Феликс Разумовский

КАРА

Me quoque fata regunt (лат.) — Я тоже подчиняюсь року.

Часть первая

НАСЛЕДНИК ГЕРМЕСА

Jus vitae ac necis (лат.) — Право распоряжения жизнью и смертью.

Пролог

Стоял месяц фаменот, и лучезарный бог солнца Амон-Ра, давно уже миновавший звезду Сотис, неторопливо входил в знак Весов. Нильские воды, ставшие бурыми от взвешенного плодородного ила, убывали, а по самой священной реке плыли нескончаемые вереницы плотов, груженных пшеницей и ячменем второго урожая.

Было раннее утро. Солнце еще не успело превратить Великие Пирамиды в три сверкающие огнем звезды, как на дороге, ведущей в Мемфис, показался небольшой отряд секироносцев.

Странные это были воины. Их головы и лица были обриты наголо, а командовавший отрядом высокий широкоплечий человек, медно-красная кожа которого говорила об истинно египетском происхождении, носил через левое плечо шкуру пантеры и походил более на жреца, чем на офицера.

В самой гуще воинов, неприметные для любопытных взглядов, брели двое совершенно обнаженных мужчин, в одном из которых внимательный наблюдатель сразу узнал бы потомка воинственных гиксосов, а внешность второго говорила сама за себя: он был черным эфиопом. Руки их были туго скручены за спиной и крепко привязаны тонким шнуром, идущим через грудь к паху, отчего каждый шаг причинял пленникам мучительную боль. Однако брели они молча, потому что глубоко, до самого корня, в их языки были воткнуты острые, пропитанные специальным парализующим составом шипы дерева хиру.

Наконец впереди показалась розовеющая в лучах утреннего солнца громада храма великого Птаха, и командир в шкуре пантеры двинулся быстрее. Сейчас же солдаты, шагавшие следом за пленниками, принялись колоть их остриями бронзовых клинков-кхопишей в ягодицы, заставляя таким образом ускорить шаг, и через полчаса отряд очутился во внешнем дворе, огражденном вместо стен одноэтажными строениями с плоскими крышами. Посередине его пролегала аллея сфинксов, заканчивавшаяся у массивных ворот, по обеим сторонам которых подпирали небо громадные усеченные пирамиды из известняка, называемые пилонами.

По знаку командира солдаты миновали их и, оказавшись в окруженном колоннами внутреннем дворе, начали спускаться по истертым каменным ступеням в подземный ярус храма. Путь был им хорошо знаком, — несмотря на царивший полумрак, ноги воинов, обутые в крепкие сандалии из кожи буйвола, уверенно ступали по гранитным плитам коридоров, и, очутившись наконец в просторном полукругом зале, отряд разделился. В предвкушении ячменных лепешек, густо натертых чесноком, и кисловатого, хорошо утоляющего жажду пива солдаты бодро двинулись вдоль выходившей на поверхность галереи, а одетый в шкуру пантеры командир остался наедине с дрожащими от ужаса и прохлады подземелья пленниками.

Как только наступила тишина, он прикоснулся к стене и, неуловимым движением руки отодвинув в сторону массивную каменную панель, потащил связанных за собой по открывшемуся узкому проходу. Путь их был недолог — коридор скоро уперся в бронзовую дверь, за которой открылось пространство огромного зала, истинные размеры которого терялись в темноте.

В неверном свете факелов изображение двадцати двух старших арканов казались живыми, и создавалось впечатление, что они вот-вот сойдут со стен. Ярко освещен был только центральный орнамент, представлявший собой парящую сферу с двумя змееобразными отростками, в которой каждый посвященный узнавал Великий символ цикла мироздания.

Тем временем, бросив пленников на гранитные плиты пола, одетый в шкуру пантеры ударил в бронзовую пластину, и низкий, вибрирующий звук, многократно усиленный акустикой помещения, гулко разнесся под высокими каменными сводами.

Его услышали — вскоре где-то вдалеке с рокотом отошла в сторону закрывавшая проход базальтовая плита, послышались негромкие шаги, и, освещая себе путь факелом, появился человек, при виде которого обладатель шкуры пантеры почтительно склонился, а пленники вздрогнули и уткнулись лицами в пол.

Вновь прибывший был высокого роста, с гладко выбритым волевым лицом цвета красной бронзы, а на груди его покоился крест Иерофанта — с тремя горизонтальными поперечинами, символизирующими триединое устройство Вселенной. Носить его в храме Птаха имел право только Верховный жрец, преподобный Фархор. Секунду святейший рассматривал распростершихся у его ног пленников, затем перевел свой взгляд на человека в шкуре пантеры, и в тишине подземелья раздался низкий, ничего не выражающий голос:

— Видел ли ты тело убитого, брат Хафра?

Услышав это имя, оба связанных в ужасе забились, а начальник жреческой стражи, чьим именем матери пугали своих не в меру расшалившихся детей, поднял голову и взглянул Великому Иерофанту в глаза:

— Да, преподобный. Еще при жизни его лишили мозга, и ныне тело его расчленено на дюжину частей, лежащих смрадной кучей среди песков пустыни.

Фархор опустил взгляд и посмотрел на свой жезл, украшенный сферой, на которой находился куб, поддерживавший, в свою очередь, правильную пирамиду, — это означало, что дух доминирует над формой, для которой материя является опорой:

— Где то, что должен был отдать тебе брат Хорсу?

Не говоря ни слова, начальник стражи достал хранимую у сердца шкатулку из черной бронзы, почтительно подал ее Великому Иерофанту и, отведя свой взгляд в сторону, отступил в тень. Секунду преподобный Фархор держал ларец в руках, затем решительно сломал печати. Приоткрыв неожиданно тугую крышку, он осторожно глянул внутрь. Тут же его обычно бесстрастное лицо приняло выражение крайнего омерзения, смешанного с плохо сдерживаемой яростью, и, резко захлопнув ларец, он прошептал:

— О боги, без сомнения это оно.

Пять восходов тому назад люди достопочтимого Хорсу, Верховного жреца храма Гора, расположенного в подземелье под Сфинксом, поймали трех дезертиров, бежавших из армии фараона и промышлявших разграблением гробниц. Ничего удивительного в том не было: царская служба тяжела, а от былого благочестия стараниями проклятого Сета в сердцах людских осталась лишь малая толика. За хищение опоясок у мумий виновным полагалось оскопление, а затем их ожидала медленная смерть в песках пустыни. Однако не на этот раз.

На пальце одного из дезертиров было надето кольцо, при виде которого Верховный жрец Хорсу немедленно велел лишить его владельца мозга, отрезать кисть и вместе с двумя другими преступниками срочно отправить в Мемфис к Великому Иерофату, ибо здесь была сокрыта тайна богов.

Между тем верховный мистик запечатал шкатулку своей печатью и вплотную придвинулся к начальнику стражи:

— Брат Хафра, сегодня же ты отправишься в Фаюм и властью Слова, начертанного на этом амулете, — он достал искусно вырезанную из цельного куска бирюзы фигурку жука-скарабея, на спинке которого были видны четыре ни на что не похожие знака, — велишь Верховному хранителю сокровищницы, брату Нофри, упрятать мною запечатанное от посторонних глаз до скончания века земли Кемет.

Начальник стражи молча спрятал шкатулку и амулет на своей груди, посмотрел на покорно ожидавших своей участи пленников и перевел взгляд на Фархора:

— Эти двое слишком хорошо знают дорогу, чтобы уйти легко и быстро.

— Истину ты сказал. — Великий Иерофант сделал прощальный знак рукой и, освещая себе дорогу факелом, неспешно двинулся прочь.

Где-то вдалеке раздался звук отодвигаемой в сторону каменной плиты, затем было слышно, как гранитная глыба встала на место. Рывком подняв пленников на ноги, начальник стражи потащил их в левое крыло подземелья, туда, где злобно шипели натасканные на людей камышовые коты, охранявшие сокровищницу храма.

Глава первая

Год 1990-й. Лето

— Тормози здесь, Петро, — Савельев строго посмотрел на рыжую шевелюру ефрейтора-«деда», — и к тринадцати ноль-ноль чтоб был на этом месте, подберешь меня.

— Удачи вам, товарищ капитан. — Конопатая физиономия водителя сделалась непривычно серьезной.

Взревев двигателем, зеленый «УАЗ» стремительно пошел на разворот.

«Догадывается, стервец». — Ловко закинув спортивную сумку на свое висловатое, но широкое и очень крепкое плечо, Савельев энергично двинулся вдоль обсаженной с обеих сторон пыльными платанами аллеи, которая упиралась в железные ворота с красными звездами на створках.

Бетонный забор был грязно-белый, четырехметровой высоты, с тремя рядами колючки, и, предъявив на КПП свои бумаги, капитан пересек предзонник, затем миновал внутренний периметр и, морщась от злобного собачьего лая, двинулся в глубь расположения самого презираемого во всей девятнадцатой армии подразделения — штрафного батальона.

Оказавшись перед массивной железной дверью в кирпичной стене, Савельев позвонил, а когда прямо на уровне его лица, скрипнув петлями, открылось окошко, протянул в него свои документы и принялся ждать. Скоро щелкнул отпираемый замок, и немолодой уже усатый прапорщик повел вновь прибывшего по аккуратной, посыпанной песком дорожке к ангару, от дюралюминиевой крыши которого отражались неяркие еще лучи утреннего солнца.

Путь Савельеву был хорошо знаком. Уверенно поднявшись по железной лесенке на второй этаж, он для вида стукнул костяшками в дверь и тут же широко ее распахнул:

— Разрешите?

Сидевший за письменным столом невысокий широкоплечий майор, носивший в кругах определенных кликуху Кукловод, посмотрел на него неодобрительно:

— Опять вы, капитан? Мало вам прошлого раза — скоро работать будет не с кем.

Однако, удостоверившись, что предписание было подписано самим начальником разведки девятнадцатой армии, он махнул рукой и, вытащив из сейфа пачку личных дел, бухнул ее на стол:

— Вот, из недавних поступлений.

— Разрешите? — Савельев придвинул стул и принялся шуршать листами. — Так, маньяк-насильник. Неинтересно, психика наверняка ущербная. Злостный расхититель соцсобственности. Староват, реакция замедленная. А вот этот вроде ничего.

Наконец он выбрал две папки и, протянув их майору, поднялся:

— Вот этих бы хотелось. Особенно меня интересует номер семь тысяч четыреста двадцать восемь. — Капитан указал на личное дело бывшего офицера-десантника, зарезавшего кухонным ножом четверых собутыльников в пьяной драке. — Как раз имеется реальная возможность испытать изделие «десница».

Заметив заинтересованный взгляд Кукловода, он тут же вытащил из сумки плотные кольчужные рукавицы до локтей и, надев их, сразу сделался похожим на былинного богатыря:

— Можно смело фиксировать клинок любой заточки, материал с повышенным коэффициентом трения, вырвать оружие из захвата практически невозможно.

— Ладно. — Майор снял трубку телефона внутренней связи: — Куклу семь тысяч четыреста двадцать восемь в спортзал, — и кивнул капитану: — идите готовьтесь.

Без промедления Савельев спустился вниз и, оказавшись в тесной, неуютной раздевалке, быстро убрал свое обмундирование в железный шкаф с кодовым замком. Затем натянул прошитые тройными швами брюки с курткой из плотной материи, надел высокие ботинки из мягкой воловьей кожи, называемые прыжковыми, и, быстро «прозвонив» все суставы, направился внутрь ангара. Почти всю его площадь занимал невысокий помост, на котором в шахматном порядке были установлены четыре боксерских ринга, затянутых на двухметровую высоту крупноячеистой сетью. Щурясь от яркого света ртутных ламп, капитан начал подниматься по истертым деревянным ступеням.

При виде его давешний усатый прапорщик принялся снимать наручники с высоченного, наголо остриженного амбала в зеленой брезентухе, а находившийся тут же старший лейтенант шустро выхватил из кобуры ствол и скомандовал:

— Кукла семь тысяч четыреста двадцать восемь, в клетку.

Не торопясь, Савельев натянул на руки изделие «десница», затем, покопавшись, извлек из сумки штык от карабина Симонова и, сделав резкий принудительный выдох, захлопнул за собой массивную железную калитку. Он был предельно сосредоточен. Потому что знал, с кем имеет дело.

Кукла — это преступник, приговоренный самым гуманным в мире советским судом к высшей мере социальной защиты — смертной казни то есть. Если осужденный слаб или слишком много знает, то его уничтожают сразу, однако если он еще силен и крепок, то должен напоследок любимому отечеству послужить.

Кому как доведется: одни медленно загибаются, способствуя развитию родной медицины, над другими, как могут, изгаляются садисты из ВПК, ну а третьи становятся куклами и принимают активное участие в повышении боевого мастерства работников силовых структур. Как говаривал классик, революция должна уметь постоять за себя, и на заре советской власти чекисты оттачивали свое умение бороться с классовым врагом на «гладиаторах», в НКВД тренировались на «волонтерах», в СМЕРШе имелись «робинзоны», а нынче называют обреченных на медленную смерть как-то более благозвучно, можно даже сказать, сердечнее, — «куклами», и это, несомненно, говорит о переменах к лучшему в обществе, уверенно шагающем в демократию.

— Держи. — Отточенным движением Савельев воткнул клинок совсем близко от обутой в ботинок ЧТЗ ноги своего противника. — Не порежься только.

Не ответив, тот сноровисто вытащил штык из деревянного помоста и, держа оружие скрытым хватом, внезапно нанес боковой секущий удар, целясь капитану в лицо. Савельев стремительно отклонился и, крепко зафиксировав на отмашке вооруженную кисть врага, нанес сокрушительный шудан-хиза-гири, удар коленом в солнечное сплетение.

Попал он точно, и амбал, хрипло вскрикнув, начал складываться пополам. В то же время капитан, смещаясь по дуге назад вправо, провел рычаг руки наружу, мгновенно заставив бывшего десантника выронить клинок и с грохотом впечататься широченной спиной в почерневшие доски помоста.

— Ах ты сука! — Как будто подброшенный мощной пружиной, амбал вскочил на ноги и, потирая ушибленный затылок, кинулся к Савельеву, намереваясь кастрировать его носком своего ботинка. Однако тот сразу же с линии атаки ушел и сильным, трамбующим ударом ребра ступни по коленному сгибу врага заставил нападавшего снова вытянуться на помосте.

Грозно зарычав от боли в разбитых до крови локтях, амбал сомкнул свои пальцы на рукоятке лежавшего рядом с его лицом штыка и, с похвальной быстротой перекатившись по доскам, попытался полоснуть капитану по голени. Однако Савельев был уже в воздухе, но, вместо того чтобы, опустившись противнику на спину, раздробить ему титановыми вставками подошвы позвоночник, он мягко приземлился рядом и, энергично пнув экс-десантника в бок, сказал почти ласково:

— Давай-ка еще разок попробуем.

С трудом отдышавшись, не выплескивая более энергию в крике, тот снова поднялся на ноги. Внезапно скривив лицо, практически без подготовки амбал резко взмахнул рукой. Скорость движения была такова, что успевший все же среагировать капитан уклониться до конца не смог и направленный прямо в лоб острозаточенный кусок стали со свистом рассек ему ухо.

По щеке и шее побежал горячий ярко-алый ручеек. Опьяневший от вида крови амбал с матерным криком бросился вперед, и его скрюченные пальцы, протянутые к горлу Савельева, никаких сомнений не оставляли: экс-десантник был готов убить.

Дожидаться этого, однако, капитан не стал, а, вскрикнув так, что у находившихся рядом с клеткой прапорщика и старшего лейтенанта кровь застыла в жилах, стремительно развернулся и со всего маха впечатал край своего каблука нападавшему в район печени.

Амбал сразу же замер, изо рта его потекла черная, как деготь, струйка. Скорчившись, он упал лицом вниз на доски помоста.

— Изделие так толком и не испытал. — Переживая, что погорячился, Савельев подобрал отлетевший от сетки штык и, аккуратно вытерев его о сгиб локтя, подумал равнодушно: «Надо бы ухо зашить, всю форму измараю».

Осторожно, чтобы не испачкать, он стянул рукавицы. Тем временем возле клетки уже появился Кукловод с медбратом в белом халате не первой свежести и, посмотрев на окровавленного капитана, произнес злорадно:

— Вы ранены, проводить второй бой я вам запрещаю.

Затем Кукловод повернулся к присевшему рядом с неподвижным телом амбала эскулапу и без всякого выражения спросил:

— Что там?

— Вскрытие покажет, — тот кончиками пальцев дотронулся до огромной лиловой гематомы на правом боку трупа, — но думаю, что острый обломок ребра проткнул печень — мортем эфугири немо потест.

— Чего? — Кукловод вдруг сделался похожим на огромного волкодава. — Не хрен здесь, лейтенант, умничать. У капитана вон ухо висит клочьми, приступайте к оказанию помощи.

— Есть, товарищ майор. — Воинственный наследник Гиппократа оперативно поволок Савельева к себе на живодерню и, уже наполовину рану зашив, свою мысль все же закончил: — Смерти не избежит никто.

Глава вторая

Год 1996-й. Лето

Убивают людей по-разному. Можно, к примеру, в переполненном вагоне метро сунуть человеку в сердце остро заточенный надфиль и, обломав хрупкую сталь резким движением руки, тут же вместе со всеми склониться над упавшим телом: надо же, хорошему человеку плохо стало.

Не так уж сложно дождаться своей жертвы вечером в парадной и парой выстрелов из ствола с глушаком завалить ее на лестничные ступени, не забыв пустить контрольную пулю в лоб, и аккуратно подобрать отстрелянные гильзы, если, конечно, они маркированные.

Убрать сидящего в автомобиле также не представляет особой проблемы. Вполне достаточно закинуть в бензобак завязанный узлом презерватив, наполненный составом на основе марганцовки, или подвесить под водительским сиденьем гранату Ф-1, а сквозь ее кольцо продеть веревку, привязанную к кардану: машинка тронется, чека предохранительная выскочит — и ажур.

Все это, конечно, дедовские способы, но можно придумать и поинтересней — пакет с радиоминой, например, аккуратно засунутый в мусорный бачок, — теперь стоит только нажать на кнопочку, и сразу же проходящий мимо клиент очень близко познакомится с двухсотграммовой тротиловой шашкой.

Если очень надо, то почти всегда отыщется возможность инсценировать самоубийство. Устроить бытовое поражение электротоком с летальным завершением или, поставив человеку спиртовую клизму, угробить его в аварии… Полет фантазии границ не знает.

А вот что делать, если объект не пользуется метро, а ездит на шестисотом «мерседесе» в сопровождении трех телохранителей и проживает в двухэтажном особняке за трехметровым каменным забором?

«Добывать свой хлеб в поте лица своего», — сам себе мысленно ответил сидевший в «Жигулях» шестой модели Юрий Павлович Савельев и, опустив сорокакратный цейсовский бинокль, принялся массировать уставшие от напряжения глаза.

Пошли уже четвертые сутки, как он, вписавшись в контракт, плотно занимался теледеятелем, почему-то сразу получившим погоняло Зяма, и уже знал наверняка, что дело простым не будет. Даже для него — ликвидатора экстракласса, если так можно выразиться, милостью Божьей, хотя, говоря откровенно, и он был не без изъяна.

Идеальный киллер должен быть незаметным, легко растворимым в толпе, никто никогда не должен обращать на него внимания и уж тем более испытывать по отношению к нему каких-либо эмоций.

А вот Юрий Павлович был мужчиной видным, с красивым, запоминающимся лицом и, работая массажистом в оздоровительном центре, имел у лучших представительниц слабого пола успех сногсшибательный, что с профессиональной точки зрения было не очень хорошо. Зато во всем остальном он считался настоящим виртуозом своего дела, и не случайно, когда где-то наверху было принято решение об изменении курса российского телевидения, воплощать его в жизнь через цепочку посредников поручили именно Савельеву.

Дела подобного рода всегда смертельно опасны. Мало того что в случае успешной ликвидации под натиском общественного мнения ментам и феэсбешникам придется жопу рвать на сто лимонных долек, так ведь в добавок совершенно неизвестно, кого потом заказчик надумает убрать из связки — исполнителя или посредников, а может быть, не мудрствуя лукаво, всех сразу.

«Деньги, всюду проклятые деньги», — помнится, подумал тогда Юрий Павлович, глядя на дипломат, набитый зеленью, которой было столько, что, даже невзирая на производственные издержки, реально появлялась перспектива «завязать», однако вздохнул и, особо не раздумывая, согласился.

И вот теперь, сидя за рулем «жигуленка», оформленного по левым документам, он внимательно наблюдал, как Зяма в сопровождении двух мордоворотов залезал в свою бронированную лайбу, и безрадостные мысли о том, что, может быть, и его самого кто-то очень скоро будет выпасать примерно так же, постоянно крутились в его черепе, украшенном модно подстриженными каштановыми волосами.

Между тем перламутрово-зеленый «шестисотый» резво принял с места и, влившись в плотный поток машин, напористо попер по направлению к кольцевой, откуда до островка комфорта и безопасности, на котором проживал теледеятель, было рукой подать.

Назывался этот оазис роскоши Медведково-2 и представлял собой десяток шикарных вилл, построенных в сосновом лесу, — отличные подъездные пути, централизованная охрана, система «кактус», подключенная к колючей проволоке, струившейся вдоль верхушек бетонных заборов. Каждый раз при виде всего этого великолепия Савельева охватывала холодная ярость, а рука его непроизвольно тянулась к левой подмышечной впадине.

Нет, он не завидовал и, в принципе, был не против богатства: хороший музыкант, писатель, врач, спортсмен, — пожалуйста, если ты умеешь делать что-то лучше, чем другие, то и живи соответственно, однако в Медведково-2 таких не наблюдалось вовсе.

Обретались там те, кто исхитрился своевременно урвать свой кус от торта, испеченного еще при социализме: деятели, завязанные с партийными деньгами, специалисты по приватизации общенародного добра да выбившиеся наверх бандиты, нынче отмывавшие свои общаки через производство спиртного и фармакологии.

Тем временем катившаяся далеко впереди с отрывом корпусов в пятьдесят перламутровая громадина «шестисотого» стремительно ушла с кольцевой по указателю «Медведково-2». Протащившись за ней следом километров пятнадцать, Савельев съехал на обочину, загнал своего жигуленка на непроезжую лесную дорогу и дальше направился пешком.

Стоял замечательный августовский вечер, теплый, без ветерка, даже не верилось, что завтра уже осень. Неслышно, по спецназовской еще привычке, пробираясь между соснами, Юрий Павлович принялся забирать правее, чтобы срезать наискосок вдоль отлогого песчаного берега.

Без труда перебравшись вброд через неглубокий ручеек, в который превратилась обмелевшая речушка, Савельев с полчаса двигался боровой рощей и наконец, утопая ногами во мху, остановился возле покрытого толстой коричневой броней дерева-великана.

Такую сосну в лесу не каждый день встретишь — высоченную, в три обхвата, — и, натянув на одежду камуфляжный комбинезон, а к ногам прицепив «кошки», Юрий Павлович, подобно гигантскому пятнистому коту, начал не спеша карабкаться наверх, мгновенно испачкавшись в пахучих смоляных потеках.

Добравшись до развилки, он уселся поудобнее и, достав из плоского матерчатого рюкзака, называемого десантным, цейсовский бинокль, вскинул его к глазам. Оптика была мощной. Неправдоподобно близко, казалось, на расстоянии вытянутой руки Савельев увидел крашенные зеленой краской массивные раздвижные ворота, затем взгляд его скользнул по аккуратно разбитым клумбам с ранними хризантемами, и наконец он узрел самого теледеятеля, о чем-то увлеченно говорившего по сотовой трубе на мраморных ступеньках крыльца.

Вроде бы просто все: хватай ВСС, бесшумную снайперскую винтовку, и начинай шмалять, в магазине десять патронов, в капусту можно Зяму покрошить, — но только подобная простота равносильна самоубийству. Не успеет изуродованный труп теледеятеля упасть на землю, как охранники его поднимут стрельбу заодно с хипежем, к ним сразу же присоединятся молодцы из местной службы безопасности, а вызванные по телефону менты быстро блокируют лесной массив со стороны шоссе. Будет это уже не ликвидация, а затяжные боевые действия, которые неизвестно еще чем закончатся.

«Нет, здесь вначале головой работать надо, руками потом». — Заметив, что уже начала опускаться серая пелена августовского вечера, Савельев со своего поста наблюдения слез и, присев на рюкзак, не спеша съел «Сникерс»: во-первых, давно бы уже следовало поужинать, а во-вторых, от сладкого зрение быстрее привыкает к отсутствию света.

Между тем легкий ветерок, волновавший верхушки сосен, затих, луну на небе затянуло облаками, и, несколько цинично отметив про себя: «Темно как у негра в жопе», Юрий Павлович принялся на ощупь надевать ноктовизор, прибор ночного видения то есть.

Раздался щелчок тумблера, и, окинув взглядом ставший сразу же нежно-розовым лес, Савельев принялся не спеша огибать поместье теледеятеля по большой дуге, направляясь к трансформаторной подстанции. Неподалеку от нее находилось одноэтажное здание поста централизованной охраны. Подумав презрительно: «Экономите, ребята, на освещении, а напрасно». Савельев двинулся к едва различимой в темноте невысокой каменной будке.

Ни к селу ни к городу вспомнился старый детский анекдот про мальчонку, у которого папа служил трансформатором, получал двести двадцать, выдавал маме сто двадцать семь, а потом гудел, — и, улыбнувшись, Савельев полез за «арматурой» — набором воровских приспособ.

Железные дверцы подстанции были закрыты на лажовую соплю, и, в шесть секунд серьгу отмочив, Савельев вытащил из рюкзака небольшую плоскую коробочку, а когда после щелчка тумблера на ней замигал красный светодиод, аккуратно засунул ее внутрь будки, поближе к стене и, скрипнув петлями, дужку замка защелкнул.

Больше, здесь делать было нечего. Чувствуя, как ночная сырость залезает под куртку, Юрий Павлович направился в обратный путь. Поравнявшись с дачей Зямы, он засек время и что было сил понесся сквозь заснувший лес. Остановиться разрешил себе только возле покрытого обильной ночной росой «жигуленка», посмотрев при этом на часы.

Результат Савельеву не понравился, и, хотя, если завтра все сложится как надо, от скорости его бега практически ничего зависеть не будет, он все же сплюнул и, обругав себя боровом позорным, принялся заводить машину.

Вскоре он уже был на кольцевой. Въехав в город, запарковал свою «шестерку» около огромного дома-тысячеквартирника, где машина сразу же затерялась среди многоцветной автомобильной армады.

Включив с брелка сигнализацию, Юрий Павлович закурил «Кемел», и, тут же ощутив тошнотворный запах «антидакта» — специального крема, дающего возможность не оставлять отпечатков, после первой же затяжки сигарету выбросил, и направился к стоящей в глубине соседнего двора белой «девятке».

Тучи наверху разошлись, на темно-синем небе появилась россыпь звезд. Глянув на бледно-молочную тарелку луны, Савельев вдруг отчетливо ощутил, что, строго говоря, его никто не ждет. Биксы изенбровые не в счет, друзей нет, всегда он сам по себе, как в жопе дырочка, и, наверное, при его роде деятельности это главное. «Что знают двое, то знает свинья» — так вроде говаривал папаша Мюллер, а уж он-то в подобных вещах разбирался. Не поэтому ли настоящий ликвидатор должен быть волком-одиночкой, а иначе ему не выжить.

«Все правильно, каждый получает то, что заслужил. — Юрий Павлович запустил двигатель „девятки“, врубил скорость и, плавно отпустив сцепление, притопил педаль газа. — Надо будет завтра позвонить матери, как там она».

Глава третья

Год 1990-й. Лето

— Да, с таким ухом прыгать не надо. — Подполковник Ващенко покачал огромным, гладким, как шар, черепом. — С завтрашних учений я тебя снимаю, заступишь дежурным по части. Осознал?

— Слушаюсь. — Сделав вид, что расстроен до чрезвычайности упущенной возможностью пробежать пару сотен километров под ласковым южным солнышком, Савельев подумал: «Все, что ни делается, к лучшему» — и выжидательно на начальство посмотрел.

Лицом подполковник был страшен, зато высок да широкоплеч, как и полагалось командиру отдельного разведывательного батальона спецназа. Стоило только посмотреть ему в глаза, а затем на петлицы, как сразу же вспоминался известный доктор-убийца Менгеле. А дело было в том, что в целях маскировки диверсанты находились в расположении учебного медицинского центра и экипированы были соответственно — в летнее армейское обмундирование с эмблемами в виде упившейся до изумления смертельно опасной змеюги, что, к слову сказать, было весьма символично.

Тем временем Ващенко вытер вспотевший лоб носовым платком и, глянув на подчиненного с плохо скрываемым одобрением, отпустил его:

— Все, свободен до завтра, костолом.

— Есть. — Будучи без фуражки, капитан честь отдавать не стал. Четко повернувшись, он принялся выбираться из лабиринта коридоров учебного корпуса, где спецназовский батальон занимал целое крыло.

Наконец он миновал КПП и, очутившись на тихой тенистой улочке, какие обычно бывают на окраинах южных городов, упругим шагом двинулся в направлении трамвайной остановки.

Ехать ему предстояло с полчаса. Откинувшись на приятно холодившую спинку сиденья, Савельев моментально задремал, однако сон его был чуток, и едва водитель объявил: «Следующая конечная, зоопарк», — как он потянулся, легко поднялся и направился к выходу.

Казавшийся игрушечным из-за ярко-желтой окраски вагон трамвая остановился возле плотной стены акаций. Двинувшись по обсаженной с обеих сторон каштанами аллейке, капитан вскоре услышал льющийся из репродуктора голос безоблачного детства: «Наше счастье постоянно, ешь кокосы, жуй бананы, чунга-чанга-а-а-а-а».

Прошагав еще немного, он увидел железные ворота, украшенные поверху надписью: «Зоопарк», а рядом с ними неприглядную вахтершу с красной повязкой. Савельев купил в кассе билет и, явственно ощущая близкое присутствие слона, неспешно ступил на усыпанную колотым кирпичом дорожку.

День был будний, до закрытия времени оставалось не много. В одиночестве прогулявшись до вольера с хищниками, капитан близко, насколько позволяло ограждение, придвинулся к клетке с уссурийским тигром.

Несмотря на жару, здоровенная полосатая зверюга беспокойно металась за ржавыми прутьями решетки. Однако, почувствовав к себе интерес человека, неподвижно замерла и глухо зарычала.

Сразу же на ум Савельеву пришла одна из многочисленных историй про то, как с помощью энергии Ци китайский бородатый дедушка своими мягкими ручонками сломал огромной кошке спину. Не отрывая взгляда от тигриной морды, он подумал: «Сомнительно. Такой хребет и ломом не перебить».

Правильно говорят, что глаза — это зеркало души. Тренируя взгляд, можно развить волю. Неподвижно уставившись в желтые зрачки хищника, капитан, чтобы не моргнуть, прищурился, затем веки медленно раскрыл, мысленно при этом представив, что прикрывали они два ярко светивших прожектора, и наконец про себя громко крикнул: «В сторону».

Почувствовав, что человек сильнее, тигр отвел глаза и, стеганув длинным полосатым хвостом по бокам, снова принялся мерить шагами свою клетку. Савельев удовлетворенно отвернулся и направился в гадюшник, серпентарий то есть.

Обычно он тренировал свою волю на овчарках в питомнике и в зеркале, пристально глядя в зрачки самому себе, однако по воскресеньям старался бывать в зоопарке, прекрасно осознавая тем не менее, что иметь дело с людьми в сто крат опаснее, чем с хищниками.

Наконец песчаная дорожка, огибавшая бассейн с водоплавающими, вывела капитана на центральную аллею. Глянув мимоходом на добродушных с виду белых мишек, являющихся на самом деле самыми могучими убийцами на планете, он оказался около одноэтажного строения, над входом которого была нарисована свернувшаяся спиралью змеюга, совсем такая же, как у него на эмблемах.

Савельев открыл тугую дверь и, сразу очутившись во влажной духоте полутемного зала, неспешно двинулся вдоль его подсвеченных изнутри стен, где в застекленных клетках располагались всевозможнейшие гады. Недаром на Востоке если хотят сделать женщине комплимент, то сравнивают ее со змеей, — сколько в них изящества, красоты и скрытой мощи.

С восхищением капитан долго взирал на стремительных, как молния, смертоносных бунгарусов, таких же грациозных, как их австралийские родственники тайпаны, затем полюбовался на тигровых и коралловых змей и наконец остановился перед клеткой со щитомордниками.

От природы Савельев рептилий не выносил совершенно: стоило раньше только заметить ему треугольную гадючью голову, как тут же начинало бешено биться сердце и возникало два горячих желания — убить или убежать.

Однако диверсант обязан с гадами дружить, не бояться их и использовать в своих интересах, а потому капитану пришлось приучать себя к общению с ними долго и терпеливо. Оказалось, что снести стальным прутом гюрзе голову совсем несложно, а если резко дернуть за хвост зазевавшегося щитомордника, то все его незакрепленные внутренности моментально сдвинутся вперед, и он станет совершенно беспомощным. Кроме того, как бы ядовита не была змеюга, но человек всегда неизмеримо опасней. Осознав это, Савельев рептилий бояться перестал совершенно, даже стал получать удовольствие от присутствия поблизости стремительной, ярко окрашенной смерти.

Тем временем в зале появился полупьяный мужичок, держа в одной руке ведро с опилками, а в другой швабру, и капитан понял, что дело идет к закрытию. Бросив напоследок взгляд на свернувшегося кольцами гремучника, он выбрался наружу и, в полном одиночестве добравшись до ворот, под страшные проклятья вахтерши зоопарк покинул.

Вечер был теплый, ни ветерка. В воздухе разливался аромат уже начавших раскрываться магнолий. Савельеву вдруг до зубовного скрежета расхотелось возвращаться в свою общагу, гордо именуемую гостиницей офицерской. Некоторое время он бесцельно фланировал между спешившими по своим делам загорелыми аборигенами и уже вышедшими на променад отдыхающими, затем внезапно на глаза ему попалась афиша, и без колебаний Савельев направился в кинотеатр.

Показывали «Графа Монте-Кристо» с Жаном Маре в главной роли. Досмотрев до конца двухсерийный полет фантазии Дюма-папы, капитан подумал: «Правильно, можно быть добрым, когда всего до хрена, а вот кто отдаст последнее?»

А между тем уже опустилась теплая южная ночь, и, с удовольствием вдыхая после душного кинозала пьянящий аромат цветущего шиповника, Савельев принялся забирать правее, чтобы срезать путь через парк имени Буденного, хотя и знал, что нормальный человек в это время суток на такое бы едва ли отважился.

Здесь царила кромешная темнота, с которой даже не пытались бороться сплошь разбитые фонари. Может быть, поэтому на уютных узеньких дорожках было совершенно пустынно. Только на центральной аллее, неподалеку от бюста героя-конника, горел костер, возле которого корежилась под гитару местная шпана. Заметив, что проехавший с зажженными фарами милицейский «УАЗ» даже не притормозил около вытанцовывавших, капитан с презрением армейского офицера сплюнул: «У, жандармы позорные».

Он уже миновал окультуренную зону насаждений и начал пробираться по тропинкам заросшего орешником и дикой алычой лесопарка, как внезапно его натренированный слух уловил протяжный женский крик, сразу же перешедший в стон и заглушенный громким мужским смехом.

Двигаясь бесшумно и легко, капитан выдвинулся вперед и, осторожно раздвинув плотно переплетенные ветви кустарника, очутился на небольшой полянке, освещенной молочным светом убывшей наполовину луны.

Там стояла тридцать первая «волжанка». Задняя дверь ее была широко открыта. Около двери торчал широкоплечий длинноволосый парень, заслоняя собой все происходившее в машине. Изнутри же слышалась возня, громкое сопение, и опять раздался протяжный женский крик. Капитан, уже примерно догадавшись, в чем, собственно, было дело, долго думать не стал. Оттолкнув парня, он заглянул внутрь освещенного плафоном салона.

На заднем сиденье двое молодых людей разложили девицу, ранее одетую, если судить по обрывкам, во что-то красное. Один парень держал ее голову и руки, а его товарищ, навалившись грудью на согнутые в коленях и высоко поднятые женские ноги, ритмично двигал поджарым задом. Его партнерша кричала и вырывалась, однако внимания на это, похоже, никто не обращал.

Между тем стоявший у дверей парень попытался ударить капитана с правой, но сделал это по-дилетантски, без подготовки и со звонком. Савельев мгновенно ушел вниз и на выходе очень сильно ударил правой.

Противник его клацнул расколотыми зубами и сполз на траву бесчувственной массой, изо рта его потекла струйка крови, — как видно, он здорово прикусил себе язык, если не откусил его совсем.

Молодой человек с поджарым задом быстро получил правый прямой в основание черепа и, видимо потеряв ко всему интерес, расслабленно на партнерше замер. Капитан схватил его за рубаху, вытащил из машины и добавил спрямленным боковым левой в челюсть, отправив любителя острых половых ощущений в глубокий рауш. Чтобы сегодняшний день запомнился ему надолго, капитан залепил парню ногой в пах.

На секунду Савельев замер, рассматривая лежавшую во всей своей красе девицу, но в этот миг третий любитель половых радостей на лоне природы распахнул дверь и, заверещав, бросился бежать.

Мгновенно ощутив охотничий инстинкт, капитан кинулся за ним следом. Настигнув беглеца уже около самых зарослей, решил его не глушить, а просто сбить подсечкой.

Пропахав физиономией пару метров, парень внезапно вскочил на ноги и, сунув руку в карман, вдруг щелкнул накидышем:

— Распишу, сука.

— Верно говорят, шакал, загнанный в угол, становится тигром. — Сильнейшим микацуки-гири, сметающим ударом подошвой, Савельев тут же оружие выбил, попутно сильно повредив державшую его кисть и, не опуская колена, провел стремительный кансетцу-гири — проникающее движение ребра ступни противнику в голень, — чтобы в следующий раз неповадно было.

Раздался хруст ломаемых костей, сопровождаемый диким воплем, и, сразу же взяв упавшего оруженосца на болевой, капитан заставил его скакать, обливаясь слезами, на здоровой ноге назад на поляну, где произошли кое-какие перемены.

Поруганной девицы там уже не было и в помине, зато неподалеку от «Волги» вовсю светили фары милицейского «УАЗа», и красноперый сержант со старшиной негромко держали совет, вызывать ли им «скорую» или волочь уже начавших приходить в себя пострадавших в отдел. Появление офицера медицинской службы, что-то уж слишком профессионально конвоировавшего еще одного потерпевшего, ситуацию только усугубило. Не мудрствуя лукаво, менты отвезли всех в районное управление — нехай дежурный расхлебывает.

А где-то через час, когда в ожидании представителя военной комендатуры Савельев кропал рапорт о случившемся, произошла одна вещь, которая ему не понравилась чрезвычайно. Откуда-то издалека послышался надрывный вой сирены, затем яростно завизжали тормоза, и стеклянная дверь широко распахнулась, пропуская внутрь мужскую фигуру в штанах с красным лампасом, при виде которой дежурный по управлению майор живо вскочил на ноги и заорал:

— Товарищ ген…

Однако «товарищ ген» никакого внимания на него не обратил, а с ходу кинулся к обезьяннику, где, крепко держась за отбитое мужское достоинство, страдал мрачный любитель криминального секса, окруженный своими стонущими в ожидании медпомощи ассистентами.

— Эдик, сынок, что он с тобой сделал? — И, внезапно повернув украшенный фуражкой череп, родитель посмотрел в глаза Савельеву так, что капитан вновь ощутил себя стоящим рядом с тигриной клеткой.

Глава четвертая

Год 1996-в. Осень

Директора оздоровительного центра, где Савельев арендовал свой массажный кабинет, звали Зоей Васильевной, и была она стройной крашеной блондинкой с телом упругим, а грудью такой высокой, что в случаe надобности, наверное, легко достала бы языком до сосков.

Будучи дамой темпераментной и по-женски весьма сметливой, денег за помещение она с Юрия Павловича брала до смешного мало, зато, уже совершенно не стесняясь, добирала натурой, что, впрочем, всех пока устраивало.

Вот и этим утром, стоило только Савельеву появиться на работе, как в дверь его кабинета поскребли ногтем и на пороге появилась одетая в строгий костюм от Валентино мило улыбающаяся Зоя Васильевна:

— Что-то поясницу ломит, думаю, поможет мне массаж, э-э-э, внутренний.

Светло-голубой приталенный пиджачок выгодно подчеркивал линию ее прекрасно очерченных бедер, а густые белокурые волосы, забранные сбоку в пучок и перевитые снежно-белой лентой девственницы, делали тридцатилетнюю матрону похожей на юную наивную гимназистку. Юрий Павлович принялся платить по счетам.

Заперев дверь, он начал неторопливо директрису раздевать, хорошо зная, что всякие там любовные игры, петтинги и поцелуи были совершенно без надобности ввиду исключительно сильного темперамента Зои Васильевны, которая к моменту, когда Савельев принялся расстегивать пуговки на ее комбидрессе, уже была совершенно мокрой.

«Чудо, а не женщина, никаких хлопот». — Положив начальницу животом на массажный стол, подчиненный напористо вошел в нее и, неторопливо двигаясь с большой амплитудой, принялся думать о предстоящем сегодняшней ночью мероприятии.

А тем временем внизу, у его бедер, изнемогая от наслаждения, бешено вращала ягодицами Зоя Васильевна, и когда она наконец простонала хрипло:

— Все, больше не могу, — Савельев вернулся к реалиям момента и, как всегда сжимая талию партнерши до синяков, ощутил огненный, расползающийся медленными потоками лавы взрыв вулкана внутри себя.

— Сегодня ты был неподражаем, настоящий овцебык. — Без всякого стеснения директриса придвинула к раковине стул и, присев на корточки, трепетно начала приводить свою интимную сферу в порядок.

В это время непривычно зазвонил телефон — вызывали по междугороднему. Подняв трубку, Савельев услышал голос тети Паши, далекой материнской родни, встретил бы в толпе, ей-богу, не узнал бы.

— Юра, голубь ты мой, вчерась с трех разов до тебя не дозвалась. — Родственница секунду пошамкала, а потом вдруг громко, в голос, пустила слезу: — Бяда, Юрок, маманя-то твоя, Евдокия Ивановна, намедни чуток не преставилась! В лечебнице, известно дело, располосовали ей нутро, глянули и зашили взад — рак ее поедом выжрал, поздно, говорят, уже. Тапереча дома лежит, а уж тошнит-то ее, тошнит — кровями черными, и дохтур, что уколы делать ей приходит, в толк не возьмет, отчего еще жива она. И все тебя кличет, не загнусь, говорит, пока кровинушку мою, сыночка, не увижу.

— Павлина Евлампиевна, — Савельев вдруг почувствовал к себе глубокое отвращение, — послезавтра приеду обязательно, послезавтра.

— Ты, Юрок, поспеши, уж так рвет-то ее, тазами таскаем! — Тетя Паша опять заголосила. — А ну как Богу душу даст? — И связь прервалась, видимо, трубку повесили.

Несколько секунд Юрий Павлович молчал, сосредоточенно глядя на огромное, во всю стену, изображение полуголой девицы с черным латексным электромассажером внутренних органов в руке, и, услышав мелодично-равнодушное:

— Случилось что-нибудь? — посмотрел директрисе в глаза:

— Уехать мне надо, у знакомых неприятности.

— Конечно поезжай. — Зоя Васильевна мастерски сделала понимающее лицо и принялась аккуратно натягивать сногсшибательные пятидесятидолларовые чулки от Кардена, по бокам которых переплетались вышитые золотом змеи. — Помогать ближним сам Бог велел.

Одевшись, она подошла к Савельеву, взялась наманикюренной ручкой за пряжку его ремня и попросила:

— Приезжай скорее, — и, не поцеловав, направилась к дверям.

«Вот и славно, все само собой получилось». — Савельев запер кабинет, спустился в пахнувший апельсиновым дезодорантом салон «девятки» и вытащил из кармана куртки бенефоновскую трубу:

— Льва Борисовича, будьте любезны, — а, услышав негромко-картавое:

— Говорите, — произнес:

— Лева, если сразу, то я согласен за двадцатку.

Голос на другом конце сразу же сделался заинтересованным:

— Если быстро, то восемнадцать. Юра, ты же знаешь, район не очень.

— Слушай, Лев Борисович, там аппаратуры одной на две тыщи баксов. — Савельеву вдруг сделалось противно, вот докатился спецназовец, торгуется, как последний барыга. Чувствуя омерзение к собеседнику, он резко сказал: — Двадцать, или другие покупатели найдутся.

— Постой, постой. — Обладатель картавого голоса знал прекрасно, что квартира весила минимум четвертак, и на секунду замолчал, соображая. — Через час на Таганке, как в прошлый раз, подходит?

— Договорились. — Савельев отключился и, врубив погромче Розенбаума, которого уважал за упертость, порулил на встречу со своим старинным знакомцем, известным спекулянтом недвижимостью Львом Борисовичем Смиловицким, носившим погоняло Лысый.

Заметив неподалеку от входа в театр перламутрово-зеленый «ягуар», Юрий Павлович подпер его своей «девяткой», вышел, открыл невесомую дверь иномарки и, усевшись на обтянутое натуральной кожей сиденье, кивнул присутствующим:

— Физкультпривет.

С собою Лысый приволок нехуденького, одетого в лайковый плащ очкастого поддужного — нотариуса, который тут же оперативно составил гендоверенность на распоряжение савельевской квартирой, заверил расписку о получении Юрием Павловичем двадцати тысяч долларов от гражданина Смиловицкого — так, на всякий случай, потом, обменяв две пачки зеленых на связку ключей, Лысый отчалил:

— Понадоблюсь, звони.

Между тем время уже перевалило за поддень. Несмотря на стоявшее высоко августовское солнце, тепло его лучей не ощущалось совершенно. Более того, резкий северный ветер, уже вовсю гонявший вдоль улиц опавшую листву, заставлял прохожих поднимать воротники и отворачивать лица от его несущего холод дыхания.

«Как бы ночью заморозков не было». — Савельев залез в салон «девятки» и резво покатил в направлении юго-запада, где еще месяц назад снял однокомнатную квартиру на седьмом этаже многоэтажного кирпичного монстра. Здесь он не спеша пообедал, соорудив из пяти яиц омлет с ветчиной и основательно сдобрив его консервированными баклажанами, затем завел будильник и разрешил себе поспать минут триста, — ночь обещала быть беспокойной.

Когда Юрий Павлович, с хрустом потянувшись, вылез из спальника, за окнами уже разливался мертвенный свет фонарей — дни в преддверии осени сделались коротки.

Ополоснув лицо, он съел творожную массу с изюмом, предварительно вылив в нее всю остававшуюся в банке сгущенку, выпил кружку наисладчайшего чая и принялся неспешно собираться.

Сволочи-квартиросдатчики вынесли из хаты все, кроме стен. Глядя на свою физиономию в крохотном зеркале на футляре электробритвы, Савельев аккуратно приклеил рыжие пушистые усы с закрученными кверху концами, а также бороденку а-ля кабальеро, сразу сделавшись похожим на Василия Ивановича и вождя мирового пролетариата одновременно.

«Ну и урод». — Юрий Павлович, скривившись, показал своему отражению язык и принялся укладывать имущество в здоровенную спортивную сумку. Затем он тщательно осмотрелся, не забыто ли чего, оделся и, бросив ключи на пол в прихожей, захлопнул входную дверь. На улице накрапывал мелкий, осенний уже дождик, прохожих было не много. Не привлекая постороннего внимания, Савельев погрузился в «девятку», двинувшись затем в направлении двора, где стоял, хотелось бы надеяться, его зеленый «жигуленок» шестой модели.

Запарковав — «девятку» посредине белесого фонарного пятна, Юрий Павлович навесил «кочергу» — береженого Бог бережет, — включил сигнализацию и неспешной походкой человека со странностями направился вдоль дома к черневшей впереди подворотне.

В глубине ее он сразу же разглядел два сигаретных огонька — это спасались от сочившейся с неба влаги патрульно-постовые молодцы. Блюстители правопорядка, заметив трезвого, хорошо одетого чудака, гулявшего под дождем, равнодушно отвернулись — поиметь что-либо с такого было затруднительно.

«Шестерка» находилась неподалеку, прямо за углом, но Юрий Павлович торопиться не стал. Он выгуливался до тех пор, пока красноперые не докурили и не убрались подальше — лишние глаза ему были ни к чему. Наконец он забрался в промозглый холод салона, с третьего раза запустил мотор и, чтобы согреться, задержал дыхание.

«Помогай нам, Аллах». — Савельев включил наружное освещение и, внимательно вглядываясь в высвеченную желтым светом фар косую сетку дождя, плавно отпустил сцепление. Родной «шестерочный» двигатель, повинуясь педали газа, мощно повлек машину вперед. Оказавшись вскоре на кольцевой, Юрий Павлович без приключений добрался до указателя «Медведково-2», плавно сбросил скорость и повернул направо. Как будто съехал с накатанной жизненной колеи на узкую, смертельно опасную дорогу с односторонним движением, которая вела в неизвестность.

Глава пятая

Год 1990-й. Осень

Охранное предприятие «Рубеж» размещалось в симпатичном двухэтажном особняке, надежно укрытом от посторонних глаз трехметровой кирпичной стеной и раскидистыми кронами каштанов. Неулыбчивый мужик в камуфляжном комбинезоне, размещавшийся в застекленной будке, был немногословен:

— Куда? — и, услышав савельевское:

— Иду по объявлению, — турникет открыл:

— Давай.

Миновав дорожку, по обе стороны которой высились заросли сирени, Юрий Павлович поднялся по мраморным ступенькам. Отворив тяжеленную дверь с массивной ручкой под бронзу, он оказался лицом к лицу с рослым молодцом в синей куртке с надписью «сикъюрити» на спине, державшим в руках рацию и американскую полицейскую электродубинку.

Тут же вновь прибывшего откомандировали вдоль отделанного финским пластиком коридора. Очутившись в просторном кабинете, где девица с внешностью Ким Бессинджер сидела перед компьютером, Савельев у чаровницы спросил:

— Барышня, это вам нужны крепкие мужчины до тридцати пяти лет, инициативные и решительные?

Не отрывая взгляда от скакавшего по экрану монитора кролика Роджера, красавица указала хорошеньким пальчиком, украшенным гайкой с брюликами, прямо перед собой. Постучав, Юрий Павлович открыл отделанную красным деревом дверь.

Очутился он в душном, несмотря на работающий кондиционер и солидные размеры, помещении, обставленном с варварской роскошью и полным отсутствием вкуса. На стеллажах, тянувшихся вдоль обклееных фотообоями стен, громоздилась всевозможная оргтехника, аудио- и видеоаппаратура, какие-то нераспечатанные коробки с надписями «мэйд ин джэпен», а сверху все это великолепие было покрыто толстым слоем пыли. На полу лежал громадных размеров псевдоперсидский ковер, а на нем покоился огромный Т-образный стол из черного полированного дерева, вокруг которого плотно сгрудились финские кресла из натуральной кожи ярко-зеленого цвета.

«С добрым утром, тетя Хая, ай-я-яй, вам посылка из Шанхая, ай-я-яй». — Из стаявшего на сейфе девятьсот девяностого «панасоника» громко изливался задушевный голос Аркаши Северного. В кабинете было накурено, хоть топор вешай, и на мгновение Юрию Павловичу показалось, что он попал не в офис, а в средней руки кабак.

— Раньше чем занимались? — Помещавшийся во главе стола седоволосый обладатель приличного костюма-тройки пристально оглядел крепко сбитую фигуру Савельева, однако присесть не предложил. — Если служили, то где?

— Бывший капитан спецназа пятого управления ГРУ. — Юрий Павлович вдруг почувствовал себя проституткой, старающейся продаться подороже, и произнес неожиданно резко: — Уволен за дискредитацию — по мозгам дал кое-кому.

— Э, так все поют, а в натуре выясняется потом, что бортанули за бухало — старая тема. — Развалившийся в кресле сбоку от стола голомозый жилистый малыга с выпущенным поверх джинсовой пайты золотым перевесом в палец толщиной цвиркнул прямо на ковер, и стало понятно, что он здесь главный.

— Мне насрать, что другие говорят. — Внезапно Юрию Павловичу подступил под самое горло горький тягучий комок, который не проглотить и не выплюнуть. Сказались, видимо, события прошедших недель — допросы, протоколы, прокурор военный, которому бы ребром ладони по сонной артерии, — и, посмотрев в белесые глаза собеседника с такой свирепостью, что тот, взгляда не выдержав, отвернулся, он медленно произнес: — За свои слова я отвечаю сам, а кто сомневается, пусть прикроет пасть.

— Борзый. — Главнокомандующий вдруг резко поднялся на ноги и повернулся к сидевшему за столом седоволосому: — Павел Ильич, ты уж тут поработай пока с народом, а мы пойдем проверим, так ли уж в натуре крут товарищ, как втирает, или просто восьмерку крутит. Трактор, со мной. — Это относилось уже к развалившемуся рядом в кресле здоровенному коротко стриженному быку с остекленевшим взглядом выпученных глаз, какой бывает обычно у людей, перенесших перелом носа.

В глубине офиса, у дальних стеллажей, оказалась еще одна дверь, и, миновав вслед за провожатыми небольшой грязный предбанник, Савельев очутился в спортзале, занимавшем почти весь первый этаж.

В левом его углу стоял ринг, внутри которого два стриженых молодца не очень умело изображали что-то похожее на фул-контакт каратэ, неподалеку на матах какой-то недоумок в камуфляже делал вид, что «качает маятник», а справа, там, где находилась предназначенная для метания холодного оружия стенка из напиленных чурбаков, два энтузиаста безуспешно пытались всадить нож в катавшийся по полу деревянный шар. В целом зрелище было убогое.

— Залезай, борзый. — Носитель перевеса махнул рукой горе-каратэкам, чтобы убирались, и приглашающе приподнял канат: — Не стесняйся, покажи себя.

О каких-то там соревновательных правилах никто даже и не вспомнил. Было ясно, что здесь действовал старый проверенный принцип: входит, кто хочет, выходит, кто может.

Следом за Савельевым в ринг шустро залез амбалистый Трактор. Отметив про себя, что сделано это было привычно и с легкостью, Юрий Павлович, мысленно вступив в круг внимания, полностью сосредоточился на своем противнике. Тот был крепким, с длинными руками, килограммов на пятнадцать экс-капитана тяжелее, однако, как все ортодоксальные боксеры, представлял реальную опасность только на средней да, пожалуй, на короткой дистанции и вдобавок сразу же отдал переднюю ногу.

Ярость, копившаяся в душе Юрия Павловича уже давно, наконец-то нашла выход. Стремительно сделав финт левой, он вдруг резко перенес центр тяжести вперед и, звонко выкрикнув «тя-яя», впечатал сверху вниз подъем своей стопы в бедро противника, ближе к колену, туда, где расположен нервный узел.

После такого удара человек обычно не то что ходить, стоять не может, и потерявшийся от сильной боли Трактор тут же пропустил качественный пинок носком армейского ботинка в пах. Инстинктивно руки его схватились за то, что болело, а сам он, приседая, начал сгибаться пополам. Вложившись, Савельев осчастливил амбала сильным апперкотом в челюсть.

Удар был страшен. Не издав ни звука, Трактор рухнул лицом вниз, из его разбитого рта пошла кровь, а сам он превратился в безвольно раскинувшееся тело с судорожно подергивающимися руками и ногами.

Все это было проделано единым неразрывным движением в течение не более пяти секунд — именно столько времени полагается тратить хорошему бойцу-рукопашнику на одного противника, — и сразу же в зале повисла тишина.

— Во дает жизни. — Цепной главнокомандующий, прищурившись, посмотрел на Савельева так, будто увидел впервые, и указал на все еще лежавшего неподвижно Трактора: — Эко ты корешку моему рога обломал, по понятиям тебя поиметь бы за это надо.

— А ты попробуй. — Юрий Павлович, нехорошо улыбнувшись, глянул голомозому в бесцветные зрачки, и тот внезапно ощерился:

— В голову не бери, борзый, все по железке, — и, негромко бросив в глубину зала: — Рябой, Трактор на тебе, озадачься, — поманил Юрия Павловича за собой к выходу: — Потолковать надо, есть к тебе разговор.

Вдвоем они вышли на улицу, молча обогнули сплошь заросшую плющом стену здания. Оказавшись на парковочной площадке, цепной достал брелок сигнализации. Тут же на его призыв откликнулся пепельно-темный пятисотый «мерседес» — высветились фары, щелкнули замки дверей — и, запустив мерно заурчавший двигатель, главнокомандующий повернулся к сидевшему рядом в кресле Савельеву:

— Чем теперь думаешь заниматься, в народное хозяйство ломанешься?

— Не знаю. — Ощущая разгоряченным лицом льющуюся из кондиционера прохладу, Юрий Павлович бесцельно смотрел, как поплыли за тонированными стеклами пыльные улицы, полные спешивших по своим делам людей: нелегко осознавать, что, кроме как убивать и калечить, в жизни, оказывается, не умеешь ничего.

Скоро «мерседес» остановился около невысокого каменного здания, по фасаду которого было крупно написано: «Молодежное кафе „Эдельвейс“». Едва только лысый появился в зале, как большая часть публики мгновенно оторвала свои зады от стульев, а подскочивший с быстротой молнии мэтр наклонил украшенную пробором башку:

— Добрый день, Николай Степанович, будете обедать?

Подумать только, у голомозого отчество имелось даже!

— Приволоките на двоих, в «заповедник». — Лысый слегка подтолкнул Савельева вперед, и, миновав служебный вход, они очутились в огромной тенистой беседке, со всех сторон укрытой от любопытствующих густым переплетением виноградной лозы.

Не прошло и минуты, как появились два халдея и принялись накрывать на стол: скатерть белая, икра черная, винище красное. К стыду своему, Юрий Павлович ощутил, что рот его наполняется голодной слюной — он уже забыл, когда последний раз нормально обедал.

— Жарко, что-то есть не хочется. — Он заставил себя не обращать внимания на окрошку с осетриной и, лениво пригубив запотевший бокал с «Хванчкарой», глянул выжидательно на голомозого: мол, о чем разговор-то, Николай Степанович?

— Оправилы есть какие-нибудь? — Тот смачно жевал сочную свиную бастурму и, игнорируя соус ткемали, густо мазал каждый кусок горчицей. Заметив недоуменное выражение савельевского лица, лысый пояснил: — Бирка, документ какой-нибудь имеется?

Не говоря ни слова, Юрий Павлович достал из кармана гнусную бумажонку, из которой явствовало, что прослужил он в советской армии столько-то лет, месяцев, а также дней, и, внимательно прочитав ее, лысый с хрустом разжевал зубчик маринованного чеснока.

— Это мы еще прокоцаем, какой ты жулан. Шмаляешь так же, как махаешься?

Савельев молча кивнул, отвечать ему было трудно, мешала вязкая, тягучая слюна. Пристально вонзив экс-капитану в лицо хитрый прищур белесых глаз, голомозый внезапно сделался мрачным и медленно выложил на скатерть запечатанную пачку червонцев:

— Завтра приходи поутряне, дело есть.

Мгновение он помолчал, затем придвинул деньги к Юрию Павловичу:

— Вот тебе воздуха, сходи пожри в тошниловке какой-нибудь, раз тебе со мной хавать западло, — и с ненавистью посмотрел на собеседника.

Глава шестая

Год 1996-в. Осень

Савельев как в воду глядел: когда он вылезал из запаркованного на лесной дороге «жигуленка», под ногой у него хрустнуло, — дождь закончился и начинало подмораживать. Посмотрев на прояснившееся небо с россыпью звезд, Юрий Павлович на мгновение вслушался в тишину спавшего леса и не торопясь принялся собираться.

Кожаную куртку он аккуратно положил на заднее сиденье, а поверх свитера, просторных бананистых штанов и бронежилета надел камуфляжный комбинезон. Прямо на ботинки с железными вставками, сшитые специально на заказ, натянул маскировочные бахилы, прицепив на правое голенище «летающий» нож, а на левое — пару запасных лезвий к нему.

«Так». — Юрий Павлович сдвинул водительское кресло «жигуленка» до упора и, откинув в сторону резиновый коврик, принялся вытаскивать из тайника основные орудия своего производства. Дослав патрон в ПСС — бесшумный пистолет, способный пробить стальной двухмиллиметровый лист с расстояния двадцати пяти метров практически беззвучно, — он поставил ствол на предохранитель. Убрав его во вшитую в комбинезон кобуру, вооружился АСом — специальным автоматом, без особого шума с четырехсот метров выводящим из строя автомобиль. Ранец со всем необходимым был собран уже заранее. Нацепив ноктовизор, Савельев двинулся знакомой дорогой через ночной лес по направлению к усадьбе теледеятеля.

Было уже около полуночи, когда он приблизился к ней на расстояние прямой видимости. Убедившись, что все окна в Зямином доме погасли, для гарантии, изрядно замерзнув, Савельев подождал еще час и вытащил из нагрудного кармана небольшую черную коробочку размером с пачку сигарет.

Щелкнул тумблер, замигал неяркий красный огонек, и, как только палец Савельева коснулся кнопки, на противоположной стороне озера полыхнуло. Островок света, разливавшегося около поста централизованной охраны, исчез в океане окружающей тьмы.

Одновременно вырубились все фонари, а также погасли еще горевшие окна в соседних дворцах. Над оазисом роскоши и великолепия опустилась непроглядная ночь.

Не мешкая, Савельев беззвучно забросил на стену Зиминой усадьбы кошачью лапу — особой формы металлический зацеп, покрытый специальным мягким пластиком, — и, живо вскарабкавшись по веревке на самый верх, перекинул ее на другую сторону ограждения, после чего мягко приземлился среди кустов крыжовника.

На секунду он неподвижно замер вслушиваясь, однако в доме все было спокойно. Неслышно ступая по песчаной дорожке, Савельев направился прямиком к воротам гаража, располагавшегося в глубине фундамента. Массивные, обитые железом створки были заперты, но не так, как полагалось — мощным запором изнутри, а на паршивый висячий замок, презрительно называемый в кругах определенных соплей.

Забурел Зямин рулевой — было ему, как видно, западло, поставив «мерседес» в гараж и заперев ворота по уму, выбираться наружу через весь дом, вот и схалтурил он, о последствиях даже не подозревая. Савельев сноровисто достал волчий прикус — специальный резак с длинными ручками — и, с легкостью дужку замка перекусив, беззвучно проскользнул между створок.

Помещение было просторным — громада «шестисотого» едва ли занимала половину его. Без труда пробравшись мимо «мерседеса», Юрий Павлович сразу же заметил дверь, которая вела внутрь дома. Была она железной, с мощным ригельным замком, однако здесь, вдали от посторонних взглядов, можно было смело использовать гусек — портативный металлорежущий аппарат, — и Савельев принялся доставать из ранца небольшую кожаную сумку, содержимое которой было изготовлено в Японии.

Нацепив вместо фотонного умножителя черные очки, он приоткрыл маховичок редуктора, щелкнул зажигалкой и, отрегулировав пламя, направил его шипящий язычок перпендикулярно ригелям замка. Сейчас же весело брызнул во все стороны фейерверк раскаленных искр, запахло горелым металлом, затем, на удивление быстро, огненный водопад иссяк, и, убрав автоген на место, Юрий Павлович снова надел маску ноктовизора.

Легко поддавшись, дверь открылась без скрипа. Вытащив из кобуры ствол, Савельев стал неслышно подниматься по ступеням узенькой бетонной лестницы, пока не очутился в коридоре первого этажа. Пол здесь был застелен ковролином. Осторожно ступая по мягкому ворсу, Юрий Павлович направился к двери, из-за которой слышался смачный храп — как видно, одного из телохранителей. Дверь была незаперта, и, без труда попав в небольшую, жарко натопленную комнату, Савельев узрел раскинувшегося на спине охранника — рот его был широко открыт и казался темной дырой на бледном овале лица.

«Баюшки-баю». — Киллер крадучись приблизился, засунул ствол пистолета между зубами спящего и плавно нажал на спуск. Раздался звук, похожий на хлопок в ладоши, рука Савельева ощутила легкий толчок отдачи, а на подушке, у затылка лежавшего, начало стремительно расплываться кроваво-черное пятно.

Ранения такого плана, как правило, всегда смертельны, однако по привычке всадив своей жертве еще контрольную пулю между бровей, Юрий Павлович мгновенно выскочил в коридор и осторожно двинулся дальше, отстрелянные гильзы не подобрав — плевать, немаркированные.

Второй телохранитель был более предусмотрителен: дверь в его комнату была заперта изнутри. Достав уистити — специальные щипцы для проворачивания ключа в замочной скважине, Савельев, в течение минуты проникнув внутрь, двумя выстрелами в голову прикончил и его.

«А где же третий поросенок?» — Внимательно прислушиваясь, киллер обошел весь первый этаж, однако кроме двух холодных тел там никого не было. Попав из коридора в огромный холл с камином и белым роялем со свечами, Юрий Павлович принялся осторожно подниматься по украшенной резными поручнями лестнице.

Она привела его в гостиную: шикарная кожаная мебель на трехцветном узоре паркета, старинные картины на покрытых мореным дубом стенах, сногсшибательный полутораметровый «пионер» на стеллаже из черного дерева. Прислушавшись к звукам, доносящимся из соседней комнаты, Савельев понял, что теледеятель был там не один. От омерзения лицо киллера исказилось. Сильнейшим йоко-гири-кикоми — боковым проникающим ударом ноги — распахнув закрытую на задвижку дверь, он ворвался в спальню и принялся методично расстреливать из автомата потные, слившиеся воедино мужские тела. Спустя недолгое время, выпустив каждому любовничку по контрольной пуле в лоб, Юрий Павлович неслышно спустился по лестнице, благополучно выбрался через гараж из дома и, преодолев стену, стал присыпать дорожку отхода антисобакином — на всякий случай, не помешает.

Быстро добравшись до леса, он помчался между стволов сосен изо всех сил и остановился только через полчаса около заранее вырытой рядом с огромным полусгнившим пнем широкой двухметровой ямы. Пару секунд он стоял неподвижно, переводя дыхание, затем быстро отправил на самое дно оружие, кинул туда же рюкзак, комбинезон с бронежилетом и, оставшись в свитере, брюках и маскировочных бахилах, вылил следом содержимое пятилитровой канистры с азолитом — окислителем чрезвычайной мощности. Бросив емкость в глубину моментально задымившейся ямы, Савельев вытащил из-под кучи сосновых веток лопату и принялся сноровисто засыпать небольшой клокочущий вулкан, отлично зная, что это на процесс уничтожения вещдоков не повлияет.

Наконец кряхтя он уперся обеими руками в полусгнившую древесину, заранее подрубленные корневища подались, и пень плотно улегся на свеженасыпанную почву. Внимательно проделанную работу осмотрев, Юрий Павлович рассыпал вокруг остатки антисобакина и с лопатой в руках что было мочи поспешил к машине.

Удивительно, но завелась она с первого раза. Вырулив на шоссе, Савельев направился к Москве. Километров через пять он съехал на обочину и, утопив ноктовизор, лопату и бахилы в глубоком, полном ржавой болотной воды озерце, вернулся в «шестерку», медленно сжевал шоколадку и не торопясь тронулся в путь — дорога была скользкой.

Без особых приключений он добрался до Москвы. Запарковав «жигуленка» на старое место, Юрий Павлович бросил ключи от него в мусорный бак на помойке и неспешно пошагал к соседнему дому, где его ожидала «девятка».

Между тем часы показывали уже четыре часа утра — время, когда человека максимально одолевает сон. И действительно, не привлекая ничьего внимания, Савельев выехал из двора и направился на другой конец города, где на втором этаже грязной, полуразвалившейся хрущебы у него была заангажирована еще одна квартира.

По пути он остановился рядом с «ночником», не жалея денег, набил полиэтиленовый пакет едой и, провожаемый равнодушным взглядом сонного охранника, снова уселся за руль. Несмотря на то что ему удалось вздремнуть днем, Савельев устал. Ничего не поделаешь — сороковник. Запарковав машину неподалеку от помойки, он быстро избавился от бороды с усами, вытащил из багажника сумку и направился к грязной, с исписанными стенами парадной.

На лестничной клетке было темно и воняло. Из-за соседских дверей, несмотря на ранний час, кто-то проникновенно выл пьяным тенором:

Я знаю, меня ты не ждешь

И писем моих не читаешь,

Ко мне ты сюда не придешь,

А если придешь, не узнаешь.

Щелкнув отпираемым замком, Юрий Павлович очутился в своих скромных, если не сказать большего, апартаментах.

Квартирка ему досталась после пожара: потолок в комнате был густо закопчен, от чрезмерных стараний пожарных паркет встал раком, правда вот, остатки дивана, сгоревшего заодно с хозяином, наследники усопшего все же выбросили. Почувствовав еще в прихожей стойкий запах давнего пепелища, Юрий Павлович прошел на кухню. Обнаружив, что свет там не горит по причине отсутствия лампочек, зато громко играет почему-то избежавший наследственных притязаний трехпрограммник, он выпил полтетрапака черешневого сока и полез в спальный мешок. Дыхание его сделалось замедленным и ритмичным, на глаза стремительно опустилась ощутимо плотная угольно-черная пелена, и ликвидатор погрузился в глубокий сон человека, честно выполнившего свой долг.

Глава седьмая

«Нас утро встречает прохладой…» Был уже полдень, когда, потягиваясь и зевая, Савельев вылез из спальника в неуютный полумрак плотно зашторенной кухни. Выглянув из-за занавески, он узрел сочившуюся дождем, низко висящую серятину, пузырившиеся лужи под окном и, вздохнув — ничего не поделаешь, осень, — направился в сортир.

Душ Юрий Павлович принимал стоя на цыпочках — уж больно ванна была грязна. Заставив себя минут двадцать поработать над суставами и координацией, он принялся думать о хлебе своем насущном, о позднем завтраке то есть.

Решено было приготовить на скорую руку пасту с сыром по-пармезански. Отыскав кастрюлю почище, ликвидатор принялся сыпать в кипящую воду разноцветные макаронины из пакета, на котором был нарисован отвратительного вида усатый мужик в колпаке. Как только продукт сварился, Савельев промыл его кипятком из чайника, сдобрил кусищем новозеландского экологически чистого масла и, аккуратно смешав с нарезанными мелкими квадратиками ветчиной, сыром и копченой колбасой, носившей издевательское название «Московская кошерная», начал все это поливать сверху соусом «Кубанский южный».

Здесь требовалось особое чутье: положишь мало — невкусно, много — вообще в рот не взять. Прикинув, что попал в цвет, Юрий Павлович свое кулинарное чудо тщательно потряс, поперчил и, запивая грейпфрутовым соком прямо из тетрапака, с помощью двух вилок принялся неторопливо поглощать.

Из трехпрограммника изливалась веселая музыка в режиме нон-стопа, однако, когда Савельев приступил к кофе со сливками под бутерброды с малиновым джемом, ее сменила сводка последних новостей, и сразу выяснилось, что известный деятель телевидения не так давно приказал всем долго жить. Послушав немного, как грозно скорбел об убиенном какой-то высокий чин из прокуратуры, Юрий Павлович необыкновенно фальшиво пропел:

Жили-были два громилы, дзинь-дзинь-дзинь,

Один я, другой Гаврила, дзинь-дзинь-дзинь,

Если нравимся мы вам, драла-пудра-лая,

Приходите в гости к нам, дзинь-дзана, —

и переключил приемник на другую программу.

По ней тоже передавали криминальные ужасы. Вслушавшись в один из сюжетов, Савельев внезапно почувствовал, что вообще-то неплохое настроение его начинает портиться. Речь шла об агенте по недвижимости, который привел своих клиентов посмотреть квартиру, а в той вдруг по неясным причинам вспыхнул пожар, да так быстро, что покупатели и маклер сгорели с нею заодно.

Дослушав душещипательную историю до конца, Юрий Павлович сделался мрачным, достал сотовую трубу и набрал номер:

— Льва Борисовича, пожалуйста.

На другом конце линии мгновение молчали, потом картавый мужской голос без всякого выражения произнес:

— Умер он. То, что осталось, жгут послезавтра утром. — Затем связь прервалась, а ликвидатор налил себе еще чайку и задумался.

«Знаем мы эти неизвестные причины, — он размешал сахар и добавил для вкуса в стакан немного варенья, — человека зажарить в своей собственной квартире проще простого. Вернее, он сам себя угробит, стоит только ввернуть в патроны вместо обычных лампочек другие, у которых в колбу закачана специальная горючая смесь. Придет человек к себе домой вечером, щелкнет выключателем в прихожей, и сразу же сверху на него хлынет огненным водопадом смерть. Неприятная, между прочим, как у коммуниста Лазо».

Вспомнив, как кричали зеки, на которых когда-то давным давно испытывали ПОГС — портативный огнемет специальный, Юрий Павлович поежился: «А ведь конкретно убрать меня хотели, сволочи. Случай помог да, пожалуй, предусмотрительность моя. Ясно, что попробуют еще раз, а скорее всего еще и ментов посадят на хвост — сворой идти по следу сподручней. Значит, промедление сейчас смерти подобно». Савельев придвинулся к треснувшему настенному зеркалу, тщательно намылившись, побрился и принялся в очередной раз менять свой имидж.

Благородная седая шевелюра с курчавыми бакенбардами, бороденкой клинышком и усами а-ля Чапаев совершенно преобразили его. Глянув брезгливо на свое отражение, Савельев аккуратно сложил все ненужное на дно ванны, облил азолитом и начал надевать серый костюм-тройку, который вместе с белой рубашкой и строгим галстуком в горошек смотрелся несколько старомодно, зато солидно и без претензий на оригинальность. Хорошие югославские туфли на микропоре, классическое английское пальто со шляпой завершили ансамбль. А когда Юрий Павлович нацепил на нос чуть подкопченные очки в толстой роговой оправе, никому бы и в голову не пришло, что это не профессор Дмитрий Пантелеймонович Рогозин, отправляющийся по своим член-корреспондентским делам из столицы нашей родины в Петербург.

Между тем процесс в ванной уже подошел к концу. Дождавшись его окончательного завершения, Савельев взял в правую руку трость — чудесную вещицу, внутри которой находился метровый клинок прекрасной золингеновской стали, в левую — серые замшевые перчатки, внимательно осмотрелся и, хлопнув дверью, стал спускаться по скользким от мочи ступенькам лестницы.

Дождь на улице стих, однако, как обычно, после него похолодало: налетел резкий, порывистый ветер, лужи начали покрываться хрустящей коркой наледи. Придерживая шляпу, Юрий Павлович замер на краю тротуара с протянутой рукой. Не прошло и минуты, как на его призыв откликнулся водитель умеренно потрепанной «пятерки», однако Савельев уселся только в третью остановившуюся машину, на полдороги вышел, затем, внимательно проверяясь, миновал пару кварталов своим ходом и лишь только после всех этих предосторожностей опустился на сиденье таксомотора и скомандовал:

— К трем вокзалам.

На Ленинградском народу было невпроворот. Ничем особым из встречающе-отъезжающей толпы не выделяясь, Савельев проследовал в кассу, где без особых проблем сделался счастливым обладателем билета до Петербурга. До отхода поезда оставалось часа три, и, чтобы их убить, ликвидатору пришлось немало постараться. Для начала он отправился на выставку экзотических животных, однако полуживой варан с согнувшейся от тяжкой жизни в бараний рог гадюкой иных эмоций, кроме жалости, не вызывали. Пожелав мысленно организаторам выставки загнуться намного раньше своих питомцев, Савельев двинулся смотреть кино.

