспылил он, и она тоже рассердилась. «Понимаешь ты или нет, но ты лишь о детях и думаешь!»Он откинулся на спинку сиденья и сунул руку в карман, разыскивая ключ от дома. Когда мать осознала ценность работ отца, она перестала бросать ключ под плиткой у двери, хотя к коробкам в студии так и не прикоснулась.

Что ж, он тоже не горит желанием на все это смотреть.

Выйдя из машины, Пол пару секунд постоял на бордюре, оглядывая соседние дома. Было жарко; слабый ветерок шевелил верхушки деревьев. Листья дуба рассеивали свет, на земле танцевали тени. И вдруг посреди лета словно пошел снег – с голубого неба посыпались пушистые, серо-белые хлопья. Пол протянул руку, чувствуя себя как на одной из отцовских фотографий, в мире сплошных перевертышей, где в сокращениях сердечной сумки цвели деревья, поймал снежинку, разжал пальцы и увидел оставшийся на ладони черный след. В густой июльской жаре с неба падал пепел.

Парадная дверь оказалась не заперта, но в доме было пусто. «Эй?» – крикнул Пол, проходя по дому и оглядывая мебель, сдвинутую на середину комнат и закрытую брезентом, голые стены, подготовленные к покраске. Он давно здесь не жил, но сейчас, неожиданно для себя, остановился в гостиной, лишенной всего того, что являлось ее сутью. Сколько раз мать все здесь меняла? А в конечном итоге это всего лишь комната. «Мам!» – позвал он. И вновь тишина.

Он поднялся наверх, постоял в дверях своей комнаты. Там тоже громоздились многочисленные коробки со старыми вещами, которые ему предстояло разобрать. Мать ничего не выкинула, даже старые плакаты сохранила, туго свернув их в трубочки и перетянув резинками. На стенах, где они висели, остались бледные прямоугольники. «Мам!» – крикнул Пол еще раз, спустился вниз и вышел на заднее крыльцо. Она сидела на ступеньках в старых голубых шортах и мятой белой футболке. Он замер, онемев, взирая на странную сцену. В кругу камней тлел костер, пепел и клочки горелой бумаги, те, что сыпались на него перед домом, летали в воздухе, застревали в кустах и волосах матери. По всему газону валялись бумаги, жались к стволам деревьев, лепились к металлическим ножкам старинных качелей. Пол оторопел. Все ясно, мать сожгла отцовские фотографии.

Она подняла глаза. По лицу бежали пепельные потеки.

– Все нормально, я перестала их жечь, – ровным голосом сказала она. – Я пришла в бешенство, Пол, из-за твоего отца – но потом меня как ударило: ведь это же и твое наследство. Я сожгла только одну коробку. С девочками. Вряд ли они очень ценные.

– О чем ты? – Он сел рядом.

Она протянула Полу его фотографию, которой он никогда не видел. Лет четырнадцати, он сидел на качелях, склонившись над гитарой и ничего не замечая, кроме своей музыки. Пола поразило, что отцу удалось запечатлеть его в состоянии полного раскрепощения, в один из тех моментов, когда он чувствовал себя по-настоящему живым.

– Классный снимок. Но это ничего не объясняет. За что ты разозлилась на отца?

Мать на секунду прижала руки к лицу, вздохнула.

– Помнишь историю о том, как ты родился? Про вьюгу? И как мы едва успели добраться до клиники?

– Конечно. – Он ждал продолжения, инстинктивно догадываясь, что это как-то связано с его умершей сестрой.

– Помнишь медсестру, Каролину Джил? Мы тебе о ней рассказывали.

– О медсестре рассказывали, только не называли имени. Ты говорила, у нее голубые глаза.

– Верно. Ярко-голубые. Каролина Джил вчера приезжала сюда, Пол. Я не видела ее с той самой ночи. Она рассказала нечто совершенно немыслимое.

Мать взяла его за руку и заговорила.

Его сестра вовсе не умерла. Она родилась с синдромом Дауна, и отец попросил Каролину отвезти ее в интернат в Луисвилле.

– Чтобы избавить нас от лишних страданий… – Голос матери сорвался. – По словам Каролины. Но это заведение привело ее в такой ужас, что Каролина не смогла оставить там ребенка и взяла твою сестру к себе, Пол. Взяла Фебу. Твоя сестра жива и здорова и выросла в Питтсбурге.

– Моя сестра? – повторил Пол. – В Питтсбурге? Я там был на прошлой неделе.

Идиотское заявление, но он совершенно растерялся. У него есть сестра… Ничего себе новость. У нее синдром Дауна, поэтому отец отослал ее в интернат. Как ни странно, в следующий момент Пола охватил не гнев, но стародавний страх, родившийся под грузом ответственности, которую отец возлагал на него как на единственного ребенка. Выросший, кроме того, из внутренней потребности Пола непременно идти своим путем, даже если отец будет недоволен им настолько, что бросит семью. Страх, который Пол, словно умелый алхимик, долгие годы превращал в гнев и протест.

– Каролина уехала в Питтсбург и начала новую жизнь, – продолжала мать. – Она воспитала твою сестру. Думаю, ей было трудно. Не могло не быть, особенно в те дни. Я понимаю, что должна благодарить ее за все, что она сделала для Фебы, но одновременно я просто вне себя.

Пол на мгновение закрыл глаза, стараясь осознать услышанное. Мир вдруг стал чужим, незнакомым. Всю жизнь он пытался представить, какой была бы его сестра, но сейчас перед глазами не возникало вообще никакого образа.

– Как он мог хранить такое в тайне? – вырвалось у Пола.

– Я со вчерашнего дня задаю себе этот вопрос. Как он мог? Как посмел умереть и бросить нас, не открыв своего секрета?

Они затихли. Пол вспоминал, как они с отцом проявляли фотографии на следующий день после разгрома лаборатории. Оба были полны раскаяния, и самый воздух между ними искрился от того, о чем они говорили и о чем предпочитали умалчивать. Слово «камера», сказал отец, происходит от французского «chambre», комната. «Камерный» – значит интимный, предназначенный для узкого круга. Вот во что верил его отец: что каждый человек – отдельная вселенная. Темное, ветвистое дерево в сердце, горстка костей: вселенная его отца. Сейчас Полу как никогда было горько от этого.

– Удивляюсь, почему он не отдал меня, – буркнул он, вспоминая, с каким упорством опро вергал отцовское виденье мира. Он стал играть на гитаре; музыка, поднимаясь из глубин его существа, выплескивалась к людям, и те оборачивались, отставляли напитки и слушали, и множество незнакомцев в зале вдруг становились одним целым. – Небось руки так и чесались.