Давали какой-то боевик с Сигалом. Глядя, как высокий симпатичный костолом во имя справедливости травмировал конечности врага, киллер снисходительно улыбнулся: красиво, конечно, и класс исполнителя налицо, шестой дан по айкидо не шутка, да вот только в реальной жизни все бывает совсем по-другому.

Сам Савельев, к примеру, давно бы уже раздробил супермену «отданную» переднюю ногу и, сблизившись на крайне неудобную для долговязого красавца ближнюю дистанцию, как следует въехал бы коленом в пах, а затем, взяв его на стальной зажим, в шесть секунд сломал бы шейные позвонки.

А вообще, фильм интересный, впечатляет. Юрий Павлович честно высидел до конца и, попав на свежий воздух, внезапно почувствовал, что проголодался. Это было кстати — до отхода поезда оставался еще целый час. Он отправился перекусить, однако не в ресторацию — нынче профессорам такое не по карману, — а в здоровенную стеклянную «шайбу», украшенную надписью «кафе». Удивительно, но беляши там были замечательные — поджаристые, полные истекающей соком начинки, — сразу чувствовалось, что изготовивший их аппарат из-за передозировки фарша нуждался в немедленной регулировке. Устроившись в одиночестве за маленьким круглым столиком, ликвидатор принялся неторопливо подкреплять свои силы перед дорогой.

Поев, он посмотрел на часы и направился в камеру хранения, где обменял блестящий жетон с номером на обычный с виду чемодан, отпереть который без ключа даже при большом желании и умении было совсем непросто. Между тем по репродуктору объявили посадку, и народ дрогнул. Неспешно пробравшись сквозь ряды провожающих, Юрий Павлович выстоял небольшую очередь, засветил проводнику билет и, окунувшись в какую-то особую железнодорожную атмосферу, внезапно вспомнил, что поездами не путешествовал уже лет десять.

Тем не менее он уверенно двинулся по проходу вперед, быстро отыскал дверь своего купе и, поздоровавшись с попутчиками, без суеты принялся располагаться.

Трость с чемоданом были убраны в багажный ящик под нижней полкой. Затем Савельев аккуратно повесил пальто на плечики, достал из его внутреннего кармана свернутый в трубочку доклад английского научного общества о влиянии магнитных аномалий на размножение кишечнополостных и с увлечением углубился в чтение.

Скоро состав вздрогнул, за окнами вагона медленно поплыли назад вокзальные огни, и, с ненавистью посмотрев на фотографию препарированной морской звезды, Савельев незаметно огляделся. Попутчики как попутчики: супружеская, надо полагать, пара средних лет да рахитичный командированный интеллигент в дешевых очках никаких тревожных чувств у него не вызвали. Не отрывая глаз от вывернутого наружу кишечнополостного создания, Юрий Павлович не спеша принялся прокачивать ситуацию.

Ясно, что пока его упустили, однако это вопрос времени: возьмут Зоечку крепко-крепко за лобок, и сразу же доложит она, болезная, что массажиста вызывали по межгороду, звоночек проверят, и догадаться после этого, что поехал Юрий Павлович в Питер навестить свою дражайшую родительницу будет не так уж сложно. По уму надо бы сейчас ехать ему куда-нибудь в противоположную сторону, а затем, пока все не утрясется, залечь на дно поглубже, благо спрятанный в потайном отделении чемодана дипломат забит баксами под завязку, но только потом себе этого он уже никогда не простит, человеком считать перестанет.

Савельев вдруг ощутил себя молодым бойцом-первогодком на зимнем учебном пункте — заголодавшим, потерявшимся от безысходности казарменной круговерти. Он вспомнил замерзшие материнские руки, тайком совавшие бутерброды с «Краковской» сквозь щели в ограждении плаца, и внезапно почувствовал, как изображение проклятого морского хищника начинает расплываться от неожиданно накатившейся слезы. Недаром, значит, говорят, что все жестокие люди обычно сентиментальны до крайности.

Глава восьмая

Поезд прибыл в Северную Пальмиру ни то ни се — рано утром. Погода здесь была еще хуже, чем в столице нашей родины, и, отвернув лицо от струй холодного косого дождя, Савельев в унисон с толпой прибывших двинулся вдоль перрона.

На ступеньках выхода уже вовсю крутили ключами от машин энтузиасты частного безлицензионного извоза. Выбрав мужика попроще, с траурной синевой под ногтями заскорузлых пальцев, ликвидатор уселся на продранное сиденье видавшей виды «двойки», положил обещанный полтинник на торпеду, и «жигуленок», взревев прогоревшим глушителем, покатил по Лиговке.

Транспорта на проезжей части было пока не много, и, несмотря на дождь, лайба весело катилась сквозь непогоду. Однако, когда вырулили на Московский, Савельев сказал:

— Спасибо, дальше я сам.

Высадив его около станции метро, несказанно обрадовавшийся рулевой двинулся в обратный путь, видимо, продолжать бомбить клиента.

Подождав, пока рев глушителя затихнет вдали, Юрий Павлович прошелся немного пешком, поймал пронзительно-желтый таксомотор и уже безо всяких мудрствований добрался на нем до гостиницы «Россия».

Ситуация со свободными местами там была неопределенной, зато отсутствие администратора никаких сомнений не вызывало — его амбразура была наглухо закрыта. Только прождав с полчаса, ликвидатор наконец получил ключи от скромного одноместного номера, а заодно и множество предложений на предмет решения полового вопроса.

— Спасибо, ни девочек, ни мальчиков мне не надо. — Савельев брезгливо улыбнулся симпатичной блондинистой матроне с профессионально цепким взглядом густо накрашенных глаз и, подхватив крепко сжатый между коленями чемодан, неспешно двинулся к лифту.

Апартаменты были так себе, стандартный набор для россиянина — койка, сортир да ржавая ванна, — однако и на том спасибо. Савельев с удовольствием принял душ, надел свежую рубашку и, вытащив из чемодана потертый кожаный дипломат с хитрым номерным замком, двинулся по ковролину коридоров в глубь гостиничных недр.

В буфете он слегка перекусил чаем с бутербродами, после чего аккуратно вытер фальшивые усы салфеткой и направился в камеру хранения.

— У меня большая просьба к вам. — Юрий Павлович бережно протянул здоровенному мужику в униформе дипломат в горизонтальном положении. — Пусть лежит вот таким образом, а то формалин растечется по реферату. Заметив недоумевающий взгляд, он тут же улыбнулся: — Там образцы препарированных кишечнополостных, везу на конференцию, — и с готовностью протянул руку к замку: — Вам, наверное, интересно посмотреть?

— Не надо. — Задвинув дипломат подальше, мужик сочувственно глянул на Савельева, быстро обменял протянутые деньги на жетон, а когда дверь за Юрием Павловичем закрылась, то покрутил пальцем у виска и презрительно прошептал: — У, Склифосовский, блин.

Вернувшись в свой номер, Юрий Павлович вытащил из-под сложенных в чемодане шмоток надорванную пачку стодолларовых купюр, оделся и, заперев апартаменты, отправился на улицу. Дождь стал сильнее — из водосточных труб с шумом изливались пенившиеся потоки, машины катились по проезжей часта в облаке брызг. Надвинув шляпу поглубже, чтобы ветром не сдуло, Савельев принялся голосовать.

Вскоре около него затормозил одиннадцатый «жигуленок» с «черным» номером, и ухватившийся за руль древний дедок в куртке из ткани болонья, даже не спросив, куда ехать, покладисто махнул рукой: седай.

— На Энергетиков за тридцатку. — Савельеву с третьего раза наконец-таки удалось захлопнуть дверь, тут же умирающий двигатель надрывно взревел, и лайба, звякнув крестовиной, тронулась с места.

Щетки с отопителем не функционировали. Посмотрев, как дедок, не снижая хода, елозит засаленной тряпкой по запотевшему лобовому стеклу, ликвидатор поежился:

— У тебя, отец, как в танке, не видно ни хрена.

— Эй, милай, так я и есть танкист, — рулевой внезапно улыбнулся беззубым ртом, и стало видно, что лет ему очень много, — гвардии лейтенант, горел два раза, а победу встречал в Кенигсберге, в госпитале. Человеком был, — дедок вдруг энергично погрозил кому-то сухоньким кулачишком, — а теперь одного хочу: вот заработаю денег себе на похороны да и пойду на таран — столько всякой сволочи ездит.

— Да-а-а. — Савельев почему-то собеседнику поверил сразу. Всю оставшуюся дорогу ехали молча, а когда «жигуленок» со второго качка педали остановился среди разноцветного автомобильного скопища, экс-капитан протянул бывшему лейтенанту сто баксов: — Ты уж погоди с лобовой-то атакой, отец, — и, не захлопнув толком дверь, вылез под холодные дождевые струи.

То ли время еще не пришло, а может, погода повлияла, но на барыге было тоскливо: машин присутствовало не много, наперстки никто не крутил, и даже суровые молодые люди, «за долю малую» боровшиеся с беспределом на площадке, наплевали на все и нажрались «Абсолюта».

Стараясь не ступать по лужам, Савельев дважды обошел экспозицию. Хорошо помня высказывание, вроде бы англичан, о том, что они, сердечные, не так богаты, чтобы покупать дешевые вещи, остановился возле бежевой «нулевой» девяносто девятой. Все в машине было как надо: антикоррозия с локерами, сигнализация, даже цифровик японский. Посмотрев пристально в глаза хозяина, худощавого парня в джинсовом костюме, Юрий Павлович поинтересовался:

— Оформлять как будем?

Через полчаса толстый, похожий на бегемота из детской сказки нотариус быстро составил гендоверенность с правом передоверения на имя Дмитрия Пантелеймоновича Рогозина, затем профессор под расписку одолжил владельцу лайбы денег и, забрав техпаспорт с ключами от машины, в знак прощания помахал всем тростью.

Город трех революций Савельев уже изрядно позабыл, однако, слегка поплутав, он Неву все же форсировал, в лабазе на Старо-Невском набил огромный полиэтиленовый пакет съестным и, оказавшись на Суворовском, ушел направо на Первую Советскую, где вскоре запарковался.

Господи, сколько же лет прошло с тех пор, когда, весело крутя педали, он катался здесь на обшарпанном зеленом «орленке» без тормозов. Двадцать пять, а может, тридцать. Кажется, целая вечность пролетела с той поры, жизнь неузнаваемо изменилась, а Первая Советская все такая же: стук трамвайных колес на стыках рельсов, мрачные стены домов да тихие дворы-колодцы с неизменными котами на невывезенных мусорных баках.

«Довольно сантиментов». — Надежно укрытый от посторонних взглядов тонированными стеклами «девяносто девятой», Юрий Павлович аккуратно отклеил украшавшую его физиономию растительность и, бережно убрав вместе с париком — еще пригодится — в перчаточный ящик, протер лицо освежающей салфеткой. Глянув на свое отражение в зеркале заднего вида, он хмыкнул — и куда только профессорский имидж подевался! — затем выволок из салона мешок с продуктами и, поставив машину на сигнализацию, двинулся в глубь темного проходного двора.

В полумраке подъезда вроде бы ничего не изменилось — все тот же знакомый запах застоявшейся мочи, кошек и коммунального жилья, даже надписи на стенах казались еще теми, давешними. Очутившись перед облупившейся дверью с цифрой «7» на железном почтовом ящике, Юрий Павлович отыскал кнопку против надписи «Савельевым» и трижды позвонил.

Вначале было тихо, лишь где-то под лестницей истошно орал перепутавший март с сентябрем влюбленный кот, затем послышались шаркающие шаги, стеклышко «глазка» высветилось, и донесся окающий женский голос:

— Ктой-то там будет?

— Павлина Евлампиевна, это я, Юра, — громко произнес Савельев. За дверью сейчас же запричитали, щелкнул отпираемый замок, и на пороге возникла приземистая женская фигура в коричневой вязаной кофте.

— Батюшки, слава тебе Господи, дождалась болезная. Докторица сейчас укол ей втыкает. — Шмыгая красным, похожим на картофелину носом, тетя Паша быстро повлекла гостя полутемным коридором в комнату и сноровисто принялась собирать на стол. — Опосля того легчает ей, не так в нутрях, видать, свербит. — Внезапно из ее зареванных глаз покатились слезы. — Это ж за что мука такая Божьей твари дадена, уж лучше преставиться сразу. — И тут же без всякого перехода сообщила: — Ты, голубь, не серчай, часы-то аглицкие, ну, что били как серпом по яйцам, в большой комнате, продала я. Через газету, маклер приезжал, кучерявый весь, видать, из жидов, ну и нажился, конечно, наглая его харя, так ведь лекарство надо, да и докторица двадцать тыщ берет за раз, а у меня пенсия сам, Юрок, знаешь какая — колхозная.

«Стыдно-то как», — молча выслушал Савельев тети Пашин монолог. В это время открылась дверь, и в комнату впорхнула медсестра, хоть и молодая, но производившая впечатление девицы весьма искушенной.

— Ведь это вы Юра, сын Ксении Тихоновны? — На киллера положили развратный зеленый глаз, и, двигая пухлым плечиком, докторица принялась стягивать со своих прелестей снежно-белый халат. — Зовет она вас. Странное дело, — ярко накрашенный рот медсестры непонимающе скривился, — поднялась вдруг на кровати и внятно так говорит, мол, позовите моего сына Юру, а ведь до этого лежала пластом, чуть живая. Чудеса. — Фельдшерица убрала халат в сумку, цепко ухватила протянутую денежку наманикюренной рукой, и тетя Паша пошла проводить ее до входных дверей.

— А вот как мать узнала, что это я приехал, — не понятно. — Савельев покачал головой и направился в самый конец коридора, где его, как в далеком детстве, окутал полумрак ощутимо вязкой тишины.

Глава девятая

Ксения Тихоновна по жизни всегда была чертовски привлекательной женщиной. Будучи ребенком, Савельев даже гордился бурным потоком мужского внимания, каждый день обдававшим ее с головы до стройных ног, и, глядя нынче на неузнаваемо изменившееся, почерневшее лицо матери, Юрий Павлович подумал горестно: «Нет уж, лучше сдохнуть сразу».

В комнате висел тяжелый запах бойни: смрад экскрементов мешался с испарениями постепенно разлагающейся плоти. Заметив, что больная уснула, Савельев неслышно подошел к наглухо зашторенному окну, намереваясь раскрыть пошире форточку.

— Юрочка, сынок, приехал.

Он мгновенно обернулся и, увидев лихорадочно блестевшие в полутьме глаза матери, бросился к кровати:

— Как ты, мама?

— Умираю я, — голос больной был буднично-безразличным, видимо, нескончаемые мучения убили в ней тягу к жизни, — поскорей бы только, и так надоела всем.

— Не говори так, держаться надо. — Савельев придвинулся к матери поближе и, заметив вдруг, что все губы ее от страшной боли были искусаны в кровь, вздохнул: — Не уходи, мама.

Ксения Тихоновна внезапно глухо застонала:

— Больно-то как, терпеть нет сил. — Утерев обильно выступивший на лбу тягучий пот, она протянула руку к сыну: — Надень.

На ладони больной тускло блестело ее любимое кольцо, которое, сколько Юрий Павлович помнил мать, всегда было у нее на указательном пальце левой руки. Глянув непонимающе, он вновь услышал повелительное:

— Надевай.

Лицо матери было искажено от еле сдерживаемой боли, на верхней губе блестели капли пота. Коснувшись материнских пальцев, Савельев невольно содрогнулся — от них веяло могильным холодом. Кольцо же оказалось неожиданно тяжелым. С удивлением обнаружив, что пришлось оно ему как раз в пору, Юрий Павлович вдруг почувствовал, как вверх по руке начала подниматься раскаленная волна. Сознание его тут же погрузилось в багровое марево, и пришел он в себя от усиленного акустикой помещения громогласного мужского хохота. Заглушая его, тут же вступили музыкальные орудия из меди — кимвалы, и высокий, как скала, широкоплечий обладатель рыжего бараньего парика, резко взмахнув каменным ножом, свой смех прервал:

— Прекрасная Исида, ты, которая вместе со звездами делаешь ночи радостными, знай, что супруга твоего больше нет. Никогда уже лучезарный Осирис не воссядет в свою золотую ладью и не покажется на небосводе. А сделал это я, Сет, разрубив его на дюжину частей и разбросав их по всем сторонам света.

При этих словах молодая обнаженная женщина с медно-красной кожей принялась рвать на себе волосы, причитая:

— О муж мой! О брат мой! О возлюбленный, останься с нами, в доме твоем, — а Савельев поморщился от резких звуков цевниц — многоствольных флейт, нудно вторивших пронзительным завываниям жрицы, изображавшей Исиду, и незаметно, чтобы не видел Великий Иерофант, огляделся.

Был канун весеннего равноденствия, и весь просторный, окруженный массивными каменными колоннами внутренний двор мемфисского храма Исиды заполнился народом, пришедшим взглянуть на таинства Подлунной матери. Сам Савельев вместе со жрецами высшего ранга взирал на представление со стороны бокового притвора. При виде горячо сопереживающей толпы презрительная усмешка искривила его лицо: «Что может уразуметь это людское стадо, способное только жрать, пить и творить себе подобных?»

Тем временем громко стонавшая Исида пыталась собрать останки мужа воедино, однако безуспешно. Утирая матери слезы, сын ее, Гор, произнес:

— Отец Осирис — солнце мертвых, я же — восходящий источник света.

При этих словах дружно затрубили шушан-удуры, к ним сразу же ритмично присоединились тамбуры, и ликующая толпа начала радостно славить новое лучезарное светило, ничего, как видно, за внешним символизмом культа не разглядев. Только Савельев да окружавшие его жрецы владели горькой истиной, что изувеченный Осирис являл собою божественное устремление, которое стараниями проклятого Тифона заблудшее людское племя разменяло на плотские радости. Не потому ли, не из-за грехов ли человеческих солнце не может принять живущих в свое лоно, а в состоянии лишь издали изливать благодатные флюида по ступеням двенадцати знаков зодиака?

«О Серкет, богиня-скорпион, где твое жало?»

Савельев вдруг явственно ощутил, что никчемное празднество это затянулось, и больше всего на свете захотелось ему снова заняться прерванной расшифровкой непонятных знаков, начертанных на массивной золотой плите, которую десять восходов тому назад нашли в древнем фундаменте храма Птаха в Мемфисе.

Тамошние жрецы, разуверясь в собственных силах, а также будучи наслышаны о способностях Юрия Павловича, обратились к нему за помощью — и не зря. Уже было ясно, что надпись касается легендарного основателя государства египетского первого фараона божественной династии святейшего Менеса. Однако не так интересен он сам, как помогавший ему, согласно преданиям, в этом деле великий маг и просветитель Гермес Трисмегист, которому было открыто столько, что до сих пор его считают богом мудрости Тотом. Говорят, что еще при жизни чародей вознесся на небо, однако, прежде чем уйти, он оставил Менесу нечто, сделавшее того необыкновенно могущественным.

Предания говорят, что первый царь Верхнего и Нижнего Египта был способен влиять на разливы Нила и одним движением ладони останавливал бешено мчавшиеся на него полчища колесниц. Но следующие фараоны династии такими талантами не обладали, откуда возникал естественный вопрос: а не захоронено ли что-то необычное в гробнице легендарного правителя?

«Неплохо бы найти ее», — мысленно согрешил Юрий Павлович, но в этот момент в ноздри ему ворвался запах пота, смешанного с мускусом, и почтительный голос жреца низшего ранга прервал ход его размышлений:

— Достопочтимый Снофру, соблаговоли принять первые дары Исиды.

Он начал поворачивать голову, и внезапно все вокруг него вспыхнуло, глаза Савельева зажмурились, а открыл он их, уже сидя рядом с кроватью умирающей в смрадной комнате петербургской коммуналки.

«Ну и ну». — Секунду Юрий Павлович пытался осознать случившееся, но никаких нормальных объяснений не находилось. Взглянув на лежавшее неподвижно тело, он тихонько позвал:

— Мама, ты спишь?

Больная даже не пошевелилась в ответ. Словно подброшенный пружиной, Савельев вскочил на ноги, нагнулся над ее изголовьем и мгновенно понял все: глаза Ксении Тихоновны были широко открыты и, лишенные всякого выражения, неподвижно смотрю ли куда-то вдаль.

— Мама… — внезапно горло Савельева что-то мягко стиснуло, не хватило сил даже для крика. Чувствуя, как глазам становится горячо, он припал губами к материнской руке, но тут же отпрянул, и лицо его исказилось от ужаса непонимания: вместо указательного пальца, на котором покойная носила кольцо, виднелся отвратительного вида обрубок с наполовину содранной кожей и бело-розовой, наискось перекушенной костью.

Глава десятая

«Что за чертовщина». — Савельев инстинктивно схватился за свой собственный указательный палец, но тут же в изумлении замер: только что надетое кольцо сидело так плотно, будто носили его лет десять не снимая. Осознав, что избавиться от него обычным путем навряд ли возможно, Юрий Павлович подумал: «Просто фильм ужасов какой-то».

Однако, несмотря ни на что, мысли его сразу потекли в ином направлении. Кликнув моментально заголосившую тетю Пашу, ликвидатор на собственном опыте вскоре убедился, что убрать среднестатистического жителя в постперестроечной России гораздо проще, чем отправить его в последний путь. В качестве билета поначалу необходима бумажка от врача, на основании которой дается заключение из морга, затем кончину заверяют в загсе и наконец в печальной этой песне минорный заключительный аккорд берут халтурщики из похоронного бюро.

Самой покладистой инстанцией оказалась церковь Воскресения Христа, что на Обводном канале.

— Привозите тело, — густой мужской голос заставил Савельева отодвинуть трубку подальше от уха, — отпоем усопшего, как закажете, панихида согласно устава, положите с вечера — заберете утром, довольны будете.

— Спасибо. — Юрия Павловича передернуло, а в голове его внезапно раздалось пение на древнем языке: «С миром, с миром, на Запад, в Абидос, обиталище мертвых», — и перед ним возникли крутые мрачные взгорья на левом берегу Нила, испещренные отверстиями склоны которых служили местами захоронений.

С быстротою молнии надвинулись на Савельева освещенные факелами стены покоев, зарябило в глазах от многоцветья восковых красок, и он вдруг явственно ощутил, как пахнут тысячелетия — затхло.

«Хреновина какая-то». — Ликвидатор энергично потер лицо, пытаясь вернуться в свое время. Между тем во входную дверь позвонили, и кинувшаяся открывать тетя Паша вернулась с суетливым молодым человеком в хорошей кожаной куртке — приемщиком заказов из похоронной конторы, вызванным Юрием Павловичем по телефону.

Сын покойной был краток — оплатив похороны по высшему разряду, он от себя добавил еще триста долларов и, пристально взглянув служителю Анубиса в глаза, тихо сказал:

— Только вы уж не разочаруйте меня, пожалуйста.

Молодой человек в куртке разбирался в людях прекрасно — работа такая, — а потому, без промедления организовав отправку почившей в морг, лично направился проверить, чтобы место под могилу было отведено на сухом месте, и на прощание заверил:

— Я все понял, не дурак.

За окошком уже стемнело, осенний день подходил к концу, и Савельев внезапно почувствовал, что больше всего не свете ему хочется завалиться спать, — наверное, это и есть первый признак приближающейся старости.

— Павлина Евлампиевна, хватит рыдать. — Он сунул тете Паше в негнущуюся заскорузлую ладонь пачку пятидесятитысячных. — Скомандуйте завтра в морге, чтобы все было как надо. — А та, неизвестно что подумав, уставилась на его палец, украшенный перстнем, и начала креститься истово:

— Господи Исусе Христе, святые угодники, помилуйте нас грешных.

Больше здесь делать было нечего. Спустившись по лестнице вниз, Савельев вновь очутился под занудным осенним дождем, запустил двигатель уже остывшей «девяносто девятой» и привычно принялся преображаться в академического мужа. Настроение было хуже некуда, однако, несмотря на все переживания, ему здорово хотелось есть. Мысленно совещаясь с самим собой, где бы ему поужинать, Юрий Павлович перестроился слишком близко от мчавшегося по Лиговке в левом ряду белого «опель-сенатора». Ничего особенного, собственно, не произошло, однако водитель иномарки долго слепил Савельева дальним светом, затем обогнал и, резко подставив задний бампер, заставил остановиться на красный сигнал светофора. Тут же под хлопанье задних дверей из «опеля» выскочили два дюжих, коротко стриженных молодца и энергичным шагом направились в сторону Юрия Павловича, причем один из них громко кричал обидное:

— Ты как ездишь, козел рогатый?

Есть в великом и могучем русском языке словосочетание — гомосексуалист пассивный, а кроме него существуют синонимы — петух, гребень, голубой, пидер гнойный. Так вот выражение «козел рогатый» можно смело ставить в один с ними ряд, а потому, с силой распахнув водительскую дверь навстречу атакующим, Савельев рассчитанным движением угодил ее краем переднему молодцу прямо в пах. Его тут же согнуло, и, мгновенно из салона «девяносто девятой» выскользнув, Юрий Павлович с ходу провел консетцу-гири — секущий удар ребром ступни в коленный сустав второго нападавшего.

Стриженый молодец, грузно оседая на мокрый асфальт, сразу же заорал благим матом, а ликвидатор, вложившись, пнул прямо в его раззявленный рот, и крик моментально захлебнулся. В это мгновение снова хлопнули двери иномарки, на этот раз передние, и на подмогу своим пассажирам кинулся водитель «опеля», причем в его руке находился свинокол — остро заточенный нож солидных размеров с «усами» и кровостоками.

Четвертый член экипажа хотя и выскочил из лайбы, но решительных действий пока не предпринимал. Фиксируя поле боя периферическим зрением, Савельев сразу ощутил, что изо всех он самый опасный.

Тем временем первый из нападавших, весьма болезненно отреагировавший на близкое знакомство с острой дверной кромкой, получил мощный апперкот в челюсть, и тут же сильные руки Юрия Павловича швырнули его прямо под ноги вооруженного свиноколом водителя.

Падать рулевой не умел и, едва не напоровшись на собственный нож, растянулся во всю длину на своем бесчувственном коллеге, после чего тут же получил удар савельевского ботинка по голове и расслабленно замер.

— Даже не пытайся, — Юрий Павлович вдруг совершенно явственно почувствовал, что стоявший радом с иномаркой человек сейчас вытащит ствол, и упер свой взгляд ему в лицо: — Голову оторву.

Пальцы четвертого на рифленой рукояти разжались, и пистолет снова скользнул в глубину кармана. Савельев тем временем подобрал с асфальта свинокол и, перехватив, стремительно метнул тяжелый клинок в заднее колесо «опеля». Без малейшего сопротивления, как гвоздь в масло, острие ножа прошло сквозь покрышку. Сразу же злобно зашипел выходящий наружу воздух. Залезая в свою машину, Юрий Павлович попросил:

— На глаза мне больше, ребятишки, не попадайтесь, не надо.

Настроение у него существенно улучшилось, видимо, весь накопленный за день адреналин выплеснулся в действие. Ощутив, что спать ему совершенно расхотелось, Савельев без приключений добрался до гостиницы. Быстро запарковав «девяносто девятую» неподалеку от входа, он поднялся в свои апартаменты и, поменяв осточертевший костюм на приличные брюки с пуловером, чуть не бегом направился в ресторан кормиться.

С недоумением глянул халдей на весьма странное сочетание широких плеч, мощной шеи и благообразной профессорской физиономии, однако заказ принял быстро. Юрий Павлович сглотнул внезапно набежавшую от перечисленных разносолов слюну и начал потихоньку осматриваться.

Народу в кабаке было не много: за двумя дальними столиками степенно зависала братва, небольшая кучка пожилых горных козлов — рыночных торговцев, уже изрядно выпивших, — с неподражаемым национальным колоритом вела задушевную беседу о чем-то своем, наболевшем, а прибывшие, как видно, издалека гарны хлопцы рулилы-дальнобойщики смачно жрали что-то похожее на сало в шоколаде и, проникновенно чокаясь зажатыми в грязных пальцах фужерами с горилкой, громко рявкали:

— Хай живе.

На сумрачном пятачке перед сценой под звуки музыки стремительно разворачивалось вступление к популярному фарсу с интригующим названием «Половой вопрос и его решение», который, увы, становится ныне повсеместно одноактным. Пока еще незадействованные в нем веселые барышни тихо сидели у барной стойки и, с ненавистью взирая на удачливых конкуренток, цедили ставшее отвратительно-теплым шампанское.

Наконец Савельеву принесли крабовый салат с рыбным ассорти. Соорудив огромный бутерброд с чавычой, он налил себе сто пятьдесят «Столичной», не закусывая, помянул мать, а затем, чувствуя, как в животе начинает разливаться живительное тепло, занялся вплотную членистоногими.

Однако спокойно поужинать Юрию Павловичу не пришлось. Когда он уже доедал вкуснейшие, замечательно приготовленные котлеты из молодого барашка с зеленью, халдей со скучающим видом внезапно приволок бутылку хорошего бренди, равнодушно при этом пояснив:

— Презент, от той дамы, — и кивнул острым подбородком в сторону стола, где сдержанно веселились в ожидании своей судьбы две скромные труженицы бензоколонки с бриллиантовыми семафорами в ушах.

По правилам хорошего тона полагалось послать что-нибудь в ответ, но, догадавшись сразу, что спокойно съесть шашлык из осетрины по-астрахански ему не дадут, Савельев мощным усилием проглотил кусок баранины и поднял глаза на официанта:

— Скажите ей спасибо.

Юрий Павлович не ошибся — вскоре он услышал хрипловато-волнующий женский голос над своим ухом:

— Возражать не будете? — и напротив него за столом расположилась, к слову сказать, недурная тридцатилетняя матрона истинно рубенсовских форм — всего везде у нее было предостаточно. — Знаете, кого вы напоминаете мне? — Красавица томно взглянула на ликвидатора и почему-то сглотнула слюну. — Александра Сергеевича Пушкина, ну, если бы он был блондином. Эти волнительные бакенбарды, эти белокурые волосы… — Она окинула фальшивую растительность на физиономии Савельева таким взглядом, что тот понял сразу: поэзия была тут совершенно ни при чем.

Словом, пришлось Савельеву волочь искусительницу к себе в номер, и, чтобы не дай Бог в порыве страсти не смогла она нарушить его профессорскую внешность, общался ликвидатор с ней сурово, по-спартански — со спины.

«Ну и дура». Наконец-то пронзительные выкрики, перемежаемые страстными стонами, а также уверениями в истинно глубоких чувствах, смолкли, и Юрию Павловичу от своей новой знакомой удалось отвязаться. Глянув вслед таксомотору, увозившему ее в промозглую мглу осенней ночи, он почувствовал несказанное облегчение. Не дожидаясь лифта, Савельев весело взбежал по ступенькам к себе на этаж — до чего же утомительна эта глупая женская суета.

После гостьи в комнате стоял густой, горьковато-приторный запах «Пуазона». Открыв форточку пошире, чтобы все до последней детали остались в прошлом, Юрий Павлович содрал камуфляж с черепа и пошел под душ. Монотонно, словно дождь за окнами, забарабанили по плечам горячие водяные струи, события дня сразу же начали отодвигаться куда-то далеко-далеко. Чувствуя, что засыпает, Савельев пошлепал босыми ногами к кровати. «Почему все казенное белье пахнет одинаково — болотиной?» — привыкнув спать без подушки, он швырнул ее на кресло, расслабился, вытянулся во всю длину на своем жалобно заскрипевшем ложе, однако, открыв глаза от некстати набежавшего воспоминания, вдруг понял, что сон пропал напрочь. В темноте осенней ночи, усиленной плотными шторами на гостиничном окне, было видно, что маленький камешек на материнском перстне светился ясно различимым гнойно-красным цветом, подобно глазу какого-то неведомого хищного зверя.

Глава одиннадцатая

Не поленившись, Савельев поднялся с кровати, включил свет и принялся рассматривать материнский подарок вблизи. Кольцо как кольцо, ничего особенного, сделано, как видно, из железа, и, хмыкнув: «Вот, не было печали», он потянулся за своей профессорской тростью.

Повернув ее массивную костяную рукоять от себя на пол-оборота, Юрий Павлович вытянул из деревянных ножен отлично сбалансированный клинок, легкая погибь которого позволяла не только колоть, но и наносить секущие удары, а сталь и заточка были таковы, что легко, как кусок сахара, оружие перерубало без вреда для себя положенный плашмя гвоздь-двухсотку.

«Ладно, посмотрим». — Савельев крепко прижал перстень к отточенному металлу, однако шилоподобное острие оказалось не в силах оставить на поверхности кольца даже малейший след. Все дело закончилось тем, что ликвидатор здорово распорол себе палец, туго замотал его оторванной от простыни полосой и снова улегся в постель. Тяжелый день наконец взял свое, и Юрий Павлович быстро уснул, но назвать это сном можно было едва ли.

Он внезапно ощутил жаркое дыхание хамсина — сухого, горячего, как лучи бога Ра, юго-восточного ветра и, выплюнув хрустевший на зубах песок, вдруг понял, что сделался невидимым. Совсем рядом от него промчались две колесницы. Не обратив на Савельева ни малейшего внимания, возницы натянули поводья неподалеку от алебастрово-белого изваяния Сфинкса.

Судя по богатым украшениям и стати коня, тот, чья кожа носила медно-красный оттенок, был знатным эрпатом, однако, приблизившись, Юрий Павлович заметил на его голове диадему, украшенную Уреем, и понял, что лицезреет фараона. Второй возница, иссиня-черный негр, своим наголо обритым черепом напоминал простого жреца, но на груди его висела золотая цепь наподобие царской, а разговаривал он с владыкой Египта без тени подобострастия, даже не меняя положения головы.

Посмотрев направо, Савельев заметил небольшую рощицу, где в тени пальм фараона ожидали колесницы придворных, а вот привычных очертаний трех Великих Пирамид — Хуфу, Хафры и Менкауры — он не увидел, на их месте был только рыже-коричневый, выжженный песок. Снова подул хамсин, взметая своими горячими крыльями облако бурой пыли, ока сразу же набилась Юрию Павловичу под веки, и, искренне завидуя египтянам, ресницы которых были накрашены сурьмой, задерживающей пыль, он придвинулся к царю Египта совсем близко.

— Так чего же хочешь ты, Гернухор? — Фараон поправил ниспадавшие на грудь края своего клафта, украшенные цветными полосками, и его тяжелый взгляд уперся негру в широкую переносицу. — Или ты забыл, что говорил наш учитель? Маг, употребляющий свое могущество для достижения личных целей, подобен пирамиде, стоящей на вершине. Вспомни, нас было двое достойных, — владыка Египта расправил широкую грудь с выпуклыми мышцами, — и каждый получил от Триждывеликого свое: ты — его перстень, мне же досталась бело-красная корона единой Червой страны. Может, ты уже забыл, какие добродетели мага таит в себе Сфинкс, и тебе надо напомнить их?

— Да ты, я вижу, святейший Мина, ничего толком и не понял. — Негр внезапно рассмеялся, неестественно белыми показались его зубы на чертом овале лица, и сжатая в кулак черная рука стремительно взметнулась по направлению к громаде изваяния. — Добродетели твои нужны слабым. — С ладони Гернухора беззвучно слетела фиолетовая молния и, ударив в лицо Сфинкса, страшным образом преобразила его. — Вот видишь, в мире все решает сила. Я хочу, — негр задумчиво посмотрел на облако пыли, медленно оседавшее к каменным лапам изуродованного исполина, чтобы мой старший сын Инху поставлен был наместником Египта Нижнего, дочь Тбубун стала женою фараона, а мне, давно носящему печать Птаха, пришла теперь пора божественному благоволенью внять и сделаться в его обители Верховным жрецом.

На мгновение что-то набежало на добела раскаленный солнечный диск, и оба собеседника удивленно подняли глаза к небу — известно всем, что в это время года над Египтом облаков не бывает, — однако, ничего не заметив, они взглянули друг другу в зрачки, и фараон негромко произнес:

— Гернухор, ты осквернил наследие Гермеса, и твое зло к тебе вернется.

— Уж не с твоей ли помощью? — Негр вторично рассмеялся и, повернувшись, направился к своей колеснице. — Ведь ты не забыл, что мы всегда были равны, а теперь у меня есть кольцо. Лучше думай о моих словах — через три восхода я все возьму сам.

Глубоко вздохнув, фараон молча устремил свой взгляд ему в затылок, и, повинуясь непонятной силе, Гернухор обернулся:

— Готовься к свадьбе, царь.

В этот миг, взметая тучи пыли, взмахнул своим крылом обжигающий ветер хамсин. Испуганные лошади запрядали ушами, и внезапно, видимо вдобавок ко всему учуяв змею, вороной жеребец, впряженный в колесницу Гернухора, яростно захрипел, встал на дыбы и тяжело опустил переднее копыто на голову хозяина.

Удар был страшной силы — череп негра, подобно переспевшему ореху, раскололся надвое, острые осколки кости глубоко вонзились в податливую желтизну мозга, и, прижав окровавленные ладони к раздробленному затылку, раненый упал ничком на безжизненный рыжий песок. Тем временем змея, как видно, была уже далеко. Похлопав сразу успокоившегося жеребца по шее, фараон ногой, обутой в высокую сандалию из золоченой кожи быка-хака, перевернул скрюченное тело набок.

Все лицо Гернухора было залито кровью, однако внезапно веки его затрепетали, голову судорожно прижало к груди, и едва только толстые губы умирающего скривились в презрительной усмешке:

— Я еще вернусь, — как глаза его широко раскрылись и неподвижно уставились закатившимися белками в ярко-голубое небо.

«Готов, холодный». Стараясь ничего не пропустить, Савельев подобрался к месту действия совсем близко, а фараон, совершенно не замечая его присутствия, вытащил висевший на боку тяжелый меч из кости Тифона — железа — и вскоре надел кольцо убитого на свой указательный палец.

— Хвала тебе, Гермес Триждывеликий, — уголки губ владыки Египта подергивались, — ты сам сделал то, что было на сердце моем. — Поймав полированной поверхностью клинка солнечный луч, он послал его отражение в направлении пальмовой рощи, где располагалась царская свита.

Сейчас же из-за стволов бешено вылетела колесница, и погонявший каурого ассирийского жеребца могучий воин в железной броне, привезенной из дальних северных стран, уже через минуту низко склонился перед фараоном:

— Повелевай, Властелин двух миров.

Это был начальник личной охраны царя, носитель опахала по его правую руку, Тети, возвеличенный из простых сотников за доблесть, трижды помноженную на преданность и готовность выполнить любой приказ.

— Тело сожги, а останки развей. — Фараон указал своему телохранителю на изуродованный труп Гернухора. — Пусть его тень Ка тысячу лет блуждает без пристанища и жрет пепел со своего кострища.

— Да, господин. — Носитель опахала Тети, сделав вид, что ранее покойного никогда не видел, ловко накинул ему на ногу ременный аркан, приторочил другой его конец к своей колеснице, и, подняв облако пыли, владыка Египта со своим начальником охраны под бешеный стук лошадиных копыт стремительно исчезли вдали.

«…Волхвы, шутить не могите с князьями», — совершенно неожиданно Савельеву на ум пришла строка из наследия Александра Сергеевича, может быть, оттого, что в камуфляжных бакенбардах он сам, говорят, здорово был на классика похож. Юрий Павлович понял, что начинает просыпаться. Последнее, что он увидел в своем сне, была какая-то хищная птица, с громкими криками потащившая отрубленную фараоном руку Гернухора в бездонное голубое небо.

«Совсем, блин, пить разучился, принял чуть-чуть, и вот пожалуйста, всю ночь кошмары». — Был уже полдень, когда Юрий Павлович потянулся так, что вся кровать затрещала, и, с трудом разлепив непривычно склеившиеся ресницы, направился по своим утренним делам в гаванну — совмещенный санузел при апартаментах. Там обнаружились вещи весьма странные: распоротый до кости палец находился в полнейшем порядке, если не считать, конечно, внушительного выпуклого шрама на месте вчерашней кровавой отметины, а вот с зеркалом души, с глазами то есть, у ликвидатора имелась проблема — они были воспалены и гноились, словно ночью кто-то запихал в каждый из них по пригоршне песка.

«Тяжелая у меня работа, молоко за вредность не дают, вот и начинает крыша ехать». — Юрий Павлович заставил себя сделать получасовой разогрев суставов, слегка потянулся и, прилепив фальшивую мохнорылость, отправился в буфет на поздний завтрак.

Весь день незаметно прошел у него в будничных, малозначимых делах: закапывании альбуцида в воспаленные глаза, организации поминального стола и терпеливом выслушивании причитаний тети Паши. А когда все это закончилось и наступила ночь, то опять ему приснилась какая-то галиматья из древнеегипетской жизни: блистающие в солнечных лучах пирамиды, рыжие пески и величественный Нил с дико воющими в прибрежных камышах священными полосатыми котами.

Утром ни свет ни заря гостиничная дежурная подняла его телефонным звонком. Чувствуя, что зверски не выспался, Савельев облачился в черный костюм со снежно-белой рубашкой, повязал «селедкой» траурный галстук и, ощущая полное отсутствие аппетита, двинулся гостиничным коридором к лифту. Было слышно, как наверху кого-то с шумом грузили в него, затем, загудев электромоторами, кабина начала спускаться. Не мешкая, Юрий Павлович придавил сразу же загоревшуюся кнопку вызова.

Дернувшись, лифт встал, и, шагнув сквозь разъехавшиеся двери внутрь, Савельев мгновенно окунулся в густые ароматы только что пользованного женского тела, коньячно-ликерного перегара, смешанного с «Може нуаром» одесского производства, и, не удержавшись, чихнул.

— Не кашляй, папа. — Смазливая жрица любви среднего звена — совпроститутка — пьяно улыбнулась ему. — Ты ведь тоже вниз, папа?

Не дожидаясь ответа, она тут же ткнула ногтем в какую-то кнопку, и, мягко хлопнув резиновыми накладками дверей, лифт начал опускаться. Однако, проехав совсем немного, кабина дернулась, свет в ней погас, и она неподвижно зависла между этажами.

«Этого еще не хватало». — Щелкнув зажигалкой, Юрий Павлович попытался связаться с дежурной, но динамик молчал. На громкие крики, перемежаемые грохотом ударов, тоже никто не отреагировал. Савельев в бешенстве пнул двери так, что весь лифт заходил ходуном. «Ну не ломать же потолок и карабкаться по тросу вверх, с профессорской-то внешностью!»

Минут через сорок плафоны внезапно вспыхнули, и, нажав на кнопку, Юрий Павлович, себе не веря, вдруг почувствовал, как пол начал двигаться вниз. «Хорошенькое начало дня». Наконец-то двери лифта распахнулись, и, даже не взглянув на случайную свою попутчицу, сладко спавшую со спущенными джинсами в луже собственной мочи, он поспешил на улицу, где под нескончаемым осенним дождем мокла его «девяносто девятая».

Приблизившись к ней, Юрий Павлович неожиданно замер, и очень нехорошая ухмылка искривила его лицо — левое переднее колесо было спущено. Тут же успокоив себя — ничего, бывает, — он принялся доставать из багажника баллонник с домкратом, а вот проклятый ключ от секретки отыскался не скоро. Провозившись минут двадцать, Савельев наконец смог выехать с парковки на Московский проспект.

Дождь лил не переставая, и проезжая часть была скользкой даже для переднеприводной «девяносто девятой», однако, памятуя о потерянном времени, ликвидатор держал стрелку спидометра около цифры «сто», когда, немного не доезжая Московских ворот, его остановили затаившиеся с радаром в засаде гаишники. Разошлись, впрочем, полюбовно — пятьдесят, тысяч без занесения в компьютер, — но едва Савельев тронулся с места, как двигатель заглох и, несмотря на все старания, так и не запустился.

— Скорее всего коммутатор. — Испытывавшие к нарушителю самые теплые чувства гаишники помогли ему откатить машину к тротуару и, посоветовав: — Возите всегда запасной, — отправились дальше нести свое нелегкое «чекистское» бремя.

«Не хватало мне еще на похороны опоздать». — Преобразившись, Юрий Павлович выскочил на проезжую часть с протянутой рукой, однако энтузиаст, готовый ехать на Южное кладбище, отыскался не сразу, и когда на раздолбанно-желтом таксомоторе ликвидатор прибыл в церковь, то услышал:

— Транспорт похоронный уже минут как двадцать уехамши.

— Жми, друг. — Савельев вытащил зеленую бумажку с Франклином в овальной рамке, в ответ «Волга» взревела прогоревшим глушителем и, громыхая разбитой подвеской по Московскому проспекту, полетела в облаке водяных брызг вперед.

Новые знакомцы Юрия Павловича, что сидели с радаром в засаде, никакого внимания на него не обратили, потому как была не та сторона дороги, и, когда, миновав памятник Победы, выехали на Пулковское шоссе, ликвидатор облегченно вздохнул. В боковом окошке тащившегося в крайнем правом ряду гробовоза он увидел зареванное лицо тети Паши.

— Поезжай впереди автобуса, пересаживаться не буду, скоро кладбище. — Юрий Павлович не удержался и похлопал водилу по плечу: — Молодец, успел, — а в это время позади полыхнуло на полнеба, раздался оглушительный взрыв, и ощутимо плотный порыв воздуха кинул «Волгу» на обочину.

Мгновенно распахнув дверь, Савельев выскочил под дождь, и сразу же громкий, протяжный крик ярости вырвался из его груди. На месте автобуса, который вез гроб с телом его матери, пылал огромный дымящийся костер.

Глава двенадцатая

— Поехали, живо! — Инстинкт мгновенно бросил Савельева в кабину «Волги», и, только оглянувшись на стремительно удалявшийся столб дымного пламени, он отчетливо понял, что чудом избежал смерти.

Сразу же на душе сделалось спокойно, все человеческие эмоции исчезли, осталось только бешеное желание выжить — так, наверное, ощущает себя загнанный в угол зверь. Остановив машину у поворота на Авиагородок, Юрий Павлович протянул таксисту еще сотню баксов:

— Забудь все, похороны отменяются.

— Какие похороны? — Тот был явно не дурак и, быстро зелень убрав, понимающе взглянул Савельеву в глаза. — Давно уже что-то с памятью моей стало.

— Ну и ладно. — Ликвидатор на всякий случай номер таксярника запомнил, дождался, пока «Волга» пошла на разворот, и, без труда заангажировав другую, направился в сторону Московского проспекта.

«Ловко, сволочи, придумали». — Он вдруг поймал себя на мысли, что, невзирая на все случившееся, ему безумно хочется снова ощутить на своем лице жаркое дыхание ветра хамсина, увидеть плавное течение Нила, величаво струящегося меж заросших клевером берегов. Отгоняя бредовые эти мысли, Савельев потряс головой: «Наверняка разговорили Зою, вычислили адрес матери, затем место и время похорон, а заложить заряд с дистанционным подрывом, нет, скорее, с замедлителем, уже дело техники. И положили, суки, его, как видно, прямо в гроб — номер известный».

— Остановись, пожалуйста. — Чтобы водила не подумал чего плохого, Савельев бросил на торпеду полтинник, быстро купил коммутатор в «автозапчастях» и весь оставшийся путь сидел молча, думая о рыжих песках Египта.

Наконец из-за стены серой мороси показалась арка Московских ворот. По команде ликвидатора таксист притормозил, и, проводив «Волгу» взглядом, Юрий Павлович направился к своей «девяносто девятой». Странно, но щетки с лобового стекла никто не упер. Привычно поменяв внешность со спецназовской на профессорскую, Савельев машинально вставил ключ в замок зажигания. «Давай, давай, дубина стоеросовая». — Тут же он вспомнил, что еще с утра машина неисправна, и, заранее над самим собой снисходительно улыбаясь, мол, совсем уже крыша поехала, замкнул контакты стартера. И тут же выражение его лица резко изменилось, потому что в ответ на поворот ключа двигатель сразу же завелся — просто чудеса какие-то.

Не дав, однако, своему изумлению развиться чрезвычайно сильно, у ближайшей будки с надписью «Междугородный» Савельев остановился и позвонил в столицу нашей родины на службу.

— Да, слушаю. — Мелодичный голос Зои Васильевны, как всегда, нес в себе могучий заряд чарующей энергии. Узнав, кто звонит, она вдруг ехидно поинтересовалась: — Юрочка, ты правда беглый алиментщик?

— А в чем дело? — Ликвидатор уже примерно представлял, что директриса ответит, и ничуть не удивился тому факту, что третьего дня к ней наведались двое, обозвавшись муровцами, показали что-то красное, а узнав, что гражданин Савельев Ю. П. отправился хоронить мать, поблагодарили и вежливо откланялись.

«Все зло от баб». — Юрий Павлович повесил трубку и начал прокачивать ситуацию. Наверняка машина и гостиница засвечены, срисовали его, видимо, еще позавчера, когда он был у матери, а он, кулема, хвоста не засек, хотя, говоря честно, если работают профессионалы, сделать это очень сложно. Значит, необходимо срочно сменить лайбу с хатой. Дальше — Савельев внезапно почувствовал, что с утра ничего не ел, и, купив шоколадный «Ятис», принялся яростно его грызть, — наверняка эти сволочи проследили за посадкой в «гробовозку» и теперь знают точно, что он остался жив, а значит, непременно попытаются довести дело до конца. Перспектива просто радужная. Юрий Павлович развернулся около Московских ворог и со скоростью сорок километров в час покатил в правом крайнем раду, внимательно проверяясь. Затем, под мигающий желтый, сколько было лошадей в двигателе, улетел с перекрестка, быстро ушел с Московского во двор направо и принялся кружиться по нему на второй передаче. Так он проделал несколько раз и, только убедившись, что хвост отсутствует, в темпе порулил на проспект Энергетиков.

На барыге, как и пару дней назад, было невесело. Быстро загнав свою «девяносто девятую» подругу с попадаловом, Савельев тут же приобрел по доверенности дешевую десятилетнюю «семерку» с насквозь проржавевшими порогами — на пару дней сгодится.

Время между тем уже было послеобеденное. Прикинув, что пообедать ему придется едва ли, Юрий Павлович съел еще один «Ятис», на этот раз сливочный, и направился в похоронное бюро.

Молодой человек в кожаной куртке был на выезде, однако, прождав около часа в машине, Савельев еще издалека увидел рассекающий непогоду новенький, с иголочки, сто восьмидесятый «мерс» с заженными фарами и, дождавшись, пока автомобильное чудо запарковали, неслышно приблизился к водителю:

— Добрый вечер.

Тот и вправду был далеко не дурак, сразу же, несмотря на фальшивую растительность, Савельева признал и, сделав вид, что ничего не случилось, негромко отозвался:

— Примите мои соболезнования.

— Доведи до конца дело, — Юрий Павлович посмотрел ему в переносицу и вытащил пачку долларов, — похорони то, что осталось, и насчет памятника не забудь.

— Раз обещано, сделаем. — Молодой человек в куртке, взвесив зелень в руке, убрал ее подальше, после чего, не оглядываясь, направился к мраморным ступеням подъезда — неприятности никому не нужны.

Дождавшись, пока дверь за ним закрылась, Юрий Павлович внимательно осмотрелся и неспешно двинулся за угол соседнего дома, где была запаркована его машина. Неохотно повинуясь повороту ключа, двигатель «жигуленка» умирающе загрохотал, тут же пронзительно засвистел моторчик отопителя, и, не включая наружное освещение, чтобы в сумерках осеннего вечера из окон похоронного заведения номерные знаки были неразличимы — береженого Бог бережет, — Савельев плавно тронул машину с места. Поколесив немного по городу, он лишний раз убедился, что наблюдение за ним отсутствует, после чего, решившись-таки съесть шаверму, попытался поставить себя на место исполнителя.

Он жив, и нахождение его неизвестно, а следовательно, остается только одна зацепка — гостиница. Понятно, что самому Юрию Павловичу там больше появляться нельзя, ни в коем случае, если бы не одно «но» — дипломат, набитый кровно заработанными баксами, при утрате которого все остальное теряет смысл.

Между тем после шавермы захотелось пить, но, сделав глоток пронзительно-сладкой кока-колы, Савельев поставил бутылку на прилавок — избыток жидкости убивает боевой дух. Вернувшись за руль, он направился в сторону Московского проспекта. Машину запарковал черт знает где, около спортивно-концертного комплекса, и, прогулявшись по размокшим дорожкам парка Победы, неспешным шагом двинулся к гостиничному входу.

Все там было как обычно: торговали чем-то в тетрапаках, возле администраторского окна томились вновь прибывшие. Не привлекая, как ему самому показалось, ничьего внимания, Юрий Павлович зашел в камеру хранения.

— Спасибо, голубчик. — Он осторожно принял в руки горизонтально протянутый дипломат и, играя роль до конца, неспешно двинулся на выход. — Формалин не разлился, как думаете?

Ответом Савельеву было равнодушное молчание, однако, едва он очутился в коридоре, как на него стремительно накатилось знакомое чувство опасности. Он заметил, как стоявший у самой двери лысый амбал в широкой куртке потащил что-то из-за пазухи. Юрий Павлович своим инстинктам доверял, а потому, крутанувшись «лепестком», он тут же с направления вероятной атаки ушел и сильным ударом ребра ладони под ухо вырубил крепыша напрочь.

Сделано все было правильно — лысый уже почти успел обнажить ствол. Заметив в его ухе наушник, Савельев моментально сделался мрачным. Ясное дело, взялись бригадным подрядом, и спасти его жизнь могли только решительность плюс его величество Случай. Мгновенно он выхватил ствол из бессильно разжатых пальцев — ПСМ без номера, зато с глушителем, дивное творение безвестных тружеников из Ижевска, — затем сдернул с неподвижного тела рацию и, вставив наушник, тут же услышал:

— Второй, отвечай, выйди на связь.

«Пора сматываться». — Мгновенно отведя затвор, Савельев убедился, что патрон дослан, затем снял оружие с предохранителя, тем самым взведя курок — ничего не скажешь, удобно, — и, разорвав подкладку, засунул руку с пистолетом в карман пальто.

— Всем перейти на резервную частоту. — Голос в наушнике внезапно сделался отрывистым, а где-то в самом конце коридора послышались быстрые шаги, и высокий рыжий человек, заметив Юрия Павловича, сразу же сунул руку себе под мышку.

Промедление было смерти подобно. Указательный палец Савельева инстинктивно дважды нажал на спуск. Ижевские умельцы постарались — звук выстрела был едва слышен, зато пальто ликвидатора, задымившись, сразу же пришло в негодность. Рыжий незнакомец схватился за шею и беззвучно начал сползать по стене на пол. Обе игольчатые пули калибра 5,45 со смещенным центром тяжести попали ему точно в кадык.

«Хорош я буду, когда меня слепят, — Савелев принялся стремительно подниматься по лестнице, — ствол, жмур, дымящаяся дыра в макинтоше и полный дипломат зелени, вот менты-то порадуются. Ни хрена». — Он быстро заперся в своем номере и, заметив сразу же, что его шмонали, начал сноровисто разрывать простыни надвое — третий этаж, ерунда. Скрутив импровизированный канат жгутом, Юрий Павлович привязал его конец к трубе отопления, подергал что было силы — прочно ли? — затем бережно упрятал свой белобрысый парик на груди и, зажав ручку дипломата в зубах, принялся спускаться. Простыни закончились быстрее, чем хотелось бы. Повиснув на вытянутых руках, Савельев пальцы разжал, мягко приземлился в самую середину лужи и неспешным шагом начал обходить гостиницу по большой дуге.

Как бы там ни было, со стволом он пока не расставался. Только ступив гуляющей походкой под мокрые кроны деревьев в парке Победы, выбрал пруд посимпатичней и, зашвырнув пистолет на его середину, облегченно вздохнул — теперь он уже не мокрушник. Вообще, ему здорово сегодня везло. Видимо, погода была настолько мерзкой, что ни гуляющие, ни менты мокнуть под моросящим дождем не пожелали. Единственным живым существом, повстречавшимся Савельеву среди аллей, был страдалец бультерьер, справлявший максимальную нужду под кустом.

«Ну, вот и все». — Юрий Павлович залез в «семерку», с третьего раза уговорил мотор завестись и, с трудом включив первую передачу, — видимо, корзина сцепления накрывалась, — начал выруливать на Витебский проспект. Машину здорово тянуло влево. Решив на скользкой дороге судьбу не искушать, Юрий Павлович проглотил голодную слюну и степенно покатился сквозь дождь по направлению к Серебристому бульвару.

На всякий случай по пути он несколько раз проверялся, однако дела до него никому не было. Заметив несколько странную надпись: «Мини-супермаркет», ликвидатор решил заняться своим желудком. Кассирша посмотрела на него с раздражением: и откуда это у людей столько денег берется? Савельев же, с трудом дотащив все пакеты до машины, устроил себе легкий ужин на лоне природы.

Выбрав место поглуше, напротив заросшего пожелтевшими лопухами пустыря, он первым делом схватился за мороженое, однако есть его не стал, а, вытащив ложку, навалился на финский мясной салат, который выглядел отменно, но закончился очень скоро. Затем Юрий Павлович достал из красивой коробочки холодную пиццу, положил на нее слоями ветчину, колбасу, а также рыбную нарезку с сыром и, сладострастно вонзив в кулинарное чудо зубы, принялся запивать его пивком «Фалькон» трехлетней выдержки — пускай права отбирают, не жалко.

Учуяв через открытое окно запах съестного, откуда-то из темноты около машины появился мокрый пес-неудачник. Однако, опасаясь приближаться на расстояние человеческой ноги, уселся неподалеку на облезлый хвост и просительно тявкнул, мол, дайте жрать.

— Дадим обязательно. — Савельев начал со сладкого, запихнув в собачью пасть мороженое, затем выдал барбосу остатки колбасы и невесело улыбнулся: — Ты, брат, такой же, как я, не нужный никому.

Между тем ему значительно полегчало. Собрав недоеденное в полиэтиленовый пакет, Юрий Павлович с первого раза удачно завел двигатель и неторопливо порулил дальше. Цель его вояжа, гостиница квартирного типа «Чайка», была уже недалеко. Не доехав до нее пару километров, Савельев содрал с себя всю фальшивую мохнорылость, вытащил профессорские документы и, сдернув шланг со штуцера карбюратора, обильно полил все это бензином.

Костерок прогорел мгновенно. Разворошив пепел, Юрий Павлович вернулся в машину, долго вертел кодовый замок дипломата и наконец его открыл. Под пачками долларов имелся тайник. Осторожно приподняв находившийся там контейнер с оружием, ликвидатор вытянул из-под него тонкую красную книжицу, на второй и третьей страницах которой красовались его фотографии, а на первой было написано: «Вознесенский Игорь Константинович».

Глава тринадцатая

Осень 1962 года в Каире, как обычно, выдалась жаркой, и заполнившие до отказа университетский конференц-зал журналисты понемногу начали обливаться потом. Однако чего не сделаешь в погоне за сенсацией, и все присутствующие терпеливо ожидали, когда же доктор Эззеддин Таха начнет вещать о своем открытии века.

Наконец в зале наступила тишина, и собравшиеся приготовились услышать что-то поистине необычайное, однако черноволосый красавец на кафедре начал издалека.

— Господа, — несмотря на духоту, доктор Таха носил строгий черный костюм, а его английский был совсем неплох, — позвольте немного истории. — Заметив, что аудитория сразу заскучала, он примиряюще поднял руку: — Терпение, господа, терпение. Итак, известно всем, что тринадцатого февраля тысяча девятьсот двадцать третьего года семнадцать человек во главе с египтологом Картером и финансировавшим экспедицию лордом Карнарвоном, сломав печати, шагнули в погребальную камеру фараона Тутанхамона. После этого начались странные вещи. — Доктор Таха зловеще сузил красивые оливковые глаза. — Вскоре скончался Карнарвон, затем его друг, миллионер Джордж Голд, за ними открывший главную камеру археолог Мейс, а следом нашел свою смерть промышленник Вульф, побывавший в гробнице всего лишь один раз. Рентгенолог Рит, разрезавший бинты мумии Тутанхамона, едва ступил на родную землю, как тут же перешел в мир иной. Короче говоря, в считанные годы умерли двадцать два человека, причем одни из них побывали в гробнице, другим довелось изучать находки из нее, и каждый раз смерть была быстротечной, а диагнозы самые разнообразные — от бубонной чумы до эмболии, то есть закупорки сосудов легких. Так вот, — все-таки в английском доктора Таха чувствовался еле уловимый южный акцент, и согласные он произносил слишком мягко, — в течение этого года мною накоплен огромный статистический материал по изучению сотрудников Музея египетских древностей в Каире, и в организме каждого из них я обнаружил грибок, провоцирующий лихорадку, а также сильнейшее воспаление дыхательных путей. То есть речь идет, — доктор внезапно сделал какое-то непонятное движение обеими руками, — об огромном скоплении болезнетворных агентов, и среди них печально известный Asperqillus Niqer, обитающий в мумиях, пирамидах, а также склепах, закрытых тысячелетиями от всего мира.

В воздухе повисла пауза, и было хорошо заметно, что сенсации не получилось — аудитория отреагировала слабо. Эка невидаль, еще четыре года тому назад врач госпиталя в Порт-Элизабет Джефри Ди обнаружил, что симптомы болезни, от которой скончался лорд Карнарвон, весьма напоминали пещерную лихорадку, давно уже известную медицине. Ее разносят микроскопические грибки, обитающие в организмах животных, чаще всего летучих мышей.

— Разрешите, доктор. — Молодая грудастая корреспондентка в водолазке, настолько обтягивающей, что явственно проступали соски, подняла руку. — Элис Кросби из «Каир обзовер». А как вы можете объяснить тот факт, что сам Картер называл гробницу Тутанхомона самым безопасным местом в мире и медики не обнаружили в ней ни одного микроорганизма, а кроме того, почему все жертвы так называемого проклятья фараона умирали по-разному — одни от укуса москита, у других же просто отказывало сердце? Причем же здесь ваша пещерная лихорадка?

— Хороший вопрос, — доктор Таха внезапно надрывно закашлялся и, наконец справившись с собой, посмотрел корреспондентке прямо на лежавший поверх прекрасных выпуклостей медальон, — да только кто теперь скажет наверняка, сорок лет спустя, были там микробы или нет? А что касаемо причин гибели каждой из жертв фараона, — Таха улыбнулся, снова при этом начав кашлять, — все эти загробные штучки отныне нам нестрашны, ибо вполне излечимы антибиотиками.

Духота в зале между тем сделалась непереносимой, вопросов больше ни у кого не было, и, ощутив, что конференцию пора заканчивать, доктор Таха кивнул черноволосой головой:

— Спасибо, господа.

Никто еще не знал, что через пару дней доктор Таха умрет. При вскрытии у него обнаружили эмболию.

— Прощай, лохматая. — Савельев похлопал «семерку» по крыше и за десять тысяч легко добрался до гостиницы «Чайка».

Незанятых номеров там было немерено, и, поселившись в однокомнатном люксе, Юрий Павлович первым делом пошел под душ. Мылся он долго, не церемонясь, изведя пол-упаковки жидкого мыла. Почувствовав, как все события дня стремительно отодвигаются куда-то в самый темный угол памяти, Савельев без промедления направился на кухню. Там он с ходу принял на грудь стакан «Черной смерти», закусил прямо из огромной жестяной банки испанскими оливками и, намазав зернистую на хлеб слоем толщиной с палец, принялся советоваться с самим собой относительно ужина. В конце концов все дело закончилось огромным куском ветчины, зажаренным с маринованным перцем в яйцах. Решив водки больше не пить, Юрий Павлович очистил вяленого леща, присосался к бутылке «Фалькона» и уселся в кресло перед телевизором.

Показывали похороны Зямы — еще будучи живым, покойник всегда косил под православного, поэтому и теперь его тело предавали земле по христианскому обычаю, с отпеванием и панихидой. «Сволочи». — Сразу же вспомнив мать, Савельев хватанул еще стакан огненной влаги, а на экране тем временем кто-то в генеральских погонах начал заверять общественность, что не сегодня завтра убийца будет пойман. Криво улыбнувшись, ликвидатор вдруг понял, что стремительно засыпает. Пустой стакан выскользнул из его пальцев на ковер, голова свесилась на грудь, и Юрий Павлович очутился в объятом скорбью тронном зале царского Дворца в Фивах.

Меж массивных, покрытых многоярусной росписью колонн густо струился благовонный дым. Траурные гимны жрецов плавно возносились сквозь полумрак к прямоугольному отверстию в потолке, а придворные женщины вопили так пронзительно, что их крики были слышны на другом, западном, берегу Нила. В центре зала на возвышении помещался массивный золотой гроб, сделанный точно по форме лежавшего в нем господина и повелителя Фиваиды, сына всесильного Амона-Ра, могучего Аписа, скрепляющего корону двух царств, фараона Тутанхамона — ушедшего далеко на запад Солнца Египта.

С полгода назад повелитель Черной земли внезапно потерял аппетит, на женщин начал смотреть с удивлением, будто спрашивая, для чего нужны они, и ночами его стали тревожить дурные сновидения. Пока жрецы с придворными астрологами пытались истолковать их, жестокая головная боль поразила Властелина двух царств, многократно за день терял он носом свою божественную кровь, и страшная слабость объяла все его члены.

Напрасно Верховный жрец храма богини Мут, пользовавшийся славой великого лекаря, поил царя микстурой из трав на меду, приговаривая:

— Войди, лекарство, войди, изгони боль из моего сердца, из моих членов, чудесное лекарство.

Не помогли приемному сыну Гора ни снадобье из оливкового масла, кожи змей и ящериц, ни кровь телят, потомков священного быка Аписа, ни пепел совы, смешанный с истолченными в порошок изумрудами, — все было напрасно, и лучезарное Солнце Египта закатилось.

Теперь же богоподобный Властелин двух царств, превращенный грудами парасхитов в мумию, возлежал в золотом гробу и был готов отправиться на западный берег Нила, к своему последнему пристанищу в Долине царей. Все части тела его были обернуты молитвенными лентами с начертанными на них заклинаниями, а на груди царя покоился полный манускрипт «Книги мертвых», ибо между могилой и небом умершего ожидают сорок два судьи, которые под предводительством Осириса рассматривают его земную жизнь. Лишь когда сердце покойного, взвешенное на весах правосудия, окажется равным богине истины и когда бог Тот, записывающий на табличках дела усопшего, признает их добрыми, лишь тогда Гор возьмет тень за руку и поведет ее к трону своего небесного отца.

А чтобы это случилось поскорее, властелин двух царств был украшен амулетами и священными эмблемами, имевшими в стране богов чудесную силу и помогавшими ему в загробной жизни также оставаться царем. Семь чудодейственных браслетов украшали от локтя до запястья правую руку владыки Египта, шесть — левую. Червонное золото отсвечивало красным, благородно блестело серебро, а самоцветные камни и эмалевые инкрустации поражали многоцветьем красок. На шее мумии покоилось изображение жука-скарабея, изготовленное из драгоценного камня, а в лентах, обвивавших грудь покойного, лежали две кучки колец, носящих сакральный смысл: рядом с правой рукой — пять, около левой — восемь. Анубис, верно, сам руководил работой хоахитов, и теперь усопшему царю двух миров было не стыдно предстать перед судом лучезарного Осириса. Между тем крики плакальщиц сделались невыносимы, а под сводами зала согласно траурному ритуалу разнеслось пение жрецов:

— С миром иди в Абидос! С миром иди в Абидос! Да дойдешь ты с миром до Запада!

Однако не все присутствующие истошно стенали, рвали на себе одежды или изливали свою скорбь в заунывном пении. В тени колонны, там, где царил напоенный густым благовонным дымом полумрак, Савельев разглядел двух спокойно беседовавших мужчин. Голова одного из них была наголо обрита, второй же имел густые волосы и бороду, а на груди его висел крест Великого Иерофанта. Оба они были посвящены в высший жреческий сан и прекрасно знали, что усопший царь уже пребывает вместе с Осирисом на родине блаженства, а поэтому разговор их касался реалий сугубо земных.

— Клянусь Нефтидой, — наголо обритый собеседник приложил руки к груди, — былого благочестия в людских сердцах не осталось и в помине. В Долине мертвых бродят грабители, стража вступает с ними в сговор, и не есть ли это знак того, что бедная Фиваида катится в бездну?

— Ты все привык усложнять, достопочтимый Имесет. — Бородач чуть склонил лохматую голову. — Испокон века были любители поживиться за счет умерших. Вспомни-ка, пирамида Джосера уже почти тысячу лет как ограблена, давно пусты могилы Семерхета и Беджау, в гигантской усыпальнице Хефрева сколько веков как нет ничего, а Египет пока стоит себе, ничего с ним не делается. Вопрос в другом, — Великий Иерофант вдруг дотронулся до подвеска на своей груди, — фараон слишком много сделал для меня, чтобы я позволил безнаказанно кому-то грабить его менялу. — Заметив немой вопрос в прищуренных глазах собеседника, он на секунду замолчал. — Доводилось ли тебе слышать, досточтимый Имесет, о перстне Гернухора? Так вот, в месяце вайопи, производя ремонт подземной галереи храма, мои жрецы наткнулись на тайник. В нем находился папирус столь древний, что его поверхность была исписана не нынешней скорописью, а как давным-давно — иероглифами. Мне открылась тайна тайн. И теперь, не будь я служителем грозного бога Сета, если не сумею направить его вилы смерти прямо в сердце того, кто позарится на сокровища фараона.

Внезапно волны благовонного дыма окутает Савельева так плотно, что голос бородача стал слабеть, к нему сразу же примешался какой-то металлический звук, и, проснувшись, Юрий Павлович понял, что внизу на помойке вывозят мусор.

Глава четырнадцатая

«Интересно все-таки, как сходят с ума». — Савельев одним движением поднялся с кровати и начал приводить себя в нормальное состояние. Первым делом он просто побродил босиком по прохладному скрипучему полу, затем, отработав пару раундов на «челноке», принялся прозванивать суставы, одновременно вызывая в них чувство легкости, удовольствия и теплоты. Когда по телу пошла горячая волна, Юрий Павлович перешел к наклонам, как следует размял позвоночник и, ощущая заметное улучшение самочувствия, бодро направился в ванную.

После трехкратного контрастного душа ликвидатор сделался красным, а настроение у него поправилось совершенно. Выпив стакан черешневого сока на завтрак, он принялся заниматься текущими делами. Хорошо помнил Савельев буржуазную мудрость о том, что деньги легче заработать, чем сохранить, а потому, разделив содержимое дипломата на три части, он упаковал одну из них в полиэтиленовый пакет и положил в сливной бачок унитаза, а две другие спрятал соответственно — под ванну и в телевизор, так, на первое время.

Теперь следовало подумать о своем внешнем виде — встречают-то все-таки по одежке. Надев вызывавшее при внимательном рассмотрении множество вопросов пальто, Савельев направился на ближайшую вещевую ярмарку. Там он приобрел средних размеров чемодан, не торопясь, вдумчиво набил его предметами мужского обихода и, купив свежий номер «Рекламы-шанс», под неяркими лучами осеннего солнышка вернулся к себе в гостиницу.

Пока закипала вода для сосисок, Савельев успел договориться по телефону о встрече с хозяином полугодовалой «восемьдесят третьей», находившейся, если судить по разговору, в состоянии прямо-таки девственном, затем сделал помидорный салат и включил телевизор. Увиденное ему очень не понравилось: по одному каналу громко пел, ритмично притоптывая ножкой, известный универсал-извращенец, по другому показали Зяму в гробу, а потом грозились Юрия Павловича изловить. Сморщившись, ликвидатор принялся намазывать икру на толстый слой сливочного масла.

Что-то чересчур уверенно вещал мордатый прокурор с экрана о своих оперативно-следственных достижениях. Совсем не исключено, что голову Савельева уже отдали властям — такое случалось не раз. Ну а если захомутают Юрия Павловича менты, то он и ночи не переживет в камере СИЗО — замочат, благо способов хватает. Зарежут или задушат полотенцем, а может, вколют трупный яд, да мало ли чего может придумать хитрый, смертельно опасный зверь, называемый по недоразумению хомо сапиенсом.

Между тем сосиски получились в самый раз. Густо намазав их ядреной белорусской горчицей, Савельев принялся перчить салат — дергаться было пока не резон. Петербург — город большой, конечно не такой, как Москва, но и здесь разыскать человека очень непросто, так что пока надо сидеть на попе ровно.

Заваривать чай Юрий Павлович не стал, было лень. Допив черешневый сок в тетрапаке, глянул на часы и начал не спеша собираться. Прикинувшись во все новое, он вышел на улицу и, проходя мимо помойки, зашвырнул пакет со своим многострадальным пальто в недра дымившейся пухты. Потом прогулочным шагом миновал двор и скоро уже ехал в обшарпанной красной «пятерке» по направлению к центру.

На улицах города было неуютно — дымило моторами на запруженной проезжей части бесчисленное автомобильное стадо, озверевшие гаишники своими полосатыми палками без особого успеха пытались погонять его. Попав в очередную пробку, Савельев вдруг почувствовал, что сознание его как бы раздвоил ось. Одна половина безо всяких мудрствований желала взглянуть на полугодовалую «восьмерку» и, если понравится, купить ее, другой же внезапно до смерти захотелось вылезти из машины и рвануть пешком вдоль набережной к Эрмитажу, чтобы потом, не отрываясь, пожирать глазами то немногое, что было связано с бесценными воспоминаниями прошлого.

«Опять, блин, началось… — Ликвидатор усилием воли ностальгию по Древнему Египту отогнал прочь и задумчиво покачал головой: — Может, надо сходить к психоаналитику провериться? А с другой стороны, кто нынче нормальный-то? В правительстве, что ли? Да и раньше — один шизофреник, другой параноик, третий просто педераст, а вон какую революцию задвинули, до сих пор все никак не закончится, так что ничего страшного. — Савельев вздохнул. — Раз требует натура общения с прекрасным, значит, завтра же его и устроим».

Когда неторопливо двигавшаяся по Лиговке машина остановилась напротив мясокомбината, Савельев расплатился за извоз и, старательно обходя лужи, направился к припаркованной неподалеку темно-рубиновой «восьмерке».

Она действительно была хороша, — как заметил уже в нотариальной конторе ее хозяин, «настоящая полудевочка». Получив в качестве презента сделанную на заказ противоугонную кочергу на руль, Юрий Павлович заплатил требуемое, забрал гендоверенность и, привыкая к машине, неспешно покатил домой.

Указатель уровня топлива вскоре замигал красной лампочкой. Переехав через мост, Савельев весьма кстати увидел жирную стрелку с надписью: «Мини-АЗС».

Ввиду полного отсутствия желающих он без проволочек припарковался рядом с колонкой, вставил шланг в горловину бака и, сунув, чтобы отвязался, подскочившему нищему смятую пятитысячную бумажонку, направился к окну оператора. Он уже успел оплатить бензин, как вдруг услышал визг тормозов за шиной и, резко повернув голову, в первое мгновение от беспредельной наглости людской даже замер.

Из остановившейся рядом с его машиной «четверки» выскочил широкоплечий молодец с помощником. В мгновение ока вставил заправочный пистолет в бензобак своей лайбы и принялся заливать кровное Савельевское топливо.

— Сдачи не надо. — Юрий Павлович плавно повернулся и, оказавшись перед похитителем, строго посмотрел ему в глаза: — А ну воткни, где оно торчало.

— Даже не дергайся. — Подобно герою голливудского боевика, тот направил прямо в нос Савельеву свой указательный палец, и это явилось последней каплей в чаше ликвидаторского долготерпения.

Мощным восходящим ударом ноги он протянутую руку похитителя тут же перебил в локте, с ходу добавил в солнечное, и тому стало совсем не до бензина. В это время его напарник протер мозги и попытался достать Юрия Павловича прямым в лицо, однако, познакомившись с подставкой локтя под названием «кулак вдребезги», сразу же прижал раздробленную кисть к животу и сел на землю рядом со своим скорчившимся коллегой.

— Ложкомойники. — Не побрезговав, Савельев выудил у главного потерпевшего лопатник и снова направился к окну оператора: — Девушка, еще тридцать литров, пожалуйста.

Она посмотрела на него с восхищением, но деньги взяла. Сунув бандитский кошелек обалдевшему от счастья нищему, Юрий Павлович свою машину все-таки заправил, для порядка сломал во вражеской «четверке» ключ в замке зажигания и не мешкая порулил в обратный путь, так как почувствовал сильный голод.

Однако направился не куда-нибудь в ресторацию, а, не пожалев времени, выбрал самый сочный кусище парной свинины, оперативно определил машину на стоянку и, поднявшись к себе в номер, принялся жарить мясо на аргентинский манер — на крупной соли. Пока оно доходило до нужных кондиций, Юрий Павлович успел соорудить салат из огурцов со сметаной и заварил чай — всякие там одноразовые пакеты он не уважал. Смешав соус табаско, сок лимона и томат-пасту, он получил то, чему и название-то придумать невозможно.

Наконец поверхность свинины покрылась аппетитной поджаристой корочкой, а само мясо стало легко протыкаться не изменяющей свой цвет спичкой. Открыв бутылку томатного сока, Савельев приступил к обеду. «Кто сказал, что животная пища вредна?» — Не в силах остановиться, он доел ложкой соус, напился чаю с порезанным на кусочки пряником «Славянским» и, ощущая глубокую внутреннюю гармонию, принялся общаться с прессой. Когда чтение прискучило, Юрий Павлович вымыл посуду, включил телевизор и начал прямо-таки загибаться от скуки — делать было решительно нечего. «Может, все-таки поехать куда-нибудь к морю?» — Он сделал над собой усилие и, собрав бельишко, неспешно направился в баню — благо находилась она недалеко, под самым боком.

Мужественно убив вечер в бесконечном чередовании сауны с русской парной, а также чтением какой-то жуткой муры о странной дружбе драчливого ученика-каратэки с морально разложившимся служителем культа, Юрий Павлович легко поужинал и улегся баиньки пораньше.

Однако не спалось. Устав от бесконечного ерзанья и противного скрипа кровати, Савельев наконец встал и, прошлепав босыми ногами к холодильнику, нацедил остатки грейпфрутового сока из тетрапака. Оказалось его до обидности мало. Достав новый картонный коробок, на этот раз с малиновым содержимым, ликвидатор сделал коктейль и не спеша принялся пить, машинально при этом отметив, что сто граммов мартини «Бьянко», пара кубиков льда и хрустальная ножка бокала идеально завершили бы композицию.

Жидкость в стакане закончилась быстрее, чем хотелось бы. Налив еще, Юрий Павлович подошел к окну. Фонари, видимо в целях экономии, не горели, лишь лунный свет выхватывал из темноты безжизненное пространство спящего города, да внизу еще изредка вспыхивали фары проносившихся сквозь ночь автомобилей. Рассеянно прислушиваясь к далеким уличным звукам, Савельев простоял у окна до тех пор, пока стакан вторично не опустел, и наконец причину своего томления понял.

Ему, видите ли, с некоторых пор окружающая жизнь стала казаться чужой, далекой и не имеющей ни малейшего смысла — это с такими-то бабками. То ли дело загадочное безмолвие сфинкса, могучий Нил, то прозрачно-зеленоватый, то бурый от благодатного плодородного ила, — вот откуда берется оно, это неудержимое желание ощутить кожей хотя бы крошечную частицу атмосферы Древнего Египта, хотя бы на мгновение прикоснуться к тому, что связывает с прошлым — в общем, бред какой-то.

«Черт, возьми себя в руки наконец, — Юрий Павлович с неожиданной резкостью задернул шторы, естественно, оборвал край и решительно улегся в постель, — хватит сентенций на сегодня, спать». А чтобы воплотить мысленный приказ в жизнь, расслабился, остановил поток мыслей и, закатив глаза, безо всяких промежутков перескочил в фазу глубокого сна.

Проснулся он к полудню, и, хотя сновидения на этот раз его не тревожили, особо отдохнувшим он себя не чувствовал. Вместо утренней бодрости он внезапно с раздражением ощутил, что все его мысли были о предстоящем походе в Эрмитаж. Решив в конце концов не противиться природе желаний, Савельев приступил к утреннему туалету. После зарядки по облегченному варианту от нетерпения он даже не стал завтракать, а, быстро побрившись, обильно смочил загоревшиеся щеки «Богартом», оделся поудобнее во все натуральное — кожа, шерсть, хлопок — и, прикрыв глаза стеклами «рей банов», торопливо направился к выходу.

На улице было по-осеннему хорошо. Вспомнив о заторах на городских магистралях, Савельев вздрогнул и решил машину не брать, а воспользоваться услугами частного извоза. Долго стоять с протянутой рукой ему не пришлось. Обогнав полудохлый таксомотор, около ликвидатора с готовностью притормозил вполне цивильного вида «опель-рекорд». В ответ на брошенное:

— К Эрмитажу за полтинник, — водитель согласно кивнул, и, устроившись в кресле, Юрий Павлович принялся нетерпеливо ожидать встречи с прекрасным.

Отпустив извозчика, Савельев отстоял небольшую очередь и в числе прочих жаждущих приобщиться к сокровищам мировой культуры трепетно ступил на мрамор главной лестницы бывшей резиденции самодержцев российских. Но, несмотря на внешний лоск, постреволюционная бутафория порой назойливо выпирала то в виде облупившейся псевдопозолоты, то в качестве электропроводки, проложенной поверх изощренной лепнины, а то и вовсе алела огнетушителями за полуприкрытыми дверями. Однако, не обращая внимания на эти мелочи, Савельев приобрел путеводитель и, минуя тысячелетия, целеустремленно направился в столь милые его сердцу залы Древнего Египта.

Народу там было не много, поэтому никто не обратил внимания на вырвавшийся из груди Юрия Павловича возглас изумления, когда он внезапно обнаружил, что прекрасно понимает смысл начертанных иероглифов. Ему вдруг показалось, что время стремительно потекло вспять, голова закружилась на мгновение, и сразу же пришло осознание, что он сам гораздо старше всех этих папирусов, барельефных фрагментов и статуй, что он смотрит на них как бы из глубины далекого прошлого.

— Кто же я? — Приблизившись к порфировому изваянию фараона Аменемхега, Савельев прочел вслух его тронное имя, и внезапно на него нахлынул вал воспоминаний о том, что случилось задолго до дней жизни увековеченного в камне царя. Глаза Юрия Павловича закрылись, дыхание замедлилось, и из глубины тысячелетий его вернул в действительность негромкий женский голос:

— Так о чем же ты молишь его?

Глава пятнадцатая

Голос был чуть насмешливый, полный волнующих, чисто женских обертонов. Рассеянно повернув голову, Юрий Павлович увидел перед собой искрящиеся карие глаза под правильно очерченными черными бровями, едва заметную улыбку на карминно-красных губах и дорогой беспорядок короткой стрижки, сразу же при этом подумав: «Эка гарна дивчина». Кроме того, новая знакомая Савельева была жгучей брюнеткой, фигуру имела стройную и гибкую, а всем своим видом напоминала прирученную дикую кошку, способную в любой момент выпустить изогнутые острые коготки.

— Ну, здравствуй. — Черноволосая легко и властно подхватила ликвидатора под локоток и потащила от фараона прочь. — Значит, сюрприз, ты же говорил, что вернешься завтра.

— Так получилось, а кроме того, соскучился, — наугад соврал Юрий Павлович, уже примерно представляя, какой подарок приготовила ему судьба.

— Знаешь, Мишаня, а вояж пошел тебе на пользу. — Красавица прищурилась и, слегка склонив хорошенькую головку набок, медленно просканировала Юрия Павловича от ботинок до макушки. — Амстердам как никак, да и стрижка эта идет тебе больше, чем хвост, ты уж извини, родной, за прямоту, дело прошлое.

Савельеву опять пришлось глупо улыбнуться и пожать плечами:

— Двадцать баксов отдал в парикмахерской, рад, что тебе понравилось.

На мгновение повисла пауза, а в это время откуда-то появился очкастый обладатель строгого костюма-тройки:

— Катюша, — и, заметив, что ликвидаторская знакомая не одна, тут же поправился: — Екатерина Викторовна, империалисты ждут.

— Черт, там же из Британского музея экспозицию приволокли. — Черноволосая извиняюще улыбнулась. — Давай-ка встретимся часов в пять около Атлантов. Думаю, буду свободна. — Она повернулась к очкастому: — Простите, Семен Аркадьевич, совсем забыла.

— Хорошо, я буду ждать. — Проводив длинным взглядом свою черноволосую удачу, Юрий Павлович посмотрел на швейцарский хронометр и неспешно направился к выходу. До назначенного свидания оставалась пара часов, и для того, чтобы прокачать ситуацию, набережная Невы подходила как нельзя лучше.

На улице было свежо, солнышко спряталось за низкими угрюмыми тучами, которые лежали, казалось, на самых крышах домов. Савельев поднял воротник куртки: «И за что это любил так поэт „пышное природы увяданье“ — не понятно. Так, значит, я Мишаня из Амстердама. Интересно и в койке я также на него похож буду или снова придется свой имидж менять?» Он засунул руки в карманы и двинулся вдоль набережной.

Порывы ветра между тем становились все сильнее. Стараясь укрыться от пронизывающего дыхания осени, Юрий Павлович повернул от Невы в сторону. «Да, такой шанс выпадает, как говаривал Штирлиц, один раз в жизни. Только нюх терять нельзя, эта черная кошка, чувствуется, далеко не дура».

Еще некоторое время он двигался машинально, глядя только себе под ноги, а когда наконец отвел глаза от влажных морщин тротуара, взгляд его уперся в расцвеченную софитами витрину. Пара бесполых манекенов на фоне Эйфелевой башни равнодушно демонстрировала последние изыски буржуазного белья и косметики. Савельев, довольно улыбнувшись, решительно взялся за медный набалдашник дверной ручки — что ж, из Амстердама так из Амстердама.

То ли час был неурочный, то ли еще что, но он оказался единственным посетителем. В ответ на трель дверного колокольчика откуда-то из недр подсобки вынырнула молоденькая продавщица, изяществом напоминавшая куклу Барби. При виде по-голливудски мужественного московского киллера искусственная улыбка на ее лице в мгновение стала абсолютно искренней. С грудными сексуальными придыханиями она принялась предлагать все, что имелось на прилавках, обещая томным взором в придачу еще и себя.

Не торопясь, Юрий Павлович стал листать каталог с моделями предлагаемой коллекции. Отобрав чертовски дорогой комбидрес от Диора модного сочетания черного с золотом, он попросил Барби кинуть в пакет дюжину чулок и пузырек «Кензо». Получив от продавщицы разочарованно-завистливую улыбку, Савельев расплатился и тронулся в обратный путь.

Екатерина Викторовна позволила себе задержаться в дозволенных пределах, минут на пятнадцать. В коротком черном плащике, туго перетянутом на талии, с безумно-красными губами и кошачьей грацией, угадать в ней научного сотрудника Эрмитажа со стороны было весьма непросто.

— Извини, дорогой, немного задержалась. — Она улыбнулась и полезла в сумочку за ключами от машины. — Ты уже определился с программой?

— Есть хочется, — совершенно искренне выдавил из себя с утра сидевший на подсосе Савельев, — давай пообедаем где-нибудь.

Соболиные брови собеседницы еще сильней изогнулись от удивления, и она присвистнула:

— Что-то в этом есть подозрительное. Ты что ж, Берсеньев, перестал копить на квартиру? Или уже накопил? — Она заразительно расхохоталась. — Ладно, я не против, есть действительно хочется.

Открыв дверцу пронзительно-красной, видимо, в цвет губ «пятерки», Катя кивнула Савельеву:

— Давай, кормилец, залезай, — и принялась снимать противоугонные кандалы с педалей управления.

Юрий Павлович молча примял задом холодный кожезаменитель сиденья и, пока его дама вставляла ключ зажигания, выудил из за пазухи презент из Амстердама:

— Это тебе. — Он скромно положил пакет ей на колени. — А мне для начала хотелось бы чего-нибудь из русской кухни, а то, знаешь ли, поперек горла мне уже стоят эти заморские деликатесы.

— Значит, водки, блинов и икры, так, что ли? — Машина между тем уверенно завелась. Пока двигатель грелся, Катя заглянула в пакет, и ликвидатор сразу же понял, что Мишаня Берсеньев свою даму сердца особо не баловал.

Раздался душераздирающий вопль несказанного женского счастья, Савельева крепко обхватили за шею и многократно испачкали его физиономию губной помадой. При этом он ощутил, что грудь его новой знакомой внушительно-упругая, и сразу же почувствовал давящую тесноту в штанах.

— Этого, Берсеньев, я тебе никогда не забуду, спасибо, родной. — Катя наконец успокоилась, вытащила из-под сиденья приемник и, вставив его в салазки, плавно тронулась с места.

Машину она водила весьма прилично, без суеты, однако напористо, изредка отпуская в адрес лохов ехидные замечания на грани непечатной лексики. Юрий Павлович постепенно начал проникаться к своей новой знакомой неподдельным уважением, смешанным с чисто мужским интересом.

В одном из закоулков Катя машину остановила:

— Если мне не изменяет интуиция, дорогой, здесь ты сможешь свою ностальгию по русской кухне утолить. — Она улыбнулась и начала парковаться.

Надпись у входа в заведение гласила: «Машенька и три богатыря». Один из них, самый главный, встречал посетителей непосредственно за порогом и вследствие своей картонности никакого впечатления не производил. Двух других Савельеву обнаружить так и не удалось, зато в Машеньках недостатка не было, они то и дело сновали с подносами между кухней и облюбованным киллером угловым столиком, пока на том не осталось свободного места. В общем-то, трактирчик оказался совсем неплохой: народу в нем было не много, а в меню, помимо зернистой, кулебяк и маринованных груздей, входили также цыганские песнопения с гитарами, скрипками и переплясами.

Пить Катя отказалась категорически, потому как была за рулем, Савельев же под заливную осетрину, рябчиков в сметане и солянку с икрой не смог отказать себе в графинчике брусничной водки, тем более что закусывать ее пришлось молодыми солеными рыжиками. Наконец, пресытившись таборной романтикой и калорийностью русской кухни, парочка двинулась на выход. Минут через сорок, прогулявшись с автостоянки под проливным дождем, они уже сушили перышки в скромных Катиных хоромах.

— Ну ты как, человек из Амстердама, протрезвел?

Расстегивая на ходу пуговицы ядовито-розового пиджачка, отделанного по воротнику черным, Катя выглянула в окно, фыркнула и, задернув шторы, повернулась. Уловив в ее взгляде неприкрытый призыв, Савельев притянул ее за плечи и произнес нараспев:

— Я снова пьян, родная.

Катя улыбнулась довольно, но тут же отстранилась:

— Не скучай, я в ванную.

Скучать Юрий Павлович отнюдь не собирался. Пока за дверью раздавалось приглушенное журчание воды, он с интересом приступил к изучению интерьера. Обстановочка, прямо скажем, была спартанская, без излишеств: шкаф с небогатым гардеробом, антресоли, ломившиеся от книг, широкий раздвижной диван, напротив него тумба с телевизором и видиком. Журнальный столик у окна был полностью занят компьютером, а в углу, у балконной двери, в высокой керамической кадушке колыхалась раскидистая пальма «Рыбий хвост».

Без стеснения заглянув в дамскую сумочку, Савельев на всякий случай запомнил данные паспорта Екатерины Викторовны Бондаренко и, бегло просматривая визиточницу, внезапно обнаружил среди ее страниц свою фотографию. Он даже не сразу понял, что на снимке запечатлен вовсе не он сам, а его двойник, Мишаня Берсеньев. Юрию Павловичу стало не по себе: ну просто одно лицо. Неудивительно, что и женщина, с которой тот спит, не смогла пока еще отличить своего партнера от совершенно постороннего мужчины. Однако расслабляться рано, недооценивать женскую интуицию нельзя, — в конце концов, самое главное еще впереди.

Между тем шум воды в ванной комнате затих, и едва Савельев, врубив какой-то музыкальный канал и откинувшись на диванные подушки, успел принять непринужденную позу, как, благоухая пряными ароматами, в дверях появилась Катя. Запахнутая в черный шелковый халатик, с оставленной узкой щелью неприкрытого тела до верхнего края чулок, также черных, в крупную сетку, она как бы невзначай уронила массажную щетку и, наклонившись за ней, продемонстрировала тонкую полоску ажурного золота от Диора.

— Твое полотенце уже в ванной. — С видом завоевательницы Катя опять нагнулась, на этот раз для того, чтобы вытащить откуда-то из недр телевизионной тумбы слегка початую бутылку клюквенного ликера.

— Иду, — хрипло отозвался Савельев и, чувствуя, как в который раз за вечер штаны стали нестерпимо тесными, энергично направился в ванную.

Долго задерживаться под струями теплого душа Юрий Павлович не стал — естество не позволяло. Пожалев, что не обзавелся привычкой повсюду таскать свою зубную щетку, он ополоснул все свои тридцать два зуба ментоловой пеной «пепсодента» и широко улыбнулся запотевшему зеркалу. Затем, наскоро обсушившись махровой зеленью китайского производства и оставляя на истертом паркете мокрые следы, воодушевленный киллер на мгновение застыл в дверях спальни, потому что увиденное впечатляло.

Раскинувшись в стиле классики «Плейбоя» по диагонали разобранного дивана, в одной руке Катя держала небрежно пузатый бокал с тягуче-кровавым содержимым, а другую эффектно откинула за голову. Верхний свет был погашен, и, за неимением интимной подсветки, сексуально-безупречное золото Диора ловило блики телевизора.

Крутилась, между прочим, порнуха, однако все внимание Савельева было обращено на партнершу, которая при виде его отставила недопитый бокал в сторону и, положив освободившуюся руку на пуговки своего комбидреса, застонала громко и призывно. Без промедления Юрий Павлович сорвал опоясывавшее его полотенце и поспешил на диван. Тем временем Катя, успевшая-таки расстегнуть пуговицы своего облачения, одним сильным движением опрокинула Савельева на спину. Не отрывая прищуренных глаз от его лица, она начала медленно опускаться на вздыбленную плоть Юрия Павловича. Она не спешила, и, ощущая, как натужно, сантиметр за сантиметром, он проникает в женское тело, Савельев судорожно выгнулся и внезапно понял, что это не он сейчас овладевает своей черноволосой знакомой, а она неторопливо и со знанием дела берет его. В голове его некстати пронеслось высказывание из Камасутры о том, что мужчина должен быть рабом женщины и исполнителем всех ее желаний. В это мгновение глаза Кати закрылись, тело сотрясла крупная дрожь, и из округлившихся губ вырвался громкий крик блаженства, который, забегая вперед, в эту ночь раздавался несчетное число раз. Скоро Юрий Павлович понял: в постели его новая знакомая напоминала скорее не кошку, а черную пантеру, решительную, неутомимую и вечно голодную.

Между тем кассета давно уже закончилась. Приподняв голову с мокрой от пота груди ликвидатора, Катя благодарно посмотрела ему в глаза:

— Знаешь, после этого твоего Амстердама ты стал какой-то другой, просто буйвол, — после чего с улыбкой направилась в ванную.

А Савельев, дождавшись, пока зашумит вода, принялся набирать номер справочной аэропорта.

Глава шестнадцатая

Стоял я раз на стреме, держался за наган,

И вот ко мне подходит незнакомый мне граждан.

Он дал мне кучу денег и жемчуга стакан

И говорит: «Поедем со мною в Амстердам.

Там девочки танцуют голые, там дамы в соболях,

Лакеи носят вина там, а воры носят фрак».

…

Мы сдали того фраера войскам энкаведе,

С тех пор его по тюрьмам я не встречал нигде.

(Плесневая кучерская бацаловка)

— До вечера, солнце мое. — Поднявшийся ни свет ни заря Савельев чмокнул сладко спавшую Катю в теплое ушко и, быстро собравшись, захлопнул входную дверь — дел ему нынче предстояло немерено.

На улице моросил мерзкий косой дождик. Ликвидатор успел изрядно вымокнуть, пока не отыскался энтузиаст, согласившийся отвезти его в гостиницу. Слава Богу, время пробок еще не наступило. Без проволочек добравшись до своего номера, Юрий Павлович в темпе позавтракал чаем с бутербродами, оделся попроще и, внимательно изучив карту окрестностей Санкт-Петербурга, направился на автостоянку.

«Восемьдесят третья» действительно была хорошей «девочкой»: снявшись с сигнализации, она приветственно подмигнула ликвидатору фарами и завелась с полуоборота. Прогрев ее, Юрий Павлович тронулся с места. По пути он сделал несколько остановок, вначале зашел в аптеку, затем в одном из магазинов купил кайенского перца, в другом приобрел блок дешевых горлодерущих сигарет и, сделавшись под конец счастливым обладателем хорошо заточенной штыковой лопаты, направился по Пулковскому шоссе из города прочь.

Трасса была скользкой, видимость паршивой. Только покатавшись часа полтора, километров за полета от Гатчины, ликвидатор нашел подходящую лесную дорогу. Съехав с шоссе, он натянул резиновые сапоги, накинул на голову капюшон куртки-штормовки и долго бродил среди мокрых, по-осеннему печальных деревьев, тщательно прислушиваясь и время от времени поглядывая на часы. Наконец Юрий Павлович одобрительно крякнул и, благодаря в душе ночные заморозки, разогнавшие грибников, принялся углублять естественную впадину в самом центре пространства, образованного полузасохшим, плотно сросшимся словником. Мокрый как мыть он накидал поверх вырытого кучу веток, засунул под нее лопату и легким бегом припустил к машине, потому как со временем было напряженно. Скинув сапога и штормовку, Юрий Павлович оперативно привел себя в надлежащий вид, снова посмотрел на часы и, горячо желая на лесной дороге в дальнейшем не застрять, резво двинулся по ней к трассе.

С ходу вырулив на шоссе, Савельев на грани ДТП полетел назад к Санкт-Петербургу. Странно, но пока день складывался для ликвидатора по-настоящему удачно, потому как не оказался Юрий Павлович в кювете, не налетел на радар гаишников, а, благополучно выехав на Пулковское шоссе, остановился на обочине и занялся своей внешностью.

Изобразив с помощью марли и большого количества лейкопластыря обширную травму носа, он на всякий случай забинтовал еще и голову, сразу же сделавшись похожим на раненого комиссара, после чего с отвращением глянул на себя в зеркало — ну и урод. Мать-покойница не узнала бы его сейчас. Внимательно осмотрев одежду, Савельев в который раз посмотрел на часы, покачал головой и начал выруливать на трассу.

Гаишник, бдивший возле КПП, посмотрел на ликвидатора пристально, однако тормозить не стал — с убогого взятки гладки, а Юрий Павлович тем временем развернулся, сразу же ушел направо и быстро покатил по направлению к зданию старого аэровокзала, нынче именуемого гордо международным аэропортом «Пулково-2». Машину он запарковал в самом дальнем углу площадки, нацепил на обезображенную физиономию темные очки и, мастерски хромая на обе ноги сразу, поковылял в зал прибытия.

Самолет из Амстердама приземлился минут пятнадцать назад. Ощущая на себе недоуменные взгляды встречающей толпы, ликвидатор поплелся к мгновенно освободившемуся месту и, усевшись с видимым усилием, посмотрел по сторонам. Разные люди присутствовали. Крутые россияне для усиления своей крутизны небрежно общались друг с другом по сотовым телефонам, те, кто попроще, прильнув к смотровым щелям в закрашенном стекле, с увлечением взирали на процесс таможенного шмона, а суровый дядька с двумя подбородками и четырьмя телохранителями вообще в зал не вышел — западло было — и в ожидании самолета томился в шестисотом «мерседесе», запаркованном под знаком: «Остановка запрещена». В его сторону с ненавистью и разочарованием посматривал из патрульного «жигуленка» гаишный капитан, в целях обеспечения себя куском хлеба с маслом расположившийся неподалеку и решивший с наглым нарушителем не связываться.

Савельев прождал минут сорок, пока наконец по толпе не прокатилось:

— Наши пошли, — и не показались первые счастливцы, благополучно миновавшие таможенные препоны любимой родины.

Вскоре Юрий Павлович увидел своего двойника Мишаню — в хорошем кожпальто, с густым хвостом на затылке. Поймав его на выходе, он дребезжащим тенором поинтересовался:

— Виноват, это вы Михаил Петрович Берсеньев?

Глаза того недоуменно расширились, а Савельев, не дав ему и слова сказать, сразу протянул руку:

— Здравствуйте, я дядя Кати Бондаренко, — и, внезапно всхлипнув, добавил: — Иван Трофимович.

— С ней случилось что-нибудь? — Берсеньев ликвидаторскую ладонь машинально пожал, а Савельев, тут же взяв его за рукав, вторично всхлипнул:

— В аварию мы попали с ней вчера. «КамАЗ» вылез на обгон. — Он замолчал и, сняв очки, начал тереть глаза. — Умирает она. Едва сегодня утром в сознание пришла, говорит, напоследок Мишаню моего увидеть желаю, ох, горе, горе. — Ликвидатор осторожно размазал слезы по нашлепке на носу:

— Так и говорит: давай, дядя Ваня, привези мне его проститься, а уж сама наполовину парализована вся, ни рукой, ни ногой не шевелит.

— Где она? — Берсеньев посмотрел на часы, затем на Юрия Павловича. — Куда ехать надо?

— Да в Гатчинской больнице она, в реанимации. — Савельев показал куда-то рукой и тут же, скривившись, схватился за бок. — Вы не беспокойтесь, я на машине, обратно привезу, только бы Катюше легче умирать было. — Уже не сдерживаясь, он совершенно натурально зарыдал.

— Ладно, поехали. — Берсеньев взялся за ручку своего чемодана. — Только вы уж эээ… не гоните очень — тише едешь, дальше будешь.

— Это точно. — Савельев не спеша вырулил с парковки, благополучно миновал КПП и, старательно соблюдая все правила движения, принялся взбираться на Пулковские высоты.

Между тем короткий осенний день уже подходил к концу, стало быстро темнеть. Выбрав подходящую обочину, Юрий Павлович стал притормаживать.

— Передохну чуток, а то ребро мозжит, сил нет. — Когда машина остановилась, он вдруг махнул рукой назад: — Во, вот такой «КамАЗ» в нас въехал, точно.

Берсеньев начал поворачивать голову, и в этот момент ликвидатор со страшной силой провел тетсуи-учи — удар основанием кулака в переносицу, — тут же добавил локтем и, захватив уже бесчувственного пассажира за нижнюю челюсть и затылок, одним резким движением рук сломал ему «атлант» шейного позвонка.

«Не долго мучилась старушка в бандита опытных руках». — Савельев вытащил из кармана сиденья бутылку коньяка, щедро намочил пахучей жидкостью шарф мертвеца — на всякий случай, мало ли кто поинтересуется, отчего Мишаня тихий такой, — и, посадив зажмурившегося попутчика поестественней, начал избавляться от бинтов. Выбросил он их однако только километров через пять в глубокий, заполненный водой кювет. Заодно для укрепления сил неторопливо съел шоколадку с наполнителем и до съезда на лесную дорогу двигался не останавливаясь. Перед самым поворотом он притормозил на обочине, погасил наружные огни и, выбрав момент, когда шоссе на мгновение сделалось пустынным, резко ушел вправо. Некоторое время он двигался в темноте и только потом, включив ближний свет, осторожно порулил вперед, стараясь не давить резко на газ, чтобы машина шла по грязи все время в натяг.

Наконец Савельев выехал на небольшую полянку и аккуратно развернулся. Замерев у машины, с минуту вслушивался в звуки осеннего леса. Под низкими тучами ветер злобно шумел верхушками елок, дождевые капли падали с веток деревьев на покрытую увядшими листьями землю. Киллер внезапно почувствовал отвращение к себе: «Старею, видно, мнительный стал, да в такую погоду не то что людей, волков здесь не сыщешь».

Не мешкая он раздел труп до трусов, смешал кайенский перец с табаком и, переодевшись в сапоги и штормовку, взвалил жмура себе на плети: «Хорошенький марш-бросок с отягощением». Изредка подсвечивая себе дорогу фонариком, Юрий Павлович допер наконец покойника до ямы, с нескрываемым облегчением скинул его в уже плескавшуюся на дне водичку и не спеша принялся зарывать. Место раскопа он укрыл толстым слоем листвы, стараясь, чтобы полусгнившая прошлогодняя оказалась внизу, затем поверху накидал сухостоя и, отходя назад, принялся щедро посыпать дорожку следов адской смесью табака с перцем.

Добравшись до машины, Савельев на скорую руку обыскал одежду убитого, вытащил документы, деньги и ключи от квартиры. Упаковав шмотки в предварительно захваченную спортивную сумку, он, как был в сапогах и штормовке, уселся за руль. Интуиция, эта мерзкая грязная шлюха, Юрия Павловича не подвела. Едва он тронулся с места, как одно из передних колее «восемьдесят третьей» сползло в глубокую, наполненную водой колею, машина плотно села на брюхо, и около часа ликвидатор занимался ее поддомкрачиванием, подтаскиванием веток и земляными работами. Наконец человеческий гений победил. Весь мокрый от дождя и пота Савельев дотащился до шоссе, удачно вырулил на него и покатил в; сторону города.

«Нет тела, нет и дела», — пронеслась почему-то в голове Юрия Павловича старинная ментовская истина. Объявив себе после Гатчины привал, он утопил сапоги и штормовку в кювете, забросил лопату в наполненную зловонной жижей яму и, сидя в теплом полумраке салона, с наслаждением съел «Баунти». На часах между тем уже было начало восьмого. Вспомнив о планах на вечер, киллер внезапно заторопился и вдруг понял, что по своей новой знакомой изрядно соскучился. «Старею, становлюсь добрым и сентиментальным». — Он посмотрел в паспорте место берсеньевской прописки — не больше не меньше улица Тракторная — и, включив поворотник, плавно влился в поток машин.

Не доезжая до Пулковских высот, ликвидатор ушел налево по направлению к Красному Селу. Без приключений въехав в город, он покатил по проспекту Стачек на славную Нарвскую заставу, откуда, говорят, весь революционный бардак и зачинался.

На улице Тракторной тракторов не наблюдалось, зато вплотную друг к другу стояли мрачные кирпичные бараки. Припарковавшись рядом с одним из них, Савельев криво усмехнулся: дом, милый дом. Однако не такой уж он оказался и милый: в парадной воняло блевотиной, на побеленной еще в эпоху развитого социализма стене был увековечен крик чьей-то наболевшей души: «Дай в жопу, Коновалова», а на лестничной клетке третьего этажа царила непроницаемая мгла.

Включив фонарик, ликвидатор вытащил связку ключей и, придвинувшись к двери поближе, с облегчением заметил, что рядом с ней красовались всего три кнопки от звонка, причем против одной из них была нацарапана Мишанина фамилия. — «Мой дом — моя крепость». — Юрий Павлович беззвучно отпер давно не смазывавшийся ригельный замок и потянул за ручку. Оказавшись в длинном, загроможденном мебельной рухлядью коридоре, он внезапно вздрогнул от звука, частично напоминавшего рев водной стихии у подножия Ниагарского водопада. Сейчас же мощно лязгнула задвижка, отворилась боковая неприметная дверь, и Савельева обдало густыми ароматами винно-водочного перегара и папиросного дыма, замешанными на вони давно не мытого коммунального санузла.

— Мишка, едрена вошь, никак менты тебя обрили? — Появившийся из сортира квартирный абориген в не совсем свежих темно-синих трусах соболезнующе покачал лысой квадратной головой и, шаркая тапками «ни шагу назад», покачиваясь, направился вдоль коридора.

Дождавшись, пока местный житель исчезнет в своих апартаментах, Юрий Павлович пригнулся к ближайшей замочной скважине и прислушался. В глубине комнаты громко играл телевизор, за следующей дверью раздавался приглушенный женский смех. Отыскав наконец методом исключения вход в свою берлогу, ликвидатор принялся в нее зарываться.

Глава семнадцатая

Экстази — синтетический наркотик класса метамфетаминов. Основной производитель — Голландия, выпускается в виде таблеток весом до 120 миллиграммов, иногда с добавлением кокаина или ЛСД. Существуют разновидности: «птичка», «бабочка», «зайчик», «дабл». У оптовиков распространители берут экстази по 25–30 долларов США, розничная цена 40–60 долларов.

Комитет по контролю за наркотиками при Министерстве здравоохранения РФ внес экстази в список сильнодействующих препаратов. Это означает, что торговец, задержанный при продаже хотя бы одной таблетки, наказывается судом так же, как человек, сбывающий наркотики крупными партиями, — лишением свободы от шести до пятнадцати лет с конфискацией имущества.

(Справка)

С первого взгляда Мишаня Берсеньев жил скромно, по-спартански. В одном углу комнаты находился обшарпанный диван, во втором — покрытый царапинами полированный шкаф, а на стене висел загаженный мухами плакат с изображением Аллы Борисовны в период ее парного пения с Кузьминым, — словом, ничего особенного. Однако в одном из ящиков древнего как мир серванта Савельев сразу же наткнулся на подключенную сотовую трубу, причем не какую-нибудь там бросовую «Нокию», а на солидный, дорогой «Бенефон». В необъятных недрах бельевой тумбы был укрыт навороченный шарповский моноблок — телевизор с видаком, а в маленькой шкатулке на книжной полке обнаружился золотой перевес с крестом размеров просто неприличных.

Создавалось впечатление, что деньжата у Берсеньева водились, однако наличие их он всячески скрывал. Савельев задумчиво покачал головой: да ты, Мишаня, видать, темная лошадка. Конечно, следовало бы устроить генеральный шмон и выяснить-таки, чем дышал покойный, но, вспомнив о Кате, печальной, одинокой и томящейся в ожидании встречи с ним, Юрий Павлович, вздохнув, совсем уж было собрался на выход, как внезапно проснулся «Бенефон» в серванте.

— Салам, Хвост. — Голос в радиотелефоне был злобно-отрывистый. — Люди нормальные сидят на фонаре, кидают психа, а ты трубу отключил, сам не прорезался, даже звякнуть не потрудился — не в жилу это, будешь оштрафован на пятихатку.

На краткое мгновение монолог прервался, потом уже тоном пониже Савельева спросили:

— Как прошло, по железке?

— Нормально все. — Юрий Павлович сглотнул слюну и, мгновенно догадавшись, что с головой окунулся во что-то удивительно нехорошее, жалобно заскулил в трубку: — Траванулся чем-то в дороге, нутро выворачивает так, что охоты — ни до чего на свете. Отойду, нарисуюсь завтра.

— Скурляешь, потому что захезал. — Голос стал презрительно насмешливым. — Жду завтра поутряне, опоздаешь — рога обломаю. Адья. — И связь прервалась.

«Из огня да в полымя». — Ликвидатор вдруг почувствовал, что на ум ему усиленно поперла соответствующая моменту народная мудрость — хрен редьки не слаще, свинья грязи найдет. Тяжело вздохнув, он мысленно согласился: «Это уж точно». Милейший парень Мишаня, как видно, оказался контрабандистом, а вот что именно таскал он из поганого Амстердама, это вопрос, хотя не такой уж и сложный, скорей всего, наркоту. Внутренний голос настоятельно посоветовал Юрию Павловичу линять немедленно.

Он быстро оделся, погасил в комнате свет и, чисто из профессионального интереса подхватив берсеньевский чемоданчик с «бенефоновской» трубой, выскользнул в темноту лестничной клетки. Он принялся неслышно спускаться вниз, однако уже около самой входной двери от стены отделились две тени, и одна из них, оказавшись высоким широкоплечим амбалом, профессионально въехала Юрию Павловичу прямо в челюсть. Движение было настолько неожиданным и быстрым, что Савельев уклониться не смог и только успел подставить под удар верхотуру черепа. В голове у него зашумело сразу, а уже знакомый телефонный голос совсем рядом прошипел:

— Захарлить товару на сто кусков надумал, сука. А ну-ка, Клест, пусти ему квас, чтобы ботало распряглось.

В руке амбала щелкнула пружина накидыша, и Савельев тотчас ощутил, как его восприятие окружающего начало стремительно изменяться: он как бы провалился в другой пласт бытия, где время течет неизмеримо быстрее, а смерть не вызывает страха. Без промедления нога ликвидатора нанесла неуловимо короткий удар микацуки-гири, чем-то напоминающий движение метлы, и выбитый нож врезался в стену с такой силой, что пластмассовая рукоять разлетелась на куски.

Такой прыти от Мишани Берсеньева никто не ожидал — телефонный собеседник остолбенел, а амбал инстинктивно отшатнулся назад. В следующее мгновение Юрий Павлович, вложившись, впечатал основание ладони ему в область носа. Всегда самые опасные удары — те, которые не видны. Противник Савельева, не успев даже вскрикнуть, ткнулся лицом в бетон пола уже мертвым, потому как острые костяные осколки проникли ему в мозг.

Звук от упавшего тела еще висел в воздухе, а Савельев, действуя подобно автомату, уже сблизился со своим телефонным абонентом и коротким страйком локтя, усиленным встречным движением другой руки, проломил ему висок.

«Время, время, время». — Ликвидатор кинулся под лестницу к двери в теплоцентр и, без особой надежды на успех ухватившись за замок, внезапно с удивлением почувствовал, как огромный ржавый монстр под его пальцами вдруг выщелкнул массивную дужку. Мгновенно Юрий Павлович дверь распахнул, в темпе, как мешки, втащил оба мертвых тела внутрь и, уверенно двигаясь в страшной духоте среди нагромождения мусора, обрезков досок и кирпичей, принялся заталкивать убитых за штабеля ржавых радиаторов. Там он их тщательно обшмонал и содержимое их карманов распихал по своим. Не обнаружив автомобильных ключей, расстроился — на улице, значит, еще кто-то есть в машине.

Посмотрев на часы, ликвидатор тяжело вздохнул. Только сейчас до него дошло, что ни одна лампочка в подвале не горит и все происходит в полнейшей темноте. «Чушь какая-то». — Юрий Павлович тупо уставился на искривленное предсмертной мукой лицо амбала, перевел взгляд на татуированную руку своего телефонного собеседника и внезапно ощутил, что сознание его устремилось через бездну тысячелетий в прошлое.

«Именем истинного и вечно живущего Элоима, Арехима, Рабура, — губы Савельева начали двигаться помимо его воли, а тело вытянулось в струну, — заклинаю и призываю вас, дети мрака, приходите и делайте свое дело». Где-то неподалеку раздался писк, смешанный с омерзительным царапаньем когтей, и из-за ближайшей кучи мусора к неподвижным телам людей направилась здоровенная рыжая крыса. Тут же послышался шорох в другом месте, и сразу две хвостатые твари, вспрыгнув мертвому амбалу на грудь, впились острыми зубами в его щеку. Спустя минуту убитых накрыл шевелящийся мохнатый ковер, и весь подвал наполнился звуками поедаемой плоти, однако, вспомнив об ожидающем на улице автомобилисте, Савельев наблюдать до конца не стал, зловеще улыбнулся и двинулся к выходу. Замок на дверях теплоцентра защелкнулся без труда, остатки разбитого ножа тоже отыскались удивительно легко, и, подобрав их, Юрий Павлович направился из парадной прочь.

На улице Тракторной с фонарями было напряженно. Видимо, не любило местное население яркого света, однако даже в царившем полумраке Савельеву сразу бросилось в глаза сияние, излучаемое полированными боками черт знает как называемой иномарки. Резко распахнув переднюю дверь, он пронзительно выкрикнул Слово Анубиса и сопроводил его Знаком Шакала, а когда рулевой от неожиданности замер, ликвидатор, уставившись ему в глаза, твердо произнес:

— Я повелеваю тебе спать. Сон одолевает тебя.

Сразу же водительский взгляд остекленел, нижняя челюсть отвисла, и Савельев дотронулся указательным пальцем ему до переносицы:

— Ты поедешь через Неву очень быстро и на самой середине повернешь направо.

Выражение лица рулевого не изменилось, однако, не отрывая глаз от точки, расположенной где-то в бесконечности, он тут же захлопнул дверь, заученным движением перевел рычаг в положение «вперед» и до упора вжал в пол педаль акселератора.

«Господи, как хочется есть». — Сморщившись от резиновой вони провернувшихся на месте колес, Савельев посмотрел иномарке вслед и направился к родной «восемьдесят третьей». Своему внезапно открывшемуся дару внушения он почти не удивился: ниндзя и берсерки, похоже, проделывали то же самое, а вот номер с крысами — это нечто. «Может, в цирк податься, смертельная гастроль „властелин крыс“, это впечатляет». — Мрачно улыбнувшись, Юрий Павлович залез в уже остывшую машину. Даже не позволив двигателю нагреться, он начал выруливать на проспект Стачек. Около метро он остановился, не торгуясь, приобрел ведро роз и, затащив его в свою лайбу, принялся опустошать прилавок ближайшего «ночника».

Украв фирменную магазинную корзинку, Савельев с удобством погрузил харчи в «восьмерку», посмотрел на часы, вполголоса выругался и покатил что было мочи по направлению к Васильевскому острову. Он так спешил, что даже не притормозил на мосту бедного Лейтенанта Шмидта, с высот которого толпы автолюбителей изумленно взирали на сияние фар иномарки, пробивавшееся со дна Невы сквозь мутные осенние воды.

Глава восемнадцатая

— Здравствуй, дорогой… — Пахло от Кати обворожительно, а когда она на секунду к Савельеву прижалась, стало ясно, что под легким шелковым халатиком у хозяйки дома ничего не было.

При виде роз она восхищенно вскрикнула, и выражение непонимания на миг промелькнуло на ее хорошеньком личике. Не упустив этого из виду, Юрий Павлович сказал:

— Я сейчас, пардон, — и направился к машине за корзиной со жратвой.

Берсеньевский чемодан он решил оставить в «восьмерке» — авось не упрут. Укрыв его от любопытных глаз доставшейся еще от прежнего хозяина брезентухой, киллер, не дожидаясь лифта, помчался по лестнице наверх.

— Это что? — Улыбаясь, Катя показала на здоровенный осколок гранита, для устойчивости ранее помещавшийся в ведре с розами. — За пазухой места не нашлось?

— Это булыжник, оружие пролетариата, гордись. — Савельев лихо подмигнул обоими глазами и принялся стаскивать куртку. — Можно я вначале помоюсь, а то кровавый пот с трудовой грязью на мне в три слоя?

— Что-то не очень ты похож на пролетария. — Задумчиво посмотрев на гору продуктов, Катя потянула корзину на кухню, а Юрий Павлович отправился отмокать в ванну.

Рыжий хозяйский кот Кризис, сладко почивавший там на ящике с грязным бельем и почему-то невзлюбивший Савельева с самого начала, при виде его моментально распушил длинный полосатый хвост, зашипел и стремглав бросился под вешалку в прихожей.

— Кастрировать тебя надо, гад мартовский. — Ничуть не обидевшись, ликвидатор залез под душ, долго тер мочалкой намыленные члены и наконец, облаченный в махровый халат и подгоняемый обильно выделяющимся желудочным соком, с энтузиазмом отправился на кухню.

Оказывается, к его приходу хозяйка дома затушила кролика в сметанном соусе с грибами, кроме того, наготовила всяческих салатов и с тонким вкусом выбрала согласно случаю вино — «Молоко любимой женщины».

— Иди сюда, моя сладкая. — Савельев неожиданно почувствовал, как сильно он соскучился по упругому Катиному телу, ее властным, но ласковым рукам, и, забыв про накрытый стол, принялся страстно целовать ее соски под тонким шелком халата.

Они моментально сделались твердыми, послышался негромкий стон, и Юрий Павлович ощутил, как женские пальцы, призывно коснувшись его бедра, начали медленно подниматься вверх. «Нет, милая, сегодня командовать парадом буду я». — Резко развернув партнершу спиной к себе, он уткнул ее лицом в стену и одним мощным движением вошел внутрь.

Когда все-таки дело дошло до ужина, обволакивавший кролика соус превратился во вкуснейшее желе, в котором попадались приятно хрустевшие на зубах кусочки грибов. Очень скоро с остывшим жарким было покончено. Взглянув на свою обнаженную сотрапезницу, медленно потягивавшую «молоко чьей-то любимой женщины», Юрий Павлович вновь ощутил знакомое томление в членах и потащил Катю в кровать.

Однако всему почему-то наступает конец, и когда, обессилев, любовники угомонились, время было уже далеко за полночь. Как это обычно бывает при заморозках, небо прояснилось. Лучик молочно-белого лунного света, пробившись сквозь щель в занавесях, заставил Катю отвернуть лицо, и внезапно она коснулась рукой Савельевского локтя:

— Берсеньев, не спи, лучше скажи, что это? Я еще вчера заметила. — И она указала пальчиком на наследный Юрия Павловича перстень, от которого в полумраке комнаты исходило тусклое багровое мерцание.

— Достался по случаю. — Савельев внезапно почувствовал, как усталость стремительно навалилась на него своим свинцовым крылом. Широко зевнув, он стал поворачиваться на бок. — Спи, родная.

— Постой, постой. — Будучи дамой весьма любознательной, Катя не успокоилась и, ухватив ликвидатора за ладонь, внимательно вгляделась. — Смотри-ка, на нем еще и написано что-то.

Действительно, все кольцо было покрыто крохотными, будто острием иглы нацарапанными знаками, которые едва различимо светились в полумраке ночи, однако Савельева это совершенно не трогало — широко улыбаясь, он пребывал в забытьи под крылом Морфея.

«Вот они, мужики, все одинаковые — нажрутся, потрахаются и спать». — Не поленившись, Катя соскочила босыми ногами на паркет, выудила на ощупь из своей сумочки японскую капиллярную авторучку и, отчаянно зевая, принялась срисовывать на обложку женского романа мадам Токаревой непонятные письмена с перстня. Наконец, провозившись битый час, она зашвырнула книжонку в кресло, с целью профилактики преждевременного увядания намазала соски грудей каким-то патентованным снадобьем и, устроившись с удобством на широком плече Юрия Павловича, мгновенно уснула.

А буквально через пару часов пронзительно зазвенел зануда будильник. Проклиная в душе свою тяжелую женскую долю, невыспавшаяся Катя принялась собираться на службу. Пустив прохладную воду, из-под душа она вышла уже окончательно проснувшейся. Зажгла на кухне плиту и поставила на конфорку джезву. Когда иссякла чашечка огненно-горячего кофе, Катя занялась макияжем. Наконец, уже в дверях, она вспомнила о своем ночном трудовом подвиге. Вернувшись в комнату за книгой с испоганенной обложкой, ей вдруг страшно захотелось сорвать с себя все с таким старанием надетое и прижаться крепко-крепко к безмятежно спавшему Юрию Павловичу.

Однако как-то обошлось. Справившись со своей плотью окаянной, страдалица упругим шагом направилась на автостоянку, решив поведать о каракулях на перстне своему начальству в лице Игоря Васильевича Чоха, который в области всего загадочного, видимо, уже не одну собаку съел.

Савельев же бодро проснулся около полудня, с хрустом потянулся всеми своими членами и, заметив написанное крупно, без наклона послание в свой адрес: «Жду вечером непременно», улыбнулся и направился по утренним делам. Как следует вымокнув под душем, он минут сорок посвятил своим конечностям и позвоночнику, а когда почувствовал, что организм после ночного сна пришел в норму, отправился на кухню завтракать.

Говоря откровенно, Катя готовила не очень, то есть, называя вещи своими именами, весьма посредственно. В крабовом салате было слишком много лука, отчего вкус членистоногих терялся, в «Оливье», наоборот, не хватало майонеза, а мясо было нарезано огромными кусищами, однако Савельев был негордый и от предложенного отказываться не привык.

Завершив завтрак чаем с черт знает чем начиненной коврижкой, он вымыл посуду, зачехлил, надо думать на время, ложе любви и, щелкнув тумблером сигнализации, входную дверь захлопнул — ключей ему никто не оставлял. Внизу у «восьмерки» его ожидал неприятный сюрприз: какая-то несознательная сволочь отломала у нее правое наружное зеркало, однако все остальное, слава труду, было цело. Дав своей бедной «девочке» погреться вволю, Юрий Павлович в задумчивости порулил на Серебристый бульвар.

Как-то странно все складывается — в этом городе у него имелись два законных места обитания, а он ни в одном из них даже появиться не может и вынужден обретаться в гостинице, — за что караешь, Господи? А может, правы были товарищи коммунисты и взаправду Бога нет, иначе с каких это хренов такой бардак вокруг творится? Или наоборот, так и должно быть?

«А, плевать, лучше ни о чем не думать». — Юрий Павлович скривился, как от зубной боли, залил на ближайшей заправке полный бак и вдумчиво запарковал машину неподалеку от гостиницы. Не торопясь, он поставил «восьмерку» на сигнализацию, легко подхватил берсеньевский чемодан и гуляющей походкой направился к себе в номер.

Там все было без изменений — деньги лежали на месте, еле видимые волоски, прилепленные ликвидатором в подвергаемых обычно проверке местах, находились в сохранности. Заперев дверь, Юрий Павлович перенес настольную лампу с тумбочки на стол. Туда же он положил берсеньевский чемодан и поначалу долго осматривал его снаружи, аккуратно протыкая мягкую кожу иглой и обнюхивая. Затем откинул крышку и принялся тщательно изучать его содержимое. Скоро его внимание привлекли две продолговатые картонные коробочки, перевязанные красивыми красными лентами и обещавшие, если судить по надписям, райское наслаждение (не путать с «Баунти») каждой настоящей женщине. Хмыкнув, ликвидатор быстро развернул упаковку и обнаружил, что покойничек Мишаня сподобился приволочь из Амстердама два здоровенных искусственных члена — угольно-черный и огненно-рыжий, про которые было написано на этикетке, что размером они соответствовали детородному органу мамонта.

«Больные люди». — Ликвидатор вставил в слоновью гордость батарейки, потихоньку крутанул регулятор и, сразу же ощутив, как резиновое чудо мелко завибрировало, усмехнулся — нет уж, как бы там ни было, но на идиота Берсеньев похож не был. Тут же в руках ликвидатора оказался нож. Располосовав искусственный член со сноровкой маньяка, Савельев обнаружил в толще латекса трубчатый контейнер, плотно набитый колесами в разноцветных рубашках. Произведя подобную операцию с другой женской отрадой, Юрий Павлович снова наткнулся на тайник с наркотиками и одобрительно покачал головой — хорошо придумано, запах резины забьет нюх у собак, а потрошить без наводки вряд ли кто станет.

Теперь уже было совершенно ясно, в какое именно дерьмо залез Савельев:

1 — замочил курьера солидной наркоструктуры,

2 — затем отправил ему вдогонку, как видно, наркома с поддужным,

3 — а кроме того, опустил вышеуказанную организацию тысяч на сто зелени.

Вероятно, после всего этого до него попытаются вначале дозвониться, будут предлагать на сладких условиях отдать товар, и, если он клюнет, наркотик заберут силой, а его самого убьют медленно и мучительно. Так что похоже, трубку вообще включать не следует, нет его в природе, испарился. Вздохнув, Юрий Павлович аккуратно развесил берсеньевские шмотки в шкафу, наркоту убрал подальше и, разложив на столе трофеи, добытые из карманов убитых врагов, принялся их рассматривать.

Так, ключи от входных дверей, пирожидкостной комплекс «удар» — хорошая штука, поэффективней газового ствола, наверное, будет; потертый кожаный лопатник с пятью тысячами зелени. Ребята ему попались непростые, портативный электрошокер в форме пачки «Мальборо» — тоже неплохо. Зажигалка, сигареты, нож-прыгунок с рукояткой в форме женской ноги — занятная вещица, да и движок им можно заглушить в шесть секунд, а это еще что такое?

В руке Савельев держал карточку-заместитель — кусочек плотной бумаги, хорошо знакомый каждому, кто постоянно имеет дело с боевым оружием. Все очень просто: берешь в ружпарке свой табельный ствол, а картонку с личными данными кидаешь на его место в ячейку, и потому в ней пусто никогда не бывает. «Ну и дела». — Ликвидатор вздохнул и сделался мрачным, потому что на карточке-заместителе, изъятой из кармана едва не убившего его амбала, по самому верху было гордо начертано: «МВД РФ», а чуть пониже: «Капитан Коршунов А. С.».

Глава девятнадцатая

«Вот она, жизнь, менты в наркобизнес подались, хотя это не факт, карточка-заместитель может быть и не его. А тогда, спрашивается, какого хрена он ее таскает с собой? — Савельев поднялся из-за стола и, разминая ноги, сделал круг по комнате. — Наверняка ведь было и удостоверение, просто в спешке найти его оказалось не так просто, так что, наверное, читают его теперь крысы в теплоцентре, если не сожрали, конечно». Вернувшись на место и раскрыв водительские корки на имя Коршунова, Юрий Павлович уверился в правоте своих мыслей, хрустнул чьей-то початой упаковкой «Сумамеда» и принялся неторопливо листать записную книжку Берсеньева.

Вся она в основном была посвящена слабому полу: против каждого женского имени был написан телефон, а наряду с размерами груди, талии и бедер его обладательницы обязательно указывался цвет волос и стояла оценка по десятибалльной шкале. Открыв книжонку на букве «К», ликвидатор между Клавой М. и Кариной С. легко отыскал рабочий номер брюнетки Кати Б. с габаритами 90x62x92, оцененной всего в семь условных единиц, и явственно почувствовал, что ему свой бурный роман пора экстренно заканчивать. Телефона на квартире Берсеньева, как известно, не наблюдалось, так что Мишаня-мудак наверняка общался со своими бабами по сотовой связи, где каждый звонок фиксируется в памяти компьютера. И в конце концов обязательно выйдут, не важно кто, бандиты или менты, на Катю, а уж остальное — дело техники.

«Ну и сволочь же ты, Савельев, — в который уже раз за последнее время Юрий Павлович вдруг испытал жесточайший приступ омерзения к своей персоне, — жила себе баба спокойно, нет, обязательно надо было влезть и все испоганить. Эти уроды за свои сто тысяч кому угодно матку готовы вывернуть наружу».

Кипучая натура Юрия Павловича одними мыслями, однако, не ограничилась, и до самого вечера он занимался организационными вопросами. Первым делом надо было разместить зелень с наркотой в заангажированных персональных сейфах. Затем ликвидатор тщательно прокачал возможные варианты развития ситуации. И напоследок, не забывая мудрость древних: хочешь мира, готовься к войне, — привел в идеальное состояние модернизированный браунинг образца 1903 года, перекрещенный стараниями товарища Токарева в пистолет «ТТ».

Наконец Юрий Павлович вспомнил про обед, однако есть в одиночку было скучно. Купив целлофановый пакет побелевшего от маринада полуфабриката, киллер надумал осчастливить свою даму сердца зажаренной на сковородке бастурмой.

Транспорту на улицах было немерено, но, пробиваясь сквозь дорожные заторы, Савельев не переживал — ему хотелось, чтобы к его приезду Катя была уже дома. Однако вскоре выяснилось, что со службы она отпросилась еще с обеда и конечно очень была Савельеву рада, тем более что пожаловал он с мешком, полным свинины.

— У нас сегодня вечером мероприятие. — Катя сама с энтузиазмом принялась жарить мясо. — Люська Балашова сподобилась отметить защиту кандидатской, ну скромно так, на дому, по-стариковски. Ты как?

— Я всегда за приятное общество. — Савельев нетерпеливо наколол на вилку дымящийся кусок свинины, хищно ощерясь, надкусил и, не раздумывая, принялся увлеченно жевать. — Катерина Викторовна, готово.

Быстро разложили по тарелкам вчерашние салаты, водрузили в центр стола сковородку с мясом и наелись так, что захотелось прилечь, однако уже в постели обоим сразу же стало не до сна. Словом, в гости выбрались только в девятом часу. Даже не подозревая об автомобильных наклонностях Савельева, Катя усадила его рядом с собой на «кресло смертника», слегка погрела выстуженный двигатель и лихо покатила по направлению к Неве. Путь им предстоял неблизкий — в Купчино. Двигаясь по городским магистралям сообразно с древним британским принципом «леди вперед», черноволосая водительница вскоре убедилась, что она далеко не в Англии.

На Московском проспекте позади «Жигулей» внезапно ослепительно вспыхнули фары, и тут же, подобно паровозу, заревел могучий гудок «шевроле-блайзера». Однако озверевшая от подобной наглости Катя дорогу уступать и не подумала — проезжая часть свободна, обгоняйте. Когда загорелся красный свет, «джип»-забияка остановился от «пятерки» справа, тонированное стекло на водительской двери опустилось, и гладкобритый рулевой жестом предложил Савельеву сделать то же самое. «Так, начинается». — Вздохнув, Юрий Павлович принялся крутить ручку подъемника и сразу же услышал:

— Эй, фуфел, скажи своей пятицилиндровой, сейчас она у меня отсосет.

— Ась? — Ликвидатор по-дурацки улыбнулся и, показав себе на уши, принялся вылезать из машины. — Простите, я вас не понял, у меня в слуховом проходе пробки.

— Хорошо, что не в заднем, придурок! — Смачно заржав, гладкобритый придвинул харю поближе к окошку, чтобы лучше рассмотреть такого козла рогатого, а ликвидатор коротким движением «от кармана» моментально сломал веселому рулевому челюсть.

Затем он подождал мгновение, пока начала открываться задняя дверь «джипа», и, с силой пнув ее ногой, кому-то раздробил колено. В гневе сокрушив локтем боковое зеркало иномарки, он наконец, угомонившись, вернулся в «Жигули»:

— Поехали, дорогая, уже зеленый.

— Таким, Берсеньев, я тебя еще не видала. — По Катиному лицу снова пробежала тень непонимания, и она как-то странно на Савельева посмотрела. — Чтобы так драться, нужно учиться лет десять.

— Ну что ты, — Савельев деланно рассмеялся, — надо просто чаще видик смотреть, — и, переводя разговор в другое русло, у ближайшего лабаза поинтересовался: — Юбиляра-то как радовать будем?

— Балашовой мужика бы найти по жизни нормального — лучше, пожалуй, подарка не придумать, а вообще-то, мы уже собирали деньги, ну, сладкоежка она, и выпить может. — Все еще пребывавшая в раздумье Катя пожала плечами. Савельев, долго не раздумывая, купил огромный шоколадный торт и снежно-белую пузатую бутыль клубничного «Мисти».

Объехав по кривой фигуру вождя пролетариата с протянутой дланью, машина выкатилась на проспект Славы, стремительно нырнула под Витебский и, повернув направо, остановилась вскоре неподалеку от точечного творения архитектуры — приехали.

Виновница торжества была застенчиво-миловидной девахой, лет около тридцати пяти, с умным голубоглазым взором и, судя по всему, крайне тяжелой женской долей. Кроме нее за миниатюрным праздничным столом располагалось с полдесятка академического вида дам при кавалерах с галстуками, а также счастливая мать и полупьяный отец юбилярши. Веселье уже было в самом разгаре, и гости на опоздавших отреагировали слабо. Один только родитель вновь испеченного кандидата почему-то проникся к Савельеву страшной любовью, — поминутно опираясь животом на скатерть, чтобы чокнуться с ним, он проникновенно бормотал:

— Один только ты здесь с яйцами, остальные с галстуками.

Наконец в первом приближении гости насытились, и над столом повисли речи. В это время у входной двери послышался звонок, и вскоре в комнату пожаловал высокий широкоплечий дядька с букетом белых роз в руках. При виде его юбилярша просияла:

— Спасибо, Игорь Васильевич.

Присутствующие дамы начали тут же незаметно прихорашиваться, а их спутники выгнули грудь колесом и приосанились — для внушительности.

Между тем вновь прибывший приветственно махнул всем рукой, ловко уселся за мгновенно освободившимся кусочком стола и принялся с увлечением есть фаршированную по-еврейски, с морковью и орехами, рыбу-фиш. Его смуглое лицо на восточный манер было скуласто-узкоглазым, мощный же изогнутый нос красноречиво говорил, что без сынов Израиля здесь не обошлось, а острые концы густых, ухоженных усов закручивались кверху, как у легендарного Василия Ивановича. Двигался он по-юношески легко, и во всем его облике ощущалась хорошо контролируемая сила, а вот взгляд гостя светился иронией и немалым жизненным опытом.

На сером фоне малохольных интеллигентов с уже сбившимися набок галстуками усатый мужик Савельеву понравился сразу. Заметив вдобавок ко всему на его руках гипертрофированную надкостницу «набивки», ликвидатор повеселел и спросил:

— Сетокан?

Тот улыбнулся коротко:

— Было дело, — и, взявшись за запотевшую бутылку «Столичной», взглянул на Юрия Павловича вопросительно: — Выпьем водки?

Скоро все общество разбилось на небольшие кружки по интересам. Чокаясь по третьему разу со своим новым знакомым, Савельев сразу же узнал много нового из области синоби-дзюцу, потому как, работая в Японии, доктор наук Игорь Васильевич Чох три года занимался у самого Масааки Хатсуми — тридцать четвертого патриарха школы «искусства терпеливых» Тогакурэ-рю. Как-то незаметно перешли на «ты», а когда к ним подсела раскрасневшаяся от ликера Катя, беседа сама собой коснулась науки исторической, в частности, всего загадочного и необъяснимого в ней.

— Египетские пирамиды — это тьфу. — Доктор наук с сожалением взглянул на пустую бутылку из-под водки и, не забывая себя, налил собеседникам кизлярского «Багратиона». — Взять хотя бы крепость Саксауаман в Перу. Она сложена из гигантских, тщательно подогнанных друг к другу каменных блоков, каждый из которых весит около ста пятидесяти тонн.

Игорь Васильевич выпил, зажевал — ну не лимоном же — кусочком яблока и глянул несколько косившим глазом на Савельева:

— Ты представляешь, Миша, как древние мастера могли доставить такие глыбы за десятки километров, ведь им пришлось преодолевать реки, а потом вдобавок тащить их на гору? Неясно. Однако уже совершенно не укладывается в голове, — доктор наук показал на свой стриженный ежиком, седой на висках череп, — существование города, расположенного в нескольких сотнях метрах над этой крепостью. В гранитных скалах здесь выдолблены гроты, комнаты, туннели. Они образуют целую пещерную систему, причем стены сотен коридоров и помещений отполированы до зеркального блеска. Но ведь, дорогие мои, это гранит, даже при современном развитии техники навряд ли возможно такое.

Пользуясь на мгновение повисшей паузой, Савельев налил всем еще по одной, а Катя посмотрела на своего начальника укоризненно:

— Ну, Игорь Васильевич, зачем египетские пирамиды-то в дерьмо макать?

— Согласен, погорячился. — Доктор наук одобрительно подчиненной подмигнул и потянулся за пирожком с брусникой. — До сих пор они продолжают вызывать удивление. Я уже не говорю о том, что высота пирамиды Хеопса равна одной миллиардной расстояния до солнца, применявшийся при ее строительстве святой локоть составляет одну десятимиллионную часть радиуса Земли, а длина стороны основания, измеренная в этих самых локтях, соответствует числу дней в астрономическом году. Это так же общеизвестно, как и тот факт, что масса саркофага фараона в миллион миллиардов раз меньше массы нашей планеты. Непонятно другое, — Игорь Васильевич прервался на минуту, смачно от пирога откусил и вытер чапаевские усы, — почему в склеенной из картона пирамидке мясо не портится, а часы замедляют свой ход? Отчего это в ней затупленное бритвенное лезвие восстанавливает свои физико-механические параметры, никто не знает? Не так все просто. — Он поставил пустую коньячную бутылку под стол и, соболезнующе посмотрев, как юбилярша пьет с кем-то на брудершафт кофейный ликер, поморщился: — Как она может, все же слипнется. Так вот, все ответы надо искать у древних, только у них. — Он внезапно покосился на савельевский палец и заметил: — Интересная штуковина, откуда она?

— Досталась по случаю. — Юрий Павлович почему-то руку сразу же отдернул и, пресекая все вопросы в корне, тяжело вздохнул: — Грустные воспоминания, даже говорить не хочется.

— Не хочется, Миша, так и не надо. — Доктор наук с пониманием посмотрел ликвидатору в глаза, щелкнул суставами и повернулся к подчиненной: — У тебя, Катюша, «антиполицая» не найдется?

Глава двадцатая

Действительно, веселье пора было заканчивать. От избытка волнительных впечатлений, а также съеденного и выпитого, юбилярше сделалось тошно. Кое-кому из гостей при взгляде на нее тоже поплохело. Заглотив с целью нейтрализации алкогольного выхлопа полпакета «антиполицая», первым отчалил на своем «волгешнике» доктор наук Чох — всем остающимся физкультпривет.

Менее склонная к авантюрам Катя решила приключений на свою хорошенькую попку не искать и пошла другим путем. По телефону экстренно был вызван экипаж из фирмы «Лежачего не бить» и один из оперативно прибывших на «опеле» молодцов без приключений довел «пятерку» до стоянки, получив востребованную сумму, пожелал удачи и на катившейся следом иномарке исчез в ночи.

После уютного тепла салона северный ветер пробирал до костей, хрустели под ногами покрывшиеся ледяной корочкой лужи. Быстро трезвея, Катя покрепче ухватилась за локоть Юрия Павловича:

— Холодно-то как.

— А что же это тебя любовь к родине не греет? — Выпито было изрядно, и, рассмеявшись слишком уж весело, Савельев зябко повел широким плечом. — Мужик этот, Игорь Васильевич, интересный, и чувствуется, что с яйцами.

— Странный он. — Расставаясь с хмелем, Катя широко зевнула. — Первая жена, говорят, от него сбежала, не вынесла всех чудачеств. А случилось это, когда, занимаясь биоэнергетикой, он чуть не умер от функционального расстройства органов пищеварения — не совладал со своей внутренней энергией «Ци», как говорят китайцы.

— А ты-то его хорошо знаешь? — Юрий Павлович распахнул дверь парадной и, узнав, что Катя трудится в музее не так давно, внезапно громко топнул ногой на нахальную веселую крысу, замершую «сусликом» на люке мусоропровода: — Кыш, хвостатая!

Дома их ждал неприятный сюрприз: усатый стервец Кризис совместно с молодцами из ГЗ, группы захвата то есть, умело подложил своим хозяевам свинью. Случилось так, что, выражая недовольство отсутствием внимания к своей персоне, хвостатый хулиган продрал когтями оклейку сигнализации и, подняв этим ментов на ноги, с невинным видом расположился в кресле. Те долго ходили кругом, потом приволокли ключи и, обшмонав квартиру, оставили повсюду на паркете следы сапог, а на столе бумагу, что ничего не взято. При этом, конечно, дверь в кухню не закрыли, как полагалось, на крючок, и коварный котяра, когтистой лапой с легкостью ее открыв, ворвался внутрь и вспрыгнул на холодильник, где находился давнишний предмет его мечтаний — горшок с лохмато-экзотическим папирусом.

Все оставшееся время до прихода хозяев Кризис провел с максимально возможной пользой для здоровья, предаваясь многократной процедуре очистки своего желудка. Когда Катя с Савельевым вошли в квартиру, представитель африканской флоры был уже обглодан начисто, весь пол на кухне покрыт кошачьей блевотиной, а сам виновник всего этого безобразия, пребывая наверху холодильника, громко издавал характерные звуки, живо напомнившие вновь прибывшим о страдалице юбилярше.

Увидав Савельева, кот, зашипев, выгнулся дугой, шерсть на нем встала дыбом, и, исполнив смертельный номер в воздухе, он стремительно кинулся в прихожую под вешалку.

— Странно, — Катя кончиками наманикюренных пальцев намотала половую тряпку на швабру и принялась наводить порядок, — раньше Кризис у тебя с колен не слезал.

— Ну а теперь это ему надоело. — Юрий Павлович неожиданно почувствовал бешеное желание шваркнуть хозяйского питомца башкой обо что-нибудь бетонное и удивился: всегда он братьев меньших в отличие от ближних своих любил.

«С годами точно характер портится». — Юрий Павлович быстро пошел под душ, употребил в дело свою личную зубную щетку и, не дожидаясь в кровати Катю, постыдно заснул.

Сразу же он почувствовал на своем лице дуновение, которое даже среди зноя пустыни показалось ему обжигающим. С каждым мгновением становилось все жарче, и одновременно Савельев увидел, как в небе с удивительной быстротой поднималась темная полоса.

— Что это, учитель? — Он оглянулся на белобородого гиганта, который из-под руки, прищурившись, смотрел на стремительно становившееся кроваво-красным солнце. — Я ощущаю на себе дыхание Нефтиды.

Между тем на землю опустилась тьма, по небу с бешеной скоростью неслись тучи песка, и каждая песчинка обжигала, как раскаленная искра.

— Ты был чуть не прав, — белобородый внезапно улыбнулся, — это дыхание ее супруга, злобного Сета, зовущееся Тифоном. — Достав из складок одежды небольшой сосуд из серпентина, он повелительным жестом поднес его к губам Юрия Павловича: — Пей, Гернухор, это радость богов.

Задержав дыхание, Савельев сделал глоток и внезапно ощутил, как на него стремительно надвинулась невообразимая прозрачная стена, за которой разливался яркий свет ласкового полуденного солнышка, и, увидев рядом с собой учителя, спросил:

— Где мы, Триждывеликий?

— В Царстве истины. — Гигант снова улыбнулся и протянул свою руку, украшенную на указательном пальце скромным кольцом с неброским красным камнем: — Смотри.

Сквозь прозрачную перегородку Юрий Павлович увидел, что Тифон начал дуть с чудовищной силой. Когда же на мгновение ветер ослабевал и непроницаемая песчаная пелена разрывалась, на небе появлялось кроваво-красное солнце, бросавшее на землю зловещий свет. Еще он увидел свое неподвижное тело, лежавшее в расщелине у подножия скалы, и, заметив серебряную нить, выходящую из него, внезапно понял, что это единственное, что теперь связывало его с привычным миром.

— Если будет угодно богам и Тифон пощадит твое тело, — Триждывеликий опустился в густую высокую траву и жестом руки приказал Савельеву сделать то же самое, — ты ступишь на тропу, ведущую к могуществу.

— Да, учитель. — Савельев уселся рядом и неподвижно замер, потому что для живущих в Черной стране слово гиганта было законом.

Никто не знал, кем белобородый был по крови, но ему подчинялись люди, болезни и разливы Нила. С его приходом в древней Фиваиде навсегда исчез голод. Давно умерли те, кто помнил, сколько раз звезда Сотис всходила с той поры, но знание, посеянное Триждывеликим, дало всходы, и как вечный символ касты жреческой возникла на Месте силы статуя Сфинкса.

— Ты знаешь уже, Гернухор, — голос белобородого был тих и раздавался, казалось, в самой голове Савельева, — человек триедин, он есть слияние духа, души и тела, а потому живет в трех мирах, являясь чудом Вселенной. Известно это даже низшим из посвященных. Теперь представь, что захотел ты что-то совершить при помощи того, кто обитает в двух ипостасях или сразу в трех, а полагаешься при этом лишь на собственную волю.

Пронзительно зеленые глаза уставились в зрачки Савельева, и он мгновенно понял, что в составе магического действия должны присутствовать три элемента: ментальный — идея с волевым усилием, астральный — несущий форму, а также физический — определяющий опору в мире материальном. Тут же в голове его возникли особым образом начертанные восходящий треугольник, шестиконечная звезда, а также круг, с заключенным в нем квадратом, и голос Триждывеликого произнес:

— Ты видишь тайну максимального могущества, доступного живущим. Единство ментального начала, астрального вращения и действия физического названо Великим арканом магии.

Между тем за прозрачной стеной знойный удушливый вихрь поднимался все выше, клубы пыли становились непроницаемо густыми, а в раскаленном воздухе разливался чудовищный грохот разбушевавшейся стихии.

С трудом Савельев оторвал взгляд от расползавшегося во весь горизонт мрачного багрового зарева и, встретившись глазами с белобородым, услышал его тихий голос:

— Чтобы понять все до конца, послушай, Гернухор, сказание о жившем в древности царе Даипу. Как-то он повстречал Сфинкса, загадавшего ему загадку о воплощении Великого аркана, гуляющего утром на четвереньках, в поддень на двух ногах, а вечером на трех. Что же сделал Даипу? Он ответил Сфинксу: разгадка — человеческое тело, гуляющее в детстве на четвереньках, довольствующееся в зрелом возрасте двумя ногами, а в старости присовокупляющее к ним палку для опоры. Вдумайся, Гернухор, что есть Сфинкс? Это синтез четырех священных созданий: лицо у него как у человека, когти льва, крылья орла, бедра и хвост бычьи. Своими качествами они приоткрывают путь в астральный план, сквозь элементы, связанные с ними. Сфинкс — это астраль. Он сторожит Пирамиду, в основании которой лежит квадрат элементов, но боковые грани подобны духовным треугольникам, сходящимся в вершине единства. Ментальный план охраняется астральным. Ясно теперь, что Даипу разгадал только физическую часть аркана и тем самым приобрел власть лишь над телом Сфинкса, которое и уничтожил, возомнив себя после этого победителем. Что же произошло дальше?

Белобородый на секунду замолчал и посмотрел сквозь стену, как клубившийся в вышине песок начал оседать, тут же небо сделалось ржаво-коричневым, затем пепельным и наконец прояснилось.

— Астральный вихрь показал Даипу, что эту часть аркана он не одолел, и вверг царя в кошмар отцеубийства. Живущий пребывает в триединстве, и это забывать нельзя. Даипу же в астральную часть тайны посвятило страдание, а успокоил его лишь ментальный план при помощи любви вселенской в лице богоугодной царской дочери-жены Тигохенсут.

Негромкий голос белобородого начал удаляться куда-то вверх, тут же яркий свет, окружавший Савельева со всех сторон, померк, и, вздохнув, Юрий Павлович открыл глаза. Распухший язык лежал у него во рту сухим шершавым бревном. Пить хотелось неудержимо. Сразу же вспомнился ему летний тренировочный лагерь спецназа под Кировоградом, где мучила его такая же вот жажда, и осторожно, чтобы не разбудить спавшую «лягушкой», на животе, Катю, он направился на кухню.

«Не надо было водку мешать с коньяком». — Застонав, Юрий Павлович надолго приник к блаженно-прохладной струе. Наконец ему полегчало, однако какое-то странное чувство дискомфорта в области лица заставило его включить свет и внимательно глянуть на свое отражение в зеркале. «Ешкин кот». — Савельев вздрогнул и, в который уже раз от непонимания происходящего тяжело вздохнув, покачал недоуменно головой.