– Пол! – Мать нахмурилась. – Уж если на то пошло, из-за потерянной дочери он хотел для тебя большего. Ожидал большего. Требовал совершенства от самого себя. Вот то немногое, что мне стало ясно. Теперь, когда я знаю о Фебе, для меня разрешилось множество загадок, то, чего я не понимала в твоем отце. Оказывается, стена, которую я всегда чувствовала, и впрямь существовала.

Мать встала, зашла в дом и вернулась с двумя поляроидными снимками.

– Вот, – сказала она. – Твоя сестра. Феба.

Взяв в руки снимки, Пол рассматривал их, переводя взгляд с одного на другой. Девочка улыбается, позируя перед камерой, – и настоящая, живая сценка, где она собирается забросить мяч в корзину. Он никак не мог взять в толк, что эта незнакомая, чуть раскосая девочка с крепкими ногами – его сестра-близнец.

– У вас одинаковые волосы, – тихо произнесла мать, снова садясь рядом с ним. – И она любит петь. Разве не удивительно? – Мать засмеялась. – А еще – ни за что не угадаешь – она обожает баскетбол.

В ответном смехе Пола звучала горечь.

– Похоже, отец промахнулся – оставил не того ребенка.

Мать взяла снимки в грязные от пепла руки.

– Не надо так, Пол. У Фебы синдром Дауна. Я не слишком в этом разбираюсь, но Каролина мне кое-что рассказала, хотя я, если честно, не все поняла. По-моему, это означает некоторую умственную отсталость.

Пол, который водил большим пальцем по краю бетонной ступеньки, резко отдернул руку и уставился на кровь, сочащуюся из царапины.

– Не надо – как? Мы ходили к ней на могилу! – Он вспомнил, как мать, с охапкой цветов, скрывалась за чугунными воротами, велев ему ждать в машине. Как она стояла на коленях и сажала в землю семена ипомеи. – Как это понимать?

– Не знаю. Та земля принадлежала доктору Бентли; он, вероятно, тоже был в курсе. Твой отец не хотел меня туда везти, я с трудом его уломала. Я думала, он опасается за мою психику. Как же меня это бесило – то, что он всегда лучше всех все знает!

Пол, вспоминая утренний разговор с Мишель, поднес большой палец к губам и высосал проступившие капельки крови. Во рту появился медный привкус. И вновь они с Норой молчали, оглядывая двор, усыпанный пеплом, заваленный фотографиями и драными коробками.

– А как это проявляется, что она умственно отсталая? – спросил он немного погодя. – В обычной жизни?

Мать глянула на снимки.

– Понятия не имею. По словам Каролины, Феба хорошо адаптирована, но что это значит, я не очень представляю. У нее есть работа и молодой человек, за которого она собирается замуж. Она училась в школе. Но, судя по всему, она не может жить самостоятельно.

– А почему эта медсестра – Каролина Джил – приехала к тебе сейчас, после стольких лет? Чего она хотела?

– Просто рассказать правду, – тихо ответила мать. – И все. Она ничего не просила. Она открыла нам дверь, Пол. Так я думаю. С ее стороны это приглашение. А что будет дальше, зависит от нас.

– И что же? – спросил он. – Что ты решила?

– Я поеду в Питтсбург. Прежде всего, я должна ее увидеть. А потом… не знаю. Взять ее сюда? Мы для нее чужие. И мне необходимо поговорить с Фредериком, он должен знать. – Она уткнулась лицом в ладони. – Боже мой, Пол, как я могу на два года уехать во Францию и оставить ее здесь? Ничего не понимаю. Как быть? Слишком много всего навалилось.

Пол притих, раздираемый множеством противоречивых чувств: злость на отца, удивление, бесконечная печаль о том, чего он лишился. И разумеется, беспокойство. Ужасно так думать, конечно, но неужели он теперь обязан заботиться об этой самой сестре, не способной жить самостоятельно? Каким, спрашивается, образом? Он толком-то и не видел умственно отсталых людей, но в голове тем не менее всплывали малоприятные картинки. Они никак не соответствовали фотографии с очаровательно улыбающейся девочкой, и это тоже сбивало с толку.

– А я, думаешь, понимаю? – проговорил Пол. – Наверное, для начала надо здесь убрать.

– Твое наследство, – сказала мать.

– Не только мое, – задумчиво отозвался он, будто пробуя слова на вкус, – но и моей сестры.

Они трудились весь день, а потом и следующий, разбирали фотографии, заново раскладывали их в папки, затаскивали коробки в прохладные недра гаража. Пока мать встречалась с экспертами, Пол позвонил Мишель, объяснил, что произошло, и сказал, что, к сожалению, не попадет на ее концерт. Он ждал ответной гневной тирады, однако она молча выслушала его и повесила трубку. Пол перезвонил, но услышал автоответчик, и так продолжалось до вечера. Не раз его тянуло прыгнуть за руль и сломя голову помчаться в Цинциннати, но он знал, что ничего хорошего из этого не выйдет. К тому же он понял, что его не устраивает нынешнее положение вещей: он любит Мишель, а она позволяет себя любить. Собрав волю в кулак, он остался с Норой и занялся делами, а вечером отправился в центр города, в библиотеку, – читать о синдроме Дауна.

Утром во вторник они с матерью, оба слегка растерянные и очень взволнованные, сели в ее машину и поехали через реку Огайо и дальше, по дорогам в буйной летней зелени. Было очень жарко; кукурузные поля сверкали, как море, под необъятным голубым небом. Они въехали в Питтсбург в гуще автомобилей – люди возвращались домой после четвертого июля – и, миновав тоннель, выбрались на мост, с которого открывался фантастический вид на две сливающиеся реки. Затем проползли по пробкам в центре города и еще одному длинному тоннелю вдоль Мононгехилы. Каролина Джил жила возле оживленной, обсаженной деревьями дороги.

Она просила не подъезжать к самому дому, поэтому они припарковались подальше и вышли из машины. Пол смотрел на высокий кирпичный дом с небольшим участком, где выросла его сестра, очень типичный для Цинциннати, и думал, как тут все отличается от уютного и спокойного района, в котором прошло его тихое детство. Здесь машины с грохотом неслись мимо крохотных, размером с почтовую марку, двориков, направляясь к горячему, плотному, расползавшемуся во все стороны городу. Но сады вдоль дороги густо пестрели цветами: мальвами, ирисами всех оттенков, белые и фиолетовые язычки которых ярко выделялись на фоне травы.

В саду, куда попали Нора и Пол, женщина в синих шортах, белой футболке и цветастых хлопковых перчатках обихаживала грядку с пышными помидорными кустами. За ее спиной тянулась живая изгородь из сирени. Женщина вытерла лоб тыльной стороной ладони и, сорвав помидорный лист, приклеила его себе на нос. Из-за шума автострады приближения Норы и Пола она не слышала.

– Это она? – спросил Пол. – Та медсестра?

Нора кивнула, обхватив себя руками за плечи. Солнечные очки закрывали ее глаза, но Пол все равно видел, что она очень бледна и страшно нервничает.

– Да, она. Каролина Джил. Знаешь, Пол, теперь, когда все стало таким реальным, я не уверена, смогу ли все это вынести. Может, вернемся?

– Мы проделали такой путь. И потом, нас ждут.

Нора вымученно улыбнулась. Вот уже несколько ночей она почти не спала; у нее даже губы побледнели.

– Вряд ли они всерьез поверили, что мы приедем, – возразила она.

Задняя дверь распахнулась, но кто бы ни появился на крыльце, его полностью скрывала тень от козырька. Каролина встала, отряхивая руки о шорты.

– Я здесь, Феба! – окликнула она.

Пол физически ощутил, как напряглась стоявшая рядом мать, но не повернулся к ней. Он не отрываясь смотрел на крыльцо. Мгновение тянулось, длилось; солнце давило на голову. Наконец Феба спустилась по ступенькам с двумя стаканами воды в руках. Пол смотрел во все глаза. Невысокая, он намного выше, волосы такого же цвета, но тоньше, подстрижены шапочкой, разлетаются в стороны. Бледная кожа, как у мамы. Раскосая. Нос, глаза, рот мелковаты для широкого и приплюснутого – словно его долго прижимали к стене – лица. Короткие руки и ноги, шорты в цветочек, легкая полнота; колени при ходьбе задевают друг о друга. Уже не девочка с фотографии, а взрослая женщина с серебристыми нитями в волосах. У Пола в бороде, когда он ее отращивал, тоже посверкивали сединки.

Нора ахнула и схватилась рукой за сердце. Пол не мог разглядеть ее глаз под очками и только порадовался этому.

– Ничего, ничего, – успокоил он, – давай еще постоим.

– Солнце шпарило, дорога шумела. Каролина и Феба устроились рядышком на крыльце, каждая со своим стаканом.

– Кажется… я готова, – сказала наконец мать, и они начали спускаться по лестнице к узкой полосе травы между цветами и овощными грядками.

– Каролина увидела их первая. Она прикрыла глаза ладонью, щурясь на солнце, и медленно встала. Феба тоже поднялась со ступеньки. Несколько секунд они смотрели друг на друга с разных концов газона. Затем Каролина взяла Фебу за руку и двинулась навстречу гостям. Они сошлись у грядки с помидорами. Тяжелые плоды начинали зреть, наполняя воздух пряным ароматом. Бесконечно долгую минуту Феба не отрываясь смотрела на Пола, а затем протянула руку, преодолев разделявшее их пространство, и легко коснулась его щеки, словно желая убедиться в том, что он настоящий. Пол кивнул, ничего не говоря, он понял ее жест. Феба хотела познакомиться с ним, вот и все. Он тоже хотел с ней познакомиться, но не представлял, о чем говорить с этой неожиданно появившейся у него сестрой, такой близкой ему и такой чужой. Он был смущен и боялся сделать что-нибудь не то. Как, собственно, разговаривают с умственно отсталыми? Все книжки, которые он прочел за выходные, все медицинские отчеты нисколько не помогли подготовиться к встрече с реальным человеком, так нежно погладившим его по лицу.

Феба опомнилась первой.

– Здравствуйте, – вежливо сказала она и с официальным видом протянула ему руку. Пол пожал ее, удивляясь маленьким пальчикам. Он еще не обрел дар речи. – Меня зовут Феба. Рада с вами познакомиться. – Ее невнятную речь было трудно понять. Феба повернулась к его матери и повторила церемонию.

– Здравствуй, – с чувством ответила Нора, пожимая ее ладонь одной, а потом обеими руками. – Здравствуй, Феба. Я тоже очень рада с тобой познакомиться.

– Сегодня очень жарко. Может, пойдем в дом? – предложила Каролина. – У нас там вентиляторы. А Феба с утра приготовила чай со льдом. Она так ждала вашего приезда. Правда, милая?

Феба улыбнулась и кивнула, неожиданно застеснявшись. Они последовали за ней в дом, где царила приятная прохлада. Маленькие комнаты с красивыми деревянными дверями и оконными рамами сияли чистотой. Гостиную и столовую разделяли остекленные двери. Залитая солнцем гостиная была заставлена старой мебелью насыщенного винного цвета. В дальнем углу стоял массивный ткацкий станок.

– Я делаю шарф, – сообщила Феба.

– Очень красиво, – оценила Нора. Она потрогала нитки – темно-розовые, кремовые, желтые, бледно-зеленые, – затем сняла черные очки и, взглянув на дочь полными слез глазами, спросила срывающимся голосом: – Ты сама выбирала цвета, Феба?

– Это мои любимые, – ответила Феба.

– И мои, – сказала Нора. – В твоем возрасте я тоже любила их больше всего. На моей свадьбе подружки невесты были в темно-розовых и кремовых платьях, с букетами желтых роз.

Пол с изумлением узнал об этом: свадебные фотографии были черно-белыми.

– Я сделаю шарф вам, – предложила Феба, садясь за станок.

– О! – только и ответила Нора, закрыв на мгновение глаза. – Феба, это просто чудесно.

Каролина принесла чай со льдом, и все устроились в гостиной, маскируя неловкость разговорами о погоде и возрождении Питтсбурга, начинающемся после краха местной металлургической промышленности. Феба увлеклась делом и лишь изредка поднимала глаза, когда слышала свое имя. Пол искоса посматривал на сестру, на ее маленькие пухлые руки. Феба ткала, прикусив нижнюю губу, сосредоточив все внимание на работе. С последним глотком чая Нора тихо произнесла:

– Итак, мы приехали. Что делать дальше, я не знаю.

– Феба, – позвала Каролина. – Может, посидишь с нами?

Феба молча подошла и села на диване рядом с ней. Нора заговорила – быстро, нервно, стискивая ладони.