Вся его физиономия была огненно-красного цвета, вспухшие губы потрескались, а кожа на носу сползала клочьями, словно и в самом деле ликвидатор побывал в раскаленных объятиях Тифона. «Тихо шифером шурша, крыша едет не спеша. — Савельев дотронулся рукой до прохладной зеркальной поверхности и внезапно сам себе подмигнул: — Это, наверное, начало, скоро настоящие вольты начнутся». Неожиданно он замер и облегченно расхохотался: ну конечно это сон, ведь все происходящее ему только снится.

— Кис-кис-кис, — Юрий Павлович потрепал свернувшегося на телефонном столике в три погибели Кризиса между ушей, — ну что, идем на мировую? — и, внезапно вскрикнув, быстренько руку отдернул. Сном все это быть никак не могло, потому что царапался хвостатый паразит совсем как в реальной жизни.

Глава двадцать первая

Екатерина Викторовна Бондаренко была дамой несомненно опытной. За тридцать лет своей непростой жизни она успела пару раз побывать замужем, сделать по дурости три аборта и поработать в органах МВД, что, однако, не помешало ей остаться нормальной, знающей себе цену женщиной.

Происходила она от генеральского корня и после окончания истфака стараниями «высоковольтного» родителя была направлена на теплое майорское местечко, на коем протрубила до капитана, сумев заполучить в законные мужья полковника. Время пришло, и всесильный папа с грохотом накрылся копытами, затем супруг сгорел на взятке и вышиб себе мозги девятимиллиметровой пулей, а Екатерина Викторовна, не пожелав возиться более в дерьме ментовском, направилась трудиться в народное хозяйство.

Свято место, однако, пусто не бывает, и вскоре по мере сил его уже заполнял ее следующий супруг из новых русских, крутой до невозможности, которого в конце концов нашли у мусоропровода с двумя отверстиями калибра 7,62 во лбу. После него у Кати осталась квартира, пятинедельный плод и глубокая внутренняя убежденность, что все мужики — козлы рогатые.

Уверенность эту она сохранила на всю жизнь, а вот с неродившимся ребенком вскоре рассталась и, твердо решив, что главное для настоящей женщины — это независимость, начала новую жизнь, двигая потихоньку науку историческую. Однако героическое Катино прошлое не забывалось. Она постоянно напоминало о себе давнишней дружбой с подполковницей Астаховой, а кроме того, многолетним, вечно агонизирующим романом с Василием Петровичем Семеновым, по-простому дядей Васей. Говоря строго, никакой он был не дядя, а высокий белобрысый майор, из которого паскудная работа вытягивала все соки, а потому в постели он особо не блистал. Однако, благодаря отзывчивости и по-настоящему хорошему к гражданке Бондаренко отношению, этот изъян ему прощался. Ценился он главным образом за бескорыстный размах широкой милицейской души.

Вот и на этот раз, с трудом добившись потребных кондиций мужской майорской гордости, Катя с огорчением почувствовала, как секунд через тридцать дядя Вася, вздрогнув пару раз и хрипло застонав, неподвижно навалился на нее всей своей тяжестью. Это означало, что секса больше не будет. Утешив себя мысленно: «Затрахаю сегодня Берсеньева до смерти», Катя принялась из-под майора выбираться:

— Васечка, родной, забыла совсем, есть у меня вопрос — одна не могу разобраться.

Сквозь плохо зашторенное окошко Семеновской комнатухи пробивался блеклый свет быстро уходившего осеннего дня. Совсем рядом громко стучали на стыках рельсов колеса трамваев и надрывно ревели моторами грузовики — ничего не поделаешь, район такой, Охта.

Тем временем, отдышавшись, майор свесил с кровати жилистые, покрытые густым рыжим волосом ноги и, закурив «Стюардессу», с улыбкой глянул прищуренным карим глазом на партнершу:

— Эх, Катерина. Хитра ты стала, как Лиса Патрекеевна. Я ведь знаю, ты сюда не трахаться пришла, а вопрос решать.

— Конечно, дорогой. — Катя смачно поцеловала дядю Васю в шею.

Майор подождал, пока она натянула кружевное черное бельишко от Диора, и, ловко защелкнув хабарик в открытую форточку, поинтересовался:

— Ну, не тяни кота за хвост, излагай.

— Противный ты стал, Васечка, душный. — Смотревшаяся в полупрозрачных трусиках и еле заметном бюстгальтере совершенно обворожительно, Катя сделала круг по комнате и, дав возможность рассмотреть себя со всех сторон, прижалась к майорской груди: — Ты ведь знаешь, негодник, как я к тебе отношусь.

— Знаю. — Ничего другого тот уже и не мог ответить. Услышав загадочную историю про Мишаню Берсеньева, который после поездки в поганую заграницу стал просто другим человеком, майор ухмыльнулся: — Не переживай, изменщица, будет тебе полная ясность.

Словом, успокоил растревоженную девичью душу, пообещав клятвенно «вывернуть возвращенца из Амстердама налицо». На прощание Катя сказала совершенно искренне:

— Васенька, ты лучше всех.

Было слышно, как с грохотом захлопнулась дверь лифта, затем за окном дважды вякнула снимаемая с сигнализации «пятерка». Закурив еще одну сигарету, дядя Вася принялся натягивать трусы. Это в койке у него получалось не очень, зато опером он был поймистым, с мертвой хваткой, и по жизни голова у майора работала гораздо лучше, чем общепринятый символ мужской гордости.

Служил дядя Вася в «следячем выделе» давно. Переболев заразной милицейской хворью, когда вначале все люди кажутся преступниками, а после, наоборот, мир уголовников становится привычным и родным, он был уверен твердо, что закон и справедливость далеко не одно и то же. Всех окружающих он подразделял на врагов, достойных только того, чтобы рвать им глотки, затем на нейтральных, которые абсолютно до фени, и наконец на друзей с ближними, заслуживавших любви и понимания, а потому назавтра Катиным вопросом занялся с энтузиазмом.

К обеду в первом приближении Берсеньев Михаил Васильевич был у него как на ладони. Подкидыш, но родная власть Советов пропасть ему не дала. Затем закончил политех, работал на «Пластполимере» мастером, не привлекался, не состоял, не был, ничего вроде бы интересного, обыкновенный несостоявшийся строитель коммунизма. Однако дядя Вася был старый опытный волчара с отлично развитым чутьем. Скоро он выяснил, что не так давно знакомый Катин проходил свидетелем по делу о «веревке», а тело опера, который пытался раскрутить его по полной, наполовину сожрали крысы в подвале берсеньевского же дома. Умер тот от сильного удара в голову, а опознали его по чудом сохранившемуся удостоверению. Но это было не все.

Оказалось, что третьего дня в берсеньевской комнате произошел взрыв, приведший к сильному пожару. Тушить выезжали аж четыре экипажа, однако никаких заявлений от самого Михаила Васильевича никуда не поступало. Означало это, что он по месту прописки не проживает и скорее всего от нежелания встречаться с теми, кто это самое место прописки третьего дня и ушатал. Обстоятельства дела становились очень интересным, но майор не торопился. Самым главным в работе опера он полагал умение не делать поспешных выводов, считая, что надо трудиться и упорно собирать информацию, а когда объем ее станет критическим, факты сами сложатся в стройную цепь.

Как раз в то самое время, когда майор Семенов неторопливо копался в бумагах и общался по телефону с коллегами, Игорь Васильевич Чох смотрел неподвижно на экран монитора и никакие дельные мысли в его коротко стриженную седую голову не лезли. Мощный двухсотый «Пентиум», в жесткой двадцатитрехгигабайтной памяти которого находился огромный объем интереснейшего справочного материала, тоже ничего путного не выдал — рявкнул и, пожаловавшись на отсутствие информации, вошел в режим ожидания.

Знаки, начертанные на кольце Катиного знакомого, не походили ни на одну из известных науке древних систем, таких как, например, герметическая, Гоноруса из Фив или, скажем, некромантическая. Не принадлежали они и к алфавиту магов, халдейским письменам или древнеегипетским иероглифам. Осознав, что просто так, с налету, задача не решится, доктор наук ощутил, что настало время устроить физкультурную паузу. Он быстро запер дверь кабинета, погромче включил «Европу плюс» и принялся удивительно ловко втыкать с восьми шагов гвоздь-двухсотку в висевший на стене березовый кругляш.

Наконец он почувствовал себя значительно лучше, сделал потише тот стон, что ныне песней зовется, и начал напористо влезать в Интернет, чтобы на его виртуальных просторах плотно пообщаться с коллегами.

Сам же владелец загадочного украшения, ни о чем, видимо, не подозревая, занимался делом сугубо прозаическим — хлебал в кафе «Мотылек» что-то похожее на уху по-монастырски и был всецело занят выделением желудочного сока. С полчаса назад он имел разговор с одетым в кожу похоронным деятелем, и тот его заверил, что деньги не пропали даром — «камень» уже стоит. «Вот и хорошо. — Юрий Павлович вздохнул и перешел к пожарским котлетам с пюре. — Завтра как раз девять дней, помяну родительницу, а заодно и качество работ проверю». Он даже обрадовался, что на утро появились хоть какие-то планы: ничегонеделанье ликвидатора утомляло страшно. Задумчиво съев персиковое желе, он запил все это напитком гранатовым, снова вздохнул и поехал к зазнобе, Кате Бондаренко то есть.

Глава двадцать вторая

— Здравствуй, дядя Вася, как дела?

— Работаем, Патрикеевна, будет что-то конкретное, доложу.

— Может, тебе, Васечка, интересно, что Мишаня теперь автолюбитель? Видела, как парковался, красная «восьмерка», номер такой-то.

— Так, а скажи-ка, изменщица, сегодня он у тебя?

— Поручик, вы вгоняете бедную барышню в краску.

— Понял, не дурак, позвоню завтра.

(Из разговора по телефону)

— …Времени у нас остается не так уж много, и мне хотелось бы затронуть вот какой вопрос. Чем глубже историческая наука изучает древнеегипетскую культуру, тем больше возникает необъяснимых фактов. Ну вот, взять хотя бы для примера эпохальное открытие Говардом Картером в двадцать втором году места захоронения фараона Тутанхамона на скалистом склоне Долины царей. Вначале путь ему преградила каменная стена с нетронутой царской надгробной печатью — шакалом в окружении девяти фигур. За ней открылся длинный туннель, забитый галькой и тяжелыми камнями. После того как проход освободили, Картер остановился перед второй стеной, на которой, однако, печать была повреждена. Преодолев ее, он обнаружил две погребальные камеры, заполненные богатством, не поддающимся никакой материальной оценке. Но радость ученого была омрачена. Следы говорили, что эти камеры уже были когда-то вскрыты. Все выглядело так, будто много лет назад их разыскали, а потом, спешно покинув, замуровали первой наружной стеной. С тяжелым сердцем Картер вновь и вновь разглядывал статуи из черного дерева, которые находились в первой камере. Их головы, пояса, браслеты на руках и сандалии были покрыты позолотой. Почему они стояли около северной стены? Может, это были стражи? Что же они охраняли? Наконец было принято решение стену снести, и, когда это было сделано, новое разочарование постигло Картера. Его взору предстал огромный золотой ковчег, царская печать на двери которого оказалась нарушенной. Ученому уже было совершенно ясно, что неведомые грабители давным-давно хранилище вскрыли и обворовали. «Горя нетерпением, мы отодвинули задвижки, — много лет спустя писал он, — и распахнули створки двери так, словно их только вчера закрыли». Но саркофага там не оказалось. Вместо него Картер увидел второй ковчег, очень похожий на внешний. И тут, не веря своим глазам, он открыл, что печать с тронным именем Тутанхамона оказалась нетронутой.

Так к чему я все это рассказываю вам? Как говорил классик, факты — вещь упрямая, и получается, что много лет тому назад грабители все же отыскали захоронение Тутанхамона, но что-то вынудило их сломя голову убраться без добычи прочь, а позднее власти, построив внешнюю стену, не попытались внутреннюю даже восстановить. Чем же было вызвано такое нежелание людей находиться внутри гробницы? Быть может, понять это поможет еще один случай, напрямую связанный с древнеегипетской культурой.

Четырнадцатого апреля тысяча девятьсот двенадцатого года, следуя маршрутом Саутгемптон — Нью-Йорк, затонул самый быстроходный, самый большой и совершенный изо всех построенных к тому времени лайнеров — «Титаник». Судно, считавшееся непотопляемым, погибло, распоров себе борт об айсберг. Свою таинственную роль в этой катастрофе суждено было сыграть капитану Смиту. Это был безупречной репутации моряк, настоящий морской волк, — да мало ли можно дать эпитетов человеку, которому доверили командовать «Титаником»? Капитан был мастером своего дела, но четырнадцатого апреля тысяча девятьсот двенадцатого года едва ли не во всех его приказах, поступках и даже манере держаться явно сквозила какая-то ни с чем не сообразующаяся странность. Сначала он вдруг приказал изменить курс, затем последовало распоряжение предельно увеличить скорость, потом, когда уже потребовалось срочно спускать шлюпки на воду, Смит своими командами внес лишь сумятицу в действия экипажа. Счет шел на секунды, а капитан, казалось, полностью утратил способность принять единственно правильное решение, и когда он изложил свой план эвакуации, было уже поздно. Причем интересно, что большинство спасшихся в лодках пассажиров тоже пребывали в невменяемом состоянии, что просто объяснить перенесенной трагедией невозможно. В чем же дело? На борту «Титаника» находились две тысячи пассажиров, в трюмы его загрузили сорок тонн картофеля, двенадцать тысяч бутылок минеральной воды, много мешков кофе и одну египетскую мумию. Лорд Кантервилл перевозил ее из Лондона в Нью-Йорк. Это были забальзамированные останки прорицательницы, извиняюсь, забыл ее имя, весьма популярной личности во времена фараона Аменофиса Четвертого, о чем говорило обилие богатых украшений и амулетов. Под головой ее лежала фигура Осириса с надписью: «Восстань из праха, и взор твой сокрушит всех тех, кто встанет на твоем пути».

Мумия была слишком ценным грузом, чтобы держать ее в трюме, и деревянный ящик с ней в конце концов поместили прямо за капитанским мостиком. Но ведь известно уже, что немало исследователей, имевших дело с мумиями, мучились потом помутнением рассудка: бредили наяву, впадали в прострацию, утрачивали дееспособность. И кто знает, может быть, лучевой взор знаменитой предсказательницы пронзил и капитана Смита, и он стал еще одной жертвой проклятья фараона? Постойте, спросите вы, но при чем здесь радиация? И какое она отношение могла иметь к древним египтянам? Стоит припомнить, что в тысяча девятьсот сорок восьмом году великий ученый-атомщик Луис Булгарини решительно заявил на одной из пресс-конференций: «Полагаю, древние египтяне владели законами расщепления атома. Их жрецам были известны свойства урана. Очевидно, радиация служила им надежным средством охраны святилищ и захоронений». Историк Гонейм, подводя итоги исследований целого сонма ученых-египтологов, заметил: «Главное уже доказано: смола, которой пользовались при мумификации, доставлялась с берегов Красного моря и содержала в высшей степени радиоактивные субстанции. Мало того, бинты, которыми пеленали мумии, тоже оказались источником излучения». «Все это приводит к мысли о том, — добавляет его коллега Петер Колосимо, — что древние египетские жрецы вполне осознанно пользовались радиоактивными элементами, и не только для того, чтобы мумии не подвергались тлению, но и затем, чтобы грабители захоронения не ушли от возмездия. Возможно, радиоактивность представлялась им одним из воплощений бога Ра, и следы этого следует искать в древних манускриптах».

Давайте взглянем теперь на вопрос с популярных ныне позиций оккультной науки. Получается вот что. Еще маги глубокой древности задумались над вопросом бессмертия на физическом плане. Таким образом возникла мысль о мумификации трупа, то есть сохранения в нем тонких тел. Были построены пирамиды, создающие определенные условия для изменения скорости течения времени, как хранилища для мумий. Одновременно древние египтяне начали изготавливать и копии тела из камня и дерева Ка. Они также стали вместилищами тонких тел, точками их фиксации в физическом мире. Также стало известно, что эфирная составляющая человека может впитываться неживыми предметами и водой, что послужило основой для создания амулетов. Вы понимаете, что это означает? Появилась реальная возможность оставлять эфирные метки, а также следы астраля на объектах физического плана и, как следствие, активно влиять на их тонкие тела. Все зависит только от личности того, кто заряжает предметы информацией…

(Из воскресной лекции)

Ночью Савельев спал плохо, потому что был конец месяца фармути и в непролазных зарослях тростника на левом берегу Нила, как раз в том месте, где брал свое начало канал до Меридова озера, громко выли камышовые коты.

Утром пошел снег. Глянув в окно, где все было укрыто белым саваном рано наступившей зимы, Юрий Павлович сразу же вспомнил мать и ощутил, что в конце концов все пути ведут на кладбище. Быстро покончив с утренним туалетом и наполовину урезанной зарядкой, он направился на кухню и уже в конце скромного, состоявшего из комбинированного колбасно-сырного бутерброда с кружкой чая завтрака услышал шаги, видимо, разбуженной им Кати.

— Ты куда это в такую рань? — Заложив руки за голову, она встала на цыпочки и потянулась, а Юрий Павлович лишний раз отметил, какая у нее замечательная фигура, отхлебнув из чашки, улыбнулся. — Смотри не лихачь — скользко. — Зевнув, как кошка, Катя быстро глянула в окно, хлопнула Савельева ладошкой по плечу и энергично направилась в ванную подчеркивать свою естественную красоту.

Когда бутерброд закончился, Юрий Павлович, искренне сожалея о непристегнутой меховой подстежке, надел куртку и окунулся в морозную круговерть непогоды.

Выпадение осадков, судя по толщине их слоя, началось давно. Обнаружив на месте «восьмерки» небольшой элегантный сугроб, Юрий Павлович локтем откопал водительскую дверь, без труда запустил двигатель и ввиду отсутствия швабры начал бороться со стихией щеткой очистителя лобового стекла. Вскоре человек победил. Включив печку, Савельев быстро справился с ледяной корочкой на окнах, залез во все еще промозглый салон и, привыкая к дороге, плавно тронулся с места.

Катя не ошиблась, действительно было скользко. Чтобы ничего плохого по пути не произошло, пришлось сразу же кардинально изменить стереотип вождения: притормаживать не педалью, а двигателем, исправно держать дистанцию и, подобно пионеру, всегда быть готовым прибавить газу, чтобы вывести машину из заноса.

Снег между тем пошел еще сильнее. Хотя вроде бы рассвело, но видимость продолжала оставаться скверной. Встречные и попутные машины угадывались только по тускло светившим фарам, повсюду стояли парами неразъехавшиеся страдальцы, так что когда Юрий Павлович добрался до Средней рогатки, площади Победы то есть, утро было уже далеко не ранним. Здесь он остановился, купил бутылку водки, кое-чего на закусь и, погрузив все это в полиэтиленовый пакет, неспешно направился к Южному кладбищу.

Конечно, если бы не снежная пелена, в которой все машины смотрелись одинаково серо, Савельев несомненно срисовал бы голубую «шестерку», тащившуюся за ним следом аж от самого Катиного дома. Однако вмешалась стихия, и, ничего плохого не подозревая, он аккуратно зарулил на парковочную площадку. Внимательно прочтя телефонное наставление по отысканию материнской могилы, он начал углубляться в необъятные кладбищенские просторы.

В то же самое время из остановившейся на обочине «шестерки» вылез белобрысый долговязый россиянин, в котором сослуживцы без труда узнали бы милицейского майора Семенова. Стараясь держаться от ликвидатора подальше, дядя Вася двинулся за ним по центральной аллее следом. Савельев же наконец сориентировался на местности и принялся забирать левее, туда, где громко рычал двигатель «Беларуси» и суровые молодые люди с лопатами сосредоточенно обихаживали чью-то совсем свежую могилу. Остановившись на рубеже захоронений недельной давности, Юрий Павлович сверился со своим путеводителем — так, вроде бы правильной дорогой идем, товарищи. Проплутав совсем немного по уже начинавшему раскисать снегу, цель своего путешествия он заметил еще издали.

Кладбищенский деятель не обманул, и деньги не пропали даром. На трех каменных опорах возвышалась массивная полированная глыба с изображением портрета Ксении Тихоновны, под которым значилось: «Спасибо за жизнь твою, родная». Здесь же было начертано проникновенное:

В эту нежить,

в этот холод

нежить бы тебя

да холить.

В эту стужу,

в эту слякоть

целовать тебя,

не плакать…

И, глядя на все это великолепие, ликвидатор даже прослезился: «Эх, мама, мама». Совершенно непроизвольно он шагнул было к памятнику поближе, чтобы коснуться материнского портрета, но внезапно непонятно почему поскользнулся и уже в падении услышал злобное автоматное тявканье. Похоже, стреляли из «АК-74». Сразу же ему посекло лицо разлетевшимися во все стороны острыми осколками гранита. Он еще не успел ничего сообразить, как инстинкт заставил его тело мгновенно укрыться за каменной скамьей, и тут же рука ликвидатора привычно рванула из-за пояса доведенным до автоматизма движением пистолет «ТТ».

Много чего говорилось плохого о ветеране советского ближнего боя — будто бы тяжел он да в обращении неудобен, а слишком высокая дульная энергия, мол, ослабляет останавливающее действие пули. Может, верно все это, но автоматчика Савельев завалил первым же выстрелом, стремительно откатился в сторону, без труда обыграл второго стрелка и, ощущая резкую, злую отдачу тульского творения, трижды нажал на спуск.

Мгновение Юрий Павлович вслушивался в кладбищенскую тишину, нарушаемую лишь ревом тракторного двигателя, затем быстро добил упавших выстрелами в голову. Отбросив покрытый антидактом ствол подальше в сторону — не страшно, отпечатков все равно не останется, — он оглянулся на памятник.

Изображение матери было страшно изуродовано — автоматные пули лишили портрет Ксении Тихоновны глаз. Глядя на ее обезображенное до неузнаваемости лицо, Савельев вдруг почувствовал, как из самых глубин души начинает подниматься что-то удивительно темное и злое, ему не принадлежащее. «Суки, всех урою». — Он до боли сжал кулаки, но тут раздалось грозное:

— Стоять, руки на затылок, — и Юрий Павлович узрел ошеломленного развернувшейся перед ним битвой майора Семенова с табельным стволом наизготове.

В этот момент вязкое, угольно-черное образование, переполнявшее душу ликвидатора, оформилось в плотную, бешено вращающуюся сферу. Помимо своей воли он пристально взглянул милиционеру прямо в глаза.

Глава двадцать третья

После обеда настроение у Кати начало медленно и верно портиться. Неожиданно ей сделалось глубоко наплевать на великолепный светильник с тремя лотосообразными чашечки на стеблях, вырезанный из целого куска алебастра и припертый прямо из Британского музея. Паршивец дядя Вася не подавал о себе никаких вестей. Подождав до половины четвертого, Катя сама набрала номер его служебного телефона.

— Майор на выезде. — Поднявший трубку опер говорил отрывисто, видимо, был при делах. Пришлось прибегнуть к последнему средству — позвонить Семенову на пейджер.

«Дядя Вася, гад, отзовись немедленно». — Тщательно выговаривая буквы, Катя продиктовала сообщение барышне-разводящей. Потом она заварила себе кофе покрепче и, гордо отвергнув предложенный доктором наук Чохом пряник «Славянский», принялась ждать. Увы, напрасно.

Примерно в то же самое время Савельев тихо стоял в полутемной, пахнувшей мочой, кошками и победившей демократией парадной одного из домов, что на Малой Монетной улице, и терпеливо ждал, пока, одетый теперь уже в пропитку, кладбищенский деятель решит вопрос насчет очередного жмура. Конечно, следовало бы разобраться вначале, случайно или с умыслом подставил он сегодня ликвидатора на погосте, но обстановка требовала действий решительных и быстрых, к тому же напрягать извилины Юрию Павловичу было влом.

Наконец на всю лестничную клетку гулко хлопнула закрывшаяся дверь, послышались торопливые мужские шаги. Дождавшись, пока клиент поравняется с ним, Савельев резким ударом кулака раздробил ему кадык и тут же, захватив голову, стремительно крутанул ее против часовой стрелки вверх, словно свинчивая с невидимой резьбы.

Шейные позвонки энтузиаста похоронного процесса хрустнули, глаза закатились, и, придержав мгновенно обмякшее тело за воротник пропитки, Юрий Павлович бережно усадил его на ступеньку — отдыхай, дорогой. Выгрести содержимое карманов убитого — пусть менты отслеживают корыстный мотив — было делом секундным. Никем не замеченный, Юрий Павлович не спеша вышел из парадной и направился дворами к запаркованной на соседней улице машине.

Кругом было уже темно, с неба валился противный мокрый снег. Инстинктивно ощущая, насколько он всем до фени, Савельев у решетки первого же сточного колодца избавился от документов зажмурившегося. Внушительный пресс зелени и дубья он выкидывать не стал — деньги, как известно, не пахнут, и уже в машине, вспомнив о приключениях на кладбище, удрученно покачал головой. Пара киллеров с автоматами, поджидавших его у материнской могилы, — это понятно, ничего, можно сказать, особенного, а вот то, что произошло потом, ни в какие нормальные ворота не лезет. Да и вообще, странно все — сны эти научно-познавательные, затем сеанс крысиной дрессуры, теперь кладбищенские непонятки, просто чудеса какие-то.

«С психикой происходит что-то неладное, как пить дать, навели порчу». — Юрий Павлович с прессой изредка общался и был мокрушником начитанным, а потому, пообещав самому себе наведаться в ближайшее время к специалисту, успокоился и сразу же почувствовал волчий голод.

Короткий осенний день быстро подходил к концу, мокрый, снег плавно перешел в еще более мокрый косой дождь. На проезжей части сделалось совсем неуютно. Стараясь никого не замарать, Савельев припарковался у двери с надписью: «Магазин-салон» — и прямиком направился в секцию обуви. Там он без проблем стал счастливым обладателем фирменных башмаков «Трапезунд» — удобных, пошитых из качественной непромокаемой кожи. Проехав чуть вперед, он переобулся, а со своими ботинками, подошвы которых были засвечены, попрощался на ближайшей помойке.

Есть между тем хотелось невыносимо. Заметив мерцавшую неоном сквозь косую сетку дождя голубую вывеску: «Музыкальное кафе у Чайковского», Савельев въехал на парковку и поспешил внутрь заведения.

В то время, когда он уже хлебал из глиняного горшочка горячую баранью похлебку с чесноком а-ля атаман Пугачев, Катя сидела в своей «пятерке», а само авто, подмигивая правым поворотником, в час по чайной ложке продвигалось по направлению к мосту Лейтенанта Шмидта. Ничего не поделаешь, пробки на дорогах — бич урбанизации. Паразит дядя Вася так и не позвонил, окружающее за окнами «жигуленка» было серо, как штаны пожарника, и от нечего делать Катя рассеянно слушала, как по Русскому каналу на удивление безголосо пели про дамский прикид из незабудок. Скоро стон девичьей души затих в эфире. В подоспевших народных новостях поведали, что много чего удивительного случилось ныне в колыбели трех революций, но несомненно главное сегодня — это стрельба из автоматов среди могил на Южном кладбище. Клятвенно заверив слушателей, что человеческие жертвы имеются, вновь взялись за музыку. Картавый ведущий Русского канала сразу же задвинул балладу про мальчонку, которому засвербило в Тамбов.

Услышанное Кате очень не понравилось. Закусив губу, черноволосая водительница выбралась наконец из пробки и помчалась сквозь непогоду домой. Не заезжая на стоянку, она бросила машину неподалеку от парадной и, отперев входную дверь, первым делом направилась к АОНу. Никому бедная девушка была не нужна. Сразу же вспотев в своей в общем-то легкой кожаной тужурочке, Катя разделась и в который уже за сегодня раз набрала дядин Васин служебный. Ответили ей странное: «Сегодня не будет его уже». Утвердившись в мысли, что случилось что-то очень нехорошее, она снова принялась жать на телефонные кнопки.

Слава Богу, подполковница Тося Астахова оказалась на месте и на слезную просьбу узнать что-либо о дяди Васиной судьбе заметила только:

— Вот они, мужики кровососы.

Пообещав связаться минут через пятнадцать, Астахова отключилась. Перезвонила она, однако, лишь через полчаса, и голос был у нее странный какой-то:

— Слушай-ка, мать, приезжай ко мне вечером в гости, чайку попьем, языками зацепимся, а то по телефону нашему хрена ли собачьего расскажешь.

С трудом убив полтора часа при помощи сигарет, телевизора и журнала «Космополитен», Катя позвонила Семенову домой, но безрезультатно. Выкурив еще одну, она начала собираться. В это время в прихожей звякнул звонок и заявился Берсеньев — живой, здоровый, с огромной парной цыпой в полиэтиленовом пакете. У Кати отлегло от сердца: если один появился, то и другой отыщется.

— Я на Петроградскую, к подружке. — Она натянула итальянские полусапожки и, привычно хлопнув Мишаню по плечу, открыла дверь. — Не скучай тут без меня.

Осенняя погода в который уже раз преподнесла очередной сюрприз. Осадки прекратились, зато резко похолодало, и то, что успело выпасть, стремительно начало замерзать, превращая проезжую часть в натуральное подобие катка. Катя же ездила в суровых зимних условиях неважно, знала только, что трогаться следует со второй да надо держать дистанцию побольше, а о всяких там управляемых заносах вообще не слыхала. Проскользив минут сорок, она добралась наконец до массивного строения совсем рядом с ДК Ленсовета, поднялась на пятый этаж и позвонила.

Подполковница Астахова была по-своему стройной естественной блондинкой, внешне напоминавшей сразу Мерилин Монро, снежную королеву и Татьяну Доронину в далекие дни ее молодости. Проживала она в двухкомнатной отдельной квартире со всеми удобствами и тремя кошками, где в гостиной висел портрет усатого героя в папахе с красным околышем — хозяйского деда и латышского стрелка. Вообще-то, мужчин в этих стенах жаловали не очень. Причиной тому являлась сексуальная ориентация Таисии Фридриховны, называемая по-научному нетривиальной, а проще говоря, была подполковница коблом, активной лесбиянкой то есть.

Очень нравились ей стройные, черноволосые и без комплексов, ну совсем такие, как Катя Бондаренко, однако давний их роман, помнится, быстро иссяк, и остались они с той поры не партнершами, а хорошими задушевными подругами.

— Ну так вот, девонька, — подполковница отогнала от ног гостьи, видимо, учуявших запах Кризиса кошек и принялась разливать чай, — история с твоим дядей Васей непонятная совершенно, а я лично убеждаюсь лишний раз, что все неприятности в мире только от мужиков.

Была Таисия Фридриховна в ХОЗУ ГУВД человеком не из последних, всем хотелось жить с ней дружно, а потому в достоверности информации, ею полученной, сомневаться не приходилось.

Около полудня сержант из «мертвой головы» — подразделения, занятого охраной кладбищ, — услышал что-то похожее на автоматную очередь и вместе с напарником двинулся в направлении стрельбы. Однако шел сильный снег, и только через час в районе новых захоронений милиционеры нашли два мертвых мужских тела, уже наполовину запорошенных. Рядом с каждым из трупов присутствовал автомат Калашникова, а совсем неподалеку, у изуродованного пулями памятника, на лавочке сидел майор Семенов и, не обращая ни на кого внимания, увлеченно лепил снежки. Когда прибыла оперативно-следственная группа и следом за ней молодцы из убойного отдела, идеально округлых, крепких белых шаров было изготовлено не менее сотни. На вопросы дядя Вася не реагировал и в сильнейшем страхе закрывал лицо посиневшими от холода руками. Чуть позже нашли в снегу его табельный «ПМ» и обнаружили, что сидел все это время майор Семенов обгадившись, а врачи заявили однозначно: что-то испугало его так, что произошли необратимые изменения в психике, крыша съехала, одним словом.

Тем временем шустрые ребята из убойного отыскали ствол, из которого завалили стрелков с автоматами — «ТТ» с глушаком, однако, увы, покрытый спецсоставом, на котором отпечатков не остается. «Негры», работавшие неподалеку, естественно ничего не видели и не слышали — мол, шел густой снег, да «Беларусь» ревела на всю округу, следы все пороша засыпала, так что ясности никакой.

— Ну, мать, будет тебе так убиваться-то. — Заметив на глазах сотрапезницы слезы, Таисия Фридриховна принялась доливать ей заварку и щедрой рукой бухнула следом ликерчика. — Работа такая, сама знаешь.

— Тося, это я виновата, что он на кладбище этом чертовом оказался. — Переживания нынешнего дня дали о себе знать. Катя заплакала. Я с мужиком встречаюсь, а после того, как он съездил в Амстердам, все в нем изменилось, даже трахаться стал по-другому. Вот я и попросила дядю Васю помочь мне разобраться, в чем дело.

— Постой, постой, выходит, хахаль твой привел сегодня майора на погост, — это нынче Таисия Фридриховна занималась по хозяйственной части, а в свое время попахала в операх изрядно и в ситуацию врубилась с легкостью, — после чего Семенов вольтанулся, а на снегу нарисовался ствол без клепки и два жмура с контрольными отметками в лобешниках, то есть сработал их несомненно профессионал. Ну и ситуевина.

Повисла пауза, потому как обе собеседницы были барышнями тертыми и понимали, что даже если Берсеньев и при делах, то что-нибудь конкретное за ним отсутствует. Судя по всему, на дух его не взять. Ни следов, ни свидетелей — вышлет всех Мишаня на хрен да еще жалобу накатает прокурору: мол, дело шьют и склоняют к даче заведомо лажовых показаний, быть козлом отпущения не желаю, помогите.

— Как тебе хоть с ним в постели-то? — Нарушив тишину, Таисия Фридриховна налила свежей заварки, не спрашивая, набухала подружке полную розетку чего-то удивительно похожего на полузасохший клей «Момент» и с удовольствием пояснила: — Это из Одессы мне прислали, варенье из кожуры каштана, объеденье просто, — после чего без всякого перехода заметила: — Этого Мишаню твоего с кольца не срубить, копать под него, гада, надо, чтобы налицо вывернуть.

На том и порешив, пообщались еще немного, а потом, отперев дверь своим ключом, появилась тощая цыганистая дама, совершенно серьезно называвшая подполковницу Толиком, так что Катя поспешила откланяться.

До стоянки она добиралась бесконечно долго, а по пути домой продрогла до костей. Когда она наконец попала в свою квартиру, душа ее была полна самых мрачных предчувствий. Однако вопреки ожиданиям все было в порядке: пожар не случился, никто не разбил Кризису усатую башку о дверной косяк, а из кухни доносился умопомрачительный аромат тушеной по-кахетински в специальном соусе из красного вина, эстрагона и базилика хорошо откормленной парной курицы.

— Ну как там подруга? — Пахнувший шампунем Берсеньев был одет в шикарный, видимо, недавно купленный халат с надписью на спине: «Чемпион». Явственно представив, какое под ним крепкое, мускулистое тело, Катя сразу же ощутила знакомое томление в низу живота. Странное дело, она прекрасно понимала, насколько непонятен и наверняка опасен этот переродившийся Мишаня, однако чувство неизвестности было столь упоительно, что возбуждало не хуже петтинга.

— Я так замерзла… — Скинув куртеночку, Катя крепко-крепко прижалась к широкой берсеньевской груди, и мгновенно ее охватило бешеное желание выплеснуть все накопившееся в душе за сегодняшний день в громком крике наслаждения. Что вскоре и было сделано.

Глава двадцать четвертая

В двадцатых годах прошлого века в районе древних Фив французами под руководством египтолога Ж. Б. Шампольона производились археологические раскопки, и первой интересной находкой, извлеченной из-под многовекового слоя песка, была пара прекрасно сохранившихся гранитных сфинксов. Один из них был отправлен в Александрию, где его увидел А. Н. Муравьев, молодой русский офицер-путешественник, и загорелся желанием пробрести древнеегипетские изваяния для родины. Россия купила сфинксов за шестьдесят четыре тысячи рублей ассигнациями. На парусном судне «Буэна сперанса» — «Добрая надежда» — их доставили в Петербург и в конце мая 1832 года поместили на Круглом дворе Академии художеств. В те годы на набережной Невы велись работы по сооружению большой гранитной пристани с пологим спуском к воде, и в целях экономии для ее декорирования было решено использовать только что прибывшие фигуры сфинксов.

(Историческая справка)

— Все, не могу больше… — Катя бессильно вытянулась на Савельеве.

Спрятав лицо на его груди, она улыбнулась: как странно все, день был такой паршивый, а ночь обещает быть просто замечательной.

Внезапно Катя ощутила, как по телу партнера пробежала дрожь, совершенно отчетливо услышала, как застучали его зубы, и, крайне этому удивившись, прижалась губами к Берсеньевскому уху:

— Ты замерз, милый?

— А-а-а-о-о-о-и-и-и. — Рот ликвидатора вдруг широко раскрылся в громком крике, тело выгнулось дугой, и, едва не сбросив партнершу на пол, в кромешной темноте Савельев принялся одеваться.

— Берсеньев, что с тобой, Берсеньев? — Не на шутку испугавшись, Катя потянулась к ночнику. Взглянув Мишане в лицо, она вдруг неподвижно замерла.

Судорога полностью преобразила его, в полутьме комнаты неестественно белели полузакатившиеся глаза — видом своим Юрий Павлович здорово напоминал ожившего мертвеца из голливудского фильма ужасов. Между тем, двигаясь как во сне, он успел натянуть прямо на голое тело свитер и, как был, босиком и без штанов, направился к входной двери. Открыванием ее Савельев утруждать себя не стал. Надавив с такой силой, что в немудреном отечественном замке что-то хрустнуло, он легко оказался за порогом и неспешно принялся выбираться на улицу.

«Господи, что ж это такое!» — Пока Катя, путаясь дрожавшими руками в белье, одевалась, бухнула распахнутая сильным пинком нош дверь в парадной. Слегка покачиваясь, Савельев медленно побрел по направлению к мосту Лейтенанта Шмидта.

«Иди к Хармакути, склонись перед лучами солнца на востоке». — В голове Юрия Павловича что-то похожее на большое черное яйцо без скорлупы начало пульсировать в едином ритме с низким, едва различимым голосом. Подчиняясь ему, босые ноги несли ликвидатора по замерзшим лужам вперед. Тем временем уже успевшая одеться Катя засунула савельевские штаны вместе с ботинками «Трапезунд» в полиэтиленовый пакет, не забыла взять денег и, умудрившись запереть входную дверь на ригельный, редко использовавшийся замок, бросилась по лестнице вниз.

Примерно в то же самое время к лихим милицейским парням из «тридцатки» незаметно подкралась беда. Как всегда неожиданно подошла к концу водка. Не глядя, что дежурный по отделу уже громко храпел перед дверью в ружпарк, а помощник его тихо дохнул, склонившись на пульт, под ударом судьбы чекисты не дрогнули. Начальник резерва старший лейтенант Марищук помахал энергично рукой подчиненным, кинувшимся было будить водителя поносно-желтого «УАЗа»:

— Не след, нехай хлопец покемарит, — и, лично усевшись за руль, негромко затянул:

Вот заходю я в магазин,

ко мне подходит гражданин

лягавый, бля, лягавый, бля, лягавый.

Он говорит: «Такую мать,

попался сволочь ты опять,

попался ты, бля, понял, бля, попался!»

Сидевшие рядом с начальством старшина Сидоренко и сержант Дятлов, хоть песня и рвалась наружу, подпевать не смели, а зорко всматривались в холод осенней ночи, надеясь в душе, что милицейская удача все-таки коснется их своим белоснежным крылом с широким генеральским лампасом посередине. Однако в «пьяном» углу был полнейший облом, на «пятаке» тоже никого не было. Громко матеря проклятых кооператоров, понастроивших лабазов, где водка днем и ночью в полный рост, чекисты решили прокатиться до метро — авось все-таки повезет.

На улице было холодно, под колесами «УАЗа» сухо хрустели замерзшие лужи. Заметив неторопливо ковылявшего по тротуару мужика, стражи правопорядка невольно содрогнулись: он был бос, а на себе имел только длинный мохеровый свитер, тем не менее прикрывавший его мужскую красоту только отчасти.

— Ага, педераста поймали! — Сержант от радости даже заржал. — Налицо развратные действия! — И тут же старшина Сидоренко глянул на него укоризненно.

— Не Дятлов ты, а щегол натуральный. Какие на хрен развратные действия? С кем? С самим собой? Да в такую пору болт даже если и встанет, то потом отвалится от переохлаждения. Спортсмен это, морж, видишь, к Неве ковыляет купаться.

Конец дискуссии положил старший лейтенант, резко затормозив машину у тротуара и несколько некстати поинтересовавшись:

— Эй, мужик, документы есть?

«Ну, только этого не хватало». — Заметив еще издали, как милицейский «УАЗ» остановился около Берсеньева, Катя поспешила вперед, чтобы законстатировать перед чекистами его статус кво — болезный он, не в себе, — но тут же остановилась. На ее глазах Мишаня буквально размазал любопытного лейтенанта по стене дома, старшине, поспешившему начальству на помощь, основательно досталось по черепу, да так, что ноги не выдержали, а схватившийся было за ствол сержант получил стремительный боковой в челюсть и тихо залег у колес.

«Иди к Хармакути, поклонись солнцу». — Голос в голове Савельева звучал не переставая. Даже не оглянувшись на усохших служителей закона, он двинулся туда, куда ноги несли его сами.

— Миша! Мишаня! — Осознав наконец, что ее не слышат, Катя двинулась за Берсеньевым следом. Ясно отдавая себе отчет, что совершает глупость, громко, по-бабьи разревелась — ну за что это все ей?

Наконец Юрий Павлович дотащился до рынка, тут же ноги понесли его к набережной, и, проковыляв вдоль трамвайных путей, он оказался у постамента одного из сфинксов, прибывших в Северную Пальмиру из древних Фив еще задолго до эпохи исторического материализма. Рука Савельева сама собой коснулась тысячелетнего камня. Сейчас же красная пелена перед его глазами рассеялась, голос в голове затих, и Юрий Павлович внезапно почувствовал, что на улице студено, а он почти что не одет. «Ядрена вошь, как это меня сюда занесло?» — Он принялся прыгать на месте, пытаясь согреться, а заметив Катю, почему-то зареванную, страшно обрадовался и приветственно помахал ей ладонью:

— Ты что это, мать, со мной на пару выгуливаешься?

Натянув брюки и обувшись, он удивленно оглядел себя. Чувствуя, как его начинает колотить от холода, Савельев вопросительно посмотрел спутнице в глаза:

— Слушай, а вообще, что мы здесь делаем?

Не ответив, Катя заплакала. Решив, что действительно для разговоров время было неподходящее, ликвидатор принялся ловить машину. Учитывая его внешний вид, а также время суток, сделать это было весьма непросто, однако, засветив полтинник, Савельев все же фаланул едва живого инвалида на ржаво-синем «Запорожце». Скоро творение родной автомобильной отрасли благополучно дотащилось до Катиного дома.

— А что, собственно, стряслось-то? — Первым делом ликвидатор полез в ванну. Хотя его тело все еще содрогалось от холода, ни один член он себе, оказывается, не поморозил. На душе у Юрия Павловича было спокойно и радостно, как будто он только что совершил что-то очень важное и хорошее.

— Ты встал и пошел. — Катя уселась на ящик с грязным бельем, где обычно любил сворачиваться в бараний рог кот Кризис. Она попыталась улыбнуться, но губы ее дрожали. — Потом чуть не прибил ментов и, проковыляв с голой жопой до моста, пришел в себя. Надеюсь, что навсегда.

— Ни хрена не помню. — Савельев осторожно, чтобы не наделать луж, принялся вылезать из воды и потянулся за полотенцем. — Слушай-ка, солнце мое, а что означает по-вашему Хармакути? Просвети, сделай милость.

— Думаешь, я все так и помню? — Катя закрыла за собой дверь и, включив в комнате свет, придвинулась к книжному шкафу. — Здесь должно быть, сейчас посмотрим. Вот, пожалуйста. Хармакути — это древнее название сфинкса, дословно «солнце на горизонте», основанное на том, что каменный колосс смотрит на восток. — Катя подняла глаза на покрасневшего после ванны Савельева и снова уставилась в книгу. — Вероятно, может служить синонимом любого предмета, выполненного в форме фигуры древнеегипетского синтеза, то есть сфинкса. — Неожиданно глаза ее округлились. — Ведь ты к нему и шел, без штанов, посреди ночи, а зачем?

— Знаешь, понятия не имею, — Юрий Павлович вдруг почувствовал, как на него надвинулась страшная усталость, и он присел на постель, — будто толкало что-то в спину — иди, иди, иди, иди.

Глаза его начали закрываться, но Катя внезапно яростно тряханула Юрия Павловича за плечо:

— Ты что, не понимаешь, что с этим не шутят? Хочешь по-настоящему вольтануться? Завтра же двигай к врачу, знахарке, экстрасенсу, куда хочешь, но давай лечись, гад.

— Угу. — Савельеву казалось, что он стремительно падает на дно бездонного колодца. Приземлившись наконец на что-то очень мягкое, он блаженно вытянулся, и Морфей крепко обнял ликвидатора своими крылами.

Глава двадцать пятая

Когда Савельев проснулся, за окном уже вовсю светило солнышко. Часы показывали начало двенадцатого. «Нас утро встречает прохладой». — Бодро поднявшись на ноги, он увидел на столе «Рекламу-шанс» недельной давности, где красным были подчеркнуты призывы от лепил, экстрасенсов и колдунов, дружно обещавшихся избавить за долю малую от любой напасти.

Основательно в отхожем месте газетку изучив, Юрий Павлович направился в ванную, затем долго разминал все свои члены и, очутившись наконец на кухне, узрел записку от Кати: «Мишаня, родной, поправляй здоровье драгоценное. P. S. Если худо с финансами, в морозилке лежат двести баксов». Савельеву сделалось смешно: надо же, доллары в холодильнике, это что-то новое, обычно женский пол сберегает бережно сбереженное в шкафу под бельем. Вытащив остатки вчерашней жареной курицы, он шваркнул их вместе с недоеденным пюре «дяди Бена» на сковородку. Больше есть было нечего. Попив чайку с твердокаменным, как из хижины дяди Тома, бубликом, Юрий Павлович гусятницу мыть не стал, а плеснул в нее кипятка и принялся звонить по объявлениям.

Белый маг, оказывается, забурел и работал лишь по предварительной записи, потомственный колдун был нынче не при делах, а экстрасенс Васисуалий решал только половые проблемы. Когда ликвидатор уже собрался послать всех оккультных товарищей к чертовой маме, вдруг прорезался вящий, астролог и адепт каббалы, без понтов согласившийся в тему вписаться.

— Эн-Соф да поможет нам, — несколько торжественно произнес он и, назвав время и место, отключился, а Юрий Павлович, все это на бумажку записав, отправился домывать гусятницу.

Скоро на кухне воцарилась полная гармония. Савельев, искренне самому себе удивляясь, едва совладал с ригельным монстром на входной двери и поехал общаться с кудесником. Располагался тот черт знает где — на улице Пролетариев в бывшем Царском Селе. Всю дорогу Юрий Павлович никак не мог сообразить, на что именно эскулапу пожаловаться. В голове его все время вертелось бородатое: «Здравствуйте, доктор, это мы — я и мой сифилис», где ситуация была вполне конкретной, а вот что сказать на этот раз?

«Здравствуйте, доктор, мне тут третьего дня во сне явились ученики Гермеса Трисмегиста, и один из них был фараоном Миной, а намедни по моей личной просьбе крысиная стая сожрала мной же замоченных торговцев наркотой, и вчера, во время ночного моциона с голой жопой по Васькиному острову, я чуть не ушатал троих лягавых, которым моя внешность показалась очень неизящной… Господи, какой бред». Савельев отыскал наконец при помощи сердобольных аборигенов улицу Пролетариев и запарковался возле небольшого желтого дома с балконами. Странно, но в парадной было чисто, на стенах никто не поминал чью-то маму с «Зенитом» чемпионом. Поднявшись на второй этаж, Юрий Павлович сразу же заметил выкрашенную светло-серой краской дверь.

Как бы там ни было, но экстрасенс ликвидатору почему-то понравился. Был он интеллигентной, слабо выраженной еврейской наружности, держался скромно, однако во всем облике его ощущалось достоинство, и, вняв Савельеву очень внимательно, он сразу сделался серьезен:

— Весьма похоже на сомнамбулизм, то есть я хочу сказать, вашим сознанием кто-то манипулирует. Сейчас это влияние ограничено ночным временем, когда вы спите и ваш астросом экстериоризирован, но мне кажется, что вскоре вы попадете в полную зависимость.

Заметив непонимающий савельевский взгляд, тот, кто просил называть его Исидором, улыбнулся:

— Поймите, между всевозможными предметами физического плана и психическими элементами астрального, а также духовного миров существует некоторое таинственное соотношение, взаимные симпатии и антипатии, суть психическая связь, уловить которую и пытается магия. В принципе у каждой овеществленной частички Вселенной имеются три фундаментальных информационных поля: космическое, одическое и материальное, которые никуда не исчезают со временем. Ну-с, — он достал кусочек янтаря с привязанной к нему тонкой шерстяной нитью и, подвесив его в своих пальцах наподобие маятника, приблизился к Юрию Павловичу, — давайтё-ка посмотрим, что тут у вас на энергетическом уровне…

Внезапно он замолк на полуслове, и его выбритое до синевы лицо отразило удивление, смешанное с непониманием, а Савельев почувствовал, как в глубине его собственного сознания начинает что-то происходить.

— Такого я еще не видел. — Исидор уставился на быстро вращавшийся против часовой стрелки кусочек янтаря, который совершал при этом еще и колебательные движения. — Подобный заряд отрицательной энергетики даже трудно представить. Я сейчас.

Он вскоре вернулся с небольшим хрустальным флакончиком и быстро отпил из него:

— Это питье Ен-Геди, специальное средство для повышения восприимчивости. — Савельев же совершенно явственно ощутил, как его душу начало понемногу затягивать вязкой непроницаемой чернотой.

Скоро зрачки Исидора расширились, дыхание сделалось глубоким, и, прищурив глаза, он внезапно воскликнул хрипло:

— Есть, вижу.

Он был продвинутым Идущим и не впервой ему было встречаться с порождениями энергоинформационных структур, старающихся негативно поляризовать душу людскую. Не так уж сложно при помощи Зигзага сына Давидова изгнать заряженную отрицательно сущность из человеческой ауры, а затем священным наследием Великого учителя, который ведал Третье имя божье, сгущение зла уничтожить.

— Именем предвечного! — Быстро распустив ремни, стягивавшие овечью шкуру, Исидор извлек великолепный серебряный меч, сплошь исписанный древними знаками, и, крепко сжав его в правой руке, возложил левую на обратную сторону Великого Пантакля Соломона, вырезанного на терафиме, который висел у него на груди.

— Именем Саваофа, которое произносил Моисей, чтобы превратить воды Египта в кровь! — Сверкающее острие стремительно описало вокруг Идущего круг-охранитель, а Савельев сразу же ощутил в голове знакомую пульсацию зла.

Глаза ему начала застилать красная туманная пелена, однако Юрий Павлович успел заметить, как лицо внезапно замолчавшего Исидора исказилось судорогой. Было хорошо видно, что маг чему-то яростно сопротивляется, но продолжалось это не более мгновения. Коротко вскрикнув, Идущий неуловимо быстрым движением вонзил острие себе точно в яремную впадину, и не успело его тело упасть, как что-то заставило Савельева кинуться к умирающему. Вырвав меч из раны, он принялся глотать горячую, чуть солоноватую человеческую кровь.

Тут же мутная пелена перед его глазами начала рассеиваться, пульсирующие волны в мозгу затихли, и, осознав наконец случившееся, он согнулся от приступа неудержимой рвоты. Не отводя непонимающего взгляда от мертвеца, долго давился Савельев блевотиной. Затем на автомате, затерев отпечатки своих пальцев, шатаясь, он двинулся на выход, даже не подозревая, что весь нынешний день подполковница Таисия Фридриховна Астахова посвятила его скромной персоне.

Ребята из убойного отдела были явно не «февральские» и врубились сразу, что из автомата стреляли, естественно, не по памятнику, а в находившихся рядом с ним. Стало быть, сразу возникал вопрос: уж не из близких ли кто пришел проведать могилку усопшей, а заодно ухлопал двух молодцов с «калашами»? Не мешкая начали «копать» под покойную, и результаты оказались удивительными. Хоронили ее, как выяснилось, с двух заходов. В первый раз гробовозка вместе со всеми присутствующими по невыясненным причинам взорвалась, а то символическое, что осталось от мертвого тела, уже на следующий день предали земле. Сразу же бешеными темпами началось воздвижение памятника, как видно, кто-то изрядно подогрел кладбищенских деятелей. Причем кто именно, не установить, потому что плативший за все активист из похоронного бюро вечером после стрельбы был найден в парадной со сломанной шеей. Хотя налицо корыстный мотив, навряд ли это являлось простым совпадением. Из близких родственников покойная имела только сына, который, по словам соседей, прибыл на похороны из Москвы, а когда в первопрестольной сынком поинтересовались, то снова открылись вещи удивительные: как раз накануне отъезда квартиру свою он продал, и тут же она вместе с работником агентства недвижимости взорвалась.

Словом, странная нарисовалась ситуация, непонятная совершенно: информации много, а конкретного с гулькин хрен. Не лохи ведь трудились в убойном отделе — там хорошо понимали, что после взрыва гробовозки не должно было остаться живых близких родственников у покойной. Вот и получалось, что шмаляли у ее памятника люди ей троюродные, а версия изначальная доблестно накрылась женским половым органом.

Выслушала все это подполковница внимательно, понимающе кивнула и, похлопав начальство из убойного по плечу — ничего, Саня, все будет елочкой, — от внезапно пришедшей в голову мысли второй стакан вишневого чая пить не стала, а направилась звонить на работу вечно невезучей с мужиками Бондаренко.

— Катерина, — голос Таисии Фридриховны прямо-таки вибрировал от переполнявшей ее энергии, — скажи-ка, девонька, а фотография этого твоего Мишани есть у тебя?

Получив ответ утвердительный, она не терпящим возражения тоном приказала дожидаться ее неподалеку от «мечты импотента» — стеллы у Московского вокзала — и, повесив трубку, двинулась по мраморной лестнице вниз, на кормобазу.

К вечеру пошел сильный снег. Не сразу отыскав на привокзальной площади среди запорошенного автомобильного скопища красную «пятерку», подполковница отряхнула белые погоны с плеч и уселась в машину рядом с Катей. Выглядела та неважно — бледная, с подглазинами. Посмотрев на подругу язвительно, Таисия Фридриховна усмехнулась:

— У тебя, я вижу, была ночь любви?

— Я тебе потом расскажу. — Резко щелкнула зажигалка, и, услышав, как яростно затрещала прикуриваемая сигарета, подполковница удивленно приподняла бровь: знала отлично, что Катя уже лет десять как завязала.

— Ладно, заяц, поехали. — Она тронула водительницу за плечо и улыбнулась. — Здесь недалеко, катись на Первую Советскую.

— Ну что за погода, ни черта не видно. — Вытащив из-под сиденья веник, Катя живо снежную стихию одолела, включила поворотник и потихоньку начала вливаться в плотный транспортный поток.

Проезжую часть чистить никто и не думал. Когда наконец вырулили с Суворовского направо, подполковница быстро сориентировалась на местности и махнула рукой:

— Тормози, Катерина, приехали вроде.

Подождала, пока водительница заглушит двигатель, и, сделав равнодушное лицо, щелкнула пальцами:

— Портрет любимого принесла?

После приключений сегодняшней ночи Катиной душой всецело владела какая-то апатия. Даже не поинтересовавшись, какого рожна подружке надобно, она раскрыла сумочку и, закурив еще одну сигарету, торжественно вручила Таисии Фридриховне берсеньевское фото. На нем он был такой хорошенький — прямо-таки воплощение мужского идеала для тех дам, кому за тридцать. Внимательно на красавца ангорского посмотрев, подполковница презрительно фыркнула:

— Фу-ты, пакость какая.

Глухо хлопнули в снежной пелене закрываемые двери, следом за ними вякнула сигнализация. Еще раз глянув на номер дома, Таисия Фридриховна кивнула головой в сторону сплошь ржавых, искореженных ворот:

— Вот туда.

Оказавшись в узком, проходном дворе, где на запорошенных снегом мусорных баках располагались коты-неудачники, Катя сразу ощутила грусть, смешанную с ностальгией по золотым временам града Петрова. Ах, как хорошо здесь, наверное, было раньше, когда искореженные нынче ворота запирались на ночь, звонкоголосая жизнь била ключом, а важный дворник с блестевшей на солнце бляхой гонял линявших от полиции революционеров. А что сейчас — скучно, грязно как в болоте, лишь редкий перебравший «Жигулевского» прохожий забредет сюда помочиться, да из-за обшарпанных стен слышатся матерные стоны зашедших в классовый тупик пролетариев. Под какой же откос ты катишься, паровоз жизни?

Подполковница паскудного Катиного настроя не разделяла, а, с ходу отыскав нужный подъезд, мужественно перешагнула через дымившееся желтое пятно на снегу и дернула входную дверь.

— Осторожно, не вляпайся. — Она придержала подругу за локоть, и, двинувшись по лестнице наверх, обе барышни вскоре уже стояли перед входом в жилище, отмеченное цифрой семь.

На стене, около самых дверей, были в столбик повешены ответственные квартиросъемщики. Ни секунды не колеблясь, Таисия Фридриховна выбрала россиянина со звучной фамилией Горлохватов. На звонок не реагировали долго, затем со страшным звоном упало что-то металлическое, тут же громко выругались по-черному, и мужской голос не совсем внятно поинтересовался:

— Какого хрена надо?

— Открывайте, Горлохватов, милиция. — Подполковница отозвалась столь грозно, что немедленно заскрежетал отпираемый замок, дверь отворилась, и пьяный до изумления блудный сын демократических преобразований уважительно осклабился:

— Знаю, она-то меня и бережет.

— Подполковник Астахова. — Таисия Фридриховна с ходу засветила удостоверение. Заметив, что коммунальный абориген одет в подштанники, а на ногах стоит с большим трудом, она поморщилась: — Супруга где?

— А зачем нужна она, дура? — Господин Горлохватов обиженно шмыгнул похожим на большую морковку носом. — Давеча ваши приезжали, так весьма остались мною довольны, даром что опять-таки я выпимши был, старшой мне даже руку пожал за помощь.

— Ладно. — Подполковница придвинулась поближе к одиноко горевшей в коридоре лампочке и вытащила из кармана берсеньевское фото. — Вот этот человек знаком вам?

— Ешкин кот, да это ж Юрка Савельев, сынок покойной Ксении Тихоновны. — Горлохватов перекрестился было и, лишь сейчас заметив, что пребывает в одних только подштанниках, попытался прикрыть сложенными горсточкой ладошками мотню. — Недавно на маманины похороны приезжал.

— Вы уверены в этом? — Голос у подполковницы был такой, что местный житель снова обиделся:

— Да что я, лыка не вяжу, что ли? А ну, пойдем со мной. — Шаркая по полу обутыми на босу ногу обрезками валенок, он быстро исчез в своих апартаментах и тут же вернулся, держа в руках связку ключей. — Вот, мои ко всем внутрякам подходят.

Посередине коридора господин Горлохватов остановился и, без труда открыв дверь, щелкнул выключателем:

— Говорю же вам, я в полной пропорции. Вот он, Юрка Савельев, собственной персоной.

Действительно, с цветного настенного фотопортрета на подполковницу с Катей смотрел улыбающийся старший лейтенант Мишаня Берсеньев.

Часть вторая

ПРОКЛЯТЫЙ РОД

Macht geht vor Recht (нем.) Сила выше права.

Пролог запоздалый

И Слово стало плотью и обитало с нами, полное благодати и истины.

(От Иоанна 1 —14)

— Ну что, Корней Евгеньевич, коньячку?

— Благодарствую, Наум Давыдович, я — отечественную, хотя качество уже, конечно, не то — просрали страну демократы. М-м-м, органолептически даже ощущается метиловая составляющая, а интересно бы знать, что пьют они там, в Кремле, сволочи?

— Да бросьте вы, Корней Евгеньевич, свой пессимизм, жизнь замечательна — вон, смотрите, как Ширяев выплясывает, рад, наверное, что доктором стал, стервец.

— Да, хороша у него партнерша, с ногами, так бы и схватил ее — как это, Наум Давыдович, по-вашему? а, вспомнил — за тохэс.

— Э, Корней Евгеньевич, ну ее на хрен, это же Сенчукова — старшая энэска из лаборатории ширяевской, лучше держаться от нее подальше.

— Венерическое, конечно, что-нибудь? А с виду вполне академическая мамзель, вот сука!

— Вы не так поняли, Корней Евгеньевич, я имел в виду специализацию ширяевской лаборатории. Ну, будем?

— М-м-м, обязательно. В салате не чувствуется ни ветчинки, ни язычка, чтобы этих там, в Кремле, дети так кормили, паразитов. Так чем, говорите, Ширяев с сотрудницей своей занимается, хотелось бы надеяться, не оральным сексом?

— Нет конечно, Корней Евгеньвич. Анальным! Ха-ха-ха. А если говорить серьезно, то в ширяевской лаборатории создали аппарат, который переводит человеческие слова в электромагнитные колебания, способные влиять на молекулы наследственности — ДНК. Оказывается, что некоторые сочетания звуков вызывают мутогенный эффект чудовищной силы. Корежатся и рвутся хромосомы, меняются местами гены. В результате ДНК начинают вырабатывать противоестественные программы, которые тиражируют организм, убивая самого себя или своих потомков. По приблизительной оценке некоторые слова вызывают мутагенный эффект, подобный тому, что дает радиоактивное облучение мощностью в тридцать тысяч рентген, а ведь смертельной считается доза в восемьсот. Ну-с, попробуем бренди, вон сколько медалей нарисовано, говорят, количество переходит в качество.

— М-м-м, чертовски интересно получается, Наум Давыдович. Послушаешь вас, так выходит, что действительно верна библейская сказка о разрушении при помощи звуков Иерихонской стены, да и ерунда эта об Орфее с его объективной музыкой вроде бы тоже становится совсем не фигней, я уже не говорю о восточных изуверах, убивавших людей заклинаниями. За это надо выпить.

— Вы совершенно правы, Корней Евгеньевич, любое произнесенное слово — это не что иное, как волновая генетическая программа, которая может полностью изменить человеческую жизнь, а кроме того, информация эта может быть передана по наследству. Да что далеко ходить за примерами оглянитесь вокруг. Стремительно растет число алкоголиков, безумцев, самоубийц, рушатся семьи, распадается некогда могучая держава. А почему?

— Потому что надо выпить, Наум Давыдович. М-м-м, хорошо пробирает, умеет жить проклятая буржуазия!

— Так вот, Корней Евгеньевич, на чем мы остановились? Ага! В великих испытаниях смутного времени наши, то есть ваши, предки убедились на горьком опыте, что в государстве российском может быть мир и порядок только при самодержавной власти помазанника Божьего. При ослаблении этой власти неизбежно начинаются междоусобицы и братоубийственные войны. Чтобы такого не повторилось, была подписана Грамота Московского земско-поместного собрания от двадцать первого февраля тысяча шестьсот тринадцатого года. Выражая соборную волю россиян, составители грамоты дали обет за себя и своих потомков считать царя Михаила Федоровича Романова родоначальником правителей на Руси. Верноподданные поклялись служить этим избранникам Божьим из рода в род.

— Ну и память у вас, Наум Давыдович! А помните, Утесов пел: «С Одесского лимана линяли два уркана, тра-та-та-та»? М-м-м, надо запить водичкой, пардон, что помешал течению мысли, я — весь внимание.

— Момент, Корней Евгеньевич, сейчас я закончу и пойдем освежимся. Как? А как в Древнем Риме — два пальца в рот и блевать, блевать, родной вы мой, пока не полегчает. Нет, подождите, в начале истина. Так вот, предвидев новую смуту, составители Грамоты указали в ней: «И кто же пойдет против сего соборного постановления, да проклянется таковой в сем веке и в будущем, не буди на нем благословения отныне и до века». И вот пожалуйста — в результате Россия убеждается на собственном горьком опыте. Ах, азохен вэй, и почему не уехал я!

— Да бросьте, Наум Давыдович, не плачьте, посмотрите лучше, какая жопа у сотрудницы этой ширяевской, жаль, что пощупать ее нельзя — проклянет.

В просторной, топившейся по-белому мыльне, что угнездилась неподалеку от летней опочивальни боярина Бориса Федоровича Овчины-Оболенского, было смрадно. Чадно горели смоляные светочи, крепко пахло потом, кровью и дерьмом человечьим, потому как с третьего подъема, будучи бит кнутом нещадно, а затем спереди пален березовыми вениками, не стерпев адской муки, хозяин дома обделался.

А случилось, что третьего дня сын боярский Плещеев, свахи коего дважды получили от ворот поворот, сказанул за собой государево дело. Будто бы Оболенский Бориска злыми словами и речами кусачими поносил самодержца царя и грозился многие беды и тесноты на Руси учинить. И в том сын боярский, не побоявшись Страшного Суда, божился и целовал крест на кривде, видимо, совсем помрачилась головушка его от любви змеи лютой — к дочери Овчины-Оболенского Алене Борисовне.

Время было лихое, потому как грозный царь Иван свет Васильевич поимел на старых вотчинников мнение, будто бы они замышляли смуту великую и подымали добрых слуг его на непокорство, и не мешкая начальный человек государев Григорий сын Лукьянов Скуратов-Бельский повелел кликнуть своего стремянного Никитку Хованского.

Отыскался тот на Балчуге, — кружечном дворе, и как был — злой, о сабле, в кармазинном кафтане, рысьей шапке да зарбасных лиловых штанах — серым волком метнулся по державному повелению. А с собой он взял своих верных поплечников, в коих были худородны кромешники, подлы страдники да кабацкая голь с прочей скаредной сволочью, величаемые ныне опасною царскою стражей — суть опричниной. Студное дело приходилось им не в диковину, и, разогнав хозяйскую дворню, порубали люди Хованского многих из держальников и холопов боярских острыми саблями, а самого боярина подвесили в мыльне на ремнях принимать смерть жуткую, лютую.

На дворе, освещенном огнем полыхавших пожарищ, было суетно: громко рыдали, расставаясь со своими первинками, сенные девушки, опричники, уже успевшие излить семя, бросали в огромные кучи дорогую утварь, деньги и богатые одежды, хвалились, а из брусяной избы доносился гневный голос замкнутой там до времени Алены Борисовны.

Между тем седовласая голова Оболенского свесилась на окровавленную грудь. Прислонив длань свою точно супротив сердца боярского, раскатился Хованский злобным смехом:

— Жив еще старый пес, а как оклемается, посадить его на кол, да чтобы мучился поболе, острие бараньим салом не мазать. Гойда, — махнул он рукой своему подручному Федьке Сипатому и, ни на кого не глядя, пошел из мыльни вон — станом высок, из себя строен да широкоплеч изрядно.

Хорошо жил боярин Овчина-Оболенский, добротно. В брусяной избе имелась изразцовая лежанка, вдоль увешанных драгоценным оружием стен стояли длинные дубовые лавки, а полки были украшены золотой и серебряной посудой. Однако даже не на лепоту эту уставились опричники, а на дочь боярскую, что хороша была неописуемо. Лазоревый аксамитовый летник при яхонтовых пуговицах не скрывал высоту девичьей груди, темно-русая коса спускалась до подколенок, а на ногах блестели золотым узором сафьяновые сапожки. Такова была Алена Борисовна в свои семнадцать девичьих годков, однако как там сказано в Писании?

«Да ответят дети за грехи отцов своих». Ухватисто сорвали опричники все одежды с дочери боярской и, разложив ее в срамном виде на столе, крепко привязали осилами руки к дубовым подставам. От стыда и бесчестия зарыдала в голос Алена Борисовна, все прекрасное тело ее начало содрогаться, пытаясь избавиться от пут, и на мгновение Хованскому сделалось жаль ее. Однако тут же ему вспомнилась мудрость. Что есть жена? Глазами блистающа, всеми членами играюща и этим плоть мужеску уязвляюща. Сосуд греховный, сковорода бесовская, соблазн адский.

А потому улыбнулся тут зловеще начальный человек опричный и покрыл дочь боярскую, а она, потеряв то, чего уже не вернуть вовеки, закричала пронзительно, убиваясь по первинкам своим. Наконец, захрипев, Хованский свое семя излил, подтянул штаны и, оглядев распятое женское тело, выкрикнул бешено:

— Бей.

Плюнул в ладонь Федька Сипатый, свистнула плеть-вощага, и сразу же красные полосы отпечатались на груди да на чреслах Алены Борисовны. Кричала она, как молочный поросенок, коего режут тупым засапожником. После полусотни ударов дочь боярская неподвижно вытянулась, и, развязав, отливали ее водой, покуда не очухалась. Зачиналась самая потеха.

Густо рассыпав соль по столу, положили Алену Борисовну спиною кверху, и, когда она сердешная начала извиваться, аки уж на сковородке горячей, Федька-то Сипатый принялся хлестать ее не шутейно уже, с каждым взмахом не кожи ошметки, а клочья нежной девичьей плоти разлетались по всем сторонам, и истошные женские стоны скоро иссякли: дочь боярская от стыда и мученья преставилась.

— А хороша была девка! — Хованский, сам не ведая зачем, приподнял за косу поникшую бессильно голову и, взглянув на искаженное смертной мукой лицо жертвы своей, внезапно услышал в дальнем углу какое-то невнятное бормотанье:

— Кулла! Кулла! Ослепи Никитку Хованского, раздуй его утробу толще угольной ямы, засуши его тело тоньше луговой травы. Умори его скорее змеи-медяницы. — Дряхлая, беззубая мамка Васильевна, нянчившая еще самого Овчину-Оболенского, чертила клюкой в воздухе странные знаки.

Вытащив старую ведьму из-за печки, опричник швырнул ее невесомое, иссохшее тело на пол:

— За волшбу свою будешь по грудь в землю зарыта.

— Волны пенные, подымайтеся, тучи черные, собирайтеся! — Голос Васильевны внезапно сделался звонким, как у молодухи, и, исхитрившись, она ловко плюнула опричнику на носок сафьянового ярко-желтого сапога: — Будь же ты проклят, Никитка Хованский, и род твой, и дети твои с этого дня и вовеки веков! Бду, бду, бду!

— Собака! — Вжикнула выхваченная из ножен сабля, а была она у опричника работы не нашей, сарацинской, с елманью, и, развалив надвое бесплотное старушечье тело, он вытер о него оплеванный сапог. — Надо было сжечь тебя на медленном огне, карга старая, чтобы каркать неповадно было.

Между тем зарево над поместьем боярина Овчины-Оболенского начало бледнеть, уже лошади были навьючены знатной добычей, и, оставив мысль прибыть в первопрестольную к заутрене, Хованский вскочил на статного каракового жеребца:

— Ha-конь! Гойда!

Верстах в трех от Москвы стояла на заставе воинская стража. Крикнув бешено заспанному сторожевому, сдуру не разобравшему, кто едет:

— Раздвинься, страдник! — он еще издали услышал, как принялись малиново благовестить колокола храма Покрова Богоматери.

«Господи Исусе Христе, помилуй мя, грешного». — Опричник осенил себя крестом трепетно — очень уж не хотелось лизать ему сковороды в аду, — и, казалось, спаситель внял Никитке Хованскому. Когда тот с поплечниками переехал через Москву-реку по зыбкому, такому живому, что кони замочили копыта, мосту, первым повстречался ему человек странный, босой, одетый, не глядя на утреннюю сырость, в одну только полотняную рубаху. Редкие сальные волосы висли сосульками по плечам его, по жидкой, раздвинутой детской улыбкой бороденке сочился слюнявый ручеек, а в руках божий человек держал грязную рубашку.

— Куда бежишь, преподобный? На, помолись за меня, Вася. — В другорядь перекрестившись, Хованский щедро отсыпал юродивому серебра.

— Некогда, душко. Рубашку надобно помыть. Пригодится скоро. — Божий человек, смахнув набежавшую слезу, разжал пальцы, и монеты звеня покатились по мостовой.

— Бог с тобой, блаженный! — В третий раз сотворив крестное знамение, опричник махнул рукой поплечникам: — Гойда! — и в это самое мгновение внезапно свет Божий померк.

Невесть откуда черная как смоль туча опустилась на многоцветные и золотые венцы храмов, и вместо лучей утреннего солнца все вокруг осветилось полыханием молний.

— Уноси голову! — Никита Хованский пригнулся к самой конской шее и, сразу же потеряв свою рысью шапку, бешено принялся понукать испугавшегося жеребца.

Однако караковый, всхрапывая и прядая ушами, пятился, а тем временем налетел страшный ветер, такой, что на Москве-реке пошли саженные волны. Зажмурившись от адского грохота, начальный человек опричный белого света не узрел более. Грянул гром, нестерпимо полыхнула молния, и сорвавшаяся с башни на Кулишке тяжелая кровля с легкостью отсекла ему голову. Рухнуло, потеряв стремя, под ноги коня окровавленное тело, бешено заржав, вскинулся на дыбы жеребец, а черная туча, так и не пролившись дождем, начала потихоньку уплывать вдаль.

Не успели поплечники Никитки Хованского опомниться, как во внезапно повисшей тишине негромко звякнули вериги, послышалось шарканье босых ног по мостовой, и, пустив слюну по бороде, божий человек подал опричникам мокрую рубаху:

— Оденьте мертвеца, это я помыл для него.

Глава первая

Уже начало темнеть, когда за Харьковом, на одном из перегонов, поезд встал. Со стороны паровоза, как водится, грохнули выстрелы, и скоро в вагон вошли гарны хлопцы в папахах и синих свитках:

— Которые жиды, комиссары и белая кость, выходите.

Сквозь грязь вагонного стекла были видны стоявшие вдоль путей тачанки. Почуяв сразу, что хорошо все не кончится, Семен Ильич Хованский незаметно переложил наган из внутреннего кармана френча в боковой. Дурное предчувствие не обмануло его.

— А ты что за человек будешь? — Даже толком не посмотрев на купленный в Харькове у спеца-гравера паспорт, приземистый, широкоплечий атаманец обдал Хованского чесночным угаром, густо замешанным на самогоне. — Я нутрями благородную сволочь чую.

Прямо не в бровь, а в глаз попал, бандитское отродье, потому что Семен Ильич не так уж давно носил погоны штабс-капитана и рода был хотя и не древнего — от опричнины, однако знатного.

— Двигай, сейчас атаман решит, что с тобой делать! — Сильные руки подтолкнули его к тамбуру, где уже скопилось с десяток животрепещущих душ, и, понимая прекрасно, какое будет резюме, Хованский резко ударил провожатого кулаком в пах.

Частые драки в кадетском корпусе, офицерские курсы рукопашного боя да пластунская служба в Германскую даром не пропали. Не глянув на скрючившегося на полу атаманца, Семен Ильич стремглав бросился к выходу. За его спиной раздались вскрики, тут же послышалось топанье сапог, и, с ходу раздробив колено стоявшему у дверей чубатому парубку, штабс-капитан спрыгнул на землю, инстинктивно засунув руку в боковой карман френча. Наган у него был офицерский, с самовзводом. Нажав на спуск, Хованский сразу же завалил рванувшегося было к нему широкоплечего хлопца, нырнул под вагон и что есть мочи припустил к пролегавшему неподалеку оврагу, не забывая в то же время для затруднения прицеливания забирать на бегу справа налево.