– Не представляю, как нам лучше поступить. Инструкций для нашей ситуации еще не придумано, так ведь? Но я хочу пригласить Фебу к себе. Если хочет, пусть приезжает и живет с нами. Я столько об этом думала последние дни. Нужна целая жизнь, чтобы наверстать упущенное. – Нора сделала паузу, чтобы перевести дыхание, а затем повернулась к Фебе – та смотрела на нее недоверчиво, широко распахнув глаза. – Ты моя дочь, Феба, понима ешь? А это Пол, твой брат.

Феба взяла за руку Каролину.

– Вот моя мама, – сказала она.

– Да. – Нора бросила взгляд на Каролину и повторила попытку. – Это твоя мама. Но и я тоже. Ты выросла во мне, Феба. – Она похлопала себя по животу. – Вот тут. Но, когда ты уже родилась, тебя растила мама Каролина.

– Я выхожу замуж за Роберта, – сообщила Феба, – и не хочу жить с вами.

Пол, который все выходные был свидетелем мучений матери, испытал от слов Фебы физическую боль, такую, как если бы она со всей силы ударила его ногой. И Нора, он знал, почувствовала то же.

– Все нормально, Феба, – успокоила Каролина. – Никто не заставляет тебя никуда ехать.

– Я не то… я только хотела… – Нора осеклась, еще раз глубоко вдохнула и начала снова: – Феба, мы с Полом хотели бы лучше тебя узнать. Больше ничего. Пожалуйста, не бойся нас. Я имела в виду… собиралась сказать, что… мой дом открыт для тебя. Всегда. Где бы я ни была, ты всегда можешь ко мне приехать. И надеюсь, приедешь. Навестишь меня как-нибудь, вот и все. Ты согласна?

– Может быть, – снизошла Феба.

– Феба, а ты не хочешь показать Полу дом? – предложила Каролина. – А мы с миссис Генри пока немножко поговорили бы. И не беспокойся, моя девочка, – прибавила она, легко коснувшись руки Фебы, – никто никуда не едет. Все в порядке.

Феба послушно встала.

– Хочешь посмотреть мою комнату? – спросила она Пола. – У меня есть новый проигрыватель.

Пол взглянул на мать. Та кивнула и проводила их глазами. Пол вслед за Фебой стал подниматься по лестнице.

– Кто такой Роберт? – спросил он.

– Мой жених. Я выхожу за него замуж. А ты женат?

Пол, пронзенный воспоминанием о Мишель, помотал головой:

– Нет.

– А девушка у тебя есть?

– Нет. Была, но уехала.

Феба остановилась на верхней ступеньке, обернулась. Они стояли очень близко, глаза в глаза. Полу стало неловко – мало кто позволял себе вот так вторгаться в его личное пространство. Он покосился в сторону и снова перевел взгляд на нее. Она по-прежнему не отрывала глаз от его лица.

– Невежливо так смотреть на людей, – пробормотал он.

– У тебя грустный вид.

– Мне грустно, – признался он. – Если честно, очень и очень.

Казалось, Феба всецело разделила его печаль, так сильно омрачилось ее лицо. А буквально через секунду оно опять прояснилось.

– Пойдем, – сказала она и повела его по коридору. – У меня еще есть новые пластинки.

Они сели прямо на пол в ее комнате с розовыми стенами и занавесками в бело-розовую клетку, истинно девчачьей комнате, заваленной мягкими игрушками, с наивными детскими картинками повсюду. «Какой там Роберт? О каком замужестве может идти речь?» – подумал Пол и тут же устыдился своих мыслей. Почему, собственно, она не может выйти замуж и вообще делать все, что ей хочется? Он представил себе гостевую спальню в родительском доме, где изредка останавливалась бабушка, когда он был еще мальчиком. Там бы жила Феба; там звучала бы ее музыка, стояли ее вещи.

– Феба опустила на маленький проигрыватель пластинку, громко включила «Люби меня, люби меня, люби» и стала подпевать, слегка прикрыв глаза. Красивый голос, удивился Пол. Он прикрутил звук и начал перебирать пластинки из ее коллекции. В основном поп-музыка, но попадалась и симфоническая.

– Я люблю тромбон, – объявила Феба, изображая, будто играет на нем. Пол засмеялся, она тоже. – Очень люблю тромбон.

– А я играю на гитаре, знаешь? – спросил он.

– Да, мама говорила. Как Джон Леннон.

Пол улыбнулся.

– Вроде того, – отозвался он удивленно: похоже, у них завязалась беседа. Он начал привыкать к речи Фебы, и чем дольше они говорили, тем больше видел в ней просто Фебу – личность, к которой не приклеишь медицинский ярлык. – Ты когда-нибудь слышала, как играет Андрее Сеговия?

– Не-а.

– Потрясающий гитарист, лучше всех! Обожаю его! Как-нибудь сыграю тебе его этюды.

– Ты мне нравишься, Пол. Ты хороший.

Он неожиданно для себя расплылся в довольной улыбке, польщенный и очарованный ее безыскусной искренностью.

– Спасибо. Ты мне тоже.

– Но я не хочу с вами жить.

– Ничего страшного, я тоже не живу с мамой, – успокоил он. – Я живу в Цинциннати.

Лицо Фебы озарилось:

– Сам, один?

– Да, – ответил Пол, зная, что, вернувшись, уже не застанет Мишель. – Один.

– Счастливый.

– Наверное, – мрачно бросил он и неожиданно понял: а ведь это правда. Он принимает как должное многое из того, о чем Феба может только мечтать. – Действительно, счастливый.

– Я тоже счастливая, – сказала она, удивив его. – У меня и у Роберта хорошая работа.

– А где ты работаешь? – спросил Пол.

– Я делаю копии. – Она сообщила об этом с тихой гордостью. – Много-много-много копий.

– И тебе нравится?

Она улыбнулась.

– У нас еще есть Мэкс. Она моя подруга. И у нас двадцать три разных цвета бумаги.

Феба сняла пластинку и выбрала новую, что-то напевая себе под нос. Она делала все медленно, но аккуратно и сосредоточенно. Пол хорошо представлял ее в мастерской: как она тщательно выполняет свою работу, обмениваясь улыбками и шутками с подругой и время от времени останавливаясь, чтобы полюбоваться бумажным разноцветьем или готовой копией. Пол со стыдом осознал, насколько глупа и бессмысленна его жалость к Фебе, – равно как и то, что его мать считает ее не совсем полноценным человеком. Феба нравится себе, любит свою жизнь; она счастлива. По сравнению с этим все его труды, награды и конкурсы, все долгие и тщетные усилия, направленные на то, чтобы поступить по-своему и одновременно произвести впечатление на отца, выглядели просто абсурдными.

– Где твой папа? – спросил он.

– На работе. Он водит автобус. Тебе нравится «Желтая подводная лодка»?