Между тем уже темнота окутала степь мрачным покрывалом своим, и сколь бешено ни палили по Семену Ильичу, но он упал невредимым в высокую полынь и затаился, нехай думают, что попали. Совет рядом пули со свистом срезали верхушки репейников, но Хованский знал, что судьбой уготованные девять граммов прилетают беззвучно. Не шевелясь, дождался он наконец, пока стрельба затихла, а со стороны вагонов раздалась громкая матерная речь, смешанная с проклятьями на мове.

Ночь была безлунной. Хорошо понимая, что искать его в кромешной тьме никто не станет, Хованский, перевернувшись на спину, закрыл глаза. Действительно, тут же пустив в расход пойманных жидов, москалей и комиссаров, атаманцы взорвали железнодорожный путь, живо погрузились в тачанки, позади каждой из которых дегтем было написано: «Хрен догонишь», и с конским топотом, гиканьем да звоном колокольцев быстро растворились в степи.

Скоро подул свежий ветер, и лежать сделалось холодно. Штабс-капитан осторожно поднялся и, чутко вслушиваясь в ночные шорохи, беззвучно двинулся вперед. Приобретенное еще на фронте чувство пространства его не подвело. Очутившись в сухой, защищенной от ветра балке, Семен Ильич, горько усмехнувшись, принялся сворачивать из скверной махры-самосадки огромную «козью ногу».

Вот он, потомок знатного рода, венец мироздания, награжденный за доблесть золоченым оружием да крестами, сидит затаившись, как обложенный зверь, а серое, неумытое быдло, коему сапожищем бы в пьяное мурло, уже вовсю разгулялось на бедной, видимо, Богом проклятой Руси.

«Господи, за что же это все?» — Хованский зябко повел широким плечом, сплюнул и принялся добывать огонь, осторожно чиркая спичкой. Из себя он был роста среднего, однако сбитый весьма крепко. Несмотря на происхождение, ничего особо хорошего в жизни он не видел. Отец его, граф Хованский, разорившийся вследствие пагубных устремлений к картам и женскому полу, однажды спьяну повесился, а сыну оставил лишь долги да наказ поступать в кадетский корпус.

На Германской Семен Ильич дрался лихо, заслужил полный завес офицерских «георгиев», однако после войны что-то случилось в душе его. Не принимала она ни бессилия государева, ни шельмоватого бородатого ерника, помыкавшего государыней, а вся Россия виделась ему залитым кровью лобным местом, где высились плахи с топорами и слеталось черное воронье на поживу.

Революционный кошмар семнадцатого года он встретил с пониманием, неделю беспробудно пил горькую, а затем вместе со своим бывшим командиром полковником Погуляевым-Дементьевым занялся самочинами. Было их поначалу с десяток, в прошлом боевых офицеров, коих по первости окрестили уркачи презрительно «бывшими», но в скором времени им по-рыхлому подфартило, и они забурели.

Одетые в кожаные штурмовые куртки а-ля ЧК, прикрываясь липовыми мандатами, Хованский со товарищи с энтузиазмом производили самочинные обыски, вламывались в богатые квартиры и убивали хозяев при малейшем сопротивлении — благо фронтового опыта хватало. Однако, как-то погорячившись, они вручили потерпевшим предписание о явке за изъятым на Гороховую, и, наглости такой не стерпев, чекисты задумали опасных конкурентов устранить. Не мешкая, устроили подставу с засадой и в упор расстреляли из маузеров почти всех «бывших», ушел только Хованский, унося по давней фронтовой традиции на своих плечах смертельно раненного командира, пахана то есть.

После этого авторитет его вырос, приклеилось погоняло Граф, и сам фартовый питерский мокрушник Иван Белов с кликухой Ванька Белка почтил его вниманием, а также удостоил чести вступить без «засылания в оркестр» в свою кучерявую хевру. Недолго, правда, урковал Семен Ильич вместе с ним: уж больно была неизящна окружавшая штабс-капитана блатная сволочь — серой, непоротое мужичье, а кроме того, ощутил он явственно, что жизни нормальной теперь в России не будет, а свет на ней не сошелся клином. И потому вышиб он в одиночку денег из меховщика на Казанской, справил себе чистую бирку, и понесла его нелегкая в Москву.

А тем временем на молодую республику навалились Врангель, Деникин и Юденич, Антанта начала высаживать десанты на Мурмане да в Архангельске. Казалось всем, что скоро большевикам придет хана. Но краснопузые были хитры и изворотливы, как тысяча чертей, не боялись крови, а самое главное — хорошо понимали суть души российской. Они никому ни в чем не отказывали. Крестьянам пообещали землю, измученным войной народам мир, а примазавшимся к ним не лучшим представителям рода человеческого — экспроприировать экспроприаторов, а затем все награбленное в соответствии с заслугами поделить, то есть, говоря проще, выдать каждому его долю из общака. Ну как же своротить такую махину?

В Москве было нехорошо: черной грозовой тучей надвигался красный террор, крутые декреты нового правительства выматывали душу, — и штабс-капитан в первопрестольной не задержался. Более того, после неудачной попытки взять на гоп-стоп жирного бобра, когда пришлось шмалять и многие зажмурились, а потерпевший на деле оказался красноперым из бурых, пришлось рвать когти и расставаться с первопрестольной, притулившись на крыше товарного вагона.

И полетели навстречу Хованскому обшарпанные железнодорожные станции с неподвижными паровозами на запасных путях, заброшенные села среди запустевших полей, покосившиеся креста на погостах — всюду голод, разруха, конца которым не видно. Показалась ему Россия забитой худосочной кобыленкой, которую сволочи большевики подняли на дыбы и гонят неизвестно куда.

Наконец Семен Ильич прибыл в Харьков и будто вернулся в старые довоенные времена. Из городского сада был слышен духовой оркестр; с гиканьем проносились на лихачах потомки древних украинских родов — поголовно в червонных папахах; одетые в синий шевиот военные маклеры важно курили гаванские «Болеваро»; и лишь присутствие на улицах немецких, со стальными шлемами на головах солдат наводило на мысль, что все это великолепие ненадолго.

В сумерках, когда озарились ртутным светом двери кабаре, штабс-капитан отправился на берег покрытой ряской неторопливой речки Нетечи. В уютной беседке, что отстояла несколько от центральной парковой аллеи, он приласкал рукоятью нагана сидевшего там с барышней какого-то знатного отпрыска, взял лопатник, кое-чего из мишуры, а чтобы гарна дивчина не убивалась о потерянном вечере, закинул подол шелкового платья ей на голову и отодрал как Сидорову козу.

На следующее утро Семен Ильич переехал в гостиницу «Националь» и пил шампанское, однако на сердце у него было гадостно, а в глубине души он был уверен, что все это — на ниточке. На деле так и вышло.

Императора Вильгельма вскоре с престола свергли, немцы начали оставлять Украину, и, конечно, без большевиков не обошлось — тут же их скопища поперли на Харьков. Снова штабс-капитану пришлось уносить ноги от восставшего неумытого хама, и вот пожалуйста — нигде от него просто спасу нет. Вспомнив сегодняшнее приключение в поезде, Семен Ильич от злости даже засопел и затянулся так, что «козья ножка» затрещала: «Просрали Россию матушку, похерили, а все оттого, что либеральничать стали, в демократию решили поиграть. А у русского мужика все сознание на страхе держится — кто Бога боится, а кто батогов с шомполами. Вот и надо было больше церквей строить да драть всех без разбору, был бы порядок полнейший».

«Козья ножка» иссякла, зато облака на небе разошлись, и выглянувший сквозь разрыв бледно-молочный лунный блин излился на землю тусклым, загадочным каким-то светом. «Иди-ка сюда, дружок». — Штабс-капитан вытащил из изуродованного здоровенной обгоревшей дырой кармана револьвер, перезарядил барабан и неслышно, по давней, еще пластунской привычке ступая по дну оврага, двинулся вдоль него.

Он шел всю ночь, и когда звезды на небе побледнели, а солнце поднялось над разрывчатой туманной стеной, он увидел полотно железной дороги.

Один Бог знает, как ему пришлось ехать в последующие дни — большей частью на крышах вагонов. На перегонах стреляли из придорожных кустов в окошки. У теплушек горели буксы, на подъемах вагоны отрывались от состава и сваливались под откос. Люди с черт знает какими рожами отцепляли паровозы и угоняли их, матерясь нечеловечески. Порядок отсутствовал напрочь, начальники станций прятались, а на самих станциях шла непрекращающаяся стрельба.

«Прочь, подальше от этой нищей, проклятой Богом страны». — Подгоняемый ненавистью к окружающему, Семен Ильич все превратности путешествия перенес невредимым и к новому, 1919 году, благополучно добрался-таки до российской морской жемчужины — вечно молодой красавицы Одессы-мамы.

Глава вторая

Господи, сколько всякой шушеры хиляет по темной ленте Одессы-мамы в послеобеденное время! Военная блестит золотом погон и, тряся наградами, которым нынче цена — насыпуха, надувается сознанием собственной значимости. Гражданская с надеждой смотрит на рослых английских моряков, на смеющихся французов в шапочках с помпонами да на лежащие серыми утюгами далеко в море громады дредноутов — неужели обо все это проклятые большевики не обломают в конце концов себе зубы?

Дамы хороши, что и говорить, на любой вкус, да и цену тоже. Одесситки — плотные, знающие свое женское дело до мелочей, у них не сорвется, петербургские красавицы будут в кости потоньше, пожеманнее и уж совсем попроще, да, к слову сказать, и подешевле всякие там актрисы, актрисочки, актрисульки, многим из которых нет еще и двадцати годков, а в нежно-голубых глазенках уже пустыня. А профураток не ищите здесь в это время, спят они, сердечные, умаявшись с клиентами за ночь.

«Неужели это все, что осталось от империи?» — Бывать на Дерибасовской днем Семен Ильич Хованский не любил, уж больно раздражала его вся присутствовавшая там сволочь. Другое дело ночью, и не далее как вчера он взял здесь с мокрым грантом жирного клопа, посаловья у которого было столько, что добром отдать не пожелал. Теперь, одетый в деревянный макинтош, жалеет, наверное.

Была середина марта, и хотя с моря дул прохладный ветерок, штабс-капитан распахнул дорогую хорьковую теплуху, отобранную у хламидника Пашки Снегиря в счет карточного долга, сдвинул на затылок кепку-отымалку, и обутые в прохаря со скрипом ноги сами собой понесли его прямо на баноску. Миновав сплошь заколоченную досками фиксатую банду, где третьего дня местный гетман Васька Косой, замочив хранилу, набрал рыжья немерено, Семен Ильич презрительно цвиркнул при виде неторопливо прогуливавшегося цветняка из Варты. Еще издали нос его учуял сложную смесь запахов, густо доносившихся с рынка.

На Привозе, как всегда, было суетно. Плотно толпились мелкие спекулянты — цыплята пареные, топали по мелководью алтыры, а какая-то с утра еще бухая гумазница предлагала всем желающим немедленно справить под забором удовольствие. Местные богодулы, выбивавшие прохожих из денег на торчаке, при виде штабс-капитана разом поджались, а рыночное циголье, мгновенно узнав его гнедую масть уркаганскую, решило от греха подальше сделать в работе перерыв.

«Канайте, дешевки». — На губах Семена Ильича появилась кривая ущера. Внимательно оглядевшись, он сразу же срисовал подходящего ламдана — хорошо одетого сына израилева, на чернявой вывеске которого блестело пенсне, а в пройме лапсердака — толстая серебряная цепура от луковицы.

— Соломон Абрамович, шолом! — Изображая на лице несказанную радость, штабс-капитан мгновенно подскочил к нему и заключил пархатого в объятья, — Вот это встреча, чтоб мне так жить!

Недоуменно выкатил прохожий на него глаза свои, а Хованский, стремительно ударив его головой в лицо, хлопнул вдобавок воротником пальто по шее, моментально вычистил карманы, вырвал часы и, оставив потерпевшего в бледном виде, растворился в толпе.

Обедать нынче он решил в «Одесском Яре» — открывшейся недавно ресторации с названием ностальгическим. Быстро добравшись на пролетке с резиновым ходом до освещенных ртутным светом дверей, Хованский скинул шубу на руки ужом извернувшемуся алешке и, приосанившись, двинулся в зал.

Несмотря на несуразное время — не вечер еще, — народу в заведении было полно. Пили с неуемной жаждой водку и шампанское, жрали от пуза и, громко поминая прожитое, со скупой офицерской слезой грозились большевикам отомстить.

— Я тебя сейчас в бараний рог согну, бабируса позорная. — Улыбаясь одними губами, штабс-капитан неласково посмотрел на ресторатора, решившего усадить его на паршивое место рядом с кухней, и тот сразу же передумал:

— Ошибочка вышла-с, пардон-с.

Минуту спустя халдей уже притащил для начала суточные щи, расстегай с вязигой, с севрюжкой, при свежей зернистой, да заросший инеем графинчик с водочкой. Придя сразу же в спокойное расположение духа, Семен Ильич принялся обедать. В качестве мясного он заказал лопатки и подкрылки цыплят со сладким мясом, на рыбное — разварных речных окуней с кореньями, а для основательности приказал принести жаркое из молочного поросенка с гречневой кашей.

И все было бы хорошо, если бы не начал весь ресторан заунывно реветь в честь доблестной Франции «Алла верды» — громко и безобразно. Ах, то ли дело задушевные, берущие за самое русское нутро песни Александра Вертинского или уж, на худой конец, бодрящее звучание Измайловского марша!

Наконец, сунув оторопевшему халдею пятьдесят карбованцев на чай, Семен Ильич из заведения вышел, завернул на Екатерининскую и, двинувшись вдоль набережной, на секунду задержался у подножия бронзового дюка Ришелье.

Широким жестом простер тот свою длань в бескрайний морской простор. Глянув на темневшие вдали пески Пересыпи, где у ивана всех одесских армаев Васьки Косого размещалась штаб-квартира с телефонной связью, штабс-капитан вздохнул и принялся спускаться по каменной герцогской лестнице в порт. Путь его лежал в одну из здешних нешухерных малин, содержал которую старший шлиппер Корней — отошедший от дел старый вор, наведенные с уркаганами коны никогда не терявший.

Очутившись наконец перед ободранной дверью в бельэтаж, Семен Ильич особым образом постучал, подождал, пока на него поглазеют в щелочку, и, миновав темный, в котором сам черт ногу сломит, предбанник, очутился в просторном, освещенном ярко помещении. В левом его углу пили и жрали, в правом — катали, а из отгороженных занавесками дальних комнат раздавался заливчатый женский смех. Придвинувшись к игральному столу, Семен Ильич оглядел за ним собравшихся:

— Талан на майдан.

Присутствовавшие ему были знакомы: авторитетный кучер-анархист Митька Сивый со своим брусом шпановым Васькой, бывший марошник с погонялом Антихрист, как-то раз поделившийся с Богом, а между ними сидел, уже изрядно нарезавшись шила, вор-фортач Паша Черный. Здесь же находились кое-кто из шелупони — марушник Бритый, вурдалак Соленый Хвост да старый огрош Шнуровой, которых бы вообще в порядочное общество пускать не следовало. Посмотрев на них презрительно, Семен Ильич все же через губу пожелал:

— С мухой.

На столе плясали танго японское, то есть играли в секу, и, поскольку самому штабс-капитану катать в такой компании было западло, с минуту он просто наблюдал за судьбой, сразу же срисовал, что шмаровоз-крыса играет с насыпной галантиной. Едва удержавшись, чтобы не засветить ему рукояткой нагана прямо между ушей, Хованский внезапно почувствовал за своей спиной густую композицию из ароматов духов «Колла», разгоряченного женского тела и не так давно выпитого коньяка с шампанским.

— Граф, ну не будь же как памятник дюку, на морде бифсы фалуй. — Нарисовавшаяся из-за занавески длинноногая жиронда Катька Трясогузка была прикинута во французское платьишко от «Мадлен и Мадлен» — спина открыта до середины ягодиц, всюду черный прозрачный шелк, а пышная юбчонка оставляла открытыми до колен хорошенькие ножки в белых шелковых чулках.

Не далее как вчера Семен Ильич пошел на дзюм с тяжеловесным уркаганом Кондратом Спицей и подписался сработать с ним на пару захарчеванного фраера, который в натуре являлся филером позорным.

— Не раскатывай губу, ласточка, в другой раз. — Штабс-капитан потрепал марьяжницу как раз по тому месту, где заканчивалось на рябухах декольте, посмотрел с важностью на отметенную сегодня на Привозе у пархатого луковицу и скоро услышал, как в дверь «ляды» постучали.

Это наконец-таки заявился Кондрат Спица — огромного роста, в бобровой, сразу видно, взятой на гоп-стопе, шапке пирожком. Многие в малине, увидев его, опустили глаза — очковались.

Между тем на улицах Одессы уже загорелись огни — мартовский день подошел к концу, из распахнутых настежь дверей заведений раздавалась громкая музыка, а кое-где из темноты переулков доносилось не менее громкое: «Помогите, грабят». Мягко прошелестев резинками пролетки по мостовой, извозчик живо домчал Семена Ильича с подельником до кабака с названием впечатляющим: «Ройял палас».

Как и везде, здесь много пили и шумно жрали, вытирая слюни, разбавленные слезами, грозились повесить проклятых комиссаров на каждом телеграфном столбе, а на сцене с десяток безголосых мамзелей демонстрировали под музыку цвет своих французских панталон:

Поручик был несмелай, меня оставил целай,

Ах, лучше бы тогда я мичману дала…

— Вон он, задрыга. — Кондрат Спица указал урабленным подбородком на столик в глубине зала. — Я лабаю на подкачку. — И, заложив руки в карманы генеральского мантеля без погон, враскачку направился к плотному усатому господину, в одиночку убиравшему жареную утку с яблоками.

— Ах вот ты где, паскуда! — Уркаган пошатнулся, как сильно пьяный человек и заплетающимся языком поинтересовался: — Когда, сука, на дочке моей обрюхаченной жениться? Ты, козел душной, скотина безрогая, хам неумытый.

— Вы ошиблись, любезный, мы незнакомы. — Голос любителя жареной утки был негромок, но тверд, и рука его незаметно потянулась под стол, скорее всего, к револьверу.

— Ты что к человеку пристал, наглая твоя харя? — Быстро приблизившись, Хованский принялся Кондрата Спицу отталкивать в сторону. Обернувшись к плотному усачу, широко улыбнулся: — Извините, господин хороший, пьян он, не соображает ничего, — а заметив, что тот руку из-под стола убрал, тут же всадил ему в горло по рукоять приблуду остро заточенный финский нож.

— Зеке! — Сбивая встречных с ног, Кондрат Спица уже мчался к выходу. Не мешкая штабс-капитан кинулся за ним следом. Очутившись в темноте улицы, негодяи стремительно побежали в разные стороны — ищи ветра в поле. Да и кто искать-то будет?

Глава третья

Урим и Туммим (древнееврейское «свет» и «совершенство») — предметы на наперснике первосвященника, через которые давалось откровение воли Божьей, способ его неизвестен.

(Из комментариев к Ветхому Завету)

— Ну, как он? — Подполковница Астахова решительно изъяла из своей креманки ошметки экзотических фруктов, щедро плесканула в нее кофе из чашки и, тщательно размешав, принялась черпать ложечкой. — Чем дышит-то?

— Вчера у нас опять был моцион к сфинксу. — Катя внимательно наблюдала, как кроваво-красный сироп медленно расползается по подтаявшему шоколадному пломбиру. Внезапно ей сделалось тошно. — А третьего дня были мы у доктора, никаких, говорит, выраженных патологий нет, а отчего люди бродят ночами, толком не знает никто. Мол, психика человеческая — терра инкогнита, и со времен папы Фрейда мало чего узнали нового. Рекомендовал попробовать гипноз.

Они сидели в небольшой, уютной кафешке с названием располагающим — «На жердочке». Неудовлетворенно посмотрев на свою опустевшую креманку, Таисия Фридриховна помахала официантке рукой:

— Алло, девушка, два по сто коньяку, орехов да бананов сушеных пачку, — и, дождавшись заказанного, посмотрела на подругу испытующе: — Слушай-ка, мать, а может, выслать тебе этого Берсеньева-Савельева к чертовой бабушке, чего жизнь-то молодую изводить? Много было таких, сколько будет еще впереди — какие твои годы.

Она попыталась улыбнуться, но Катя ее не поддержала и, хотя была за рулем, приложилась к коньяку:

— Слышь ты, Тося, как с ним, мне ни с одним мужиком так хорошо не было. Потом, нравится он мне. А кроме того, — она внезапно невесело усмехнулась, — кажется, я в залете.

— Ну ты, мать, даешь! — Подполковница поперхнулась даже и соболезнующе закивала головой: — Времени нет спираль всобачить, такие мы занятые?

— Да нет, недавно я новую освоила, японскую. — Разговор Кате явно не нравился. Заметив это, Астахова мгновенно переменила тему:

— Прокачала я тут кое-чего, с архивом связалась, и доложу тебе, что открываются вещи интереснейшие. Дед твоего Савельева, знаешь, к примеру, кто был? Ни за что не угадаешь — самый что ни на есть орел-чекист, генерал энкаведешный.

— Да? — Катя рассеянно посмотрела на ворох бумаг, который подполковница потащила из своей сумки, и внезапно горько, по-бабьи, заревела — наверное, не надо было пить ей коньяк на голодный желудок.

В то время как подполковница Астахова жевала засушенный банан, а Катя в ее обществе пускала слезу, доктор наук Чох сидел перед экраном монитора и от нетерпения покусывал губу.

Весь сегодняшний день он занимался анализом древнейших религиозно-философских систем. Хотя даже при беглом рассмотрении в них ощущалась какая-то общность, никаких конкретных результатов пока получено не было. Отодвинув стул, Игорь Васильевич подошел к окну, где на подоконнике закипал чайник, заварил «Липтона» и, глотнув, крепко потер ладонью седоватый ежик на затылке.

Ведь если вдуматься, везде одно и то же, только в разных вариациях.

В тантрическом учении — это высший космический принцип Кала, в индуизме — изначально сущий Брахман, в учении китайского патриарха Фуси — всемирный закон Дао, у мусульман — лишенная образа Воля Аллаха, а у древних иудеев — бесконечный невыразимый Эйн-Соф. То есть речь идет о безличном и бескачественном Абсолюте, который, по словам гениального мистика средневековья Иоганна Экхарта, стоит за Богом и представлен в трех лицах. И каждое учение возникало именно затем, чтобы научить человека сливаться с этим Вселенским Единством, будь он последователь тантризма, даос или суфий. Проявлением же Абсолюта является та пустота, которой нет, но одновременно она во всем и содержит потенции всего сущего. Именно она определяет единство мира, закон подобия и неразрывность бытия.

Физики называют сейчас это вакуумом. Наука в настоящее время только подходит к пониманию его глубинных свойств и осознанию того, что из него появилось все сущее во Вселенной. «Весь вопрос только как и зачем. — Игорь Васильевич чаек допил и, разминая шею, хрустнул позвонками. — А главное, почему все древние учения подобны друг другу, будто описывают одно и то же, только с разных точек зрения? Так, буддийская теория „трех сосудов бытия“ опирается в основном на энергетический аспект мироздания, ведическая — на структурный, а в древнеиудейской доктрине весь упор делается на причинно-следственные связи».

А где он, первоисточник древнейших эзотерических знаний, необъяснимо высоких по уровню современных представлений? Почему мифы древних догонов детально описывают планетные системы Сириуса, а возникшая на Тибете традиция Рабчжуна обязана своим появлением двенадцатилетнему циклу обращения Юпитера по эклиптике?

«А фиг его знает». — Вытащив из холодильника необыкновенно вкусное, густо натертое красным перцем и чесноком сало, доктор Чох принялся нарезать его на жеребейки. Облизываясь, потянулся за горчицей, и в этот момент, протяжно пискнув, компьютер разродился. Собственно, программа оставляла желать лучшего, да и информации было маловато, а потому, намекнув Игорю Васильевичу на Калаваду и зерванитскую систему, машина упомянула трогательную историю о древней святыне из храма Абсолюта и послала доктора за дальнейшим к Авесте. Электронный помощничек, мать его за ногу!

Калавада является составной частью в высшей степени эзотерической науки Аннутара-йога-тантра, по которой никакой информации практически нет, а зерванизм — это тайное учение в системе зороастризма, полностью изложенное в священном тексте древних ариев Авесте. Но только вот незадача: из двадцати одной книги существуют в письменном изложении только пять, остальные же передаются изустно, от учителя к ученику. А история с небесным подарком из Ориона вообще туманна и, наверное, является одной из самых загадочных страниц земной истории.

Давным-давно в Арктиде, легендарной родине древних ариев, которые пришли, согласно древним источникам, со звезд Большой Медведицы, на горе Хара-Березайти стоял храм Абсолюта. А в нем помимо прочих святынь находился некий предмет, предположительно кристалл, прибывший, согласно поверью, из созвездия Ориона и обладавший какими-то чудесными свойствами. После гибели Арктиды судьба его неизвестна, но существует ряд гипотез, усматривающих, что египетский «глаз фараонов», еврейский Урим с Туммимом, а также святой Грааль связаны напрямую с наследием древних ариев.

«Пища духовная — это, конечно, хорошо, но…» — Игорь Васильевич отрезал кусок Бородинского, смачно шмякнув поверх него жеребейку сала, намазал сверху горчицей и, откусив, сразу же о священной реликвии и думать забыл — так ему было хорошо.

— Итак, товарищи курсанты, что главное в бою, и в рукопашном в частности? Правильно, лейтенант, состояние духа. Приоритет в области боевых психотехник несомненно принадлежит древним посвященным — именно они разработали методики, позволявшие соплеменникам входить в состояние транса, носящее название «безумие воина». Самый старый из них, однако и самый надежный, — это метод подражания или, выражаясь по-научному, ролевого поведения. Какова же суть его? Боец выбирает себе объект для подражания, то есть отождествляется с ним. Это может быть как реальное лицо — знаменитый воин, известный мастер-рукопашник, так и вымышленное — персонаж мультфильма, мифический герой, продукт компьютерной графики, а также — хищное животное. Именно так и поступали скандинавские берсерки, изображая себя кровожадными волками. За много веков до них примерно так же действовали адепты звериных стилей и конечно легендарные представители синоби-дзюцу — воины кланов ниндзя, на которых я хотел бы остановиться подробнее. Так вот, на какое-то время они умели приобретать сверхвозможности путем произнесения магических заклинаний (дзюмон) — суть мантр, сплетая пальцы в определенной комбинации (кудзи-ин) и мысленно отождествляя себя с одним из девяти мифических существ: вороном-оборотнем Тэнгу, небесным воином Мариси-тэн, повелителем ночи Гарудой и другими, то есть, говоря с позиций современной науки, можно сказать, что древние японские лазутчики использовали самогипноз на основе «якорной» техники. Ниндзя задействовали сразу три якоря: кинестетический (сплетение пальцев), аудиальный (звукорезонансная формула) и визуальный (зрительный образ), а в результате они обретали качества, необходимые в данный момент: силу, прилив энергии, нечувствительность к боли и ранениям.

(На занятиях в Днепропетровской школе ГРУ)

За гостиничным окошком уже опустился темный осенний вечер, и Савельев решил, что тянуть дальше не имеет смысла. Переставив лампу с тумбочки на стол, он выложил на чистую салфетку приготовленную еще вчера иглу с кунжутовой нитью, хорошо наточенную опасную бритву, пузырек йода и, чтобы случайно не испоганить одежду, разделся до пояса.

Всю свою жизнь он старался действовать согласно здравому смыслу. Сейчас этот самый здравый смысл громко говорил ему, что от материнского наследия надо избавиться любой ценой. Все беды последних дней, несомненно, от проклятого кольца, и хотя никакими усилиями его не снять — ни с мылом, ни как-нибудь по-другому, а надфиль скользит по его поверхности, не оставляя ни малейшей царапины, у настоящего воина всегда есть выход.

Савельев тщательно продезинфицировал спиртом бритву с иглой, глубоко вздохнул и закрыл глаза. Палец он отрежет чуть выше средней фаланги, затем избавится от кольца и, залив рану йодом, кожу на культе аккуратно зашьет, чтобы все было стерильно и красиво. Но делать это надо в боевом трансе, когда не чувствуешь ничего, кроме холодной решимости. Сжав определенным образом кулаки, ликвидатор громко произнес свою мантру входа в измененное состояние сознания: «Граум».

Запрограммирован Юрий Павлович был на берсерка-русича Евпатия Коловрата. Вызвав в мозгу образ могучего, бешено вращающегося по кругу воина — Коловрат суть коловорот, — он сразу же почувствовал, как в нем просыпается клокочущий вулкан энергии, бесстрашия и презрения к смерти. Громко засмеявшись от радости, что сейчас все закончится, Савельев обильно полил палец спиртом и, потянувшись за бритвой, внезапно замолчал. Она была необыкновенно тяжелой, и всех сил ликвидатора еле-еле хватило, чтобы оторвать ее от поверхности стола. Страшным усилием воли он приблизил сверкающее лезвие к пальцу, и внезапно что-то непроницаемо темное начало стремительно наваливаться на его сознание. Протяжно закричав, Савельев попытался довести начатое до конца, но голова его беспомощно упала на стол, и последнее, что он увидел, был образ Евпатия Коловрата, которого душило что-то темное и бесформенное.

Глава четвертая

Утро шестого апреля 1919 года в Одессе-маме выдалось каким-то неспокойным. Со стороны Фонтанов и Пересыпи доносилась беспорядочная стрельба — это перли сволочи красные, городскую думу уже занял совдеп, а по набережным суетливо двигались повозки с тюками и полевые кухни — союзнички уходили, мать их за ногу. Бронзовый Дюк смотрел с пьедестала на все это безобразие с неодобрением — такого, наверное, он еще не видел.

Вся городская жизнь сконцентрировалась в порту. Там тесно, плечом к плечу, стояли тысячи отъезжающих: блестело золото погон и слезы в глазах, громко ржали лошади, с плеском падали в воду чемоданы и кофр-форы, — эвакуация, одним словом.

Семен Ильич Хованский особого участия в этой отвратительной суете не принимал. Как только третьего дня ему стало ясно, что сволочи лягушатники Одессу отдадут, мучить себя переживаниями за судьбу любимого отечества он не стал, а двинулся прямо в ресторацию лондонской гостиницы, где по обыкновению обедал его давнишний знакомый ротмистр Порежецкий. Когда-то давно штабс-капитан подобрал его раненого, с десяток верст волок на своем горбу и избавил от немецкого плена. А потому хоть и был теперь ротмистр важной птицей при начальнике белой контрразведки, но, помня добро, спасителю своему помог с паспортом и местом на ржавой хриплоголосой посудине, называемой «Памир».

Спокойно стоял Семен Ильич у фальшборта, задумчиво курил папироску. Глядя на суетившуюся у сходен разномастную орущую толпу, брезгливо цвиркал в грязную воду. «Господи, неужели ради этого скопища нужно было гнить в окопах, проливать драгоценную кровь свою. Впрочем, то, что придет, не лучше — серый, кровожадный хам в грязной шинели. Хорошо бы пустить в расход и тех и других».

Наконец счастливцы погрузились на борт, заполнили все свободное пространство горами багажа, и, прощально загудев, «Памир» начал выходить на внешний рейд.

Дельцы всех мастей, финансисты, спекулянты — Господи, кого только не было на пароходе! Дождавшись, пока российские берега исчезли за кормой, штабс-капитан принялся неторопливо нюхать воздуха. Конечно, хорошо было бы взять на скок с прихватом самого одесского губернатора, который помимо всего прочего волок железный сундук с валютой, но на него уже Положили глаз офицеры из монархической контрразведки — почерневшие от спирта, со шпалерами в карманах галифе. Ссориться со своими бывшими однополчанами Семен Ильич не пожелал, знал, что замочат.

Внимание же его привлек иссиня-бритый господин в щегольской визитке, с брюхом и бриллиантовым перстнем на волосатом мизинце левой руки. Он, паскуда, занимал отдельную каюту на средней палубе и столовался в ресторане первого класса, в отличие от самого штабс-капитана, которого союзники кормили питательной бобовой похлебкой.

Наконец над многострадальным Черным морем повисла ночная прохлада, в небе загорелись крупные южные звезды, и со стонами, зубовным скрежетом пароход стал засыпать. Дождавшись, пока пробили склянки, штабс-капитан выбрался из-под брезента, покрывавшего гору чемоданов. Прокравшись коридором, сплошь забитым корзинами и сундуками, он остановился наконец перед каютой облюбованного им господина. Изнутри доносилось весьма двусмысленное кряхтенье. В шесть секунд отжав внутряк, Хованский беззвучно открыл дверь.

От увиденного при свете льющейся в иллюминатор лунной бледности Семен Ильич даже замер — нет, право, господа, так нельзя, — мало того что этот паразит обретался в отдельной каюте, хавал в ресторации, так он притащил на ночь даму — для развлечений. Собственно, партнершу пузатого Семен Ильич так толком и не разглядел, потому что стояла она на коленях, крепко уткнувшись лицом в простыню. Зато во всем безобразии был виден ритмично двигавшийся мужской зад и жирная спина, поросшая густой рыжей шерстью. Усмехнувшись от пришедшей в голову озорной мысли, Хованский тюкнул хозяина каюты в основание черепа, заняв сразу же его место. Сладко постанывавшая партнерша, вскрикнув, моментально воодушевилась — почувствовала, естественно, разницу, а Семен Ильич, так на ее лицо и не глянув, баловство быстро закончил, приласкал свою даму рукояткой нагана по затылку и занялся настоящим делом.

Скоро выяснилось, что клиент был господином весьма практичным и дальновидным. Карбованцев за границу он не вез, деньги, как видно, хранил в каком-нибудь банке лионского кредита, а при себе имел, не считая мелочи, около тысячи английских фунтов. Ладно, и на том спасибо. Брать ничего кроме финашек штабс-капитан не стал, прощально посмотрел на молочно белевшие в лунном свете ягодицы мимолетного увлечения своего и, внезапно сплюнув от отвращения, принялся выбираться из каюты.

Наутро в длиннющей очереди, которая выстроилась перед присобаченным к пароходному борту сортиром, только и было разговоров о ночном нападении. Однако по мере отравления нужды страсти начали утихать, а когда застучали половники поваров и от котлов повалил убийственно густой запах похлебки, то кое-кто даже порадовался — так им и надо, толстосумам, едут себе первым классом, а нам — жри ободранных помойных кошек. Наконец, по прошествии томительных до одурения дней, судовые машины стали, загрохотала якорная цепь, и бросившиеся на носовую оконечность «Памира» энтузиасты радостно замахали руками.

Действительно, в лучах ласкового апрельского солнышка были видны многоэтажные дома беззаботно богатой Перы, откуда, похоже, даже слышались звуки трамвайных звонков и гудки автомобильных клаксонов. Левее проступали очертания древности — массивные квадратные башни, взметнувшийся ввысь купол Айи-Софии, мечеть Сулеймана, минареты — Византия, одним словом.

Недолго, однако, любовались эмигранты возникшей, подобно миражу, панорамой сказочной жизни: загрохотала якорная цепь, и пароход неторопливо потащил расположившееся на его палубах скопище куда-то к чертовой матери для выполнения санитарной процедуры. Мало того что судьба-злодейка терзала душу российскую революцией, налетами, переворотами, большевистским кошмаром адским, так еще сволочи турки придумали до кучи последнее унижение — насильственное мытье с дезинфекцией. Ах, князь Олег, не щит тебе надо было прибивать на царьградских воротах, а вешать гололобых паразитов вдоль стен, может, было бы тогда все по-другому! Наконец смывшие с себя российскую грязь эмигранты уныло побрели к сходням, и небольшие плоскодонные суда — шеркеты неторопливо понесли их по оцепеневшему Мраморному морю — надо же придумать такое — в карантин на острове Халки.

Безрадостные события последних дней штабс-капитан Хованский воспринимал спокойно, по-философски, понимал, что все это временный этап. С удовольствием вымывшись в бане, он задумчиво взирал на надвигавшийся из-за горизонта скалистый силуэт острова с горевшими кое-где огоньками поселка и только сейчас по-настоящему ощутил, что с Россией его уже больше ничего не связывает, — как будто гнилую, кровоточащую пуповину вырвали с корнем.

Между тем шеркеты подошли к длинным мосткам, выдававшимся на сваях далеко в море, откуда-то сразу же появилась во множестве гололобая сволочь в фесках, и жизнь закипела. Ярко вспыхнули окна шашлычных, по всему острову потянуло запахами жареной баранины и плова, а уж «дузик» истомленные революцией русские принялись хлестать так, что местные греки, закатывая глаза, от изумления только трясли головой. За три тысячи лет своей истории ничего подобного они не наблюдали.

Семен Ильич участия в общем гулянье не принимал. На черта ему были эти скачки на ослах по заросшим чахлыми соснами скалам, шумные пьянки на лоне природы да графини в платьях из занавесок, готовые с энтузиазмом отдаться за порцию шашлыка, — нет, веселиться, господа, надо от радости, а пир во время чумы — это удел хамский.

В одиночестве бродил Хованский по пыльным, истертым улочкам, где на мостовых валялись протухшие рыбьи кишки вперемешку с овощной гнилью; остановившись на древней полуразвалившейся набережной, подолгу смотрел на блестевшую в солнечных лучах воду. В душе его черной гадюкой свивалось в тугую спираль неуемное бешенство. Эх, хорошо бы поймать большевика какого и, глядя прямо в глаза ему, твердо всадить клинок в жилистую комиссарскую шею, а затем, медленно поворачивая в ране отточенную сталь, упиваться восхитительным зрелищем последних судорог восставшего хама.

А на острове стояла одуряющая жара, на улицах загребали ногами пыль жирные левантийцы в грязных фесках, и на душе у Семена Ильича было нехорошо. Наконец полегчало — союзники сподобились, начали выдавать пропуска в Константинополь. В один прекрасный день кривые улочки острова враз опустели, зато у дверей комендатуры образовалась тысячная эмигрантская очередь. Сунув в обход ее лягушатнику клерку барашка в бумажке, Семен Ильич бирку-таки урвал. Пароход в новую сказочную жизнь уходил завтрашним утром.

Глава пятая

Первые религиозные общины суфиев появились в начале восьмого века в Ираке. Само слово «суф» означало грубую шерстяную ткань, поэтому власяница стала атрибутом суфизма. Аскетическая практика дала в этом учении прочный сплав с идеалистической метафизикой, основанной на древних знаниях Востока. Примерно с одиннадцатого века на основе различных монастырских школ стали возникать суфийские «дервишские» ордена. В них существовал строгий внутренний регламент, четко определенные ступени посвящения. Первая из них — шариат — ставила целью изучения новичками норм ислама и обучение беспрекословно подчиняться старшим. Вторая ступать — тарикат — означала, что подготовленный ученик вступил на правильный путь и стал мюридом, то есть ищущим. Мюриды продолжали свое обучение непосредственно под руководством того или иного шейха или шпана. На третьей ступени — марифате — суфий должен был уметь в совершенстве сливаться с Аллахом в экстатическом трансе, а также имел право учить молодых. Четвертая и высшая ступень — хакикат — означала постижение истины и слияние с богом, что было доступно лишь очень немногим.

Орден дервишей-мевлеви основан в тринадцатом веке персидским поэтом и философом Джалаледдином Руми и пронес через столетия свой статут, правила и ритуалы неизменными.

(Из блокнота агитатора)

Весеннее солнце стояло уже высоко, когда штабс-капитан Хованский спустился с шеркета в портовую суету. На сходнях было наблевано, по древней, истоптанной множеством ног мостовой ветер шелестел обрывками бумаги. На секунду прислушавшись к плеску воды между свай, Семен Ильич пожал плечами. Вот она, заграница.

Свою хорьковую шубу он забодал уже давно и сейчас был одет в защитный френч, галифе и лихо измятый картуз, а за голенищем правого, хорошо проваренного в гуталине офицерского сапога уютно затаился до поры небольшой финский нож — жека.

У первого же фонарного столба на Хованского налетел жирный, с золотым зубом левантиец в феске и, прищелкнув трижды языком, закатил желтоватые, нечистые глаза:

— Русский, айда, есть девочка из гарема Муртазы-паши — белый, сочный, сладкий, совсем рахат лукум, — и, заглянув в равнодушно-бешеные глаза штабс-капитана, сразу же потерял к нему интерес, на всякий случай отодвинувшись подальше в сторону.

«Вот она, цивилизация, Европа, мать ее…» — Семен Ильич неторопливо двинулся грязными, кривыми улочками Галаты — обшарпанной портовой части города, мимо лотков, дешевых палаток и меняльных лавок, где раздавалась чужая речь, громкие крики и вроде бы слышались удары по чьей-то морде. Все здесь дышало стариной — выраставшие прямо из воды величественные квадратные башни, потрескавшиеся стены, помнившие еще золотой век Византии, узкие проходы, мощенные каменными плитами, и наконец Хованский очутился в самом центре всего этого великолепия — в районе веселых домов.

Днем и ночью, изнемогая от соблазнов, шаталось здесь орущее людское стадо, стучали копытами ослы, громко визжали проститутки, поднимался чад от шашлыков. Пробираясь среди немытых человеческих созданий, Семен Ильич невольно сжал рукоять нагана: эх, хорошо бы всех сразу, у одной стенки, очередью из «Максима»…

Миновав расположенные у самого тротуара окна, за которыми лежали на коврах сонные жирные девки в разноцветных шароварах, он никаких эмоций, кроме отвращения, не испытал. Сплюнув далеко сквозь зубы, Хованский принялся выбираться наверх, туда, где высоко над морем переливалась огнями ресторанов разноязычная Пера.

Кого здесь только не было! С презрением взирали на окружающих надменные сыны Альбиона, усатые французы-бабники с готовностью ловили женские взгляды, а русские офицеры буравили всех богатых и счастливых ненавидящими мутными глазами, крепко держась при этом за рукоятки обшарпанных маузеров. Сотни зеркальных витрин запускали в лица прохожих солнечных зайчиков, свежий морской ветер развевал над посольствами флаги. Затерявшись в жрущей, суетящейся, играющей в любовь толпе, Хованский вдруг отчетливо понял, что всему этому многомиллионному скопищу на него абсолютно наплевать. Сдохни он сейчас в страшных корчах, никто и внимания не обратит — эка невидаль, еще один ближний загнулся! А вокруг равнодушно стучали по рельсам колеса трамваев, щелкали кнутами извозчики, и, шелестя покрышками по мостовой, громко ревели моторами авто — чужая, непонятная жизнь с шумом проносилась мимо.

От всех этих высоких материй, а может быть, просто от прогулки по воздуху у штабс-капитана зверски разыгрался аппетит. Заметив ресторацию — конечно, не такую шикарную, как у толстяка Токатлиана, но вполне приличную, с зеркалами и французской кухней, — через минуту Семен Ильич уже сидел на приличном месте, неподалеку от сцены, и общался с подскочившим халдеем.

— О, ночные бульвары Парижа — любовь и тоска в обнимку, — черт знает с каким акцентом пропел, не выпуская папироски из слюнявого рта, помятый пианист.

— Устрицы, салат, бутылку «Шабли» и рагу, — на приличном французском скомандовал штабс-капитан и в ожидании заказанного ненавязчиво осмотрелся по сторонам.

Народу в зале было не много — так, обедающие, ничего интересного, а вот неподалеку от входа, за угловым столом, расположились двое усатых молодцов, и Семену Ильичу они сразу очень не понравились. Молодые люди делали вид, что пьют греческое пойло «мастику», и вовсю зыркали в направлении штабс-капитана, что-то между собой лопоча вполголоса — как пить дать лабали фидуцию.

Между тем халдей приволок заказанное, плесканул в бокал искрящуюся солнечную влагу и, пожелав «бон аппетит», отчалил, а истомленный двухнедельным пожиранием баранины с рисом Хованский взялся за моллюсков. На каждую устрицу он капал лимонным соусом, быстро подносил раковину ко рту и, проглатывая единым духом нежнейшую, невероятно вкусную плоть, запивал ее холодненьким «Шабли», — это вам не «дузик» с пловом, господа.

Быстро покончив с дарами моря, Семен Ильич принялся за салат, а в это время молодые люди от разговоров перешли к конкретным действиям. Один из них, закосив под алика, подволокся к штабс-капитану и с ходу двинул на рога: усевшись без приглашения за стол, стал базлать и, неизящно шевельнув пактами, обгадил игристой влагой Хованскому штаны.

«Не надо было заказывать устриц и грешки светить, теперь остальное сожрать спокойно не дадут». — Все эти подходы Семен Ильич натурально рассекал и врубался, что сейчас поднимется кипеж, во время которого его самого размоют, а потом опустят на бабули — дело верное. Тем временем за угловым столом нарисовался еще один мордоворот, внимательно следивший за развитием событий. Глянув на его мерзкую рожу, штабс-капитан почувствовал особо отчетливо, что вместо телячьего рагу его сейчас накормят до отвала «гульевской кашей».

«Ну-ка». — Рука его неуловимо быстро всадила в щеку соседа по столу вилку для рыбы, и, оставив ее там на память — пусть торчит, нагоняет жути, — Семен Ильич успел приласкать сотрапезника емкостью из-под «Шабли» по черепу. Раздался звук разбившейся бутылки, и «розочка» получилась то что надо — с длинными, зазубренными осколками, а к Хованскому с яростным рычанием уже приближались двое усатых. В руке одного сверкал длинный, чуть изогнутый клинок — джага, другой сжимал что-то похожее на кистень-гаенло. Кинув мгновенный взгляд назад, штабс-капитан увидел еще и третьего — небольшого жилистого грека, судя по тому, как он держал в пальцах опасную бритву, самого гнедого. «ф-р-р-р-р». — стальная сфера стремительно рассекла воздух, и, уклоняясь от нее, Хованский опрокинулся назад — не страшно, спинка стула пропасть не дала, потянув при этом скатерть со всеми предметами сервировки на себя. Он ошибся, это был не благородный разбойничий кистень, а попрыгунчик — железный шар на резиновой ленте, и с его владельцем ухо надо было держать востро. Стремительно откатившись в сторону и не давая времени для следующего броска, штабс-капитан воткнул метателю между ног вилочку для лимона. Услышав пронзительный визг, он понял, что попал куда следовало, и разгибом корпуса вышел в стойку. Моментально его попытались достать джатой в лицо, но, поймав острие ножа в отверстие «розочки», Хованский с силой крутанул ее, перерезал нападавшему сухожилия на руке и, как мог, ударил каблуком в колено, сломав сустав против естественного сгиба.

Семен Ильич кинулся было к выходу, но там появилось вражеское подкрепление — усатое, с чем-то блестящим в руках, а, развернувшись, он оказался лицом к лицу с оскалившимся обладателем опасной бритвы. Страшная это штука. В умелых руках легко отрезает носы и уши, без труда вспарывает животы, кастрировать может в два счета. Глянув, как ловко ее владелец прочертил сверкающую дугу в воздухе, Хованский стремительно ушел вниз и в свою очередь трофейной джагой рассек ему обе голени, — теперь, милый, не попрыгаешь. Между тем за спиной штабс-капитана закричали грозно, раздался топот бегущих ног. Кувыркнувшись вперед, он с ходу швырнул застеленный белой скатерочкой стол, вышиб витрину и, хрустя сапогами по битому стеклу, что было сил бросился бежать. Господи, помоги, ведь если догонят — замочат точно.

«Вот так пообедал». — Сломя голову мчался Семен Ильич по незнакомому чужому городу, мимо сверкающих витрин, сбивая с ног зазевавшихся встречных. Наконец он очутился черт знает где — в какой-то узкой щели между высоких стен. Звуки погони стремительно приближались. Вытащив из кармана шпалер, штабс-капитан уже приготовился подороже продать свою жизнь, как неожиданно заметил невысокий проход в каменной ограде и толкнул створку деревянных ворот.

Вначале ему показалось, что попал он на заброшенный, с величавыми платанами и древними гробницами погост, однако из напоминавшего большую часовню здания доносилась странная, негромкая музыка, и Хованский понял, что это не кладбище.

Между тем за воротами послышались яростные крики преследователей. Не раздумывая, Семен Ильич направился к дверям, из-за которых раздавались взвизгивания флейт, сопровождаемые отрывистым звучанием барабанов. Он очутился в круглом, устланном коврами зале, где собралось десятка два мужчин, одетых в черные халаты с широкими рукавами и высокие, чуть суживающиеся кверху желтые шапки из верблюжьей шерсти.

Хованский и не слышал никогда о таинственном ордене дервешей-мевлеви, способных творить черт знает что, и вот надо же, судьба занесла его прямо в их тэккэ — место проведения ритуальных церемоний!

Тем временем некоторые из мужчин, сбросив свое одеяние, оказались в коротких куртках поверх длинных белых рубах, другие же остались в черных халатах. Все они принялись двигаться по кругу, одновременно поворачиваясь вокруг собственной оси. Старики делали это медленно, молодые — с бешеной скоростью. С изумлением штабс-капитан заметил, что ни разу никто никого не задел, в то время как глаза у одних были закрыты, а другие просто смотрели на ковер.

В самом центре круга, не вертясь, как остальные, медленно вышагивал седобородой дервиш в черном одеянии и зеленом тюрбане, закрученном на шапке из верблюжьей шерсти. Он прижимал ладони к груди и держал глаза опущенными. Седобородый также ни разу не коснулся никого из окружающих, как и его никто не задел.

А дервиши, двигаясь по кругу, продолжали вертеться, внезапно некоторые из них останавливались и медленно, с просветленным лицом, усаживались у стены, тогда другие поднимались и занимали их места в круге. Как зачарованный, не в силах сдвинуться с места, наблюдал штабс-капитан за древней церемонией, не подозревая даже, что погоня отстала и преследователи, опасаясь заходить во двор тэккэ, шумной толпой поджидают его у ворот.

Наконец музыка смолкла, бешеная пляска закончилась, и, только теперь обратив на штабс-капитана внимание, шагавший в центре круга седобородый дервиш медленно приблизился к нему. Секунду он пристально смотрел Хованскому в глаза, затем чуть заметно качнул головой и, поманив Степана Ильича за собой, не спеша двинулся к дверям тэккэ. Словно привязанный за веревочку, молча шел за ним штабс-капитан, а когда дервиш отворил потайную калитку в стене на противоположной стороне двора, то прямо в голове Хованского прозвучало на чистейшем русском: «Мертвые дважды не умирают!»

Глава шестая

Еще Аристотель упоминает об изготовлении в Индии так называемых дамасских клинков, сделанных из булата. Это особая разновидность твердой стали, обладающая большой упругостью и вязкостью. Главнейший признак, по которому булат отличается от обыкновенного металла, составляет узор, полученный им во время ковки. По своей форме он бывает: полосатый, когда состоит из прямых линий, почти параллельных между собой, это низший сорт дамасска; струйчатый, или средний сорт, когда между прямыми попадаются еще и кривые линии; волнистый, если кривые линии преобладают над прямыми; сетчатый, когда линии эти, извиваясь, вдут по всем направлениям; и наконец, коленчатый, или высший сорт, когда рисунок, проходя во всю ширину клинка, повторяется по его длине.

По крупности узора различают три вида: мелкий, встречается на дамасске низшего сорта, средний, принадлежит более высокому сорту, и крупный узор, когда величина его доходит до размеров нотных значков. По цвету или грунту металла различают три сорта булатов: серый, бурый и черный. Чем грунт темнее, а узор на нем более выпуклый, тем дамасск считается выше.

Лучший дамасский клинок обладает следующими свойствами: узор его крупный, коленчатый, белого цвета, отчетливо выделяющийся на черном грунте, отлив золотистый, а звук должен быть долгий и чистый.

(Фон Винклер. Оружие)

Над Парижем висел влажный августовский вечер. Только что прошел дождь, и опустившиеся на город сумерки были напитаны прелой сыростью бульваров, бензиновой гарью и духами. Тихо опадала листва с каштанов, на Марсовом поле, где когда-то негодяй Робеспьер ловко ездил по ушам недалеким французам, подпирал небо мокрый скелет Эйфелевой башни.

Наплывавший со стороны Сены густой туман укутывал город толстым пуховым одеялом.

Однако Парижу было не до сна. В этот вечер множество машин устремились по Елисейским полям в сторону Булонского леса, где намечалось грандиозное, с фейерверком, празднество. Влажно шуршали по мокрому асфальту покрышки, отсвечивали в лужах зажженные фары. Посмотрев в окно «ситроена» на светившийся в вышине стеклянный купол Большого салона, штабс-капитан Хованский зевнул — не выспался после вчерашнего веселья с девочками в «Кафе де Пари».

Рядом, на сафьяне сиденья, развалился плотный апаш с погонялом Хорек — быстрый и ловкий, в рулевых подвязался Жоржик Заноза, а справа от него разместился сам мэтр парижских бандитов фартовый Мишель Богарэ по прозвищу Язва Господня.

До такой вот жизни Семен Ильич пер долго. Помнится, неудачно отобедав в Константинополе, он в древней византийской культуре сразу же разочаровался, и понесла его нелегкая куда подальше — в Париж.

В то время русских там уже обреталось предостаточно. В карманах у них большей частью было пусто, в глазах светилось спокойное бешенство, а хлеб, сахар и папиросы они скупали в неимоверных количествах, уверяя, что скоро все это исчезнет. Когда заканчивалось то немногое, что удалось когда-то укрыть (говорят, даже в заднем проходе) от загребущих лап комиссаров, их мужчины шли на заработки в такси, а женщины — на панель, но работали они неважно — мешало сильно развитое чувство собственной значимости.

Штабс-капитан Хованский тоже знал себе цену и сразу же поселился на Елисейских полях в дорогом отеле «Карлтон». Гостиница была что надо — с великолепным, застланным драгоценными коврами холлом, с уютным, красиво стилизованным под зимний сад рестораном, а главное, длинными, в целях экономии слабо освещенными по ночам коридорами.

Когда на небе загорелись звезды, а Морфей крепко обнял «Карлтон» своим крылом, Хованский натянул сплошное шелковое трико неприметно-серого цвета, прихватил «колбасу» — длинный холщовый мешочек, плотно набитый песком, — и крадучись вышел из номера.

Ему подфартило сразу. В первую же ночь он глушанул здоровенного полупьяного борова в черном широком пальто, белом фрачном кашне и шелковом цилиндре. Пока терпило припухал на пороге своего номера, штабс-капитан дверку открыл, затащил хозяина внутрь и все начисто вынес. Полгода крутил он хвостом в роли «гостиничной крысы», поменял с десяток отелей, но в шикарном, застланном зеленоватыми коврами коридоре «Мажестика» с ним приключилась беда. Там на него стремительно накинулись конкуренты — двое плечистых молодых людей в сером трико, жестоко избили «колбасами», и пришлось штабс-капитану экстренно съезжать. А скоро во всех приличных отелях появились ночные дежурные — плотные, усатые, больше похожие на апашей, — и Хованский решил, что настала пора быть ему ближе к простому народу.

Он поселился в квартале Сен-Дени на одной из старинных узких улиц, которую мостил еще лучезарнейший король. Здесь обитали проститутки, мелкие ремесленники и сутенеры, скрипели тележки с овощами, в жаровнях лопалась кожура каштанов, а за окнами сушились от любовной влаги полосатые перины.

Семен Ильич завел себе широкие штаны, привык без отвращения хлестать «Пинар» и бойко топтал черноволосую курочку, приходившую к нему вечерами из универсального магазина «Прекрасная молочница». Однако, не останавливаясь на достигнутом, он частенько поднимался на горы Мартра, где ночи напролет сверкали разноцветные огни и раздавался беззаботный женский смех.

Веселый Монмартр — это бульвар Клиши между двумя круглыми, окончательно веселыми площадями Пигаль и Бланш. Как только над Парижем опустится ночь, все здесь придет в движение: откроются двери кабаков, крутанет своими крыльями знаменитая «Мулен Руж», и в бешеном хороводе завертятся девушки в шелковых юбчонках по колено, сволочи буржуа, воры, педерасты и мрачные, как грозовое небо, русские, уверенные в скором падении большевиков. И каждый раз в этом человеческом скопище Хованский находил терпилу безответного, который после смази по кумполу сдавал ему кровянку легко, а главное, молча.

Жить бы штабс-капитану не тужить, да однажды он погорячился и за десять тысяч франков сработал не очень чисто старика рантье, не разглядев, однако, в петлице у того розетку Легиона. Проклятый крапюль издох, газета «Л’Энтрансижан» назвала его скромным героем Франции, и сразу же дело обрело политический окрас.

Старперовы деньги закончились быстро, а вот неприятности обещали быть продолжительными: ажаны, полицейские на велосипедах, даже молодчики из Сюрте — все они плотно сели штабс-капитану на хвост, и ему пришлось залечь на самое дно в мрачном притоне с названием веселеньким: «Розовый котик». Заведение это размещалось в узкой щели улицы Венеции — архитектурного наследия пятнадцатого века, с грязными писсуарами снаружи домов, с загаженной куриными внутренностями мостовой и населенного большей частью элементом преступным.

Здесь, в сводчатом полуподвале, из которого имелся ход в подземелья древних катакомб под центром Парижа, Семен Ильич и пережидал беду, находясь в обществе больной сифилисом торговки краденым мадам Леклер, с которой поддерживал крепкие деловые связи. Местные апаши отнеслись к нему с пониманием — не одним только большевикам присуще чувство интернационализма, и вскоре с новыми товарищами он уже ловко потрошил «ударом дедушки Франсуа» паразитов нуворишей, разжиревших во время войны.

Метода эта стара как мир. Для претворения ее в жизнь всего-то и нужно только шелковое кашне в ваших руках да надежный помощник поблизости. Вы подкрадываетесь к жертве сзади, накидываете шарф ей на горло и, дергая, опрокидываете назад, одновременно взваливая потерпевшего себе на бедро. В это время ваш товарищ быстро очищает его карманы, минута — и все в ажуре.

Семен Ильич отпустил усы, стал носить к пиджаку галстук бабочкой, а после того, как, не дрогнув, прострелил башку ажану и дело по ограблению кассира выгорело, на него обратил внимание сам месье Богарэ.

Между тем машина покатилась по сырым от прошедшего дождя аллеям Булонского леса. В свете фар мелькали стволы уже облетевших каштанов, возникали фигуры пешеходов, и, глядя на мокрые волосы женщин, Хованский усмехнулся про себя: «А ведь точно, похожи на ободранных кошек». Автомобили и люди направлялись на окраину леса, к парку Багатель.

Бесились в свое время с жиру эксплуататоры-феодалы, и однажды граф д’Артуа, которому сперма, несомненно, придавила на уши, фалонул королеву на предмет рандеву. Хоть и была та на передок слабовата, но все же пошла на дзюм не сразу, пообещала отдаться только осенью.

На берегу Сены раскатавший губу граф д’Артуа выбрал уединенное место, разбил там английский парк и на поляне построил прекрасный дворец, а вокруг приказал посадить миллионы роз.

И все это лишь затем, чтобы однажды взять на конус аморальную королеву, которой впоследствии отрубили голову ее же подданные, а самому слинять из Франции навсегда — ну не февральский ли вы, ваша светлость?

С той поры пролетело немало лет, теперь замок любовной прихоти Багатель окружают целые поля роз. На фоне всего этого великолепия и затевалось нынче грандиозное торжество в память жертв российской революции.

— Остановимся вот здесь. — Месье Богарэ положил крупную, красиво очерченную ладонь Жоржику-рулевому на плечо, и его подстриженные по-английски усы раздвинулись в ухмылке. — На выход, господа, на выход.

Небрежным жестом он бросил кассиру три бумажки по сто франков, следом за ним в железные ворота парка вошли Хованский с Хорьком, и сразу же негодяи очутились среди беспечного, праздношатающегося людского скопища. Мужчины были во фраках, с шелковыми цилиндрами на головах, женщины же прикрывали прозрачной материей только то, что оставлять открытым считалось неэстетичным — их груди, спины и руки были обнажены. Сверкали жемчужные запонки, слышалась разноязычная речь. Когда на эстраде у воды зажглись ртутные лампы, Хорек радостно оскалился и кивнул квадратным подбородком:

— Вот он.

По мокрой траве в окружении своих индусов неторопливо шел к озеру раджа, и игравшие в лунном свете на его одежде бриллианты казались невысохшими каплями дождя.

— Суетиться не будем, господа, — Мишель Богарэ недаром носил кликуху Язва Господня — он действовал всегда только наверняка, — надо осмотреться.

Недели две тому назад через посредников его достал какой-то сумасшедший коллекционер, у которого мошна прямо-таки лопалась от ассигнаций, и изъявил горячее желание сделаться владельцем клинка Агры, принадлежавшего еще Шах-Джехану. Мишель Богарэ был человеком практичным, он оговорил все условия, взял задаток, и теперь оставалось только отмести саблю у законного хозяина.

В это время заиграл спрятанный под сводами деревьев оркестр. Эстрада осветилась сильнее, и на ее досках начало твориться галантнейшее балетное действо — камзолы, парики и несколько кривоватые ноги танцующих. Раджу все эти изыски хореографии, как видно, волновали мало. Направившись прямо к буфетному столу, он пожелал испробовать шампанского, изрядно сдобренного коньяком. Пока повелитель пил, его подданные преданнейшим образом смотрели ему в рот, а затаившиеся в кустах бандиты прикидывали диспозицию и расстановку сил.

Раджу окружали четверо высоких, широкоплечих индусов, все они были вооружены пюлуарами — длинными кривыми саблями, причем у некоторых из них за поясами торчали массивные кинжалы-джагдары, а один из телохранителей помимо всего прочего носил на своем тюрбане еще с десяток серпообразных ножей — куйтсов, способных в умелых руках снести неприятельскую голову за пару десятков шагов.

— Внезапность, господа, главное — внезапность и никакого шума. — Язва указал на мрачно блестевшие в свете луны пуговицы полицейских мундиров у эстрады и принялся одевать на обе руки кастеты — сызмальства он был приучен к парной работе.

Хорек же, будучи чемпионом всех парижских кабаков по савату, кисти предпочитал держать свободными, зато на каждом каблуке были у него прибиты специальные подковы — ударом ноги он размалывал вражескую голень на мелкие осколки. Штабс-капитан, не мудрствуя лукаво, отдавал предпочтение методам, проверенным на войне, и работал с двух рук: в правой — револьверная рукоять, в левой — острая как бритва финка-жека.

— Внимание, господа, я дам сигнал. — Язва Господня прищурился, и едва он щелкнул пальцами, как бандиты молниеносно выскочили на дорожку из мокрых от недавнего дождя кустов.

Не зря словечко «кастет» переводится с французского как головоломка, а «сават» означает собой подошву. В течение секунды Богарэ отправил двух телохранителей раджи на землю, зверским образом раздробив им лицо. Одновременно Хорек сломал колено потянувшемуся было за ножом сикху, тут же добил его сильным ударом каблука в лоб, и на этом все закончилось. К тому времени штабс-капитан уже успел засунуть жеку четвертому телохранителю прямо в ухо и крепко приласкал раджу наганом в висок, так, что на песок аллеи тот рухнул грузной, бесформенной массой.

— Время, господа. — Мишель Богарэ быстро потянул своих клиентов в мокрые кусты, остальные бандиты последовали его примеру, и скоро, двигаясь степенным шагом уставших прожигателей жизни, негодяи направились к опушке, где во влажной темноте под раскидистыми ветвями деревьев так хорошо заметаются следы.

Глава седьмая

Добрый день, господа студенты. Прежде чем коснуться нашей основной темы, мне хотелось бы напомнить вам один из библейских заветов, полученных еще Моисеем: не укради. Однако если говорить о древних захоронениях, то принцип этот повсеместно нарушался в течение всей обозримой истории человечества. Очень показателен в этом плане обнаруженный в 1935 году знаменитый папирус Амхерста-Капара, относящийся к царствованию фараона Рамзеса Девятого, в котором описывается одно из самых древних уголовных дел, связанных с осквернением захоронений в эпоху рамзесидов. Как следует из него, профессия грабителей могил — одна из самых древних в криминальном промысле, уже тогда, более трех тысяч лет тому назад, существовали кланы профессиональных преступников, а также неотъемлемые атрибуты их деятельности — коррупция, подкуп и шантаж. И к чему же это все привело в конце концов?

Ступенчатая усыпальница Джосера, самая древняя пирамида Египта, была ограблена предположительно спустя пять веков после ее постройки. Пустыми оказались могилы самых древних фараонов в Абидосе, захоронение Хефрена и многие другие памятники многострадального Египта.

Да что там седая древность, достаточно кинуть взгляд в средние века. Так в девятом веке халиф ал-Маммун, сын легендарного Харруна ар-Рашида, с помощью «огня и уксуса», как передают придворные летописи, пытался пробить ход внутрь Ахет-Хуфу, то есть пирамиды Хеопса, даже не подозревая о наличии входа на ее северной стороне. Ну и конечно, нельзя не сказать несколько слов о времени сравнительно недавнем, я имею в виду век девятнадцатый.

Именно тогда в долине Нила трудился крупнейший международный вор от археологии итальянец Бельцони. Он работал на английского консула в Каире Солта и, не чувствуя ни малейшего уважения к памятникам старины, для вскрытия древних захоронений применял таран. Именно таким образом удалось ему вытащить из гробницы фараона Сети Первого величественный алебастровый саркофаг, ныне украшающий Британский музей. А через несколько десятков лет появился еще один исследователь внутреннего устройства пирамиды Хуфу, известный богач Ричард Говард-Визе. В поисках предполагаемых сокровищ он не останавливался ни перед чем и в своих изысканиях вовсю использовал динамит, что, впрочем, к успеху его так и не привело.

Итак, создается впечатление, что к двадцатому столетию все египетские сокровища уже разграблены и археологам нечего делать на берегах Нила. Однако оказалось, что это далеко не так.

Пятого ноября 1922 года работавший в Долине царей египтолог Говард Картер напал на след какого-то погребения. Собственно, помог случай: под фундаментом одной из хижин, где жили рабочие, обнаружились ступени ведущей куда-то вниз лестницы. В результате предпринятых раскопок Картер вскоре добрался до стены, запечатанной царской печатью в виде шакала и девяти фигур. Невероятно, но она оказалась нетронутой. За стеной открылся длинный ход, и после того, как его освободили от камней, показалась еще одна перегородка, на этот раз с нарушенной печатью. Чувство было такое, что гробницу уже вскрывали, а потом в спешном порядке замуровывали вновь.

Наконец Картер добрался до камеры, забитой предметами царского обихода, которые были выполнены из золота, драгоценных камней и алебастра, стоимость их не поддавалась никакой материальной оценке. Самым дорогим из всех вещей был трон. Его богато отделанная поверхность была облицована золотом, фаянсом и драгоценными камнями.

Спустя некоторое время обнаружили и вторую камеру. Она была примерно вдвое меньше первой, и ее также наполняла масса бесценных предметов обихода. Везде встречались титулы их владельца — фараона Тутанхамона. Однако Картер был мрачен, все говорило о том, что много лет назад эти камеры уже вскрывались, а затем их спешно засыпали. И вообще, ему было непонятно, где же находилась собственно гробница фараона.

Наконец в феврале 1923 года Картер волнуясь замер перед северной стеной первой камеры, которую охраняли фигуры двух черных статуй с позолоченными головами. С величайшими предосторожностями было проделано отверстие, и в глубине его в мерцании свечи тускло блеснуло золото.

За северной стеной обнаружился гигантский ковчег, занимавший почти все пространство выдолбленной в скале усыпальницы. Здесь же находились и ценнейшие предметы погребальной утвари, поражавшие воображение своим великолепием. Ослепленный их блеском, Картер не сразу приметил глиняную табличку с лаконичной иероглифической надписью: «Вилы смерти пронзят того, кто нарушит покой фараона». Египтолог был неробкого десятка, однако подобная находка могла испугать рабочих, и он приказал не вносить ее в инвентарный список. Немного позже, правда, на мумии Тутанхамона под бинтами обнаружится амулет с надписью: «Я тот, кто зовом пустыни обращает в бегство осквернителей могил», но это будет потом. А тогда задыхавшийся от волнения Картер распахнул створки первого ковчега и нашел там второй, частично покрытый истлевшей от времени полотняной тканью. Покрывало украшали золотые цветы со звездами; и когда его сняли, то стали видны великолепные барельефы, изображавшие сцены загробной жизни.

И тут открылось нечто совершенно замечательное — печать на втором ковчеге сохранилась в целости и сохранности. Однако Картер не торопился, он тщательно все обследовал и вскоре обнаружил позади усыпальницы еще одно помещение — сокровищницу. У ее задней стены находился огромный, обитый золотом ящик, выполненный в форме ковчега. Вокруг него стояли изваяния богинь-охранительниц мертвых. Картер сразу понял, что в этом золоченом ящике находились канопы мертвого фараона, и интуиция не подвела его: вскоре исследователи неподвижно замерли над бесценными сокровищами и эмблемами владыки, жившего почти за три с половиной тысячелетия до нас.

У самого входа в сокровищницу на постаменте находилось изваяние бога-шакала Анубиса, а неподалеку на подставке виднелась голова священного быка Аписа. Центр помещения занимали великолепные шкатулки из слоновой кости, инкрустированные золотом и синим фаянсом, неподалеку располагались модели лодок с парусами, а у северной стены стояла колесница.

Прошло много месяцев, прежде чем усыпальница была расчищена полностью и Картер смог заняться разборкой внешнего ковчега. Это была очень трудоемкая работа. Толстые дубовые доски, покрытые золотом и фаянсом, за тысячелетия ссохлись, и при каждом прикосновении возникала опасность необратимо испортить поверхность наружной оболочки. Наконец титаническая работа была закончена, и второй ковчег освобожден, он так же был велик — два метра в высоту и четыре в длину. Волнуясь, Картер сломал единственную неповрежденную печать в Долине царей, и в раскрытых дверях показался еще один ковчег — третий. Не дрогнув, египтолог отодвинул его засовы и неожиданно замер. Показался четвертый ковчег, еще более прекрасный, чем все предыдущие. Он также был выполнен из дубовых досок и покрыт золотом, однако его украшали еще прелестные барельефы, иероглифы и изображения богов. Не в силах сдержаться, Картер сломал печать, отодвинул засовы, и перед ним открылось ни с чем не сравнимое зрелище — огромный желтый кварцитовый саркофаг. Он был вырезан из монолитного блока, по всем его четырем углам стояли богини-охранительницы с распростертыми крыльями, а закрывала его тяжелая плита из полированного розового гранита. Управиться с двенадцатитонной глыбой без специального подъемного устройства было невозможно, однако прежде всего требовалось удалить из усыпальницы все части ковчега.

И вот наконец торжественный момент настал. Почтеннейшее собрание — губернаторы, министры, профессора из различных стран, — затаив дыхание, уставились в открытый саркофаг. Однако вначале были видны только покровы — тонкая полотняная ткань, прикрывавшая его содержимое, ее осторожно убрали, и при виде золотого гроба присутствующие восхищенно замерли. Верхняя его часть была выполнена в форме мумии, длина его составляла два с половиной метра, а изготовлен он был из твердого дерева, покрытого толстым слоем позолоты. Антропоидная форма гроба соответствовала образу Осириса. Его голова и руки были выполнены из массивного золота, а лоб украшен двумя эмблемами — это были коршун и кобра, сделанные из стекла и фаянса. «О, матерь Нут, — было написано на гробе, — да будут распростерты надо мной твои крылья, как извечные звезды».

А тем временем, пока весь мир с нетерпением ожидал, когда же мумия фараона увидит свет Божий, возникли непредвиденные недоразумения между английским и египетским правительствами, имевшие под собой политическую подоплеку. Гробницу официально закрыли, и лишь в январе 1925 года все заинтересованные стороны пришли к согласию.

Наконец-то Картер открыл золотой гроб Тутанхамона, и сразу же обнаружилось, что в нем имелся еще один — второй, являющийся шедевром древнеегипетского художественного ремесла. Длина его составляла два метра, он был покрыт инкрустациями из золота и формой напоминал Осириса. Когда вскрыли второй гроб, в нем оказался третий, целиком состоявший из золота и весивший около полутонны. Он изображал молодого Тутанхамона в образе Осириса. Его лицо, шея и руки блестели полированным золотом, а на груди лежали большие бусы, украшенные синим фаянсом. Весь гроб был инкрустирован полудрагоценными камнями, и в нем находился сам Тутанхамон. Семь браслетов украшали его правую руку от локтя до запястья, шесть — левую, грудь фараона была покрыта многочисленными амулетами и священными эмблемами, которые должны были облегчить ему жизнь в Царстве мертвых. Фигура же самого Тутанхамона едва напоминала человеческую — была обуглена до неузнаваемости и предстала чем-то почти совершенно разложившимся перед глазами ученых.

Как выяснилось чуть позже, большое количество благовонного масла было разлито около царских останков, и в течение тысячелетий оно, почернев, превратилось в смолистую массу, которая приклеила золотую маску в саркофаге так плотно, что, несмотря на все усилия, сдвинуть ее с места не удалось. Жирная же кислота, содержавшаяся в благовониях, действуя на протяжении веков, вызвала полное обугливание мумии фараона.

Учитывая все это, было принято решение не перевозить останки Тутанхамона в музей Каира, а оставить их в погребальной камере Долины царей. Похоронную же утварь, предметы обихода, гробы и ковчеги — все это давно уже вывезено из усыпальницы фараона и находится в Музее египетских древностей. Мой вам совет, господа хорошие, если будете в Каире, обязательно посмотрите — чрезвычайно занимательно.

Глава восьмая

Говорят, мусульмане расслабляются в пятницу, евреи — в субботу, люд православный — в воскресенье, а Юрий Павлович Савельев с некоторых пор приноровился развлекаться каждый Божий день. Вот и ныне, едва за окнами опустилась темнота зимнего вечера, он не спеша оделся, чмокнул повстречавшуюся в дверях Катю в розовую с мороза щечку:

— Я ненадолго, солнце мое, прогуляюсь, — и, не дожидаясь лифта, энергично двинулся вниз по лестнице.

На улице было безветренно, под толстыми подошвами ликвидаторских ботинок весело скрипел снежок. Быстро добравшись до метро, Юрий Павлович неторопливо поехал на эскалаторе к поездам. Час пик уже миновал, перемещаться с периферии в центр не желал никто, и, сидя в полупустом вагоне подземки, Савельев тяжело вздохнул: а ну вдруг сегодня будет как вчера, по нулям? Пока он переживал, поезд остановился. Расталкивая выходивших пассажиров плечищами, в двери ввалились трое молодых людей — крепких, наглых и мордастых. Молодцы с ходу развалились на сиденьях почти напротив Юрия Павловича, важно закурив, синхронно выпустили дым в его сторону. Тот страшно обрадовался — вот оно, начинается!

Без лишних разговоров Юрий Павлович поднялся и резко провел микацуки-гири, размазывая лучшие сорта заморского табака по дебильным рожам, а чтобы молодых людей разобрало по-настоящему, выдернул одного из них за ухо и громко поинтересовался:

— А что, козлы рогатые курить научились?

— Мужик, ты это чего, мужик, отпусти… — Молодцы сразу как-то скисли, стремительно сорвались к дверям и на ближайшей остановке из вагона испарились, а Савельев вернулся на свое место, от злости осунувшись даже, — крепкого разговора по душам наладить не удалось.

Вот уже с неделю что-то толкало его на всякие подвиги. Печально, но факт: при успешном их воплощении в жизнь настроение у Юрия Павловича поправлялось совершенно, а на сердце становилось легко и покойно.

Особенно удачным оказался день позавчерашний, когда в общественном бесплатном — просто чудо какое-то! — туалете, что со времен застоя исправно функционировал недалеко от Гавани, справлявшего нужду Савельева спросили:

— Деньжат не отмусолишь, корешок?

Интерес проявила группа товарищей, причем у одного из них глаза были остекленевшие, как это часто случается с людьми, пережившими травму носа, в ощеренной пасти другого тускло блестели фиксы, а третий небрежно играл здоровенным ножом-свиноколом. Юрий Павлович от радости широко заулыбался.

— Мать честная, Кардан! — Энергично застегнув штаны, он придвинулся к обладателю тесака и от удовольствия громко заржал. — А помнишь, кент, как мы в кошаре тем козлам рога обломали?

— Каким козлам? — Небритое чело оруженосца отразило напряженную работу мысли. Чтобы ему помочь, ликвидатор подшагнул еще ближе. — Ну, чичка у меня была еще вот здесь. — Он показал пальцем себе на переносицу.

В следующее мгновение он уже воткнул его обладателю свинокола в глаз, развернул в ране и с длинным яростным криком приласкал фиксатого каменно-твердым носком башмака под колено. Тот крякнул и, схватившись за больное место, от сильного апперкота под челюсть тут же отъехал в нокаут, а ликвидатор без промедления занялся его еще не добитым коллегой. После «крапивы» резкого хлеста кончиками пальцев по глазам — тот сразу же интерес к происходящему утратил. С силой бортанув его рожей о писсуар, Савельев заметил с глубоким удовлетворением, что туалетный агрегат мгновенно окрасился в радикально-красный цвет.

И долго Юрий Павлович пинал тогда уже неподвижные раскоряченные тела, стараясь либо печень порвать, либо почки основательно опустить, и чувствовал, как с каждым ударом на душе становилось все радостней…

Между тем стараниями родной подземки Савельев очутился на Петроградской стороне. Прогулявшись мимо строгой зоны для братьев наших меньших, зовущейся гордо зоопарком, он двинулся в направлении бывшего лобного места. Рубили исправно здесь когда-то головушки людям лихим и разбойным, но, видимо, палачи царские старались зря. С той самой поры столько развелось на Руси-матушке всякой сволочи с обычаем воровским да тяжелым — плюнуть некуда, а на лобном месте нынче торгуют паленой водкой и иным каким непотребством бесовским.

Наконец не ведающие усталости ноги занесли Савельева в уютный тупичок, где над входом в полуподвал заманчиво высветилась неоном вывеска: «Молодежное кафе „РАПСОДИЯ“», а из-за железных дверей доносились негромкая музыка и заливистый женский смех. Рванув тяжелую дверь на себя, Юрий Павлович пожаловал в заведение. Гардероба, как, впрочем, и сортира, молодежному кафе не полагалось. Пробравшись в полутьме небольшого, скупо освещенного помещения к стойке, ликвидатор, взгромоздившись на табурет, спросил буржуазного пива с чипсами.

Плотный лысоватый бармен с беломориной в зубах и глубоким пониманием российской жизни в прищуренных бегающих глазках живо выставил мокрую жестянку с «Хольстеном», шмякнул рядом пакет с зажаренными в масле корнеплодами и, глянув соболезнующе на засветившего пачку стотысячных Савельева, отвернулся — чего с идиотами общаться.

Юрий Павлович рассчитал все верно — он даже не успел приложиться к пиву, как на табуретку рядом взобралась рыжая, безвкусно наштукатуренная лялька и начала переживать, как это, наверное, тяжко — пить в одиночестве.

Что за дела — немедленно свою новую знакомую Савельев угостил «джин-тоником», через пару минут пересел за столик к ее одноклассникам, которые вчетвером отдыхали почему-то в обществе единственной дамы, и, потчуя своих новых друзей водочкой, снова засветил свою солидную наличность. Ситуацию он уже прокачал: в этой маленькой уютной кафешке зависала бригада, помимо всего прочего выставлявшая из денег всяческих залетных лохов.

— Нет, пацаны, я пивка. — Опасаясь клофелина, Юрий Павлович слюнявил уже вторую банку «Хольстена», терпеливо слушал тупые байки сотрапезников и наконец катанул пробный шар: — Ну, ребятки, мерси за компанию, мне пора.

Моментально, словно по команде, школьные дружки рыжей подружки разделились — двое начали уламывать гостя остаться, а парочка крепких молодцов быстро зашла ему в тыл, напрочь отрезав дорогу к дверям. Савельев врубился, что промедление смерти подобно. Все вокруг были из одной стаи, только прозвучит призывный клич: «Наших бьют!» — как накинутся всем скопом, зубами будут рвать чужака, и покидать заведение придется единственным способом — на машине «скорой помощи», хорошо если не ногами вперед.

Чпок — тарелка из-под бутербродов с колбаской «Таллинской» обернулась в савельевских руках двумя опасными бритвами, в мгновение ока расписавшими физиономии его сотрапезников. Вначале никто ничего не понял, только завизжала пронзительно потерявшая всю свою красоту рыжая прелестница. Затем, заливая глаза, хлынула из распоротых лбов кровища, а Юрий Павлович уже выдернул из-под себя стул и, элегантно держа его за спинку, принялся напористо пробиваться к выходу. Один из молодцов, что стояли за его спиной, сразу же лишился зрения, другой — надолго способности к размножению, но тут натурально раздался клич: «Наших бьют!» — и около дверей образовалась застава из крепких полупьяных аборигенов, вооруженных кто чем — от печально известных «розочек» до газовых стволов, заряженных дробью.

— Суки, урою! — Савельев стремительно травмировал ближайшему бойцу голеностоп, шваркнул его соседу по ногам стулом и, без труда перемахнув через стойку, крепко прижал консервный нож бармену к горлу. — Назад, а то хана ему.

На мгновение толпа замерла, а чтобы все сомнения вообще отпали разом, ликвидатор медленно улыбнулся и сделал резкое движение рукой. Из распоротого волосатого уха хлынула ручьем кровища, заскулил истошно подраненный общепитовский деятель. Снова сунув замокревший инструмент ему под горло, Савельев глянул сурово:

— В закрома веди, лишенец.

Дважды повторять не пришлось. Едва очутившись в тесной, слабо освещенной подсобке, он с лязгом задвинул засов, в целях профилактики отправил бармена в нокаут и кинулся открывать заржавевшие запоры погрузочного окна. От ударов чем-то тяжелым дверь предательски затрещала, жалобно звякнули бутылки на стеллажах. Распахнув наконец обитые железом створки, Юрий Павлович нырнул головой вперед в грязный, затоптанный снег узкого двора-колодца. Теперь стремительный рывок, только бы убраться побыстрее из каменной западни, однако не получилось: из дверей «Рапсодии» уже выкатилась разъяренная, алчущая крови толпа. Сбитый подножкой на тротуар, Савельев завертелся бешено на пятой точке, щедро раздавая удары по ногам и мужским достоинствам атакующих. Мгновение — и, словно подкинутый мощной пружиной, он сделал длинный кувырок, вырвался за пределы круга и устремился по направлению к метро.

Эх, хорошо было бы подхватить с земли кусок арматурки, камешек какой — не надо забывать, что булыжник — оружие пролетариев, — осколок стекла, на худой конец, но недавно выпал снег — ничего путного не видать, а справа снова послышались разъяренные крики преследователей, видимо, срезали проходными дворами, понятное дело — аборигены.

Была не была — Юрий Павлович нырнул в ближайший парадняк и, оказавшись на втором этаже, начал яростно выламывать железную стойку от перил. Ни фига, это вам не в хрущевке какой-нибудь, здесь все построено прочно, на совесть. Савельев уже решился в случае чего сигать в окошко, как неожиданно губы его сами собой расплылись в улыбке — лопатка. Ржавая, с расколовшимся черенком, откуда взялась она здесь? Хорошо бы, конечно, наточить ее с трех сторон до бритвенной остроты, гвоздочком укрепить поладнее, да ничего, и на том спасибо, потому как лопата — это вещь серьезная, подарок, можно сказать, судьбы. Алебарда, говорят, от нее произошла, да и сама она оружие мощное, по сути дела, универсальное. Хорошо наточенная лопата рубит конечности не хуже топора, легко вскрывает животы, а уж череп ей раскроить — пара пустяков, но все это, конечно, в умелых руках, привычка нужна.

Чего-чего, а навыков у Юрия Павловича хватало с избытком. Первый же нападающий ошалело уставился на свою изуродованную кисть и с животным ревом принялся подбирать отрубленные пальцы с грязных ступенек — бесполезно, милай, микрохирургия здесь тебе не поможет, ты сам-то смотри, кровушкой не изойди да в обморок не брякнись. А ты куда, дурашка? Савельев легко отбил лопатой нож и, раздробив атакующему переносицу, спихнул сразу же обмякшее тело ногой вниз — иди, родной, лечись. В считанные мгновенья он обиходил еще пяток нападавших, и на лестнице образовалось потерявшееся, исходившее кровью и животным ревом людское скопище — зрелище жалкое весьма.

Любоваться ничтожеством человеческим ликвидатор не стал, а кинулся наверх, к заветной двери на чердак. Потревожив мирно зимовавшую чету бомжей, он выбрался на скользкую от снега крышу. Дома раньше строили плотно — стена к стене. Без труда очутившись на соседней кровле, Юрий Павлович, заметив пожарную лестницу, улыбнулся: «ну вот и все», как любил говаривать полковник Исаев. Обжигая руки о железные прутья ступенек, он принялся спускаться, мягко спрыгнул на захрустевший под ногами ледок, и в это мгновение в глаза ему ударил кинжальный луч фонаря, а по почкам — резиновая милицейская дубинка, называемая почему-то демократкой.

— Стоять! — Согнувшегося от боли Савельева грубо пихнули к стене, и, услышав начальственный рык: — Документы! — он понял, что пожаловала родная рабоче-крестьянская.

— Сейчас все будет… — Юрий Павлович перевел дыхание и, сделав вид, что полез за пазуху, пружинисто впечатал милицейскому ребро своей ладони чуть ниже уха.

Не успело тело того упасть на снег, как Савельев подшагнул к ударившему его по почкам сержанту. Стремительно проведя болевой на кисть, он принялся избивать обидчика его же собственной дубиной. Ломая кости лица и рук, весело шлепала демократка по человеческой плоти. Скоро мент, вытянувшись в кровавой луже, затих. Сплюнув, Юрий Павлович пнул его по последнему разу и, затерев на резиновом изделии свои пальчики, принялся уносить ноги.

Без малейших проблем заангажировал он «жигуленка» шестой разновидности, по пути приобрел здоровенный шоколадный торт и через полчаса предстал перед Катей счастливым как никогда — уж больно вечер выдался хорош.

Глава девятая

…Также говорят, что есть у арабов тайная секта Ал-Гурнак, и основал ее в веке семнадцатом некто Абд ал-Расул, который будто бы учился у псиллов — североафриканских негров, почитающихся лучшими из знатоков змеиных ядов. А кроме того, недавно открылось, что этот самый Абд ал-Расул был посвящен в таинства бога Сета и знал секрет приготовления страшной отравы из листьев персика.

Однако главное занятие в секте Ал-Гурнак — это дрессировка ядовитых гадов в тайные орудия убийства. Все окружено секретом, но удалось узнать, что, услышав шум падающего метеорита, посвященные члены секты не мешкая подбирают его. Этот самый аэролит кладут рядом с каким-то другим, неизвестным, камнем, который, по-видимому, испытывает губительную силу первого. Затем они оба размельчаются в порошок, приобретающий запах, не ощутимый для человека, но привлекающий змей, которые приползают со всех сторон и лежат, словно очарованные, около приманки. Члены секты хватают их за головы при помощи маленьких деревянных вил, сажают в горшки из обожженной глины и держат там для своих надобностей…

(Из фискального донесения)

— Медам, месье, минуту внимания. — Экскурсовод вытер белоснежным платком мокрые от пота усы и встал таким образом, чтобы на него падала тень от дворцового пилона. — Немного истории, господа. Еще начиная с эпохи Среднего Царства был установлен общегосударственный культ местного бога Фив Амона, которого отождествляли с богом солнца Ра под именем Амон-Ра.

«Ну и жара, черт ее побери». — Штабс-капитан Хованский тягуче сплюнул. Попав нацарапанному на стене фараону прямо в рожу, он почему-то обрадовался, а зануда экскурсовод все никак не мог уняться:

— Позднее, в эпоху Нового Царства, произошло слияние двух культов — бога солнца Ра, почитавшегося первоначально в городе Оне, и Гора, еще в древности считавшегося владыкой неба, а затем ставшего повелителем обоих горизонтов, то есть ахути. Что же получилось в результате, господа? Правильно, мадам, культ нового бога Ра — Горахути, суть Атона, установив веру в которого фараон Эхнатон подорвал жреческую власть и основательно пополнил свою казну за счет богатств, отобранных у храмов других богов. Впрочем, не будем повторяться, все это я уже имел честь рассказывать вам в Амарне, если помните.

Действительно, палящее солнце и хрустящий на зубах песок едва ли позволяли забыть в скором времени резиденцию Аменофиса IV. Тихо выругавшись, Хованский тяжело вздохнул: культурная программа вояжа его утомляла. А вот месье Богарэ и Хорьку вся эта древняя чушь, похоже, пришлась по душе, вон как старательно внимают мудаку-экскурсоводу, уж не родила ли их мама в феврале?

Штабс-капитан вздохнул вторично: турагентство «Мираж» имело репутацию фирмы солидной и если уж пообещало показать вам весь Египет, то сомневаться в этом не приходилось, а нужно было терпеть. Семена Ильича уже успели подробно познакомить с пирамидой Хеопса, заставили чуть ли не на карачках при свете факела посетить «нижний покой» и полдня промурыжили на палящем солнце около Сфинкса. Поведали ему также и о былом величии Раава, продемонстрировав при этом древние развалины Мемфиса, на экскурсии в Танисе долго ездили по ушам, убеждая, как там было хорошо, пока город назывался Пер-Рамзес и являлся резиденцией Рамзеса II, а по прибытии в Луксор заверили, что здесь когда-то находилась гордость Черной страны — стовратые Фивы. Все было, все в прошлом, отцвели уж давно хризантемы в саду…

— Ну вот, господа, надеюсь, вы ощутили теперь совершенно явственно, — наконец-то экскурсовод поперхнулся и принялся кашлять, — что великий Но-Амон состоял как бы из двух главных частей: царских дворцов в южной части города, на развалинах которых стоит нынешний Луксор, и квартала богов — Карнака, где мы сейчас имеем удовольствие лицезреть следы былого величия. Увы, омниа ванитас, то есть все суета, как говаривали древние, прошу, господа, к обеду не опаздывать.

Есть в такую жару не очень-то хотелось. Подхарчившись без особого энтузиазма в ресторации отеля «Континенталь», бандиты от нечего делать собрались в номере у месье Богарэ — катануть на счастье. Вот уже вторую неделю стараниями фирмы «Мираж» таскались они по египетским землям, но делалось это для фортацела, а интересовал негодяев лишь каменистый склон в Долине царей, где в двадцать втором году Говард Картер обнаружил останки Тутанхамона.

С той поры прошло два года, и хотя саркофаг уже был вскрыт, мелочные англичане все что-то кроили с жадными египтянами, а тем временем гроб с останками царя все еще стоял нетронутый в официально закрытой усыпальнице. Такое положение дел совершенно не устраивало энергичного американского коллекционера, и на родину фараона была срочно командирована бригада месье Богарэ, снабженная шикарными турпутевками, денежной субсидией, а также подробнейшими инструкциями, что следовало упереть в первую очередь.

— Сделайте все как надо, месье, — на прощание янки-наниматель крепко пожал руку Язве Господней, — и вы уподобитесь самому Тутанхамону.

Мишель Богарэ был тактичный человек — он не стал уточнять, что именно общего с давно умершим фараоном намечалось у него самого в перспективе, а, взвесив на руке задаток, вежливо улыбнулся — одними усами — и отчалил с достоинством.

Между тем стало ясно, что ничего путного при такой жаре получиться не могло, и Язва Господня, бросив карты на стол, поднялся:

— Игра не клеится, господа.

У себя в номере штабс-капитан залез под холодный душ, затем под противомоскитный полог над кроватью и проспал до самого вечера, обливаясь потом, без сновидений. Ужинали молча все в той же душной ресторации «Континенталя», без аппетита. Глядя на сцену, где тощая, то ли загорелая, то ли грязная — не понять — девица изображала танец живота, Хованский поморщился: «Тьфу ты, вот гадость-то».

Утро следующего дня выдалось кошмарным — ранним, жарким и суетливым каким-то до крайности. Туристов разбудили ни свет ни заря, накормили в душном мареве ресторации плотным завтраком с белым вином и, не позволив даже частично переварить съеденное, потащили на западный берег осматривать древние погребения.

Угрюмо взирал штабс-капитан на широкие лодки с треугольными парусами, на силуэты верблюдов вдалеке, на фигуры женские в черном со связками тростника на головах и чувствовал совершенно явственно, как весь этот Египет подкатывает ему тошнотным липким комом под самое горло. А дома березы глядятся в замокревшую душу озер, туманные утренники пахнут грибною прелью, и где-то вдалеке баламутит сердечный покой паникерша кукушка. Ах, гореть вам навечно в адском пламени, проклятые большевики!

Между тем, переправившись на западный берег Нила, туристы двинулись по центральной дороге к горному массиву. На юге виднелись развалины храма, построенного некогда в честь побед Рамзеса Третьего, неподалеку от него стояли два колоссальных изваяния Аменхотепа II, причем одна из статуй, изуродованная, обладала чудесным свойством: как только на нее падали лучи восходящего солнца, слышались звуки, подобные тем, что издают лопнувшие струны арфы.

Дорога постепенно поднималась в гору. Наконец взору открылся находившийся между отвесными скалами причудливый храм царицы Хатасу, которая прославилась тем, что, еще будучи принцессой, выловила из нильских вод корзинку с новорожденным Моисеем и пропасть младенцу не дала.

Наконец, когда солнце застыло на небе раскаленной огненной сковородкой, ведомые экскурсоводом туристы оказались у входа в гробницу Тутанхамона. Ничего такого особенного — мрачная дыра в скале, уходящая полого вниз, рядом палатка сторожей-арабов да кучи выбранных из расчищенной галереи камней.

— Согласитесь, господа, трудно даже представить, что там, — экскурсовод ткнул пальцем куда-то себе под ноги и неожиданно криво улыбнулся, — находятся богатства, которым нет цены. — После чего вытер покрытый пылью лоб и приготовился вести туристское стадо назад в гостиницу, на кормление.

— А скажите-ка, почтеннейший, — сделав равнодушное лицо, месье Богарэ лениво посмотрел куда-то в скалистую даль, — столько добра, а охраняют его всего-то несколько арабов, неужели не страшно?

— Видите ли, месье, Говард Картер — очень ловкий человек, он долго изучал здешнюю жизнь и прекрасно знает, чего хочет. — Экскурсовод пожал тощими плечами и, глянув на серебряные карманные часы, заторопился: — Вперед, господа, сегодня в меню молодая гусятина, повар готовит ее божественно. — Как бы в завершение разговора он тронул месье Богарэ за рукав: — А от услуг английских военных он отказался, это я знаю наверняка.

Обед действительно был неплох: жаркое из серны, куропатки, речная рыба а ля-Капри, — и после отличного кофе с ликером бандиты поднялись в номер Язвы Господней.

— Будь я проклят, господа, если это не самое понтовое дело в моей жизни! — Богарэ начал издалека, и глаза его заблестели: — Я селезенкой рыжье чую и говорю вам: его там немерено.

В конце концов операцию по изъятию ценностей было решено провести нынешней ночью под видом похода в бордель, добытое надежно перепрятать и, на время затаившись, дать нанимателю знать, чтобы «шинковал капусту». А уж как оттащить отвернутое, пускай подсуетятся сам, не маленький.

За ужином месье Богарэ лихо крутил усы, смачно смеялся в ответ на сальные ремарки окружающих и, клятвенно пообещав не обойти вниманием изобретения двух великих людей — Кондома и Нагана, отчалил с друзьями навстречу ночным утехам.

Вечерний воздух напоминал собой влажный горячий компресс, с темной поверхности нильских вод слышались какие-то всплески. Когда, очутившись на западном берегу, негодяи двинулись к скалам, огромные южные звезды уже вовсю высыпали на низком фиолетовом небе. Луна была яркой — близилось полнолуние. Двигаясь в ее молочном свете среди тысячелетних развалин, штабс-капитан почему-то вспомнил чертовщину арабских сказок — а ну как сейчас ифрит какой прилетит?

Ни хрена — чуть впереди уверенно шагал месье Богарэ с хорошо обкуренной трубкой в зубах, слева ритмично звенели о древние камни подковы Хорька, и Хованский вдруг отчетливо понял, что в нынешней жизни места для чудес не осталось.

Наконец впереди высветилась темно-красная точка прогоревшего костра, походка негодяев сделалась, как им казалось самим, по-тигриному неслышной, и вскоре они уже могли рассмотреть бородатое лицо застывшего неподвижно у тлеющих углей араба в чалме.

— Месье, он ваш. — Богарэ медленно провел пальцами поперек своего горла, красноречиво посмотрев Хорьку в глаза, и тут же перевел взгляд на Хованского: — Ну а мы — в палатку.

Где-то далеко пронзительно закричала ночная птица тетис. Инстинктивно обернувшись, штабс-капитан вдруг заметил, как рука араба стремительно взметнулась к чалме. Раздался свист секущего ночной воздух железа, но прежде чем бородатая фигура успела вскочить на ноги, Хованский всадил финку сидящему точно в глаз — глубоко и твердо. Со стороны палатки послышался чмокающий звук разбиваемого черепа, на секунду показалось, будто раздавили кошку, и сразу же из-за полога появился месье Богарэ носовым платком он аккуратно вытирал кастет. В его руке вспыхнул фонарик, и когда желтое пятно света остановилось на лежащем неподвижно теле, Язва Господня неожиданно вспомнил Бога — о, мои дье — и, медленно опустившись на колени, уставился в искаженное смертью лицо Хорька.

Бритвенно-острый, похожий на серп, массивный метательный нож угодил тому точно в горло. Закрыв выкатившиеся глаза отднокорытника, Богарэ яростно хлопнул кулаком о ладонь:

— Похороним его позже, вперед, месье.

Было слышно, как сильным ударом ноги он своротил хлипкий досчатый щит, частично закрывавший проход, зашуршали под его подошвами мелкие камешки в галерее, и спускавшийся следом Хованский вдруг различил какой-то свист. Сразу же диким голосом закричал Язва Господня, раздались удары железа по живому, и в свете упавшего на землю фонарика штабс-капитан увидел, как Богарэ с бешеной силой вколачивает кастетом в стену гибкое, стремительно извивающееся тело.

— Мишель! — Хованский кинулся вперед, но ему никто не ответил. Подхватив внезапно обмякшее тело патрона за плечи, Семен Ильич вдруг понял, что держит в руках труп.

Осторожно разжав пальцы, он бережно опустил мертвеца на пол и, подобрав упавший фонарь, почувствовал противный холодок, разлившийся между лопаток.

У стены все еще слабо шевелила хвостом огромная оливково-черная гадина, длиной никак не менее четырех метров. Переведя взгляд на выгнувшегося дугой Богарэ, Хованский тяжело вздохнул: «Ах, патрон, патрон». Укус кобры пришелся тому прямо в лицо, однако Язва Господня был мужественным человеком и перед смертью нашел в себе силы превратить голову твари в мокрое место. Натурально в мокрое — штабс-капитан скользнул лучом по влажным потекам на скале и неожиданно придвинулся поближе: а это еще, черт возьми, что такое?

Мишель Богарэ бил кастетом с такой силой, что тысячелетние камни не выдержали и стена подалась, обнаружив в своей глубине наличие ниши. «Ну-ка». — Стараясь не наступать дохлой гадине на хвост, штабс-капитан легко расширил отверстие, затем внимательно прислушался к наружным звукам и наконец, направив в пролом луч фонаря, нащупал в толще стены небольшую, судя по весу, деревянную шкатулку. Открыть ее тем не менее не удалось — крышка просто рассыпалась под пальцами Хованского в труху. Посмотрев на содержимое ларца, он поморщился — похоже на чьи-то мощи, стоило только время терять и возиться со стеной. Однако присмотревшись, он заметил, что черные как смоль останки украшены перстнем с красным сверкальцем. Не колеблясь, он потянулся за ним. Раздался треск распавшейся в прах истлевшей человеческой плоти, и, повертев жуковину в лучах фонаря — серебряная вроде, — штабс-капитан, чтобы находку не потерять, насадил ее себе на палец, тут же о ней забыл и двинулся разбираться с Тутанхамоном.

Глава десятая

Месяц месор выдался удушливо жарким. В неподвижном воздухе не ощущалось ни ветерка, все вокруг покрывал серый слой пыли. Казалось, что светлые лики богов отвратились от земли египетской навсегда. Однако, как ни старалось солнце, жар его лучей под своды царского дворца в Фивах не проникал, и повелитель принимал старейшину врат храма Амона-Ра в прохладе своих любимых покоев.

Это было просторное двухэтажное помещение, на алебастровых стенах которого в ярких красках и золоте представала печальная история двадцатой династии — последней в эпоху Нового Царства. Давно прошли времена Рамзеса Великого, когда трепетали враги и строились новые храмы, былое могущество кануло в Лету. Государство теперь даже не могло сохранить посмертный покой вершителей истории своей.

У северной стены зала стояла малахитовая статуя бога-шакала Инпу, неподалеку от нее находился выполненный в виде усеченной пирамиды алтарь, а чуть поодаль, ближе к центру, блистала золотом роскошная мебель из черного дерева, инкрустированная слоновой костью и драгоценными камнями. Курились сладкие благовония из Аравии, мягко шелестело опахало из перьев птицы филис. Благодаря акустике слова фараона доносились, казалось, откуда-то сверху.

Нынешний повелитель Египта — Херихор I — еще не так давно носил титул Са-Амона, то есть Верховного жреца храма Амона, и был мужчиной высокого роста, очень крепким, с могучей выпуклой грудью. Происхождения он был самого подлого, и только дерзкий ум, железная воля да терпеливое боголюбие помогли ему добиться всего в этой жизни.

Перед лицом фараона усаженный в знак особого расположения не на пол, а на роскошную, украшенную нефритовыми вставками скамью, расположился старейшина врат храма Амона благой Унамон — морщинистый, сгорбленный жрец, последний из ходящих по водам Нила.

Речь шла о безрадостном — простой народ напрочь утратил былое благочестие, Египет раздирала смута, а царская казна была пуста, подобно древней обворованной гробнице.

— Известно ли тебе, солнцеподобный, что злодеи входят в сговор со стражей и оскверняют могилы даже в Долине царей? Если мы не прекратим это, Гор не допустит наши тени к трону Осириса.

— Я читаю в сердце твоем, достопочтимый. — Херихор взмахом бровей удалил из покоев носителя опахала и чуть понизил голос: — Ты ждешь от меня одобрения мудрости твоей.

— Истину ты сказал, повелитель двух стран. — Унамон оторвался от созерцания своих сандалий, которые ему было разрешено не снимать при входе во дворец, и посмотрел фараону в лицо. — Недалеко от храма царицы Хатшепсут я приказал устроить глубокую шахту, переходящую в просторное хранилище. — Старый жрец тяжело вздохнул. — Рабы, рубившие скалу, не пережили захода солнца. Той же ночью послушники и младшие жрецы перенесли в тайник останки Великого Рамзеса, отца его Сети и других царей во множестве, всего числом тридцать семь, однако сами ушли за горизонт еще до утра — их убил персик.

Унамон вторично вздохнул:

— Вход в шахту запечатан и неприметен, а тайну знают теперь только двое.

Низко склонившись, он вытащил из складок одежды небольшую табличку с местоположением захоронения. Едва только фараон всмотрелся в нее, как глина начала крошиться — через минуту на царской ладони лежала лишь горстка сухой пыли.

Секунду висела тишина. Почувствовав, что разговор не закончен, Херихор вытер руку концом своего клафта:

— Слушаю тебя, источник мудрости.

— Быть может, тебе интересно знать, фараон, — старый жрец вернулся на свою скамью, и голос его сделался печален, — одна лишь гробница осталась нетронутой в Долине — царя Тутанхамона из восемнадцатой династии. Вот уже два века стоит она открытой, но любого, попавшего внутрь, ожидает смерть. Говорят, что грабители, двести лег назад сломавшие печати, умерли мгновенно. Рабы, по моему приказу завалившие подземный ход и запечатавшие его, ушли в поля Осириса, едва успев закончить труд — в мучениях. Видимо, со временем заклятье слабеет.

Заметив недоуменный взгляд Херихора, старый жрец поднялся со скамьи:

— Точно никто ничего не знает. Говорят, все дело в каком-то древнем перстне, появившемся еще во времена царя Мины. Двадцать веков прошло, целая вечность.

Не давая заглянуть себе в глаза, Унамон припал к ногам царя и медленно двинулся из зала прочь. Глядя на его сгорбленную, бессильную спину, вспомнил Херихор о былом величии жреческого сословия и в свою очередь тяжело вздохнул: «Ах, что же будет с тобой, бедная земля Египта».

Trahit sua guemgue voluptas (лат.) —

Каждого влечет его страсть.

Штабс-капитан успел сделать только пару шагов, не больше. Неожиданно перед его глазами вспыхнул ослепительный белый свет, и он увидел стремительный блестящий поток, надвигавшийся на него со страшной быстротой. Хованский закричал и побежал бешено, но гигантская волна легко подхватила его и понесла на своем гребне в направлении исполинского конуса мрака, занимавшего все видимое пространство впереди.

Густая темнота окутала его со всех сторон. Движение тем временем замедлилось, и штабс-капитан понял, что очутился в каменистой, сплошь покрытой невысокими холмами пустоши. Было сумрачно — окрестности освещались лишь потоками лавы, выбегавшими из бесновавшегося неподалеку вулкана, громко шипели, струясь между острых обломков скал, огромные пятнистые гады, а во влажном воздухе разливалось плотное, ни с чем не сравнимое зловоние.

Чувствуя, что его может вытошнить в любую секунду, Хованский уставился себе под ноги и медленно побрел к соседнему холму, откуда доносились приглушенные стоны и отвратительные звуки рвоты — хоть что-то человеческое. По пути он едва не наступил на грозно поднявшуюся у самых его ног гадину, в кровь ободрал, подскользнувшись на чем-то тягучем, локти и, заглянув наконец за обломок скалы, обомлел.

Там, за шикарно накрытыми столами, расположились господа и дамы комплекции впечатляющей, сразу видно, относившиеся к своим желудкам с уважением. Вот прямо на глазах штабс-капитана исходивший слюной сотрапезник смазал черной икрой расстегайчик с вязигой, смачно выкушав водочки, заглотил пирожок, и сейчас же его вывернуло наизнанку, оставив в качестве воспоминания о съеденном жгучий вкус желчи. Неподалеку от любителя зернистой давилась ватрушками с крепким чаем пожилая матрона, рядом с ней кого-то рвало шашлыком по-карски. Чувствуя, как желудок поднимается к горлу, Семен Ильич поспешил от пирующих прочь.

Однако далеко уйти не удалось — внимание его привлекли страстные стоны. Миновав ближайшую скалу, штабс-капитан сразу же очутился в прелестном зеленом оазисе, заросшим финиковыми пальмами и тамариндами. Под сенью их раскидистых крон в позах весьма откровенных возлежали мужчины и женщины, с губ их слетали неясные звуки, а нагие тела, хоть и сплетались в истоме, но слиться, увы, не могли. Эрос здесь царствовал лишь наполовину.

Вглядевшись, Хованский заметил, что в самый желанный момент мужчины становились бессильны, а женские чресла сводила жестокая судорога, превращая их каждый раз в неприступную твердыню. Он также разглядел между стволов несчастных, изнемогавших от сладострастья, однако бессильных помочь себе: их женское начало сковали цепи поясов безбрачия.

На зеленой травке в самом центре оазиса тоже корежились людские тела, однако от страсти несколько иного рода. Это страдали обреченные на вечную ломку морфинисты: кто-то чихал без удержу, некоторые извивались ужом от сильной боли в желудке, а кое-кто уже жевал свои носки, пытаясь уловить в частицах пота хотя бы мизерные доли наркотика.

Миновал их Семен Ильич с отвращением. Оказавшись на окраине оазиса, увидел он стену ядовитого кустарника, уныло простиравшуюся вдоль линии горизонта. У корней кишело гадов ползучих во множестве, а откуда-то неподалеку доносилось скрежетание чего-то железного, сильно пахло серой, смолой, да громко гудело пламя. Внезапно раздались крики столь истошные, что у штабс-капитана между лопаток пробежала дрожь. Он замер на месте, очень сомневаясь относительно путешествия за колючую изгородь, и правильно сделал.

Невидимая сила стремительно швырнула его на землю, перед глазами снова вспыхнул яркий, похожий на солнечный, свет, и Семен Ильич ощутил себя лежащим в прохладе каменной галереи.

— Тьфу ты, черт! — Фонарик уже был при последнем издыхании. Глянув на часы, Хованский энергично вскочил на ноги, однако направился не в сторону сокровищницы — хрен с ним, с Тутанхамоном, — а на выход.

Словно гимназистка-целка, он провалялся полночи без чувств. Теперь уже надо было не о рыжье думать, а о том, как заметать следы и уносить ноги.

Заметив дохлую гадину у стены, штабс-капитан вспомнил о кольце, затем про сон свой пакостный и, сплюнув от презрения к своей особе, начал заниматься делом.

Уже остывшие тела месье Мишеля и Хорька он оттащил шагов за триста к соседнему холму, профессионально обшмонав, все нужное забрал себе — в дороге пригодится, и начал распрягать погибших догола.

«Эх, товарищи». — Изуродовав мертвые лица до неузнаваемости, Хованский отрезал у трупов головы и, завалив сверху камнями, надежно похоронил в глубокой расщелине. Одежда исчезла под грудой гранитных осколков, а обнаженные тела, распоров им предварительно животы, штабс-капитан оставил на скалистой вершине — вон сколько пернатой сволочи летает в небе, будет им нынче пожива.

Когда холмы окрасились в фиолетовый цвет и из-за них выглянуло солнце, Семен Ильич был уже в пути. Он шел упругим шагом человека, уверенного в себе, и единственное чувство, которое волновало его, было горячее желание поесть — еще бы, со вчерашнего ужина не жравши.

Глава одиннадцатая

«Где искать французских туристов? Куда завела их жажда приключений? Чем они заплатили за любовь?» — Хованский сбросил на пол газеты недельной давности и вытянулся на мокрой от пота простыне. О факте нападения на фараонову гробницу в прессе не говорилось ничего, видимо, хранилы-арабы, оттащив жмуров с дохлой змеюгой, молча присыпали их и, чтобы сохранить лицо, хором состроили куру.

«Ну и жара». — Штабс-капитан притушил папиросу о подошву башмака, рывком поднявшись на ноги, сунул хабарик за ухо и с тоской посмотрел в окно на царившую у причалов суету. Вот уже сутки в ожидании парохода на Марсель он изнывал в паршивом портовом притоне — грязном, полном воров и проституток, названном, однако, весьма благозвучно: «Жемчужная услада Египта».

Вчерашним вечером здесь расписали насмерть брабанским методом, то есть горлышком разбитой бутылки, шикарную красотку, не пожелавшую отдаться за предложенную сумму. Нынешней ночью дико верещал в агонии зарезанный чилийским приемом — опасной бритвой, заложенной в курчавой негритянской шевелюре, — изрядно задолжавший сутенер, а уже под утро в дверь номера Семена Ильич стали бешено стучать кулачищами:

— Жанетта, открывай! Мы заплатим обязательно.

Продолжалось это, правда, недолго, вместо прелестницы на пороге возник разъяренный Хованский, с ходу надавал просителям по мозгам, и те на карачках отчалили, тем не менее окончательно испоганив и без того дурное расположение духа Семена Ильича. Сколько он ни ворочался потом, заснуть уже не удавалось — в голову лезла всякая гадость. Глядя сквозь грязное стекло на разложившийся собачий труп, Хованский вдруг вспомнил порешившего себя родителя. А может, по стопам любимого отца?

Состояние дел действительно было не блестящим. Финансов осталось не много, запас энтузиазма подходил к концу, а главное — американский любитель старины, который, судя по всему, был человеком непростым, наверняка теперь потребует замазку компенсировать и уж во всяком случае спокойно работать штабс-капитану в Париже не позволит — замочит или сдаст на растерзание Фемиде. «Ладно, там видно будет. — Семен Ильич развел мыло и принялся сбривать свои заметно порыжевшие под южным солнышком усы. — Сейчас главное — убраться подальше от этой осточертевшей земли фараонов».

На следующее утро его желание, похоже, начало сбываться. Заскрежетали в клюзах якорные цепи, простуженно заревел гудок, и ржавый ветеран, гордо названный еще в прошлом столетии «Юпитером», повлек Хованского к французским берегам, правда, без особого комфорта. Где-то совсем рядом за переборкой с лязгом работала машина, вода, казалось, плескалась в самый иллюминатор, однако штабс-капитан знал хорошо, что все в жизни преходяще, и к неудобствам относился по-философски — со спокойствием.

Давно уже растаял в сизой дымке африканский берег, одни только зеленые волны плескались до самого горизонта. А вот память Хованского с Египтом расставаться, похоже, и не собиралась. В первую же ночь приснилась ему гадость какая-то, будто бы очутился он в огромном, освещенном ярко пылавшими факелами подземелье. Курился из кадильниц густой благовонный дым, где-то неподалеку ритмично ударяли в бронзовую доску, и под ее раскатистый звон слышалось негромкое пение:

Иди, иди на Запад,

Медленно пойдешь ты в Абидос,

О, непознавшая мужского фаллоса,

Туда, где ждет тебя твой учитель-муж,

Отец наш и брат Гернухор.

Постепенно клубы благовоний рассеялись, и стали видны поющие. Они были одеты в широкие черные плащи с капюшонами, полностью закрывавшими лица, каждый держал в руке факел, и в свете их Хованский разглядел прикованную к каменной плите нагую меднокожую женщину. Она была без парика, с обритым наголо черепом, все волосы на теле отсутствовали также. Глаза ее были полны животного, не оставляющего в душе ничего человеческого ужаса.

Наконец пение смолкло. Один из одетых в черное придвинулся к женщине вплотную. Долго он смотрел ей из-под капюшона в лицо и неожиданно низко склонился:

— О, идущая на Запад, ты будешь достойной тофар-невестой господину нашему Гернухору в полях Осириса.

При этих словах судорога пробежала по женскому животу, и рот ее распялился в пронзительном крике, однако под сводами подземелья ни звука не раздалось — в корень языка несчастной была глубоко всажена зазубренная кость ядовитой рыбы фархак. В бешеном усилии освободиться тело прикованной выгнулось, глубоко врезались в нежную плоть ржавые цепи на бедрах. Но все напрасно. Выпрямившись, человек в черном улыбнулся:

— Пусть ничто не тревожит тебя, госпожа. Ты будешь предана в руки искуснейших парасхитов, и путь твой к мужу твоему будет долог, как длинная извилистая дорога в темноте.

На секунду он замолчал и положил руку извивающейся женщине на лобок:

— Они — великие мастера, и раньше времени, госпожа, дух Ка не покинет твое тело. Ничто не пройдет мимо тебя — ты почувствуешь, как живот твой будет вскрыт, и увидишь урны, которые с благословения великого Гора вместят твои внутренности, все, кроме легких и сердца. Затем твое тело зашьют и опустят в содовый колодец, где искуснейшие хоахиты будут поддерживать в нем жизнь, чтобы путь твой не кончился скоро. Семьдесят дней будешь предаваться ты неописуемой муке, чтобы через нее очиститься и предстать перед мужем твоим непорочной. А когда тебя вынут из ванны, то вместо собственных вставят стеклянные очи, со всем тщанием, с величайшим искусством растворят ткани мозга и извлекут их, не нарушив красоты твоих несравненных ноздрей. В последнюю очередь ты лишишься сердца, а все полости будут заполнены особыми смолами, и тело твое обретет чудесное свойство — веками ты будешь нетленна, но не засохшей мумией, а такой, как была при жизни.

С этими словами говоривший нажал на выступ в стене, и каменная глыба, на которой была распята несчастная, медленно заняла горизонтальное положение. Сейчас же в руках человека в черном оказался острый как бритва обсидиановый нож, и он принялся неторопливо срезать с женских ног подошвы:

— Дозволь мне, госпожа, для начала очистить ступни твои от земного праха.

Тонкой струйкой потекла на землю кровь, снова черные запели негромко: «В Абидос, в Абидос», — и Стен Ильич проснулся: «Тьфу ты, мердэ собачье». И вот так весь путь до французских берегов, просто какое-то мученье.

В Марсель штабс-капитан прибыл в расположении духа, надо прямо сказать, неважном. Кроме того, выяснилось, что добытый на родине фараонов перстень реализации в скором времени не подлежал — слишком уж плотно он сидел на пальце, не снять, и Семену Ильичу иного пути кроме как на гоп-стоп не оставалось. Вечером того же дня он затаился словно барс в тени деревьев парка Националь, как раз неподалеку от огромного, раскидистого платана, под которым стояла уютная, обвитая плющом беседка. Именно здесь проклятые нувориши, разжиревшие на народной крови, охмуряли красотами природа доверчивых французских девушек, а затем волокли их прямо в койку. Хованский времени зря терять не стал. С яростью голодного зверя он глушанул пузатого, с воспаленными рыхлыми щеками молодчика, ударом в челюсть заткнул хлебало решившей было завизжать девице и, прихватив внушительный лопатник кавалера, мгновенно унес ноги.

На вечерних улицах в центре Марселя было светло как днем — горели фонари, переливались огоньками фасады кабаков. В их витринах отражались фары автомобилей, однако штабс-капитан направился от всего этого великолепия подальше и подыскал себе крышу в грязной, неприметной ночлежке с названием отвратительным «Клоп кардинала». Здесь он получил холодного, тушенного еще вчера кролика, литр красного «пифа» и, обретя от съеденного благодушный настрой, принялся рассматривать свою добычу.

Сработал он не без понта — одних баклажанов в лопатнике было с полкуска, не считая зелени и френговской капусты, а в боковом кармашке бумажника Хованского ожидал еще один приятный сюрприз — «золотой» железнодорожный билет, годный для проезда в любой город Западной Европы. Долго смотрел на него Семен Ильич, однако ничего путного в его голову не лезло, а перед глазами почему-то возникали морды, хари, рожи человеческие, кои хорошо бы стальным кулачищем — вдрызг. Видимо, неважно подействовало на него выпитое французское пойло. Наконец, так ничего и не придумав, не раздеваясь, он завалился на продранную постель и, странное дело, заснул быстро и без сновидений.

Разбудил его звук бьющегося стекла — в соседнем номере слышалась громкая возня. Потом раздался визгливый женский голос: «Отпусти меня, Жан-Пьер, я сама», — и сразу же под тяжестью навалившихся тел кровать за стеной пружинисто заскрипела.

Штабс-капитан тяжело вздохнул. В его загадочной русской душе внезапно сделался сложный психический излом. Ему вдруг бешено, до зубовного скрежета, захотелось домой, в Россию, и не куда-нибудь, а на холодные невские берега, в Петроград, тьфу ты, сволочи, Ленинград. «Бред какой-то, с ума сойти», — искренне удивился Хованский острому приступу ностальгии, однако, копаться в дерьме самоанализа не пожелав, этим же днем занял одноместный люкс в поезде Норд-пасифик и двинулся в направлении Дижона.

Купе было обито бархатом, присутствовал отдельный умывальник, а также персональная параша в виде огромного соусника. Глядя на проплывавшие за окном аккуратные буржуазные поселения, Семен Ильич пробовал бороться с собой. «Вот это цивилизация, и на хрена нужна она, вшивая, собачья Ресефесеэрия?» Однако проклятая ностальгия не сдавалась и ночью задвинула про Северную Пальмиру полнометражный сон, в котором непосредственным объектом демонстрации был большой проходной двор в районе Старо-Невского проспекта — загаженный и грязный.

От всей этой чертовщины в запасе у Семена Ильича имелось старое проверенное средство. Проведя остаток пути в наиприятнейшей компании бутылок, бутыль-ментов и бутылочек, себя не помня, он сошел в Дижоне, до изумления пьяный, но зато свободный от всяких мыслей. С ходу поселившись в привокзальной гостинице, неделю Хованский приходил в себя — пил, бил и драл, а когда ностальгии вместе с деньгами пришел конец, погрузился на парижский поезд и провалился в тяжелый похмельный сон.

Однако спал он недолго. В Монбаре поезд остановился, хлопнули двери купе, и Семен Ильич увидел плотного, одного примерно с ним роста, рыжеватого мужчину в шляпе.

— Пардон, месье, это шестое? — Не дожидаясь ответа, незнакомец убрал небольшой, какими обычно пользуются провинциальные доктора, саквояж себе под ноги, аккуратно снял насквозь мокрое длинное мешковатое пальто и вытер носовым платком лицо: — Сегодня чертова погодка!

Действительно, за окном шел сильный, постепенно переходящий в крупный град ливень, где-то совсем рядом во все небо полыхнула молния. От налетевшего шквального ветра вагон ощутимо вздрогнул.

— Чертова, месье. — Штабс-капитан приветственно взмахнул рукой и, притворившись спящим, полуприкрыл глаза, в то же время внимательно наблюдая за попутчиком из-за опущенных ресниц.

Тот был одет в хороший полушерстяной костюм, поперек жилета тянулась внушительных размеров часовая цепь, а запонки переливались на свету молочным великолепием жемчуга, — одним словом, совершенный продукт послевоенной буржуазной культуры. Однако, присмотревшись к своему соседу повнимательнее, штабс-капитан заметил кое-что странное. В револьверном кармане у того находился ствол, и не какой-нибудь там дамский браунинг, а легко убивающий за сотню шагов наган. При этом он упорно не желал ни на секунду расстаться со своим саквояжем. Хованскому стало ясно, что его попутчик перевозил нечто, стоившее пристального внимания.

«А ведь напрасно говорят, что у разбойного промысла покровителя нет». — Штабс-капитан открыл глаза и, потянувшись, уселся на постели:

— Не спится что-то.

— Давление меняется, для сосудов тяжело. — Хозяин саквояжа повернул голову к окну, за которым висела сплошная водяная стена, и в это мгновение Хованский ударил его кулаком в висок — стремительно и упруго. Моментально он перешел на захват, с ходу добавил коленом в лицо и, рванув голову попутчика вправо вверх, сломал тому шейные позвонки.

«Гип-гип ура!» — В саквояже имелось второе дно, плотно забитое пачками долларов. Сразу же придя в неописуемо хорошее настроение, Семен Ильич начал старательно доводить дело до конца. Перво-наперво, надо было покойника обшмонать, затем раздеть догола и только потом сделать самое трудное — от жмура избавиться. Подождав, пока поезд очутился на мосту, Хованский выпихнул мертвое тело в открытое окно и самодовольно улыбнулся, черта с два найдет его кто-нибудь под этим собачьим дождем. Быстро отправив следом за хозяином прикид, он рассовал по карманам документы с деньгами, и в этот момент где-то далеко впереди раздался длинный тревожный гудок. Сразу же донесся звук чудовищного по силе удара, страшно заскрежетав, вагон принялся валиться на бок, и последнее, что Семен Ильич запомнил, был стремительно надвигавшийся на него потолок купе. Потом — темнота.

Глава двенадцатая

Вообще-то, подполковница Астахова готовила так себе. Однако цыплята табака всякий раз получались у нее классные — сочные, с хрустящей корочкой, видимо, все дело было в массивном ржавом утюге, который Таисия Фридриховна присобачивала на крышку сковородки. Подполковница сидела за столом не одна — напротив нее размещалась Катя Бондаренко. Запивая жареную цыпу прохладным белым вином, подружки не спеша вели беседу о своем, о девичьем. Собственно, было о чем.

Третьего дня половая жизнь Таисии Фридриховны дала глубокую трещину. Чернявая прелестница, которая еще совсем недавно клялась в вечной любви, на деле оказалась коварной бисексуалкой и надумала выходить замуж.

— Ты понимаешь, Катерина, — подполковница умело выломала курячью ногу и яростно впилась в нее крепкими белыми зубами, — вчера я села ей на хвост, надо, думаю, полюбопытствовать на этого фанера грозного. И что же ты думаешь? Лысый, плюгавый, ездит на обшарпанном четыреста двенадцатом «Москвиче» восемьдесят второго года выпуска — ну не сука ли, а?

— Конечно сука. — Катя разлила остатки вина по бокалам, сочувственно покачала головой. Чай с коврижкой «Московской» пили в молчании.

Возню с посудой подполковница не выносила, я, загрузив раковину грязными тарелками, она взглянула на них с отвращением:

— Завтра, Бог даст, помоем. — Затем быстро перевела взгляд на подружку и улыбнулась: — Ну что, Катерина, пойдем копать под твоего разлюбезного?

В комнате они уселись на тахту у журнального столика. Включив торшер, Таисия Фридриховна взялась за толстенную стопку ксерокопий:

— Ну-ка, на чем мы, мать, остановились?

А остановились они на славном прошлом геройского прадеда Катиного сожителя — генерал-лейтенанта госбезопасности третьего ранга Савельева Ивана Кузьмича. После Гражданской служил он в ИНО ОГПУ, занимаясь делом «архиделикатным» — устанавливал номера и девизы секретных счетов, размещенных в швейцарских банках, на которых буржуазная сволочь хранила награбленные у народа деньги. В двадцать шестом году, возвращаясь из Берна в Париж, он попал в железнодорожную катастрофу и едва не погиб. Пассажирский экспресс врезался на всем ходу в потерпевший крушение грузовой состав с бензином. Топливо вспыхнуло, и савельевский прадед чудом остался жив — у него случился провал памяти, сильно обгорели лицо и руки, однако герой остался в строю. Дав Ивану Кузьмичу как следует оклематься, родная партия послала его в колыбель революции — бороться с внутренним врагом в составе секретно-политического отдела ОГПУ.

— Слушай, а правнук-то как поживает? — Подполковница подняла глаза от ксерокопии и заинтересованно посмотрела на подружку. — Дружите?

— Он странный какой-то стал, — Катя забралась на тахту с ногами и, зябко поведя плечами, руками обхватила колени, — молчит все время, вечерами уходит куда-то, а вчера пришел уже ночью — все лицо в крови, порезано, скорее всего ножом. Думала, надо везти его в травму, а он только рукой махнул и спать завалился, а утром… — Катин голос вдруг задрожал, и на глазах показались слезы. — Ты, Тося, не поверишь, на морде у него даже шрама не осталось, чудеса какие-то. Неделю меня уже не замечает, будто нет меня рядом! — Заревев уже по-настоящему, Катя внезапно прильнула к плечу Таисии Фридриховны.

— Ну-ну, заяц, будет тебе. — Губы подполковницы что-то нежно зашептали ей в ушко, потом ласково коснулись шеи, и как-то само собой получилось, что подружки крепко обнялись.

Снизу вверх по Катиному позвоночнику пробежала горячая волна, прогнувшись в пояснице, она задрожала, а руки Астаховой уже вовсю ласкали ее тело, и прикосновение их было необычайно волнующим.

Короткий осенний день уходил в прошлое. Яркие закатные сполохи багрово играли на куполе Исаакия, поверхность невских вод сделалась кроваво-красною, и казалось, что град Петров был охвачен языками адского пламени.

«Господи Боже мой, что стало со столицей!» — Запустив руки в карманы широкого парусинового пальто, Семен Ильич Хованский неторопливо шел по узким улочкам Петроградской стороны — всюду грязь, развалины, пустошь. Его хорошие хромовые сапоги чуть слышно поскрипывали при ходьбе, курился ароматный дымок папирос «Ява». Немногие встречные старались в лицо штабс-капитану не смотреть — приятного мало, потом всю ночь не заснешь. Миновав обшарпанный забор из ржавого железа, Хованский пересек пустырь, где одиноко паслась тощая коза, и двинулся среди куч щебенки, густо поросших лебедой. Скоро он вышел к Малой Неве, вдохнул вечернюю речную сырость и на середине Тучкова моста остановился.

Разрезая темную ленту воды надвое, трудяга-буксирчик тянул караван барж, в сгустившихся сумерках рогатила небо махина Растральной колонны. Внезапно, до боли сжав кулаки, Семен Ильич застонал. В опустившейся вечерней тишине со стороны Петропавловского собора донеслись торжествующие звуки — это над могилами российских императоров куранты лабали «Интернационал».

Ах, как все стремительно изменилось в Северной Пальмире! А ведь, казалось бы, совсем недавно по ее улицам весело мчались затянутые в мундиры офицеры, степенно гуляли по аллеям Летнего сада милые барышни с хорошим приданым, а вот там, неподалеку от Тучкова моста, пролегала знаменитая дорога — днем на Стрелку, а вечером к беззаботным певичкам на Крестовский.

Да, прошлое не забывалось, хоть и поставлен был Семену Ильичу в свое время диагноз — амнезия, потеря памяти то есть. Однако не врубились красноперые лепилы, что чего он не знал, того и не помнил, а те долго поправляли драгоценную снагу его, полагая, что пользуют железного чекиста Савельева. И не подозревал никто, что настоящего-то Ивана Кузьмича в далекой французской стороне наверняка давно уже сожрали раки.

Далеко выщелкнув окурок в холодную мокреть реки, Хованский миновал Стрелку, пересек Дворцовый мост и двинулся вдоль кое-где расцвеченного огнями витрин Невского. Брякали на стыках рельсов трамвайные колеса, изредка, оставляя шлейф сизого дыма, с грохотом проезжало авто. Из кабаков доносились вскрики веселившейся напоследок нэпмановской сволочи. «Нет, дорогуши, перед смертью не надышитесь, — Семен Ильич криво, улыбнулся и промокнул платком сукровицу на постоянно трескавшейся коже подбородка, — придется скоро вам нюхнуть параши и все рыжье сдать — советская власть шутить не будет».

Неподалеку от Гостиного двора, там, где находилась будка «Справочного бюро», откуда-то из темноты вывернулись двое милицейских и преградили Хованскому дорогу:

— Гражданин, покажите документы.

— Пожалуйста. — Штабс-капитан едва заметно улыбнулся и, не выпуская из рук, продемонстрировал обложку тоненькой книжицы, озаглавленной до гениальности просто: «ОГПУ».

Сразу же окаменев, отдали любопытные милицейскую честь свою и, не оглядываясь, почесали куда подальше. Хованский же, без приключений добравшись до начала Старо-Невского, свернул налево в массивную каменную арку.

Этот загаженный кошками проходной двор он увидел однажды во сне, еще возвращаясь из Египта, будь он трижды неладен, а нынче ни за что не смог бы ответить, что заставляло его бывать здесь и заглядывать в замазанные наполовину мелом окна квартиры на втором этаже, где проживала гражданка Елена Петровна Карнаутская со своим вторым благоверным. Уж во всяком случае, не пылкое чувство к тридцатилетней баронессе, носившей в девичестве фамилию Обермюллер, первый муж которой был расстрелян еще в восемнадцатом. Нет, дело было в чем-то совершенно другом, и сколько штабс-капитан ни думал об этом, ответ до поры до времени не находился.

Глава тринадцатая

Кровь невинных вдов и девиц.

Так много зла совершивший Великий красный.

Святые образа погружены в горящий воск.

Все поражены ужасом, никто не двинется с места.

(Мишель де Нотр Дам. VIII, 80)

Служебный кабинет Ивана Кузьмича Савельева был помещением небольшим, однако по-своему уютным. Забранное решеткой окно, пара расположенных перпендикулярно друг другу письменных столов, огромный сейф на толу да несколько венских стульев с гнутыми ножками. Словом, стандартный чекистский комфорт. Слева на стене висела образина вождя всемирного пролетариата, справа — усатого отца прогрессивного человечества, а из красного угла взирал на все происходившее железный рыцарь революции, суровым ликом весьма походивший на святого Модеста, от падежа скота избавляющего.

Была середина недели. Присобаченные под самой ленинской бороденкой часы с кукушкой показывали начало первого. Снаружи сквозь решетку доносились трамвайные звонки, стучала изредка копытами лошадь ломовика. Рабочий процесс в кабинете был в самом разгаре.

Сам хозяин кабинета расположился за столом у окна, по левую руку от него, изящно закусив желтыми зубками папиросу «Молот», застыла над клавишами «Ундервуда» вольнонаемная сотрудница О ГПУ товарищ Фрося. В самом дальнем углу, у дверей, в ожидании предстоящего разминал суставы пальцев бывший мокрушник-анархист, а ныне помощник уполномоченного несгибаемый товарищ Сева.

В центре помещения на массивном стуле с подлокотниками и прибитыми к полу ножками сгорбился бывший инженер-путеец, теперь владелец мастерской по ремонту швейных машинок Савелий Ильич Карнаутский в виде, надо сказать, очень бледном. Взяли его вчера поздним вечером, и ночевать ему пришлось в «холодной» — просторной камере с выбитыми стеклами, параши в которой не полагалось, и на полу по щиколотку была налита освежающая, как и погодка снаружи, водичка.

Прохладно-стоячая ножная ванна возымела эффект, и сейчас, громко клацая зубами от холода, бывший путеец поспешил покаяться: да, грешен, не все золото сдал, остались царские червонцы, запрятанные в ножках рояля. Укоризненно взглянул на несознательного нэпмана из своего красного угла товарищ Дзержинский, затрещал со скоростью пулемета «Ундервуд» товарища Фроси, а штабс-капитан осторожно, чтобы не лопнули струпья на подбородке, скривился:

— Очень хорошо, — и не спеша перешел к главному.

Однако факт своего пребывания в рядах МОЦРА — монархической организации Центральной России, равно как и участие во взрыве Ленинградского партклуба в июне двадцать седьмого года любитель швейных машинок стал усиленно отрицать. Хованский умело сфабрикованный донос подколол к делу:

— Ладно, в «парную» его.

Умные все-таки головы блюли советскую власть. Мало того что придумали они вначале для классовых врагов «холодную» камеру, затем карцер в виде колодца, забитого бухтами колючки, так еще догадались на защиту революции употребить и русскую баню. А сделать это совсем несложно. Закут какой-нибудь надо набить контрреволюционным элементом поплотнее, чтобы воздуха ему проклятому оставалось поменьше, а потом вволю водички горячей на пол, и к УФУ глядишь, тот, кто не загнется, власть советскую будет уважать самым жутким образом.

Тем временем хлопнули двери, и конвойный, топая сапожищами, поволок гражданина Карнаутского париться, товарищ Фрося выпорхнула из «Ундервуда» поссать, а Хованский строго посмотрел на разочарованно разминавшего пальцы товарища Севу:

— Что, обосрались давеча с обыском-то? Давай, сыпь за машиной, будем этих Карнаутских вторично шмонать, чтобы взять все, до копейки.

Бывший путеец не обманул — рояль в гостиной действительно был набит золотом. Посмотрев по сторонам, штабс-капитан тихо выругался про себя: «Такую мать, как все просто, стоило вчера паркет разбирать».

Полегоньку крысятничая, шарили в шкафах гепеушники, сидевшие за столом понятые тихо им завидовали. Хованский ненадолго задержался на кухне возле рыдавшей взахлеб хозяйки:

— Полно, Елена Петровна, убиваться так из-за барахла, оно того не стоит.

— Ах, вы не понимаете, — Карнаутская отняла ладони от лица, и стало видно, что, несмотря на зареванность, она была еще очень даже ничего из себя, — я тревожусь за Савелия и… за себя. Кроме него у меня нет никого, всех, всех ваши расстреляли.

Она снова заплакала навзрыд, но, неожиданно успокоившись, вплотную придвинулась к штабс-капитану:

— Скажите, нельзя помочь ему? В доме уже ничего не осталось — возьмите меня. Как последнюю девку. Делайте что хотите со мной, только мужу помогите, хоть раз будьте человеком, вы, сволочь, животное. Господи, как я ненавижу вас всех!

Плечи ее вздрагивали, пахло от них французскими духами, и Семен Ильич не спеша закурил «Яву»:

— Помочь всегда можно, было бы желание. Поговорим не сейчас, — и, сделавшись серьезным, двинулся из кухни прочь.

Разговор продолжился вечером этого же дня. Пока хозяйка дома неумело — что с нее взять, благородных кровей — раскладывала по тарелкам принесенное штабс-капитаном съестное, он откупорил литровую «Орловской», вытащил пробку из бутылки с мадерой и сорвал мюзле с шампанского:

— Довольно хлопотать, Елена Петровна, давайте, за встречу!

Стараясь не смотреть на покрытое засохшими струпьями лицо Хованского, та покорно выпила большую рюмку водки, поперхнулась и, едва справившись с набежавшими слезами, прикусила красиво очерченную нижнюю губу:

— Скажите, что с ним будет?

— С мужем-то вашим? — Семен Ильич не спеша жевал ветчину, старательно мазал ее горчицей, и трещинки на его лице медленно сочились сукровицей. — Да уж определенно ничего хорошего. Активное членство в монархической организации, пособничество кутеповским боевикам — тут пахнет высшей мерой социальной защиты.

— Господи, ну сделайте что-нибудь. — Карнаутская залпом выпила еще рюмку водки. Внезапно резко поднявшись, она положила узкие ладони Хованскому на плечи. — Я вас очень прошу, я вас умоляю. Все сделаю, что вы захотите, я очень развратная.

— Ладно, придумаем что-нибудь. — Семен Ильич хватанул стаканчик мадеры. — Хватит разговоров, раздевайся давай.

Как во сне, Карнаутская щелкнула кнопками платья — сильнее запахло духами. Одним движением она распустила волосы по плечам и, оставшись в шелковых чулках и кружевном белье от мадам Ренуар, на мгновение замерла.

— Давай поворачивайся. — Хованский налил себе водочки, хватанув, закусил балыком и почувствовал, что жратва его больше не интересует. — Все снимай, не маленькая.

Елена Петровна как-то странно всхлипнула и, избавившись от пояса с чулками, принялась медленно стягивать с бедер панталоны.

Что бы там ни говорили, но порода в женщине чувствуется сразу. У нерожавшей Елены Петровны белоснежное тело было по-девичьи стройным, живот отсутствовал, а грудь напоминала две мраморные полусферы восхитительной формы. Вспомнив острые тазовые кости раскладушки Фроськи, о которые он всегда натирал себе живот, Хованский поднялся из-за стола и начал освобождаться от штанов:

— Иди сюда, сирена.

С видимым усилием Елена Петровна переступила изящно очерченными босыми ногами по развороченному полу, при этом ненависть, смешанная с отвращением, промелькнула на ее лице. Заметив это, штабс-капитан рассвирепел:

— Ну-ка, белуга, раздвинься. — Крепко ухватив густую волну каштановых волос, он с силой пригнул лицо Карнаутской к остаткам жратвы на столе, помог себе коленями и, разведя женские бедра, натужно вошел в едва заметную розовую щель между ними.

Затравленно застонала Елена Петровна, по телу ее пробежала судорога, а штабс-капитан уже навалился сверху — не лаская, грубо, как ни распоследнюю вокзальную шлюху.

Так прошла вся ночь. Когда наступило утро, Семен Ильич выбрался из просторной двуспальной кровати и, пообещав еле живой хозяйке дома вернуться вечером, отправился разбираться с ее мужем.

Пребывание в «парной» повлияло на гражданина Карнаутского отрицательно. Его мучил сухой, отрывистый кашель, от слабости шатало. Сразу же экс-путейцу было объявлено, что в случае отказа от дачи показаний его ждет «холодная». А это означало пневмонию нынче и затяжной туберкулез в ближайшем будущем. Однако проклятый нэпман сделался упрям и расписаться в своем пособничестве террористам упорно не желал.

— Так, гражданин Карнаутский, говорите, вам нечего сказать по данному вопросу? — Голос штабс-капитана стал необычайно вкрадчивым, и товарищ Сева радостно улыбнулся — наступала пора решительных действий.

Нэпман между тем утвердительно кивнул лысой головой. В то же мгновение Хованский пружинисто ударил его по ушам сложенными особым образом ладонями:

— А теперь вспоминаете что-нибудь?

Это были лодочки — проверенный еще со времен ЧК старый добрый способ общения с неразговорчивыми. Боль, говорят, была адова, однако чертов путеец хоть и заорал дурным голосом, но продолжал стоять на своем. Не помогли ни закуска — резкий хлест по губам, ни временное перекрывание кислорода. Штабс-капитан мотнул головой в сторону ассистента:

— Давай.

Точным, доведенным до автоматизма движением товарищ Сева крепко зажал пассатижами путейцу нос и, когда, пытаясь вдохнуть, тот широко открыл пасть, принялся неторопливо шкрябать рашпилем врагу народа по зубам. Накрепко привязанный к стулу нэпман вначале истошно заорал, потом пустил слезу и обмочил штаны, а наблюдавшая пристально за происходившим Товарищ Фрося с девичьей непосредственностью засунула ручонку себе между колен и принялась елозить по давно не стиранным трусам «мечта ленинградки» — уж больно момент был волнительный.

Наконец Карнаутский дозрел: голова его свесилась на грудь, изо рта веселым ручейком побежали смешанные с кровью слюни. Еле шевеля распухшим языком, он прошептал:

— Я подпишу все, что нужно.

Ясное дело, подписал, не таким рога обламывали, однако старался путеец зря. Все равно отправили его дохнуть в «холодную» — не к лохам попал, чекисты все-таки.

Глава четырнадцатая

Над замеревшим городом повисла ночь. Изредка за окнами проносилась припозднившаяся машина, и улицы снова погружались в тишину, но Кате почему-то не спалось. Понаблюдав недолго за тонким молочным лучиком, пробивавшимся сквозь занавеску, она освободилась от объятий негромко посапывавшей подполковницы и беззвучно ступила на лакированную прохладу пола.

Светящиеся стрелки настенных часов показывали начало четвертого, однако сна не было ни в одном глазу. Обрадовавшись внезапно пришедшей в голову мысли, Катя взяла с журнального столика кипу ксерокопий и осторожно двинулась на кухню. Прищурившись от вспыхнувшего света, она включила кофеварку и тут же услышала тоненький писк около своей ноги Нюся, младшенькая и самая любопытная из астаховских кошек, стоя сусликом, разевала розовую пасть и заинтересованно смотрела на голую полуночницу: чего, тетка, не спится тебе? Пока та думала, чем бы приветить мохнатое чудо, в прихожей заскрипели половицы. В кухню пожаловали ее родители — огромный британский котище Драйзер с вечно беременной супружницей Флорой. Потягиваясь спросонья, хвостатые ничего плохого в ситуации не усмотрели и, заурчав, принялись в унисон хрустеть «Вискасом». Катя, заварив себе «Липтона», уселась половинкой зада — чтобы не так прохладно было — на табуретку и начала раскладывать листы ксерокопий по столу.

Героический савельевский прадед женился, оказывается, только в тридцать шестом году, да и то как-то странно — на бывшей супруге расстрелянного за контрреволюционную деятельность нэпмана, причем ничуть не смущаясь благородного происхождения своей жены, усыновил ее восьмилетнего ребенка Тишу. У другого этот факт, может быть, и повлиял бы на карьеру, но Иван Кузьмич по служебной лестнице пер напористо, как средний гвардейский танк, благополучно пережил все каверзы репрессий и к началу пятидесятых был уже вторым чекистом в Ленобласти, а если бы не внешность, то, наверное, мог бы пролезть и в первые. Только вот в личной жизни не повезло ему: жена умерла еще перед войной, а сынок Тиша был просто вырви глаз, если не сказать чего похуже.

Каждый ворует как умеет. Можно, скажем, упереть мешок колхозной муки из закромов любимой родины и потом лет десять вспоминать справедливость советского законодательства, а можно, к примеру, опустить сразу всю страну, да еще остаться при этом любимым вождем и учителем опущенных. Правда, такое под силу не каждому — здесь нужны классовое чутье и настоящая большевистская хватка.

Тиша Савельев воровать начал рано. Еще в младших классах мальчонка пытался ушканить — красть из парт и портфелей своих школьных товарищей. Но делал это по наивности с такой милой беспечностью, что очень скоро влетел, и счастливое детство для него однажды чуть не закончилось: любимые учителя решили запихать его в специнтернат. Однако вмешался папа. Пообщавшись с ним, педагоги сразу передумали, а парнишка со всем энтузиазмом молодости начал гнать марку — бегать по карманам в общественном транспорте, правда, недолго.

Однажды, когда он тянулся проездом в нахале — воровал в троллейбусе — и попытался обнести какого-то приличного с виду заплесневевшего фраера, тот мгновенно трехнулся и, крепко схватив молодого Савельева за бейцалы, тихо в ухо сказал обидное:

— Не вор ты, а козолек бесталанный. Блатыкаться тебе еще надо, а не марку гнать, — после чего коленом под зад Тишу из нахала выпер и сам сошел.

Так вот улыбнулась юному Савельеву блатная удача и свела его с Клювом, старым, опытным вором. Был он одним на льдине — блатным, не признававшим воровских понятий. Хотя советский суд объявил его особо опасным рецидивистом, никто из законников с ним не контачил — было западло. Так что жизнь заставляла Клюва держаться маром — быть вором-одиночкой. Работал он как волынщик: затевал ссору с пассажиром в транспорте, разговаривал с ним на пальцах, а потом внезапно добрел и отлезал, успевая прихватить чужой лопатник, а то и часы — квалификация позволяла. Словом, с учителем молодому Савельеву повезло — целый год он бегал полуцветным с паханом.

Оказалось, чтобы стать чистоделом — вором, покупающим удачно, нужно было, по завету самого главного блатаря, «учиться, учиться и учиться». «Если хочешь быть кучером настоящим, не знающим вязало, — не раз говаривал Клюв, улыбаясь всеми своими фиксами, — то вначале, обезьяна, шевели извилинами, а уж потом щипальцами».

Учеником Савельев был прилежным. Скоро он узнал, как полагалось правильно нюхать воздуха и грамотно делать ножницы, чтобы смехач не трехнулся и не случилось нищака, говоря проще, чтобы кража была удачной. Показал ему Клюв и как работают со щукой, и как приготовляют правильно каню, а уж на практике это все Тиша отработал до совершенства. «Ну прямо пацан золотой», — часто приговаривал старый вор, глядя, как ловко мальчонка принимал лопатник и, если была нужда, спускал верха — клал ворованный кошелек в минуту опасности какому-нибудь фраеру ушастому в карман, чтобы потом спокойно его забрать. Научился верхушник и дурки бить — расстегивать сумки, и сидку держать — красть во время посадки, и начинку расписывать — разрезать одежду при краже. И все было бы хорошо, если б однажды не схватился Клюв за сердце и не рухнул бы прямо на натертые каней руки ученика:

— Умираю на боевом посту, как дезертир пятилетки. — Старый вор криво улыбнулся, глаза его начали закатываться. — Хана мне, кранты. А погоняло возьми себе, Чалый, кучер ты… — сказал так и, пуская носом кровь, перекинулся.

С тех пор прошло пять лет. Наступило лето сорок пятого, цвела сирень, наконец-то начали ходить трамваи, и маршрутник Чалый работал теперь с мышью — перезрелой девицей по кличке Букса. Про себя она пела, что сгубила ее тяга к знаниям. Еще до войны рванула она из своей деревни поступать в техникум, но не прошла по конкурсу, из общежития ее поперли, а возвращаться в родные леса было в лом, вот и пришлось Буксе стать долбежкой — жила в общаге с тем, кто кормил и с койки не гнал. Потом она служила сыроежкой в блудилище — делала миньет по-походному солидным, занятым людям, да, видно, нахавалась гормонов на всю оставшуюся жизнь, поэтому, наверное, и вписалась в блатную тему с легкостью. Была она блондинкой среднего роста, с хорошей фигурой и красивыми ногами, губастенькая, зеленоглазая, правда, носик подкачал — курносый больно. Сам Чалый был уже не давешней обезьяной беспонтовой, а фартовым вихером-чистоделом, расчетливым и осторожным. Прежде чем по музыке идти, он нюхал воздуха, лабал фидуцию — составлял план действий и только потом шел в коренную с мышью на колеса. Не уважал он всякие приспособы, типа щупалец или щуки, и даже дурки расписывал — разрезал сумочки — пиской — остро заточенной монетой. Крепко помнил он петюканье Клюва о том, что шуша — карманная кража в толпе — занятие не для фраеров и лажи не терпит.

Одним июльским деньком Чалый с Буксой проснулись на малине поздно. Над городом уже висело душное летнее марево, и прохожие обливались потом. Предыдущий день парочка опухала и набралась бурым медведем изрядно. А кроме того, Букса всю ночь желала «ездить на мотоцикле» и спать Чалому не давала. Откровенно говоря, хоть и долбилась она в своей жизни достаточно, но раскачать ее по-настоящему было непросто. Если бы не шпоры, ни за что Чалый подружку бы не заиграл. Спасибо людям нормальным, что подсказали всобачить в болт не шары, а целлулоидные уши..

Тем временем Букса поправилась разбодяженным шилом и ковырнула из консервной банки американскую сосиску. Чалый же по утрам ничего не хавал кроме паренки, полагая, что вор должен быть злым и голодным. Нынче районному пролетариату выдавали аванс, а значит, блатному надо было быть в хорошей форме.

Щипач обрядился в лепеху разбитую, начищенные мелом матерчатые корды, и на его фоне Букса, надевшая юбку по колено, настоящие фельдиперсовые чулки и прозрачную шифоновую блузку с трофейным ажурным лифчиком, смотрелась волнительно и призывно.

Не доходя метров ста до кольца трамваев у завода имени Котовского, Чалый от Буксы отстал и не спеша проследовал за ней на остановку. Там уже толпился гегемон — первая смена тружеников, получив то, что коммунисты называли деньгами, двигала к дому. Как только железный сарай на колесах подъехал и народ с энтузиазмом попер, Чалый выкупил для разгону кошелек и спустил его содержимое в «погреб» — специальный карман для натыренного. «Пошла мазута», — прошептал он, и лед экспроприации тронулся.

Букса подняла свою хорошенькую ручку, ухватившись за поручень у потолка, и сейчас же взгляды всех обладавших потенцией строителей социализма устремились на выпуклые девичьи соски, туго обтянутые прозрачной тканью. Тем временем Чалый работал с огоньком, пользуясь ширмой — предметом, которым вор обычно прикрывает свою руку во время кражи. В качестве ее он употреблял небольшую книжонку с волнующим названием «Маленьким ленинцам о манифесте дедушки Маркса». Между тем Букса медленно продвигалась по вагону, сопровождаемая плотоядными взглядами коммунистов и беспартийных, а также негодующим шипением тружениц. Следом за ней ловко пробирался Чалый, умудряясь тырить из чердаков и шкаренок, а кроме того, срезать ручники — ручные часы.