– Очень.

Феба широко улыбнулась и поставила пластинку на проигрыватель.

1 сентября 1989

Музыка из церкви разливалась в пронизанном солнцем воздухе. Пол, стоявший у распахнутых ярко-красных дверей, буквально видел, как она вьется над тополями, рассыпается по газону световыми бликами. Алехандра, органистка из Перу, была его приятельницей. Волосы цвета бургундского вина она стягивала в длинный хвост и в тоскливые дни после ухода Мишель явилась к нему в квартиру с супом, чаем со льдом и твердым намерением его утешить. «Вставай, – бодро сказала она, распахивая окна и сметая в раковину грязные тарелки. – Хватит сопли распускать. Нашел по кому убиваться – по флейтистке! Все они вертихвостки, не в курсе? Диву даюсь, как это она столько продержалась? Два года! Рекорд, честное слово».

Сейчас ее серебристая мелодия завершилась ярким крещендо, взлетевшим высоко вверх и застывшим на мгновение в солнечном небе. На пороге церкви, смеясь, появилась Нора рука об руку с Фредериком. Они вместе шагнули под ослепительный свет, под разноцветный дождь из зерен и лепестков.

– Красиво, – раздался у его плеча голос Фебы.

– Нарядная, в серебристо-зеленом платье, она небрежно помахивала букетом нарциссов и улыбалась, щурясь от удовольствия, отчего на ее пухлых щеках мелькали ямочки. Лепестки и зерна дугой взлетали в синее небо и падали; Феба восторженно смеялась. Пол остановил на ней взгляд: незнакомка, сестра-близнец. Они вместе шли по проходу этой крохотной церкви к алтарю, где их ждали Нора и Фредерик. Пол старался идти медленно; Феба, в твердой решимости сделать все правильно, сосредоточенно и серьезно шагала рядом, держась за его локоть. Во время обмена клятвами под сводчатым потолком носились ласточки, но его мать с самого начала уверенно выбрала именно эту церковь. И в странных, бесконечных, полных слез разговорах о Фебе и ее будущем с той же убежденностью настаивала, что на свадьбе рядом с ней должны стоять оба ее ребенка. Снова дождь, на сей раз из конфетти; взрыв смеха. Мать и Фредерик наклонили головы. Бри стряхнула яркие бумажные кружочки с их плеч и волос, те разлетелись повсюду, и газон стал похож на венецианскую мозаику.

– Правда, – ответил Пол Фебе. – Очень красиво.

Задумавшись о чем-то, она обеими руками разгладила юбку.

– Твоя мама едет во Францию.

– Да, – подтвердил Пол, хоть и огорчился от подобного выбора слов. Твоя мама, как о чужом человеке. Такими они, впрочем, и являлись, и от этого больше всего страдала его мать. Потерянное время стояло между ними, вместо любви и легкости в их общении царила формальная настороженность. – И мы с тобой через пару месяцев тоже, – напомнил сестре Пол. Обе семьи наконец-то об этом договорились. – Мы тоже поедем к ним во Францию.

По лицу Фебы пробежало облачко тревоги.

– А потом вернемся, – мягко добавил он, вспомнив, как испугалась Феба, когда его мать предложила ей вместе переехать во Францию.

Феба кивнула, но по-прежнему смотрела тревожно.

– Что такое? – спросил он. – В чем дело?

– Не хочу есть улиток.

– Что? – удивился Пол.

– Перед свадьбой, в вестибюле, он шутил с матерью и Бри насчет пира, который они закатят в Шатенеф. Феба тихо стояла сбоку, он и не думал, что она слушает. Тоже загадка – ее восприятие мира, то, что она видит, понимает и чувствует. Того, что Пол знал о ней, хватило бы лишь на маленькую анкету: обожает кошек, любит ткать, слушать радио и петь в церкви. Много улыбается и обнимается и, как он, страдает аллергией на пчел.

– Улитки – не так уж страшно, – сказал Пол. – Что-то вроде чесночной жвачки.

Феба скорчила рожицу и засмеялась.

– Гадость, – проговорила она. – Это гадость, Пол.

– Она неотрывно следила за тем, что происходило вокруг. Гости, солнечный свет, листва были плотно оплетены музыкой. Щеки Фебы, как и его собственные, усыпали веснушки. Далеко, на другой стороне газона, Нора и Фредерик поднимали серебряный нож, собираясь резать торт.

– Мы с Робертом тоже поженимся, – сказала Феба. Пол улыбнулся. Он познакомился с Робертом во время первой поездки в Питтсбург, они специально ходили к нему в магазин. Роберт оказался высоким, общительным парнем в коричневой форме, с бейджиком на груди. Феба, смущаясь, представила их друг другу, и Роберт немедленно схватил Пола за руку и хлопнул по плечу, как старого приятеля, с которым давно не виделся. «Рад познакомиться, Пол. Я женюсь на Фебе, так что скоро мы станем братьями; как тебе это нравится?» Страшно довольный всем на свете и уверенный в том, что Пол разделяет его восторг, Роберт тут же, не дожидаясь ответа, повернулся к Фебе, прижал ее к себе одной рукой, и они замерли вместе, сияя улыбками.

– Жаль, что он не смог прийти.

Феба кивнула:

– Роберт любит праздники.

– И я его так понимаю!

Нора, по традиции, сунула кусочек торта в рот Фредерику и вытерла уголок его губ кончиком большого пальца. На ней было кремовое платье, седина в коротких волосах только подчеркивала зелень глаз. Пол подумал об отце: какой была их свадьба? Разумеется, Пол видел фотографии, но снимки – это всего лишь снимки, схватывают только то, что лежит на поверхности. А ему хотелось знать, какое тогда было освещение, как звучал смех, наклонялся ли отец так, как сейчас Фредерик, чтобы поцеловать мать, слизнувшую с губ сахарную пудру?

– Мне нравятся розовые цветы, – прервала его мысли Феба. – Хочу, чтобы на моей свадьбе было много-много розовых цветов. – Она сдвинула брови. Покачала головой: – Только сначала нам с Робертом надо накопить денег.

Перед глазами Пола неожиданно возникла картинка: Каролина Джил, высокая, энергичная, с мужем Алом и Фебой, в вестибюле гостиницы в центре Лексингтона. Они встретились там вчера, на нейтральной территории. Дом матери стоял пустой, с большим объявлением «ПРОДАЕТСЯ» во дворе. Сегодня вечером Нора с Фредериком уезжают во Францию. Каролина и Ал приехали из Питтсбурга на машине и после вежливого, несколько натянутого общения за поздним завтраком оставили Фебу на свадьбу, а сами отправились в Нэшвилл. «Наш первый отдых вдвоем», – сказали они, и вид у обоих был счастливый. Тем не менее Каролина дважды обняла Фебу, а затем еще остановилась на тротуаре и помахала ей рукой в окно.