Наконец трамвай дернулся и встал. Труженики дружно навалились друг на друга и рванули на выход, в этот момент, выкупив еще один лопатник, Чалый начал бодро сходить. Однако увиденное на остановке ему весьма не понравилось — один из гегемонов, уже успевший врезать по случаю аванса, прижал грязную ладонь с траурной каймой под ногтями к девичьему бедру и что-то горячо шептал Буксе на ухо, другой, оставляя масляные следы на блузке, пытался ухватить ее за талию. Умная девка подняла кипеж, но в меру, тем не менее окружающим было наплевать: кто отвернулся, кто отчалил в сторону. А между тем гегемоны крепко прижали Буксу к зеленому заборчику, на котором висело заблуждение: «Пролетариат — авангард человечества», и стали ее откровенно лапать.

Такого беспредела Чалый не стерпел. Пнув одного из гегемонов в гузно, он с улыбкой попросил:

— Отлезь, дешевка, а то матку выверну.

Фраера опешили, однако интонации не вняли, и один из них попытался наотмашь ударить Чалого в нюх. Тот успел уклониться, но чтобы фраер ушастый прыгал на блатного — это западло. Мгновенно ширмач выхватил жеку, небольшую, острую как бритва финку, и, вонзив ее между ключиц непонятливого труженика, развернул в ране. Секунду спустя он расписал и второго — разрезав полукругом тезево, вывернул требуху наружу — и, схватив оцепеневшую Буксу за руку, что было сил рванул когти.

Стремглав они пробежали проходным двором, пролезли через дыру в заборе и, нырнув в подвал огромного, разрушенного дома, затаились — попробуй-ка теперь их найди.

Глава пятнадцатая

Сколько Чалый себя помнил, отец всегда был у него в авторитете. Еще много лет назад, когда мамахен была жива и они отдыхали всем семейством в Ялте, маленький Тиша с изумлением увидел, что неказистый его родитель без труда смог уделать двухметрового красавца военмора жестоко, кроваво и безо всякой пощады. Позже, как-то глядя на возвратившегося со службы отца, уставшего, в сиреневой коверкотовой гимнастерке с ромбами в петлицах, молодой Савельев внезапно врубился, что тот натурально в законе, только окраса не воровского, а потяжелее мокрушного.

Сам Иван Кузьмич в дела сына обычно не лез, однако в случае нужды какой отмазывал его по мере сил и, накидав затрещин, поучал, что наказуемо не воровство, а неумение. Словом, батор у Чалого был что надо, и проблемы поколений между ними не наблюдалось.

А между тем июль сорок пятого стоял жаркий: в душном воздухе кружился тополиный пух, мокрые от пота лифчики горячими компрессами покоились на женских прелестях. Лежа на диване в отцовской квартире, Чалый скучал отчаянно. Батор куда-то отчалил на неделю по своим чекистским делам, работать в таком мареве было западло, а Букса, сука, заарканила, говорят, какого-то сталинского сокола и выпрыгнула, дешевка позорная, чтоб ей ежа родить против шерсти.

От выкуренной натощак «беломорины» во рту воняло паленым, между лопатками стекал пот. Сделав над собой героическое усилие, Чалый принялся собираться. Заправил белую лелеку с короткими рукавами в широченные шкарята, погреба в которых свисали аж до колен, надел трофейные, на микропоровом ходу, коны-моны и, насыпав в загашник каню, гуляющей походкой выбрался через двор на Старо-Невский.

Канали по раскаленному тротуару счастливые фраера с улыбавшимися бевами, изредка, ревя двиглом, проносилась арба. Смерив презрительным взглядом притулившегося на углу цветняка, Чалый двинул по направлению к бану.

Несмотря на полуденный зной, жизнь вокзальная била ключом. Шатался по бровчину вгретый алик — видимо, в ожидании, когда его помоют; громко воблила, пуская слезу, ворона — хорошо прикинутый грудастый бабец. Заметив в толпе рыжий калган шпана банового Витьки Подсолнуха, Чалый въехал сразу, что это тот постарался. С понтом тряся урабленными телесами, алюсничали богомолы, распаренные вокзальные биксы, невзирая на дневное время, уже кучковались неподалеку от парапета, а местный скворец, внимания на них не обращая, пускал обильные слюни у будки с газированной водой.

И всюду, куда ни плюнь, вошкались сапоги — скалившиеся от радости домовики, жуланы с показухой во всю грудь. Положив глаз на вальяжного полкана, хилявшего под ручку с изенбровой биксой, Чалый в шесть секунд насунул галье у того из чердака. Поплевав, по обычаю, на почин, он засунул бабки поглубже в погреб и принялся неторопливо грабчить — ощупывать карманы высокого дохлого фраера, прикинутого, несмотря на жару, в парусиновый мантель.

Наконец, когда рубаха на спине у Чалого промокла насквозь, а в погребах стала ощущаться приятная тяжесть, он почувствовал, как глист подал свисток, и принялся выбираться из скопища потных человеческих тел. Прыгнув под укоризненным взглядом морковки в отходившую с остановки американку, щипач сподобился насунуть по пути воробышка и спрыгнул под тенистые деревья Лиговки, помнившей еще, наверное, фарт опального чекиста Пантелеева.

Однако славное бандитское прошлое колыбели трех революций Чалому было до фени. Осторожно перебравшись через трамвайные рельсы, он толкнул крашенную еще в довоенные времена дверь рюмочной «Филадельфия». Может быть, благодаря местной буфетчице, бывшей барухе Зинке, у которой для постоянных клиентов всегда имелась пара-другая бубликов, заведение и носило прозвище «Щель под юбкой», а вообще-то, было оно обыкновенной нешухерной малиной, каких в те времена на Лиговке расплодилось во множестве.

Чалого здесь знали хорошо. Миновав обшарпанную рыгаловку, где шелупонь закусывала малинку подводной лодкой, он очутился в просторном кабинете и был сразу же обслужен по высшему разряду.

Сама красавица Зинка — перманентно-завитая, на каждую буферину можно смело по бутылке водки поставить — приволокла белую головку, а к ней тарелку с копченым балагасом и селедочницу, щедро наполненную грязью, поверх которой был положен здоровенный шмат вологи. Привычно открыв банку нежнейшего американского паштета, кормораздатчица нарезала чушкин бушлат жеребейками, а белинского — крупными кусками и, улыбнувшись ласково, отчалила за жареной матроной.

Хавал Чалый не спеша, с водкой, не забывая про жару, был осмотрителен и все время внимательно прислушивался к доносившимся из-за шторы звукам — там, в соседней комнате, с увлечением катали. Хоть и помнил он хорошо стрекот Клюва о том, что настоящий вор обязан идеально биться, но ахтари его не возбуждали совершенно. Жухнув едва ли четверть канновки, щипач дородно замаксал по приговору:

— Зинуля, цвети и пахни.

На улице между тем стало еще жарче. Мокрый как мышь бежал на остановку люмпик в рамах, два лягавых востера, обливаясь потом, волокли начитанную в стельку, толстую — наверняка с глистом — трещину. Выбравшись из люды на тенистую боковую улицу, Чалый принялся забирать вперед влево по направлению к проспекту Двадцать Пятого Октября.

На бывшем Невском шатались толпы народу. Решив было поначалу надыбать себе работенку, щипач вдруг передумал, цвиркнул тягуче и, ломанувшись с ходу в кассу «Титана», поступил, наверное, правильно всех не обнесешь все равно.

В фойе кинотеатра царила приятная прохлада, газировка с грушевым сиропом была ледяной. Слизывая кремовую розу со стаканчика с пломбиром, карманник дождался звонка и занял свою плацкарту.

Культ впечатлял — давали трофейную «Серенаду солнечной долины». Лабал с экрана настоящий джаз, зрительские сердца бились в ритме запрещенного в советской музыке размера четыре четверти, и, слушая прекрасные мелодии Глена Миллера, Чалый внезапно почувствовал раздражение: а мы-то все живем как в парашу обмакнутые, просто фаршмак какой-то.

Запалив чиркалку, он закурил воровскую перохонку ББК, сделал смазь попытавшемуся было возбухнуть фраеру — клюв прикрой, дятел, — и до конца сеанса переживал о забубенной жизни своей. Наконец вспыхнул свет. Несколько утешившись от содержимого лопатника, принятого у голомозого гражданина в липии, Чалый очутился на воздухе.

Заметно посвежело, поднялся ветерок. Глядя с грустью, как встречные двустволки хватают при его порывах подолы своей бязи, карманник вспомнил упругие коленки Буксы — кто теперь берет ее на конус? Впав в распятье, медленно хилял Чалый по главной ленте, однако уже совсем недалеко от Старо-Невского его задумчивость пропала, зато энергично дала о себе знать выпитая в кинотеатре газировка. Чувствуя, что до дому не донести, и действуя по принципу, что пусть страдает совесть, а не мочевой пузырь, щипач нырнул в мрачный двор-колодец и зарулил в первый попавшийся подъезд.

Там царила полутьма, сильно пахло кошками. Как только журчание струи затихло, Чалый усек громкие женские крики, раздавшиеся из дровяного подвала. Он осторожно потянул перекосившуюся дверь, на цыпочках неслышно вошел внутрь и, собственно, ничего особенного не обнаружил.

Два лизуна — рвань дохлая — пытались прокатить на лыжах прикинутую в ситцевое платье кадру, судя по вывеске, не какую-то там барабанную палочку, даже не простячку, а шедевральную чувиху, однако та, громко крича, вертухалась, и процесс несколько затянулся. Фаловать кого-то силой Чалому всегда было поперек горла, и он быстро потянулся за плашкой. В это время один из лохматушников, грязно выругавшись, резким тэрсом бросил свою жертву на землю.

— А ну-ка, фу, парашник, — вор наградил его сильным пенделем и тут же поддал леща другому гуливану, — или хочешь мальчиком пасовать?

— Лидер, — охотники за лохматым сейфом обиделись и начали поднимать хвосты, — мы тебя сейчас самого паровозом отхарим, расконопатим тебе очко, гребень позорный.

Только сказали они это напрасно.

Плашка по-другому еще называется битой и представляет собой массивную металлическую пластинку, прикрепляемую к ладони. С ее помощью легко вышибаются зубы, ломаются челюсти, дробятся ключицы. И, быстро закатав ближайшему из шелупони таро — удар в лобешник правой, карманник жекой, зажатой в левой руке, другому лохматушнику мгновенно расписал рекламу.

И сразу же все кончилось. Как подкошенные, рухнут на землю два тела: одно — в глубоком рауше, с трещиной в черепной кости, другое — скованное сильной болью и непроглядной темнотой в порезанных глазах. Потеряв к грубиянам всякий интерес, Чалый аккуратно вытер малячку пера от крови, загасил его вместе с битой подальше и протянул руку потихоньку поднимавшейся на ноги девице:

— Давай, шевели грудями, линять надо.

— Ты ведь не убил их, правда? — Под глазом у нее набухал впечатляющий бланш, плозия была вся в грязи и ушатана, а эта чудачка еще переживала за шерстяников, едва не вскрывших ее лохматый сейф, — уж не вольтанулась ли она?

— Тебя как зовут-то? — Не выпуская маленькую ладошку из своей руки, Чалый потащил деваху из подвала наружу. Выбравшись на воздух, заметил, что она ничего из себя — стройная, грудастенькая, лет семнадцати.

— Настей зовут, — она тряхнула стриженными а-ля Грета Гарбо волосами, и стало видно, что глаза у нее были озорные, а зубы ровные, — фамилия моя Парфенова. Тружусь подавальщицей на механической макаронной фабрике имени товарища Воровского. В шестом цеху. А все-таки здорово ты им врезал, как в кино, ты боксер, наверное?

— Чалый я. — Вор неожиданно сделался мрачным и потянул свою новую знакомую в направлении Старо-Невского. — А что же ты, Настя Парфенова, шастаешь где ни попадя или целку не жалко, а может, сломали уже?

— Слушай, ты вещи говоришь такие неприличные. — Маленькая ладошка в руке щипача напряглась, а сама подавальщица покраснела. — У подруги я была, а как стала спускаться по лестнице, так эти двое, — она судорожно сглотнула, — и потащили меня в подвал забирать девочесть. Слушай, а мы куда идем-то?

— Да пришли уже, — потянув из кармана ключи, Чалый толкнул дверь подъезда, — хото здесь у меня на втором этаже. — И, взглянув на попутчицу, усмехнулся: — Не дрожи как шира. Вывеску тебе умыть надо, с бязью что-то придумать. — Он потянул порванное у ворота платьишко: — Ну куда ты с такой-то рекламой?

Не отвечая, Настя медленно поднялась за ним по лестнице, лязгнули ригеля двойных дубовых дверей, и, очутившись в просторной прихожей, гостья сдавленно охнула:

— Батюшки. Хорошо хоть завтра мне в вечер.

Она стояла перед огромным, не иначе как реквизированным у проклятых буржуев, овальным зеркалом и, приоткрыв хорошенький рот, смотрела на отражавшуюся в нем стройную деваху в порванном на груди платье, с лиловым факелом под глазом и грязными, расцарапанными в кровь коленками.

— Ничего страшного, фуксом прошла. — Чалый хлопнул дверью ванной, кинул подавальщице полотенце: — Шевелись, цаца, — и двинулся по коридору в самую дальнюю комнату, в которую со дня смерти матери никто не заходил.

Нащупав выключатель, он зажег свет. Скрипнув дверцей старинного платяного шкафа, высмотрел бязь попонтовей — зеленую, с серебряными прибамбасами: «Извиняй, мамахен». В ванной между тем уже весело бежала вода, слышалось женское мурлыканье: «Все выше и выше и выше…»- Осторожно потянув дверь за ручку, Чалый врубился, что эта чудачка даже не соизволила запереться. В образовавшуюся щелку были видны то розовый девичий сосок, то кусочек упругой ягодицы. Внезапно почувствовав, что шкарята сделались ему тесны, Чалый постучался:

— Я не смотрю, — и сходу ломанулся внутрь.

Сразу же раздался пронзительный визг. Подавальщица Парфенова присела, прикрываясь, а щипач повесил материнское платье на крючок:

— Вот, вместо шобонов твоих — в натуре шида, — и, мельком взглянув на округлые Настины плечи, наморщил нос: — Не ори ты, как потерпевшая, я это добро каждый день мацаю.

Наконец журчание струй затихло, дверь ванной хлопнула, и воевавший с примусом Чалый закричал из гостиной:

— Настя, сюда хиляй, — а через секунду в изумлении замер.

Хоть и с бланшем, в строгом шелковом платье с серебряным шитьем, подавальщица Парфенова была неотразима. Она, в свою очередь, тоже застыла неподвижно, с широко открытыми глазами — такое она видела только в музее. На стенах чекистской обители висели разнообразные картины в массивных золоченых рамах, в углу махали маятником напольные часы работы аглицкой, а на подставах из черного дерева стояли тяжеленные бронзовые вазы. Заметив, что на обстановку обращают внимания больше, чем на него самого, Чалый обиделся:

— Хорош по сторонам зырить, хавать давай.

— Как хорошо здесь у тебя. — Настины щеки разрумянились, а щипач тем временем замутил композитора, открыл второй фронт и, щедро сыпанув жамаги на тарелку, принялся открывать бутылку трофейного портвейна:

— Смотри какой антрамент, не марганцовка какая-нибудь.

Скоро выяснилось, что новая знакомая Чалого была девушкой простой и неизбалованной. Родители ее, оказывается, жили в деревне, а сама она — в осточертевшей хуже горькой редьки фабричной общаге. Больше всего на свете хотелось ей походить на Любовь Орлову — быть такой же красивой и знаменитой.

Выпили вина, затем ополовинили бутылку не какой-нибудь там, а французской карболки и как-то незаметно перешли к поцелуям. Долго катались по дивану, кусая друг друга за губы, нежно встречались языками, однако по-настоящему Настя не давалась — ускользала проворной змейкой. Наконец Чалому это надоело. Слегка стиснув пальцы на нежном девичьем горле, он немного подождал и забросил подол партнерше на голову. Задыхаясь, Настя бессильно вытянулась, а щипач, времени не теряя, быстро сдернул с ее бедер немудреное бельишко. Раздвинув коленями ослабевшие ноги девушки, он мощно вкатил мотоцикл в ее распростертое тело.

Ответом был долгий, мучительный крик — не просто, видно, расставаться с целкой на шпорах, а вскоре и сам Чалый, когда захорошело ему, громко застонал. Что ни говори, но отловить аргон на шедевральной кадре гораздо приятнее, чем с биксой какой-нибудь.

Громко всплакнула Настюха, потом допили коньячок, а ночью, когда щипач, освободившись от объятий подавальщицы, направился в сортир, под ноги ему попалось что-то на ощупь шелковистое. Это было замаранное кровью, измятое материнское платье.

Глава шестнадцатая

Гинеколог Мендель Додикович Зисман был лыс, кривоног и брюхат, а Катю Бондаренко знал давно, еще по первому ее аборту. Хотя в жизни ему повезло не очень — друзья уехали, супруга оказалась стервой, а ударная вахта у главной женской прелести на корню загубила потенцию, — эскулап был дядькой общительным и смотрел в будущее с надеждой на лучшее. Потому как знал твердо, что хуже уже быть не могло, некуда было.

Когда за окнами вякнула сигнализация «пятерки», гинеколог посмотрел на часы, хмыкнул одобрительно и заявившейся в кабинет Кате весело подмигнул:

— Ну-с, барышня, с чем пожаловали?

— Все с тем же самым, доктор. — Она непроизвольно дотронулась ладошкой до лобка и, криво улыбнувшись, принялась расстегивать пиджачок. — Похоже, Мендель Додикович, залетела я доблестно.

— О да, женщины имеют обыкновение беременеть, — эскулап согласно кивнул лысым черепом, — хотя в вашем случае это весьма проблематично. Легче демократам миновать переходный период, чем сперматозоидам вашу спираль, поверьте, она восхитительна. Так когда, говорите, последний раз были месячные?

— Задержка недели две. — Пожав плечами, Катя сняла пиджачок и аккуратно повесила на вешалку, а гинеколог что-то чирканул в журнале и бодро направился к раковине:

— Что, собственно, гадать, давайте-ка мы на вас посмотрим. Если что, в шесть секунд отсосем. Прошу.

Он приглашающе мотнул тройными брылями в сторону известного каждой женщине сооружения. Стянув колготки с трусиками, Катя взгромоздилась на мрачно блестевшее никелем, весьма походившее на средневековое орудие пытки гинекологическое кресло.

— Гм, очень интересно. — Одетые в резину пальцы эскулапа глубоко залезли в ее тело, уверенно коснулись самого сокровенного, и лицо Зисмана вытянулось. — Ах, чтобы мне так жить, чем, спрашивается, вы, Катерина, занимаетесь? Спирали и след простыл, а беременность — недель восемнадцать, не меньше!

— Что? — Бондаренко рывком скинула ноги с подставок и, сощурившись, уставилась гинекологу в глаза. — Мендель Додикович, этого быть не может, я еще умом не тронулась.

— Чего не может быть, дорогая вы моя? — Улыбнувшись, тот принялся смачно стягивать перчатки. — Как говаривал один бородатый сифилитик, факты — вещь упрямая. В матке у вас теперь находится не спираль, а восемнадцатинедельный плод. Ну-ка, пойдемте.

Едва дав пациентке одеться, он потащил ее вдоль по коридору на УЗИ. Уставившись на зеленый экран монитора, гинеколог вскоре довольно ткнул в него пальцем:

— Все правильно, вот он, результат любви — почти пятимесячный, и, вторично улыбнувшись, погрозил пальчиком: — Что-то, Катерина, вы напутали, бывает^

Сидевшая рядом медсестра подтвердила с важностью:

— Еще как бывает.

Этого будущая мать не вынесла — она разрыдалась.

— Ну полно, милая. — Зисман дружески похлопал ее по плечику, а уже у себя в кабинете долго вещал, что высшее благо в жизни — это дети, что была Бондаренко для этого счастья в самом соку, а вот о том, чтобы сделать аборт на таком сроке, даже не заикнулся, гад лысый.

В машине страдалица опять пустила слезу — жизнь ее дала трещину, всю дорогу жутко себя жалела, а когда появилась наконец на службе чуть живая, с красным носом и глазами, как у кролика, Игорь Васильевич Чох молча затащил ее в свой кабинет и сразу налил полстакана «мартеля»:

— Давай, Катерина Викторовна, только залпом.

Вот тут-то и случилось сложное психическое действие, называемое излитием наболевшей женской души. С обильным слезоорошением мужской жилетки, с подробным описанием извивов личной жизни. Дождавшись наконец окончания монолога, доктор наук налил и себе:

— А на то, что выкопала из архивов эта ваша подруга-гепеушница, взглянуть возможно?

— Вот. — Все еще дрожавшими пальцами Катя расстегнула свой дорожный кейс фирмы «Самсонайт» и плюхнула пачку ксерокопий на стол. — Вы простите меня, Игорь Васильевич, я просто беременная дура-истеричка.

Она попыталась улыбнуться, но получилось как-то жалко. Налив подчиненной еще на дорожку, Чох отправил ее на таксомоторе домой — отдыхать. А сам сидел некоторое время неподвижно, пытаясь осмыслить эмоционально-сбивчивый Катин рассказ, особенно в части, касающейся ее скоротечной беременности. Без сомнения, была она девушкой многоопытной и, владея вопросом регулирования деторождения в совершенстве, наверняка не стала бы тянуть с абортом четыре месяца.

В чем же тогда дело? Какая-то еще туманная, до конца не оформившаяся мысль заставила Игоря Васильевича устремиться к компьютеру. Вытащив из памяти файл, озаглавленный «Теория Альберта Вейника», он терпеливо принялся ждать конца распечатки.

И не напрасно. Оказывается, в свете новой теории Вселенной, созданной теплофизиком Вейником, время — это реальная индивидуальная характеристика любого материального объекта подобно другим физическим параметрам. Что касается человека, то он излучает и поглощает хрональное поле, которое регулирует темп происходящих в его организме процессов. Так, опыт подсказывает, что в течение сна они замедляются, а во время стрессовых ситуаций ход времени ускоряется. В частности, есть показания чудом оставшегося в живых фронтовика, рядом с которым разорвалась вражеская бомба. Солдат отчетливо видел, как по корпусу фугаса медленно поползли трещины, а затем из них начала вытекать раскаленная лава взрыва, то есть его личное время ускорилось в тысячи раз.

Однако бывает, что иногда хрональный механизм дает осечки. Так, например, в Шанхае у совершенно здоровых родителей родился мальчик, который начал стариться в годовалом возрасте: у него появились морщины на лице, стали выпадать волосы и зубы. Когда ему было шесть лет, он имел рост семьдесят сантиметров, а весил всего пять килограммов. Его родная сестра умерла в возрасте девяти лет дряхлой старухой. Всего же в мире известно более двухсот подобных случаев.

«Интересно все это, — доктор Чох убрал распечатку в ящик стола и потянулся к электрочайнику, — но только в плане теоретическом. А вот что повлияло все-таки на хрональное поле в гениталиях Катерины Викторовны Бондаренко — вот в чем вопрос! Уж не тот ли мужской орган, который частенько бывал в них и принадлежал загадочному господину Савельеву? Вот где надо искать!» Заварив большую чашку крепкого чая, Игорь Васильевич плеснул в него коньячку и, отхлебнув, принялся ворошить принесенные Катей ксерокопии.

— Ну, здорово, брат, здорово. Раздевайся, давай проходи. Ого, холодненькая, сразу видно, в багажнике лежала, лишней не будет. Присаживайся. Люська такой плов задвинула куриный, не оторваться.

— Как житуха-то у тебя, борец с преступностью? Папаху получил?

— Хрена с два, в майорах бы не оказаться. Теперь времена такие, что и не заметишь, как звезды раком встанут. Ну а тебя я о жизни спрашивать не буду — книженция твоя новая у всех на слуху, говорят, бестселлер российский. Ну что, литератор, за встречу?

— Ух, хорошо пошла, проклятая, недаром «Черной смертью» называется. А помнишь «Столичную» по три шестьдесят две за флакон, так все равно та лучше была, помягче.

— Э, не люблю я все эти разговоры о том, что было, — все равно его уже нет. Ты вспомни еще колбасу по два рубля, хлеб по четырнадцать копеек, «Жигули» по шесть тысяч, да не забудь только про дерьмо, которого тоже хватало. Правда, сейчас его столько, что, наверное, вообще уже не отмоемся.

— Слушай-ка, плов действительно качественный. Повезло тебе с хранительницей очага — умница и красавица, редкое по нынешним временам сочетание.

— Да брось ты, будто сам не знаешь, что все бабы в первую очередь суки и уж только во вторую — подруги жизни. Давай-ка лучше выпьем за мужскую дружбу, вот так, до дна. Уф, на, огурчиком осади, маманя моя солила. Что, вкусно, хрустит? То-то, старинный рецепт, деревенский. А ты о чем сейчас сочиняешь-то, если не секрет, конечно — опять фигня мистическая какая-нибудь?

— Нет, жила иссякла. Начал писать сагу о депутатском корпусе, однако сразу возник вопрос: кто такте воры в законе? Ну, давай за папаху твою, чтоб была она генеральской.

— Ну, будем! А что, другой-то темы не нашлось у тебя, кроме как об этом дерьме? Да нет, я не воров имею в виду. Знаешь, пятнадцать лет изучаю их мир, и хорошо, если только сейчас начинаю кое-что понимать. Ни в одной… вот колбаски возьми, сырокопченая… другой стране ничего подобного братству наших воров в законе не найдешь. А почему, спрашивается? Во всем виновата история российская — страшная, трагичная и кровавая. Это ведь чисто наше национальное явление, когда целая социальная группа ставит себя вне государства и общества, я имею в виду клан воров в законе. А история его напрямую связана с борьбой государства за правопорядок. Не случайно значимость и влияние воров становится особо ощутимым в периоды кризисов и переходных периодов. Ну, давай за тебя, литератор, чтоб писалось легче. Так вот, первые законники, отдаленно напоминавшие блатарей, появились из среды карманников в двадцатых годах сразу после Гражданской войны. Их группы отличались организованностью и координированностью, они обменивались опытом, распределяли сферы влияния, и именно среди них впервые зародилось крепкое воровское братство. Взаимовыручка, материальная поддержка и другие формы корпоративности помогли преступникам-профессионалам эффективно противостоять давлению государства как в условиях свободы, так и в местах заключения. Образовав достаточно мощный клан, воры в законе не только решили задачи самозащиты, но постепенно подчинили себе другие преступные образования. Они придерживались жестких традиций и норм поведения, а для желающих попасть в их ряды предъявляли достаточно суровые требования. Так, правильный вор не должен был иметь никакой собственности, жениться и заводить семью, получать образование, торговать или работать. Законники ни при каких обстоятельствах не должны были трудиться на государственных предприятиях, состоять в партии и служить в армии. Давай-ка, брат, селедочку откроем. Так, не залом, конечно, но пахнет сносно. Как говорится, чтобы сдохли наши враги. Ну, пустую-то не ставь на стол, литератор, мать твою за ногу, примета хреновая. Лучше холодильник открой, ага, нашел? Давай-ка ее, родимую, сюда. Ну, на чем мы остановились? А, теперь самое интересное начинается. Вспомним славную историю родины нашей. Не хочешь? Лучше выпить? Нет, подожди. Кто строил на этой родине социализм? Рабочие? Нет! Крестьяне? Черта с два! Может быть, коммунисты? Чушь собачья, ничего они не умеют! А, догадался, правильно — зеки. Вся страна была опутана колючей проволокой, а безгласные рабы двадцатого века строили — задаром, заметь, — города, заводы, добывали уголь и прокладывали дороги. Многомиллионная армия ГУЛАГа контролировалась и охранялась самой мощной в мире карательной машиной ВЧК-ГПУ-НКВД. Однако и она была не всесильна. Ладно, вспомним старый морской тост — чтобы хрен стоял и деньги были. Ура! Слушай, литератор, дальше. В темных бараках, тесных камерах заключенные оставались без контроля и должного надзора. Поэтому сталинский ГУЛАГ, куда попадали не столько уголовники, сколько инакомыслящие, способные к организованному сопротивлению, нуждался в дополнительном управлении изнутри. И вот в недрах спецслужб возник план использования для этих целей неформальных лидеров — вожаков уголовной среды. О выполнении такой высокой политической миссии сами воры в законе догадывались едва ли. Вероятно, не подозревали об этом и рядовые сотрудники в лице охранников, оперсостава и начальников лагерей. Все было рассчитано тонко созданная надстройка уголовной среды использовалась в соответствии с задачами текущего момента. Не случайно, когда после смерти Сталина началось резкое сокращение лагерей и разрушение ГУЛАГа, законники подверглись массовым гонениям и почти полному уничтожению. Ну-ка, хлеба с маслом поешь, да потолще намажь, ты, литератор фигов, совсем пить разучился. Нет? Тогда давай, будь здоров. Сейчас доскажу. Ну а изменение воровских законов во многом объяснялось положением в стране. Кодекс чести законников действовал в неизменном виде до конца тридцатых годов. Война и ужесточение режима содержания в лагерях поколебали некоторые незыблемые понятия. Так, часть воров пошла на войну, других вынудила взяться за кирку лагерная администрация, третьих не устраивали завышенные требования и аскетизм. Число идейных правильных воров становилось все меньше. Появились термины, означавшие степень отступничества от основного закона: «поляки» — работавшие в зонах на всех должностях и занимавшиеся постыдной спекуляцией, «гнутые» — не выдержавшие давления администрации и изменившие воровским принципам, «ссученные» — сотрудничавшие с лагерным начальством, «автоматчики» — воевавшие на фронте, «одни на льдине» — не признававшие никаких законов. Однако самый сокрушительный удар был нанесен законникам в связи с разоблачением культа личности и проведением массовых реабилитаций. Государству, сократившему число заключенных, нужно было что-то делать с их поводырями. В этот период использовалась хорошо зарекомендовавшая себя в сталинские времена традиция так называемого публичного покаяния, только теперь самобичеванием и раскаянием должны были заниматься матерые уголовники. Публичный отказ от своих преступных званий мог помочь вору выжить, участь других была незавидна. Специальные колонии теперь создавались для уголовной элиты. Наиболее стойкие последователи воровских законов оказывались в них и режимных тюрьмах, где многие из них гибли, не желая идти на компромисс. Появились «прошляки» и «развенчанные» из-за своего отступничества воры, а к началу шестидесятых годов в местах лишения свободы осталось не больше трех процентов некогда их могучего клана. Что значит не можешь больше? Ты мужик? Тогда пей. Ну, будь здоров, не кашляй. Дальше что? А ни хрена хорошего — говорить об этом я не хочу, боюсь, вытошнит. Ты телевизор включи — и поймешь все сразу. А, тебя уже? Ну, давай, давай, литератор, только мимо не вздумай наблевать. А то ведь ерэра хоминум эст — человеку свойственно ошибаться.

Глава семнадцатая

К вечеру клев прекратился, как отрезало. Вытащив из парной воды крючок с нетронутым червем, Чалый посмотрел на отца:

— Батор, нищак. Масть не канает, рыбенции все заныкались, может, и нам пера на хату? — а сам при этом кивнул в сторону берега, где виднелся сложенный из еловых лап шалашик.

— Ветрено будет завтра. — Согласно кивнув головой, Иван Кузьмич не отрывал слезившихся глаз от лучей закатного солнца, садившегося в багровые облака. — Опять, Тихон, по фене ботаешь, музыкант хренов. Неужели не надоело?

— Не плети восьмерины, батя. — Чалый опустил на сонную поверхность озера весла и, скрипя уключинами, принялся грести к берегу. — За червонец чалки так насобачишься, что сразу обшаркаться не светит. Если что, не бери в голову.

Молча Иван Кузьмич перевел взгляд на сына, во всю голую грудь которого был наколот воровской крест с голой, распятой на нем бабой и, далеко сплюнув в воду, вздохнул: «Вот уж точно, горбатого могила исправит».

Между тем под днищем зашуршало, лодка мягко уткнулась носом в мокрый песок. Шлепая босыми ногами по мелководью, Чалый выволок ее на берег подальше — чтобы волной не унесло.

Вечер был теплый. Отбиваясь от вьющейся столбом мошкары, рыбаки первым делом запалили костер, а когда огонь разгорелся, подложили в него лапника — для дымовухи. Потом занялись приготовлением ухи.

Пока Чалый возился с картошкой и луком, родитель его на первый заход отобрал рыбешек помельче, определил их в марлю и, опустив мешочек в котелок с холодной водой, начал дожидаться появления пены. Главное, вовремя ее снять, здесь всей ухи основа. Вытащив из варева мелюзгу, Иван Кузьмич закинул плотвичек посолиднее, добавил перца и лаврового листа, однако с овощами пока не торопился. От котелка уже вкусно пахло, рыбаки глотали слюну, и процесс вскоре перешел в свою заключительную стадию. В бульон были положены подлещики, щедро накрошен четвертинками картофель, само же варево круто посолено. Зачерпнув уху деревянной ложкой, Иван Кузьмич обернулся к сыну:

— Посмотри, не утонула она там?

Среди прибрежных камышей еще с утра томилась емкость с прозрачной как слеза влагой. Подкинув бутылку в воздух, Чалый ловко поймал ее за своей спиной:

— Жива, родимая.

Вытащили хлеб, нарезали сало, и, плеснув под жабры, принялись хлебать уху — настоящую тройную, деревянными ложками, до отвалу. Тем временем, ненадолго высветив на глади озера багровую дорожку, солнце исчезло за горизонтом. Совершенно незаметно опустилась августовская ночь. Где-то неподалеку заухал филин, в камышах громко отозвались лягушки. Придвинувшись поближе к ослабевшему костру, Чалый уставился на огненные сполохи:

— Все-таки зник — это мазево.

Разговора не поддержав, Иван Кузьмич снял чайник с углей и, плесканув в кружку, протянул сыну:

— Меня послушай. Говорю только раз.

Не торопясь, он вытащил серебряный портсигар с гравировкой: «И. К. Савельеву на память от руководства ОГПУ», раздул уголек и, окутавшись дымом «Казбека», придвинулся к Чалому:

— Годов мне вдвое поболе, чем тебе, отец я твой, а кроме того, — на секунду он замолчал и глубоко затянулся, — крови на мне как воды в озере этом, так что имею право.

Где-то в камышах плеснула щука, ночной ветерок прошелестел в верхушках сосен. Иван Кузьмич выщелкнул недокуренную папиросу в костер:

— Вот ты вор, всю жизнь живешь по законам своим и уверен, что с государством, то есть коммунистами, ничего общего не имеешь — не воевал, не работал, в партии не состоял. Однако все не так просто. — Он глянул на неподвижно сидевшего Чалого, налил в кружку чаю и глотнул. — Преступность была пущена на самотек только до конца двадцатых, пока государство слабо было. Уже к началу тридцатых годов уголовники были не способны конкурировать с мощной машиной подавления, и тот, кто не смог приспособиться, был раздавлен. Вооруженные банды жиганов, уркаганов и бывших никоим образом советскую власть не устраивали и в результате спровоцированной ОГПУ войны образовали в конце концов группировку воров в законе, весьма для коммунистов полезную. В стране шли массовые репрессии, и для оказания давления на политзеков использовались блатари, которые на зонах имели привилегии и о своем высоком предназначении даже не подозревали.

— Что-то, батор, не врубился я. — Чалый привстал и заглянул Ивану Кузьмичу в самые зрачки. — Выходит, помидоры держали нас за фраеров и пахановали за наш счет?

— Конечно, сынок, — отставной чекист неожиданно рассмеялся так зло, что вор даже поежился, — но они имеют на это право. Самая тяжеловесная масть — это коммунисты. Ты не представляешь себе, какая сила теперь у них в руках и сколько людей они для этого замокрили — миллионы. А разговор я затеял этот вот к чему. — Иван Кузьмич снова щелкнул портсигаром и потянулся за угольком. — В Союзе задули новые ветры, началась реабилитация. Эта жопа с ушами, которую Иосиф, говорят, в политбюро заставлял выкаблучивать гопака, решила править не только кнутом, но и пряником — разрушает ГУЛАГ и выпускает политзеков на свободу. А это означает, что погонять ему уже будет некого, и воры в законе ему станут не нужны. Поверь мне, сын, — голос его внезапно дрогнул, — уж я-то на этом собаку съел, и пары лет не пройдет, как все вы сгниете в спецах или порвете друг другу глотки. И так вон что у вас творится — суки, челюскинцы, автоматчики, режете на ремни друг друга.

— Да, батор, нарисовал ты ригу. — Чалый даже сгорбился как-то. — Я ведь идейный вор, не поляк какой-нибудь, опять-таки казна на мне, общак.

— Я, Тихон, тебе советов не даю, — папироса красным светлячком полетела в воду, и Иван Кузьмич поднялся, — сам думай. Не забудь только, что Настя ждала тебя все это время, а Ксюхе уже пятнадцать — забегала тут на днях, совсем невеста.

Сказал и, накрывшись ватником, вскоре захрапел в шалаше. Чалому же не спалось: лежа у потухшего костра, он долго щурился на яркие ночные звезды, совсем такие же, как те, что были наколоты у него на ключицах.

— Прошу, господа, внимания. По старинной финской легенде, многие пытались построить на невских берегах город, но духи земли противились, и строения уходили в болото. Только богатырю Петру Первому удалось воздвигнуть на топких ижорских землях северную столицу, и в честь этого по его личному повелению на триумфальных воротах Петропавловской крепости был вырезан барельеф. Он изображает низвержение вознесшегося в небо с помощью нечистой силы волхва-язычника Савла…

(На экскурсии)

Низкие грозовые тучи почти касались верхов еловника, скудно произраставшего по краю Васильевских болот. С моря наползал промозглой стеной туман, а мокрый, пронизывающий ветер рвал гнилую солому с крыш и, задувая в зипуны, пробирал душу русскую до самого нутра.

Вон сколько народу ото всех концов земли российской пригнал в Ижорию его величество князь-кесарь Ромодановский — подкопщиков, плотников, дроворубов, почитай, тыщ пятьдесят зараз. Не по доброй воле, а по царскому повеленью принесла их на самый край земли нелегкая — у черта на рогах строить престольный град Питербурх. Одних, чтобы не подались в бега, ковали в железо, иных насмерть засекали у верстовых столбов усатые, как коты, драгуны в лягушачьих кафтанах, и всюду — голод, язва и стон людской. А ежели кто от сердца, да по скудоумию, или, может, просто по пьяному делу говаривал противное, то с криком «слово и дело» волокли его в Тайную канцелярию. Слава тебе Господи, если просто рубили голову.

Не всем везло так-то — все больше подымали на дыбу, палили спереди березовыми вениками, а то могли запросто и на кол железный посадить, Никола Угодник, спаси-сохрани. Сновали повсюду фискалы с доносчиками, громыхали по разбитым дорогам полные колодников телеги. А может, и взаправду возвестил раскольный отец Варлаам, что царь Петр суть антихрист и жидовен из колена данова?

Ох, лихое место это, земля Ингерманландская! Испокон веков здесь окромя карелов-душегубцев и не прижился никто, вон сколько озорует их по окрестным чащобам, а нашему-то чертушке державному засвербило не куда-нибудь, а прямо сюда — к бесу в лапы. Видать, в самом деле опоили его чем-то проклятые немцы в дьявольской слободе своей.

Между тем, смотри-ка ты, сильный ветер разогнал так и не пролившиеся дождем тучи, на небо выкатилось тусклое утреннее солнце. Глянув на его лучи, багряно пробивавшиеся сквозь щелястые стены барака, Иван Худоба перекрестил раззявленный в зевоте рот:

— Прости, Господи, видать, утренний барабан скоро.

Как в воду глядел. Тут же раскатисто бухнула пушка на крепостном валу, загрохотали барабаны, и рябой солдат в перевязи, что всю ночь выхаживал у дверей, закричал, как на пожаре:

— Подъем.

Зашевелился, почесываясь спросонья, запаршивевший на царской службе народ, кряхтя, начал выползать из-под набросанного на нары тряпья. Вскорости перед местами отхожими образовалось столпотворение. А многие животами скорбные, не стерпев нужды, выбегали наружу, справлять ее где придется.

У длинных бревенчатых бараков уже дымились котлы, в которых грозные усатые унтеры мешали истово варево, на запах и вкус зело тошнотное. Однако, помня о «слове и деле», дули на ложку и хлебали молча, упаси, Богородица, охаять кормление-то государево — язык с корнем вырвут.

— Оглядывайся, страдничий сын. — Уже с утра полупьяный десятский сурово сдвинул клочковатые брови, и Иван Худоба чашку с варевом непотребным отставил в сторону. — Хорош задарма отираться в тепле, на порубку собирай свою ватагу.

А какого рожна, спрашивается, собирать-то? Вот они, пособники, все тут, рядом, на соседних нарах: Митяй Грач с сыном, Артем Заяц, Никола Вислый да братья Рваные — как ни есть земляки орловцы, в войлочных гречушниках да армяках, подпоясанных лыком. Вместе, чай, еще по весне перли сюда лесными тропами строить на болотине Чертоград, чтобы быть ему пусту. Как бы теперь здесь и окочуриться не пришлось.

Не дохлебав, обулись поладнее, сунули топоры за опоясья и во главе с десятским тронулись, а чтобы греха какого не вышло, позади общества притулился служивый — при шпаге, в мятом зеленом мундире, с ликом усатым и зверообразным.

Несмотря на солнце, день был весьма свеж, близились, видать, звонкие утренники, а там, глядишь, и до зимы рукой подать — неласковой, с морозами да метелями.

Невесело было как-то на невских берегах, неуютно. Черные воды бились о бревенчатые набережные, ветер с моря разводил волну, и, шлепая по мокрым доскам, проложенным поперек бесчисленных луж, орловцы вдруг враз закрестились. С полсотни, почитай, народу, забравшись в стылую воду по пояс, вбивали сваи для устройства пристани, слышался надрывный кашель, а иные, застудив нутро, делали под себя. Зрелище с берега было тягостное — понятно, что месяц такой работы, и можно запросто отправиться к угодникам.

«Господи, счастье-то какое, что дроворубы мы». — Следом за десятским орловские вышли на Большую Невскую, где затевалась стройка великая — повсюду груды кирпичей, песка кучи, бунты леса, а уж народищу-то… Стук топоров, смрад деготный и громоподобный лай десятских по-черному, по-матерному, до печенок.

В самом конце першпективы, там, где северный ветер шумел в раскидистых лапах еловых, уже собралось порубщиков изрядно — запаршивевших, цинготных, бороды, почитай, с покрова не чесаны, — слово одно, Россея немытая. А дожидались всем обществом архитектора-латинянина, и тот пожаловал наконец — одетый не по-нашему, в накладных волосьях девки неизвестно какой, а в зубах у него дымилась трубка с богомерзким зельем, суть травой никоцианой, нарочно разводимой в неметчине для прельщения народа православного.

Засобачились негромко десятские, выкатив глаза, служивые взяли на караул, а ученый нехристь с бережением развернул свиток плана, пополоскав кружевной манжетой, наметил направление просеки и убрался, изгадив утреннюю свежесть дьявольским смрадом табачным.

И пошла работа. Орловцы в рубке были злые — поддернув правое рукавище, поплевали в ладони и айда махать топорами, только пахучие смоляные щепки полетели во все стороны. Прощально шелестя верхушками, валились на мох столетние сосны. Где-то в стороне матерно лаялся десятский. К полудню Иван Худоба со своими вышел на поляну, похожую более на проплешину чертову в лесной чащобе.

Посередь ее огромным яйцом угнездился черный валун-камень, на четверть, поди, в землю врос, а из-под него сочилась малой струйкой влага, застаиваясь зловонной лужей и цветом напоминая кровь человеческую.

— Матерь Божья, святые угодники! — Никола Вислый встал как вкопанный и истово осенил себя крестом. — Ты гля, ни одной птицы вокруг, дерева сплошь сухостойны да кривобоки, а земля, — он внезапно низко наклонил голову и прищурился, — будто адским огнем палена. Вишь, как запеклась коростой-то.

— А воняет сколь мерзопакостно. — Артем Заяц, также перекрестившись, сплюнул. В это время раздался треск сучьев под начальственными сапожищами.

— Чего испужались, скаредники? — Успевший, видимо, не раз приложиться к фляге десятский раздвинул в пакостной ухмылке усищи. — Сие есть волховство лопарское, суть священный камень, сиречь сейд. Ходил тут у меня один карел-колодник, много чего брехал, — он вдруг хлопнул себя ладонями по ляжкам и раскатился громким хохотом, — пока не издох, конечно! Однако мы люди государевы, — смех внезапно прервался, — шведа побили, а уж на пакость-то чухонскую нам нассать.

В подтверждение своих слов десятский сыто рыгнул и, загребая сапожищами, двинулся через поляну к камню, рядом с которым, покачиваясь, принялся справлять малую нужду.

— Виват! — Он наконец-таки застегнул штаны, сплюнул тягуче, аккурат в зловонную красноту лужи, и вдруг повалился в кровавую воду следом за харкотиной своей.

— О Господи, свят, свят… — Орловцы принялись как один креститься, а десятник между тем извернулся и медленно, линялым ужом, пополз с поляны прочь, но саженей, почитай, за десяток от опушки замер бессильно — вытянулся.

— Нут-ко, пособите, обчество! — Дав вкруг чертовой поляны кругаля, Иван Худоба первым кинулся начальство вызволять — чай, живая душа, христианская.

Навалившись сообща, выволокли разом, да, видно, пупы надрывали зря — не жилец был десятский. Покуда перли его, весь свой мундир изблевал кроваво, возопив дурным голосом, будто кликуша, а как затих, выкатился у него язык — распухший, багровый, похожий на шмат гнилого мяса.

— Прими, Господи, душу раба твоего грешного… — Охнув, орловцы начали креститься, и внезапно будто темное что накатилось на них.

Перед глазами замельтешили чьи-то хари бесовские, а на душе сделалось так муторно, что изругался Иван Худоба по-черному да по-матерному и в сердцах вогнал топор до половины острия в сосну.

— Эх, обчество. Как бы не пришлось из-за окаянного этого попасть в Преображенский-то приказ — дело не шутейное, десятский преставился. А с дыбы что хошь покажешь и гля — обдерут кнутом до костей да на вечную каторгу. Так жить далее я не согласный, лучше с кистенем на дорогу.

— Истинно, истинно… — Братья Рваные перехватили топорища половчее и, не сговариваясь, начали коситься на дымок от кострища, разложенного в сторонке для сугреву служивым.

Ей-богу, лесовину в сто разов завалить труднее, нежели человека угробить. Сверканула отточенная сталь, булькнуло, и из голов караульщиков, разваленных надвое, поперла жижа тягучая, похожая на холодец.

Орловцев же с тех пор и след простыл. Сказывали, будто бы порядком годов спустя изрядно видели их на новгородской дороге — на конях, о саблях, озорующих. А чертов камень тоже вскоре с глаз пропал — подкопали его да и зарыли в глубокой ямине, лужу зловонную засыпали, а на поляне кто-то из людей государевых задвинул себе хоромы на аглицкий манер. Так что пакость чухонскую поминай как звали.

Глава восемнадцатая

Сентябрьские вечера были уже по-зимнему холодны. Может быть, поэтому трое вылезших из таксомотора мужчин двинулись по Суворовскому быстрым, размашистым шагом, глубоко засунув татуированные руки в карманы пальто. На Первой Советской они свернули налево, пересекли трамвайные пути и, двинувшись вдоль спящих домов, углубились вскоре в грязный проходной двор.

— Харе, попали в цвет. — Шагавший первым высокий широкоплечий мужчина в плевке — кепке-восьмиклинке — остановился у входа в подъезд. — Рыгун — на атмас, Выдра — со мной.

Бритый шилом малыга остался внизу, а амбал вместе со шкилеватым шарпаком принялся медленно подниматься по лестнице, освещая дорогу желтым лучом фонарика. Наконец кружочек света уперся в дверь на втором этаже, и тот, кого называли Выдрой, презрительно ощерившись, положил глаз на скважину замка:

— Балек лажовый, подгони-ка фильду, Глот.

Мгновенно широкоплечий распахнул пальто, выудил с пояса трехзубую отмычку, и скоро нутряк был отмочен. Еще через минуту, заскрипев, подалась вторая дверь. Щелкнула волчья пасть, перекусывая соплю, и амбал наклонился в лестничный пролет:

— Эва, Рыгун, по железке все.

Подождав, пока бритый шилом неслышно поднимется, незваные гости лукнулись в хавиру и, замерев, нюхнули воздуха.

В квартире стояла тишина, только мелодично журчала вода в сортире, да из первой по коридору комнаты доносился сочный, с переливами, храп. Дверь в нее была не заперта. Уперев луч фонарика в урабленную вывеску спавшего на спине бабая, Глот врубился сразу, что это был корынец Чалого.

— Рыгун, заглуши-ка у плесени движок. — Он повернулся к бритому шилом, в руке у того сверкнула приблуда, и храп мгновенно прервался.

— Глушняк. — Глот с одобрением посмотрел на неподвижное тело и смачно цвиркнул. — Двинули, хорош падлу батистовому ухо давить.

Они осторожно открыли дверь в комнату, где спали Чалый с Настей. Пакостно ощерившись, Рыгун потянул из кармана штоф:

— Сейчас, кореша, потешимся.

Он на цырлах приблизился к кровати и, резко махнув зажатой в руке свинцовой битой, принялся сноровисто разматывать свернутую кольцами змею.

В себя Чалый пришел от страшной головной боли — она раздирала мозг на тысячи раскаленных осколков. Чувствуя, как скованный спазмом желудок упирается в горло, он попытался пошевелиться и сразу же понял, что крепко связан и распят на кровати. В тщетной попытке освободиться Чалый напряг мышцы, рванулся и, повернув голову направо, вдруг бешено закричал.

Он увидел Настю. Совершенно голая, с заткнутым ртом, она извивалась на столе, связанная так, что ее высоко поднятые ноги коленями касались плеч, а руки обнимали бедра.

— А вот и Чалый оклемался. — Крепко обхватив Настю за ягодицы, Глот навалился на нее и ритмично двигал поджарым задом. — Кайфовая у тебя хабала, королек в натуре. — На секунду он остановился и, ощерившись, с силой ущипнул женщину за сосок. — Торчит, сучара, по-черному, когда жарят ее в шоколадницу, плывет в шесть секунд.

Истошно заорав, Чалый рванулся так, что веревки врезались до крови в тело, но сразу подскочил Рыгун и с такой силой ударил распятого битой в живот, что его вытошнило.

— Выпрыгнуть надумал, сука, завязать, — свирепея, бритый шилом оскалился и откуда-то дернул перо, — или забыл, что ты крепостной? Ну ничего, мы свое получим, сейчас пустим тебе квас.

— Не гони волну, корешок. — Выдра быстро перехватил его руку. — Трюмить лидера надо, а сразу расписать или ремешок накинуть — беспонтово это.

В это время Глот, хрипло застонав, наконец-таки словил аргон. Отдышавшись, кивнул в сторону кровати:

— А ну-ка, прикройте ему хохотальник.

Взялись за Чалого по-настоящему. Запихав ему в рот носок, повязали сверху полотенце и начали прижигать свечой подмышки, затем долго поджаривали бейцалы, а когда он от боли впал в беспамятство, Рында принялся мочиться ему на лицо:

— Освежись, это тебе заместо светланки.

Тем временем Выдра, перевернув Настю на бок, быстро поимел ее, по-братски уступил свое место бритому шилом, и когда тот наконец отвалился, принялся пихать в щель между женскими ногами водочную бутылку. Потворенная застонала, тело ее забилось, а Глот скривился презрительно:

— Лажу гоните, кореша.

Он вытащил бутылку из влагалища и, одним быстрым движением отбив у нее горлышко, принялся вворачивать стеклянную фрезу в трепещущее женское тело.

— Вот потеха так потеха.

Побежала тоненькой струйкой кровь, Настя вытянулась и замерла, а Рыгун, приметив, что Чалый очухался, широко раззявил в ущере полную гнилых зубов пасть:

— Эй, родитель, на дочку свою позырить не желаешь?

Приволокли зареванную пацанку — тощенькую, не литавры, а прыщики, конечно, однако лохматый сейф был на месте, и чувиху разыграли — вдуть первым подфартило Рыгуну.

— Иди-ка сюда. — Он разложил дочку на столе рядом с истекавшей кровью мамашей и крепко обхватил за ягодицы. — Не вертухайся, шкица, а то матку выверну.

Оказалась она в натуре цацей и, когда бритый шилом начал сворачивать ей целку, завизжала, закорежилась, однако, как проволокли ее по кругу, притихла, даже слезы высохли.

— Эй, корынец хренов, — утомившись, получатели решили перекурить, — из пацанки твоей хорошая вставочка получится, а тебя мы сейчас будем узлами кормить, акробата делать.

Слова эти слышались Чалому откуда-то издалека, из-за кровавого тумана боли, и совершенно его не трогали. Он знал твердо, что случившийся позор пережить не сможет, и уже считал себя умершим. А мертвым, как известно, бояться нечего.

Вот она, боль, пробирает-то как. До зубовного скрежета, до губ, искусанных кроваво, до крика вопленного, вылетающего бешено из судорожно раззявленного рта. Мука, страдание, напасть адская.

Иван Кузьмич разлепил набухшие веки и, ощущая хорошо знакомый сладковатый запах крови — своей на этот раз, — глянул по сторонам. Он лежал в кирпично-красной, уже остывшей луже, которая набежала из глубокой колотой раны у него на груди, как раз под самым сердцем. Коснувшись краев узкой багровой щели между ребрами, отставной чекист в недоумении замер — с такими дырками не живут.

Внезапно он услышал, как за стеной закричали, мучительно, с надрывом, и инстинкт заставил Ивана Кузьмича подняться на ноги. Сразу же на него навалилась слабость, адской каруселью закружилась голова, не удивительно, вон сколько крови потеряно. Однако он доковылял до шкафа и, отыскав на ощупь висевшую в нем кобуру-приклад, на металлической оковке которой значилось: «Тов. Савельву от ОГПУ СССР», неслышно вытащил германский маузер «К-96», который так всегда любили большевики.

Ах, как он способствовал, этот продукт капиталистического способа производства, построению социализма в отдельно взятой стране! Магазин на десять патронов, дальность прицельного огня выше всяких похвал, только вот неудобство одно: после расстрелов в стенках остаются глубокие выбоины, уж больно велика начальная скорость пуль.

Привычно дослав патрон, Иван Кузьмич медленно выбрался в коридор и, держа оружие революции наизготове, с трудом потащился к соседним дверям. За ними раздавались чужие голоса, слышалось перемежаемое частыми стонами омерзительное сопение. Глянув в щель, отставной чекист от ярости задрожал.

В свете пробивавшегося сквозь окно утра он увидел, что его родной сын лежит вытянувшись с отрезанными яйцами, а над внучкой изгаляется какая-то рябая сволочь, которую Иван Кузьмич в былые времена тут же пустил бы в расход. Однако нынче он торопиться не стал — резко распахнув дверь, с наслаждением всадил пару пуль Рыгуну в живот, так, чтобы не издох сразу, двумя выстрелами под ребра завалил Глота, а Выдре не спеша раздробил кости таза, — это вам, ребята, для начала, чтобы лежалось спокойнее.

Не опуская дымящийся ствол, Иван Кузьмич тронул бездыханное тело Чалого, охнул горестно и, посмотрев мельком на замеревшую в кровавой луже Настю, остановил свой взгляд на судорожно ловивших ртами воздух получателях. Не торопясь, он сперва четвертовал Рыгуна — прострелил ему руки и ноги, а когда патроны в магазине закончились, подобрал с полу бандитское перо и принялся отрезать у бритого шилом его мужское хозяйство. Полюбовавшись на свою работу, Иван Кузьмич неспешно обиходил Глота с Выдрой. Морщась от их стремительно затихавших криков, он почувствовал вдруг, как старинный перстень на правой руке начинает превращаться в жгучее кольцо огня. От страшной боли на его глаза накатилась темнота, что-то непонятное полностью подчинило волю, и, двигаясь как во сне, генерал принялся резать свой указательный палец.

«Странно, почему нет крови?» — Иван Кузьмич смотрел на себя как бы со стороны, а непонятная сила уже толкала его к бесчувственному телу внучки. Едва успев надеть перстень ей на руку, он понял, что умирает. Глаза его закрылись, и он увидел стремительно надвигавшуюся, привидевшуюся ему еще в Египте колючую стену, из-за которой доносилась серная вонь и слышались леденящие душу крики.

Глава девятнадцатая

— Так говоришь, рожать придется? — Астахова турнула со своих коленок Кризиса, учуявшего, как видно, что-то родное, и посмотрела на Катю соболезнующе: — Ну и влипла же ты, мать. А этот знает?

Имелся в виду, конечно, Мишаня Берсеньев, который почему-то подполковницу не жаловал и нынче по причине ее визита отсутствовал.

— Знаешь, я ему еще не говорила. — Голос Кати задрожал, и она опустила глаза. — Я его боюсь, Тося. Тут пришел вечером — все кулачищи ободраны, на куртке кожаной разрез от плеча до пояса, а у башмаков, знаешь, высокие такие, на толстой подошве, все шнурки стоят колом и бурые, в кровище. Молчит все, но я-то чувствую, как злость внутри него бурлит, копится, того и гляди вырвется наружу. И денег у него до черта, раньше все подарки дарил, а теперь придет вечером, кинет этак небрежно баксов пятьсот: на, Катюха, купи себе чего-нибудь из бельишка.

Нижняя губа у Кати неожиданно искривилась, и она легко, как все беременные, пустила слезу:

— Нравится он мне, Тося, несмотря ни на что.

— Да, семейка, блин. — Подполковница в задумчивости отпила чайку и захрустела миндалиной в шоколаде. — Это его наследственность дурная сказывается. Мамаша-то у твоего дружка знаешь какой была, — и, потянув из объемистого, совсем не дамского баула толстую пачку компромата, она проглотила ложечку варенья, — пробы ставить негде, прости Господи, что говорю о покойнице плохо. Слово одно — оторва гнойная.

«Ну и Ташкент». — У Савельевой Ксюхи по прозвищу Крыса вся спина под нейлоновой блузкой была мокрой. Огненные капли медленно скатывались между рябухами до черного месяца.

Стоял безветренный июльский вечер. Красный солнечный шар опускался потихоньку в сизое марево, от раскаленных домов потянулись уже длинные тени, а проклятая жара все никак не спадала. Может быть, поэтому сегодняшний съем был лажовый.

«В жопу меня поленом, если Пашка не попала в цвет. — Крыса посмотрела на размякший асфальт, глубоко отмеченный следами ее каблучков, и от досады сплюнула даже. — Стоило преть здесь за нищак». Звавшаяся в натуре Павлиной, Пашка значилась подружкой Ксюхиной — постарше ее годков на пять, родом из-под Коломны, и за ласковый паскудный язык носила погоняло Облизуха. Клюшкой она была многоопытной и в знак признательности за предоставленную хату охотно делилась с Крысой всеми тонкостями древней профессии. А та, сука, нынче ее не послушалась и заместо бана хильнула работать на темную ленту, прошмонавшись, естественно, полвечера даром.

«Ладно, еще время детское». — Ксюха отлепилась от фонаря и, слегка раскачиваясь на ходу, неспешно двинулась к Московскому вокзалу. Стройная, с красивыми ногами и высокой упругой грудью, она то и дело ловила на себе мужские взгляды, но было это мацанье беспонтовое, а вот у аптеки на нее вполне серьезно положил глаз заплесневевший штэмп, рисовавший, судя по всему, кадры:

— Пардон, девушка, не скучно вам одной в такой вечер?

— Скучно, когда денег нет. — Крыса ослепительно улыбнулась и наманикюренными ноготками ухватила искателя приключений за локоток. Тот моментально приподнял шляпу из соломки:

— Трахтинберг Соломон Израилевич, художник.

Интеллигент, одним словом. Однако в грязной, пропахшей красками комнатухе он сделался невыносим и долго выпытывал у Ксюхи, здорова ли она, как часто навещает дамского врача и если подмывается, то сколько раз на дню. Когда же наконец, успокоившись, интеллигент завалился с ней в койку, то случилась с ним трагедия, и, толком Крысу не поимев, Соломон Израилевич девушку только обмусолил.

«Мельчает клиент». — Поплевав по обычаю на почин, Ксюха запихала четвертак за чулок. Обтеревшись висевшим на гвозде грязным подобием полотенца, она начала энергично собираться:

— Ах, я забыла, меня мамочка ждет.

Интеллигент был мрачен, попрощался сухо, переживая, видимо, за бабки, недаром говорят, что скорбь о собственных деньгах всегда самая искренняя, а Крыса между тем, сбежав по лестнице подъезда, продолжила свой извилистый путь к Московскому бану.

По Невскому канала нескончаемая люда, было много бухих — жара сказывалась, и, беспонтово прошвырнувшись до вокзала, Крыса лукнулась прямиком в курсальник — перышки почистить. Скоро, наштукатуренная и свежеподмытая, она плеснула «Серебристым ландышем» между грудями и элегантно двинулась к парапету.

На майдане, как всегда, было многолюдно: шлындили пьяные в умат политруки, любители женских прелестей «искали хорька», а лыбившиеся честные ухалки, изображая зазной, крепко держались за своих хаверов. Порева же в это время на бану было ласенко. Многие биксы отчалили на харево к морю, и нынче не больше десятка их в ожидании Рижского поезда вяло тусовалось на парапете.

Пахло обильным, густо сдобренным духами девичьим потом, горлодерно дымились феки. Особой, вихляющей походкой Ксюха плавно вписалась в сплоченные блядские ряды.

— Ну что, лялька, как поработалось тебе? — Необидно оскалившись, Пашка протянула ей размякшую конфетину «Мишка на Севере»: — На, подсласти житуху горькую.

Из себя была она шкапистой фуфленкой, задастой, с мощной витриной. Пребывая в неизменном статусе трехпрограммной-цветной, пользовалась у клиентов успехом. Неподалеку от нее степенно слизывала с палочки эскимо центровая Валерка — классно прикинутая блондинистая хриза, сверхурочница и доппаечница, суперсекс, одним словом. Однако врубался кое-кто, что, несмотря на френговскую рекламу и продетое сквозь чесалку колечко, была она в натуре тулпегой и часто, пробуя пальчик, уплывала только при лэке.

— Эй, гражданин, я ужасно развратная! — Какая-то незнакомая Крысе сявка неумело пыталась замарьяжить очкастого пенька с угольником в руке, у столба яростно чесалась подхватившая неуловимых мстителей Верка Красивая, прозванная так из-за «поцелуя любимого» на лице, а на весь этот кухтрест с отвращением взирал милицейский сержант Иванов.

Будучи кусочником и шпидогузом, женщин страж закона звал двужопыми тварями, а мочалками интересовался только в смысле получения раздачи, когда клеили они псов на лапу.

Наконец где-то неподалеку пронзительно загудело, встрепенулись, изготовившись к работе, бановые шпаны. Пашка повела картофелеобразным шнобелем в сторону перрона:

— Приплыла река.

Толпа встречающих дрогнула, заскрипели колесами тележки носильщиков, и вокзальные воры принялись работать писками — остро заточенными по краю монетами, однако для Крысы началось все не очень кучеряво. Едва она запунцевала высокого курата, по виду лактового фраера, и, решив раскрутить его по полной, ломанулась в привокзальную гостиницу, как сразу же случился облом — на местную кухарку наехали менты, и та ни за какие бабки на хавиру не пустила. Пришлось Ксюхе волочь клиента в ресторанную подсобку и там, в условиях антисанитарных, по-рыхлому прочитать сосюру.

Сразу же зазлобно вспомнив, что хитрожопая Валерка снимает хату рядом с баном, Крыса сплюнула и грязно выругалась. Однако вскоре состав из Риги отогнали на запасной путь, и устроилось все наилучшим образом. Негромко захлопали двери вагонов, давая убежище жрицам любви с их истомившимися спутниками, зазвенели стаканы с прозрачной, как слеза, продаваемой втридорога водочкой. И многие проводницы с чисто прибалтийским шармом принялись совмещать свою основную профессию с древнейшей.

А между тем Северную Пальмиру окутала теплая летняя ночь. Городские шумы постепенно затихли, воздух сделался свеж, а в залы ожидания тихонечко потянулись мойщики — воры, имеющие дело с заснувшими пассажирами.

К полуночи Ксюха уже успела дважды побывать в гостеприимном купе рижского скорого и решила немного передохнуть. Выбравшись на перрон, она неторопливо направилась к буфету и уже около самых дверей кто-то придержал ее за локоть.

— Дорогая, на кларнете сыграем? — Высокий грузин в белом костюме, волосатый настолько, что черная шерсть густо выбивалась из-под ворота рубахи, распушил в улыбке усы: — Со мной пойдем, бабок отмусолю, сколько скомандуешь.

На большом пальце правой руки у него был наколот знак воровского авторитета — летящий орел, и, соврав:

— Я сулико не танцую, — Ксюха быстро пошла прочь. Любитель анального секса резко махнул рукой и направился к безотказной, как трехлинейка, Пашке.

Ввиду ночного времени народу в рыгаловке было не много — изрядно пьяный старлей-подводник давился макаронами с возбужденной сосиской, сарделькой то есть, солистка Клавка в обществе каких-то девах неторопливо хавала пломбир, заедала, видимо, настроченное. Хрустнув юксовым, Крыса протянула его буфетчице:

— Зинуля, свари кофейку.

В обмен на рубль ее осчастливили настоящим двойным в обычной чашке. Заев горьковато-бодрящую жидкость шоколадиной «Ноктюрн», Ксюха по-новой накрасила губы, мазнулась духами и со свежими силами отправилась на работу.

Ходить ей пришлось недолго. Неподалеку от пригородных касс за ней увязался классно прикинутый толстый мужичок — в костюме, очкастый, судя по всему, пыженый соболь.

— Полюби меня, киса. — Дядька был вгретый, густо благоухал коньяком и «Шипром», а из кармана у него торчала настоящая шариковая ручка. — Будь ласкучей со мной, сделай письку ковшичком.

— Да хоть брандсбойтом, пожарным. — Ксюха ухватила клиента под локоть и, быстро подтащив к находившемуся на отстое составу, особым образом постучала. — Лайма, это я, Ксюха.

Вообще-то, проводницу звали Хельгой, но дверь все равно открылась. Толстый, как пивная бочка, рыжий кондюк Виестур, служивший еще и сутенером при своей напарнице, открыл в улыбке щербатую пасть:

— Она очень занята, — и, махнув рукой куда-то в глубь вагона, смачно заржал.

Неожиданно заткнувшись, он уверенно двинулся полутемным проходом мимо дверей, сквозь одну из которых доносились громкие, сладострастные стоны — уж не Хельга ли старалась? — и, отыскав свободное купе, открыл его специалкой:

— Бог в помощь. Желаем чего-нибудь?

— Мы желаем чего-нибудь, дорогой? — На секунду Крыса нежно прижалась к клиенту и, когда тот со второй попытки вытащил из лопатника червонец, повернулась к кондюку: — Виестур, разбодяжь нам водочку черным бальзамчиком.

Моментально тот заказанное приволок. Выжрав адской смеси изрядно, очкастый дядька сделался нежен:

— Иди сюда, моя сладенькая, я тебе на попе бригантину нарисую.

«Нет уж, на фиг». — Быстро раздевшись до рекламы, Крыса аккуратно, чтобы не изгадить, убрала одежонку подальше и занялась клиентом вплотную, однако тот реагировал весьма слабо. Наконец он воодушевился настолько, что смог с третьего захода в Ксюху войти и, страшно этому обрадовавшись, принялся ритмично вихлять объемистым задом:

— Ну, ковшичком ее, родимую, ковшичком сделай.

«Тяжелый боров». — Чтобы клиент опростался быстрее, Крыса крепко ухватила его за бейцалы и начала их тискать, а тот, вдруг поперхнувшись, затих и всей тушей припечатал бедную девушку к жесткой вагонной полке.

— Эй, папа, хорош дрыхнуть-то… — Ксюха с трудом освободилась из-под распаренного мужского тела, и внезапно ее хорошенькая мордочка от отвращения сморщилась — эта пьяная сволочь обгадилась! — Ну ты, мужик, оборзел в корягу! — Она попыталась опрокинуть неподвижного клиента на спину и тут только врубилась, что ворочает жмура. «Мама моя родная». Нехуденькое мурло очкастого перекосило набок, из раззявленного рта потянулись слюни, и весь он стремительно начал приобретать зеленовато-синюшный оттенок.

Дрожа, как на морозе, Ксюха быстро оделась, вытащила из лопатника клиента ярус декашек и рывком отодвинула купейную дверь:

— Виестур, сюда иди.

— Ага, сердце не выдержало, бывает. — Ничуть не удивившись, тот спокойно запрятал в карман отмусоленные Крысой червонцы и со знанием дела принялся дубаря одевать. — И заметь, срутся при этом обязательно. — Он надвинул покойнику шляпу до ушей и ловко прибрал шариковую ручку: — Возьму на память о том, кого грузил. Давай-ка оттащим его подальше от греха, к забору поближе.

Сказано — сделано, и никто на них внимания не обратил даже, потому как все занимались своим делом. Пьяные менты уже храпели сладко, лохудры с высоким КПД использовали свои котлованы, а в целом, не взирая на ночное время, великая держава стояла на почетной вахте — созидала общество будущего. Пообещал ведь лысый любитель кукурузы, что к восьмидесятому году коммунизм победит, вот и старались побыстрей его, окаянного, построить.

Глава двадцатая

…А геомантам, пред зарей, видна Fortuna major там, где торопливо Восточная светлеет сторона…

(Чистилище, XIX, 4–6 Данте. Божественная комедия.)

— Игорь Васильевич, чаю? — Давнишний чоховский приятель Силантий Анатольевич Сысоев был лысым носатым здоровяком и всю свою сознательную жизнь занимался геофизикой. — Сейчас заварим, а то, знаешь, брат, все эти пакеты — сплошное дерьмо собачье. — В подтверждение своих слов он зачем-то показал на клетку с волнистыми попугайчиками, где тоже экскрементов хватало, правда, птичьих, и ринулся к серванту: — Давай-ка с ликерчиком абрикосовым, аспирант тут прогнулся один.

Порезали зачерствевший пирог-лимонник, отхлебнули чайку, и хозяин дома глянул на гостя с любопытством:

— Так говоришь, дом какой-то тебе не по нутру? Ну ты, брат, шутник, меня вот вообще блевать тянет от всего окружающего и ничего, терплю. Давай-ка абрикосового лучше примем.

— Смотри, Силантий Анатольевич, — доктор наук Чох отхлебнул ликера и запил огненно-горячим чаем, — в одной питерской квартире люди живут, семья. И в каждом колене у них или чекисты-мокрушники, или ворье, или бабы, на коих пробы ставить негде — словом, ничего святого. Интересно мне стало, и оказалось, что у всех живущих в этом доме смертность на порядок выше, чем в округе, так же как и уровень преступности. Во дворе постоянно драки возникают, в подъездах кого-нибудь насилуют обязательно, даже вероятность умереть от гриппа там гораздо выше, чем в другом месте.

— Э, Игорь Васильевич, ничего особо нового ты не обнаружил. — Хозяин дома улыбнулся снисходительно и подлил гостю чая. — Давно известно, что славный град Санкт-Петербург стоит на очень паршивом месте, я уж не говорю о том, что и на костях людских: почитай, тысяч сто угробил Петр Алексеевич, пока свою столицу строил. Конечно, по сравнению с ГУЛАГом это пустяк, но чувствуется.

Он протер запотевшие от горячего чая очки и медленно почесал огромное, похожее на локатор ухо:

— В принципе, здесь вообще ничего возводить было нельзя, слишком уж много энергетически отрицательных участков. Первые строители, конечно, всего этого не знали, но у них существовали свои способы проверки мест на предмет годности для проживания. И действительно, многие районы сперва были забракованы, параллельно с молодым городом росли заброшенные пустыри, которые люди обходили стороной и считали обиталищем дьявола. Там почему-то и продукты портились, и болезни разные появлялись, а животные вообще избегали этих мест, даже птицы не гнездились. Однако город рос, советы стариков постепенно забывались. На месте пустырей строились новые дома, а напрасно — с геопатогенными зонами шутки плохи. Самое ведь главное в жизни — это место обитания.

— Знаем, знаем, — Чох улыбнулся и налил хозяину, оседлавшему любимого конька, абрикосового, — слышали мы в свое время и про пуп земли, и про оракула дельфийского, и про культовые строения древних. А не мог бы ты, Силантий Анатольевич, просто взять и посмотреть, что такого особенного в том месте, где этот дом находится?

— Можно конечно. — Сысоев вытер вспотевший то ли от горячего чая, то ли от ликера лоб. — В прошлом году удалось составить карту подземного Питера, раньше-то сам знаешь, чекисты близко никого не подпускали, а теперь плюнули, не до того. Так вот, Игорь Васильевич, ты даже не представляешь, — он с энтузиазмом откусил лимонника, — это целый мир. Разломы, подземные потоки, заброшенные катакомбы, и все они являются по сути своей энергетически активными формами, влияющими на самочувствие людей. Но самое интересное в другом — интенсивность их излучения напрямую связана с космическими ритмами. Можно увязать в единое целое местонахождение предмета на земной поверхности и положение самой земли относительно солнца, то есть зависимость от временного параметра — есть специальная программа. — Неожиданно он сделался мрачен: — Только придется подождать, потому как моя «трешка» ее ни за что не потянет, а завтра на работе без проблем все просчитаю. Так какой, говоришь, у гадюшника-то адрес?

Наконец абрикосовый допили, Игорь Васильевич посидел еще немного и засобирался домой, а на дорожку его одарили дискетой.

— Здесь все самое интересное по теме, вроде ликбеза. — Крепко пожав гостю руку, хозяин открыл дверь. — Позвоню завтра.

Очутившись в полутемной парадной, Чох поспешил на свежий воздух.

Погода нынче не радовала: с низко надвинувшегося неба валился крупный, сразу же раскисавший снег. Посовещавшись с самим собой, Чох направился к ближайшему киоску. Запихав в рот полпачки «Дирола», он принялся мужественно жевать, обильно сплюнул зеленым и, забравшись наконец в «Волгу», запустил со второй попытки двигатель.

Внутри российской автомобильной гордости было неуютно, вольно гуляли ветра. Дожидаясь пробуждения обогревателя, Игорь Васильевич успел сделаться трезвым как стеклышко, будто и не пил ничего. Слава тебе, Господи, наконец-то окна оттаяли, мотор затарахтел ровнее. Стронув сарай на колесах с места, Чох без приключений прикатил на стоянку. От нее до кирпичной точки, где он проживал, было рукой подать. Поднявшись легким бегом на седьмой этаж, Игорь Васильевич позвонил.

— Будешь обедать? — Супруга положила красные от стирки руки на выпуклые, когда-то очень привлекательные бедра и прищурила карий глаз: — Борщ украинский с салом и чесноком в твоем духе.

— Спасибо, родная моя, я потом. — Чох поцеловал спутницу жизни в красное распаренное ухо и направился в свою комнату — в квартире самую маленькую.

У окна помещался стол с компьютером, а стены были украшены личными вещами хозяина: «восьмиунцовками», в которых давным-давно Игорь Васильевич выиграл первенство среди вузов, шкурой медведя, убитого в честном бою, «пальмой», вырезками из газет, дипломами, фотографиями. На особо почетном месте висела полка, на которой пылились обвязанная черным поясом каратэга и синоби седзоку — маскировочный костюм ниндзя, а под всем этим великолепием у стены стоял железный ящик с помповым «Моссбергом 500».