– Ты любишь Питтсбург? – спросил Пол. Ему предложили там хорошую работу в оркестре, но у него было и предложение от оркестра в Санта-Фе.

– Люблю – ответила Феба. – Мама говорит, в нашем городе слишком много лестниц, но мне нравится.

– Возможно, я туда перееду. Как ты на это смотришь?

– Хорошо, – расцвела Феба. – Тогда ты сможешь прийти на мою свадьбу. – Она вздохнула. – Свадьба очень дорого стоит. Это несправедливо.

Пол кивнул. Действительно, несправедливо, причем абсолютно все. И то, как трудно живется Фебе в мире, не желающем ее принимать, и относительная легкость его собственного существования, и то, что сделал их отец… Полу вдруг страстно захотелось подарить Фебе свадьбу, о какой она мечтает. Или хотя бы торт. Сущий пустяк по сравнению со всем остальным.

– Вы можете сбежать, – предложил он.

Размышляя над его неожиданными словами, Феба вертела на запястье зеленый пластмассовый браслет.

– Нет, – решила наконец она. – Тогда у нас не будет торта.

– Ну, не знаю. Почему не будет?

Феба, сильно нахмурившись, поглядела на него, желая убедиться, что он не смеется над ней, и твердо сказала:

– Нет, Пол. Свадьбы такие не бывают.

Он улыбнулся, растроганный ее уверенностью в незыблемости мирового устройства.

– А знаешь что, Феба? Ты права.

– С другой стороны залитого солнцем газона донеслись смех и аплодисменты: Нора и Фредерик закончили резать торт. Бри, улыбаясь, взяла фотоаппарат, чтобы запечатлеть момент.

Пол указал на стол, вокруг которого толпились гости, разбирая и передавая из рук в руки маленькие тарелки:

– В свадебном торте шесть слоев. Малина и взбитые сливки посередине. Как, Феба? Налетаем?

Феба схватила его за руку и потащила по лужайке сквозь музыку, смех, оживленные голоса.

– В моем торте будет восемь слоев, – объявила Феба.

Пол засмеялся:

– Всего-навсего? Почему не десять?

– Глупый. Какой ты глупый, Пол, – хихикнула Феба.

Они подошли к столу. На плечах его матери лежали яркие кружочки конфетти. Она улыбнулась и ласково пригладила волосы Фебы, как будто та была маленькой девочкой. Феба отстранилась, и у Пола сжалось сердце: у этой истории не будет простого конца. Будут поездки через Атлантику и телефонные звонки, но никогда – свободы простого повседневного общения.

– Ты молодец, Феба, – сказала его мать. – Я так рада, что вы с Полом пришли на мою свадьбу. Не могу передать, как много это для меня значит.

– Я люблю свадьбы, – ответила Феба и потянулась за тарелкой с тортом.

Его мать улыбнулась, немного грустно. Пол наблюдал за Фебой, гадая, что она понимает в происходящем. Она, похоже, редко о чем-то тревожилась и относилась к миру как к восхитительному, непредсказуемому месту, где может случиться решительно все. Например, на пороге твоего дома могут внезапно появиться доселе неизвестные мать и брат и пригласить тебя на свадьбу.

– И я очень рада, Феба, что ты приедешь к нам в гости во Францию, – продолжала Нора. – Мы с Фредериком оба очень рады.

– Феба подняла глаза, вновь встревожившись.

– Дело в улитках, – объяснил Пол. – Она не любит улиток.

Нора засмеялась:

– На этот счет не волнуйся. Я сама их не люблю.

– И потом я вернусь домой, – прибавила Феба.

– Конечно, – заверила Нора. – Обязательно. Мы так и договорились.

– И вновь Пол ощутил свою беззащитность перед болью, камнем лежавшей на душе. В беспощадном дневном свете возраст его матери был особенно очевиден: кожа стала тоньше, золото в волосах явно уступало место серебру. Это поразило его – как и ее красота. Она была трогательна и прелестна, и Пол далеко не в первый раз за последние недели задумался, как отец мог предать ее, предать их всех.

– Как? – почти шепотом спросил он. – Как можно было не сказать нам?

Мать, посерьезнев, повернулась к нему:

– Не знаю. Никогда этого не пойму. Но подумай, что чувствовал он. Столько лет носить в себе такую тайну.

Пол через стол посмотрел на Фебу. Прислонившись к тополю, листва которого только начинала желтеть, она вилкой соскребала взбитые сливки со своего куска торта.

– Наша жизнь могла быть совсем другой.

– Верно. Но случилось то, что случилось.

– Ты его защищаешь, – медленно произнес Пол.

– Нет. Я его прощаю. По крайней мере, пытаюсь. Это разные вещи.

– Он не заслуживает прощения, – сказал Пол и сам удивился силе своей обиды.

– Может, и нет, – согласилась его мать. – Но у нас с тобой и Фебой есть выбор: злиться и обижаться или простить и жить дальше. Мне, например, труднее всего унять свой гнев, тем более что он справедлив. Я все еще борюсь с собой. Но я намерена себя победить.

Пол склонил голову, обдумывая ее слова.

– Мне предложили работу в Питтсбурге, – сказал он.

– Правда? – Мать вскинула глаза, темно-зеленые в ярких лучах солнца, и пристально на него посмотрела. – Ты согласишься?

– Думаю, да. – Пол лишь сейчас понял, что уже принял решение. – Очень выгодное предложение.

– Ты не сможешь ничего исправить, – тихо проговорила она. – Прошлое исправить нельзя.

– Знаю.

Он действительно это знал. В тот первый раз он поехал в Питтсбурц полагая, что от него ждут какой-то помощи умственно отсталой сестре. Он боялся ответственности, которую ему придется на себя взять и которая неизбежно изменит его жизнь, и был крайне удивлен – просто поражен, – услышав от этой самой сестры: нет, спасибо, мне ничего не нужно, у меня все хорошо, просто замечательно.

– Ты должен жить своей жизнью, – более настойчиво продолжала мать. – Ты не отвечаешь за то, что случилось. По крайней мере финансово Феба вполне обеспечена.

– Да мне вовсе не кажется, что я должен за нее отвечать. Правда. Просто… я хочу лучше узнать ее. Она ведь… моя сестра. И работа хорошая, и мне нужно сменить обстановку. Питтс-бург красивый город. Вот я и подумал – почему бы нет?

– Ох, Пол. – Мать вздохнула и провела рукой по своим коротким волосам. – Работа действительно хорошая?

– Очень.

– Что ж… – медленно проговорила она. – Вы будете рядом – это замечательно. Но тебе надо думать о перспективах. Ты еще очень молод и только нащупываешь свой путь. Знай, что в этом нет ничего плохого.

Пол не успел ответить: к ним подошел Фредерик и, постукивая по часам, сказал, что пора ехать, иначе опоздают на самолет. Через минуту Фредерик отправился за машиной, а мать снова повернулась к Полу и поцеловала в щеку.

– Все, мы поехали. Отвезешь Фебу домой?

– Конечно. Каролина и Ал разрешили мне у них остановиться.

– Спасибо, дорогой, – негромко произнесла она. – Спасибо, что пришел. Я знаю, для тебя это было непросто, по тысяче причин. Но это очень, очень важно для меня.

– Мне нравится Фредерик, – сказал Пол. – Надеюсь, вы будете счастливы.

Она улыбнулась и еще раз коснулась его руки.

– Я так горжусь тобой, Пол. Ты даже не представляешь, как я тобой горжусь. И как люблю тебя. – Она обернулась к Фебе. Та стояла, сунув нарциссы под мышку; ветерок раздувал ее блестящую юбку. – Я горжусь вами обоими.

– Фредерик зовет, – скороговоркой произнес Пол, стараясь не выдать нахлынувших чувств. – Кажется, вам пора. Все, мам, поезжай и будь счастлива.

Она обратила к нему полные слез глаза, поглядела долго и пристально и опять поцеловала в щеку. Фредерик бегом пересек лужайку и за руку попрощался с Полом. Тот посмотрел на мать, которая обняла его сестру и отдала ей свой букет; Феба ответила робким, коротким объятием. Потом новобрачные под очередным дождем из конфетти сели в машину. Когда автомобиль скрылся за углом, Пол вернулся к столу, на ходу перебрасываясь приветствиями с гостями, но не выпуская из виду Фебу. Она радостно рассказывала кому-то про Роберта и свою свадьбу, говорила громко и невнятно, с безудержным восторгом. Пол заметил на лице ее собеседника боязливую, натянутую, терпеливую улыбку и поморщился. Потому что Феба просто хотела общаться. И потому что всего пару месяцев назад он и сам реагировал бы так же.

– Ну что, Феба, – сказал он, подходя и прерывая беседу, – едем?

– Хорошо. – Она послушно отставила тарелку.

Вдоль шоссе простирались красочные сельские пейзажи. Пол выключил кондиционер и открыл окна, вспоминая, как его мать носилась по этим самым дорогам, убегая от одиночества и печали, и ветер трепал ее светлые волосы. Он, должно быть, проехал с ней тысячи миль, туда и обратно через весь штат; лежал на спине и по мелькающей листве, телеграфным проводам, даже облакам пытался определить, где они находятся. В памяти возник пароход на мутной Миссисипи, его яркие колеса, расшвыривающие брызги воды и света. Пол не понимал печали матери, а потом и сам стал повсюду носить ее с собой.

Теперь это все ушло: та жизнь закончилась, исчезла.

Он ехал быстро. В природе уже чувствовалась осень. Кизил начинал зреть, заволакивая холмы ослепительно-красными облаками. Пыльца щекотала Полу глаза. Он несколько раз чихнул, но все же не закрывал окон. Мать включила бы кондиционер, и в машине стало бы холодно, как в аквариуме цветочного магазина. Отец открыл бы сумку и достал антигистамин. Феба, сидевшая сзади, вытащила из большой черной пластиковой сумки маленький пакетик и протянула Полу бумажный носовой платок.

Его сестра. Близнец. Что, если бы она родилась здоровым ребенком? Или родилась бы как есть, но их отец не поднял бы глаз на Каролину Джил в тот день, когда весь мир занесло снегом, а машина его коллеги свалилась в канаву? Пол представил, как родители, молодые, счастливые, укладывают их обоих на заднее сиденье и медленно едут по лексингтонским улицам, мокрым от той мартовской оттепели, которая случилась сразу после их рождения. Феба жила бы в солнечной комнатке рядом с его детской. Гонялась бы за ним по лестнице, бежала через кухню в заросший сад, ее лицо всегда было бы рядом, ее смех эхом отражал бы его собственный. Каким бы он тогда вырос?

Впрочем, мать права: ему никогда не узнать, что бы тогда было. Есть только факты. Его отец сам принял своих детей из-за непредвиденной метели. Он действовал по учебнику, сосредоточившись на пульсе и сердечном ритме женщины, лежащей на столе, на ее тугом животе и прорезающейся головке ребенка. Дыхание, тонус кожи, пальцы на руках и ногах. Мальчик. С виду абсолютно здоровый. В голове отца зазвучала тихая музыка. Вдруг, буквально тут же, второй ребенок. И музыка прекратилась навсегда.

Они приближались к городу. Пол дождался просвета в потоке машин, свернул к лексинг-тонскому кладбищу, проехал в каменные ворота. Он встал под вязом, пережившим сто лет засух и напастей, вышел, обогнул машину, открыл дверцу и протянул сестре руку. Она удивленно на нее посмотрела, вскинула глаза – и вышла без его помощи, не выпуская из руки нарциссов с мятыми, растрепанными стеблями. Они зашагали по дорожке, мимо памятников и пруда с утками, пока Пол не вывел Фебу к могиле их отца.

Феба провела пальцами по имени и датам, высеченным на темном граните. «О чем она думает?» – вновь мелькнул у Пола вопрос. Отцом она называла Ала Симпсона. Это Ал складывал с ней пазлы по вечерам, привозил из рейсов ее любимые пластинки, сажал на плечи, чтобы она могла дотянуться до высокой листвы платанов. Этот кусок гранита и имя на нем ничего для нее не значили. Дэвид Генри Маккалистер, громко, медленно прочитала Феба.

– Наш отец, – сказал Пол.

– Наш отец – благой спаситель, – нараспев проговорила Феба.

– Нет, – удивленно остановил ее Пол. – Наш отец. Мой. Твой.

– Наш отец, – повторила Феба, и он испытал бессильное разочарование, потому что она делала это механически, без всякого смысла.

– Тебе грустно, – вдруг заметила она. – Если бы мой папа умер, я бы тоже грустила.