— Глаша, Глаша, Глаша, — доктор наук открыл ящик стола и зашуршал бумажкой от сахара-рафинада, — где ты, девочка моя?

В ответ раздался писк, и из-под дивана выкатилась здоровенная крыса-блондинка — жутко умная, с умильной усатой мордой. Крыса ловко поднялась сусликом: «Дай сахарку-то, дядька». Жила хвостатая в чоховской комнате уже давно, особо не хулиганила и, шустро схватив кусочек белой смерти, тут же принялась его грызть, помогая себе розовыми, будто обваренными лапами.

Пообщавшись с воспитанницей, Игорь Васильевич сделался серьезен и опустился в стоявшее перед компьютером кресло. Вжикнула прочитанная дискета, негромко зафыркал струйный принтер. Усевшись по-американски, нога на ногу, Чох принялся читать распечатку, сразу, к слову сказать, узнав много чего познавательного. Сысоев был абсолютно прав, говоря об энергетической структуре земли как о чем-то крайне интересном и загадочном.

Еще в тридцатые годы французский физик Ф. Пар открыл с помощью биолокации активную глобальную сеть с размерами ячеек четыре на четыре метра, ориентированными по магнитному меридиану. Она разделяет поверхность земли на «больные» и «здоровые» зоны. Длительное пребывание в неблагоприятном (геопатогенном) месте приводит к нарушению функционирования человеческого организма, то есть к болезням.

Позже выяснилось, что существует целый ряд различных геобиологических цепей. Так, немецкий ученый Виттман исследовал звенья глобальной системы, имеющие размеры шестнадцать на шестнадцать метров и ориентированные как ромбы с большей осью в направлении север — юг. Затем его соотечественник Хартман обнаружил сеть с размерами элементарных ячеек два на два с половиной метра, а ученый из Баварии Курри открыл геобиологическую цепь с размерами составляющих пять на шесть метров.

Вопросы происхождения и физических свойств глобальных сетей пока неясны. Но уже известно, что они состоят из незримых потоков геомагнитного излучения, которые обычно проявляют себя в местах пересечения подземных водных течений. В таких местах наблюдается повышение ионизации воздуха, усиление радиоактивного фона, увеличение потенциала атмосферного электричества и другие изменения геофизических параметров среды, оказывающих влияние на психофизиологическое состояние людей.

Геобиологическая сеть связана и с космическим излучением. Проходя через ионосферу, в результате взаимодействия с геомагнитным полем земли оно, как видно, претерпевает изменение и проходит сквозь атмосферу не сплошным потоком, а в виде полос.

Особенно сильное влияние на живые организмы оказывают места пересечения — узлы — геобиологической сети. Существует предположение, что они поляризованы и порождают два вида эманации — положительную и отрицательную, по-разному влияющую на человека.

С древнейших времен люди осознали важность своего местонахождения и устанавливали границы владений (полей, селений, святилищ) с помощью геомантии, то есть искусства прорицания по земле. Так вот, уже тогда влиянию подземных потоков придавалась огромная роль, и святилища всегда строились в местах их пересечения. Мегалитические кольца и ряды камней располагались точно над сложной системой водных артерий, а под алтарями древних язычников обязательно находились пересечения подземных течений.

Открытие Гурвичем слабой митогенетической эманации, представляющей собой свечение биологических объектов в ультрафиолетовой области, позволило осмыслить проблему геопатогенных зон в несколько другом аспекте. По-видимому, геобиологическое влияние Земли определяется наличием организованного сложным образом электромагнитного поля крайне слабой напряженности, суть информационного. Оно биологически активно и особым образом влияет на человеческий организм.

Нетрадиционное же, уходящее корнями в практику древнеиндийских, халдейских и египетских жрецов знание рассматривало биосферу Земли или Планетного Гения как живой организм и в соответствии с этим полагало, что существует сто двадцать основных форм физического существования людей. Считалось, что для определения самой энергетически эффективной для данного человека точки он должен был обследовать геобиологическую сеть с площадью ячеек примерно семьдесят тысяч квадратных километров. Однако, кроме того, существует еще и время силы — это места пересечения Земли с энергетическими зонами Солнечного и Галактического Гениев.

«Нет уж, мистика на голодный желудок — это не для меня. — Игоря Васильевича сразу же резко потянуло на физический план, и хотя напечатанного оставалось еще до черта, он поднялся с кресла. — Интересно, борщ не остыл еще — с чесночком и толченым салом?»

В отличие от желудка истина могла и подождать.

Глава двадцать первая

— Себе оставь, пригодится. — Ксения Тихоновна Савельева, давно уже махнувшая неизящную кликуху Крыса на вполне цивильное погоняло Петрова, осчастливила топчилу червонцем и элегантно вылезла из расписухи.

Стоял погожий летний вечер, в скверике на цветках сирени жужжали пчелы. От нагретого тротуара пахло асфальтом и суетой.

На воротах сегодня торчал дядя Вова — строгий взгляд, благородная седина над ушами, не то полковник, не то капраз в отставке. При виде Савельевой, вроде бы честь отдав даже, моментально дверь распахнул мол, милости просим. А ведь было время, когда и поревом крестил, и насчет бабок напрягал, сволочь лампасная.

Чувствуя, что на нее обращают внимание, Ксения Тихоновна остановилась перед зеркалом. Поправляя прическу, она быстро глянула по сторонам. Что-то громко лопоча по-своему, из автобуса кучно выгружались узкопленочные, скорее всего лямло, у мимозы порядка побольше, около киоска с сувенирами пара черноголовых фирмачей — френги или макаронники — вяло мацали русских матрешек, а затаившись на диване в углу холла, взирал на эту суету старший лейтенант Коновалов — что, гнида ментовская, усох насчет приставки?

«Покатит, вывеска клевая». — Савельева оторвалась от зеркала и хорошо поставленной походкой, от бедра, вальяжно двинулась в направлении ресторана. Прикинута она была в английский светло-голубой костюм, строгий, правда, только с первого взгляда. Обтягивающая юбка красноречиво намекала, что прикрываемые ею ноги красивы и длинны, а кружевная блузка под изящным пиджачком нисколько не скрывала полного отсутствия бюстгальтера. Таков уж у Ксении Тихоновны был стиль — развратно-академический: это пусть сявки таскают черные чулки в крупную сетку и прозрачные марлевки на голое тело, а солидным мужчинам больше нравятся женщины загадочные и с первого взгляда неприступные.

Народу в заведении было достаточно. Сновали между столами халдеи, на сцене уже лабали, однако было пока не до танцев — интуристы с увлечением ужинали. Хрустели жареной осетринкой, ели блинчики с черной икрой, наваливались на буженину, поросенка с гречневой кашей жрали и умилялись — а ведь и в самом деле хорошо в стране советской жить!

Окинув взглядом жующую толпу, Савельева привычно двинулась проходом. Вывернувшийся неизвестно откуда мэтр Андрей Владимирович — бухарик, взяточник, по морде видно, что стукло комитетское, — изящно склонил плешивый пробор:

— Выглядишь, Ксюша, очаровательно. Вон там, в углу.

Сверкнув бриллиантами в ушах, она повернула голову и невольно вздрогнула: за столом сидел в одиночестве здоровенный черный болт. Запивая мясо холодненьким «Каберне», он с аппетитом поедал шашлык по-карски.

— Приятного аппетита. — Мэтр как-то странно посмотрел на негра и, отодвинув стул, оглянулся на Савельеву: — Прошу вас, сейчас пришлю официанта.

— Спасибо. — Ксения Тихоновна уселась и, взявшись ухоженными пальчиками за меню, белозубо сотрапезнику улыбнулась: — Извините, вы случайно салат из крабов не заказывали — съедобный?

— Очень вкусный. — Кожа у негра была цвета переспевшей сливы, лилово-фиолетовая, а по-русски он изъяснялся вполне сносно, густым басом. — Вы во всем так осторожны?

— Как говорил Омар Хайям, не ешь что попало и не люби кого попало. — Савельева сделала смешную гримаску и скомандовала подскочившему халдею: — Салат, крылышко цыпленка и маслины, только чтобы непременно были черные испанские. И томатного сока отожмите в большой фужер.

Официант отчалил, а негр, потягивая свое «Каберне», посмотрел на Ксению Тихоновну заинтересованно:

— Вы активистка общества трезвости?

Он прибыл явно из той части Африки, где строить коммунизм не собирались: костюм на нем был дорогой, блестели алмазами запонки, а в перстне багровыми сполохами отливали рубины.

— Отчего же? — Савельева отпила маленький глоток томатного сока и, изящно промокнув губы салфеткой, занялась салатом. — Был бы повод достойный.

— Тогда давайте за знакомство. — Негр явно обрадовался и осторожно налил «Каберне» в чистый бокал. — Отличное вино, говорят, очень хорошо при радиации. Меня зовут Алсений.

— Звучит необычно. А мое имя Тамара. — Прищурившись, Савельева посмотрела на свет сквозь кровавую кислятину в бокале, однако мужественно отпила и раскусила брызнувшую соком маслину. — Вы, Алсений, танцуете?

Весьма кстати лабухи наяривали что-то медленное. С готовностью поднявшись на ноги, негр принялся отодвигать из-под дамы стул:

— О, конечно.

Плавно закорежилась Ксения Тихоновна со своим черным партнером в белом танце, нежно прижимаясь к нему то высокой грудью, то волнующе-упругим бедром, и вывороченные губы Алсения ласково коснулись ее уха:

— Ах, Тамара, вы восхитительны.

С фронта врубился черножопый, в цвет попал нынче в натуре была она не чеканка какая-нибудь шелудивая, а чамовитая изенбровая бикса, слегка путанящая на пользу отечества: маникюр, педикюр, эпиляж, макияж, частокол доведен до нужных кондиций, даже волосня на лоханке особым образом подстрижена и надушена. Не сразу удалось, конечно, допереть до такого, довелось всякого нахлебаться вволю, дерьма в особенности.

Года два назад все бановые биксы на Московском вокзале попали под облаву, Пашку откомандировали на сто первую версту — кукурузу разводить, а Крысу отмазал субчик один, с тем чтобы фарт свой та отработала передком. Вскоре он отпулил ее в счет замазки центровому халдею Абрашке, успешно совмещавшему профессию шестерки со статусом шмаровоза валютного. Нахватавшись верхов, стала Крыса потихоньку путанить, однако, как говаривали древние, все в этом мире течет, изменяется, стало быть. На шмаровоза наехали менты, и он отчалил в места не столь уж отдаленные, а Ксюха доблестно влипла в дерьмо покруче: свой прищуренный глаз на нее положили чекисты.

Когда коленно-локтевым манером ублажала она заморского гостя, внезапно щелкнул замок, и в номер пожаловала делегация — два хобота с хмарой. Кинув взгляд на вошедших, фирмач едва копыта не откинул. Поперхнувшись, кинуть палку до упора уже не смог, однако на него посмотрели косо и взяли в оборот Крысу. Навели с ходу шмон и, надыбав пару сотен зелени — вот лимонка позорная, не успела слиться, — вывели из позиции прачки, одели и повезли на черной «Волге» в дивное серое здание, говорят, такое высокое, что из подвалов его видна Колыма.

«Писец приканал, затрюмуют за грины». — Крыса приготовилась к самому худшему и пустила скупую девичью слезу, однако вышло все наоборот. Привели ее в кабинет совсем не страшный — фикус разлапистый в бадье, вождь бородатый на стене. Выслав хаверов за дверь, тетка усадила Ксюху на стул: мол, тащишь ли, лакшовка, куда попала? А чтобы та надолго в распятье не впадала, представилась:

— Майор Снобкова, помощник начальника пятого отдела УКГБ СССР по Ленинградской области.

Обозвалась и тут же стала Крысе перспективы рисовать — про статью злую, восемьдесят восьмую, валютную, про самый гуманный в мире советский венец да про зону женскую, с кабанами, скрипками да продолговатыми, туго теплой кашей набитыми мешочками. Одним словом, довела до расстройства бедную девушку, а когда та пустила слезу вдоль бедра, ласково так намекнула, что у родины-мамы сердце доброе и зла на раскаявшихся она не держит. А за это надо сильно полюбить эту счастливую землю, зовется которая советской страной, и, крепко уперевшись рогом, высокое доверие оправдать.

Крыса никогда пробкой не была. Въехав сразу, к чему фаловали ее, вписалась в тему с легкостью:

— Для любимой отчизны отдам сокровенное.

Не глядя, подмахнула заручную, окрестилась кликухой Петрова и, проводив заявившихся от переживаний гостей, отправилась державе служить.

Работа предстояла непростая, деликатная — трахаться с кем скажут, зато в свободное от службы время снимай для личной пользы кого угодно, слова плохого не услышишь. Конкуренции нет и в помине, официанты стелятся травой, спецура вообще в твою сторону не смотрит, понимают, видно, гады красноперые, что человек ты теперь государственный, а работаешь на себя или на державу — это уже не их собачье дело. Словом, служа своей родине лоханкой, политику партии одобряла Крыса всем сердцем, и в душе ее царила гармония.

Между тем лабухи иссякли. Прижавшись сизыми максами к руке Ксении Тихоновны, негр потянул ее назад к столу. За разговорами выпили бутылку самого игристого в мире виноградного винища, названного черт знает почему «Советским шампанским», съели калорийнейшее ленинградское мороженое, и как-то само собой получилось, что в свой номер Алсений отправился в обществе Ксении Тихоновны.

Щелкнул выключатель, повернулся ключ в замке, а где-то, невидимые простому глазу, ожили кинокамеры. Чтобы предстать перед ними не только в инфракрасном спектре, Савельева нежно обняла негра за талию:

— Ах, мне больше нравится при свете.

Тот однако уже не слышал ее — тяжело дыша, принялся срывать с Ксении Тихоновны одежды и, быстро стащив с себя костюм, опрокинул ее животом на стол. Когда он принялся свое хозяйство в Савельеву вгонять, та закричала вроде как от боли, пускай запишут, хуже не будет.

Всю ночь напролет порочный сын Африки изводил животной страстью русскую девушку, а когда вернулся поутру из душа, ее и след простыл, видимо, компромата уже было собрано достаточно. Покрутил черный болт в недоумении курчавой башкой своей, оскалился белозубо и, радуясь разливавшемуся за окном рассвету, запел что-то басом, не подозревая даже, что тащившаяся в рябухе Савельева тоже находилась в настроении превосходном — так хорошо ее не трахали давно.

Глава двадцать вторая

И… восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его…

(Бытие 4:8)

За окном было неинтересно — серым-серо от породнившегося с грязью снега. Вжикнув кольцами занавеси, Таисия Фридриховна вернулась к столу. Настроение было хуже некуда. Во-первых, коты вчера сожрали красавца вуалехвоста, имевшего неосторожность подняться из глубины аквариума за кормом. Во-вторых, личная жизнь Таисии Фридриховны дала глубокую трещину и в целом ни к черту не годилась. А в-третьих, что самое поганое, на взятке ярким пламенем сгорел астаховский прямой начальник, и стать полковницей в ближайшее время ей не доведется. А хотелось бы.

«На пенсию бы скорей, что ли». — Потянувшись, страдалица заперла дверь кабинета, ткнула в розетку кипятильник и в ожидании результата принялась раскладывать на служебном столе карты — где же ты червонная королева, нежная и ответная на ласку? Ни черта подобного — постоянно выпадали грубые мужицкие хари. Посмотрев презрительно на трефового короля, слепленного из двух одинаковых, отвратительно усатых половин, от внезапно пришедшей в голову мысли подполковница забыла про чай.

Рука ее сама собой потянулась к телефону. Быстро кое-что выяснив, она решила действовать решительно. Отпрашиваться было не у кого, а потому, оставив самовольно боевой пост, Астахова заангажировала частника и через полчаса уже стояла перед обшарпанными дверями, рядом с которыми значилось безрадостное: «Детский дом-интернат».

Пахло здесь карболкой, обреченностью и бедой, а визит Таисии Фридриховны ни у кого удивления не вызвал:

— Вы насчет Криулиной? — И.о. заведующей, морщинистая ложная брюнетка, мельком взглянув на подполковничью ксиву, вздохнула и указала на пустующий стол: — Так ведь вроде бы суд был уже, восемь лет ей дали…

— Да нет, Бог с ней, с Криулиной. — Подполковница посмотрела на притулившийся в углу холодильник «ЗИС» — Господи, сколько же ему лет — и, не спрашиваясь, уселась на продранный стул. — Меня интересует ваш бывший воспитанник, Михаил Васильевич Берсеньев.

— Ах вот оно что… — Морщинистая тетка поднялась из-за стола и, оказавшись вдобавок ко всему колченогой, неловко пошагала к дверям. — Подождите, пойду узнаю насчет ключа. А то ведь он был на связке у бухгалтерши, ее ведь тоже того… — И, сделав неопределенный жест рукой, она захромала по коридору.

На стене негромко тикали часы, украшенные выцветшей надписью: «Пятьдесят лет Октябрю»; в углу на разъехавшихся ножках скособочилась огнеопасная «Радуга». Оценив убожество обстановки, Астахова вздохнула: «Какое все серое, будто из прожитой жизни». Наконец ключ отыскался, и, двинувшись за колченогой главнокомандующей следом, Таисия Фридриховна скоро очутилась в подвале, было в котором тепло и сыро. Под ногами весело плескалась водичка, пахло крысами. Миновав ржавые залежи кроватей, поверх которых прели свернутые рулонами матрацы, морщинистая наследница Сусания остановилась у железного стеллажа:

— Какой, говорите, год выпуска-то?

Ловко справившись с узлом, она разворошила стопку папок и, пригнувшись к одной из них, близоруко сощурилась:

— Вот он Берсеньев Михаил Васильевич собственной персоной. Если хотите, идите наверх, там светлее.

— Ничего, мне недолго. — Астахова придвинулась к тускло мерцавшей из-под толстого слоя пыли лампочке и принялась шуршать листами. Ага, вот, в годовалом возрасте после смерти родителей Мишаню отправила в детский дом его бабушка по причине невозможности ухода. А проживала старушка по набережной Робеспьера, дом такой-то. — Спасибо большое. — Таисия Фридриховна вернула папку исполняющей обязанности и вдруг почувствовала горячее желание убраться отсюда побыстрее. — Не провожайте, я сама.

Энергично шагая, она выбралась в коридор, хлопнула входной дверью и уже на улице сама у себя спросила: «Кто может вырасти в таком гадюшнике?» Ответ был очевиден. Погрузившись в троллейбус, подполковница с полчаса наблюдала, как вечерняя мгла постепенно опускается на улицы города, затем вспыхнувшие фонари разогнали ее, и, основательно размяв ноги, Астахова свернула с набережной в небольшой, весьма приличный с виду двор.

Поднявшись на третий этаж, она остановилась перед массивной дверью, украшенной добрым десятком звонков. Не обнаружив ни одного, связанного с семейством Берсеньевых, нажала на первый попавшийся. Было слышно, как в глубине квартиры загудело, затем раздались тяжелые шаги, и низкий женский голос поинтересовался:

— Надо кого?

— Открывайте, милиция. — Подполковница засветила перед глазком уголок своей ксивы, щелкнул замок, и она очутилась в длинном, теряющемся в полумраке коридоре.

Перед ней стояла одетая в теплый стеганый халат настоящая русская красавица — румяно-широкоплечая, весьма похожая на изваяние девушки с веслом. Глянув на ее мощный бюст, Астахова улыбнулась:

— Скажите, а что, Берсеньевы не живут здесь больше?

— Ох, не знаю я, — красавица повела под халатом могучим бедром и наморщила несколько широковатый нос, — мы с супружником, почитай, всего с неделю как приехамши. У Пантюховых вам справиться надо, особливо у дедка ихнего — уж такой пердун замшелый, того и гляди дуба врежет. Ну, извиняйте. — Красавица ткнула пальчиком в направлении соседской двери и лебедью белой поплыла к супругу, а подполковница, дивясь, направилась по указанному адресу.

Семен Борисович Пантюхов действительно был стар, почитай, девятый десяток разменял, однако с ним Астаховой пообщаться не довелось.

Дело в том, что сын его, Егор Семенович, тоже хорошо помнил Берсеньевых. Будучи с женой людьми хлебосольными, он усадил подполковницу за стол, рассказав за чаем нижеследующее.

Сами они были коренными питерцами, с революционных еще времен проживало пантюховское семейство в этих хоромах, да и теперь, к слову сказать, перспективы уехать из коммуналки тоже не предвиделось никакой. Так вот, где-то в начале пятидесятых в двух самых дальних по коридору комнатах поселились Берсеньевы — муж с женой и теща. Глава семейства — летчик военный, майор, супруга у него операционной сестрой в роддоме трудится, мамаша ее на почетном отдыхе, все хорошо, только детей у них нет. И вот где-то в шестидесятом году вдруг раз — появился у них наследник, горластый такой, Мишкой звать. Катают его всем семейством в коляске, нарадоваться не могут, а тут еще майор «Москвича» купил, бежевого такого, ну вообще полный ажур. Только через эту машину и хлебнули они лиха. Повез как-то майор жену с сыном в гости, ну, принял, естественно, на грудь, да и влетел на всем ходу под «МАЗ» — один только Мишка и остался жив, чудом. Теща, естественно, в лежку, и через полгода ее вообще кондратий хватил, а пацаненка, соответственно, отправили в детский дом. Такая вот история.

Варенье было вкусное, алычовое. Не отказавшись от добавки, подполковница в задумчивости облизала ложку:

— А не скажете, Егор Семенович, в каком родильном доме мать Мишина работала?

— Доподлинно помню. — Улыбаясь возможности помочь хорошему человеку, Пантюхов долил заварки и распушил седые, завитые кверху усищи. — Находился он на Петроградской стороне, меня как-то майор подвозил в ту сторону.

Вроде бы делать здесь уже было нечего, однако, чтобы хозяев уважить, Астахова торопиться не стала и поднялась, только когда беседа за жизнь иссякла.

— Спасибо за чай и дружбу.

Утро следующего дня выдалось хлопотливым. Вначале случился завал на службе, и только-только, одолев напасть, Таисия Фридриховна решила расслабиться, как нагрянули хмыри из прокуратуры — душу мотать. Битый час подполковница строила куру, прикидывалась шлангом, крутила восьмерку — мол, не знала, не догадывалась, не брала. В роддом на Петроградскую сторону сумела вырваться лишь после обеда.

В обшарпанном приемном покое она показала ксиву и, получив белесый халат вместе с кратким разъяснительным инструктажем, направилась по лестнице на второй этаж. Своего кабинета у заведующей не было. Отыскав в конце коридора ординаторскую, Таисия Фридриховна открыла жалобно заскрипевшую дверь:

— Вечер добрый, как мне найти Зою Павловну?

— Долго искать не придется, это я. — Пожилая осанистая дама поставила на стол чашку с кофе и внимательно посмотрела на гостью: — Что за вопрос у вас?

— Полагаю, времени много не займет. Подполковник Астахова, из главного управления. — Она ловко развернула красную книжицу и, не давая прочитать свою сугубо хозяйственную должность, довольно косо посмотрела по сторонам. — Меня интересует человек один, работавший здесь раньше.

Как-то само собой получилось, что люди в белых халатах, мирно сидевшие рядом, вдруг разом допили свой кофе и кинулись выполнять врачебный долг, а подполковница придвинулась к заведующей поближе:

— Человека этого звали Ириной Константиновной Берсеньевой.

— Как вы сказали? — Голос Зои Павловны внезапно задрожал, и случилось неожиданное — она пустила слезу, сразу же превратившись из надменной руководительницы медучреждения в седую шестидесятилетнюю женщину. — Господи, какая нелепая смерть!

— Да, этого не избежать никому. — Внутренне страшно обрадовавшись, подполковница изобразила на своем челе глубокую скорбь и томно завела глаза к небу. — Так вы помните ее, Зоя Павловна?

— Как я могу забыть свою лучшую подругу? — Та перестала плакать и вытерла свой покрасневший нос выцветшим кружевным платочком. — Столько пережито вместе — мы дружили еще с училища, я ведь тоже начинала медсестрой.

Чтобы успокоиться, она молча допила остывший кофе. Покачав горестно головой, заведующая уставилась на подполковницу:

— А вам-то какое дело до Ирочкиной жизни?

— Понимаете, Зоя Павловна, — Астахова сделалась задумчиво-печальной и глубоко вздохнула, — долгое время у Ирины Константиновны не было детей, а где-то в начале шестидесятых появился сын Миша. Вам известно что-нибудь об этом?

— Мне и не знать? Да если хотите, именно благодаря моим стараниям она этого ребенка и усыновила. Будете? — Заведующая бухнула в чистый стакан растворимого кофе, плеснула кипятку и пододвинула гостье. — Сахар — вон там.

Она указала на пол-литровую банку и налила из чайника в свою чашку:

— Вы ведь женщина, наверное, поймете. У Ирочки был инфантилизм матки, забеременеть и родить она в принципе не могла, так что, когда произошел у нас тот случай, я ей и говорю, мол, забирай ребенка, это судьба. — Заметив крайнюю заинтересованность в астаховских глазах, Зоя Павловна поведала историю действительно занимательную.

Примерно в году шестидесятом к ним в роддом поступила несовершеннолетняя первородящая, естественно, незамужняя. Рожала тяжело, порвалась вся, однако, что бы вы думали, произвела на свет двойню — мальчиков-близняшек. Вроде бы все хорошо, а затем случилось что-то ужасное и совершенно непонятное. Когда в первый раз молодой мамаше привезли сыновей для кормления, на нее как затмение нашло — глаза закатила, пена изо рта, и давай одного из младенцев душить, громко вереща при этом дурным голосом.

— Знаете, до сих пор у меня в ушах крик этот звенит. — Зоя Павловна вздрогнула и поставила чашку на стол. — Что-то вроде: «Возьми его себе, владыка Востока». А самое непонятное в другом: как только полуживого ребенка отобрали у нее, она успокоилась, накормила второго и уснула, будто и не случилось ничего.

Заведующая закурила. Деликатно выждав время, Астахова тронула ее за рукав:

— Зоя Павловна, а нельзя ли узнать, как звали ту первородящую?

— Можно конечно. — Шумно вымыв у раковины лицо, заведующая вытерла глаза и, не глядя на подполковницу, направилась к дверям: — Подождите, я недолго.

И правда, минут через пятнадцать она вернулась, держа в руке пожелтевшую от времени медкарту несовершеннолетней первородящей — Ксении Тихоновны Савельевой.

Глава двадцать третья

— Кис-кис-кис!

— Да вы, батенька, зря стараетесь, котик слышит неважно.

— Отчего же?

— Так, побили…

(Почти по А. П. Чехову)

Юрий Павлович Савельев сидел скрючившись в самом дальнем углу подвала и, жмурясь, выглядывал на улицу через пролом в стене. Очень хотелось пить, но вода в радиаторе отопления закончилась еще месяц назад. Чтобы хоть как-то обмануть жажду, он прижимался языком к ржавому железу трубы и быстро сглатывал набегавшую тягучую слюну.

Совсем недалеко от его подвала находилась глубокая бетонная яма с чистейшей, неотравленной влагой, но идти туда сейчас было нельзя, потому что солнце стояло еще высоко, и его палящие лучи мучительно убивали все живое.

Савельев уже не помнил точно, сколько времени прошло с той поры, когда вдруг подул холодный ветер и принес черно-фиолетовые тучи, из которых на землю стали падать градины размером с кулак. Потом заблистали молнии, поджигая все, что могло гореть, и наконец раздался звук, представить который невозможно, отчего твердь земная пошла волнами, а из проломов хлынуло на сушу огненное море. Людей погибло тогда во множестве, а на небо взошла красная пятиконечная звезда, и видевшие ее свет стали не живые и не мертвые, но словно безумные двуногие твари. Нестройными толпами бродили они аки волки рыскающие, сея повсюду разорение, и светились адским пламенем три шестерки на их челах.

А потом упала та звезда на землю, и дан был ей ключ от кладезя бездны. И вышел оттуда дым, как из большой печи, и явились на свет всадники, имевшие на себе брони огненные, гиацинтовые, а у их коней головы были как у львов, а изо рта их выходили огонь, дым и сера, хвосты же были у них как у скорпионов, и в них были жала. И вел их ангел бездны по имени Аввадон, и в те дни люди, кои не были отмечены числом дьявольским, искали смерти и не находили ее.

Между тем от развалин по земле потянулись длинные тени, постепенно исчезая, — багрово-красный диск солнца нехотя уходил за горизонт. Все вокруг окутала мрачная серость сумерек, и медленно стал опускаться на мертвый город гнойно-зеленоватый светящийся туман.

Мгновенно Юрий Павлович отпрянул от проема. Приложив к носу сложенное вчетверо полотенце, крепко закрыл глаза, пытаясь вдыхать как можно меньше полного отравы воздуха. За стеной уже стало вовсю слышно бряцанье панцирных пластин, стук копыт о землю и голоса громоподобные, нечеловеческие — это сновали в тумане Губители, выискивая Неотмеченных печатью. Внезапно в ночи раздался крик. Даже представить трудно, что мог так кричать человек, но вопль повторился снова и затих, а Савельев, вообразив, что сделалось с несчастным, вздрогнул и, обхватив голову руками, замер.

Наконец гнойная пелена тумана рассеялась. На небе показалась луна, ныне все время полная, цветом напоминающая сгнившую заживо плоть. В зловещем свете ее стали видны обломки разрушенного, сгоревшие на корню деревья и мертвая земля, лишенная всякой растительности, зато обильно политая человеческой кровью.

Стараясь двигаться бесшумно и вслушиваясь в каждый ночной шорох, Савельев выскользнул из пролома, секунду переждал и, огибая лужи с отравленной водой, метнулся к нагромождению бетонных плит, покореженного железа и мусора. Услышав звуки раздираемой плоти, он глянул в их сторону и, вздрогнув, побежал еще быстрее — скопище огромных черных крыс доедало оставшееся от плоти пойманного Губителями человека.

Наконец Савельев осторожно пробрался под рухнувшее перекрытие, миновал пару завалов и оказался в заброшенном подземном гараже. Давно, еще во времена Первого толчка, трубы здесь лопнули и наполнили ремонтные ямы вкуснейшей прозрачной водой, пить которую можно было без опаски. Чувствуя, как рот наполняется тягучей слюной, Савельев прокрался мимо навек застывших автомобилей, завернул за угол и вдруг замер: в скудных лучах лунного света, пробивавшегося сверху, он различил человеческие силуэты.

Приблизившись, он обнаружил, что это были Неотмеченные печатью мужчина с женщиной, причем абсолютно обнаженной — она только что выкупалась, и тело ее молочно светилось в полумраке. Внезапно дикое, всепоглощающее бешенство овладело Савельевым. Не в силах сдержаться, с перекосившимся от ярости лицом, он выскочил на свет. При виде его в руках пришельцев холодно сверкнули ножи. Однако ни на мгновение не забывая о Губителях, каждый выплеснул свою злобу не в крике, а в действии.

Мужчина резко полоснул Савельева клинком, норовя рассечь лицо, но, отклонившись, тот стремительно дистанцию сократил и двумя жуткими ударами в голову заставил нападавшего неподвижно вытянуться на земле. Произошло это за считанные секунды. Женщина, Потерявшись, застыла, испуганно гладя на своего неподвижного спутника, однако тут же получила удар вполсилы и раскинулась неподалеку от него.

Не обращая больше внимания на поверженных врагов, Савельев удовлетворенно крякнул и кинулся к яме. Пил он долго, до тошноты глотая застоявшуюся, отдававшую ржавым металлом воду, потом собрал трофеи и, приметив, что мужчина еще дышит, добил его. В этот момент женщина пришла в себя. Она была молода, — судя по фигуре, еще не рожала. В полумраке черный треугольник лона выделялся особенно отчетливо на сливочном фоне ее бедер. Почувствовав вдруг томление, Савельев с ходу навалился на упругое женское тело. Очень скоро он иссяк и, ощутив сильный голод, привычно сломал у лежавшей под ним шейные позвонки. Она вытянулась без звука, а Савельев отрезал у женщины левую, самую вкусную, грудь и, присыпав найденной у ее спутника солью, принялся торопливо есть. В глубине души он жалел, что никак нельзя было взять с собой ни еды, ни питья, становившихся вне укрытия смертельной отравой.

А между тем уже близился час собаки — самое пакостное ночное время. Хорошо изучив повадки Отмеченных печатью, Савельев заторопился прочь. Он знал, что скоро они начнут забираться под землю, будут неистовствовать, сокрушая все вокруг, и быть поблизости ему совсем не хотелось.

Он уже прошел второй завал и только выбрался из-под разрушенной кровли, как подул резкий северный ветер, принесший на своих крыльях ядовитый зеленый дождь. Находиться под ним нельзя было ни секунды. Савельев снова забился под бетонные плиты, понимая, что попал в ловушку — скоро должен был опуститься утренний туман. Тем временем дождь перешел в ливень, притом косой, и, попадая на лицо, капли его обжигали кожу, оставляя глубокие, долго не заживающие язвы. Приходилось терпеть это молча, не произнося ни звука.

Наконец туча прошла. Забыв об осторожности, Юрий Павлович стремглав рванул вперед. Он даже не успел заметить, как сбоку появилась огромная огненная фигура, глубоко в спину его вонзились кривые, острые как бритва копи, и земля начала уходить у него из-под ног. Где-то высоко раздался громоподобный смех Губителя. Мгновенно оставшись без одежды, Савельев понял, что сейчас у него будут забирать бессмертную душу. Не сразу конечно — вначале вырвут печень, затем сердце, а потом его, умирающего, Губитель поцелует и, пробив языком нёбо, высосет мозг. Юрий Павлович рванулся изо всех сил, но без толку и почувствовал, как похожие на кинжалы когти начали медленно проникать в его тело, постепенно углубляясь до костей. От адской боли Савельев закричал мучительно, с надрывом, как это делают сильные люди в свой последний час, на сознание его накатилась темнота. Содрогаясь от холодного пота, он проснулся.

Не в силах пошевелиться, Юрий Павлович с минуту лежал на мокрых простынях, потом разомкнул слипшиеся веки и, тяжело дыша, уселся на постели. Катя уже ушла на работу, часы показывали начало первого. Ощущая в желудке тошноту, а в голове тупую, пульсирующую боль, он вдруг почувствовал себя таким несчастным и одиноким, что жизнь показалась ему затянувшимся, отвратительным фарсом. Некоторое время Савельев бесцельно шлепал босыми ногами по паркету, затем, улыбнувшись криво, вытащил из-под ванны купленный по случаю «ПСС», новенький, в смазке, и в лучших традициях сопливого кинематографа принялся писать Кате послание, мол, прости, любимая за все, деньги в таком-то банке, ключи там-то, номер сейфа такой-то, похорони, не жги. Думал, стошнит, но как-то обошлось. Откинувшись на спинку стула, Юрий Павлович принялся не спеша обихаживать ствол: тщательно протер его, снарядил магазин — и, врубившись наконец, что тянет время, пришел в неописуемую ярость: «Давай сдыхай, паскуда, что тебе в этой жизни-то?»

Чтобы не упустить подробности вражеской агонии, кот Кризис даже выполз из-под дивана, мол, давай, всем сразу легче станет. Подмигнув хищнику: «Увидимся в аду, хвостатый», Савельев дослал патрон и мягко приставил дуло к виску. Однако выстрела не случилось, только боек щелкнул — сухо. Сразу же вспотев, Юрий Павлович недоуменно взглянул на ствол — у «ПССов» осечек он еще не видел. Сглотнув набежавшую слюну, он резко передернул затвор и, глянув машинально на покатившийся под стол патрон, попытался лишить себя жизни по второму разу. Опять напрасно!

«Патроны дерьмо». — Юрий Павлович попробовал еще разок и, снова оставшись в живых, вдруг широко оскалился и пальнул навскидку в разочарованно зевавшего Кризиса: «Умри, хвостатый». Раздался едва слышный, как у духового ружья, щелчок. Выгнувшись дугой, с головой, превращенной в кровавое месиво, кот натурально издох. Видимо, дело было совсем не в патронах.

Глава двадцать четвертая

— Игорь Васильевич, привет, как настроение?

— Спасибо, дорогой, рабочее.

— А я вот тебя обрадовать хочу, ты, брат, как в воду глядел: этот домик-пряник действительно интерес представляет. Пожалуй, во всей Ленобласти нет места с такой энергетикой, разве что у Кунсткамеры, да возле сфинксов, но там все же не так хреново.

— Как ты сказал, Силантий Анатольевич, около сфинксов?

— Ну да, у Николаевского моста, как раз напротив Академии художеств — паскуднейшее, доложу я тебе, брат, место, энергетика просто ни к черту. Давай-ка лучше в гости заходи, аспирант один коньячком прогнулся, французским вроде бы.

(Разговор по телефону)

В ста полетах стрелы от глиняных строений и раскаленных мостовых Ширпурлы затененный масличными деревами высился храм Ханеша — божества желтолицых хубов. Странные были они люди, непонятные. Не походило их племя ни на могучих, расчетливых в бою шумеров, ни на задиристых, пронырливых семитов, ни на друидов, коварных и злопамятных.

Хубы брили бороды, носили, подобно женщинам, шальвары и никогда не воевали. Однако для служения богам у них имелись посвященные, а те умели многое: врачевали страждущих, читали в душах людских и предрекали будущее. Не было также у хубов ни царей, ни знати. Несмотря на страх, шумеры ради выгоды все же посещали их храмы: погода, цены на пшеницу, победы в войнах — все это было ведомо жрецам Ханеша.

Вот и на этот раз, едва солнце вошло в знак Весов, а луноликая богиня Син сделалась полной, из города Ура, что раскинулся у Сладкой реки, выступил ковач Ураншу с сыновьями и старшим подручным. На душе у мастера было неспокойно — как бы не помирились, упасите боги, воюющие князья Киша и Ларсы, — а на груди его лежал подарок для жрецов — завернутое в шелк бронзовое зеркало, поверхность которого была отполирована специальным составом, приготовленным из растолченных улиток.

Полная луна мягко струила с неба серебристо-молочный свет, где-то неподалеку квакали в канале лягушки. Ощутив благоухание ночных цветов, Ураншу глубоко вздохнул: воистину благословен край блаженства Сенаар. Щедро напоенные водами реки Хиддикель, здешние земли дают по три урожая в год, кроны финиковых пальм упираются в небо, а от аромата роз кружится голова. Воистину рай земной!

Только под утро усталые путники достигли храма Ханеша, однако ворота его, обычно широко распахнутые, ныне были крепко заперты. Сколько старший подмастерье не бил в бронзовую доску у входа, открывать их никто и не подумал.

«Чем же мы могли прогневить богов?» — Ураншу посмотрел на побледневшие звезды, сделал знак рукой и в окружении спутников направился в ближайшую деревню договариваться насчет крова. Он не мог знать, что этой ночью главный посвященный Арханор уходил в Обиталище разума.

В огромном храмовом зале царила полутьма, еле слышно играли цевницы. Служители низших рангов впервые увидели Верховного жреца без привычной головной повязки — с огромной выпуклостью на лбу в виде третьего глаза. Не размыкая воспаленных век, он опирался ладонями на алтарный камень, и каждому приближавшемуся говорил слова прощания — в этом мире у него их осталось немного.

Три восхода назад Арханор, высокий и мощный мужчина, внезапно почувствовал себя плохо, зазубренной стрелой засела в его сердце тоска. Предчувствуя неизбежное, он направился в храм. Разогнав темноту, вспыхнуло масло в каменной чаше, поползли тени по стенам, и, раскинув на алтарной плите сто восемь гадательных знаков, посвященный закрыл глаза, зашептал потаенное и отдался во власть бога — оракула Сатраны. Трижды Арханор проделывал это, но каждый раз таблички из глины, уложенные невидимой рукой, предрекали ему смерть. Он понял, что скоро дух его встретится с Ханешем.

Между тем музыка смолкла, посвященные потянулись из зала прочь. Когда к Верховному жрецу приблизился последний из прощающихся — высокий юноша-негр, тот открыл глаза:

— Сердцем слушай меня, Гернухор. Ты раб по рождению, но Ханеш отметил тебя и позволил постичь мною данное. Это малая капля в море мудрости, ушедшей на дно вместе с Родиной истины. Мы, хубы, потомки тех, кто избежал предначертанного, но Книга судеб уже написана, и скоро наш народ уйдет в небытие. У тебя же свой путь — в Черную землю. Туманные отблески истины едва освещают ее. Там тебе встретится Тот, кто все еще помнит. У него есть частица Камня — больше сказать я не вправе. Прощай.

Верховный жрец замолчал, медленно опрокинулся спиной на алтарный камень, и без видимых причин тело его окуталось ярко-белым пламенем — дух Арханора устремился навстречу богу Космического Разума.

Я полагаю радугу Мою в облаке, чтоб она была знамением вечного завета между Мною и между землею.

(Бытие 9:13)

Что бы там ни говорили, но жизнью нашей управляет его величество Случай. Не пожелай однажды мудрец из Сиракуз омыть свои члены в ванне, может, и закона-то Архимедова не было, не укусил бы малярийный паразит лихого молодца из Македонии — один бог знает, чего наворотил бы герой, а вот Игорь Васильевич Чох до истины ни за что не допер бы, не попадись ему на глаза цилиндрическая печать из Двуречья.

Небольшая такая, вырезанная из гематита, а лет ей поболее четырех тысяч. С характерной для аккадского периода симметричной геральдической композицией, воспроизводящей литературно-фольклорный сюжет, вроде бы даже о Гильгамеше. Фигуры глубоко вырезаны, моделированы тщательно, а композиция расположена свободно. За два тысячелетия до Рождества Христова катал ее по влажной глине какой-нибудь писец, и вырезанное оставляло оттиск.

«Еш твою сорок… — При виде трехсантиметрового цилиндра с отверстием по оси на доктора наук внезапно снизошло озаренье. — Ведь если кольцо то чертово использовать как печать, то все начертанное соответственно зеркально отразится. Ну-ка, попробуем».

Походкой отнюдь не академической он припустил к себе, по-новому озадачил компьютер и, чтобы компенсировать прилив адреналина, принялся делать разноуровневые диагональные серии типа левая нога правая рука. Скоро выяснилось, что часть начертанного напоминает символику древних хубов, изображенную на глиняных табличках из Лагаша, в остальных же знаках умная машина распознала иератические египетские письмена, правда, очень древней, близкой к иероглифам формы. Все это было, конечно, замечательно, вот только результат пока отсутствовал — смысла в написанном не просматривалось ни малейшего.

Египетские и хубские знаки были начертаны вперемешку, какая-либо система отсутствовала. Игорь Васильевич вздохнул: ясно, что текст шифрованный, а вот где ключ к нему найти? Однако, зная, что существует соответствие между картами Таро и гадательными табличками, он напомнил об этом компьютеру, и тот отреагировал должным образом — отыскал корреляцию между отдельными символами и буквами древнееврейского алфавита. Стало вроде бы полегче, но принципиально ничего не изменилось. Доктор Чох сделался задумчив.

Ведь что такое перстень? В первую очередь, это замкнутая окружность, то есть символ вечно возвращающегося и непрерывно текущего процесса. Внутри себя она содержит все необходимое для собственного существования. Именно поэтому круг, разделенный на девять частей, с особым образом соединяющими их линиями, выражает фундаментальный принцип семи в его сочетании с правилом трех. Древние были мудры, и кто знает, вдруг написанное каким-то образом связано с законом октав?

«Где у нас программа с энеаграммой-то?» — Доктор Чох плотно приложился к клавишам, подождал, пока компьютер попробует и так и этак, а когда тот наконец разродился, от изумления даже поднялся на ноги: «Вот тебе и древние!»

На перстне, если верить монитору, было начертано неслабо: «Только свет летящей звезды озарит Харма-кути, как в третьем потомке завладевшего перстнем, в злобе зачатом на месте силы, брата родного предавшего Сету, я, Гернухор, трижды рожденный, восстану из мрака и мозгом живущих омою колени».

«С чувством написано, впечатляет». — Вообще-то совсем не впечатлительный, Игорь Васильевич откинулся на спинку кресла и, секунду подумав, энергично полез в Интернет. Оказалось, что грозился Гернухор не просто так. В древнеегипетском эпосе он считался кошмарным порождением ада, в эпоху Среднего Царства именем его пугали непослушных детей, а в цикле сказок о Сатни-Хемуасе он прямо назван ужасом пустынь, не знающим пощады пожирателем костного мозга. Фольклор, одним словом. Все это можно было бы считать преданьем старины глубокой, если бы действительно третий потомок завладевшего перстнем не был рожден во злобе на месте силы и Игорь Васильевич не знал его лично.

«А чем брат-то ему помешал?» — Доктор Чох сделался мрачен и поинтересовался насчет небесных гостей — не ожидалось ли чего интересного в ближайшее время.

— Вы что, за периодикой не следите? — Активист астрономического общества удивился так искренне, что Игорь Васильевич даже застыдился. — А как же микрокомета Сикейроса? Сегодня около полуночи она будет находиться в перигелие, ожидаются интереснейшие атмосферные эффекты, так что не пропустите.

— Да уж постараюсь. — Доктор наук Чох положил телефонную трубку и, поднявшись на ноги, направился к дверям. — Катерина Викторовна, поговорить надо!

Глава двадцать пятая

Скатерти на столах были снежно-белые, музыка томно-волнительной, а стриптизерши на сцене уже полностью раздетыми и поэтому совершенно неинтересными. Прощально крутанув бедрами, они исчезли, а вместо них появилась стройная блондинка в сопровождении пары ужасно неприличных на вид мужиков, полностью измаранных чем-то черным под негров. Вначале один из темнокожих продемонстрировал с партнершей десяток поз из Камасутры, а когда он выдохся, к нему пристроился его товарищ по искусству, и дуэтом они сымпровизировали еще пяток позиций.

Номер понравился. Публика, уже вгретая изрядно, аплодировала с энтузиазмом, только сосед Савельева по столу, воспитанный, судя по наколкам, консервативно и строго, цвиркнул прямо на ковролин:

— Место их, педерастов поганых, у параши, а не в приличном месте.

Сам Юрий Павлович смотрел не на сцену, а в направлении противоположном, туда, где находился высокий помост с рингом. Только что закончился бой, и почтеннейшая публика, шумно поприветствовав победителя, считала баксы, обменивалась впечатлениями и гадала, с кем же придется биться здоровенному амбалу по кличке Слон, противник которого пошел в отказку.

— Господа, у вас появился шанс заработать денег. — Плешивый толстяк с микрофоном в руке едва смог забраться на ринг. — Тот, кто зашлет в оркестр тысячу баксов и сможет продержаться раунд с нашим чемпионом, — он похлопал Слона по мускулистому загривку, — получит втрое больше. Ну, господа, денежки ждут вас.

«А также сотрясение мозга, это как пить дать». — Юрий Павлович с интересом рассматривал двухметрового гиганта, килограммов на тридцать тяжелее его самого, да еще если верить голомозому в ринге, имеющего третий дан по Кекусинкаю — контактному детищу корейского папы Оямы, проводившего в свое время корриду голыми руками.

Энтузиастов что-то не находилось. Минуту подождав, Савельев неторопливо поднялся на помост, заслал плешивому тысячу зелени и, разоблачившись до пояса, отправил одежду следом за баксами:

— За прикид отвечаешь.

Глянув на брюхатого сурово, он двинулся в центр ринга, где его уже поджидал амбал, по морде видно, заранее уверенный в своем превосходстве. Широкая ущера искривляла его скуластую харю, расслабляя плечи, он поигрывал грудными мышцами, а воняло от него, как от самца-победителя.

Тем временем ударили в гонг. Стараясь побыстрее покончить со смотревшимся весьма неказисто на его фоне противником, Слон с яростью тигра бросился в атаку. Хоть и каратэка, но голову он держал грамотно — округленно, закрывая подбородком шею, двигался стремительно, и Савельев смог выстоять только благодаря своему опыту: содранная кожа у виска вместо раздробленной челюсти да гематома на бедре взамен отбитого паха — это пустяки. Атака выдохлась, и только удивленный Слон на мгновение застыл, когда Юрий Павлович вставил ему апперкот в район хобота. Однако молодцу весом в центнер с гаком это лишь добавило адреналину. Рассвирепев по-настоящему, он попытался конкретно вцепиться противнику в трахею, но недаром говорят на Востоке, что гнев — это худший учитель.

«Т-я-я-я». — В мощном стоп-ударе ребро савельевской ступни встретилось с коленом амбала. В суставе натурально хрустнуло. Дико заорав, Слон запрыгал на здоровой ноге. Такой, правда, она оставалась недолго — Юрий Павлович резко впечатал сапог в нижнюю треть вражеского бедра, тут же повторил, и амбал всей тушей шмякнулся на помост, крепко ударившись при падении затылком. Голова его не подымалась, тело лежало расслабленно. Среди почтеннейшей публики пронесся вздох разочарования — ох, не такого финала ожидали многие. Ну что ж, попадалово так попадалово — выругались в сердцах несчастные, погрозили небу и, скорбя по собственным денежкам, потихоньку начали на своих «ягуарах» и «мерседесах» разъезжаться.

Не все, правда, запечалились, глядя на разбушевавшегося Савельева. Например, пожилой мужичок с золотыми зубами и бриллиантовым «Ролексом», скромно ужинавший в углу, при виде Юрия Павловича вначале чуть не подавился лобстером, потом всмотрелся повнимательнее и, уже широко улыбаясь, вытащил сотовый «Бенефон»:

— Лось, в гадюшнике Хвост прорезался. Да, тот, который нас на сто кусков кинул, я его с фронта срисовал. Да, одной машины за глаза, шевели грудями.

Савельева тем временем, к слову сказать, весьма неохотно, наградили тридцатью бумажонками с унылым фэйсом дяди Франклина, и под восторженными женскими взглядами он направился в сортир умываться. Душу его все еще переполняла ярость, дико хотелось заехать кому-нибудь в бубен, так, чтобы вдрызг. Едва не хряпнув туалетчика кулачищем прямо в слюнявую пасть, Юрий Павлович сунул голову в прохладу водяной струи. Подождал, пока не полегчало, отфыркнулся, утерся вафельной свежестью полотенца, и в этот момент, мягко ударившись в затылок, внутри его черепа проснулся знакомый голос: «Иди, поклонись Хармакути, да озарит свет летящей звезды тебя коленопреклоненного, распростертого у ног его».

Двигаясь как во сне, Савельев отбросил полотенце, устремил свой взгляд куда-то высоко в небо и, странно подволакивая обе ноги сразу, неторопливо побрел на парковочную стоянку. Морозило, с неба валилась пороша. Когда, глубоко пробороздив выпавший снег подошвами, он принялся открывать свою «восьмерку», в позвоночник ему уперся ствол «Стечкина», и сразу же кто-то сильно ударил по почкам:

— Руки на капот, сука!

Боли Юрий Павлович не ощутил — голос в голове заглушал все чувства, однако понял, что сознание его стремительно переместилось в совсем иной временной пласт. Повернувшись, он отшагнул в сторону и увидел трех амбалистых быков. Один из них на удивление медленно возвращал после удара ногу, второй, видимо ничего не успев сообразить, упирался стволом в пустоту, а третий крайне неспешно тащил из кармана наручники. Получилось что-то очень похожее на скульптурную композицию с аллеи бандитской славы. Голос в савельевской голове внезапно сделался похожим на гром: «Убей их, Хармакути ждать не может».

Энергия удара, как известно, пропорциональна квадрату скорости, а та обратно зависима от времени. Шлепнув обладателя ствола ладонью по затылку, Юрий Павлович без труда снес ему полчерепа. Этого, похоже, даже не заметил никто — второй боец все еще тянул назад свою ногу, его коллега продолжал неспешно возиться с наручниками, а у запаркованного неподалеку «ягуара» начали по миллиметру открываться двери.

«Ф-р-р». — Почти не ощутив сопротивления, Савельев глубоко всадил кулак в грудь любителя пинков по почкам, ударом сапога разворотил брюшную полость еще здоровому участнику скульптурной группы и, удивляясь отсутствию крови, направился к бандитской лайбе. Салон в ней уже осветился, сквозь окна были видны хари еле шевелившегося экипажа. Рванув дверь, Юрий Павлович легко сорвал ее с петель.

Выражение бандитских вывесок не изменилось — хозяева их просто не успели въехать в происходящее, а Савельев уже вонзил свой палец рулевому глубоко в глазницу, тут же вырвал горло сидевшему на командирском месте пассажиру и, вышвырнув их из машины, вдруг понял, что привычное восприятие мира возвратилось к нему. В ноздри шибануло запахом бойни, бросились в глаза кровавые разводы на снегу, а в голове, все заглушая, раздалось: «Торопись к Хармакути, поклонись божеству Востока».

Подчиняясь чужой воле, Савельев погрузился в «ягуар». Мягко заурчал мощный двигатель, и в облаке снежной пыли Юрий Павлович рванул на стрелку с египетским чудом. При этом взгляд его был направлен куда-то высоко в звездное морозное небо.

— Интересная история, просто арабские сказки какие-то. — Таисия Фридриховна рассмеялась до того заразительно, что доктор Чох с Катей тоже заулыбались. — Роман можно написать, бестселлером будет.

Гостям подполковница была рада — нынче пришла со службы как собака злая, коты, ободрав на входных дверях утеплитель, гадостный настрой только усугубили, и тут как раз кстати пожаловала Бондаренко, да не одна, а с начальством своим, хоть и мужиком, но приятным. Наплели всякой фигни про кольцо египетское, словом, мистика, но интересно, а чего, спрашивается, огород-то городить? И так ясно, что Савельев родного брата пришил и установочными данными его прикрылся. Любой следак дело это размотает в шесть секунд, но зачем воду-то мутить — живет с ним Катерина и ладно, опять-таки беременна от него. Все зло в этом мире от мужиков, лучше бы их, сволочей, и не было.

— Ну, может, и похоже это на сказку, но существует лептонно-электромагнитная гипотеза, согласно которой энергоинформационная структура, суть душа человеческая, — доктор наук Чох улыбаться перестал и заглянул Таисии Фридриховне в глаза, — практически бессмертна и в состоянии оказывать воздействие на предметы физического плана. Итак, сдается мне, милые барышни, что добровольцы на сегодня отсутствуют, или я не прав?

Подполковница, показав острые белые зубы, снова расхохоталась, Катя, улыбнувшись мило, как бы невзначай дотронулась до своего уже заметного живота, а Игорь Васильевич, веселья не поддержав, отхлебнул чаю:

— А я, пожалуй, сегодня к ночи ближе прогуляюсь к этим сфинксам, — и почему-то сразу же вспомнил об узком железном ящике, в котором хранил пятисотый «Моссберг».

Примечания

Абидос — город, расположенный в восьмом верхнеегипетском номе. Здесь находились одна из наиболее почитаемых в Египте гробниц Осириса и большой некрополь. В религиозной поэзии название города Абидос употреблялось как синоним слов «запад», «загробный мир», «обитель мертвых».

Амарна — поселок на берегу Нила в 250 километрах от Каира, древняя резиденция фараона Эхнатона (Аменхотепа IV), правившего с 1364 по 1347 год до Рождества Христова.

Амон-Ра — древнеегипетский бог. Начиная с эпохи Среднего Царства был установлен общегосударственный культ местного бога Фив — Амона, которого отождествляли с богом солнца Ра под именем Амон-Ра.

Анубис — греческое название древнеегипетского бога загробного мира Инпу, покровителя умерших и обряда бальзамирования. Обычно изображался в виде человека с головой шакала.

Атон — древнеегипетский бог. Фараон-реформатор Эхнатон пытался подорвать влияние жречества и для этого реформировал древнюю религию, введя культ единого бога Атона.

Африт — злой дух (арабский).

Беджау — первый фараон второй династии (Хотепсе-хемуи), царствовавший около XXIX века до нашей эры.

Бело-красная корона — двойная корона повелителя царя Верхнего и Нижнего Египта, украшенная головами богинь Эджо, женщины-кобры, и Некхебет, женщины-грифа, которые распространяли свое благоволенье на территорию всей страны.

Великие пирамиды — грандиозные усыпальницы фараонов четвертой династии Хуфу, Хафры и Менкауры, правивших в XXVII веке до нашей эры.

Великий Иерофант — верховный мистик в древнеегипетских храмах.

Гиксосы — азиатское семитическое племя, которое в XVIII веке до нашей эры покорило Египет и господствовало там в течение столетия. Они были окончательно изгнаны около 1560 года до нашей эры. Египтяне относились к гиксосам крайне враждебно, называя их нечистыми.

Гор — древнейший бог солнца. Впоследствии считался сыном бога загробного царства Осириса и богини плодородия Исиды. Гор изображался в виде сокола или человека с головой сокола. Также он почитался как покровитель фараона.

Земля Кемет — Черная. Так египтяне называли свою страну по цвету ее плодородной почвы в отличие от красных бесплодных песков окружающих их пустынь.

Исида — древнеегипетская богиня плодородия, считавшаяся также охранительницей материнства и покровительницей волшебства. В мифах ей отводилась роль супруги Осириса и матери Гора. Она изображалась обычно в виде женщины с младенцем на руках.

Ка — по верованием древних египтян, это жизненная сила человека, духовное подобие человеческого тела, двойник, который продолжает жить и после его смерти.

Клафт — головной платок, который носили фараоны как символ своего сана. Клафт представлял собой прямоугольный кусок материи, закрывавший лоб и голову и ниспадавший на грудь обоими концами, иногда украшенными цветными полосками.

Книга мертвых — древнеегипетский религиозно-магический сборник, содержащий заклинания, гимн и молитвы, описания заупокойного ритуала и судьбы умершего в загробном мире. По верованию египтян, знания этих магических формул обеспечивало покойному преодоление всех опасностей в его странствиях после смерти, оправдание на суде Осириса и блаженство в Царстве мертвых.

Лагаш (Ширпурла) — древнешумерийский город. При раскопках найдено множество глиняных табличек, развалины храмов и зиккурата.

Ларса — древнешумерийский город в Месопотамии. Известен культом финиковой пальмы, считавшимся священным деревом жизни.

Луксор (от арабского аль-Уксур — лагерь) — современное название города на восточном берегу Нила, расположенного на месте древних Фив. Здесь находятся огромные храмы, воздвигнутые в честь Амона фараонами восемнадцатой династии.

Мемфис — столица Северного Египта, богатый и влиятельный город до основания Александрии. К настоящему Времени разрушен.

Менее (Мина) — первый фараон первой династии, объединивший, по преданию, Верхний и Нижний Египет и основавший единое Египетское государство.

Меридово озеро — искусственное водохранилище в фаюмском оазисе, строительство которого завершили фараоны двенадцатой династии в середине XIX века до нашей эры.

Месор — начало июля.

Мут — супруга бога Амона-Ра, древнеегипетская богиня войны.

Номархи — правители номов, то есть областей, на которые делился Египет. Всего их насчитывалось сорок два: двадцать два в Верхнем Египте и двадцать в Нижнем.

Нефтида — первоначально богиня мертвых. Считалась сестрой Осириса и женой другого своего брата — злого бога Сета, убийцы Осириса.

Он — город в Нижнем Египте, на восточном берегу Нила и немного севернее Мемфиса.

Осирис — древнеегипетский бог плодородия и растительности, считался одновременно богом загробного мира и судьей мертвых. Поэтому в религиозных текстах говорится о полях Осириса, «на которых умершие праведники пашут, сеют и убирают жатву».

Пайопи — вторая половина июля.

Парасхиты — греческое наименование древнеегипетских бальзамировщиков.

Пирамида Джосера — первая известная постройка из камня в Египте, знаменитая ступенчатая пирамида фараона третьей династии Джосера, сооруженная его визирем Ипхотепом, великим зодчим и мудрецом, впоследствии обожествленным.

Раав — поэтическое наименование Египта, подразумевающее дерзость и насилие.

Рамзес II — могущественный фараон девятнадцатой династии, по приказу которого в восточной части Дельты была построена новая резиденция Пер-Рамзее.

Семерхет — предпоследний фараон первой династии, правивший около XXIX века до нашей эры.

Сенаар — благодатнейший библейский край, нынешняя территория южного Ирака.

Серкет — богиня-скорпион. По некоторым мифам, она считалась женой бога Гора.

Сет — древнеегипетский бог пустыни, зла и смерти, который, по преданию, убил своего брата Осириса.

Сетни-Хемуас — сын фараона Рамзеса II, который был верховным жрецом Птаха в Мемфисе и в преданиях описывается как великий маг и волшебник.

Сладкая река — дословный перевод названия реки Евфрат.

Сокровищница — имеется в виду Лабиринт, громадное здание, построенное в Фаюмском оазисе фараоном двенадцатой династии Аменемхетом III (1849–1801 до н. э.). Вероятно, это был его заупокойный храм, который древние греки считали одним из величайших памятников древнеегипетской архитектуры.

Сотис (от греч. Сириус) — первый утренний восход этой звезды совпадал с началом разлива Нила. Этот день считался в Древнем Египте началом нового года.

Среднее Царство — история Египта с некоторой долей условности делится на три основных периода: Древнее, Среднее и Новое Царство — и тридцать правящих династий.

Танис — город в северо-восточной части Дельты, центр четырнадцатого нома Нижнего Египта. Здесь находилась резиденция Рамзеса II — Пер-Рамзес.

Тот — бог мудрости и письма, изображался в виде человека с головой ибиса или в образе павиана.

Ур (огонь, свет, пламя) — древнешумерийский и вавилонский город на Евфрате, родина библейского Авраама.

Фаменот — конец декабря — начало января.

Фармути — февраль.

Фаюм — Фаюмский ном, находился в оазисе того же названия, к западу от долины Нила.

Фиванда — древнее название Верхнего Египта.

Ханеш — бог Космического Разума, аналог Зервана в зороастризме.

Хиддикель (быстрый) — древнее название реки Тигр.

Хоахиты — греческое название египетских жрецов, отправлявших заупокойный культ.

Шушан-удуры — духовые музыкальные инструменты.

Эрпат — князь, наследник престола. Титул этот носили не только сыновья фараона, но и представители высшей знати.

Словарь жаргонных слов и выражений

Адья — до свидания.

Акробат — пассивный партнер при совершении акта мужеложества.

Алешка — лакей.

Американка — трамвай.

Антрамент — крепленое вино.

Аргон — чувство блаженства в сексе.

Армай — разбойник.

Атмас — сигнал тревоги.

Ахтари — игральные карты.

Бабай — дед.

Бабируса — свинья.

Баклажан — фунт стерлингов.

Валагас — колбаса.

Балек — врезной замок.

Баноска — рынок, базар.

Барабанная палочка — женщина, больная венерическим заболеванием.

Барашек в бумажке — взятка.

Баруха — воровка, завлекающая к себе мужчин, где ее сообщник обворовывает их.

Батор — отец.

Бейцалы — мошонка.

Белая головка — бутылка водки.

Бирка — документ, удостоверяющий личность.

Бирка чистая — настоящий паспорт.

Биться — играть в карты.

Блатыкаться — учиться говорить на воровском жаргоне, перенимать обычаи преступного мира.

Бобули — деньги.

Богодулы — нищие.

Бритый шилом — лицо со следами оспы.

Бровчин — перрон.

Брус шпановый — подросток-вор, подающий надежды на успехи в кражах.

Бублик — проститутка.

Бурый медведь — смесь спирта с коньяком.

Бязь — женская одежда.

Веревка — наркотические вещества.

Взять на дух — испугать.

Вихер-чистодел — удачно ворующий карманный вор.

Внутряк — внутренний замок.

Воблить — звать на помощь.

Воздуха — деньги.

Волога — масло, жир.

Вольтануться — сойти с ума.

Воробышек — кошелек.

Ворона — потерпевшая.

Вставочка — сожительница уголовника.

Второй фронт — американская тушенка.

Вурдалак — насильник.

Вывернуть налицо — определить установочные данные.

Выпрыгнуть — уйти из воровской среды без ее согласия.

Вязало — провал дела.

Галье — деньги.

Гетман — руководитель в уголовной среде.

Глист подал свисток — захотелось есть.

Гнать марку — совершать карманные кражи в общественном транспорте.

Гнедая масть — опасный.

Голомозый — лысый.

Гости — менструальный период.

Грины — доллары США.

Гронки — деньги.

Гумазница — опустившаяся проститутка.

Гуливан — изувер.

Гульевская каша — избиение.

Двустволка — девушка.

Декашка — десять рублей.

Деревянный макинтош — гроб.

Домовики — демобилизованные.

Дородно — вдоволь, много.

Доппаечница — женщина, склонная к орогенитальным контактам.

Дохнуть — отдыхать.

Ездить по ушам — уговаривать.

Жамаги — пряники.

Жирный бобер — денежный клиент.

Жиронда — красавица проститутка.

Жуковина — перстень.

Жулан — офицер.

Жухать — пить спиртное.

Забуреть — заиметь авторитет.

Загасить — спрятать.

Загашник — меленький карман в брюках.

Зазлобно — оскорбительно.

Зазной — любовь до безумия.

Закосить под алика — претвориться пьяным.

Замазка — долг.

Замаксать — заплатить.

Заплесневевший — пожилой.

Заручная — деловая бумага, договор.

Затрюмовать — посадить в тюрьму.

Захарлить — утаить чужое, присвоить.

Захезать — испугаться до расстройства желудка.

Зеке — сигнал тревоги.

Змея — веревка.

Зник — отдых после отбытия срока.

Иван — главарь преступной группы.

Идти на дзюм — соглашаться на совместные действия.

Изенбровая бикса — красивая, развращенная женщина.

Искать хорька — подыскивать полового партнера.

Кабан — активная лесбиянка.

Кадра — девушка.

Кадры рисовать — подыскивать полового партнера.

Калган — голова.

Канновка — водка.

Каня — толченая канифоль, воры натирают ею пальцы, чтобы при карманной краже бумажник не выскальзывал.

Карболка — коньяк.

Квас — кровь.

Кипит — ссора, драка.

Клеить псов на лапу — давать взятку работникам милиции.

Клепка — отпечатки пальцев.

Клюшка — проститутка.

Кобел — активная лесбиянка.

Козолек — подросток, склонный к воровству.

Композитор — чай.

Кондюк — проводник вагона.

Коны-моны — модная обувь.

Кормить узлами — совершать акт мужеложества.

Королек — женщина, склонная к аногенитальным контактам.

Корынец — отец.

Крепостной — вор в законе, не имеющий права уйти из группировки.

Кровянка — деньги, находящиеся у жертвы.

Крутить восьмерку — обманывать.

Культ — показ фильма.

Курат — русский житель Прибалтики.

Курсальник — туалет.

Кусочник — сотрудник милиции, берущий взятки.

Кухарка — женщина-руководитель.

Кучера — общее название воров.

Кучер-анархист — вор, не признающий воровских законов.

Лабать на подкачку — отвлекать внимание.

Лабать фидуцию — составлять план действий.

Лакшовка — проститутка, пользующаяся успехом.

Лакшовый фраер — денежный человек.

Ламдан — потерпевший.

Ласенко — немного.

Леля — рубашка.

Лепило — врач.

Лещ — удар ребром ладони по почкам.

Лизун — шпана, мелкий вор.

Лимонка — развратная женщина.

Лохматка — женский половой орган.

Лохматушник — насильник.

Лукнуться — проникнуть.

Луковица — карманные часы.

Лэк — орогенитальный контакт между женщинами.

Люда — толпа.

Ляда — притон.

Лямло — корейцы.

Мазево — хорошо.

Максы — губы.

Малинка — смесь водки и пива.

Малыга — человек маленького роста.

Мальчиком пасовать — быть в роли пассивного гомосексуалиста.

Марганцовка — дешевое вино.

Марошник — церковный староста.

Марушник — вор, обирающий проституток.

Масть не канает — дело не движется.

Матрона — курица.

Мацать — ласкать женщину, изучать кого-либо.

Мимоза — японец.

Мишура — ценные вещи.

Молячка — лезвие.

Морковка — милиционер в форме.

Мотоцикл — половой член, под кожу которого вставлены инородные предметы.

Мочалка — женские половые органы.

Музыкант — владеющий блатным жаргоном.

Навести коны — установить связь.

Накидыш — нож-прыгунок.

На морде бифсы фалуй — приглашать девушку.

Нарком — поставщик наркотиков.

Насыпная галантина — игральная карта с передвижным знаком.

Насыпуха — мелкая разменная монета.

На харево — поездка проститутки в другую местность с целью наживы.

Негр — человек, выполняющий чужую работу.

Неуловимые мстители — лобковые вши.

Нешухерная малина — незасвеченный притон.

Нищак — отсутствие чего-либо.

Нутряк — внутренний замок.

Нюхать воздуха — производить воровскую разведку.

Обмусолить — не завершить половой акт.

Оборвать струну — повеселиться.

Обшаркаться — привыкнуть к обстановке.

Огрош — сводник.

Однокорытник — соучастник.

Оправилы — документы.

Опухать — бездельничать.

Отмазка — взаимовыручка.

Отмести — отобрать.

Очковаться — бояться.

Падло батистовое — предатель, неуважаемый человек.

Парапет — место сбора проституток.

Паренка — крепкий чай, но не чифир.

Пахановать — жить за счет воров, пользуясь авторитетом.

Пенек — полный мужчина.

Перевес — цепочка из драгоценного металла.

Перохонки — папиросы.

Плашка — холодное оружие, наладонник.

Плесень — пожилые люди.

Плеснуть под жабры — выпить спиртного.

Плести восьмерины — оговаривать.

Плыть — заканчивать половой акт (о женщине).

Подводная лодка — селедка.

Поддужный — помощник.

Поделиться с богом — обворовать церковь.

Подфартило — повезло.

По железке — все хорошо.

Показуха — правительственные награды.

Покупать — воровать.

Политрук — человек, пьющий политуру вместо вина и водки.

Полуцветной — стажер у опытного вора-наставника.

Получатель — вор, который по решению сходки вершит суд над провинившимся.

Помидоры — коммунисты.

Помыть алика — обворовать пьяного.

Попасть в цвет — точно угадать.

Поперхнуться — не закончить половой акт.

По-рыхлому — быстро.

Посаловье — деньги.

Потворенная — изнасилованная.

Потешиться — здесь: совершать садистские действия над женщиной.

Поцелуй любимого — пятна на лице женщины, оставленные действием кислоты, которой ее облили.

Пройти фуксом — благополучно выйти из неприятного положения.

Прошмонаться — бесцельно прошататься.

Приговор — счет в ресторане.

Приплыла река — пришел поезд.

Припухать — быть в невыгодном положении.

Приставка — обязанность зависимого лица выплачивать деньги через определенные промежутки времени.

Проволочь — изнасиловать группой.

Прокатить на лыжах — изнасиловать.

Прокоцать — проверить.

Простячка — честная давалка не из воровской среды.

Профуратка — проститутка, не имеющая постоянного места жительства.

Прочитать сосюру — совершить орогенитальный контакт.

Пустить квас — нанести резаные раны.

Пыженый соболь — богатый приезжий.

Пятицилиндровая — женщина, управляющая машиной.

Раздача — взятка должностному лицу за разрешение заниматься преступной деятельностью.

Раскрутить по полной — добиться правдивых показаний.

Расписуха — такси.

Распрягать — раздевать.

Рига — беда, наказание судьбы.

Рябуха — такси.

Рябухи — ягодицы.

Светланка — умывальник.

Сверхурочница — замужняя проститутка.

Серьгу отмочить — открыть замок.

Сидеть на фонаре — ждать.

Скворец — милиционер в форме.

Скок с прихватом — грабеж.

Скрипка — слабовольная женщина, миньетчица.

Скурлять — страдать расстройством желудка.

Снага — здоровье.

Смехач — потерпевший.

С мокрым грантом — разбой с убийством.

Солистка — женщина, склонная к орогенитальным контактам.

Сопля — замок, дверная цепочка.

Срубить с кольца — взять сразу.

Старший шлиппер — бывший вор, прекративший преступную деятельность, но поддерживающий с преступниками связи.

Строить куру — делать непонимающий вид.

Строчить — совершать орогенитальный контакт.

Субчик — сутенер.

Сулико — аногенитальный контакт.

С фронта врубиться — сразу догадаться.

Сыграть на кларнете — совершить аногенитальный контакт.

Сявка — начинающая проститутка.

Талан на майдан — приветствие подошедшего к играющим картежникам, означающее пожелание удачи.

Тащить — понимать.

Тезево — живот.

Темная лента — главная улица в городе.

Теплуха — шуба.

Терпило — потерпевший.

Топать по мелководью — ходить полураздетым, вызывая сострадание у прохожих.

Топчило — таксист.

Торчак — место сбора попрошаек.

Трагедия — состояние, при котором мужчина не в силах совершить, половой акт.

Трехнуться — догадаться.

Трюмить — пытать, мучить.

Тэрс — удар в лицо.

Угольник — чемодан.

Урабленный — изуродованный.

Урковать — совершать насильственные действия.

Ухалка — бойкая женщина.

Ушатать — испортить, убить.

Уши — инородные тела, вставляемые под кожу полового члена.

Ушканить — красть в школе из портфелей и парт.

Фаловать — завлекать, склонять к половому акту.

Фарт — счастье, удача.

Фека — сигарета.

Фиксатая банда — ювелирный магазин.

Филер позорный — доносчик, предатель.

Фильда — отмычка.

Финашки — бумажные деньги.

Форшмак — позор.

Фраер захарчованнай — лицо, выдающее себя за знатока преступной среды.

Френги — французы.

Френговская капуста — франки.

Френговская реклама — французское белье.

Фуфленка — женщина, склонная к орогенитальным контактам.

Фуцый — трусливый человек.

Хабала — сожительница уголовника.

Хавер — мужчина.

Хавира — квартира.

Харе — достаточно, хватит.

Хевра — шайка, банда.

Хилять — идти.

Хламидник — вор, крадущий верхнюю одежду.

Хобот — здоровенный мужчина.

Хото — квартира, жилище.

Хохотальник — рот.

Хмара — женщина.

Хранила — сторож.

Хриза — высокая худощавая женщина.

Цаца — девушка-недотрога.

Цветняк из Варты — милиционер из гетмановской милиции.

Цвиркнуть — плюнуть сквозь зубы.

Центровая — авторитетная в своей среде проститутка.

Цепура — цепь.

Циголье — воры.

Частокол — зубы.

Чеканка — дешевая проститутка.

Чердак — верхний наружный карман.

Черный болт — негр.

Черный месяц — анальное отверстие.

Чесалка — женский соловой орган.

Чиркалки — спички.

Чушкин бушлат — сало.

Шарпак — неприятный человек.

Шедевральная чувиха — красивая девушка.

Шида — шелк.

Шира — мышь.

Шкарята — штаны.

Шкапистая — крупная женщина.

Шкилеватый — тощий.

Шкица — несовершеннолетняя проститутка.

Шобоны — обноски.

Шоколадница — анальное отверстие.

Шпидогуз — пассивный гомосексуалист.

Шпоры — инородные тела, зашитые под кожу полового члена.

Штоф — свинцовая бита для глушения жертвы.

Штэмп — интеллигент.

Шюзия — одежда.

Щипальцы — пальцы.

Щука — приспособление для карманных краж.

Юксовый — рубль.

Ярус — пачка.

Content

Феликс Разумовский
КАРА

Часть первая НАСЛЕДНИК ГЕРМЕСА

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Часть вторая ПРОКЛЯТЫЙ РОД

Пролог запоздалый

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Примечания

Словарь жаргонных слов и выражений