Пол вздрогнул. Да, точно – ему грустно. Его гнев испарился, и неожиданно он смог взглянуть на отца иначе. Он, Пол, каждым своим взглядом, вздохом, самым своим существованием должен был напоминать отцу о том, что он совершил и чего не мог изменить. Точно так же, как поляроидные снимки, которые годами присылала Каролина, найденные в темной комнате после ухода экспертов, глубоко в ящике стола, и единственная фотография семьи отца у порога старого дома, которую тщательно хранил Пол. И тысячи других, под которыми отец, бесконечно наслаивая образ на образ, надеялся спрятать самый ужасный момент своей жизни. Но прошлое все равно вставало перед ним – неотвязное, как воспоминание, властное, как сон.

Феба, его сестра; тайна, хранившаяся четверть века.

Пол вернулся к гравиевой дорожке и остановился, не вынимая рук из карманов. Ветерок, налетев, закружил листья, над белыми надгробиями взвился клочок газеты. Облака набегали на солнце, солнечные блики играли на памятниках. Тихо шелестели листья, шуршала высокая трава.

Вначале мелодия была почти незаметна, как подводное течение в шумном потоке. Пол чудом услышал ее и обернулся. Феба, все еще стоявшая у гранитного памятника, опустила на него руку и запела. Гимн казался смутно знакомым; слова невозможно было различить, но мотив звучал чисто и нежно. Посетители кладбища начали поглядывать в их сторону, на неуклюжую, седеющую Фебу в платье подружки невесты, косноязычную обладательницу небесного голоса флейты. Пол сглотнул и потупился. Он знал, что теперь до конца жизни его сердце будет вот так же разрываться от неловкости за Фебу, от понимания трудностей, с которыми ей приходится сталкиваться в этом мире лишь потому, что она другая. Сталкиваться – и преодолевать своей наивной и бесхитростной любовью.

Своей любовью, да. А еще, вдруг осознал Пол, омытый чудесными, прозрачными звуками, его недавней, но до странности простой любовью к ней.

Голос Фебы, высокий и чистый, лился сквозь листву, сквозь солнечный свет, расплескивался по гравию, по траве. Пол представлял, как ноты падают в воздух, словно камешки в воду, и рябь разбегается по невидимой поверхности жизни. Волны звука и света. Отец пытался пришпилить их к месту, но текучий мир удержать невозможно. Пол вдруг вспомнил слова старого гимна и подхватил его. Феба приняла это естественно, как новый порыв ветра, и продолжала петь. Их голоса слились. Музыка звучала внутри Пола и снаружи, и голос Фебы был близнецом его голоса. Потом они долго стояли, не шевелясь, в ясном голубом свете дня.

Время замедлило ход. Что дальше? Пол замер в ожидании.

В течение нескольких секунд – совершенно ничего.

Затем Феба, медленно повернувшись, разгладила юбку.

И этот простой жест снова запустил все в движение.

Пол обратил внимание на ее короткие, неровные ногти, на запястье, особенно изящное на фоне гранитного надгробия. Руки у сестры были маленькие, совсем как у матери. Пол прошел по траве и коснулся ее плеча, чтобы отвезти домой.

Благодарности

Я бы хотела выразить глубокую признательность пасторам Хантеровской пресвитерианской церкви, которые годами делились со мной своей мудростью в вопросах видимого всего и невидимого; и особенную благодарность Клэр Вонк Брукс, донесшей и заронившей в мою душу зерно этой истории.

Джин и Ричард Коверт щедро делились со мной своими мыслями и прочли рукопись в раннем, черновом варианте. Я очень благодарна им, а также Мэг Штейнман, Каролине Беслер, Кэлли Беслер, Нэнси Коверт, Бекки Леш и Мелканти Маккормик за их откровенность и руководство. Брюс Баррис пригласил меня преподавать на семинаре «Широкого взгляда»; мои благодарности ему и всем участникам, писавшим из самой глубины сердца.

Я очень благодарна фонду миссис Джайлз Уайтинг за исключительную поддержку и поощрение моей деятельности. Кентуккийский художественный совет и Кентук-кийский женский фонд также предоставили мне гранты для написания этой книги, за что им огромное спасибо.

Как всегда, выражаю величайшую признательность моему агенту, Джерри Тома, за мудрость, теплоту, великодушие и постоянство. Кроме того, я очень благодарна всем работникам «Викинга», в особенности моему редактору, Памеле Дорман, которая с огромным вниманием отнеслась к моей книге и чья образованность и проницательность помогли мне расширить рамки повествования. Мастерская редактура Бины Камлани оказалась не менее бесценна, а восхитительная жизнерадостность и ловкость Люсии Уотсон удерживала в движении тысячу разных вещей.

Сердечное спасибо писательницам Джейн Маккаф-ерти, Мэри Энн Тейлор-Холл и Лите Кендрик, которые читали мою рукопись пристрастными и любящими глазами. Также особенное спасибо моим родителям, Джону и Ширли Эдварде. Алану Макферсону, у которого я не перестаю учиться, моя неизменная признательность. Катерине Сулард Тернер и ее покойному отцу, Уильяму Дж. Тернеру, за щедрую дружбу, литературные беседы и тонкое знание Питтсбурга, также – счастливая благодарность.

Кроме того, я люблю и благодарю всех своих родных, далеких и близких, и особенно Тома.

Примечания

1

Шкала Апгар используется для оценки состояния ребенка при рождении. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Перл Бак – американская писательница, дочь пресвитерианских миссионеров в Китае, жена американского миссионера. В 1938 г. удостоена Нобелевской премии по литературе «за многогранное, поистине эпическое описание жизни китайских крестьян и за биографические шедевры». Автор книги «Ребенок, который не стал взрослым», призванной помочь родителям умственно отсталых детей.

3

Знаменитая радиопрограмма музыки кантри, которая с 1974 г. ведется из концертного зала «Гранд оул оупри хауз» г. Нэшвилла, штат Теннеси.

4

Wildcats («Дикие коты») – баскетбольная команда.

5

Лучшая музыкальная школа Америки. Находится в Нью-Йорке, в Линкольновском центре сценических искусств.

6

Старфайер – героиня комиксов

Content

Ким Эдвардс
Дочь хранителя тайны

1964

Март 1964

I

II

III

IV

1965

Февраль 1965

Март 1965

Май 1965

1970

Май 1970

I

II

Июнь 1970

1977

Июль 1977

Август 1977

I

II

Сентябрь 1977

1982

Апрель 1982

I

II

III

IV

1988

Июль 1988

I

II

Ноябрь 1988

1989

1 июля 1989

2-4 июля 1989

1 сентября 1989

Благодарности

Примечания